Галина Романова

БЫВШИХ ВЕДЬМАКОВ НЕ БЫВАЕТ!

1

— Отойди от борта! Ветер!

— Нет, мама. Так хорошо!

— Слушайся меня! Я знаю. Кожа обветреет, покраснеет, еще шелушиться начнет. А где мы тут найдем льняное масло?

Девушка подавила вздох.

— Я недолго, мама.

— Хорошо. Но хотя бы встань так, чтобы солнце не попадало на щеки. Повернись боком!

— Не трогай ее, Елена. — В беседу двух женщин вклинился мужчина. — Девочка совсем взрослая. Позволь ей решать самой.

Владислава прикусила губу и поморщилась, пользуясь тем, что мать сейчас не видит выражения ее лица. Мягкий бархатный голос отчима действовал на нервы с того самого дня, когда этот мужчина появился в их жизни. Еще встретив его на детском балу у князя Барского, девушка почувствовала безотчетный страх. Этот высокий, плечистый мужчина с гордой посадкой красивой головы был опасен, как дикий зверь, вышедший на охоту. Любая девушка могла оказаться его жертвой — и, откровенно говоря, многие мечтали об этом. Но он выбрал жену князя Загорского. Наличие у нее супруга и тринадцатилетней дочери только подстегнуло его охотничьи инстинкты.

С того дня миновало долгих четыре с половиной года. Княгиня Загорская со скандалом разошлась с мужем и меньше чем два месяца спустя стала женой князя Михаила Чаровича. Дочь Владислава осталась с матерью и звалась теперь Загорская-Чарович, страстно мечтая о том времени, когда ей можно будет выйти замуж и сменить эту ненавистную фамилию на любую другую.

— Пока она несовершеннолетняя, только я буду решать, что для нее лучше, — категорично высказалась мать.

— Успокойся, Елена. Подумай о своем здоровье, — с преувеличенной заботой промолвил ее муж и добавил, обращаясь к девушке: — А тебе, Владочка, стоит больше выказывать уважения к своей матери. Сейчас ей вредно волноваться!

Девушка вспыхнула, краснея до корней волос и всеми десятью пальцами вцепившись в поручень. Княгиня Елена Чарович ждала ребенка, и на этого младенца возлагались большие надежды. Если родится мальчик, она, Владислава, может остаться без наследства. Она и так уже в тягость родной матери, а что будет через каких-то три-четыре месяца?

Княгиня Елена тяжело переносила свою долгожданную позднюю беременность. Первые недели она лежала пластом, не в силах пошевелиться, и даже хотела причащаться, как перед смертью. Но потом ее состояние улучшилось настолько, что доктор прописал ей для поправки здоровья отправиться в небольшое путешествие. Он рекомендовал княгине больше бывать у воды, хотел вовсе отправить ее на море, но Елена не желала рисковать. Но и совсем пренебрегать полезными советами тоже не стала, и, едва дождавшись начала сезона, семейство Загорских-Чаровичей отправилось в небольшое путешествие.

Пароход «Царица Елизавета» шел по Волге, останавливаясь у небольших городков, чтобы пассажиры могли сойти на берег и немного поразмяться. Ибо, хотя на корме постоянно играл военный оркестр, чередуя легкую музыку с классическими произведениями, в специально отведенных комнатах можно было сыграть в вист, а общество подобралось солидное, все время проводить, гуляя по палубе и созерцая берега, было скучновато. Пароход шел от пристани к пристани, на небольших задерживаясь примерно на час-полтора, а в крупных городах и до четырех часов, так что путешествие могло продлиться еще несколько дней.

Владислава маялась от скуки и тревоги. Здесь было некуда деться; пока училась в гимназии, она могла полдня и даже больше проводить там или отправляться заниматься к подругам. Возвращаясь вечером и отговорившись усталостью и подготовкой к дополнительным занятиям, сразу после ужина уходила к себе. Здесь же, вынужденная жить в смежной каюте с матерью и отчимом, она поневоле постоянно общалась с этим человеком.

Пытаясь хоть как-то отгородиться от Михаила Чаровича, девушка целыми днями гуляла по верхней палубе, делая вид, что ее чрезвычайно привлекают красоты проплывающих мимо земель. Леса и заливные луга, поля, деревеньки, рыбачьи лодки, небольшие городки с плавучими пристанями, встречные суда — все это девушка впитывала глазами, любуясь жадно, как будто это последние дни ее жизни на земле.

Мимо нее прогуливались скучающие пары, мужчины и женщины, иногда с детьми. Дети тоже маялись от скуки — на тесной верхней палубе ни побегать, ни пошалить. Няни и гувернантки пытались чем-то увлекать маленьких подопечных, но не всегда успешно. Впрочем, детей было мало, и Владислава втайне этому радовалась. Эти малыши напоминали ей о том ребенке, который через несколько месяцев появится на свет. Сын или дочь ее матери и отчима, тот, которого она заранее не любила.

Девушка в одиночестве стояла у борта, глядя на проплывающий берег. До него было не так уж и далеко — Волга в среднем течении не настолько широка, как внизу, да и пароход старался держаться поблизости от берега. До росших у самой воды деревьев и речной травы было не больше трех десятков саженей.[1] Достаточно, чтобы любоваться красотами природы.

За спиной звучали негромкие голоса. Разговор тек плавно, то замолкая, то приближаясь. Владислава почти не прислушивалась к пустой болтовне.

— …Еще полтора часа — и будет Дмитров. Скорее бы!

— Вы сойдете на берег?

— Да, за утренней газетой.

— Надеетесь узнать новости?

— Да. Вы слышали, что писали в вечерних «Ведомостях»?

— Про загадочные исчезновения?

— Да. Там сказано, что полиция напала на след. Мне интересно, появились ли новые подробности в этом деле?

— А сами-то вы как думаете?

— Этот Юлиан Дич такой странный субъект! Он убежден, что все это — дело рук каких-то сверхъестественных существ.

— Колдунов и ведьм?

— Почему бы и нет?

— Но помилуйте, уважаемый! Ведьмы — это прошлый век. Вы бы еще графа Дракулу и вервольфов вспомнили. Сказки!

— Но Юлиан Дич считает…

Голоса затихли. Два пассажира, судя по всему, отцы семейств, ненадолго оставившие жен и детей, отошли к корме, где шлепали по воде два больших колеса. Но скоро рядом снова послышались голоса.

— Вы читали эту кошмарную статью? Напишут же такое на ночь глядя! Я до полуночи не спала. Горничной пришлось готовить для меня капли, мне все мерещилась кровь…

— Успокойтесь, графиня.

— Вам легко говорить! «Успокойтесь!» — Худощавая дама в старомодном платье и высоком парике, которые вышли из моды, наверное, при предыдущем царе, энергично обмахивала веером свое узкое набеленное и нарумяненное лицо. — А я глаз не сомкнула! Этого следователя надо под суд отдать за то, что рассказывает подобные ужасы!

— Да, но некоторым нравится смаковать подробности. Радоваться, так сказать, что у них-то все благополучно…

— Отвратительно! Хоть бы это чудовище поскорее поймали! Я же уснуть не смогу!

— Да, но на пароходе чудовища нет. И не было.

— А вы откуда знаете? Вы не из полиции случайно?

— Представьте себе, нет. — Собеседник графини смеялся, но глаза его оставались холодными и цепкими. Случайно бросив взгляд на эту пару — уж больно громогласно возмущалась графиня, — Владислава заметила, как он смотрит на эту женщину. И девушке невольно стало жутко. Она даже порадовалась, что так глядят не на нее.

Река медленно сделала поворот. Русло здесь расширялось, на несколько минут берега расступились далеко в стороны. Владислава прилипла к борту, зачарованная открывшимся простором, и вскрикнула от неожиданности, когда чья-то рука коснулась ее локтя.

— Мама!

— Твоя матушка плохо себя чувствует, — мягко произнес Михаил Чарович, становясь рядом. — Она прилегла в каюте. Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

Девушка передернула плечами и тихо отодвинулась.

— Ну куда же ты? — Отчим взял ее за локоть. — Почему ты меня избегаешь, Владочка?

Он всегда звал ее так, хотя девушке не нравилось это имя.

— Меня зовут Владислава, — отчеканила она. — И отпустите мою руку!

— Странное имя выбрал для тебя твой отец, — заметил отчим, пропустив ее просьбу мимо ушей. — Это связано с какой-то семейной традицией князей Загорских?

Она покачала головой. Даже если бы ей и было что-то известно, ничего обсуждать с этим человеком не хотелось.

Пароход миновал поворот, и впереди показался городок. Рядом, чуть выдаваясь в воду, красовалась пристань, выкрашенная белой и ярко-красной краской. Сами причалы были коричневого цвета, а серая крыша, казалось, отражала небо.

Прозвучал гонг и почти сразу — гудок.

— Дмитров, — объявил Михаил Чарович. — Не желаешь сойти на берег? Я хотел перекусить в ресторанчике.

— Нет.

— Твоя матушка не может составить мне компанию. И я прошу тебя.

— Нет!

— Ты ведешь себя ребячливо. Как тебе не стыдно? Я пытаюсь с тобой подружиться, но ты упорно меня избегаешь. Почему, Владочка? Я к тебе так хорошо отношусь…

Внешне он действительно относился к девушке нормально, но она ревновала его к памяти отца и не верила ни ласковым словам, ни взглядам, ни подаркам, которыми князь заваливал падчерицу. Она боялась этого человека и, если была такая возможность, старалась держаться от него подальше. Но не здесь, на пароходе, где даже в ее каюту нужно пройти, минуя ту, которую занимали мама и отчим.

Пароход постепенно сбавлял ход, и чем ближе была пристань, тем больше пассажиров появлялось на верхней палубе. Поднимались даже те, кто путешествовал вторым классом. Перевесившись через борт, Владислава могла разглядеть скромно одетых женщин и мужчин, судя по всему, простых мещан или чиновников, которые с нетерпением ожидали возможности сойти на берег. Там, во втором классе, каюты были теснее, палуба уже и темнее, ее частично закрывала от солнца верхняя. Внизу чаще звучал детский смех, визг и шум — тамошняя публика отличалась общительностью.

Владислава не покидала палубу до последнего момента, внимательно глядя, как медленно и плавно движется навстречу пристань. Пароход шел не спеша, и казалось, что он стоит на месте, а берег плывет ему навстречу. На пристани уже столпились рабочие, готовые принять швартовы. Оркестр на корме играл что-то легкое, под стать погоде и настроению.

Пароход тряхнуло только один раз, когда он, разворачиваясь боком, слишком резко сбросил ход. Кто-то из женщин вскрикнул от неожиданности. Владислава покачнулась, переступая с ноги на ногу — и тут же почувствовала, как ладонь Михаила Чаровича скользнула ей на талию.

— Ты не ушиблась? — заботливо поинтересовался отчим у падчерицы.

— Все хорошо. Отпустите меня!

— Погоди, сейчас он опять может тряхнуть. Лучше обопрись на меня.

— Я крепко стою на ногах, спасибо, — отрезала Владислава, крепче цепляясь за поручень.

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, Владочка! — Он продолжал удерживать ее подле себя.

— Идите к своей жене, — сделала девушка еще одну попытку.

— Твоя матушка неважно себя чувствует. Сомневаюсь, что именно сейчас мое присутствие доставит ей удовольствие. Кроме того, с нею Манефа.

Манефой звали горничную, которую княгиня Елена взяла с собой в путешествие. Ютилась она в крошечной каморке, дверь в которую открывалась напротив каюты Владиславы. Собственной горничной в путешествии девушке не полагалось, и она была вынуждена либо делать все сама, либо ждать, пока у Манефы найдется для нее минутка. Горничная была искренне привязана к своей госпоже, находя время и для девушки. Не было сомнений, что она в случае чего в лепешку расшибется, но свой долг выполнит до конца.

«Царица Елизавета» подошла к пристани впритирку, вздрогнула последний раз, испустила негромкий короткий гудок и замерла. Закрепили швартовы, перебросили сходни, и самые нетерпеливые пассажиры стали сходить на берег.

Михаил Чарович продолжал удерживать Владиславу на месте.

— Отпустите меня, — напомнила девушка. — Мы уже стоим.

— Еще рано, моя милая. Ты же не хочешь толкаться среди толпы? Мы сойдем чуть позже, когда нам никто не станет мешать.

Они ступили на пристань в числе последних. К тому моменту Владиславе казалось, что рука отчима прилипла к ее талии навсегда. Воспользовавшись моментом, она отодвинулась, но совсем улизнуть не получилось — князь крепко и бережно подхватил ее под локоть.

— Ты не проголодалась? — заботливо поинтересовался он. — Мы можем заглянуть в ресторан. Надеюсь, там остались свободные столики.

— Нет, благодарю, — отрезала девушка. — Я хочу пройтись.

— Ты столько времени провела на ногах. Неужели не устала?

— Нет!

Они обошли выстроенный на пристани ресторан, сошли на берег. Дмитров располагался на возвышенности; от пристани и размещенных у самого уреза воды складов вверх по зеленеющему склону тянулась деревянная лестница. Вдоль берега в обе стороны проходила дорога. Первые домики стояли у самого края, их огороды располагались на склоне, уступами.

— Хочешь подняться в город? Мы будем стоять два часа, а потом двинемся дальше.

Владислава посмотрела наверх. Ей хотелось пройтись по твердой земле, но сама мысль о том, что ее будет сопровождать отчим, испортила всякую радость от прогулки.

— Нет. Я лучше здесь погуляю. У воды.

— Тебе еще не надоела вода? — шутливо усмехнулся отчим.

Девушка не ответила и не спеша направилась вдоль обочины пыльной дороги. Ей очень хотелось побыть одной, но Михаил Чарович шел рядом, поддерживая под локоть.

Засмотревшись на склоны — чем дальше от пристани, тем они были круче, так что даже огородов там не разбивали, — Владислава не заметила, как споткнулась о какой-то камень, и отчим тут же обнял ее за талию, привлекая к себе.

— Осторожнее, Владочка!

— Все в порядке. Отпустите меня!

— Ты слишком неосторожна. — Он прижал ее теснее. Одна рука по-хозяйски лежала на ее талии, другая медленно ползла по локтю на плечо. — У тебя, наверное, ноги устали. Давай-ка я тебя понесу!

— Нет! Что вы делаете? — Девушка уперлась ему ладонями в грудь, пытаясь отстраниться. — Отпустите!

— Ни за что!

Они отошли на некоторое расстояние от пристани, склады остались по другую сторону. Конечно, по дороге мог кто-то проехать, но, как назло, сейчас она была пустынна.

— Ваше сиятельство, это… это…

— Владочка! — Он смотрел сверху вниз, обнимая так крепко, что девушка не могла вздохнуть. — Ты ко мне несправедлива. Я забочусь о тебе изо всех сил. Я даже люблю тебя, а ты…

— Неправда! Вы любите мою мать!

— Совсем иначе, чем тебя. Ты такая нежная, юная, неопытная… Тебе всего семнадцать лет, ты совсем не знаешь жизни. Позволь мне быть твоим наставником, твоим наперсником, твоим другом. Не отталкивай меня! И ты сама поймешь… Я научу тебя всему.

— А как же моя мама? — слабым голосом запротестовала Владислава.

— Что — мама? Знаешь ли ты, что она сама попросила меня позаботиться о тебе?

— Мама? — От неожиданности девушка оцепенела. Она немного не так представляла себе материнскую заботу.

— Да, твоя мама… А теперь будь хорошей девочкой и не упирайся. Ты же не хочешь ее огорчить, особенно сейчас, когда ей нельзя волноваться?

— Моя мама, — вспомнила девушка, — она будет волноваться, что нас долго нет.

— Ну и что? Пароход будет стоять еще полтора часа. Мы все успеем.

— Что — все? Объясните!

Вместо ответа князь Михаил прижал девушку к себе и поцеловал.

В тот момент, когда его губы накрыли ей рот, Владислава от неожиданности оцепенела. Чего-чего, а этого она не ожидала. Когда отчим осмелел, попытавшись заставить ее открыть рот, и его язык скользнул по ее зубам, она очнулась и, взвизгнув, изо всех сил влепила ему пощечину.

— Влада!

Девушка отпрянула, срывая с себя его руки.

— Влада, ты чего? — Он сделал шаг вперед, но она отскочила.

— Не приближайтесь ко мне! Как вы посмели? Что вы сделали?

— А что тут такого? Ты упрямо не замечала моих взглядов и намеков. Владочка, я наблюдал за тобой последние два с половиной года. Я видел, как из девочки ты превращалась в юную и прекрасную девушку. Ты достойна не просто любви — ты достойна преклонения, обожания. Когда я представлял, как будут сражаться за твою благосклонность кавалеры, я сходил с ума от ревности и зависти!

Он сделал шаг, и девушка попятилась.

— А моя мама? Вы женаты на ней!

— Елена? Да, она мила, умна, красива. Но она — лишь твоя бледная копия. Да, мы соединены перед Богом и людьми, но, Владочка, если бы ты знала, как часто я корил себя за поспешное решение! Если бы я в первые дни нашего знакомства понял, что под внешностью гадкого утенка — помнишь, какой ты была в тринадцать лет? — таится прекрасный лебедь, я бы ни за что не стал флиртовать с твоей матерью. Я бы сделал все, чтобы ты полюбила меня и в положенный срок стала моей женой. Да, я виноват, я уже связан долгом… Но Господь меня покарал за поспешное решение. Ах, Владислава, если бы ты знала, как я страдаю, как терзаюсь! Дома, в просторных комнатах, мне как-то удавалось сдерживаться, но не сейчас, когда ты так близко, когда тебя отделяет от меня всего лишь тонкая переборка в каюте. Я страдаю, я мучаюсь, Владислава. Неужели в тебе нет ни капли ответного чувства?

— Нет!

— Ну тогда хоть капля жалости к бедному влюбленному?

— Пожалейте лучше мою мать. Она ждет вашего ребенка. Неужели вы его бросите?

Протянутые руки опустились, словно по ним ударили.

— Ты права, — промолвил Михаил Чарович таким тоном, что Владислава чуть было ему не поверила. — Я должен оставаться с твоей матерью. Так судил Бог, таков закон. Но если бы ты знала, как это тяжело! Если бы в тебе нашлась хоть капля сострадания, хоть немного нежности… Надеюсь, ты не выдашь Елене мою маленькую тайну? Она ждет ребенка, мы не можем ее волновать по пустякам.

— По пустякам? — вспыхнула девушка. — Вы пытались меня… пытались…

— Только поцеловать. Ничего более, и то потому, что не мог устоять перед твоей красотой. Теперь я вижу, что действовал в ослеплении, эгоистично, необдуманно. Ты простишь меня?

С этими словами он опустился перед нею на одно колено, прижимая одну руку к сердцу, а другую протягивая ей.

— Умоляю о милосердии, о моя прекрасная дама!

Владислава с тревогой оглянулась по сторонам, мечтая, чтобы на пустынной дороге показался хоть кто-нибудь. Нищий бродяга, бабы с ведрами, стайка босоногих мальчишек, телега… Как назло, никого.

— Прости меня или я не сдвинусь с этого места!

Девушка закусила губу. Мама и отец часто говорили ей о милосердии, о том, что прощать — долг всякого. И что нет такого преступления, которое нельзя было бы простить. Простил же ее отец, князь Владислав Загорский, свою неверную жену.

— Прощаю, — со вздохом согласилась девушка.

— Тогда пожмем друг другу руки? — Михаил Чарович все еще не вставал с колен.

Владислава заколебалась, но все-таки вложила свои пальцы в его ладонь.

Мужчина проворно вскочил с колен — девушка даже вздрогнула. Он улыбался, когда целовал ее запястье.

— Ну а теперь, в знак примирения, не пойти ли нам в ресторан? — поинтересовался он. — До отплытия еще есть время, и там наверняка найдутся свободные столики.

Владислава была готова идти куда угодно, лишь бы там были люди. Оставаться наедине с отчимом ей решительно не хотелось.

В ресторане играла музыка; почти все столики были заняты, но метрдотель нашел им один свободный. Расположение его было не совсем удачное — мимо постоянно ходили люди. Но Владислава была рада и этому, так она была уверена, что отчим не станет к ней приставать. Да и не все ли равно, где сидеть? Она вдруг обнаружила, что проголодалась, и налегала на поданный бефстроганов с удвоенной энергией. Помнится, мама все время высказывала ей, что девушке неприлично так много есть.

Отчим за едой помалкивал, руки под столом не распускал, и в глубине души Владислава была ему за это благодарна. Но как ей теперь жить? Как смотреть матери в глаза? Пока не выйдет замуж, она остается под властью родителей…

Родителей! Ну конечно же! Как можно было забыть? Ведь есть же ее родной отец, князь Владислав Загорский! Он жив и здоров и должен защитить родную дочь. Тем более что Владислава — единственная продолжательница фамилии. Интересно, она успеет написать отцу уже сегодня?

— Сколько времени?

Михаил Чарович вытащил на цепочке золотой «брегет», откинул крышку.

— До отплытия еще почти полчаса, без трех минут. Зачем тебе, Владочка? Мы отлично все успеем доесть. Нам еще должны принести бланманже и ликер. И мы, может быть, уговорим твою маму немного пройтись по пристани.

— Мне на почту надо.

— Отправить письмо? Что за блажь? Кому тебе писать?

— Моей школьной подруге, Анастасии Ланской. Мы состоим в переписке, но я давно не писала. А путешествие — отличный повод, чтобы возобновить переписку и…

— И письмо уже при тебе? Отдай мне, я передам.

— Нет. Оно… я его не закончила. Хотела дописать и отправить сразу…

— Не говори глупостей. Ты не успеешь, если будешь дописывать его в спешке. Лучше в каюте спокойно закончи письмо, а завтра утром на первой же остановке мы его и отправим. Не будем терять времени в ресторанах, а сразу отправимся искать почту.

Владислава прикусила губу. Она думала, что быстро добежит до почты, черканет пару слов на гербовой бумаге, опустит конверт в ящик — и станет ждать ответа. Казенная бумага должна убедить отца, что все серьезно. Что же делать, если отчим не собирается оставлять ее без внимания?

Громкий переливчатый рев прокатился над водой, ворвался даже в ресторан, заставив посетителей обернуться к двери.

— Мы опаздываем! — Владислава вскочила, от души благословляя эту случайность. — У вас, наверное, часы отстают.

— Нет, погоди, не торопись. — Отчим схватил ее за руку. — Куда бежишь?

Половина посетителей ресторана встала и направилась к выходу. Владислава с Михаилом Чаровичем вышли вслед за ними.

Они ожидали увидеть, как пыхтит и гудит их пароход, готовый пуститься в дорогу. Но навстречу, с верховьев, натужно пыхтя и тарахтя колесами, двигался другой пароход, такой же по размеру, с широкой двойной полосой по борту — широкой красной и узкой зеленой. Трубы и поручни были выкрашены в черный цвет, и даже металлические части тоже были в краске. На носу красовалась надпись «Цесаревич Андрей». Он явно торопился, и издалека послал предупредительный гудок. Потом еще один и еще. Они слагали какой-то ритм, и, услышав его, Михаил Чарович нахмурился.

— Требуют позвать представителей власти.

— Что? — не поняла Владислава.

— Если я еще помню морские и речные сигналы, это значит: «На борту больные. Опасно!»

— Больные?

«Цесаревич Андрей» не стал подходить к пристани. Он бросил якорь чуть в стороне, перекрыв тем самым «Царице Елизавете» путь. Стало ясно, что о том, чтобы вовремя пуститься в путь, и речи нет.

Владислава боялась, что отчим сейчас напомнит про письмо — мол, пока суд да дело, допиши и отдай мне, а я отправлю. Но тот был так заинтересован другим пароходом, что, казалось, забыл о падчерице.

Предупрежденные начальником пристани, через полчаса, когда «Царице Елизавете» пора было уже отчалить, появились дрожки, где сидели врач, исправник и двое городовых. Они пересели в лодку, которую кто-то успел подогнать к пристани, и решительно направились к пароходу, который застыл посередине реки.

Пассажиры «Царицы Елизаветы» столпились кто на обеих палубах, кто на пристани, и во все глаза смотрели, что происходит. Звучали тревожные и любопытные голоса:

— Интересно, а что случилось?

— Говорят, на борту парохода есть больные!

— Ужас! Надеюсь, ничего серьезного? Нет, что вы улыбаетесь? Есть же оспа, чума, холера, тиф… А вдруг там тифозные больные? Что же нам делать?

— А мы-то тут при чем?

— Ну как же? А зараза? Вдруг мы заразимся?

— Успокойтесь, нет никакой заразы. Мы же не на том пароходе.

— А что, если они сойдут на берег?

— И что тут такого?

— Как — что? Мы же будем рядом! Будем дышать одним воздухом с этими!

— Тогда не дышите!

— Вам бы все смеяться! А я ни минуты тут не останусь. Я сейчас же иду к капитану. Пусть снимается с якоря и скорее уплывает отсюда!

В толпе возникло движение — паникер старательно протискивался прочь. Ему что-то кричали вслед. Громко возмутилась какая-то женщина, которой он наступил на подол платья.

Отвлекшись на минуту на этого человека, Владислава просмотрела тот момент, когда на «Цесаревиче Андрее» произошли перемены. От борта отделилась лодка, стремительно направлявшаяся к берегу.

— Плывут! Плывут сюда! — послышались шепотки. — Интересно зачем?

— Держитесь от них подальше.

— О, еще один паникер! Да это городовой.

— Сейчас у него и спросим.

Люди настороженно следили, как лодка подходит к пристани. Гребли два матроса с «Цесаревича Андрея». Они остались в лодке, а поднявшегося на пристань представителя власти засыпали вопросами, что да как.

— Спокойнее, господа, спокойнее, — отвечал тот, протискиваясь сквозь толпу. — Не напирайте!

— Это не эпидемия? Нет, не эпидемия? — высоким пронзительным голосом лепетал какой-то старичок.

— Нет, господа, все в порядке. Просто один из пассажиров найден мертвым.

Толпа шарахнулась в стороны. Кто-то перекрестился, кто-то потянул с головы шапку.

— Слава богу, слава богу! — повторял старичок, крестясь. — Как же хорошо!

— Чего ж тут хорошего? Человека ведь убили, — возразили ему.

— Слава богу, что мы-то живы останемся!

Владислава стояла в стороне. Девушка внезапно поняла, что осталась одна — отчима не оказалось поблизости. Убежал? Отправился успокаивать маму? Как бы то ни было, она радовалась передышке. Хоть несколько минут побыть без его назойливого внимания.

К представителю власти шагнул один из пассажиров. Услышав его голос, Владислава узнала того самого мужчину с холодными цепкими глазами, который каких-то два-три часа назад утешал некую графиню.

— Я из полиции, — коротко промолвил он. — Что происходит?

— Несчастный случай, — ответил городовой. — Один из пассажиров найден мертвым. Врач констатировал, что…

— Я могу осмотреть тело и место преступления?

— А могу я узнать… э-э-э…

— Можете. — Мужчина полез во внутренний карман сюртука. — Вот мой паспорт и подорожная.

У городового глаза полезли на лоб, едва он бросил взгляд на бумаги.

— Третье отделение? В-вы? — прошептал он внезапно севшим голосом.

— Именно. Так что?

— Пр-рошу… — Служитель закона сделал широкий жест.

Владислава внимательно смотрела им вслед. Она лишь понаслышке знала о Третьем отделении Тайной канцелярии его величества, но слышала, что его представителей боятся все, даже обычные преступники. На вопрос, что же такого страшного было в Третьем отделении, округляли глаза и шепотом произносили одно-единственное слово: «Инквизиция». В гимназии девочки шептались, что инквизиторы всегда ходят в алых мантиях, чтобы не так была заметна кровь, а вот поди ж ты — с виду обычный человек в цивильном платье. Разве что подтянут и одет с иголочки — иные князья и графы не умеют так одеваться и держаться.

Отойдя в сторонку, чтобы ее не задевала толпа, девушка осталась ждать, посматривая на «Цесаревича Андрея». На пароходе пробили склянки, в это время «Царица Елизавета» должна была готовиться к отплытию. Но из-за непредвиденной задержки она пока оставалась у пристани Дмитрова. Краем глаза Владислава заметила капитана, он вышел на палубу и говорил с пассажирами. Все ее внимание было приковано к несчастному пароходу, и она одной из первых заметила, что лодка отчалила во второй раз.

Теперь в ней кроме городовых были врач, исправник, инквизитор и еще один человек — судя по мундиру, старший помощник капитана. Два матроса бережно снесли и уложили на дно объемистый мешок.

— Плывут! Плывут! — опять зашевелилась толпа. — Смотрите, что там? Ах, не напирайте так! Сейчас все узнаем.

Первыми выбравшиеся на пристань городовые постарались расчистить пространство от собравшихся любопытных. К пристани от города тоже спешили люди. Кто-то случайно заметил застывший на стремнине пароход, передал соседям, те — дальше, в результате сюда стекалось много народа. Подоспевшая охрана еле сдерживала толпу.

— Что там? Что случилось? Ой, смотрите! Что это? Кровь?

Два матроса осторожно поднимали мешок, в котором, судя по всему, находилось человеческое тело. Ткань успела пропитаться чем-то красновато-бурым, и толпа хором вскрикнула, когда, сорвавшись, одна густая капля шлепнулась на доски настила.

— Это кровь? Кровь! Кровь! — зашептались в толпе.

— Успокойтесь, господа! — Холодный голос инквизитора легко перекрыл гул голосов. — Опасности нет. Все под контролем. Я не сомневаюсь, что уже через пару часов вы сможете продолжить путешествие и забудете об этом происшествии…

«А вот я — вряд ли», — могли досказать его холодные глаза, когда он обвел цепким взглядом толпу. Девушка задрожала, когда его взгляд скользнул по ее лицу, но инквизитор тут же отвернулся и принялся рассматривать других, прикидывая, раздумывая, запоминая, точно хотел сохранить в памяти лица абсолютно всех людей, находившихся в тот день и час на пристани и палубе парохода.

2

Он знал, что инквизитор его заметил. Ему был хорошо известен этот взгляд — тяжелый и вместе с тем задумчивый. Взгляд человека, который уже все про тебя знает и только не решил, как с тобой поступить — схватить сразу или немного подождать. Достаточно было, чтобы два взора — колючий, настороженный и деловито-расслабленный случайно встретились… и словно искра проскочила между ними.

Лясота помнил этот взгляд. Точно так же смотрели полицейские жандармы девять лет тому назад. Они еще только переступили порог, только посмотрели по сторонам, а он сразу понял, что это пришли за ним. Еще никто ничего не сказал, на него еще даже не обратили внимания, но уже жизнь закончилась. Девять лет назад его жизнь изменилась на «до» и «после»…

…после долгих месяцев одиночной камеры, когда днями не видишь человеческого лица, не слышишь ничьего голоса, а если и встречаешься, то только со следователем, были долгие этапы пересылки. Шли пешком, стараясь держать строй, поддерживали свисающие с запястий цепи кандалов. Сначала их звон раздражал, потом к нему привыкли. Человек привыкает ко всему.

Лясота привыкать не хотел. Его осудили на десять лет каторги и двадцать лет поселений, но он еще по пути за Каменный Пояс дал себе зарок, что не останется в тайге до конца. Он сбежит. К ней, которая осталась там, во Владимире.

В пути было всякое. В деревнях местные жители выбегали навстречу «несчастненьким», как их звали. Девушки причитали, женщины молча качали головами, старухи просто и скупо совали в протянутые руки хлеб, крестили склоненные головы. Мужики снимали шапки. Иной раз вместе с хлебом подавали копейки и полушки. Раза два или три выпал гривенник. Все эти деньги Лясота ухитрялся прятать, скопив к концу этапа приличную сумму в три с полтиной рубля мелочью. Было бы больше, да приходилось делиться.

На каторге, толкая тачку и размахивая кайлом, он ждал, терпел, думал. К некоторым его товарищам по несчастью приезжали жены и невесты. Привозили гостинцы, вести с воли. Всякий раз, как проходил слушок о приезде очередной «подруги», у него замирало сердце — а вдруг это она, его невеста? Вдруг приехала, не вынесла разлуки? И всякий раз он ошибался. Но продолжал надеяться и верить. Вдруг она просто не знает, где его содержат? Вдруг только и ждет от него вестей?

Передать письмо на волю было делом почти невозможным. Ни бумаги, ни пера им не полагалось. Если что надо было отписать родным, приглашали писаря и тот писал под диктовку. Конечно, ничего опасного или крамольного против царя не выскажешь. Дозволялось лишь спрашивать о здоровье и в двух словах описывать свои просьбы. Когда на каторге появились женщины, стало немного легче — они передавали бумагу, перья и чернила каторжникам, писали сами, писали много, в том числе и сильным мира сего — губернатору Закаменья, министрам, самому царю во Владимир-Северный. Одна из них передала по просьбе Лясоты заветное письмецо, в котором он просил возлюбленную приехать и навестить его, бедного страдальца.

Ответ шел больше полугода. Несколько скупых строчек о том, что живы-здоровы, живут — не тужат, чего и ему желают, но приехать никак не можно. В конверт были вложены две рублевые ассигнации, хотя было сказано, что посылают пять рублей. «Украли», — подумал тогда Лясота. Ничего. И эти деньги прибавились к накоплениям. К тому моменту в вещах Лясоты хранилось почти пять рублей без нескольких копеек — в основном за счет подаваемой местными жителями милостыни.

Измаявшись ожиданием, Лясота не выдержал и на шестой год совершил побег. И, вдоволь поскитавшись по Закаменью, несколько дней назад на свой страх и риск перевалил за Каменный Пояс, чтобы вернуться, к той, которую продолжал любить все эти годы…

Нет, этого не может быть! Не могли вести о его побеге дойти до Третьего отделения! Правда, ему пришлось потерять почти три года, кочуя по тайге. За это время весть о его побеге могла достичь кого угодно. Но ведь его никто не ждал на этом пароходе. Никто не думал, что у беглого каторжника могут найтись деньги и паспорт, чтобы купить билет. Ему бы идти с артелью рыбаков или пешком вдоль берега, а не плыть вторым классом на «Царице Елизавете». Но он спешил.

Это была третья его попытка, окончившаяся удачно. Остальные товарищи по несчастью с гордостью несли тяготы своей кары. Их уважали надзиратели и стороной обходили другие каторжане. Они были политическими. Они осмелились выступить против царя, создали тайное общество и выбрали вооруженное восстание, с оружием в руках пытаясь завоевать свободу для своего народа. Но в таких условиях нечего было и думать о побеге.

Лясота был исключением из общего правила. И не потому, что был более или менее виновен. Разделял их взгляды, готов был стоять до конца, не предав идеалов, за которые его товарищи и он сам хотели отдать свою жизнь, — этого довольно. Но один черт знает, как его дело оказалось среди остальных, его должны были судить отдельно. Товарищи пытались его отговаривать от совершения безрассудного поступка — он в результате замкнулся в себе. Молча ждал, терпел, копил силы, присматривался, готовился. Первый побег завершился, не успев начаться, — он попытался сначала избавиться от кандалов, и это было замечено. Была показательная порка, потом карцер, трое суток на хлебе и воде.

Второго побега пришлось ждать еще два года — пока не скончался царь, тот самый, и с легкой руки наследника престола всем ссыльным вышло послабление. Многим заменили каторгу вечным поселением, другим скостили сроки, третьим просто облегчили условия. Лясота воспользовался ситуацией и сбежал. Его отыскали в одном из ближайших сел и отправили по этапу дальше на север, в дикие места, куда даже биармы, местные охотники за пушниной, забредали от случая к случаю.

С биармами Лясота и ушел в последний раз. Прожил в их селении несколько месяцев. Потом на собачьих упряжках добрался до городка, куда биармы свозили пушнину, сдавая ее перекупщикам. Нанялся помощником, сказавшись местным жителем. Больше года работал на одного купца за стол и кров и едва не на коленях умолил хозяина взять его с собой в обратный путь, хотя бы до первого крупного города. Задержавшись там еще на год, сколотил кое-какой капитал, сумел выправить паспорт и рискнул перевалить через Камень, чтобы вернуться на родину. Его тянуло к любимой женщине. Ее имя он повторял как молитву, раз за разом вызывая в памяти ее лицо и отчаянный крик: «Я буду ждать! Я буду ждать!» И представлял, как она, стоя у крыльца, крестит его на прощанье и шепчет: «Я обязательно буду ждать!»

И вот теперь, когда долгий и трудный путь подходил к концу, когда до цели оставалось всего несколько дней на пароходе, его внезапно заметил инквизитор. Заметил и — Лясота не сомневался — запомнил. А ведь, казалось бы, прошло столько лет…

Пароход гудел от голосов, назойливым гулом вползавших в уши. Из уст в уста передавалось, обрастая вымыслами, что будто бы на «Цесаревиче Андрее» совершено убийство, да не простое, а такое, что повергло в шок всех, кто увидел изуродованное тело. Будто бы убийца распотрошил жертву, содрав с нее кожу. «Там кровь! Все было в крови!» — шептали люди с таким видом, словно сами были тому свидетелями. Все сходились на том, что убийство совершило то самое чудовище, о котором писали вчера и третьего дня газеты — мол, оно продолжает бродить по городам и весям, сея смерть и панику.

— А теперь, значит, до нас добралось! — вздыхали пассажиры. — Какой ужас! Что теперь делать?

— Ждать, — отвечали им. — Полиция поднята на ноги. Они поймают чудовище!

— Как?

— А вот так. Оно же сейчас на «Цесаревиче Андрее». Вышлют войско, солдаты на лодках подойдут к пароходу, высадятся на него и отыщут.

— А остальные пассажиры?

— А что им? В каютах запрутся и будут ждать освобождения.

— Интересно, что это за зверь?

Лясоте не интересны были эти разговоры. Собственная судьба занимала его намного больше. Если это правда и «Цесаревича Андрея» будут брать штурмом, тут в скором времени окажется много солдат. С ними прибудет полиция, и инквизитор непременно вспомнит о нем. Беглец помнил его пронзительный взгляд — взгляд человека, который обо всем догадался, но не торопится отдавать приказ. Чего он ждет? Что Лясота сдастся сам? Или убежден, что бывший каторжник никуда не денется?

Полиция и солдаты прибыли через час, когда любопытствующие путешественники извелись от ожидания. Взяли две лодки, стоявшие у пристани, прихватили рыбачьи, усадив в каждую по десятку солдат и полицейских. Кто греб, кто держал наготове палаши и ружья.

В суматохе самое время было затеряться в толпе и незаметно сойти на берег, но, глядя, сколько на пристани полицейских, Лясота понимал, что момент упущен. Если бы знать заранее, он бы мог сойти с парохода в числе первых, а потом просто остаться на берегу с горожанами. А если сейчас начать прокладывать себе путь сквозь толпу, кто-то да обратит внимание. Тем более — это он понял, прислушиваясь к возмущенным возгласам остальных пассажиров, — им всем почему-то запретили покидать пароход.

Ничего не оставалось, кроме как стоять вместе со всеми на нижней палубе и наблюдать, как лодки обходят застывший на стремнине пароход. Как две из них отстают, борясь с течением, как остальные медлят, поджидая отставших, как потом солдаты и полицейские неловко карабкаются на борт, залезая друг другу на плечи, передавая заряженные ружья и палаши. Громкий согласный крик, вырвавшийся из десятков глоток, прокатился над рекой в тот миг, когда заряженное ружье одного из солдат выстрелило. В воду плюхнулось тело. Послышались возбужденные голоса: «Поймали? Схватили? Застрелили?»

«Его там нет!» — осенило Лясоту внезапно, когда он со своего места наблюдал за разбегающимися по палубе солдатами. Кто бы ни был убийца, содравший кожу с человека, он уже покинул пароход. Когда и как ему удалось улизнуть — неизвестно. Не поэтому ли никого не выпускали с «Царицы Елизаветы»?

Убийца среди них? Чудовище перебралось с одного парохода на другой? Лясота украдкой огляделся по сторонам. Этого не может быть. Он бы почувствовал. Понял… Жаль, что он потерял большую часть того, что когда-то составляло часть его натуры. Сохрани он хотя бы половину того, что в иные времена гордо именовалось Силами, все пошло бы по-иному. Вся его жизнь сложилась бы не так.

«И не было бы тех девяти лет», — сказал он себе и внезапно не к месту вспомнил старика-биарма.

Охотник, подобравший замерзающего чужака в лесотундре, отвез его в зимовье к местному шаману. Согбенный в три погибели старик долго смотрел на заросшего, грязного, тощего, почерневшего от пережитого парня, а потом тихо дотронулся коричневым узловатым пальцем до его лба, как будто пытался открыть невидимую дверцу.

— Зря стараешься, старик, — сказал тогда Лясота. — Оно ушло навсегда. И мне теперь ничего не нужно, кроме…

— Ты сам не знаешь, что тебе нужно, — к его полному изумлению, на чистейшем русском языке ответил тогда шаман. — Придет время — поймешь. А оно здесь. Заперто, но здесь…

— Заперто, — вынужден был согласиться Лясота. — Навсегда. Ключ уничтожен.

— Ключ только потерян, — поправил шаман. — Придет время — ты его отыщешь. Пока — ешь, пей, живи. Будь гостем.

— А потом? Что потом, старик?

— Потом ты вернешься на прежний путь. Когда-то давно ты свернул не туда. Но скоро настанет пора, когда ты отыщешь нужную тропу.

Привезший Лясоту биарм отвел чужака в свою ярангу, и уже там до сытого, размякшего в тепле беглеца дошло, что старый шаман не произнес ни одного слова вслух. Все, сказанное им, звучало у него в голове.

И вот сейчас, стоя на палубе парохода, он ясно ощутил и понял, что имел в виду старый шаман. Своя дорога. Когда-то Лясота много бы дал за то, чтобы еще раз ступить на нее. Но нужно ли возвращаться назад? Ему тридцать лет. За спиной почти девять лет — каторга, побег, скитания по Закаменью… А впереди его ждет любимая все эти годы женщина. Ее прощальный взгляд и крик до сих пор сохранились в памяти. Где она сейчас? Жива ли? Ждет?

«Жива, — уверенно сказал кто-то внутри. — Ждет…»

И он не имеет права обмануть ее ожиданий.

Задумавшись, погрузившись в свои чувства, он внезапно ощутил кое-что еще. Волну неприкрытой злобы и холодного циничного расчета, долетевшую до него издалека.

«Это там!» — догадался он и устремил взгляд на «Цесаревича Андрея».

На пароходе было заметно оживление. Солдаты и полицейские сновали туда-сюда, заглядывая во все углы, распахивая все двери. Над водой далеко разносились приглушенные расстоянием звуки — топот ног, грохот и стук, голоса. Один раз кто-то закричал, потом раздался резкий хлопок выстрела. Зрители заволновались.

— Поймали? Схватили? Кто стрелял? — зашумели вокруг. — Эй, чего там происходит-то? Мне ж не видно!

На нижней палубе «Цесаревича Андрея» забегали солдаты и матросы. Слышался пронзительный женский крик — с какой-то пассажиркой случилась истерика. Лясоту возбужденная зрелищем толпа прижала к парапету, и он вынужден был схватиться за опорный столб, чтобы не упасть в воду. Мелькнула мысль, что это тоже выход — упасть, как бы удариться головой о борт и камнем уйти под воду. Плавал он хорошо. В этой суматохе не сразу закричат: «Человек за бортом!» Пока опомнятся, пока начнут искать тело, он отплывет далеко. Могло бы выгореть… Но момент был упущен. Зрители отхлынули в другую сторону. Но Лясота так и остался стоять у борта, держась за опорный столб и глядя на реку.

Он не мог отвести взгляда от воды. Почему-то синяя гладь, подернутая блестящей на вечернем солнце рябью, привлекала его внимание. Если бы не досадная задержка, «Царица Елизавета» уже часа полтора как отошла бы от пристани Дмитрова и двигалась дальше. Еще через два или три часа в кают-компании подали бы ужин. В сумерках наверху заиграл бы оркестр, а вдоль бортов зажгли фонари, и в ответ им замерцали бы сигнальные огни на бакенах. Музыка продолжалась бы до полуночи, и похожий на сказку пароход сбавил бы ход на самый малый, только чтобы не терять времени и как-то держаться против течения. Когда смолкла бы музыка, он бы мог…

Какая-то тень мелькнула в воде. Рыба? Такая большая? Нет, в Волге водятся огромные сомы, осетры в три аршина,[2] белорыбица и щуки, способные откусить руку. Но таких он никогда не видел. Рыбы так не плавают. Рыбы вообще так не выглядят, если уж на то пошло.

Извиваясь всем телом и загребая воду передними конечностями, странное существо промелькнуло и ушло на глубину так быстро, что мысль о том, что это не рыба, пришла Лясоте уже после того, как оно пропало. Недоумевая, он протер глаза. Раньше ему случалось замечать то, что было скрыто от посторонних глаз, но это было давно, до того, как все случилось…

— Вы тоже это видели?

Незнакомый голос заставил подпрыгнуть от неожиданности. Лясота обернулся, уставившись на инквизитора, стоявшего в трех шагах от него. Холодные глаза излучали не только презрение ко всему человечеству, но и легкий интерес.

— Простите, что вы сказали? — Лясоте пришлось сделать над собой усилие, чтобы собеседник, чье лицо ему было знакомо, ни о чем не догадался.

— Вы видели это… существо? Интересное, не правда ли?

— Какое существо? Я ничего не видел! Я смотрел туда. — Лясота указал на пароход. Там все еще продолжалась возня, но суматоха, вызванная одиночным выстрелом, улеглась. — Интересно, поймают его или нет?

— Нет.

— Почему?

— Он ушел. И не говорите мне, что ничего не видели.

С этими словами инквизитор отошел, а Лясоту бросило в дрожь. Он помнил этого человека. Прекрасно помнил. Но узнал ли учитель бывшего ученика?

3

Мягкий стук лопастей и рокот мотора должен был успокаивать — «Царица Елизавета» четверть часа как отошла от пристани и теперь спешила изо всех сил, наверстывая упущенное. Но княжна Владислава не находила себе места.

Они втроем сидели в ресторане. Мама несколько пришла в себя — настолько, что села за столик и делала вид, что поглощена разделыванием жареного цыпленка. Княгиня Елена была бледна, ее потускневшие глаза вяло смотрели из-под припухших век. Она плохо себя чувствовала, и дочь старалась вести себя тише воды ниже травы, чтобы ее не раздражать.

За их столиком царило гробовое молчание, нарушаемое лишь звяканьем столовых приборов и время от времени плеском подливаемого в бокал князя Михаила вина. Для княжеского семейства здесь, в ресторане, был забронирован небольшой кабинет — отгороженный угол в стороне ото всех. Слышались приглушенные звуки оркестра, наигрывающего что-то медленное, спокойное. Звучали голоса — пассажиры тихо обсуждали дневное происшествие, но за столиком Загорских-Чарович не было сказано ни слова.

— Владислава! — внезапно позвала княгиня Елена, и девушка вздрогнула. Тишина оказалась нарушена слишком резко.

— Да, мама?

— Михаил Авксентьевич сказал мне, что сегодня днем ты была непочтительна с ним. — В беседах с третьими лицами княгиня Елена всегда звала супруга по имени и отчеству.

— Непочтительна? — захлопала глазами девушка. — Но…

— Не прикидывайся дурочкой, Владислава! — Княгиня отложила вилку и нож. — Михаил Авксентьевич пытается заботиться о тебе. Он любит тебя, а ты…

— А что я?

— Ты платишь ему черной неблагодарностью! Я воспитывала тебя в почтении и уважении к старшим, а что получила в результате? — Но, мама, это совсем не то, что ты думаешь, — начала было Владислава, но поймала взгляд князя Михаила и осеклась. Этот взгляд был таким странным…

— А что я должна была думать? Что это сам Михаил Авксентьевич вел себя непочтительно с тобой?

— Да! — выпалила девушка.

— Ну, знаешь, моя милая, это уже ни в какие ворота не лезет! Ты ведешь себя крайне предосудительно! — распалилась княгиня. На щеках у нее заалели пятна лихорадочного румянца, что в сочетании с пигментными пятнами на лбу и висках делало ее лицо отталкивающе безобразным. — Ты смеешь оскорблять Михаила Авксентьевича, своего второго отца…

— У меня есть отец! Он жив и здоров, и другого мне не надо!

— Твой отец разбил мне жизнь, — парировала мать. — А теперь ее добиваешь ты. Как тебе не стыдно?

— Успокойся, Елена. — Князь Михаил накрыл ее ладонь своею. — Тебе вредно волноваться. Подумай о ребенке!

— Я постоянно о нем думаю. А эта неблагодарная мерзавка делает все, чтобы его не было на свете!

— Что? — От удивления Владислава не могла больше сказать ни слова.

— Да! Ты ревнуешь и нарочно выводишь меня из себя, чтобы я начала нервничать и потеряла этого малыша. Ты ненавидишь его! Откуда в тебе столько злости? Как тебе не стыдно?

Девушка сидела ни жива ни мертва, не в силах сказать и слова в свое оправдание.

— Молчишь? То-то и оно, правда глаза колет! — торжествовала мать.

— Тише, Елена, успокойся. — Михаил все гладил ее нервные пальцы. — На нас смотрят. Лучше выпей вина. Тебе станет легче… Эй, человек!

Половой наполнил бокалы, княгиня сделала маленький глоток. Бокал Владиславы остался нетронут.

— Что мне с нею делать, Михаил? — запричитала княгиня. — Она совершенно отбилась от рук. Я не знаю, что предпринять… Я потеряла дочь!

— Увы, милая моя, дети вырастают, — вздохнул князь Михаил. — С этим ничего не поделаешь. Если наша дочь уже настолько взрослая, чтобы не слушаться старших, есть, я думаю, только одно средство. А именно, позволить ей жить своей головой и своим домом.

— Что ты говоришь, Михаил? — зашипела княгиня. — Она будет жить одна? Это неприлично! Что подумают люди?

— Я имел в виду — выдать Владиславу замуж.

— Что? Как — замуж? — хором спросили мать и дочь.

— А вот так. У меня есть несколько подходящих знакомых молодых людей. Сразу после возвращения из путешествия мы устроим небольшой прием, так сказать, прелюдию к началу сезона — ты ведь пропустишь его большую часть из-за ребенка, — и пригласим туда всех кандидатов. Ты сама на них посмотришь, выберем достойного и сосватаем Владиславу еще до Нового года, чтобы сразу после рождественского поста сыграть свадьбу.

Девушка оцепенела.

— А пораньше никак нельзя? — поинтересовалась ее мать. — Мне как раз рожать перед Новым годом. Хочется хотя бы месяц пожить в тишине и покое.

— Это можно устроить, — кивнул князь Михаил как ни в чем не бывало.

— Но… — только и смогла выдавить Владислава.

— Никаких «но», — отрезала княгиня. — Тебе уже семнадцать лет. Ты вполне созрела для замужества. Твоя бабушка вышла замуж в пятнадцать лет. Мне самой было шестнадцать, когда я встретила твоего отца.

— А моя бабушка вообще была просватана в четырнадцать лет, — вставил слово отчим. — Тебе тем более надо поторопиться, поскольку в ближайшие полтора года твоей матери будет некогда вывозить тебя в свет. Ты рискуешь остаться старой девой, если не поторопишься.

— Но я не хочу замуж! — попробовала возразить Владислава.

— Глупости. Этого все хотят, — отрезала ее мать. — И не смей мне перечить. Все решено, не так ли?

Она посмотрела на своего мужа, и тот кивнул головой.

— Да, и я обещаю устроить свадьбу в самые кратчайшие сроки. Уже через месяц после нашего возвращения из путешествия Владислава будет невестой, а там и до замужества недалеко. Кстати, — он наклонился вперед, подмигивая матери и дочери, — по стечению обстоятельств родственник одного из возможных женихов сейчас путешествует с нами на этом пароходе. И, если желаете, я сегодня же поговорю с ним. Мы вели какое-то время общие дела, и я думаю, его семейство не откажется возобновить прежние деловые отношения.

— Это было бы чудесно! — Княгиня Елена вытянула шею, рассматривая зал. — Кто это? Я его знаю?

— Конечно. Граф Антон Грибовский. — Михаил Чарович указал на столик в противоположном конце зала, где не спеша, обстоятельно, ужинала мужская компания. — Он путешествует с зятем и старшим племянником. А его младший племянник, Пафнутий, и есть, возможно, твой будущий супруг, Владислава.

— Который? — живо заинтересовалась княгиня. — Тот, что справа?

— Нет, левее. В тени. Они с братом буквально на одно лицо и…

— Хм… — Женщина помолчала, рассматривая компанию сквозь лорнет. — А он богат?

— Баснословно!

— Тогда мне нравится. Не хочешь посмотреть, Владислава?

Девушка сидела вполоборота к Грибовским и не отрываясь смотрела в свою тарелку. Обернуться и взглянуть на родственников жениха не было сил. Ей было тягостно находиться тут.

— Ты нас познакомишь? — поинтересовалась ее мать.

— С удовольствием, — с этими словами Михаил Чарович встал из-за стола.

Нет, это уж слишком! Владислава вскочила тоже.

— Ты чего? Неужели так не терпится?

— Я… пойду к себе, — пробормотала девушка. — Что-то мне нехорошо. Я, наверное, съела что-нибудь не то.

Мать посмотрела на почти полную тарелку дочери и с неудовольствием поджала губы.

— Не выдумывай! Что за…

В том конце зала ее отчим как ни в чем не бывало здоровался с Грибовскими. Раскатистый бас старшего перекрывал гул голосов и музыку. Он что-то спросил. Князь Михаил ответил, в ответ граф расхохотался. Обернувшись на смех, девушка заметила, что мужчины смотрят в ее сторону.

Порывисто схватив со стола свой нетронутый бокал, Владислава залпом выпила шампанское до капли.

— Мне нехорошо, — услышала она свой голос. — Я пойду…

— Сядь немедленно, — прошипела мать. — Как тебе не стыдно?

Но Владислава сорвалась с места, проталкиваясь к выходу. Чуть не налетела на полового, задела чей-то стул, пробормотала извинения и выскочила вон. Хлопнула дверь, отрезая ее от остального мира.

Смеркалось. Пароход, уже расцвеченный вечерними огнями, неспешно шел против течения, держась стремнины. Рокотал мотор, с плеском шлепали по воде колеса. Из-за закрытой двери музыка почти совсем не слышалась, и Владислава в полной мере ощутила свое одиночество. Верхняя палуба была почти пуста, лишь одна или две неясные тени маячили в отдалении — такие же одиночки, не желающие, чтобы их заметили.

Девушка пошла вдоль борта, цепляясь за парапет, чтобы не упасть. Ее душили рыдания. Сейчас там, в ресторане, решалась ее судьба. Отчим непременно выдаст ее замуж просто для того, чтобы избавиться. И мать не защитит, наоборот, поглощенная заботами о ребенке, который через несколько месяцев появится на свет, она сама подтолкнет дочь покинуть ее дом.

На корме, куда она забрела, шум и плеск были намного громче, а освещение — слабее. Тянуло холодом и сыростью. Берега реки неспешно проплывали мимо; сумерки скрадывали очертания берегов, и, если бы не далекие слабые огоньки, уже трудно было бы определить, где расположены деревеньки.

Сквозь плеск и рокот девушка услышала, как кто-то зовет ее по имени. Желая остаться одна, она не ответила. Зов повторился, громче и тверже. Она отступила к самому краю. Дальше идти было нельзя — там располагались колеса. Холодные брызги летели с лопастей, обдавая ее с ног до головы.

— Владочка! — из темноты вынырнул зовущий ее Михаил Чарович. — Ты что тут делаешь?

— Не подходите ко мне! — Она прижалась к борту, спиной и шеей чувствуя летящие капли. Тонкие струйки влаги побежали за ворот. — Я закричу!

— Глупости! — Отчим рванулся к ней, хватая за руку. Не успев ничего предпринять, девушка мигом оказалась в его объятиях. — Этого еще не хватало! Теперь ты понимаешь, к чему может привести твое упрямство?

— Мое… что? — Девушка уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь отстраниться. — Это… это низко!

— Владислава, — он сжимал ее в объятиях властно и решительно, — низко так поступать со мной и быть уверенной, что тебе все сойдет с рук. Низко ошибаться в людях. Низко играть чужими чувствами и быть уверенной, что никто не станет в свою очередь играть твоими. Ты считаешь себя жертвой обстоятельств? Но я сам такая же жертва — твоей красоты, твоей молодости, твоей нежности и грации, твоего обаяния… И твоя мать. Ты посмотри на нее, во что превратила ее беременность? Опухшие руки, пятна на коже, отеки, тошнота, нездоровый цвет лица. Она мучается, страдает и боится, что навсегда останется такой. И в это тяжелое время каково ей видеть рядом с собой свою молодую, красивую дочь? Подумай о ней! Подумай обо мне! Меня тянет к тебе, Владислава. — Он тяжело дышал, взглядом впиваясь в ее губы, и девушку пробирала дрожь страха и отвращения. — Так тянет, что я не могу с собой бороться. Я даже готов бросить твою мать ради того, чтобы быть с тобой…

— Нет! — вырвалось у девушки.

— Нет, — повторил он. — Тогда пойми, что это единственный выход: чтобы сохранить счастье своей матери, ты должна пожертвовать своим. В этом мире не бывает полного и абсолютно чистого счастья — каждый всегда счастлив за счет кого-то другого. Мы с твоей матерью покупаем свое счастье, жертвуя тобой, ну а ты… Что мешает тебе потом пожертвовать кем-то еще?

Девушка поняла, что он говорит о ее будущем муже. Пожертвовать им? Это как? Бросить, как мама бросила ее отца? Значит, и княжну Елену когда-то выдали замуж за князя Загорского против воли? Не может быть! Как это все низко, мерзко, грязно!

Она невольно задумалась, утратила бдительность — и в этот миг князь Михаил опять ее поцеловал.

Это был совсем другой поцелуй. Поцелуй мужчины, знающего, что женщине некуда деваться, что она полностью в его власти, и он волен делать с нею все, что заблагорассудится. Опомнившись, девушка застонала, отворачиваясь.

— Владислава, — он не прекратил ее целовать, скользя губами по ее шее и вискам, — я не могу устоять… Будь моей! Вместе мы что-нибудь придумаем! Только согласись… Только скажи…

— Нет! Пустите, я закричу!

— Ты сама не знаешь, от чего отказываешься! Твоя мать ничего не значит для меня…

Не в силах больше терпеть, Владислава закричала.

4

Отчаянный визг расколол вечерний сумрак. Для торчавшего на палубе Лясоты это прозвучало как сигнал боевой трубы. Сидеть в каюте было невыносимо — замкнутое пространство давило на душу. В четырех стенах он чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, лисой, забившейся в тупик своей норы и ждущей, когда же за нею придут охотники. На палубе создавалась иллюзия простора для действий, хотя он понимал, что так увеличивается шанс быть узнанным, опознанным и арестованным. И он стоял на нижней палубе, слушая шум, доносившийся из буфета и строя планы на будущее, когда услышал крик. Отчаянный, полный мольбы и ярости, он скоро оборвался звуком пощечины. Но в тот миг Лясота, уже не чуя под собой ног, взлетал через три ступеньки на верхнюю палубу.

«Идиот! Кретин! — успел еще обругать он себя. — И охота было…»

Наилучшим выходом было сидеть тише воды ниже травы, молясь, чтобы его не заметили. Но на палубе первого класса женщины не кричат просто так. А Лясота еще помнил, как он когда-то…

Инстинкт мгновенно вынес его на корму. Взгляд выхватил из сумерек две тени. Девушка отчаянно боролась с мужчиной. Она больше не кричала, но задыхалась от волнения и сдерживаемых рыданий.

— Я не помешал?

Вмешиваться не хотелось, как и драться. Да он и не собирался распускать руки — достаточно было просто нарушить их уединение и дать девушке шанс ускользнуть. Дальше пусть разбираются сами.

Расчет оправдался. Мужчина от неожиданности разжал объятия, и его жертва вырвалась, метнувшись прочь. Она инстинктивно кинулась к своему спасителю, и Лясота так же инстинктивно сделал шаг в сторону, сохраняя дистанцию. Ему не хотелось выступать в роли странствующего рыцаря, налево и направо спасающего невинных дев.

— Что вы здесь делаете? — воскликнул мужчина.

— Услышал крик, — лаконично объяснил Лясота, взглядом измерив расстояние между собой и девушкой, чтобы не дать ей приблизиться. — С вами все в порядке?

— Вполне, — вместо девушки ответил мужчина. — И должен вам заметить, милостивый государь, что вы нам мешаете.

— А мне кажется, ваша подруга только рада моему вмешательству.

— Да, — послышался ее дрожащий голос. — Я… очень благодарна вам, сударь.

Она шагнула к нему, и Лясота попятился, благословляя вечерний сумрак и отсутствие яркого освещения. Так меньше шансов, что эти двое запомнят его лицо, тем более украшавшую его особую примету — шрам на подбородке. Он уже ненавидел себя за этот романтический порыв, ему надо как можно дольше оставаться незамеченным, а вместо этого…

— Не стоит, — сухо ответил Лясота. — Все хорошо?

— Да. — Девушка бросила взгляд на так и стоявшего поодаль мужчину. — Я… пойду к себе.

— Останься, Владислава, — железным тоном приказал тот. — Мы еще не договорили!

— А по-моему, разговор окончен, — вмешался Лясота. — Если девушка не желает…

— Мне наплевать на ее желания, пока я — ее опекун!

— Нет! — воскликнула та. — Это неправда!

Лясота мысленно обругал себя последними словами. И надо же было так опростоволоситься! Одно дело — разнять посторонних, и совсем другое — встать между опекуном и сиротой, вверенной его попечению. Тем более, если девица несовершеннолетняя, закон всецело будет на стороне того мужчины. Он может подать в суд за нарушение своих прав, и когда узнают, кто такой Лясота Травник, путешествующий по чужому паспорту, его положение станет безнадежным.

— Я пойду, — он отступил к трапу. — Прошу извинить.

Девушка сделала было движение к нему, но он поспешил удрать.

Скатившись на нижнюю палубу, где было не в пример темнее, Лясота забился в самый темный угол. Ловушка — если это была она — смыкалась еще теснее. Не стоило вмешиваться. Его заметили. У судьбы на любой шаг есть ответный ход. Естественный порыв защитить слабого мог обернуться для беглеца с каторги полным провалом.

Надо было что-то делать. Оставаться на пароходе опасно. Но что предпринять?

Мысль работала четко, как часы. Побег. Только побег. Но как? Прыгнуть в воду? На пароходе услышат всплеск, поднимут тревогу. Дождаться ночи, когда все уснут, и действовать только тогда. А что потом? Вода сейчас теплая, да после Закаменьских ледяных рек Волга покажется ему парным молоком. Если не попадет под гребные винты, он легко дотянет до берета, но окажется практически с пустыми руками. Куда деть полсотни рублей ассигнациями — все, что осталось от накопленных за год денег? А оружие? Побег не обставляется налегке, чтобы выжить и продержаться на свободе как можно дольше, надо подготовиться.

Тихий стук снаружи привлек его внимание. Как будто о бок парохода толкнулось что-то массивное. Стук повторился. Лясота подобрался к борту, посмотрел…

Лодка. Пришвартованная на короткий конец, она качалась на волнах впритирку с пароходом, и время от времени, поддетая волной, ударялась об него. Откуда она тут? Кто-то пытался догнать «Царицу Елизавету» и преуспел в этом? Или ее забыли отвязать еще днем, когда стояли в Дмитрове? Искать ответы на эти вопросы некогда. Достаточно того, что лодка была крепкой и новой, хорошо просмоленной, с парой весел и рулем. То, что надо! Теперь оставалось только дождаться, пока окончательно стемнеет, большинство пассажиров и команда отправятся спать, останутся только вахтенные, и можно будет улизнуть без помех. А пока у него есть около полутора часов, чтобы собрать вещи и как следует подготовиться. Как же жаль, что летом темнеет так поздно! Правда, лето уже перевалило за середину, но все равно остается слишком мало часов спасительной для беглеца темноты.

Тем не менее это время стоило провести с пользой. Пока не закрылся буфет, Лясота направился туда и, делая вид, что внезапно проголодался, запасся хлебом, сыром и ветчиной. Хлеба удалось добыть достаточно много — кроме фунта черного и полуфунта белой булки ему посчастливилось стянуть с общих столов несколько надкусанных кусков. В тайге случалось питаться ягодами и семенами шишек, и он был уверен, что и в здешних лесах сумеет найти пропитание. Среди его вещей, которые он на всякий случай держал собранными, было практически все необходимое для выживания. К своему небольшому баулу Лясота добавил только украденное из каюты одеяло.

Последние минуты были тягостными. Он то присаживался на койку, то вскакивал и прислушивался, приложив ухо к двери. Раз или два ему померещились какие-то странные звуки — как будто кто-то полз по палубе, цепляясь за доски когтями и подтягивая мешковатое тело, — но он отнес это на счет разыгравшегося воображения. То, что когда-то составляло часть его естества, ушло навсегда. Старый шаман обещал, что все вернется, но не сказал, когда и как, и что для этого надо сделать.

Наконец склянки пробили полночь. «Пора!» — сказал себе Лясота. Еще несколько минут он, испытывая силу воли, оставался в каюте, а потом тихо выскользнул вон.

Пароход действительно засыпал. На верхней палубе еще раздавались голоса, но на нижней все было тихо. Публика, с которой путешествовал Лясота, привыкла ложиться спать рано, не то что бароны, князья и графы, которые иной раз бодрствовали до двух часов пополуночи. Однако музыка смолкла. Это было на руку беглецу, и он, прихватив дорожный баул и краденое одеяло, направился к тому месту, где его ждала лодка.

Большая часть огней на судне была погашена, и только на носу и корме горели сигнальные фонари. Берега вообще пропадали во мраке, так что было трудно ориентироваться… если ты не умеешь видеть в темноте. Острое зрение первое время спасало Лясоту там, в шахте на каторге. Из всей партии он был единственным, кто мог вообще обходиться без фонарей — по крайней мере, первое время, пока и эта способность не оставила его, постепенно сойдя на нет. В отличие от всего остального, чего он лишился, Лясота знал, что зрение его притупилось от усталости, недоедания и тяжелых обстоятельств. Стоит ему хотя бы месяц пожить в сносных условиях, как эта способность вернется. Почти два с половиной года, что он провел на воле, сперва у биармов, потом у купцов и перекупщиков пушнины, восстановили его силы. И сейчас он двигался довольно уверенно.

Темный силуэт лодки покачивался на волнах. Чутко прислушиваясь к шагам и голосам на верхней палубе и всякий миг ожидая окрика вахтенного, он за трос подтянул лодку поближе, примерившись, сбросил туда свои вещи и только собрался последовать за ними сам…

Шорох. Легкие торопливые шаги. Шелест платья. Стремительно обернувшись, Лясота заметил женский силуэт, и лишь это удержало его руку в кармане сюртука. Не стрелять же в глупую девчонку. Тем более что в следующий миг он узнал ту девушку, в судьбу которой неожиданно вмешался, и ему стало досадно. Не хватало еще устроить тут стрельбу!

Девушка остановилась, ломая руки.

— Это вы? — прозвучал ее дрожащий голос.

Он кивнул, опасаясь издать хоть звук. Каждая секунда задержки могла стоить ему свободы и жизни.

— Я… хотела вам сказать — все не так, как вы думаете!

Он опять кивнул. Опекуну было за сорок, а девушке даже на вид меньше двадцати. Ничего удивительного, что старик воспылал страстью к молодой красавице, отданной на его попечение!

— Он ужасный человек! — продолжала девушка.

— Это все? — тихо спросил Лясота. — Если вы остановили меня только для того, чтобы поблагодарить, не стоило беспокоиться. Я спешу.

— Вы хотите покинуть пароход? — Взгляд девушки метнулся к лодке.

«Да, а вы мне в этом мешаете!» — хотелось сказать ему, но не успел он открыть рот, как его опередили отчаянным возгласом:

— Умоляю — возьмите меня с собой!

Все слова замерли на его губах.

— Вы с ума сошли? Как?

— Я вас умоляю! — Голос девушки задрожал. — Я так больше не могу! Мне нельзя здесь оставаться! Он… он ищет меня! Слышите?

«Ничего я не слышу!» — хотелось с раздражением бросить Лясоте, но в этот самый миг он действительно что-то услышал.

Шорох и скрежет. Как будто кто-то ползет по палубе, шкрябая по доскам когтями и потом подтягивая за собой массивное тело. Почему-то на ум сразу пришло видение тяжелораненого опекуна — истекающий кровью, раненный доведенной до отчаяния сиротой, тот из последних сил ползет к ней, пылая жаждой мести. А девчонка-то не промах! Если это сделала она, с нею опасно иметь дело.

— Владислава?

При звуках этого голоса — негромкого, но сильного и принадлежащего отнюдь не смертельно раненному — Лясота невольно вздрогнул, сообразив, что только что услышал кого-то другого, а девушка метнулась к нему, порывисто хватая за руку.

— Умоляю, увезите меня отсюда! Вы его не знаете! Он страшный человек! Если вы не поможете, я наложу на себя руки, так и знайте! Я выпрыгну за борт, я…

— Для начала не орите, — цыкнул он. — А во-вторых…

— Я заплачу, — заторопилась девушка. — Правда, у меня с собой ничего нет, но, может быть, подойдет вот это?

Она торопливо завела руки на затылок, расстегивая сложный замочек, и сунула Лясоте кулон на витой цепочке.

— Это золото и настоящий бриллиант, — прошептала она. — Оно стоит не меньше ста рублей. Наверное… Этого хватит?

Лясота покачал головой, прикидывая, на сколько эта девчонка ошиблась в оценке подвески. Она по-своему поняла его жест и поспешила стянуть с пальца колечко.

— Вот, возьмите еще и его. Правда, это досталось мне от отца, но…

— Владислава? Что ты там делаешь?

Даже в темноте было заметно, как она побледнела.

— Быстро иди сюда или я спущусь сам!

— Умоляю, — одними губами прошептала девушка.

И Лясота решился. Ругая себя последними словами — на что ему эта девица, только время с нею терять! — он за локоть толкнул к ступенькам.

— Быстрее!

Ступени представляли собой несколько вбитых в борт железных скоб. Чего-то испугавшись, девушка замялась, и он опередил ее, быстро спускаясь в лодку.

— Живее, барышня. Я подхвачу.

Она кое-как справилась с подолом, частью задрав, а частью намотав его на кулак, и последовала за ним. Скоб было всего пять, и когда девушка поставила ногу на нижнюю, Лясота подхватил ее за талию, помогая ступить на дно лодки.

— Тихо! Пригнитесь!

Она кивнула в темноте, послушно склоняя голову к коленям. Над ее макушкой Лясота решительно перерезал трос, и освобожденная лодка стала быстро отставать. Пароход, не сбавляя скорости, медленно шел против течения, а их маленькое судно понемногу относило назад. Река невольно помогала им сама, увеличивая расстояние. Прошлепали колеса, поднимая волну. Лодка закачалась, не управляемая ни веслами, ни рулем. Лясота присел, сохраняя равновесие, и во все глаза смотрел, как медленно удаляется «Царица Елизавета». Побег усложнял его путь, отдаляя цель, но лучше прийти на два-три дня позже, чем не прийти совсем. Его ждут. Это главное.

В самый последний момент, глядя на удаляющуюся корму и молясь, чтобы вахтенный не вздумал обернуться и не увидел на серебристой глади реки черный силуэт украденной лодки, Лясота заметил на нижней палубе какое-то движение. Какая-то тень приподнялась над парапетом. Зловещим огнем блеснули два крупных глаза. Миг — и видение пропало. Пароход продолжал движение. Лодка отставала все больше, и беглец уверился, что удача на его стороне. Померещилось ли ему или нет, но вскоре тем, кто остался на борту «Царицы Елизаветы», будет не до беглецов.

5

С каждой минутой он все больше терял терпение. Эта глупая девчонка ускользнула! И куда она только делась? Он дважды обошел весь пароход, заглянул во все открытые двери, звал, всматриваясь в темноту, — безрезультатно. Раз ему показалось, что на нижней палубе кто-то есть. Послышались голоса. Присмотревшись, он заметил два силуэта у борта, женщина в светлом платье и… кто второй?

К сожалению, на его окрики они не отзывались, а трап, соединявший две палубы, находился с другого борта. Пока Михаил добрался до него, обойдя надстройку и каюты, пока спустился на нижнюю палубу и добрался до места, они исчезли. Только болталась обрезанная веревка.

Лодка? Они угнали лодку? Ну конечно, этого и следовало ожидать!

И тут он услышал шорох и тихий скрежет, как будто кто-то полз, цепляясь когтями за доски настила и подтягивая массивное туловище. Пахнуло тиной, сыростью и гнилью. Руки машинально сжались в кулаки. Он ссутулился, напрягаясь и готовясь к отпору.

Существо показалось через несколько секунд. Массивное тело, масляно блестящее, гладкое, в мелкой чешуе — такой мелкой, что почувствовать ее можно было, наверное, только на ощупь. Плоская голова с широкой пастью. Верхняя часть ее, выступающая, округлая, придавала существу отдаленное сходство с человеком — тем более что глаза были посажены по-человечески, впереди, а не по бокам. Да и над верхней челюстью имелось что-то вроде плоского носа. Мощные передние конечности волокли тело вперед. На перепончатых лапах виднелись когти. Задние ноги Михаил не видел, да и не интересно ему было. Сгорбившись, сжав кулаки, он тяжелым взглядом смотрел на приближающееся существо.

«Вон отсюда! Думало спрятаться здесь? Не выйдет! Тут главный — я! А ты — проваливай!»

Существо издало высокий тонкий звук, от которого у Михаила заболели зубы. Он поморщился, но не отступил.

«Пошел вон! Ты еще не знаешь, с кем связался!»

Существо опять засвистело. Оно, конечно, узнало, кто перед ним, но искренне недоумевало, почему должно уходить. Тут так много места для двоих! А ему надо только отсидеться несколько дней. Неужели нельзя оставить его в покое? Он же не собирается показываться никому на глаза. Да, это чужая территория, но…

Михаил зарычал сквозь стиснутые челюсти. Звук получился странный, но существо попятилось, извиваясь всем телом. Засвистело опять. Михаил повторил рык, делая шаг вперед. Он был так зол на сбежавшую падчерицу, что, не задумываясь, вымещал досаду на этом существе. Но побег княжны Владиславы спутал личные планы Михаила Чаровича, и пострадать в результате должна была эта тварь.

Взгляды скрестились в поединке двух воль. Тварь была сильнее физически, но не могла тягаться с человеком, несмотря на то что в ее оранжевых блестящих глазах светился разум.

«Ты осмелилась явиться сюда, где я хозяин! За это — смерть!»

Тварь это понимала. В ее больших глазах светился ужас. Но тем не менее она не отступала, парализованная этой встречей. Сейчас человек мог бы ее убить, и она не стала бы сопротивляться, ибо ее глазам он предстал совсем не двуногим слабым существом, лишенным клыков и когтей, а сильным зверем, способным и имеющим право отнимать жизнь у тех, кто слабее.

Понимая, что настал ее последний час, чувствуя досаду за свою ошибку — и надо же ей было сунуться именно сюда! — тварь припала к полу, дрожа всем телом. И — о чудо! — ее враг внезапно сменил гнев на милость.

«Уйди. Иди! Я приказываю!»

Он — тот, кого чуяла тварь, — был зол, но не на нее. Другие двуногие осмелились перейти ему дорогу, а она всего лишь не вовремя попалась под ноги. Но он давал ей шанс. Он приказывал.

Лодка… Двое в лодке… У одного из них жесткое, отдающее мускусом и самцом, мясо. Второй нежнее и мягче, но его нельзя трогать. Того, первого, жесткого, должно хватить. Он крупнее. Больше пищи.

«Иди. Найди!»

Тварь попятилась. Михаил Чарович наступал. Двигаясь задом, цепляясь хвостом, она кое-как доползла до парапета и спиной вперед шлепнулась в воду.

Громкий всплеск заставил Михаила вздрогнуть. От капитанского мостика донесся крик вахтенного матроса. Михаил Чарович навалился на борт, тяжело переводя дух. Взгляд его скользил по воде. Темный вытянутый силуэт водяной твари мелькнул среди волн. Шансов, конечно, мало, но в совокупности с другими шагами, которые он собирался предпринять в ближайшее время, это должно принести свои плоды.

6

Лодка, покачиваясь, плыла по воле волн. Обхватив себя руками за плечи, Владислава дрожала от холода. На пароходе было не в пример теплее, а тут от воды тянуло сыростью, и девушка вмиг продрогла до костей.

Время от времени она посматривала на своего спутника, бросая из-под ресниц любопытные взгляды. Он сидел на скамье удивительно прямо, глядя в пространство, и, видимо, к чему-то напряженно прислушивался. Девушка устроилась на носу, за его спиной, и видела только крепкую спину, ровные развитые плечи и четкий на фоне ночи абрис головы. Он немного повернул голову, склонив набок, так что она могла бы оценить и его профиль — если бы было хоть чуть светлее.

— Э-э… простите… — попробовала подать голос девушка.

— Тш-ш, — шикнул мужчина. — Молчи.

— Вам никто не давал права говорить мне «ты», — обиделась она. — Мы с вами не настолько близко…

— Цыц! — Он вскинул ладонь, склонив голову набок. — Я тебя с собой не звал. Сама напросилась, так что сиди и молчи.

Владислава прикусила губу. Он был прав. Это она сама кинулась к нему от отчаяния и страха, кинулась потому, что он на миг показался ей лучше, порядочнее и надежнее, чем Михаил Чарович, от которого она за все последние три года не видела ничего хорошего. Отчим разрушил ее семью, лишил ее отца и любви матери, а вчера… При воспоминании о том, что случилось на берегу, у девушки запылали щеки.

— Но вы могли хотя бы говорить мне «вы», — пролепетала она, борясь с подступающими слезами.

Мужчина обратил в ее сторону тяжелый, изучающий взгляд.

— Ладно, — выдавил он. — Только сиди… те молча.

Она кивнула и крепче обхватила себя руками за плечи, чтобы хоть немного согреться.

Вокруг раскинулась летняя ночь. Самая макушка лета давно миновала, вот-вот начнется август, и после заката было уже прохладно. Тянул ветер, воздух был напоен сыростью. Скорчившись на жесткой скамье, Владислава дрожала от холода, стискивая зубы, чтобы они не стучали. Ведь она могла захватить из каюты шаль! Почему не подумала об этом раньше? Потому что все произошло слишком быстро…

Темнота угнетала. Несмотря на то что небо было чистое и с него смотрели крупные яркие звезды, а поперек от горизонта до горизонта протянулся Млечный Путь, берега почти нельзя было различить. Только если присмотреться, можно заметить на фоне темного неба силуэты росших вдоль воды деревьев. Огни парохода давно пропали из вида, не попадались даже бакены, отмечавшие мели и опасные участки. Лодка и два человека в ней были совсем одни на реке.

Наконец, удовлетворившись наблюдениями, ее спутник взялся за весла, опуская их на воду. Они погрузились в черную гладь без всплеска, потом приподнялись, опустились снова — и все это почти бесшумно, только поскрипывали уключины. Лодка слегка развернулась, выбирая путь. Владислава выпрямилась, глядя на воду.

— Куда мы плывем?

— Подальше отсюда, и как можно скорее. — Мужчина греб, налегая на весла так привычно и мощно, что поневоле на ум приходило сравнение с галерными рабами, о которых ей доводилось читать в книгах.

— Вы моряк? — почему-то спросила она.

— Нет. А с чего вы взяли?

— Ну… не знаю. Подумалось.

— Нет, — повторил он и опять замолчал, напряженно работая.

Молчание затягивалось. Владиславе было неуютно сидеть вот так, дрожа от холода, напряжения и сырости, терзаясь неизвестностью.

— Спасибо, — помолчав, произнесла она.

— Что? — Ее спутник в это время как раз оглянулся через плечо и встретился с нею взглядом.

— Спасибо, что согласились меня взять, — промолвила девушка. — Я… мне действительно нужна была помощь. Если бы не вы и ваша доброта, я бы, наверное, бросилась за борт. Мне некуда было деваться! Я оказалась в безвыходном положении и…

— Помолчите, — опять попросил он. — На воде звуки разносятся далеко окрест. Вы хотите, чтобы нас обнаружили?

Девушка огляделась, тщетно пытаясь заметить хоть какое-то движение.

— Да кто может нас обнаружить?

— Как — кто? А ваш опекун?

— Он мне не опекун! Он — мой отчим! — возмутилась Владислава, и ей показалось, что ее спутник издал судорожный вздох.

— Да, — поспешила оправдаться она, — отчим, но у меня есть и отец, которого я люблю. Моя мама ушла от него к этому человеку, его зовут Михаил Чарович, и он просто ужасен.

Ночная темнота окутывала обоих беглецов, но ей все равно показалось, что мужчина слегка вздрогнул при звуках этого имени.

— Вы, наверное, не знаете, что это за человек, — продолжала она. — Он…

— Он будет вас преследовать, — перебил ее спутник. — Будет охотиться за вами. Попытается вас отыскать, а вместе с вами и меня. Так что помолчите.

— Но ведь пароход далеко, — резонно возразила Владислава. — Уже даже огней не видать. Как он может нас услышать?

— Он, может быть, и не услышит, — качнул головой мужчина, — но на реке кого только не встретишь. А ночью особенно… Вот что! Пересядьте на корму, чтобы я вас видел.

Владислава успела закоченеть на жесткой скамье и выпрямилась с трудом, но порадовалась возможности хоть немного подвигаться. Хватаясь за борта лодки, она перебралась с носа и, проходя мимо своего спутника, переступая через весло, не удержала равновесие и, чтобы не упасть, невольно схватила мужчину за плечо. В тот же миг его пальцы крепко сомкнулись на ее локте.

— Ой!

— Я держу. Не падайте. Упадете в воду — вытаскивать не стану.

— Извините, — пробормотала девушка. — Я не нарочно.

Он выпустил и второе весло, поддерживая Владиславу.

— Вы замерзли?

— Есть немножко…

— «Немножко», — передразнил он. — Дрожит как осиновый лист, огрызается и при этом только «немножко замерзла»! Вот женщины! Садитесь, барышня. Там есть одеяло. Завернитесь в него.

— Сп-пасибо. — Владислава на ощупь нашла кое-как свернутое суконное одеяло с тонкой подкладкой — пароходство не особенно тратилось на удобства пассажиров второго класса, тем более летом, когда ночами еще тепло. Завернувшись в него, она только сейчас поняла, как замерзла. Зубы мелко стучали, выбивая дробь.

— Лучше? — поинтересовался ее спутник, снова берясь за весла и выгребая по течению.

Она только кивнула.

— Ну и отлично. Тогда смотрите вперед. Видите берег?

— Да.

— Следите, чтобы мы не подходили пока слишком близко, и если заметите…

Он оборвал сам себя, прислушиваясь к звукам ночи. Тишина. Только плеск воды, скрип уключин, тяжелое дыхание гребца и далекий шелест листвы. Потом где-то вдалеке закричала ночная птица.

— Что? — выдохнула Владислава.

— Ничего.

Опять наступила тишина, но кроме всплесков воды девушке вдруг померещилось какое-то журчание, словно совсем рядом воду переливали из кувшина в кувшин.

— А все-таки, куда мы плывем? — поинтересовалась она, когда немного отогрелась и смогла разговаривать, не стуча зубами.

— Куда угодно, только подальше отсюда.

— Вам все равно?

— Да, — помолчав, ответил мужчина.

— Тогда, если вам не трудно, сможете отвезти меня в Загорск?

— Куда?

— В Загорск, — торопливо заговорила Владислава. — Я знаю, это далеко, до него плыть и плыть — сначала немного по Волге, потом там в другую реку, Вертугу, потом в ее приток — Змеиную и дальше вверх по течению. Но поймите, это не прихоть и расстояние того стоит. В Загорске живет мой отец. Только он сможет защитить меня от гнева Михаила Чаровича. Вы не знаете, кто мой отец!

— И кто же? — спросил Лясота, заранее готовый услышать какой-нибудь расплывчатый ответ типа: «Уважаемый человек». Естественно, что для ребенка его отец всегда будет самым-самым. Даже для него, не помнившего своего родителя иначе как пьяным или мучающимся с похмелья, отец долгое время оставался символом чего-то прочного, светлого. Наличие даже вечно хмельного отца, избивающего мать и сына, давало хоть какую-то надежду. «Мы — шляхта! — орал Ивар Травникович в хмельном угаре. — Запомни, ты, пся крев! Шляхта, а не кто-нибудь! Ты должен гордиться своим гербом! Знаешь, с какими людьми мы в родстве? У-у-у… Да стоит мне только слово сказать, сразу все прибегут — и Спышевские, и Гнездичи, и Брицальские. И сам Милорадич прискачет! А знаешь, почему я не прошу? Потому что гордый! Гордость превыше всего! Вот наш девиз! Травниковичи ни перед кем не сгибали выю и не согнут никогда!»

После его смерти и похорон, когда выяснилось, что денег в семье нет ни гроша, мать все-таки пошла на поклон к ближайшему соседу, пану Спышевскому. У нее гордости было намного меньше, чем у ее спившегося мужа, и она выпросила помощь у дальней гербовой родни.[3] Пан Спышевский не отказал в помощи, выплатил часть долгов, помог пристроить Лясоту в училище, потом замолвил за него перед кем надо слово… В общем, сделал то, что должен был делать родной отец… чей образ Лясота все-таки сохранил в сердце, лелея его до сих пор.

Задумавшись о собственном отце, Лясота опомнился, только заметив, что девушка что-то говорит.

— Что вы сказали, барышня?

Владислава обиженно захлопала глазами. Она как раз рассказывала о том, каким замечательным человеком был ее отец.

— Вы не слушали?

— Задумался, — опять налег на весла он. — Так что там про вашего отца?

— Мой отец, — обиженно поджала губы девушка, — князь Владислав Загорский.

— Первый раз слышу, — почти честно ответил Лясота. На самом деле это имя он, кажется, где-то слышал, но по прошествии стольких лет запамятовал, когда, где и при каких обстоятельствах. — Он жив?

— Да. Моя мать рассталась с ним, уйдя к этому Михаилу Чаровичу…

— А вы последовали за матерью? Если так любите отца, почему не остались с ним?

Владислава вспыхнула, смущенная и негодующая. Но как объяснить этому человеку, что ею двигало тогда? Девушка так боялась совершить ошибку, что в конце концов все-таки ошиблась.

Лясота усмехнулся, наблюдая за ее лицом. В темноте он видел лучше этой девушки, и мог видеть, как оно страдальчески исказилось.

— Значит, вы…

— Княжна Владислава Загорская-Чарович, — со вздохом призналась она.

— И бежите от своего отчима к своему отцу?

Она кивнула, зябко кутаясь в одеяло.

— Думаете, отец вас примет обратно?

Владислава так и взвилась, возмущенная до глубины души. Как он смеет так говорить?

— Конечно, примет, — воскликнула она шепотом. — Это же мой отец! Я — его единственная наследница.

— И он так легко с вами расстался?

— Мой отец любит меня. Он поступил так, как было лучше для меня.

«Вернее, просто отступил в сторону, предоставив ребенку самому принимать взрослое решение, — рассудил Лясота. — Хороший родитель, ничего не скажешь! Учит плавать, бросая в воду с обрыва».

Но вслух сказал совсем другое:

— Сколько лет вам было, когда они разошлись?

— Почти четырнадцать…

В этом возрасте девочки еще не выезжают в свет, но начинают бывать на так называемых детских балах, где большинство приглашенных не старше шестнадцати лет. Взрослые туда допускаются редко — как правило, это матери и другие старшие родственники, вывозящие детей в свет, и будущие женихи, присматривающие себе невест заранее, чтобы знать, за кем придет пора ухаживать через два-три года. В прошлой жизни Лясота раз или два был приглашен на такие балы — просто потому, что, подобно многим молодым офицерам, присматривался к будущим невестам, но никого подходящего не встретил. Девушку, завладевшую его сердцем, он отыскал позже, случайно.

— Мы познакомились на балу. — Девушка словно услышала его мысли. — Меня вывозила мама, а он был в числе приглашенных.

Лясота только покачал головой, изумляясь странностям чужих судеб. Прийти на детский бал, где собираются будущие дебютантки, но начать ухаживать не за подрастающей дочкой, а за ее маменькой, чтобы несколько лет спустя переметнуться к девушке? Что-то тут было не так.

— А вы? — вдруг ворвался в его размышления негромкий голос.

— Что — я?

— Как вас зовут? — Владислава смотрела на него в упор по-совиному круглыми глазами. — Я сказала, кто я и куда плыву, а кто вы?

Лясота замялся. Назвать свое настоящее имя? Ни за что на свете, хотя за минувшие девять лет о нем забыли многие, если не все. Сочинить на ходу? А зачем? Есть же паспорт, выкупленный им за бесценок.

— Петр Михайлик, — сказал он.

— Михайлик? — повторила девушка.

— Я вырос в Ляхии, — сказал он. — Ляшское наречие мне близко, как родное.

— А куда вы плывете?

Ответ на этот вопрос тоже был. В подорожной.

— Хозяин меня отправил в Ружу. По делам.

Впрочем, ей-то что за дело? Через несколько дней он доставит эту девушку в Загорск и двинется дальше своим путем. Видит бог, его дорога домой и так чересчур затянулась.

Лодка продолжала двигаться, повинуясь веслам. Работая, Лясота выкладывался весь. Тело, привычное к тяжелой работе, скоро само вошло в ритм, и мысли потекли ровно и неутомимо, как вода.

Значит, Загорск, что в верховьях Змеиной. Далековато, но ничего не поделаешь. Сколько там верст от Дмитрова? По реке около пятидесяти и там еще примерно полторы сотни с гаком. Напрямик, через знаменитые Вертужьи леса, может быть и скорее, но на реке проще уйти — столкнул лодку в воду и никаких следов. Дней пять-семь уйдет, точно. Но зато оттуда пешим ходом или с торговым обозом можно напрямик добраться до Ружи, а оттуда вниз по течению Тесны — как раз до Владимира, где ждет она… Не такой уж большой крюк.

Какая-то мысль билась в голове, не давая покоя. Имя? Название? Предчувствие чего-то необычайного? Двигая веслами, Лясота посматривал на сидевшую на корме девушку. Закутавшись в одеяло, она сжалась в комочек и старательно боролась со сном, распахнув осоловелые глаза.

— Поспите, барышня, — предложил он. — Ночь длинная.

На самом деле не такая уж и длинная. После полуночи миновало часа два, совсем скоро в воздухе разольется приятная предрассветная свежесть, пахнет утром, зазвучат птичьи голоса. К тому времени надо будет найти укрытие — путешествовать днем небезопасно.

Обернувшись в очередной раз, он увидел у берега темную громаду пристани. Она была почти не освещена — только у мостков и на самом верху тускло поблескивали сигнальные огни. Дмитров. Надо же, быстро добрались. Нет, надо поскорее пройти мимо. Звуки над водой разносятся далеко, и были слышны скрипы и тихий плеск — дмитровские рыбаки выходили на промысел. Тут поблизости наверняка у них сети. Еще заметят лодку.

Лясота налег на весла, спеша не только миновать пристань, но и отойти поближе к противоположному берегу. Интересно, где у них сети? Не зацепиться бы веслом.

Мышцы побаливали, но боль была приятной. Впрочем, отдых не повредит. Еще немного, версты две или три — и, дождавшись, пока начнет светать, можно начать искать укромное место. До поворота на Вертугу — там, кажется, стоит город Усть-Нижний — они дойдут завтра-послезавтра. Минуют ее ночью и начнутся Вертужьи леса. По ним идти… кстати, сколько? Он понятия не имел, как далеко находится этот Загорск, только представлял себе умозрительно, как любой человек более или менее полно может перечислить все города империи и сказать, какие находятся южнее столицы, какие — восточнее, а какие — за Каменным Поясом. Но вот прикинуть расстояние — увольте.

Лясота бросил взгляд на прикорнувшую на корме девушку. Его невольная спутница уже спала, свернувшись калачиком и завернувшись в одеяло так, что торчала только верхняя часть лица — лоб, ровные густые брови, прямой тонкий нос, сомкнутые веки с длинными ресницами. Они слегка подрагивали — видимо, девушке что-то снилось. Вот она пошевелилась, вздрогнув, пробормотала что-то в полусне. Глазные яблоки заметались под веками туда-сюда. Лясота почти физически ощутил, что ей снится что-то неприятное. Он ударил веслами вразнобой, качнув лодку. Он толчка девушка встрепенулась, на краткий миг приоткрыв глаза, и тут же заснула снова, но этого момента хватило.

«Пусть выспится, — решил он. — Так с нею завтра будет меньше хлопот».

Лясота не хотел брать в спутницы женщину. Какая глупость — беглецу тащить за собой эдакий привесок? Мало того что она будет его задерживать, придется выносить бесконечные капризы, придирки, хлопотать, заботиться о ней… На всем белом свете достойной такого отношения была одна-единственная женщина в мире — его Поленька. Остальные женщины для него не существовали. Если бы она смогла и приехала к нему на каторгу, он, может быть, не совершил бы побега. А так… знает ли эта девчонка, что такое тоска, день за днем сжигающая сердце изнутри? Что такое ожидание — мучительное, безнадежное, питаемое упрямством и чужими примерами любви и верности? Что такое зависть и горечь — почему у него все не так, как у остальных?

Ничего, через несколько дней он доставит княжну Загорскую к ее отцу, получит вознаграждение и отправится во Владимир-Северный.

Украдкой Лясота потрогал за пазухой кулон. Золото и бриллианты. Дорогое. У перекупщиков, не торгуясь, можно получить больше ста рублей. А если старый князь добавит деньжат, и вовсе можно зажить. Сколько у него спросить за спасение дочери? Тысячи целковых хватит? Или уж сразу требовать пять?

За этими размышлениями время летело быстро. Скоро начало светать. В предрассветном воздухе разлилась та особенная свежесть, которую не опишешь словами. Ее надо чуять.

Лясота подгреб к берегу. Лодка с шуршанием врезалась в прибрежные заросли. Склоненные над водой ветки махнули по спине. Не желая тревожить спутницу, он осторожно выбрался на берег, подтянул лодку повыше, чтобы ее не сразу заметили с воды. Волга здесь широка, судоходна, но можно надеяться, что погоня — если она есть — пройдет мимо.

Девушка так и не проснулась. Будить ее и выносить на берег Лясота не стал. Вынул вещи, присел рядом. Спать хотелось, но ничего. Одну ночь можно потерпеть, а отоспаться днем.

…И все-таки, что такое странное он когда-то слышал про Загорск?

7

Об исчезновении девушки стало известно наутро.

Тревогу подняла горничная княгини, Манефа. Она спала отдельно, в маленькой каморке, где стояли только два сундука с хозяйским добром. На том, что побольше, где были сложены дорожные вещи матери и дочери Загорских-Чарович, и укладывалась Манефа. В путешествии она командовала приходящей для уборки и мелких услуг уборщицей, посылала с поручениями, как и слуги всех знатных пассажиров, шустрого юнгу. Прекрасно зная, что княгиня не любит, когда во время утреннего туалета отвлекаются на что-то еще, Манефа сначала заглянула в смежную каюту княжны — и обнаружила, что ее нет на месте.

Тут и поднялась суматоха. Скрыть от матери исчезновение дочери, конечно, не удалось. Елена Загорская заголосила, запричитала, срываясь на крик. Манефа и князь Михаил утешали ее в два голоса.

— Тише-тише, милая, — Михаил гладил ее по плечам, — успокойся, подумай о ребенке!

— «О ребенке!» Я и так о нем постоянно думаю. А вот она? Господи, куда она делась? Она что, не понимает, что мне нельзя волноваться?

— Стало быть, не понимает.

— В ней ни капли сочувствия! Кого я вырастила? Чудовище какое-то, а не дочь! Ну почему она так со мной поступает?

— Господь с вами, княгинюшка, — хлопотала Манефа, перебирая на столике склянки с успокоительными каплями. — Почто наговариваете? Да мало ли как оно бывает? Авось встала княжна на зорьке, пошла на туман поглядеть, на реку нашу, Волгу-матушку, уж оченно она об эту пору хороша, — да и забылась. Небось сейчас прибежит, а тут вы слезы льете! Нешто так можно себя изводить?

Горничная, служившая более двадцати лет, успела привязаться и к матери, и к дочери, но одинаково не одобряла взбалмошность обеих. Правду сказать, девка последнее время совсем от рук отбилась, своевольничает. Но как ей не баловать, с такой-то матерью? Тоже ведь вертихвостка — от живого мужа уйти! Князь Владислав мужчина видный, непьющий, положительный, весь из себя благородный, а уж как жену и дочь обожал — слов нет. Потому и отпустил так легко, что любил, не хотел неволить.

Накапав успокоительного, Манефа подала на подносе стаканчик. Княгиня выпила залпом, запрокинув голову, как извозчики в трактирах водку заливают.

— Полегчало? — заботливо спросила горничная. — А то давайте я сбегаю, кликну княжну-то. Недалеко она небось…

Манефа была сама не рада, что подняла тревогу. И дернул ее черт рот открывать. Нет, рано или поздно все бы открылось, но как если княжна действительно на зорьке поднялась да и пошла по пароходу бродить в одиночестве? Любила она это дело, одной бродить, что девице ее положения совсем не пристало.

Но князь Михаил решительно поднялся с кровати, где присел на край, утешая плачущую жену.

— Я сам пойду, — заявил он, поверх поданной лакеем сорочки накидывая сюртук. — А ты останься с княгиней. Не позволяй ей вставать.

— Доктора не позвать ли?

— Позови, — подумав, согласился князь и вышел.

Конечно, он не собирался искать пропавшую падчерицу — он был уверен, что девушка сбежала еще ночью. Вместо этого Михаил Чарович поднялся на капитанский мостик.

Капитан «Царицы Елизаветы» уже был там, рядом с только-только сменившимся вахтенным матросом, и внимательно смотрел вперед. Пароход двигался против течения, постепенно наращивая ход.

— Мы немного опаздываем, — сообщил он вошедшему пассажиру, уверенный, что того интересует точность прибытия к пристани. — Нам удалось немного наверстать упущенное, но все равно до Ружи еще идти и идти. Мы делаем все возможное, но будем там на полчаса позже. Прошу меня извинить.

— Это очень прискорбно, милостивый государь, — ответил князь Михаил, — потому что мне надо быть в Руже как можно скорее.

— Увы, если бы не задержка в Дмитрове… Вы опаздываете?

— Я хотел сделать заявление в полицию.

— Что-то случилось? — мигом насторожился капитан.

— Да. Ночью пропала моя падчерица, княжна Владислава Загорская-Чарович, девица семнадцати лет. Необходимо как можно скорее принять все меры к задержанию.

— Простите, — капитан усмехнулся, — но я не совсем понимаю… лево руля на три, — между делом бросил он рулевому, — как могла ваша падчерица исчезнуть с парохода? Она вернулась на него вчера после вечерней остановки в Дмитрове? Мы стояли там долго, девушка могла бы…

— Не могла. Она вернулась на пароход вместе со мной, мы поужинали, она рано отправилась к себе, а утром выяснилось, что княжна не ночевала в своей каюте.

Капитан поднес к глазам подзорную трубу, но тут же опустил.

— Ничего не понимаю, — признался он.

— И понимать нечего. Она сбежала. И скорее всего, не одна. Прикажите осмотреть судно, опросить остальных пассажиров и вахтенных. Может быть, кто-то что-то видел, что прольет свет на эту историю.

На самом деле Михаилу Чаровичу было нужно узнать, не видели ли его самого, когда он «беседовал» с водяным чудовищем. Учитывая, что на «Цесаревиче Андрее» накануне произошло кровавое убийство, дело могло принять нежелательный оборот. А ему нужно было как можно дольше скрывать свое инкогнито.

В этом смысле ему повезло — ни один пассажир, ни один матрос или вахтенный не заметил ничего подозрительного. Но тщательный обыск и многократные расспросы выявили, что, во-первых, исчез один из пассажиров второго класса, купеческий посыльный из Закаменья, Петр Михайлик, а вместе с ним и одна из запасных шлюпок. Всего их на борту «Царицы Елизаветы» было две, и третью держали привязанной у борта, потому как на палубе не было места. И вот эта запасная исчезла.

Услышав об этом, Михаил Чарович не удивился.

— Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда говорил, что надо быть в Руже как можно скорее? — спросил он капитана. — Подозреваю, что этот самый Петр Михайлик так или иначе причастен к исчезновению княжны Владиславы Загорской. Может быть, они бежали вместе. Может быть, он похитил ее с целью получения выкупа.

— А может быть, девушка просто оказалась не в том месте не в то время, — послышался за спиной чей-то голос. Князь обернулся — на пороге капитанского мостика показался один из пассажиров. Владислава бы узнала его, это именно он беседовал с пожилой графиней. Узнал бы его и Лясота — того самого инквизитора, который из всех собравшихся на пристани Дмитрова выбрал и заговорил именно с ним.

— Что вы имеете в виду, сударь? Э-э… не имею чести…

— Юлиан Дич, к вашим услугам, — отрекомендовался вошедший. — Я имел честь беседовать с некоторыми из пассажиров и могу утверждать со всей уверенностью, что по крайней мере один из них не тот, за кого себя выдает.

— Это он! — воскликнул князь Михаил. — Он похитил мою падчерицу!

— Вполне может быть, — кивнул Юлиан Дич. — Во всяком случае, я бы не отказался побеседовать с этим человеком еще раз.

— Хорошо, — кивнул капитан. — Мы постараемся прибыть в Ружу как можно скорее, чтобы вы сделали в полицейском участке заявление о розыске вашей падчерицы и ее спутника.

Михаил Чарович подавил вздох и потихоньку отступил подальше, стараясь встать так, чтобы между ним и предложившим свои услуги Юлианом Дичем было хоть какое-нибудь препятствие. Едва колючий, тяжелый взгляд инквизитора скользнул по его лицу, он сразу понял, что этот человек способен видеть невидимое. И конечно, он быстро сообразит, кем на самом деле является так называемый «князь Чарович» и какой у него на самом деле интерес к исчезнувшей девушке. Он так у долго ее выбирал, так тщательно обхаживал, подбирая обходные пути, так стремился подобраться поближе, что теперь просто не мог допустить, чтобы все его труды пошли прахом.

8

Луч солнца скользнул по лицу молодой девушки, пощекотал сомкнутые веки, погладил по лбу и щекам теплой ладошкой. Владислава поморщилась, чихнула, неловко дернув головой, задела борт лодки и, ахнув, выпрямилась. С удивлением огляделась по сторонам, выбираясь из объятий сна. Ей понадобилось минуты две, чтобы понять, где она находится и почему тут оказалась. Пароход, противные ей объятия отчима, отчаянный поступок, побег с незнакомым ей мужчиной, ночь наедине, сон…

А кстати, где он? Лодка наполовину вытащена на берег, вещей никаких нет, она одна. Неужели этот человек ее бросил? Он вроде бы не похож на проходимца.

Высвободившись из одеяла, Владислава осторожно приподнялась в лодке, хватаясь за борта, добралась с кормы на нос и осторожно ступила на берег. Высокая трава цеплялась за подол, ветки тянулись к самому лицу, мешая осмотреться. Отводя их рукой и на каждом шагу сражаясь с буйной растительностью, девушка кое-как продралась сквозь заросли на открытое пространство… и чуть не наступила на пропажу.

Ночной спаситель полусидел, опершись спиной о мешок со своими вещами, вытянув ноги и склонив голову на грудь. Он казался спящим, но едва трава зашелестела под ногами девушки, встрепенулся, выпрямляясь.

— Вы?

— Я… — Владислава огляделась. — А где мы?

— На берегу. Почему вы бросили лодку?

— Я?

— Ну не я же! Вы оставались на борту, вам и должно о ней заботиться.

— Но я не… — девушка вспыхнула, — я вам ничего не должна! Это вы должны помочь мне добраться к отцу, в Загорье. Я вам заплатила. — Рука сама поднялась к ключицам, где еще недавно висел бриллиантовый кулон.

— И на этом основании думаете, что сделали меня своим слугой? Я никому и никогда не служил, запомните это!

Владислава задохнулась от возмущения. Что он себе позволяет?

— Что вы себе позволяете? — слова сорвались с языка прежде, чем она успела подумать. — Как вы со мной обращаетесь?

— А как?

— По-хамски! И извольте встать, когда разговариваете с дамой! — Она притопнула ногой.

Лясота, развалившись на траве, снизу вверх изучающе глядел в ее лицо. Ночью в лодке и на палубе парохода рассмотреть невольную попутчицу было некогда. Девушка как девушка. Темно-русые волосы, сине-серые глаза под густыми бровями, упрямо сжатый маленький рот. Можно даже сказать — симпатичная, а для кого-то и красивая. Роста обычного, среднего, и на вид совсем юная, хотя под платьем проглядывает соблазнительная фигурка! На каторге Лясота видел женщин только из числа жен и подруг своих товарищей по несчастью, потом около года, пока скрывался у биармов и работал на торговца пушниной, все-таки встречал их иногда, посему не слишком оголодал без женского общества и мог спокойно смотреть на эту девушку.

Владислава тоже уставилась на своего невольного спасителя. Ростом он был выше нее, сложением так же крепок, как ее отчим, но намного моложе. Волосы, золотисто-русые, взлохмачены, острижены кое-как — видно, что стриг не парикмахер. И вообще он явно давно не стригся. Лицо… приятное лицо, с правильными чертами. Даже неожиданно для человека неблагородного происхождения. Глаза серые с золотистыми искорками. Правда, все портил шрам на подбородке и проступившая щетина. Владиславе нравились гладко выбритые мужчины.

— Ишь ты, — промолвил он. — Дама…

— Да! — воскликнула Владислава, теряя терпение. — А вы — хам и невоспитанный тип! Я — княжна и…

— А я — не ваш холоп. Учитесь вежливо разговаривать с людьми.

— Я и так вежлива. — Владислава сжала кулаки, пытаясь удержать себя в руках. Дома мама вечно выговаривала ей за то, что дочка бывает несдержанна в речах. Она в свое время наговорила отчиму много дерзостей. Княгиня Елена ее одергивала, а князь Михаил только подтрунивал. Додерзилась на свою голову…

— Что-то не похоже. Ладно, дело прошлое. — Лясота все-таки встал, отряхивая штаны от травы. — Сейчас я проверю лодку и немного отдохну. А вы пока покараульте.

— Ну, знаете… — начала Владислава, но мужчина ей не ответил, направляясь в заросли.

Зашуршали ветки, потом все стихло и послышалось журчание. Девушка покраснела. И что он себе позволяет? Практически в ее присутствии! Потом опять послышался шорох, тихий хруст, плеск, шелест распрямляющихся веток, и Лясота показался из кустов.

— Вы не… — начала Владислава и осеклась. И так же все понятно!

— Что «не»? Не уплыл? Не бросил вас одну? Барышня, во-первых, вы мне заплатили, и я намерен отработать эти деньги. А во-вторых, днем я бы все равно никуда не отправился. Я просто загнал лодку подальше в заросли, чтобы ее не увидели с реки. С берега ее тоже не вдруг увидишь, да и нас тоже. — Он огляделся. — Место вроде глухое, можно переждать.

— Что переждать?

— Светлое время суток. Как я понимаю, вас будут искать ваши родители. Да и мне тоже не стоит часто показываться людям на глаза. — Лясота успел подумать и решил, что полуправда лучше откровенной лжи. — Поэтому днем, когда слишком много посторонних ушей и глаз, будем отсиживаться в кустах и отдыхать, а плыть только по ночам. Сейчас утро, — он посмотрел на солнце, попытался определить время по его высоте, — мы тронемся в путь часов через восемь. Можете пока привести себя в порядок, а я вздремну. Если услышите или заметите что-то подозрительное, будите меня.

С этими словами он полез за пазуху и вытащил пистолет. У Владиславы глаза на лоб полезли. Но ее спутник как ни в чем не бывало устроился на траве, положив оружие рядом и накрываясь полой сюртука.

— Можете пройтись туда-сюда, — пробормотал он из-под синей суконной ткани, — только далеко не забредайте. Мало ли что…

Владислава огляделась, чувствуя себя потерянной и брошенной.

Вдоль берега реки раскинулись буйные заросли. Не такие уж густые, но все равно девушка ощущала себя как в лесу. Впереди, шагах в тридцати-сорока, виднелся просвет — то ли большая поляна, то ли дорога. Загоревшись любопытством, Владислава пожелала узнать, что там на самом деле. Но вначале она все-таки, поминутно озираясь на спящего мужчину, попыталась привести себя в порядок. Было неудобно и немного унизительно. Даже в детстве она не позволяла себе такого — няня, гувернантка и мама зорко следили за манерами княжны и с раннего детства приучили ее к дисциплине. Это сейчас она отбилась от рук…

Встав и отряхнув платье, девушка немного подумала и вернулась к спящему спутнику. Он лежал неподвижно, накрыв голову сюртуком. Присев на корточки, Владислава потрясла его за плечо:

— Эй! А… Ай!

Лясота вскочил мгновенно, как подброшенный. От резкого рывка Владислава откинулась назад, на траву, ударившись спиной и локтем, и завизжала — прямо в лицо ей смотрело дуло пистолета.

— Цыц ты, дуреха! — Лясота бросился к девушке, зажимая ей рот ладонью. — Не ори!

— Вы… — она захлебнулась криком, — как вы м-меня… н-н…

Пистолета мужчина не выпустил, и дуло упиралось ей в плечо, когда он удерживал ее на месте.

— Не надо было так резко будить. Что случилось? — Он прислушался. — Вроде все тихо.

— Я только хотела спросить, а завтракать когда будем? Я просто…

— Понятно. — Лясоте самому хотелось перекусить, но он привык терпеть голод. Да и припасы следовало экономить, появление этой девушки спутало ему все карты.

— У меня в сумке хлеб, ветчина и сыр, — сказал он. — Возьмите немного. Напиться можно из ручья, я слышу его неподалеку. — Он указал направление.

— А вы? — Девушка нерешительно потянула к себе дорожный баул.

— Я пока не хочу. Оставьте мне немного. Потом поем, вечером.

Он улегся опять, накинув сюртук на голову.

Взволнованная приключением, Владислава так и набросилась на еду. Она не думала, что ветчина с простым хлебом может быть такой вкусной. Девушка еле заставила себя не съедать все и, завернув остатки в тряпицу, отправилась искать ручей.

Она нашла его по журчанию бегущей воды. Подобрав подол платья, встала на колени, напилась из горсти, глядя в воду, кое-как пригладила волосы. Она умела заплетать косу, но где тут возьмешь гребень? Не просить же у мужчины? Они обычно такое редко носят при себе.

Все же, поев и напившись, она почувствовала себя настолько уверенно, что направилась в сторону просвета, твердо решив разведать, что там да как. Придерживая платье, она зашагала сквозь редкий кустарник, росший у подножия толстых деревьев — лип, осин и рябин, если она правильно помнила уроки ботаники. И действительно через каких-то полсотни шагов вышла к обычной проселочной дороге. Деревья и кусты расступились в стороны, и между колеями дороги виднелась вытоптанная конскими копытами полоса.

Здесь есть люди! Эта мысль почему-то обрадовала девушку. К ним можно напроситься на отдых. Надо только определить, в какую сторону двигаться. Да не все ли равно? Дорога в любом случае выведет куда надо!

Окрыленная, девушка поспешила назад, к своему спутнику. Раздвигая ветки встающих на пути кустов, несколько раз споткнувшись о какие-то коряги и корни, она выбежала на прогалину и остановилась, вертя головой. Деревья, кусты, трава — все было на месте, но никаких следов Петра Михайлика и его мешка с вещами не было и в помине.

— Эй! — позвала Владислава. — Вы где? Это что, шутка? Выходите и не пугайте меня.

Тишина была ей ответом. Только ветерок шелестел листвой деревьев, в вышине распевала какая-то птица, ей отзывалась другая — и все.

— Как вас там… господин Михайлик! — громче крикнула девушка. — Отзовитесь, пожалуйста!

И снова ничего. Владислава заволновалась, но постаралась взять себя в руки. Человек не может пропасть просто так, без следа. Он, наверное, решил, что она ушла совсем, и тоже решил уплыть. Надо вернуться к лодке, и тогда все выяснится.

Проход к воде отыскался быстро. Девушка продралась сквозь заросли болотной травы, цепляясь подолом за ветки, ступила на крутой заросший берег — и не поверила своим глазам. Лодки тоже не было. Владислава почувствовала страх, быстро переросший в панику. Она еще никогда не оставалась совсем одна.

— Кто-нибудь! — завопила она во всю силу легких. — Помогите! Я…

Треск ветвей и шорох травы заглушили все прочие слова. Кто-то подскочил к ней из зарослей. Владислава завизжала, шарахнулась в сторону, едва не потеряв равновесие, все-таки ступила в воду башмачком — нога по щиколотку оказалась в илистой воде, — замочила подол… И в этот миг ее сильно, до хруста в суставе, дернули за локоть, вытаскивая на берег.

Совсем близко девушка увидела сузившиеся в две щелочки, потемневшие от гнева глаза Петра Михайлика. Он крепко держал ее за плечи, впиваясь твердыми пальцами в кожу и встряхивая через каждое слово.

— Вы что, совсем ополоумели — так орать? Не знаете, что над водой все звуки разносятся далеко? Вы бы еще и свое имя прокричали! С чего вы вообще подняли крик?

Он сам почти кричал свистящим шепотом, и Владислава только хлопала глазами и хватала ртом воздух, как выхваченная из воды рыба.

— Вы… вы, — удалось ей пролепетать, дождавшись паузы, — откуда вы взялись?

— Оттуда, — мотнул он головой. — Я вздремнул, услышал ваши вопли…

— В-вы не уплыли?

— Куда? — Лясота усмехнулся наивности вопроса и детским интонациям в голосе девушки.

— Не знаю. — У нее прыгали губы, но она старалась сдерживаться. — Я нашла тут рядом дорогу. Подумала, что мы можем добраться по ней до какой-нибудь деревни, вернулась, чтобы рассказать, а вас не было. И лодки тоже не было. И я испугалась…

Слезы были совсем близко, готовые вот-вот пролиться.

— Лодки? Вы тут искали лодку? Вы бы еще дальше ушли от места стоянки! Как можно было заблудиться в трех соснах?

До Владиславы наконец дошло, что приключилось. Она просто-напросто свернула не туда. А Михайлик ее не бросил. Он тут, здесь. Держит за плечи. Он ее не бросил! От облегчения слезы все-таки прорвались дождем, потекли по щекам и из носа.

— У-у-у…

Лясота чуть отодвинулся, словно этот слезный поток грозил смыть и его. И любят же женщины лить слезы! Вот у его возлюбленной Поленьки глаза практически никогда не были на мокром месте. Так, раз или два всплакнет, да и то тайком, чтоб никто не видел ее слез. И подруги и жены его товарищей по каторге тоже умели держать себя в руках. А эта рыдает в тридцать три ручья!

— Ну извините, барышня, коли что не так сказал. Но, право, расстраиваться из-за такого пустяка… С кем не бывает!

— Много вы понимаете! — сквозь слезы запричитала Владислава. — А я, может быть, впервые осталась совсем одна. Незнакомое место, и никого рядом! Я просто не знала, что делать. Я думала… думала…

— Думать вредно, — назидательно изрек он. — А женщинам — особенно. От этого портится цвет лица.

— Да? — У Владиславы от удивления даже слезы высохли. — А мне мама говорила, что это от слез бывает.

— Как бы то ни было, сейчас ваше лицо испорчено. И советую перестать реветь. Идемте. И запомните раз и навсегда, — он выпустил ее плечи и жестом предложил следовать за ним, — что в вашем положении кричать во все горло опасно.

— Почему?

— Вы же сбежали от отчима и матери, — напомнил Лясота, шагая впереди. — И скрываетесь. Они наверняка уже заметили ваше отсутствие и объявили розыск. Если вы хотели только их немного напугать, то валяйте, дайте знать всей округе, где находитесь, чтобы первый встречный доставил вас на «Царицу Елизавету» в объятия родни. А если вам хочется увидеть своего отца, советую помалкивать и скрываться. Да и мне тоже…

Последние слова он произнес тихо, но девушка все равно услышала.

— Почему вам тоже надо скрываться? Вы ведь собирались покинуть пароход прошлой ночью. Зачем?

— Сел не на то судно и понял это слишком поздно, — вывернулся Лясота, ругая себя за длинный язык и не желая открывать своих тайн. — Но это все мелочи по сравнению с похищением человека…

Они вышли на ту прогалину, где хозяина сиротливо дожидался мешок с вещами, а трава была слегка примята. И, услышав последние слова, Владислава так и села:

— Каким еще похищением? Какого человека?

— Вас, барышня. Ваш отчим наверняка так и представит дело полиции — мол, нашелся негодяй, который украл любимую дочку с целью… ну, не знаю, что он там наплетет. Может, с целью получения выкупа или чтобы надругаться, или… не знаю и знать не хочу. Мне за это в любом случае грозит виселица. А я ведь только собирался помочь.

Владислава хотела было возразить, но вспомнила лицо князя Михаила Чаровича, его жадные властные объятия, его злой голос — и промолчала. Ее саму он, может быть, и не тронет, но вот на ее спутнике отыграется.

— Так что нам с вами надо держаться от людей как можно дальше, — подытожил Лясота. — И связываться с ними в самом крайнем случае. Да и то делать все буду я.

— А я?

— Не высовываться.

— Но…

— Вас ищут, забыли? Вас! Это ваши приметы будут на руках у полиции, которая будет искать всех похожих девушек вашего возраста. Про меня, конечно, ваш отчим может догадаться, но он не знает ни моего имени, — мысленно Лясота усмехнулся: «Настоящего имени!» — ни определенных примет. Он же почти меня не видел и отделается только общими словами: мужчина лет тридцати, чуть выше среднего роста, ну и так, по мелочи. — Про еще одну примету, которую пока скрывали рукава рубашки, он предпочитал молчать. Его запястий вроде на пароходе никто не видел. Иначе даже на борт бы не пустили. И эта девица пусть тоже подольше ни о чем не догадывается.

— Так что, дабы нас видело как можно меньше людей, путешествовать будем по ночам, а днем отсиживаться в укромных уголках вроде этого, — подытожил Лясота, снова укладываясь на траву. — Я собираюсь еще немного вздремнуть. А вы постарайтесь не шуметь и не теряться. Договорились?

Девушка кивнула, и он повернулся на бок, закрывая лицо полой сюртука. Пока есть возможность выспаться, этим надо пользоваться. Что-то подсказывало Лясоте, что ему в ближайшие дни не удастся как следует отдохнуть и расслабиться.

9

Громкий девичий крик прокатился над рекой, и вынырнувшая, чтобы глотнуть воздуха, тварь на миг замерла, растопырив конечности. В человеческом голосе звучал страх. Напуганный человек — легкая добыча. Кроме того, что-то свербело в мозгу существа, заставляя спешить на крик. Какое-то неопределенное чувство. Не страха, нет… Вернее, не только страха. Существо не умело мыслить абстрактно, оно почти не умело думать и не помнило, почему спешит вниз по течению, время от времени выставляя голову на поверхность. Его гнала вперед неведомая сила. Существо должно найти… кое-кого. Это было все, что оно знало. И, кажется, поиски скоро могут увенчаться успехом.

Сила, гнавшая существо вперед вопреки здравому смыслу, сила, наделившая его знанием, намного превосходила все, что существо могло ей противопоставить. Оно превратилось в покорного слугу, не смеющего роптать против хозяина, но мечтающего выместить злобу на тех, кто слабее или просто подвернется под руку.

Крик повторился — немного громче, и был достаточно долгим для того, чтобы определить направление. Вниз по течению и чуть правее, у дальнего берега. Существо ударило передними лапами-плавниками и хвостом, торопясь поскорее догнать так громко кричавшую двуногую дичь.

Второпях оно не ушло на глубину, не желая рисковать и пропустить третий возможный крик. И, сосредоточившись на цели, не сразу заметило силуэт рыбацкой лодки.

Волга от истоков до устья полна рыбой. Там, где слишком мелко для пароходов, ее перегораживают сетями. Там, где ходят торговые и пассажирские суда, сети ставят вдоль берега или бродят с бреднем, собирая попавшую в тенета рыбешку. Ставят верши и куканы, сидят над обрывом с удочкой… Проверив одни сети, рыбаки часто не спешат домой, а плывут за другими, а порой и за третьими. Выгрузят улов — и снова на реку. Раза два-три сплавают — и день прошел.

Выгрузив добычу, порожняя лодка летела легко. Вывернув шею, чтобы прикинуть, далеко ли до буйков, рыбак заметил не спеша плывущее по поверхности воды вытянутое тело. По размерам и длинному хвосту тварь походила на сома, но передние плавники так сильно напоминали руки или лапы, что удивленный этим зрелищем рыбак опустил весло. А когда водяная тварь приподняла из воды голову, и вовсе выпустил его из рук, медленно крестясь.

— Ты чего? — окликнул его приятель.

— А ты глянь, какая страховидла!

— Спаси и оборони, Господи! — Второй рыбак разглядел торчавшую из воды морду и тоже перекрестился. — Кто ж это?

— Да черт его ведает!

— Цыц ты, нечистого поминать! Водяной это. Не слыхал, что ли?

— Скажешь тоже — водяной! Водяной совсем мужик, с бородой и тиной облеплен. А это зверюга не пойми какая.

— Знать, коняга из его конюшен удрала погулять. Погодь-ка… — Рыбак тихо потянул со дна лодки багор. — Прими оба весла.

— Зачем?

— А вот мы его сейчас подцепим, оглоушим — и на бережок. Там в сети замотаем, в город свезем — небось тыщу рублей зараз огребем за такую-то диковину!

Тысяча целковых была большими деньгами. Даже если делить пополам, все равно с пятью сотнями в кармане сразу завидным женихом станешь, невесты сами на двор слетятся — еще перебирать будешь. Мысли молодого рыбака сразу перескочили на богатое житье-бытье, и он стал разворачивать лодку, чтобы догнать водяную тварь. Его напарник перебрался на нос, поудобнее перехватив багор. Сперва надо ударить тварь по голове, чтоб сильно не дергалась, потом подцепить за шею или плавник и тащить ближе к лодке.

— Как подцеплю, — шепнул он товарищу, — тут ты не зевай и запасную сеть кидай. Хоть как запутаем — не уплывет. Понял?

— Ага! — Молодой рыбак отчаянно работал веслами.

Расстояние между охотниками и дичью быстро сокращалось. Все в нетерпеливом ожидании третьего крика, существо поздно заметило грозящую опасность, но ощутило не страх, а гнев. Как смеют эти двуногие вставать на пути? Проучить, чтоб другим неповадно было!

Растопырив конечности и слабо шевеля хвостом, чтобы удержаться на плаву, существо подпустило охотников поближе, а когда человек замахнулся багром, чтобы ударить, резко дернулось всем телом и камнем ушло вниз. Лишь по хребту махнуло железом. Это раздосадовало.

— Вот черт! Ушла, скотина! — ругнулся рыбак. — Плакали наши денежки!

Его напарник на веслах в сердцах сплюнул, поудобнее схватился за весла, чтобы развернуть лодку — и тут рядом с бортом вспенилась вода и вверх почти на два локтя выскочила плоская белесая морда с широким разрезом пасти и выпученными глазами.

— Аа-а-а! Тва-а-арь! — от неожиданности заорал он и, неловко дернув веслом, попытался пихнуть им «лошадку водяного». Но закрепленное в уключине весло лишь шлепнуло тварь по плечу, не причинив вреда и только разозлив.

Его напарник с багром обернулся на крик и мигом оценил ситуацию. Он замахнулся багром, чтобы ударить тварь по голове, но между ним и дичью находился второй рыбак, и он промедлил ту долю секунды, которая и была нужна существу. Оно ушло под воду за миг до того, как багор ударил о борт лодки и вонзился крюком в дерево. Молодой рыбак, которому попало по плечу, откатился в сторону, выпустив весла. Потерявшая управление лодка развернулась на месте.

— Ах ты ж!.. — выругался рыбак, убедившись, что крюк застрял в дереве надежно. Он шагнул с носа лодки, чтобы освободить багор, но тут лодку сильно качнуло. Она завалилась на один борт и, не удержав равновесия, человек рухнул на колени на дно, слыша, как кричит его молодой напарник.

— Аа-а-а! Петруха! Она тут!

Существо не теряло времени даром. Проплыв под лодкой, оно вынырнуло с другой стороны, цепляясь за борт передними конечностями, и полезло к людям. Вопли двуногого раздражали; мало того что из-за них оно могло пропустить тот, нужный, голос, оно само не любило воплей и шума, зверея от любого резкого звука. И сейчас, больше от злости, чем от жажды крови, существо махнуло одной лапой, выпуская когти, — и крик ужаса перерос в визг боли, когда когти вспороли грудь человека вместе с рубашкой, зацепив и правую руку, вскинутую в запоздалом жесте защиты. Когтистые перепончатые пальцы сомкнулись на локте, рывком подтягивая орущего рыбака ближе.

— Петруха-а-а! Он меня-а-а…

Петруха с силой дернул багор, с хрустом выдирая его наконец-то из борта, и ткнул в мерзкую тварь. Бить наотмашь побоялся, чтоб не задеть напарника. Мелькнула мысль: «Не попортить сильно шкуру! Бить в брюхо или глотку!» — но багор соскользнул, лишь поцарапав чешуйчатое скользкое тело. А в следующий миг пасть твари раззявилась, обнажив двойной ряд мелких, загнутых, как у щуки, зубов, и кисть молодого рыбака оказалась внутри. Сомкнулись челюсти. Хрустнули кости. Из пасти брызнуло, потекло алым.

Рыбак зашелся в диком крике. Он был легкой добычей — хватай и кусай! — но в это время на хребет за плечами опустилось что-то тяжелое. Крюк багра зацепился за наросты на спине, и существо рассвирепело окончательно. Рывком подтянув хвост в лодку, оно ударило наотмашь, попав второму двуногому по ногам. Лодка качнулась еще раз, чуть не черпая воду, и не удержавшийся на ногах Петруха полетел в реку.

Он вынырнул почти сразу — рыбаку и не уметь плавать? — но к тому времени, как он выбросил вперед руки, хватаясь за борт, отчаянные вопли его молодого напарника сначала поднялись до истошного поросячьего визга, а потом оборвались с хрипом и хлюпаньем.

Подтянувшись на руках и заглянув в лодку, Петруха едва не выпустил борт, камнем уйдя под воду. Подмяв под себя вздрагивающее и все еще брыкающее ногами тело молодого рыбака, водяная тварь сосредоточенно кусала его лицо, шею, грудь, отхватывая кусок за куском от того, что еще недавно было человеком. Хлещущая из порванных жил кровь мешалась с речной водой, пропитывала запасную сеть и нехитрые пожитки.

— Ох… — выдохнул Петруха. Оторвал от борта одну руку — пальцы словно онемели, — попытался перекреститься, и тут водяной убийца повернул к нему заляпанную кровью пасть. В близко, по-человечески посаженных глазах светился разум.

— Черт!

Оттолкнувшись, Петруха бросился в воду. До берега было не так уж и далеко. Он надеялся успеть отплыть подальше. Надеялся, что тварь, удовольствовавшись мясом его напарника, не кинется в погоню. Надеялся остаться в живых. И эта надежда еще была жива, когда за спиной послышался громкий всплеск от бросившегося в воду чешуйчатого тела. Но рыбак все равно продолжал упрямо плыть до тех пор, пока не почувствовал, как нога скользнула по чему-то твердому, гладкому, а в следующий миг вторую ногу обхватила когтистая лапа и его с силой дернуло вниз. Только последний раз ударили по воде руки… Плеснула волна, накрывая пловца с головой. Вода слегка взбурлила, к поверхности всплыл пузырь воздуха, потом река окрасилась быстро растворяющейся кровью и все стихло. Только лодка с останками молодого рыбака медленно плыла вниз по течению.

10

Лясота проснулся быстро, сказалась привычка. Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам внешнего мира, но ничего подозрительного не услышал. Было тихо. Шелестели листья, перекликались птицы. Откуда-то издалека донесся раскатистый гудок — наверное, какие-нибудь торговые суда приветствовали друг друга, проходя мимо. Если приложить ухо к земле, можно было различить далекий перестук — по той дороге, о которой говорила его спутница, проезжала подвода.

А кстати, где она сама?

Лясота резко сел, озираясь. Его попутчицы нигде не было. Только трава примята в том месте, где она сидела рядом с ним на поляне.

— Барышня! — позвал он. Пальцы сомкнулись на рукояти пистолета. — Княжна Владислава!

Что за притча? Куда она опять делась? Нет, положительно, эта девчонка начала его раздражать. И почему он согласился взять ее с собой?

Вскочив, он быстро осмотрелся. Следы вели с поляны к реке, туда, где он оставил лодку. Девушка захотела уплыть без него? Не слишком хорошая идея. Она наверняка не умеет ни грести, ни управлять веслами.

Впрочем, долго искать пропажу не пришлось. За ближайшими кустами он заметил светло-коричневое дорожное платье и шляпку. Девушка сидела на наклонном стволе ивы неловко, боком, и смотрела на воду. Она встрепенулась, услышав шаги, и обернулась.

— Спокойно! — Лясота поднял руку, сунув пистолет в карман. — Это всего лишь я. Вы почему ушли с поляны?

— Жарко, — просто объяснила Владислава. — И душно. А тут прохлада, ветерок, тенек.

Да, место она выбрала удачное, только…

Бросив взгляд на реку, Лясота уже знал, что там увидит — темный продолговатый предмет, замеченный краем глаза, при ближайшем рассмотрении оказался рыбачьей лодкой, которая неспешно, покачиваясь на волнах, плыла вниз по течению. Речная волна постепенно прибивала ее к берегу неподалеку от того места, где устроились на отдых беглецы.

— Что там? — Владислава тоже заметила ее.

Лясота только пожал плечами; и так ясно, что мимо плывет не сундук с добром.

— Откуда она взялась? Не с парохода?

— Нет. — Он все-таки решил ответить. — Внешне не похожа, корма ниже, руль по-другому устроен, некрашеная, нет знака… А это интересно!

У него мелькнула мысль, чтобы забрать находку себе и дальше продолжить путь на ней. Мало ли рыбачьих лодок на реках? А их суденышко прямо-таки кричит о том, что имеет отношение к речному пароходству. Если княжну Владиславу ищут, наверняка знают, что она могла уплыть на лодке. И указать ее приметы. Светло-зеленая, с широкой белой и узкой желтой полосами вдоль борта, лодка с «Царицы Елизаветы» была слишком приметна.

Течение ему помогало — бесхозное судно медленно, но верно двигалось к берегу. Лясота прикинул, что врезаться в заросли камыша и прибрежного кустарника она должна примерно саженях в тридцати-сорока ниже по течению и, смерив глазом расстояние, направился в ту сторону.

— Вы куда? — встрепенулась Владислава.

— За лодкой.

— А как же наша?

— Она слишком приметная, — пришлось пуститься в объяснения. — На ней мы сможем путешествовать только по ночам. Хотите дождаться ночи, чтобы нас никто не узнал?

И заодно потерять лишние час-полтора, которые могли бы стоить ему свободы, а может, и самой жизни. Правда, если в Закаменье за два года не хватились беглого каторжника, решив, наверное, что он просто растворился в тайге, то вряд ли его ждут здесь, чтобы арестовать и вернуть на каторгу. Как бы то ни было, живым он им не дастся.

Владислава помотала головой и послушно потрусила следом.

Лясота шагал широко, опережая девушку, которая то и дело путалась в подоле своего платья. Он прибыл на предполагаемое место остановки лодки даже чуть раньше, сгорая от желания пуститься бегом. За кустами было трудно рассмотреть на плаву, что с нею не так, и он одновременно спешил первым увидеть то, что находится внутри, и в то же время ужасно не хотел ничего видеть и знать.

— Оставайтесь на берегу! — крикнул он Владиславе, подходя к самой воде и замочив сапоги.

Отсюда страшный груз лодки был виден отлично, и Лясота задержал дыхание, не веря своим глазам. Внутри все было залито кровью — мешок с припасами, свернутая сеть, перевернутая корзина для мелкой рыбы, чтобы сортировать добычу сразу, не тратя времени зря. И то, что осталось от тела рыбака, лежащего на дне.

— Ой-й-й! — испуганный вопль перешел в визг, но Лясота, кинувшись к девушке, зажал ей рот рукой.

Поверх ладони Владислава смотрела на него с ужасом и закипавшими на ресницах слезами.

— Не орать, — прошипел он прямо ей в глаза. — Молчать. Отойти на пять… нет, на десять шагов назад. Встать там. Спиной ко мне. Не шевелиться. Понятно?

Девушка несколько раз хлопнула ресницами и кивнула.

— Вот и славно. Идите. — Он свободной рукой развернул ее за плечо от себя и слегка подтолкнул. — Я позову, когда можно будет обернуться.

— А что, — она мигом обернулась, — а что там…

— Я же сказал — отойти! — тихо прорычал он. — Что непонятно?

Девушка послушалась, отошла к ближайшей березе, встала рядом, обхватив руками ствол. Со стороны посмотреть — просто пасторальная картинка из детской книжки. Только Лясота догадывался, что за дерево его спутница хватается для того, чтобы удержаться на ногах.

Он заставил себя вернуться к лодке и осмотрел останки. У твари, которая прикончила человека, явно была большая пасть и множество мелких треугольных зубов. И когти под стать зубам. Упырь? Может быть, если бы упыри не боялись воды и не нападали исключительно по ночам. Тогда кто? Оборотень? Это кто и где встречал оборотня с такой пастью и зубами? И потом, оборотни не оставляют таких страшных рваных ран. Может, речной змей? Но как связать это со следами от когтей?

Судя по всему, рыбака убили несколько часов назад. И, если судить по следам на бортах и беспорядку, он пытался сопротивляться. Значит, убийца напал не так уж и неожиданно, но оказался сильнее. Но кто это был? Раньше, еще до каторги, Лясота мог за несколько секунд, просто сосредоточившись, восстановить всю картину произошедшего. Потом он утратил свои способности, конечно, не сразу, а постепенно, что всего больнее. И вот теперь остро пожалел, что ничего такого не чувствует.

А ведь совсем недавно что-то такое с ним было! Вспомнить бы, когда? На пароходе, точно! Он стоял у борта и смотрел, как от «Цесаревича Андрея» в сторону «Царицы Елизаветы» движется что-то или кто-то, похожее на рыбу с руками. Тогда еще к нему подошел и обратился с каким-то вопросом инквизитор. Он заметил Лясоту потому, что оба почти одновременно почуяли что-то…

Закрыв глаза, сжав кулаки и несколько раз глубоко вздохнув, чтобы прочистить легкие и сознание, Лясота внезапно с удивительной ясностью понял, что знает, кто убийца. Он почти представил себе эту тварь и тихо ужаснулся.

Волховец![4]

Когда-то волховцов было много — немногим больше, чем водяных змеев. Где-то им поклонялись, где-то истребляли. Лет пятьсот назад, если верить летописям, на северо-западе страны было даже нашествие — волховцы валом валили из рек и речушек. Многие заползали в прибрежные деревни и прежде, чем крестьяне успевали их забить, пробирались в дома. На суше волховец беспомощен — он ползет, извиваясь всем телом и подтягиваясь на передних конечностях, но в воде им нет равных по скорости и проворству. В год нашествия было убито несколько десятков волховцов. После чего их численность сократилась настолько, что одно время даже поговаривали об их полном истреблении. М-да, возможно, это убийство совершил последний волховец, однако Лясоте что-то не хотелось ратовать за охрану редкого животного.

Торопясь, пока Владиславе не наскучит ждать, он принялся за работу. Останки несчастного рыбака вытащил на берег, уложил на лишенное растительности место, практически на мелководье. Кое-как завернул в сеть, замотав вместе с нею несколько камней, подобранных тут же. Оборвал-обрезал все поплавки, чтобы помешать сети всплыть, и забросил их подальше в кусты. Авось не сразу отыщут. Потом кое-как промыл лодку, смывая кровь, выкинул на берег корзину и мешок с припасами, решив, что разберет его на досуге, положил тело в лодку и осторожно оттолкнул от берега.

Берега тут были крутыми, дно понижалось резко — три шага и уже по пояс. Лясота отплыл немного, огляделся по сторонам и вывалил груз в воду. Он ушел на дно почти без всплеска, только булькнув на прощанье.

— Пусть вода тебе будет мягка, — пробормотал мужчина, глядя, как в толще мутной воды медленно пропадают очертания свертка. — Всю жизнь ты кормился рыбой, а теперь рыба будет кормиться тобой.

Потом он прочитал короткую молитву, перекрестился и поплыл обратно.

Владислава стояла на том же месте, все так же цепляясь за ствол березы, и плечи ее дрожали от сдерживаемых рыданий. Едва Лясота подошел и тихо окликнул ее, девушка круто развернулась. Несколько секунд она смотрела на мужчину так, словно не понимала, кто перед нею.

— А… где?

— Я избавился от тела, — объяснил Лясота. — Не думаете ли вы, что это я его прикончил ради того, чтобы завладеть лодкой?

Девушка отчаянно затрясла головой.

— Отлично! Тогда давайте немного перекусим и будем собираться в дорогу. — Он посмотрел на солнце, которое запуталось в верхушках деревьев. — Уже часов пять вечера. Сначала пойдем вдоль берега, чтобы в случае чего успеть добраться до зарослей, а как стемнеет, выйдем на открытое пространство.

Под ближайшими кустами Лясота распотрошил мешок с припасами рыбака. Тот оказался человеком обстоятельным, жил по пословице «Едешь на день — хлеба бери на неделю». Так что в мешке оказалось завернутое в тряпицу сало, несколько картофелин, чтобы испечь их в золе, хлеб, лук и мешочек с солью, а также огниво и трут — для костерка. Последней находке Лясота обрадовался, как подарку из дома, — он лучше многих знал, что огонь, добытый именно так, не модными нынче спичками, дает особую защиту, оберегая не только от обычного зверья, но и от тварей, подобных волховцу. Нашелся и котелок, и мешочек с крупой, а также ложка — наверное, ушицу сварить. Что ж, все пойдет в дело. Эти припасы могли их спасти, и Лясота поймал себя на мысли, что почти благодарен судьбе, что все так сложилось. Тем более что княжна Владислава, пока он спал, съела добрую половину хлеба и почти всю ветчину и сыр, оставив ему только пару небольших кусочков. Чтобы кое-как перекусить вечером, этого хватило бы, а вот завтракать пришлось бы разговорами и воспоминаниями.

Наличие котелка навело Лясоту на кое-какие мысли. Ободренный ими, он разделил остатки своего хлеба, ветчины и сыра пополам.

— Вы готовы пуститься в путь, барышня? — поинтересовался он, когда девушка съела свою порцию.

Оставив лодку с парохода на прежнем месте, они перешли на новую. Владиславу пробрала дрожь, когда она опустилась на влажную скамью. Хотя ее спутник и отмыл тут все от крови, было жутко думать, что всего несколько часов назад тут умер человек. И умер, если вспомнить то, что ей удалось заметить, жуткой смертью.

— Успокойтесь и перестаньте дрожать. — С рыбачьими веслами Лясота управлялся легче, и лодка быстро неслась вперед. — Я даже отсюда слышу, как стучат ваши зубы. Вам холодно?

— Н-нет, — запнулась девушка. — Ст-трашно…

— Не думайте об этом. Лучше смотрите вперед. Как увидите на воде вот такие буйки, — он показал на поплавок от сети, оставленный на всякий случай, — дайте знать.

Это было ответственное поручение, и Владислава поудобнее устроилась на носу. Наблюдения за рекой помогали отвлечься от воспоминаний о жутком зрелище.

Несколько минут спустя она заметила невдалеке что-то похожее на цепочку пробок. Это действительно оказались поплавки, отмечавшие расставленные какими-то другими рыбаками сети. Не тратя времени, Лясота споро стал выбирать сети. Рыбы было мало, но ему удалось вытащить и бросить в корзину несколько плотвичек, голавля и леща. После чего он вернул сеть в реку.

Владислава смотрела на его действия круглыми глазами.

— Вы что делаете?

— А что, по-вашему?

— Вы воруете! Берете без спроса чужую рыбу! Это нечестно!

— Барышня, а вы совершили побег от матери и отчима, — парировал он. — Это тоже нечестно. И меня могут обвинить в похищении человека — вас, между прочим! — и в случае поимки отправить на каторгу. Это тоже нечестно. По сравнению с этим кража нескольких рыбешек ничего не стоит. Вы же хотите есть? И я, жестокий и коварный похититель невинных девушек, забочусь о своей несчастной жертве вместо того, чтобы лишать ее воды и пищи.

Он сказал это таким тоном, что Владислава долго не решалась улыбнуться — даже когда до нее дошел смысл неуклюжей шутки.

Покончив с сетью, Лясота налег на весла и греб вдоль берега, время от времени оборачиваясь и выравнивая курс, до тех пор, пока вокруг не сгустилась такая тьма, что вода и небо слились в одно. Только после этого, ориентируясь по редкому слабому свету звезд и собственной интуиции, он нашел удобное место для стоянки. То ли от волнения, то ли почему еще, но его ночное зрение обострилось настолько, что ему без труда удалось найти за деревьями местечко, где не будет виден крошечный костерок. Там они сварили уху, быстро съели ее одной ложкой на двоих и позволили себе немного отдохнуть, пережидая самую темную пору ночи.

Костерок действительно не был виден с воды, да и на берегу в это время никого не было, но существо — волховец — не нуждалось в зрении. Расправившись со вторым рыбаком, он почувствовал себя настолько сильным, что поплыл вперед без остановки.

Запах мертвого тела и крови он учуял издалека, хотя плыл с верховьев, а вода должна была относить запахи вниз по течению. Подплыв ближе, волховец убедился, что это его недавняя жертва. Значит, и тот, кто ее захоронил, тоже поблизости. Ободренный этой мыслью, он поплыл дальше.

11

Река лениво несла свои воды. Налегавший на весла Лясота устал, то и дело выворачивая шею и глядя вперед. Сейчас он практически благословлял проведенные на каторге годы, — руки и плечи лишь чуть-чуть ныли, но не болели. Он легко приноровился грести, войдя в ритм, и был готов работать до седьмого пота.

Владислава опять сидела на корме — специально, чтобы не закрывать обзора. Она зябко куталась в одеяло, внимательно озираясь по сторонам. Рассвет на реке ее очаровал. Девушка во все глаза смотрела, как постепенно проступают из мрака очертания берегов, как четче становятся линии, ярче краски, громче звуки птичьих голосов. Даже запах сырости изменился; теперь в нем был едва уловимый терпкий и острый аромат свежести, как у новеньких простыней, которые только-только раскинула на постели горничная.

— Как хорошо! — не выдержала она.

— Чего хорошего? — помолчав, отозвался Лясота, в очередной раз бросив взгляд через плечо.

— Чего хорошего? — переспросила девушка и даже всплеснула руками. — Да вы посмотрите вокруг! Какая красота! Это небо! Эта река! Эти деревья… А птицы? Вы слышите, как они поют?

— Угу, — кивнул Лясота, продолжая грести. Некоторое время назад они прошли поворот, и теперь он поминутно ждал, что оттуда может показаться очередной пароход.

— Вам не интересно? — хлопнула глазами Владислава.

— Нет, — отрезал он. — Это вам, женщинам, позволительно думать о птицах и цветах. А нам, мужчинам, приходится бороться.

— Извините. — Девушка отвернулась, зябко поддернула край одеяла к самому горлу. — Я не хотела вас обидеть.

Голос ее дрогнул, и Лясота испугался, что она сейчас заплачет. Женские слезы всегда делали его беспомощным, еще с детства, когда он видел, как тайком плачет мать, и не мог, не умел ее утешить. Чувство беспомощности, когда ты знаешь, что не в силах помочь, осталось с ним из детства. Его Поленька тоже стеснялась слез, старалась, чтобы их никто не видел. Лишь раз или два Лясота видел следы слез на ее глазах, и то это были слезы скорби по умершим родным и близким. Даже когда его уводили, она не плакала, смотрела вслед сухими спокойными глазами, в которых горел странный огонек… спокойствия? Гордости? Скрытого торжества? Ни тогда, ни сейчас Лясота не пытался проникнуть в тайну этого последнего прощального взгляда, Он помнил только ее крик вслед: «Я буду ждать!»

Тихий всхлип вернул его из страны воспоминаний в реальность. Она что, плачет?

— Вы плачете? — окликнул он девушку. — Вот женщины! Ну почему у вас из-за любой мелочи глаза на мокром месте?

— Это не мелочь, — выпрямилась Владислава. Голос ее слегка задрожал. — И я вовсе не плачу. Просто… — она всхлипнула еще раз, — просто это погода такая.

— Ага, сырая и мокрая. А от реки дует. Только что все было красиво и здорово — и нате вам! — Поняв, что сбил дыхание, Лясота бросил весла, предоставив реке самой нести их вниз по течению. — Как вы непостоянны.

— Как все женщины, надо полагать? — Девушка посмотрела на него в упор.

Образ Поленьки мелькнул перед глазами; как она стояла в дверях, глядя на уводивших его солдат, как обещала ждать. Минуло девять лет…

— Не как все, — услышал он свой голос. — По счастью, среди вашей сестры часто встречаются по-настоящему верные и преданные.

— Но вы таких не знаете?

— Почему? Знаю. Одну.

— Это ваша мать? — Голос Владиславы дрогнул. Ее собственная мать, княгиня Елена, в глазах дочери не производила впечатления образчика верности и преданности. Скорее наоборот.

— Нет. — Лясота помялся, не зная, доверить ли этой девушке свою тайну. — Моя…

— Невеста?

Он оцепенел. Сколько лет прошло, а он так и не определился, кто для него Поленька. И похолодел, сообразив, что она так и осталась никем — возлюбленной, не более. Он признавался ей в любви, но так и не смог предложить руку и сердце. Просто не успел. И она не заговаривала о свадьбе. А это значит, что спустя столько лет…

— Да не вам судить! — воскликнул он, злясь в первую очередь на эту девчонку, которая невольно пробудила в нем сомнения. — Вы ее совсем не знаете! Вы и не любили, наверное, никогда.

— Неправда! — вспыхнула Владислава. — Один раз…

Это случилось прошлой зимой, практически в самом ее конце. В качестве подарка на семнадцатилетие Владиславу вывезли на последний в сезоне бал. И там за нею начал ухаживать один корнет. Он протанцевал с нею три танца, дважды выводил на галерею подышать воздухом, попросил разрешения представиться ее родителям. Он был молод, лет двадцати. Владислава запомнила светлые льняные кудри и удивительно синие, чистые и открытые глаза. И то, как бережно, словно стеклянную, брал он ее ручку.

Они встречались еще трижды: один раз в театре, где он в перерыве явился в их ложу с приветствиями и потом не отходил ни на шаг, и дважды в гостях. Владислава уже мечтала о том, что он сделает ей предложение, они останутся наедине, и вот тут-то он впервые поцелует ее. Во время второго визита они уже почти заговорили о чувствах… Но тут князь Михаил раскопал про этого корнета грязную историю, как он обесчестил некую девицу, дочь незнатных родителей, обещав жениться и бросив с ребенком, когда узнал, что за невестой нет богатого приданого. Корнету отказали от дома. Он сгоряча вызвал князя Михаила на дуэль и был убит наповал. Владислава потом проплакала три дня, и из-за того, что ее первый возлюбленный оказался бесчестным человеком, и из-за его смерти. И не знала, о чем горевала больше.

Это было почти пять месяцев назад. Ее разбитое сердце успело исцелиться, но память о первой любви еще жила.

— Я любила, — прошептала она.

— А он?

— И он… наверное. — Девушка вспомнила удивительно синие глаза корнета.

— Не любил, раз вы так говорите!

— Вы ничего не знаете! — Владислава почти повторила его слова. — Он погиб. На дуэли. Из-за меня!

— Ого!

Она внезапно выпрямилась, расправив плечи. Негодование преобразило девушку, и Лясота, вглядевшись в ее черты в утреннем сумраке, с острой болью понял, что из-за такой девушки действительно можно бросить вызов и погибнуть в бою. Понял он и поведение ее опекуна — тот, скорее всего, сам пал жертвой этой странной красоты. Казалось бы, ничего особенного — чуть вытянутое лицо, тонкий нос, темно-серые глаза под слишком густыми для девушки бровями. Но из-за этих бровей и длинных ресниц сами глаза казались такими манящими, что хотелось нырнуть в них, как в омут. Уже потом, с трудом вырвавшись из их плена, взгляд замечал и нос, и скулы со следами веснушек, и припухлую, как после страстных поцелуев, нижнюю губу, и непослушные тонкие колечки волос на висках над маленькими ушами, где огоньками сверкали сережки. Косы уложены венцом вокруг головы, но несколько прядок выбились из прически. С острой болью Лясота понял, что забыл, какого цвета волосы у Поленьки — светлее или темнее?

Мысль о том, что он сравнивает свою возлюбленную с этой девушкой и находит сходства и различия, испортила ему настроение. Нет, надо как можно скорее доставить княжну ее отцу и после этого лететь к оставленной возлюбленной. С этой мыслью он изо всех сил налег на весла, заставив лодку сорваться с места и помчаться вперед.

Они держались на середине реки, где течение было сильнее и помогало гребцу. Кроме того, тут не было рыбацких сетей, и весло не могло ни за что зацепиться. Но зато им трижды за остаток ночи пришлось прижиматься к берегу и выбирать весла, качаясь на поднятых волнах, когда мимо проходили пароходы. Всякий раз Лясота невольно напрягался, ожидая столкновений. Конечно, «Царица Елизавета» не станет поворачивать вслед за двумя беглецами, а «Цесаревича Андрея» они на пристани Дмитрова не видели, но все равно хотелось бы избежать встречи со старыми знакомцами.

Обошлось. Но на рассвете опять появились рыбацкие лодки. Среди них можно было плыть открыто, рыбаки были слишком заняты делами, чтобы смотреть по сторонам. А лодка была такая же, как и у них, — значит, такие же люди плывут, чего интересного?

До Усть-Нижнего добрались без происшествий, лишь один раз остановившись передохнуть на крошечном островке на излучине. Он до того густо зарос кустами и деревьями, что не нашлось места для костерка. Пришлось довольствоваться хлебом и салом из припасов убитого рыбака. Пошарив по кустам, Лясота, успевший поднатореть в бродяжничестве, отыскал кое-какие съедобные растения, но Владислава наотрез отказалась их пробовать. Только потом, уступив уговорам, взяла один мясистый стебель, пожевала немного и, скривившись, выплюнула. Переждав самую жаркую пору дня, ближе к вечеру они снова пустились в путь, и через пару часов увидели впереди Усть-Нижний, городок, стоявший на высоком крутом берегу у того места, где Вертуга впадала в Волгу. Город Загорск, когда-то в незапамятные времена бывший стольным градом княжества Загорского, находился где-то в верховьях главного притока этой реки, названной Змеиной из-за того, что она извивается в своем русле так же причудливо, как и змея.

До заката оставалось еще часа три или четыре, Усть-Нижний успокаивался, но на пристани еще кипела жизнь. Уже начавший сочувствовать гребцам на галерах, Лясота в очередной раз бросил взгляд на пристань, которая находилась далеко внизу, отделенная от города посадом и огородами, и внутренне возликовал, заметив два небольших пароходика. Была в стороне еще и барка с низкой осадкой, но та точно не предназначалась для перевозки пассажиров. А вот с пароходиками был шанс.

Ободренный этой мыслью, Лясота повернул к берегу.

— Вот что, барышня, — заговорил он, — тут такое дело. До Загорска вашего еще плыть и плыть, да вверх по течению. Я Змеиной этой не знаю, по ней никогда не ходил. Я и по Волге-то всего раз или два плавал, да и то на пароходах. Вы свою речку хорошо знаете?

— Ну, я была на ней несколько раз, в детстве, — припомнила Владислава. — Мы устраивали пикники на берегу, рыбаки катали моего отца на лодке. Еще у нас был собственный пароходик. Он совсем маленький, меньше вот этих раза в два. — Она указала на те, что стояли у пристани. — Последний раз я была там три года назад, — вздохнула она, — когда мы с мамой плыли осенью во Владимир. Сначала на нашем пароходике до Усть-Нижнего, потом на другом, уже до Царицына, а там…

— Понятно. Ну а я даже ни разу там не был.

Хотя слышал он это название не раз. Один из его прежних товарищей, Теодор Звездичевский, как раз собирался в тамошние леса. Интересно, зачем? Что-то он слышал про княжество Загорское и сам Загорск именно от Звездичевского. Но вот что именно? Что-то в тех лесах происходило странное, что потребовало…

Нет, не думать об этом! Лясота запретил себе думать о том, что было бы с ним, если бы жизнь повернула в другую сторону, если бы он не потерял часть себя. Но он бросил товарищей, связался с политикой и, потерпев поражение, оказался в тюрьме, а потом и на каторге, лишившись важной части души. А вот остальным его товарищам повезло больше. Тому же Звездичевскому. Интересно, что он нашел в Загорских лесах?

— Конечно, можно попробовать плыть дальше, — продолжал Лясота развивать свою мысль, — но это долго. И трудно — постоянно держать против течения. Нам придется часто останавливаться на отдых, это только увеличит время в пути. Вы дольше не увидите своего отца, а ваш отчим получит время для того, чтобы организовать погоню. Я уверен, что он ее уже начал. И, если будем медлить, непременно попадем к сыскарям. Вас вернут отчиму, а меня упекут на каторгу, обвинив в похищении человека. Поэтому я предлагаю бросить эту лодку и дальше передвигаться другим способом.

— Каким? — воззрилась на него Владислава. У нее все-таки невероятные глаза. И такой взгляд! Одновременно тревожный, задумчивый и ласковый. Ни одна женщина никогда не смотрела на него так. Даже Поленька.

— Ваш отчим будет думать, что мы прячемся по укромным местам и чураемся людей, — объяснил он. — Из опасения, что любой может нас выдать. А мы его обманем. Видели пароходы? Один из них наверняка идет вверх по Вертуге. Мы может подняться вверх по реке на нем. Это потребует расходов, но сэкономит время.

«И мои силы», — мысленно добавил он.

Как ни странно, Владислава горячо поддержала его идею. Но почти сразу задумчиво нахмурилась.

— Расходы? Вы сказали — расходы? Но…

— Ни о чем не беспокойтесь. Средства есть.

С этими словами он подогнал лодку к берегу в стороне от огородов, выбрав местечко потише, и, выпрыгнув в воду, подтянул лодку на сушу.

— Сидите здесь и никуда не уходите, — приказал он. — И помалкивайте, если вам дорога жизнь.

Владислава побледнела.

— А вы вернетесь? — пролепетала она. — Вы меня не бросите?

— Нет, — отрезал он.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась девушка. — Я буду ждать.

Эти простые слова резанули его душу неожиданной болью, напомнив другую женщину, которая тоже обещала ждать много лет назад, и Лясота заторопился. Раздвинул ветки, нависавшие над берегом, в несколько быстрых шагов добрался до верха. Тропинки поблизости не было, он какое-то время шагал наугад, внимательно глядя по сторонам. Наконец заметил городские окраины; до них было всего ничего. Через несколько минут он будет в городе.

Закутавшись в одеяло, Владислава сидела на носу лодки — поближе к берегу, подальше от воды. Вечерние тени от прибрежных зарослей окутывали ее словно еще одним одеялом, защищая от посторонних глаз. Девушке было холодно, скучно и немного страшно. Петр Михайлик ушел. Когда? Час или два тому назад? Сколько она уже тут сидит? А что, если сидеть придется до самой ночи? А что, если он не придет до утра? Если он вообще не придет?

Владислава никогда в жизни не оставалась одна надолго. С раннего детства рядом постоянно кто-то был — кормилица, няня, мама, отец, гувернантки, подруги в гимназии, горничные и лакеи, просто люди. А теперь — никого. И тишина. Только чьи-то негромкие голоса раздаются поблизости.

— Смотри-смотри… Сидит.

— Где?

— Вон там, за лозами. Видишь?

— Да…

Услышав тихий прерывистый шепот, Владислава не сразу поверила, что ей не мерещится, что это действительно люди. Две девушки или молодые женщины, если судить по голосам. Княжна прислушалась, вытягивая шею и невольно приоткрыв рот.

— Смотри-смотри, заметила!

— Она нас видит?

— Нет. Но слышит.

— Ой! — Девушки захихикали. Плеснула волна, зашелестели ветки, словно кто-то пробирался сквозь заросли. Владислава обернулась на звук, всматриваясь в сумрак. Никого. А сначала ей показалось…

— Точно заметила.

— Подойдем?

— Нет. Вдруг испугается?

— Я не боюсь, — услышала княжна свой голос. — Где вы?

Хихиканье стало громче. Вода заплескалась сильнее — словно кто-то весело и отчаянно болтал ногами на мелководье, стараясь поднять волну. Наверное, деревенские девушки — мелькнуло у Владиславы. Только они могут забраться в такую глушь, смеяться и дурачиться.

— Заметила! Заметила! Зовет! Подойти или нет?

— Пусть сама подойдет.

— Да, да. Пусть сама!

— Что за шутки? — невольно возмутилась Владислава. — Вы знаете, кто я?

— Знаем-знаем! А знаешь ли ты…

— Тише! Отпугнешь! Она должна сама…

Удивленная Владислава ничего не понимала. Что ее собеседницы имеют в виду?

— Иди сюда! Иди к нам! — Опять плеск и шуршание веток.

— А где вы? — заинтересовалась девушка.

— Тут. Рядом!

— Все время прямо, никуда не сворачивая. Просто иди.

Просто идти? И только-то? Но надо сначала выбраться из лодки, выпутаться из одеяла, которое почему-то оказалось обмотанным вокруг нее, как кокон или пелены вокруг младенца, в несколько раз, так что даже рукой и ногой не сразу шевельнешь. Владислава яростно принялась сражаться с ненавистным одеялом, а девичьи голоса все звали, торопили и подначивали. Их обладательницы давились от хохота, и это раззадоривало Владиславу. Сбросив наконец одеяло на дно лодки, она не удержалась и под хохот девушек несколько раз наступила на него.

Послышался крик. Кто-то звал ее… по имени?

— Сейчас! Я сейчас, — воскликнула девушка.

Кусты трещали, пока сквозь них пробирался… мужчина.

Уже выскочившая из лодки Владислава была грубо схвачена поперек туловища и отброшена назад. Она еле удержалась на ногах, чудом не упав за борт, а мужчина, перевесившись через противоположный борт, отчаянно лупил по кустам какой-то тряпкой.

— Прочь! Прочь!

В кустах злобно шипели, визжали, плевались и возмущались визгливыми противными голосами. Потом несколько раз сильно и громко плеснуло — словно что-то большое упало в реку — и наступила тишина.

Еще не отдышавшись, мужчина обернулся к оцепеневшей от неожиданности Владиславе, и при свете закатного солнца девушка узнала Петра Михайлика. Узнала — и удивилась тому, как исказилось его лицо. Сейчас оно было ужасным.

— Что случилось? — пролепетала она.

— «Что случилось»! — передразнил он. — Это я должен был спросить у вас, барышня! Я стараюсь, достаю ей паспорт и дорожное платье, а она с мавками шашни заводит! Не хотите домой к отцу — так бы сразу и сказали, я бы не тратил на вас свое время.

Он с тоской посмотрел на тряпку, которую держал в руке. Это оказался его сюртук, скрученный наподобие жгута. Сейчас он выглядел не лучшим образом — мокрый, облепленный тиной, да и подкладка порвана. Хорошо еще, деньги и оружие он хранил не в его карманах.

— Я не понимаю. — Владислава обвела взглядом лодку, заросли, реку. — Я хочу к отцу, очень-очень хочу. Но я не понимаю, при чем тут это…

— А при том, что, если бы вы выбрались из лодки, достались бы мавкам и уже никогда не увидели бы отца. А если бы увидели — не узнали бы. Он вас, быть может, и узнал бы, а толку?

— Объясните!

— Да просто все. — Он сел на скамью, развернул сюртук. Ничего страшного. Ну намок. Ну выпачкан. Ну чуть-чуть надорван. Прополоскать, высушить, подшить — и можно носить. — Вы что, действительно не знали, с кем разговаривали?

Владислава помотала головой, и Лясота испустил вздох прежде, чем пуститься в объяснения.

— Мавки — их по-разному называют. Водяницами, шутовками, щекотухами, ундинами, но чаще русалками. Хотя это неправильно. Мавки всегда из утопленниц получаются. Они к людям злы, хотя добрыми прикидываться мастерицы. Вот водяницы или берегини — те добрыми бывают. А мавки или навки только и ищут повода, чтобы навредить. Это я виноват, — вздохнул он. — Надо было место сперва проверить. Тут ветлы к самому берегу подходят, ветки в воду опускают, а в воде чертова ореха и кубышек полным-полно. — Перевесившись через край лодки, он быстро выдернул плоский зеленый лист на длинном стебле и тут же отбросил, брезгливо вытерев ладонь о скамью. — Вы сидели на грани воды и земли, ни там, ни тут. Вот мавки вас и заметили. Заговорили, задурили голову, одурманили — на это они мастерицы. Вам достаточно было выбраться из лодки и пойти в заросли. А там они бы вас схватили и под воду утянули так, что концов не найти. Я вовремя подоспел.

— Они меня хотели утопить? — изумилась Владислава. — Но почему?

— Вы живая, а они мертвые, но когда-то были живыми. Мавки ненавидят людей именно потому, что те живые, и стараются уменьшить число живых людей, просто убивая тех, кто подвернется под руку. Счастье, что они бросаются не на всех. Вы, наверное, думали о чем-то печальном?

— Я думала… думала… — Владислава никак не могла выговорить. — Думала, что вы не придете.

— А я пришел. И кое-что принес.

Сходив на берег, Лясота вернулся с мешком, откуда начал доставать покупки.

— Мне удалось достать два билета на пароход «Ласточка». — Он показал две бумаги с печатями. — Он отходит как раз вверх по Вертуге завтра в восемь утра. А еще мне повезло приобрести для нас паспорта.

— Зачем?

— Но у вас же ничего нет. Без паспорта вам никуда нельзя. Так что вот… — В руки Владиславе легла свернутая в трубочку гербовая бумага. — Мы теперь брат и сестра — Петр и Елена Михайлик. Годится?

Владислава пожала плечами.

— Не знаю. А где вы взяли такой паспорт? И чем вам не нравится мое имя?

— Тем, что княжну Владиславу Загорскую-Чарович будут искать, как пропавшую без вести, А Елена Михайлик никому не нужна и не интересна. Это еще не все, Вот вам дорожное платье. Переоденьтесь! Ну, тут еще белье, чулки, кое-что еще. Сами разберетесь. Правда, оно ношеное, но чистое и без заплат.

Мешок лег девушке на колени. Она опасливо заглянула внутрь, но нашла только одежду. Действительно ношеную, но чистую.

— Откуда вы это взяли?

— Купил, — лаконично объяснил Лясота. — Вместе с паспортом. Где — не ваше дело.

Все это можно было достать только через местных воров и налетчиков. С каторги Лясота вынес умение легко находить в толпе таких людей и входить к ним в доверие. То обстоятельство, что он был беглым, только сыграло на пользу. Ему не только обменяли бриллиантовый кулон на серебряные рубли, но быстро сделали женский паспорт и даже свели со скупщиками краденого, которые недорого взяли с него за платье и предметы женского гардероба. Лясота помнил, что Поленька всегда трепетно относилась к своей одежде, обуви, белью, и решил позаботиться о княжне. Расчет был с дальним прицелом: он просто попросит у князя-отца лишние деньги в награду за доставку его дочери в Загорск.

— Переодевайтесь, если хотите, — предложил он. — Я отвернусь. Или вовсе выйду на берег, чтобы вас не смущать. Да и темно уже становится, так что не особо стесняйтесь.

— Не уходите, — промолвила Владислава. — Лучше пойду я.

Прижав к груди обновки, она осторожно выбралась на берег, в кусты. Ей казалось, что она забралась достаточно далеко, но обострившимся зрением Лясота видел ее фигуру — светлое пятно на фоне темной листвы. Девушка неловко выбиралась из своего старого платья, возилась с крючками и застежками. В какой-то момент Лясота поймал себя на мысли, что ему хочется рассмотреть свою нечаянную попутчицу поближе — не только заглянуть в глаза, но изучить ее фигуру, грудь… Борясь с искушением, он отвернулся к реке, стал глядеть на закат, прислушиваясь к шороху одежды за спиной.

Было тихо. Слишком тихо. Не чувствовалось даже присутствия мавок. Поняв это, Лясота невольно напрягся. Девушка на берегу ни о чем не подозревала, ничего не замечала. Но поблизости был источник опасности — что-то, что спугнуло утопленниц и разогнало других мелких тварей.

Рядом плеснула волна. Лясота встрепенулся, но остался недвижим, лишь осторожно косил глазами по сторонам. На самом краю зрения мелькнула какая-то тень.

Опять всплеск, на сей раз ближе. Он затаил дыхание и увидел волховца. Тварь подобралась к камышам, выставив голову над водой. Рука сама потянулась к пистолету. Один меткий выстрел — и…

— Господин Михайлик, — послышался робкий голос Владиславы.

Волховец вздрогнул и без всплеска ушел под воду.

— Господин Михайлик! Вы где?

— Тут. — Он разжал пальцы, выпуская рукоять пистолета. — Что случилось?

— Я вас потеряла.

— Идите на голос. — Он бросил последний раз взгляд на реку — никаких следов мавок или волховца — и встал в лодке, протягивая к берегу руку.

12

Пароходик носил название «Ласточка» и был окрашен соответственно: черный низ, синий верх и широкая белая полоса между ними. Название алыми буквами отпечаталось на носу с двух сторон. У него была всего одна палуба, где собрались пассажиры всех мастей. Кают имелось всего десять, по пяти с каждой стороны, и все они были заняты, но пассажиров было гораздо больше — многие должны были сойти на ближайших пристанях, проведя на борту лишь несколько часов. Большинство из них сгрудились сейчас на носу — подальше от дыма из трубы, грохота колес по воде и рева машины.

Выйдя на палубу, Лясота издалека заметил свою спутницу. Девушка стояла у борта в одиночестве, в стороне от остальных пассажиров, опершись на перила, и смотрела вдаль. Ветерок шевелил ее волосы. Она распустила свою прическу и заплела две простые косы, темно-русыми змеями лежавшие на спине и спускавшиеся до талии. В простом платье она стала какой-то близкой. Или он начал привыкать к ее присутствию?

Он подошел, встал рядом и был встречен улыбкой. Это его удивило; он как-то привык за минувшие два дня, что княжна Владислава спокойна, задумчива и немного испугана.

— Чему вы радуетесь?

Рядом шлепали по воде лопасти колеса, где-то внизу сопел и ревел паровой котел, так что приходилось почти кричать, наклоняясь к самому уху. Что Лясота и сделал.

— Так просто. — Она не отстранилась и продолжала улыбаться как ни в чем не бывало. — Погода хорошая. Скоро я буду дома и увижу отца. И надеюсь, что никогда больше не увижу своего отчима.

— А мать?

Улыбка девушки слегка увяла.

— Не напоминайте мне о маме, — прошептала она, опуская взгляд. Из-за шума он не столько услышал ответ, сколько прочитал по губам. — Я не забуду ее, но у нее скоро появится другой ребенок, я ей больше не нужна… Не хочу сейчас об этом говорить. Лучше скажите, мы скоро будем в Загорске?

Это Лясота успел уже выяснить у капитана, коренастого мужика с нарочито грубыми манерами, и ответил довольно уверенно.

— Дня через три-четыре. — Для наглядности он показал три пальца. — «Ласточка» по пути будет заходить в некоторые городки, где есть пристани — она везет какие-то грузы и кое-что им надо забрать по пути. Уже завтра мы свернем из Вертуги в Змеиную. Задержки могут быть только с погрузкой-выгрузкой. Или если в пути случится что-то непредвиденное. Какая-нибудь поломка, например.

— О нет! — воскликнула Владислава. — Только не это.

Лясота кивнул. Ему самому хотелось побыстрее покончить с этим делом. Спору нет, Владислава красивая девушка с необыкновенными глазами, но его во Владимире ждет возлюбленная. Скоро, совсем скоро он увидит ее, посмотрит в ее глаза…

«Ласточка», словно оправдывая свое название, летела вперед, как на крыльях, вспенивая носом воду. Два колеса хлопали лопастями по воде, поднимая брызги, но при ярком солнце так было даже приятнее. Играя роль заботливого старшего брата, Лясота ни на шаг не отходил от своей спутницы, время от времени бросая назад внимательные взгляды. Встреча с волховцом не шла у него из головы. Тварь преследовала их, это ясно. Но почему? Они не вспугнули его, сняв с лежки, не отняли добычу, не убили его подругу и детенышей — словом, не совершили ничего такого, за что дикий зверь будет мстить человеку. И тем не менее волховец не оставил их в покое. Пойдет ли он дальше, в Вертугу? Или, потеряв из вида в городе, прекратит преследование? Лясоте хотелось верить в последнее.

Берега Вертуги были не в пример ниже, чем у Волги. Куда ни кинь взгляд, раскинулись поля и заливные луга, сейчас уже начавшие желтеть, виднелись деревеньки и темно-зеленые пятна рощиц, которые уже скоро уступят место знаменитым лесам, протянувшимся до самого Каменного Пояса. Около полудня прошли мимо какого-то монастыря. С борта за оградой были видны только главный храм, дом настоятеля и гостиница для приезжих. Над водой плыл колокольный звон — в храме кончалась служба. Услышав колокола, пассажиры и немногочисленные случившиеся тут же матросы стали креститься.

Этот звон странным образом подействовал на Лясоту. По идее он должен был внушить ему покой и мир, но на самом деле, чем красочнее были проплывающие мимо берега, чем дальше уплывали вдаль затихающие звуки благовеста, тем сильнее возрастала в душе тревога. Слишком все было хорошо и спокойно. Слишком все было легко. Весь предыдущий жизненный опыт утверждал, что в этом случае следует ждать от судьбы подлого удара в спину. И чем дольше длится спокойствие, тем страшнее и злее будет удар. Ему везло последние сутки; сначала в Усть-Нижнем он довольно легко вышел на торговцев краденым и получил за бриллиантовую подвеску почти столько же, сколько и запросил. И паспорт для его «сестры» удалось выправить там же, и у перекупщиков отыскалось подходящее платье. И два последних билета в кассе на пристани словно ждали именно их. И даже мавки и волховец не тревожили их тем вечером — он и Владислава переночевали на берегу, а утром вовремя поспели на пароход, успев даже выпить чаю с баранками в местной ресторации. И вот теперь уже четыре часа плывут на пароходе, как прочие пассажиры. Это все не к добру. Что-то должно случиться за эти три последних дня.

Напряжение достигло такого пика, что, когда в три часа пополудни «Ласточка» пришвартовалась к небольшой пристани, где на берег сошла часть пассажиров и стали выносить и складывать на причале какие-то тюки, Лясота, наказав Владиславе никуда не отлучаться, сбежал на берег и кинулся по ближайшим лавкам закупать припасы в дорогу. Кремень и огниво остались от погибшего рыбака, но нужны были еще соль, хлеб, хороший нож, крупа. Это тоже удалось недорого сторговать в ближайшей лавке, и Лясота окончательно утвердился в мысли, что полосе везения скоро настанет конец. Но вот как убедить в этом Владиславу? Не подойдешь и не скажешь: «Барышня, мы должны бежать!»

Но, когда он подошел к пристани, взгляд его сразу остановился на двух фигурах в синих мундирах полицейских. Они стояли с капитаном у самого трапа и о чем-то негромко разговаривали с ним. В руках одного из них была бумага. Сделав скучающее лицо, Лясота подобрался ближе. Глядя в сторону, он изо всех сил напрягал слух.

— …А мне не указ, — как раз в это время грубо оборвал капитан. — Я по найму работаю. Есть грузы, которые я должен доставить в срок. Есть заказы, есть дела. Коммерция! Мне до ваших полицейских дел резона нет.

— Получено распоряжение на предмет осмотра всех судов, идущих с низовьев вверх, — увещевал полицейский чин, потрясая бумагой. — Имеется предписание для задержания опасного преступника.

— Преступников на борту не имеем! — отрезал капитан. Его круглое обветренное лицо с лохматыми бакенбардами побагровело. — Мы честно дела ведем! Моими услугами уважаемые люди пользуются. Купец первой гильдии Парамонов да купец Первой гильдии Мельников… Слыхали? Да ежели кто прознает…

— И тем не менее мы обязаны досмотреть пассажиров. Разыскивается Петр Михайлик купеческого сословия, приказчик, да девица Вла… Ва… — Полицейский глянул в бумагу. — Вот имя-то барышне дали! Владислава Чарович. Тут и примеры указаны. Девицу эту означенный Петр Михайлик похитил и насильно возле себя удерживает, украв у родителей, посему надобно принять меры для розыска и задержания…

Лясота прислонился к деревянной ограде причала, глядя вниз, на мутно-зеленую грязную воду, где плавала ряска и мелкий мусор. Вот оно и случилось! Вот они и попались! И дернул его черт не сменить собственный паспорт! Заплатил бы лишние два десятка целковых — и вся недолга. Списки-то пассажиров небось у капитана имеются. Княжны Владиславы там нет. Есть сестра его, девица Елена Михайлик, осьмнадцати лет. Но, если наткнутся на имя Петра Михайлика, пиши пропало.

Однако капитан продолжал упираться.

— Вам оно надо, вы преступников и разыскивайте, — рявкнул он. — А на моем пароходе чтоб ноги вашей не было! Не допущу!

— А по какой причине? Может, вы не только с похитителями девиц в доле состоите, но и контрабандный товар провозите?

Капитан от возмущения не сразу нашел слова и несколько секунд только хватал ртом воздух.

— Да как вы, — прорвало его наконец, — как вы посмели? Канальи! Да я вас… я самому князь-губернатору жалобу подам! За Каменный Пояс обоих загоню!

Полицейские чины довольно спокойно переждали его крики.

— Воля ваша, — сказал один, — а только имеется предписание ни одно судно из города не выпускать без надлежащего досмотра. Не допустите досмотреть пассажиров — так и сидите на берегу!

С этими словами один полицейский отправился к стоявшему на берегу зданию дирекции, а другой остался на месте, принимая на себя гнев капитана.

Лясота не стал дожидаться, чем закончится спор. Сколько ни будет шуметь и грозить карами капитан, рано или поздно ему придется уступить. Не под давлением обстоятельств, так под ропот опаздывающих пассажиров. Возможно, уже через несколько минут, выпустив пар и остыв, он решит, что лучше один раз смирить гордость и позволить учинить обыск на пароходе, чем торчать у пристани, теряя деньги и клиентов. К тому моменту, когда начнется досмотр, беглецы уже должны покинуть «Ласточку».

Несколько пассажиров тоже воспользовались моментом и сошли на берег, так что Лясоте удалось вернуться на борт незамеченным. Сомнений в правильности своего поступка — не проще ли бросить княжну Владиславу и спасаться самому? — не было. Девушка доверилась ему не от хорошей жизни. Еще неизвестно, как накажет ее отчим, когда поймает. Может, обесчестит сгоряча, а может, изобьет.

Оставшись одна, Владислава сидела в тесной каюте. Тут были всего две узкие кровати, небольшой столик, ниша для вещей и крошечный рукомойник в углу. Более ничего. Совсем не так она путешествовала еще пару дней назад с мамой и отчимом. Убожество скромной каюты угнетало девушку. Как она будет спать в одной комнате с мужчиной? Правда, этот Петр Михайлик производит впечатление порядочного человека. Он ни разу за время плавания не пытался воспользоваться своим преимуществом — не приставал, не распускал рук. Но там они спали по очереди, и Владислава почти все время спала именно в лодке — привыкнув по ночам спать, она не могла продержаться до рассвета, не сомкнув глаз. И, задремывая на корме, завернувшись в одеяло, она точно знала, что ее спутник не бросит весел, чтобы приставать к попутчице.

Как ни странно, но рядом с этим странным человеком она чувствовала себя увереннее и спокойнее, чем подле кого бы то ни было. Он многое от нее скрывал, прятался, таился, мало рассказывал о себе и вообще был немногословен, но девушка почему-то была уверена, что с ним она будет в безопасности. Это чувство родилось еще вчера вечером, когда она ждала его, сидя в лодке в кустах. И сейчас, когда она осталась одна в каюте, оно только окрепло. И едва послышались шаги, а дверь распахнулась, Владислава поднялась навстречу Лясоте.

Взгляды их встретились. Лясоту поразил огонь, вспыхнувший в глазах девушки. Знакомый огонь.

— Что-то случилось?

— Надо уходить, — выдохнул он и только потом, запоздало испугавшись ее истерики, добавил: — У нас проблемы.

Она задохнулась. Лясота поморщился, ожидая криков, слез и града вопросов, но Владислава лишь побледнела и прошептала:

— Что?

— Вас ищут. И меня.

— Отчим?

— Да. Полиция задержала «Ласточку». Ее не выпустят до тех пор, пока не осмотрят всех пассажиров. Я сам слышал, как они называли капитану ваше имя.

У девушки запрыгали губы. «Ну вот, начинается», — с раздражением подумал Лясота. Столько времени держалась — и нате вам.

— Надо уходить, — повторил он. — Пока полиция не начала досмотр судна, есть немного времени. Если будем действовать быстро, есть шанс уйти. Но, если вы боитесь, — он заметил, что девушка стоит как вкопанная, — можете остаться. Уверен, вам не причинят особого вреда. А вот меня, я слышал, как раз и разыскивают за ваше похищение.

— Я понимаю, — пролепетала Владислава. — Что надо делать?

Она смотрела на мужчину с отчаянием и надеждой. Он уже помог ей ускользнуть от отчима. И они вместе проделали часть пути до Загорска. Неужели все закончится прямо сейчас?

— Уходите, — сказал он. — Прямо сейчас. Накиньте шаль, как будто вам холодно. Под шаль спрячьте вот это. — Он быстро сунул в руки девушки пару свертков: кремень и огниво в мешочке, пакетик соли, пистолет, деньги. — Идите не спеша, как будто решили размять ноги. Не смотрите ни на кого, как будто так и надо. Не останавливайтесь и ни с кем не разговаривайте первая, не привлекайте внимания. Если вас спросят, скажите, что только немного пройдетесь. А на самом деле уходите с парохода и постарайтесь добраться до ближайшей улицы. Там есть бакалейная лавка. Войдите туда и ждите меня.

— А вы?

— Я приду позже. Нам нельзя уходить вместе. Они ищут двоих — мужчину и женщину. Никто не обратит внимания на одинокую женщину и одинокого мужчину. — Лясота распихал по карманам сюртука кое-какие мелочи, окинул взглядом каюту, в которой им так и не пришлось заночевать. — Остальные вещи придется тут бросить. Вам не жалко?

В бауле, который лежал на кровати, осталось ее старое дорожное платье, сменное белье, чулки, перчатки и шляпка. Бросить свое платье?

— Нет, — с тоской вздохнула она. — Не жалко.

Лясоту удивило такое признание. Он знал, что женщины с особым трепетом относятся к своим нарядам и многочисленным мелочам от носовых платков и перчаток до каких-нибудь булавок. Поленька, помнится, тряслась над каждым лоскутком, не желая ничего терять. А эта девушка так спокойно расстается с единственным своим добром… Впрочем, единственным ли? Небось дома у отца у нее полные сундуки платьев, сорочек, чулок и перчаток. Но до Загорска еще надо добраться. И не так уж она безучастна, было заметно, что княжна огорчена, но старается не показать вида. Это ему понравилось, и Лясота тихо коснулся рукой ее локтя, желая приободрить.

— Тогда идите.

Не чуя под собой ног, девушка переступила порог каюты. На палубе прогуливались пассажиры. Раздосадованные задержкой, они на все лады честили капитана, полицию, современное общество и нынешнюю молодежь. Владислава улыбнулась, расправив плечи. Вспомнились наставления матери: «Ты выше их, девочка моя. Будь горда собой и ничего не бойся! Иди!»

И она пошла неспешно, надев на лицо легкую задумчивую улыбку, за которой прятала страх. Он рос в сердце тем больше, чем ближе она подходила к трапу. Одна, без спутников. Легко и непринужденно. Только бы ее не остановили! Что она отвертит?

Обошлось. Окружающие были настолько уверены, что девушка ее круга никуда не может пойти одна, что даже не смотрели в ее сторону. Ну максимум дойдет до борта. Ну, спустится по ступеням на пристань. Ну отойдет на несколько шагов в сторону, чтобы не мешать кому-то еще. Но чтобы вообще уйти с пристани?

Владиславе казалось, что десятки пар глаз буравят ей затылок и, словно ножи, впиваются между лопаток, но она не смела обернуться. Держа спину прямо, а голову высоко, она плавной походкой, как будто была на светском рауте, миновала прибрежные строения и тихо вышла на улицу.

Бакалейная лавка оказалась не прямо тут, а шагах в пятидесяти дальше по улице. Владислава переступила порог, вдохнула душный спертый воздух, пропитанный запахами перца, мяты, свечного воска, пыли и почему-то яблок. Осмотрелась, разглядывая полки с товаром и широкий прилавок. Она ни разу не была в таких лавках и ненадолго забыла обо всем.

В лавке был народ — приказчик за стойкой обслуживал трех купчих. Две мещанки о чем-то шушукались, выбирая приправы. Сквозь распахнутую заднюю дверь было видно, как два молодчика перетаскивают с места на место тюки и коробы с товаром. Мальчишка на побегушках сунулся было к девушке с обычным «чего изволите?» — но Владислава покачала головой.

— Я сама выберу, — пробормотала она, чувствуя страх. Петр Михайлик велел ждать здесь. Но сколько времени ей придется ждать? Она крепче стиснула под шалью кошелек. Что будет, если он не придет? Наверное, ей надо будет купить что-нибудь для отвода глаз, а потом… уходить? Куда? Она даже не помнит точно названия этого городка! Не то Вызимы, не то Изюм… А на нее уже посматривают, и не только приказчики, но и покупатели. Ну да, городок-то маленький, каждый человек на виду, тем более недалеко от пристани. Ох, что же делать?

— Барышня!

Владислава невольно вскрикнула, стремительно обернувшись.

— Что ж вы скачете-то так? — Крепкие пальцы схватили ее за локоть. — А ну как ногу подвернете, как в прошлый раз? То-то матушка огорчится! Всыплет Митьке Пашкину по первое число ни за что ни про что! А все почему? Митька всего на час отвернулся, а барышня и в лавочку забеги! Чего купить изволили?

Лясоту было не узнать. Нет, то есть Владислава видела все того же Петра Михайлика, с которым путешествовала уже третий день, но поведение его разительно переменилось. Сейчас это был обычный лакей, фамильярничающий с господской дочкой.

— Я… — пролепетала Владислава, — я ничего…

— Еще бы! А все потому, что Митька Пашкин обо всем позаботился. Да идемте скорее, барышня! Маменька заждались. Возок давно заложен, а нам до сумерек надо позарез до почтовой станции добраться! Всыплют, ой всыплют Митьке Пашкину по первое число! Маменька ваша крута, да и тетушка, ежели к именинам опоздаете…

Продолжая балагурить, он вывел девушку из лавки, заботливо, но твердо придерживая за локоток, и не сразу замолчал уже после того, как за ними закрылась тяжелая дверь. Грохнул привязанный на веревке кирпич.

За порогом Лясота прибавил шагу, едва не волоча девушку за собой и стремясь как можно быстрее добраться до угла. Завернув, пошли медленнее, но все равно не как на гулянье. Владислава только успевала вертеть головой из стороны в сторону, рассматривая двухэтажные добротные дома — первый этаж каменный, второй деревянный. Почти в каждом доме лавка или кустарная мастерская, за тесовыми воротами — дворы и сады с яблоками и грушами. Вдоль полосы утоптанной до твердости камня земли — проезжей части — бродили куры и козы, пощипывая пробивающуюся сквозь доски пешеходного настила траву. На перекрестке в большой луже лежала свинья. Ее пришлось обойти чуть ли не боком и тут же остановиться совсем, чтобы дать дорогу телеге, груженной какими-то мешками.

— Поживее, барышня, — сквозь зубы цедил Лясота, возобновляя путь. — Некогда по сторонам глазеть! Вниз под горку, а там окраина и огороды.

— А возок? — удивилась Владислава.

— Какой возок? А, вы про это… Забудьте, барышня. Нет возка и не было.

— Так зачем же вы…

— Не кричите, — он крепче сжал ее локоть, — собак не дразните. Полиция сейчас «Ласточку» досматривает. Вот-вот нас хватятся. Я еле улизнуть успел. Начнут розыск — в два счета на ту лавку выйдут. Начнут спрашивать, что да как — и что вы думаете, им приказчик скажет? Что была барышня, торопилась к тетке на именины, уехала в возке с маменькой и лакеем Митькой. Искать станут… А кого?

Думала Владислава недолго, пока не сообразила, что никакого Митьки Пашкина нет и не было. Заметив, что лицо ее прояснилось, Лясота подмигнул девушке, и та мигнула ему в ответ.

13

Князь Михаил стоял у постели и молча смотрел на спящую жену.

Елена уснула, не дождавшись мужа. Сон ее был беспокойным. Она разметалась на постели. Сквозь одеяло намечались контуры ее тела — налитые в ожидании материнства груди, округлившийся живот, бедра. Но князь Михаил смотрел не на это, а в лицо жены, невольно подмечая все ее недостатки. Беременность сделала ее некрасивой. Оно часто отекало, на лбу и скулах появились пятна, которые княгиня усиленно замазывала белилами и румянами, от чего казалась похожей на куклу. Служанки наперебой твердили, что их госпожа носит девочку — дочери, дескать, забирают у матери всю красоту. И, уверовав в это, княгиня Елена с каждым днем становилась все несноснее. Капризное выражение не сходило с ее лица даже во сне, а теперь к нему добавилась и тревога за пропавшую несколько дней назад дочь. Любящий муж терпеливо сносил бы капризы, терпя их ради будущего ребенка, но правда состояла в том, что Михаилу Чаровичу не нравилась Елена Загорская. Нет, когда-то она была ему интересна, но не настолько… И никогда не представляла такого интереса, как та, другая.

Они впервые увиделись на одном из детских балов в столице. Бал устраивал в доме князя Варского знаменитый учитель танцев Модест Иоффе, иностранец, давно перебравшийся в империю. По традиции, он приглашал всех своих учеников, как взрослых, так и детей. Князь Варской был в числе его бывших учеников, и с радостью предоставил свой особняк. Князь Михаил Чарович тоже имел честь быть учеником почтенного маэстро Иоффе, и, едва переступил порог, сразу заметил хрупкую большеглазую девочку с удивительно густыми бровями и не по-детски пристальным взглядом. Княжну Владиславу Загорскую.

В ту пору ей было только тринадцать лет, и ухаживать за столь юной девушкой считалось предосудительным, тем более ему, разменявшему четвертый десяток. Но Михаилу Чаровичу была нужна только она, единственная дочь князя Загорского, последняя представительница древнего рода. Та, которая обладала бесценным сокровищем… И которое из-за недопустимой в глазах света разницы в возрасте должно было достаться другому!

Конечно, можно было жениться и старику на молоденькой, но, как правило, это был брак, основанный на денежном расчете, а у Михаила Чаровича и своего золота было достаточно. Не желая возбуждать подозрений, князь начал охоту на мать девочки, и не прошло и полугода, как Елена Загорская пала к его ногам. Еще через полгода она добилась свободы, покинула мужа и вскоре вышла замуж за Михаила Чаровича.

Владислава оказалась рядом. Оставалось лишь подождать нужного дня и часа, сохраняя девушку в чистоте. Ему пришлось убить того корнета, который вздумал ухаживать за падчерицей. Он был готов убить любого, он был уверен, что Владислава в его власти. И тут она совершила побег.

Вообще-то он сам виноват — немного поторопился. Надо было с самого начала повести себя с этой девчонкой по-другому. Но кто же знал, что она настолько сильно привязана к отцу, что буквально возненавидела отчима и мать! И все равно надо было действовать тоньше, осторожнее.

Как бы то ни было, княжна Владислава сбежала, и первые поиски не дали результатов. Михаил Чарович воспользовался телеграфом, разослал нарочных с подробным описанием внешности беглянки. К сожалению, он плохо запомнил приметы того человека, с которым она могла убежать, и пока еще никаких известий не поступало. Князь лучше кого бы то ни было понимал, что каждый день уменьшает его шансы добиться поставленной много лет назад цели. Если к определенному сроку Владислава не будет найдена, дело всей его жизни пойдет прахом.

И поэтому он нарочно задержался в кабинете под тем предлогом, что ему было надо привести в порядок расстроившиеся за время их речного круиза дела. Утомленная дорогой, Елена уснула быстро. Сон ее был беспокоен, но глубок. То, что надо для задуманного…

Князь еще раз взглянул на жену. Эта женщина ради него бросила мужа, она носила его ребенка, но не она владела его сердцем. Ему нужна была Владислава, и князь Михаил готов был на все, чтобы ее вернуть.

Наклонившись над спящей, он осторожно извлек из кармана маленький ножичек и, примерившись, срезал у женщины прядь волос. Потом тихо, на цыпочках, направился прочь. То, что он собирался предпринять, представляло опасность для жизни княгини, но ради возвращения девушки Михаил Чарович мог рискнуть чужой жизнью.

Зажав прядь в кулаке, он направился на первый этаж, тихо спустился по черной лестнице до полуподвальной людской, но вывернул не влево, а направо, к кладовым. Там в тени под лестницей была скрыта маленькая дверца. Домочадцы и слуги были убеждены, что это все, что осталось от подземного хода, уводившего к оврагам. Рассказывали даже легенду, что этим ходом воспользовалась прабабка князя, княгиня Феодора Чарович, убегая с младенцем на руках от ворвавшихся в дом мародеров. Ей удалось спастись и отсидеться в оврагах, а сунувшиеся следом враги не смогли найти выход из-под земли, да так все и погибли. Самих оврагов давно нет — там лет тридцать назад разбили городской парк. Ход завалили, так что дверь вела в никуда.

На самом деле за дверью обнаружился маленький коридор, который заканчивался еще одной дверью. И уже за нею, под землей, князя Михаила ждало то, что для него пока было дороже любых сокровищ — его лаборатория.

Действовать приходилось на ощупь, одной рукой — во второй были зажаты локоны княгини Елены. Но он до того наловчился зажигать спички без посторонней помощи, до того досконально знал, где что лежит, что не прошло и двух минут, как на столе в центре комнаты загорелась свеча, озаряя стол, начертанную на полу пентаграмму и несколько открытых шкафов, стоявших вдоль стен. На их полках теснились книги, стеклянные сосуды всех форм и размеров, шкатулки, свертки, пучки трав и перьев, холщовые мешочки, простые коробочки и ящички. На некоторых красовались аккуратные бирки, другие были ничем не помечены.

Не разжимая кулака, князь Михаил полез проверять все шкатулки одну за другой. Пришлось повозиться; некоторые были заперты на замочки, которые не так-то просто отпереть одной рукой. Наконец он нашел то, что искал. Из одной шкатулки извлек и, развернув закутывающую его тряпицу, поставил на стол череп ребенка, еще не имевшего молочных зубов, а из другой — свечу темно-красного воска. Вставив свечу в продолбленное на месте родничка[5] отверстие, с третьей попытки зажег спичку, запалил фитиль.

Огонек разгорался медленно, неохотно. Наконец пламя взметнулось, затрепетало. Темно-красный воск потек неровными каплями. Запахло горелой кровью. Пока огонь разгорался, князь Михаил налил в плошку воды, поставил рядом и, взяв щипцами локон княгини Елены, поднес его к пламени. Волосы от жара стали закручиваться, сгорая и усиливая едкий запах, а князь быстрым шепотом промолвил:

Волос — к волосу,

Голос — к голосу.

Части — к целому.

Дитя — к матери.

Как горят власа — краса девичья,

Так тебе гореть до утра с вечера.

Как истлеть власам — так…

— Черт!

Заклинание пришлось прервать — он срезал слишком маленький локон, и тот успел догореть прежде, чем Михаил Чарович дочитал его до конца. Бежать за новым? Нет уж! Время уходило, как вода в клепсидре.[6] Этой ночью он уже ничего не успеет, придется ждать следующей. А там совсем иная фаза луны, колдовство может и не сработать. И за сутки много всего может случиться.

Мысль эта молнией промелькнула в голове, пока он действовал. Отбросив щипцы, схватил свечу и наклонил так, что расплавленный воск капнул в воду, застывая тонкой извилистой струйкой. Еле дождавшись, пока воск застынет, он двумя пальцами схватил его — и тонкая восковая нитка провисла между пальцами.

Михаил Чарович чертыхнулся. Не первый раз гадал он на воске подобным образом, но ни разу не выходило такого результата. Висит, словно… веревка? Плеть? Червяк? Змея? Ответ был где-то близко, но вот какой вариант правильный? Веревка — это всегда «петля», что означает суд и казнь. «Плеть» — унижение и подчинение. «Червь» — значит, ждет унижение. А вот «змея»… Тут столько толкований, что не сразу правильно угадаешь. Это и яд, и злой человек рядом, и предательство, и удар судьбы, и много чего еще. Но пока судьба не подаст нового знака, стоит готовиться ко всему и сразу.

Погасив свечу, он убрал череп на прежнее место и тихо покинул подвал. Никто не заметил его возвращения. Княгиня Елена все так же спала, разметавшись во сне. Она ни капли не изменилась, но Михаил Чарович, укладываясь в постель рядом с женой, чувствовал исходящий от ее тела жар. Совсем скоро он перекинется на другое тело. Жаль, конечно, а что поделаешь?

…А в это время в том же городе, как от толчка, пробудился другой человек. Старший инквизитор-дознаватель Третьего отделения Юлиан Дич открыл глаза и сел на постели, силясь разобраться в тревожащих его чувствах.

Сегодня он вернулся из инспекционной поездки, расследуя случаи массовых смертей в деревнях на Горах, и так вышло, что на пароходе «Царица Елизавета» дважды столкнулся с необъяснимым явлением. Первое — это случай на борту «Цесаревича Андрея», из-за которого пришлось задержаться в Дмитрове. Он побывал на злосчастном пароходе, осмотрел место происшествия, выяснив, что это — дело какого-то загадочного животного. Самого зверя поймать не удалось — он как в воду канул, но Юлиан Дич был уверен, что видел эту тварь в реке и сумел ее опознать. О чем было доложено по инстанции сразу по возвращении на службу. Пусть теперь другие занимаются ловлей чудища. Он свое дело сделал, уже завтра во всех газетах пропишут об итогах его поездки на Горы. Но не это занимало мысли Юлиана Дича. Вместе с ним загадочное животное видел еще один человек. Один из пассажиров «Царицы Елизаветы», не менее загадочно исчезнувший в ту же ночь вместе с падчерицей князя Михаила Чаровича. Этот человек, занесенный в списки пассажиров под именем Петра Михайлика, приказчика из-за Каменного Пояса, обладал редким даром видеть невидимое. Точно такой же дар — только несколько иной направленности — был и у самого Юлиана Дича. И это не могло не заинтересовать его в странном пассажире. Третье отделение всю империю прочесывало в поисках, людей, обладающих столь редким и ценным даром. Самого Юлиана много лет назад еще подростком перевели из провинции в столицу. А этот, Петр Михайлик был мужчиной лет тридцати. Как случилось, что он до сих пор не попал в поле зрения вербовщиков Третьего отделения?

Вот о чем думал старший инквизитор-дознаватель Юлиан Дич. И чем больше думал, тем яснее понимал, что ему крайне важно поближе познакомиться с этим Петром Михайликом, чья внешность еще на пароходе показалась ему знакомой. И такой приметный шрам на подбородке наполовину скрытый щетиной… Где он мог его видеть раньше?

14

К ночи задул сильный встречный ветер, поднимая мелкую волну и швыряя в спину ледяные брызги. Заметно похолодало, в воздухе чувствовалась сырость близкого дождя. Лясота изо всех сил налегал на весла, пытаясь согреться напряженной работой. Греб отчаянно, вкладывая всего себя без остатка, как будто от этого зависела его жизнь. Она, собственно, и зависела — чем дальше они от города, тем меньше шансов, что их настигнет погоня. И он греб, стиснув зубы, и лишь время от времени бросал через плечо тревожный взгляд на реку. Тьма была такая, что кто-то другой не рискнул бы доверить свою жизнь лодке. Но Лясоте надо было уходить от погони. Кроме того, он действительно видел в темноте лучше многих людей. Там, где другие еле-еле отличали берега от воды и воду от неба, он различал неровности береговой линии, и однажды вовремя заметил плывущий навстречу темный предмет — островок плавучей травы. Видимо, впереди на реке будет небольшой остров. Толкнул плывущую мимо находку веслом — точно не бревно. Интересно, далеко ли до этого островка? И можно ли там остановиться? Они уже вошли в Змеиную, а значит, впереди их ждут неприятные сюрпризы в виде извилистых берегов, отмелей и островов.

Он не думал о своем отдыхе, ради спасения своей шкуры мужчина был готов выложиться без остатка. Но с ним была девушка. Княжна Владислава сидела на корме, сжавшись в дрожащий комочек. Кроме тонкой шали, на ней ничего не было. Дорожный плащ остался в каюте «Ласточки» вместе с украденным с «Царицы Елизаветы» одеялом, а ночь была прохладной. Лясота уже отдал ей свой сюртук, оставшись в рубашке и жилетке купеческого приказчика, но она все равно дрожала. Однако помалкивала и не жаловалась.

Вообще, княжна оказалась необыкновенной. Лясота ждал, что она начнет капризничать и ныть, но девушка терпела. Она вместе с ним прошла вдоль берега около версты вверх по течению, пока мужчина наметанным глазом не заметил в кустах чью-то лодку. Не стала спорить, когда Лясота отвязал ее и запрыгнул внутрь. Помалкивала до последнего, не донимая и не отвлекая болтовней. Поровну разделила с ним купленный у разносчика подовый пирог и теперь сидела тихо как мышка. Только стучала зубами и время от времени хлюпала носом. Лясота знал женщин, — многие давно бы уже начали жаловаться на судьбу и требовали, чтобы он, как мужчина, сделал хоть что-нибудь.

— Почему вы молчите, барышня? — поинтересовался он.

Она вздрогнула от его голоса.

— Думаю, — прошептала девушка и чихнула.

— О чем? — спросил Лясота, приготовившись выслушать пространный монолог.

— Так… Скоро ли мы приплывем?

— Не скоро. — Он бросил взгляд через плечо. Нет, пока ничего не видно. — Можете пока поспать.

— Холодно, — пожаловалась она.

— Извините! — бросил Лясота. — Костер тут разжечь негде.

— Это вы меня извините, — прошептала Владислава. — Я все понимаю… Я попробую…

Она немного поелозила на скамье, пытаясь устроиться поудобнее и кутаясь в его сюртук. Яростно работавший веслами Лясота уже отчаялся дождаться, пока она успокоится и перестанет возиться, но девушка вдруг затихла.

На несколько секунд воцарился блаженный покой и тишина, нарушаемая только скрипом уключин и плеском воды. А потом Владислава как-то странно застонала и рухнула на дно лодки, как мешок. Гулко ударилась головой о доски.

— Вот черт! Барышня! — Лясота, не прекращая работать веслами, несильно толкнул ее ногой. — Барышня, вы чего?

Тишина. Уж не померла ли? На каторге и на этапе такое уже бывало — шел-шел человек, о чем-то говорил или молчал, а потом хватался за сердце, глухо вскрикивал и падал как подкошенный. Иной успевал побледнеть перед смертью или даже испугаться: «Что это со мной?» — а с иными все происходило так быстро, что люди не сразу замечали. Сердце останавливалось. Неужели и она — тоже? Что же делать?

Мысли в голове заметались испуганными мышами, в то время как руки действовали. Налегая на весла, Лясота стал сворачивать к берегу, выбрав противоположный.

— Барышня, — снова позвал он. — Барышня, вы живая?

Ему показалось, что девушка глухо застонала, но из-за скрипа весел, плеска воды, завывания ветра и собственного хриплого дыхания разобрать не удалось.

— Барышня, потерпите, — сбивая дыхание, сказал он. — Сейчас на берег сойдем!

Прошуршав носом сквозь тростник, лодка стукнулась о какую-то корягу. В зарослях было еще темнее, чем на реке, и действовать пришлось по наитию. Привязав лодку к той же коряге, Лясота вскинул легкое тело на руки, выбираясь на берег. Споткнулся, промахнувшись, и по колено ухнул в воду. Чуть было не выронил свою ношу, но княжна только макнула башмачки в воду. Едва не падая, запинаясь и цепляясь за все подряд, кое-как продрался сквозь камыши на сушу, там положил девушку на траву, всмотрелся в бледное, без кровинки, лицо. На нем даже в темноте была заметна маска страха и боли. Странно. Те, кто умирал от «удара», как писал конвойный лекарь, после смерти выглядели не так.

Чтобы послушать сердце, Лясота приложил пальцы к шее девушки, но прежде, чем он почувствовал биение жилки, ее тело вдруг дернулось, как от удара. Она захрипела, запрокидывая голову, застонала, как от сильной боли, пробормотала что-то невнятное, всхлипнула, хватая ртом воздух.

— Живая…

— Ай! Жжет! — Девушка опять дернулась.

«Припадок», — сообразил Лясота. Но что делать в таких случаях? Девушка стонала и вскрикивала, дергалась и металась, и, пытаясь как-то прекратить истерику, он коротко и хлестко ударил ее по щеке.

Крики захлебнулись как по волшебству. Княжна резко выпрямилась, распахивая глаза. В темноте они сверкнули странным огнем, словно очи ведьмы. Несколько секунд она смотрела прямо в лицо мужчине, а потом огонь в глазах потух, и на лице появилось выражение обиды и боли.

— Вы… вы…

Нижняя туба задрожала, из глаз хлынули слезы.

— За что?

— У вас был припадок.

— Неправда! У меня нет… То есть раньше никогда не было, а теперь… Это было ужасно! Я теперь умру?

Не выдержав, Лясота рассмеялся, и девушка заплакала навзрыд, что сразу остудило его веселье. Нашел тоже, над чем смеяться! Связался с больной. Тут плакать впору.

Коря себя на все лады за то, что произошло, он обнял девушку, давая спокойно выплакаться.

Конечно, о том, чтобы продолжать путь, не могло быть и речи. Закутав княжну в свой сюртук и накинув сверху шаль, Лясота до рассвета просидел, не сомкнув глаз и согревая задремавшую попутчицу своим телом. Княжна, однако, не сильно его беспокоила. Пригревшись, она сразу уснула, но сон ее был неспокоен. Время от времени она тихонько стонала, что-то вскрикивала и бормотала на иностранных языках. Лясота с пятое на десятое разбирал два-три языка, кроме родного и великоросского, и узнал один из них. Галльский язык, которому учат только барышень благородных домов. Прусский. Британский. Латинский… Образованная барышня. Толку-то от ее образования здесь, на глухом берегу ненастной ночью! Впрочем, какая-никакая польза от ее бормотания имелась. Намахавшись веслами, Лясота устал — сказалось напряжение последних дней — и клевал носом. Крики и разговоры девушки всякий раз будили его, заставляя открывать глаза.

Под утро она затихла окончательно, задышала глубоко и ровно. Как Лясота ни крепился, глаза закрылись сами собой. Под сомкнутыми веками зазеленела молодая трава. Крупные капли росы сверкали, словно сотни крошечных солнц. Он шел по росистой траве, высокой, по пояс, босыми ногами чувствуя тепло земли, ощущая, как ее сила вливается в него при каждом шаге. Шел и ласкал пальцами головки цветов и метелочки злаков. Где-то слышался звон колокольчиков. Лясота повернул на звук — и земля неожиданно вздыбилась. Взметнулись вверх жирные комья, к которым еще цеплялись корнями травы и цветы, полетели в разные стороны, а из глубокого провала полезли, стремительно разворачиваясь с упругим скрипучим шелестом, кольца огромной змеи. Откуда-то из сплетенных в тугой шевелящийся клубок колец выскользнул длинный тонкий, как кнут, хвост. Махнул по воздуху — и Лясота только вскрикнул, ощутив жесткий удар по лицу…

И проснулся, держась за щеку.

— Нахал! — отшатнулась от него княжна Владислава. — Да как вы…

— За что? — взвыл он. Щека горела.

— Он еще спрашивает! — Девушка вскочила, двумя руками обхватив себя за грудь и плечи, словно боялась, что кто-то сейчас начнет срывать с нее одежду. — Вы меня… вы меня… трогали!

— Нет.

— Да! Мне такой сон приснился… — В ее голосе послышались слезы. — Страшный. Просыпаюсь, а тут вы…

— Я тут ни при чем. Я спал.

— Но вы меня обнимали!

— И что в этом такого? Вы замерзли. Я, кстати, тоже.

— Да, но это же не повод!

— Не повод для чего? — разозлился Лясота. — Вы что думаете, я только того и жду, чтобы залезть вам под юбку, как ваш отчим? Не дождетесь! Да будет вам известно, милая барышня, что Лясота Травник никогда не пользовался бедственным положением женщин и уж точно никогда и ничего не добивался насилием!

Владислава испуганно захлопала глазами. На нее так давно никто не кричал! Даже отчим, и тот умел пугать, не повышая голоса.

— Почему вы кричите на меня? — прошептала девушка. — Я вам ничего плохого не сделала.

— Я вам — тоже. И даже не собирался! У вас был припадок.

— Неправда! То есть я хочу сказать… — Она попыталась восстановить в памяти события минувшей ночи. — Я хочу сказать, что не знаю, что со мной было. Просто внезапно мне стало так жарко, и все тело заломило. Я, наверное, заболела? — Она дотронулась до лба рукой. — У меня жар. И ночью мне снился кошмар. Так всегда бывает, когда заболеваешь. Моя няня рассказывала, что это все от того, что человека ловят лихоманки.

— Кто-кто? — Вот уж чего не ожидал, так это упоминания о суевериях.

— Двенадцать сестер-лихоманок, — объяснила Владислава. — Гнетея, Пухлея, Трясавица… Я всех не помню. Но, когда нападает Трясавица, человека бьет озноб. Когда Гнетея — его словно давит что-то. Когда Пухлея — он распухает. На меня напали три из них. Скоро навалятся остальные, и тогда я заболею.

— Глупости все это, — отрезал Лясота. — Образованная барышня, по-галльски и по-британски разумеете, а такие, прости господи, бредни говорите! Давайте лучше собираться. Мы и так несколько часов потеряли. А нас ищут.

Владислава тихо ойкнула. Она вдруг ясно вспомнила вчерашний день. Побег с «Ласточки», украденную лодку — все до того момента, когда ее внезапно глубокой ночью накрыл неожиданный припадок. Неужели это правда и она заболевает? Ну да, две или три ночи ей пришлось провести под открытым небом, на воде. Наверное, ее продуло. Няня всегда говорила, что молодые девушки должны беречься — мол, здоровье у благородных барышень хрупкое, глаз да глаз нужен.

Ее спутник уже спустился к лодке, и девушка последовала за ним. Пробираясь через заросли прибрежных кустов, она закрепилась за ветку уголком шали, наклонилась, чтобы ее поднять, и только теперь сообразила, что у нее на плечах еще и мужской сюртук. Оглянулась на спутника — он был в одной рубашке и приказчицкой жилетке. Дувший с верховьев ветер вздувал рукава пузырями, ерошил волосы на затылке. Он отдал ей свою одежду и всю ночь обнимал, согревая, а взамен получил пощечину. Девушка почувствовала прилив раскаяния.

— Извините, — промолвила она. — Я не хотела.

— Угу, — буркнул мужчина. — Давайте руку.

Он помог ей перебраться на корму лодки, налег на весло, отталкиваясь от берега.

— Возьмите ваш сюртук. — Владислава начала было снимать его.

— Оставьте. — Лясота, вывернув шею, осторожно, действуя попеременно обоими веслами, выгребал на протоку. — Утром на реке еще прохладно.

— Вы тоже замерзли.

— Сейчас согреюсь. — Он сильным гребком послал лодку вперед. — Хотите есть — там в мешке хлеб, сыр и ветчина. Вода во фляге.

— Спасибо. — Есть хотелось ужасно, но мужчина молчал так напряженно, что у Владиславы кусок в горло не лез. — Извините меня.

— Угу, — опять буркнул он.

Его темное от многолетнего загара лицо было мрачным и сосредоточенным, глаза смотрели в одну точку. «Все еще злится!» — с тоской подумала девушка. Ей уже было стыдно за свой порыв. В конце концов, этот человек так много для нее делает! Да, она заплатила ему за то, чтобы он доставил ее в Загорск, но ведь что ему стоило в Усть-Нижнем улизнуть с ее деньгами, пока Владислава ждала в лодке? И потом, в этих не то Вызимах, не то Изюме, — а ну как бы он не пришел за ней в бакалейную лавку? Он ведь куда-то спешил, когда Владислава навязалась ему в попутчицы. Если он собирался покинуть пароход тайком, ночью, значит, ему было что скрывать. Княжна Владислава ему мешала, но ведь он согласился ей помочь! Нет, она несправедлива к этому человеку.

— Мне правда очень жаль, — собравшись с силами, сделала она третью попытку. — Я не должна была…

— Забыли, — буркнул он.

— Нет, не забыли! — с жаром возразила девушка. — Вы злитесь на меня, а я… я пытаюсь загладить свою вину. Я не должна была вас бить. Просто мне приснился такой плохой сон… Как будто меня душит огромная змея.

— Змея? — неожиданно заинтересовался Лясота. Ему ведь тоже снилась змея. — Какая?

— Огромная. Толщиной в руку, наверное. Вот я спросонья и подумала, что вы… ну, что это вы позволили себе лишнее.

Он хмыкнул, опять быстро отвернувшись и посмотрев через плечо. И Владислава внезапно вспомнила кое-что.

— А кто такой Лясота Травник?

Весла дрогнули в руках. Одно вырвалось и шлепнулось в воду, ударив по кисти. Лясота поднял на девушку взгляд, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал.

— Что вы сказали, барышня?

— Ну, — она покраснела, — я вспомнила, что вы сказали странную фразу — мол, Лясота Травник никогда не пользовался бедственным положением женщины и не опускался до насилия. А вы сейчас так на меня посмотрели, что я вспомнила, ну и…

Говорить правду было нельзя — как все женщины, эта княжна любопытна и сметлива, она живо сообразит, почему он назвался другим именем. Разве только сочинить сказку, смешав ложь и правду?

— Лясота Травник, — он ухватился за весла, налег, выгребая что есть силы, чтобы паузы в рассказе казались не случайными, — я его мало знал. Он был… тоже лях. Офицер. Наш сосед. Немного старше меня. Он был из благородных, старинного шляхетского рода. Очень этим гордился. Говорил, что его предки были рыцарями, а рыцари всегда уважительно относятся к дамам. Ни один мужчина не должен поднимать руку на женщину, как бы ни хотелось. Это подлость. И позор. Мы служили вместе. И дружили, несмотря на то что я был, как говорится, из другого теста. Я мечтал походить на него, — добавил он, внутренне гордясь рассказом. И ведь нет почти ни слова лжи. Тем более что в юности Лясота действительно мечтал походить на своего соседа, того самого, кто помог его матери в нужде. Мать хотела отплатить за добро, но не знала, что может предложить, кроме самой себя ну и захудалого клочка земли, на котором стоял их хутор. Тогда сосед и ответил, что не воспользуется бедственным положением женщины в своих целях.

— А где он теперь? — вернул с небес на землю голос княжны.

— Погиб, — коротко ответил Лясота и, чтобы закрепить ложь, добавил: — Из-за женщины.

Владислава вздохнула и отвернулась, глядя на проплывающий мимо берег. Они держались поближе к зарослям, не рискуя выбираться на середину, где встречное течение было слишком сильным. Миновали водопой, потом, какое-то время спустя, мостки, где какая-то женщина, стоя на коленях, полоскала в воде белье. Она подняла голову, провожая лодку взглядом. Владислава отвернулась.

— Не стоит, — нарушил молчание Лясота.

— Почему?

— Будете отворачиваться, она вас непременно запомнит — мол, что за барышня такая, глаза отводит? Наверное, есть что скрывать. Будет думать, что да как, и, когда спросят, все и расскажет. А так — ну плыли и плыли. Мало ли кто куда плывет! Выкинет из головы и забудет.

Владислава выпрямилась, оглянулась на мостки. Крестьянка уже занималась своим делом, и внимательный взгляд пропал втуне.

15

Встречный ветер и не думал утихать. Вскоре после полудня он нагнал тяжелые дождевые тучи. Они закрыли все небо от края до края, разделив его на две половины. Там, впереди, куда держала путь лодка, было темно и мрачно, а за спиной, в низовьях, пока еще светило солнце. На фоне темно-синего свинцового неба прибрежная зелень и синь воды казались еще ярче, линии — четче. Если бы не ветер, гнавший навстречу рябь, было бы совсем хорошо. В свое время Владислава любила вот такое время, когда среди бела дня свет встречается с тьмой и последние лучи солнца пронзают тяжелые тучи прежде, чем погаснуть. Любила смотреть, как ураганный ветер гнет деревья, как бегают по двору прачки, собирая белье, как спешит горничная забрать материнскую шаль, забытую на скамейке в саду, как ветер треплет одежду и волосы и как первые крупные капли падают на сухую землю. Но любила наблюдать за всем этим, стоя на террасе их загородного дома или из окна, с безопасного расстояния. А отнюдь не сейчас, когда они упрямо плыли прямо навстречу грозе.

Петр Михайлик греб как заведенный. Он почти не останавливался, лишь в полдень они ненадолго пристали к берегу, перекусили половиной хлеба с сыром. Он спешил.

Владислава, поглядывая через его голову на небо, в один прекрасный момент заметила, что вдалеке повисла какая-то серая пелена.

— Там дождь, — неуверенно промолвила она.

— Знаю, — коротко ответил мужчина, бросив в очередной раз взгляд через плечо. — Будем надеяться, что он закончится прежде, чем мы доплывем.

Но их надеждам не суждено было сбыться. Дожди, видимо, шли в верховьях не первый день, и река постепенно вздувалась. Ветер усиливался, грести становилось все труднее. Несколько минут спустя потемнело так, словно уже наступил вечер. А еще через полчаса упал и первые капли.

— Ой, мама! — вскрикнула Владислава, когда первая шлепнулась ей прямо на нос. Девушка невольно схватилась за свою шляпку. — Мы промокнем?

— Накиньте мой сюртук на голову, — успел посоветовать Лясота, и буквально в следующую минуту дождь обрушился на них, быстро превращаясь в ливень. Завизжав от неожиданности, Владислава скорчилась под сюртуком, тщетно стараясь прикрыть и голову, и ноги. Она чувствовала, как намокают башмачки и подол платья. Лясота мигом промок до нитки. Теплые тяжелые капли барабанили по спине. Мокрые волосы липли ко лбу. Бросив взгляд через плечо, он заметил, что река практически исчезла за серой пеленой дождя. Усиливающийся ветер гнал волну, качая лодку. Еще немного, и она потеряет управление. Он пока еще видел берег, и ему показалось, что сквозь шум дождя и плеск весел различает и другой мерный плеск — плеск лопастей огромного водяного колеса. Водяная мельница? Но откуда? Впрочем, он же никогда не был на этой реке и не знал вдруг в здешнем краю водяные мельницы ставят не возле ручьев и малых речушек, а по берегам вполне судоходных рек? И сразу становится понятно, почему он раньше ничего не слышал — видимо, из-за ливня вода поднялась и мельничное колесо стало вращаться намного быстрее.

Радовался он недолго; память услужливо подсунула воспоминание-предостережение. Нельзя, ни в коем случае нельзя доверять мельницам, появившимся как бы ниоткуда! Мельницам, которые стоят не там, где должны. Мельницам, которые замечаешь, когда уже поздно.

Торопясь обмануть судьбу, заманивающую их в ловушку, Лясота направил лодку мимо, не обращая внимания на усиливающийся ливень и ветер, швырявший в спину воду ледяными пригоршнями. Мокрая с головы до ног, Владислава совсем сжалась в комок, уткнув нос между коленями. Вода текла ручьями на носки ее дорожных башмачков, которые и без того уже оказались в образовавшейся на дне лодки луже.

Не переставая грести, Лясота чуть задел ногой ее ногу:

— Барышня! Хватит дрожать и вычерпывайте воду!

— Что? — Из-под ворота мокрого сюртука взглянули несчастные и недоуменные глаза.

— Воду! — прокричал он, силясь перекрыть шум дождя и вой ветра. — Лодка полна воды! Не будете вычерпывать, мы утонем! Вы хорошо плаваете?

Она отчаянно замотала головой.

— Но я… не…

— Бросьте! Делайте хоть что-нибудь, черт бы вас побрал! И отцепитесь вы от этой тряпки! Больше вымокнуть невозможно!

«Нет, — тут же вспомнил он. — Возможно». Пистолет. Огниво. Трут. Если из-за дождя он лишится всего этого, добра не жди. Хорошо, что он успел сунуть мешочек с огнивом и порохом за пазуху — есть шанс, что он отсыреет не полностью.

— А мы не пристанем к берегу? — вопросила Владислава.

— Пристанем! — Он прислушался к стуку мельничного колеса. Показалось или он стал стихать? — Когда найдем подходящее место. В такую погоду это непросто, но у меня острое зрение. А вы работайте, вычерпывайте воду! Ну?

Она принялась за дело неловко, кое-как загребая воду ладонями.

— Башмаком удобнее, — посоветовал Лясота, понаблюдав за ее действиями. Девушка посмотрела на него с недоумением и разуваться не стала.

Полная воды, лодка слушалась плохо. Ругаясь сквозь зубы — не только на изнеженную барышню, но и на самого себя за то, что не остановился раньше, до дождя, Лясота с трудом подвел ее к берегу.

Ему удалось найти открытое пространство — небольшой пляжик, весь изрытый глубокими следами коровьих и козьих копыт. Подъем был довольно крутой, карабкаться пришлось почти на четвереньках. Конечно, не хотелось бросать лодку, но оставаться подле нее в быстро сгущавшихся сумерках, под дождем, было глупо и даже опасно.

Впереди за редкими деревьями мелькнул огонек. В другое время Лясота нипочем не доверился бы людям, но сейчас, вымокнув до нитки, да еще и с девушкой, он был готов рискнуть. У княжны так стучали зубы, она так дрожала от холода и усталости, что у мужчины просто не было иного выхода. Кроме того, по его расчетам, они уже оказались на территории княжества Загорского. В крайнем случае можно воспользоваться именем здешнего князя — мол, кто их тронет, будет иметь дело с этим человеком.

— Туда! — Он схватил девушку за руку. Кисть показалась удивительно горячей. — Видите — свет?

Она кивнула и громко хлюпнула носом.

Массивный дом под высокой крышей, где наверняка находился вполне пригодный для жилья чердак или даже второй этаж, стоял на открытом пространстве. Позади стеной стояли деревья. Сад? А что там, за кустами? Какой-то сарай? В темноте и за дождем не угадаешь. Но все равно — что-то тут не так.

— Почему мы остановились? — Владислава дернула его за руку и снова хлюпнула носом. Лясота мотнул головой, собираясь с мыслями для ответа, но тут дверь приотворилась, и в проеме под козырьком показалась голова в меховой шапке.

— Кто тут бродит?

— Мы! — подала голос девушка прежде, чем Лясота успел ее предостеречь.

— Кто — вы? — отозвались из-под козырька.

— Молчите, — успел шепнуть Лясота.

— Почему? — удивилась Владислава. — Я устала, мне холодно и…

Лясота посмотрел в ее глаза. Несколько секунд колебался и наконец решился:

— Мы сбились с пути. Попали под дождь. Нам нужно где-то отдохнуть и обсушиться… И девушке плохо.

Княжна возмущенно пискнула, даже скорее не пискнула, а чихнула и тут же испуганно закрыла нос и рот ладошкой.

— Девушке, говоришь, плохо, — промолвили из-под козырька. — Ну, тогда заходите.

Переступив порог, оказались в темных сенях. Мрак был такой, что даже Лясота с его острым зрением, сделав два шага, споткнулся и едва не упал на сваленные как попало мешки. Рядом испуганно вскрикнула Владислава, хватая его за руку. Он машинально приобнял девушку за плечи, помогая устоять. Повел свободной рукой по воздуху. Пальцы наткнулись на поддерживающую потолок балку, на которой на крюках что-то висело — судя по всему, какие-то куртки и мешки. Не выпуская Владиславу, двинулся дальше, ощупывая дорогу. На пути попался еще один мешок, пустое ведро, с грохотом откатившееся в сторону. Потом он наступил на что-то мягкое — то ли полушубок, то ли какая другая рухлядь. Наткнулся на бочонок, из которого несло солеными огурцами и кислой капустой вперемешку. Внезапно захотелось есть, да так сильно, что Лясота сам испугался своего желания. Не просто есть, а накинуться на содержимое этого бочонка, запустить руки в его содержимое и жевать, кусать и глотать…

— Что там? — прошептала Владислава. — Пустите, Петр, я хочу…

Голос княжны как-то странно задрожал. Он попятился, толкая Владиславу, которая попыталась пробраться к бочонку.

— Пустите!

— Нет. Нельзя. Опасно.

— Почему? Я хочу есть!

— Нельзя.

Бочонок притягивал, манил. Внезапно пришла ясная мысль, что вокруг во всех мешках, кадках и бочонках — еда. Соленые грибы и моченые яблоки, копченые окорока и колбасы, сыр и соленая икра. Осталось определить, что где. Руки сами потянулись надорвать бок ближайшего мешка. Там, судя по всему, хранились окорока… А у стены ждут своего часа бочонки с пивом, медовухой, самодельными винами и настойками. Вина хорошего, какое пил когда-то, захотелось неимоверно.

— Нет.

И словно ждала именно этого слова, со скрипом распахнулась внутренняя дверь. На пороге, со спины кажущийся черной тенью, замер хозяин дома — высокий худощавый согбенный силуэт.

— Чего застыли? Аль заплутали? В трех соснах-то…

При свете выяснилось, что сени не так уж велики — шага три-четыре. И насколько на улице было холодно и сыро, настолько в большой комнате, куда они попали, было жарко и сухо.

Свет и тепло давал внушительных размеров очаг, какой впору был придорожному трактиру, а никак не одинокому домику в глухой местности. Над огнем висели два котелка, большой, ведерный, и поменьше, от которого исходил терпкий травяной дух. Сиротливо стояли прислоненные к стойке вертела, судя по толщине, предназначавшиеся не только для пернатой дичи. Вдоль стен стояло несколько ларей и шкафов. На разной высоте были прибиты полки, ломившиеся от посуды. По углам торчали бочки, а середину комнаты занимал длинный стол и две лавки. На нем скромно смотрелись одинокая свечка и две миски с простым ужином — каша и хлеб.

Хозяин, при свете оказавшийся тощим стариком с уныло висевшими усами и седыми всклокоченными, словно побитыми молью волосами и такой же бородой, прошел к столу, но остановился на полпути.

— Проходите к огню.

Лясота подтолкнул Владиславу поближе к очагу. Удушливое тепло огня окутало его, постепенно начиная испарять из костей холод и сырость. Его всего затрясло. Он скинул с плеч девушки ее шаль и промокший насквозь сюртук, выжал одежду на зашипевшие угли, встряхнул, накинул на вертела, чтоб просушились. Взяв за локоть, как неживую, усадил княжну на колченогий табурет. Девушку била мелкая дрожь. Она разрумянилась — то ли от тепла, то ли от простуды. Взгляд ее не отрывался от огня. Как во сне, она потянулась, выжала сначала подол платья, потом не спеша стала распутывать порядком растрепавшиеся косы. Лясота стоял рядом, исподтишка щупая за пазухой мешочки с огнивом, трутом и порохом — не отсырели ли? Про пистолет за поясом он волновался не меньше, но проверять оружие в присутствии хозяина боялся.

Тот смотрел на гостей пристально, не отрываясь; оба чувствовали на себе его взгляд.

— Откудова сами будете? — нарушил молчание старик.

— Издалека, — решил не вдаваться в подробности Лясота. — Торопились, решили успеть до грозы.

— Бывает. А куда путь держите?

Владислава вскинула на своего спутника глаза. Она уже открыла рот, чтобы ответить, но мужчина выразительно шевельнул бровями и решительно заявил:

— Далеко.

— И давно в дороге?

— Да.

— Устали небось? — не отставал старик.

— Грозу переждем и дальше пойдем.

Владислава чуть не задохнулась от возмущения. И почему Петр не дает ей вставить ни слова? В конце концов, она — княжна Загорская, наследница имени и титула! Они уже на землях ее отца, и она имеет право…

— Вижу, — заключил старик, — люди вы непростые. Не взыщите, коль что не так. Один ведь живу, даже собаки нету. По целым дням сиднем тут сижу. Порой днями людей не вижу. А тут сразу двое. Отчего не поговорить?

Лясота молчал, глядя на пламя. Оно было живым, настоящим, чистым. От котелков поднимался сытный дух. Что в большом? Кажется, щи? Он посмотрел на Владиславу. Девушка ответила ему жалобным взглядом. Глаза ее блестели как-то странно. Неужели впрямь заболела? Вот и румянец на щеках так и горит…

— Что-то вы больно молчаливы, — не отставал хозяин дома. — Как рыбы снулые.

— Устали, — коротко ответил Лясота.

— Неужто так? А по мне утопленники разговорчивее вашего будут. Тут о прошлом годе в поместье одном случай был, — пустился он в объяснения, — как-то раз понаехали к тамошнему барину гости. Ну, лето, теплынь, отчего не погостить. И вздумал один из гостей хозяйскую дочку на лодке прокатить. Река большая, Вертуга, уж до того красива — спасу нет. Вот поплыли они — а тут гроза. Аккурат такая же, как сейчас. Вода и поднимись, из берегов ажно вышла. Они к берегу плыть — берега не видать. А в лодку вода налилась… Так оба и не воротились.

Владислава вздрогнула, с испугом покосившись на мужчин.

— Знающие люди сказывают, они до сей поры по реке плавают, ищут берега, а найти не могут.

Вместо ответа Лясота наклонился, вынул из огня сучок и сжал в кулаке. В руку стрельнуло болью через кисть до локтя и выше. Зашипел уголек. Запахло паленой кожей. Ахнув, Владислава встрепенулась, потянулась к его ладони. Лясота ответил ей улыбкой, разжал пальцы, роняя потухшую веточку и рассматривая след ожога. Бывало и хуже. Ничего, заживет.

— Вы не голодны, часом? — вдруг засуетился старик, присев, но тут же вскочил. — Уж простите старого дурня — так обрадовался, что с живыми людьми говорю, что про все на свете позабыл!

Он засуетился, заметался туда-сюда. Откуда-то на столе взялся каравай хлеба, два кувшина и пара кружек, большие миски, полные каши и щей, миски поменьше с солеными грибами и огурцами, нарезанная ломтями кровяная колбаса. Желудок Лясоты радостно буркнул, предвкушая сытный обед, но мужчина не торопился к столу.

Владислава встала с табурета, хотя от усталости ломило все тело и ужасно клонило в сон. Но в тепле голод дал о себе знать, и она уже шагнула к столу, но тут ее решительно удержали за руку. На ее глазах Петр Михайлик поднял руку и как-то странно повел растопыренными пальцами в воздухе.

Старик, колупавшийся в дальнем углу и стоявший к гостям спиной, сдавленно захихикал.

— Не боись, мил-человек, — промолвил он, не спеша поворачиваться, — садись и ешь-пей без страха. И так понятно, что вы — люди.

Лясота перевел дух, хотя сначала его пробрала дрожь. Не может такого быть! Здесь и сейчас, в этой глуши — и вдруг такое… Но перенес ногу через лавку, присаживаясь и подавая руку Владиславе.

— А что, — деревянная ложка уже лежала рядом с миской горячих щей, — были сомнения?

— Да как им не быть, — старик, держа у груди оплетенную лозой бутыль, подошел к столу, — когда тут издавна такие дела творятся? Про утопленников-то я рассказал, помните?

— И ты, старик, думаешь, это мы и есть?

— Кто ж вас знает? — уклончиво ответил тот. — Ты вон, сразу видно, не простой человек. Как, бишь, звать-то тебя, парень?

По возрасту тридцатилетний Лясота вполне мог быть если не внуком, то сыном старика, а потому он не обиделся.

— Петр.

— Точно, что Петр, а не Иван, скажем?

— Может, и Иван.

— Петром его зовут, — вмешалась Владислава. — Петром Михайликом. А меня…

— А ее — Еленой, — перебил Лясота, принимаясь за еду. — Она моя сестра.

— Пусть так, — покладисто закивал старик. — По мне хоть Иван да Марья — лишь бы живые люди. А куда путь держите, все одно не скажете? — с надеждой поинтересовался он.

— Почему? — Лясота, энергично орудовавший ложкой, под столом толкнул Владиславу ногой. — На богомолье, по святым местам. — И опять двинул, на сей раз каблуком.

— Ой! Д-да… — Девушка поперхнулась горячими щами.

— Грехи, стало быть, замаливать? — опять захихикал старик. — Ну, дело хорошее.

— Родню повидать, — опять первым открыл рот Лясота прежде, чем Владислава успела возмутиться.

Но она не посмела возражать, потому что тот как прижал под столом каблуком ее ногу, так и не отпускал, лишь то ослаблял нажим, то давил сильнее. От боли и возмущения у девушки на глаза наворачивались слезы. Да что он себе позволяет? Уже и так понятно, что ей следует помалкивать!

— Больно же! — не выдержала она, когда Лясота в очередной раз надавил ногой.

— Ась? — встрепенулся старик.

— Болит? — быстро обернулся к девушке ее спутник. — Где? Горло? Или в груди?

Совсем близко девушка увидела его глаза. Напускная забота во взгляде странным образом сочеталась с властной мольбой: «Молчи!» Показывая, что поняла, она тихо кивнула головой.

— Устала, — сказал Лясота. — Умаялась. Ничего, вот отдохнешь, коли хозяин позволит нам тут переночевать.

— А ведь верно. — Старик бросил быстрый взгляд на маленькое оконце. Из-за треска пламени шум дождя почти не слышался, лишь сейчас, когда все навострили уши, стал различим частый перестук капель по крыше и журчание бегущей воды. — Непогода как разгулялась! Собаку за порог выставить жаль, не то что человека. Коли хотите, там наверху каморка. Уж простите, если не понравится, — так у меня не постоялый двор, чтоб пышные постели для гостей держать.

— Ничего. — Лясота, решив особо не наедаться, отставил недоеденную кашу и отпил из кружки медовуху. — Главное, чтоб сухо было и в щели не дуло. Идем, Елена?

Владиславе решительно не хотелось вылезать из-за стола. Она пригрелась, даже подсыхающее платье не так липло к ногам, а от теплой еды по всему телу разливалась блаженная истома. Девушку клонило в сон, глаза слипались, и она почти повисла на руке своего спутника. Старик взял со стола свечу, собираясь указывать дорогу.

Каморка наверху оказалась довольно просторной комнатой, отделенной от остального чердака дощатой перегородкой. Посередине как раз шла печная труба, так что тут было довольно тепло. Две постели стояли как раз справа и слева от нее. Тут же имелась небольшая лавка, полочка и пара гвоздей, чтобы повесить верхнюю одежду. Окошка не было, но шорох и стук дождя по крыше подсказывал, что непогода и не думала затихать. Уходя, старик оставил им свечу.

— Боже мой! — Владислава опустилась на постель, погладила брошенную вместо одеяла шкуру. — Как хорошо! Я так давно на мягком не спала… Прямо как дома!

— Тогда ложитесь, отдыхайте, — кивнул Лясота, наконец-то доставая из-за пазухи мешочки и раскладывая на лавке у свечи свое главное богатство.

— А вы? — Владислава стала осторожно расшнуровывать промокшие башмачки. У огня в тепле они просохли снаружи, но внутри все равно ногам было сыро, и она с наслаждением разулась. Ноги побелели от воды и слегка распухли.

— А я покараулю. — Лясота осторожно развязал узелок, попробовал порох пальцем.

— Я про другое, — отчего-то смутилась девушка. — Петр, а вы… Ваш дом где?

Рука замерла в воздухе. Девушка сидела на постели сбоку, плохо видя его лицо.

— Мой дом? Он далеко.

— А где вы живете?

— Жил, — поправил он. — Я с тех пор где только не жил.

— А я почти нигде не бывала, — вздохнула Владислава. — Только в Загорске и во Владимире. Ну, в Дмитров и в Царицын летом ездили отдыхать. Отец не любил надолго уезжать из Загорья. Он часто нас с матушкой отправляли путешествие, сам немного проводит — и назад. Даже во Владимир наезжал редко, хотя у нас там дом.

Девушка осеклась. Именно в этот дом наезжал в гости к ее матери князь Михаил Чарович. А с тех пор как княгиня Елена ушла от мужа, дом стоял пустым, хотя был записан как приданое Владиславы. Если бы она была мальчиком, могла бы давно жить отдельно! Или нет, отец или князь Михаил отправил бы сына тогда в военное училище. А, все лучше, чем жить с отчимом!

Встревоженный молчанием, Лясота оглянулся. Девушка сидела на постели, уставившись в одну точку. Ее губы дрожали, по щекам бежали дорожки слез. Она казалась такой маленькой, такой одинокой, что мужчина, подчиняясь какому-то порыву, шагнул к ней, присел на постель и обнял, гладя по плечам.

— Все будет хорошо, — прошептал он.

— Я боюсь, — прошептала девушка, уткнувшись носом ему в шею. — Мне почему-то так страшно.

— Все будет хорошо, — повторил Лясота.

16

Бывает — снится тебе сон и ты точно знаешь, что спишь. Лясота был уверен в обратном. Он же сам дал себе слово не смыкать глаз до рассвета, охраняя сон княжны Владиславы. Даже отдал ей свое одеяло — хорошо выделанную шкуру, — чтобы не было желания закутаться в нее и согреться. И долго сидел на лавке у свечи, посматривая то на огонек, то на спящую девушку. Сон ее был беспокоен. Она вздрагивала, порой принималась что-то бормотать. «Опять припадок», — с тоской подумал Лясота, уловив несколько слов по-британски. И дернула же его нелегкая связаться с больной! Может, она потому и кинулась к нему, что была слегка не в себе? Да нет же! Четыре дня они вместе, а она только второй раз разговаривает во сне. Неужели все-таки простудилась? Скорее бы доставить ее в Загорск, сдать с рук на руки отцу, а там пусть сам с нею возится. Ему надо спешить во Владимир. Поленька заждалась…

Свеча погасла внезапно. Очутившись в полной темноте, Лясота выругался тихим шепотом и совсем уже решил все-таки прилечь и уснуть, как вдруг понял, что мир изменился.

Во-первых, больше не слышно было дождя. Ливень перестал внезапно, как будто где-то наверху задвинули заслонку. Зато появились другие звуки — мерный стук, грохот, скрип и плеск, похожий на плеск весел по воде. И одновременно… да-да, голоса. Невнятные, бормочущие, визгливые голоса. Слов не разобрать, но понятно, что лопочут, перебивая друг друга, трое или четверо. Но голоса слишком высокие для людей. Дети? Или…

От невероятной догадки мороз продрал по коже. Лясота тихо встал. Рука сама нашла пистолет. Вчера, чтобы не заснуть, он разобрал, тщательно почистил и собрал оружие снова, зарядив пулями с сухим порохом.

Когда он поднялся, что-то блеснуло во мраке. Слуховое окошко, снаружи подсвеченное желтым и оранжевым светом. Огонь. Уж не пожар ли? Вряд ли. После ливня все так пропиталось водой, что загорится только нефть.

Затаив дыхание, он сделал шаг, другой… Тело двигалось само, легко и плавно. Лясота словно тень скользил по чердаку, краем глаза лишь отметив, что он поделен на несколько комнат, подобных той, в которой им пришлось заночевать.

Добравшись до слухового окна, осторожно выдавил затягивавший его бычий пузырь, глянул вниз — и остолбенел.

На задах дома, где им пришлось заночевать, в кустах ивняка и осинника на дне неглубокого, но крутого оврага протекал неширокий, всего два-три шага, ручей. В том месте, где заросли были реже, стояла водяная мельница, бегущая вода вращала лопасти мельничного колеса. Двери меленки были распахнуты настежь, оттуда лился оранжевый свет, озаряя все вокруг. В этом свете туда-сюда мелькали черные невысокие тени, и Лясоте понадобилось несколько секунд, чтобы распознать в них чертей.

Перекликаясь визгливыми голосами — сейчас их было слышно гораздо лучше, — они носились как угорелые. Одни затаскивали в мельницу мешки, которые приносили откуда-то издалека, другие просто бегали вокруг, время от времени заскакивая внутрь и тут же выбегая обратно. В льющемся из меленки свете можно было рассмотреть их мордочки с курносыми носами, торчащие из спутанных волос рожки и большие уши. Одеты чертенята были почти как люди, только штанишки и рубашонки у них были куцыми, не по росту. Рука сама потянулась к нательному кресту, но замерла на полпути. Рисковать, пожалуй, не стоило. Он был один, а чертей — около дюжины.

Пока он колебался, со стороны дома послышался человеческий голос, показавшийся знакомым. «Пошевеливайтесь, бездельники!» Черти мигом засуетились, забегали, кое-как затаскивая мешки внутрь мельницы. Скакавший по крыше чертенок изловчился и запрыгнул на мельничное колесо. От толчка оно дрогнуло, начало вращаться, чертенок побежал по нему, перебирая ногами, заставляя вращаться все быстрее и быстрее. Через пару минут к нему присоединился второй, а потом и третий. Они мчались, словно наперегонки, отчаянно работая локтями, как мальчишки. Ущербная луна освещала их мордочки. В меленке затарахтело, застучали мельничные жернова.

Тем временем остальные черти перетаскали мешки внутрь, захлопнули двери мельницы, но оранжевый свет остался. Теперь, казалось, светилась сама меленка — он проникал через каждую щелочку тонкими яркими лучиками. Рокот и стук внутри продолжались. Но вот раздался пронзительный свист — и трое чертей с шумом и плеском попрыгали в ручей. Колесо сделало еще несколько оборотов и постепенно замедлило ход, а потом и вовсе остановилось. И одновременно с этим на мельнице погас свет. Теперь овраг был погружен в темноту. С превеликим трудом Лясота разглядел, как снова распахнулись двери, и согбенные тени стали по одному выносить из нее мешки. Сгибаясь в три погибели, они волокли их вверх по склону оврага, как раз в сторону дома.

Лясота тихо выпрямился. Рука, сжимавшая пистолет, слегка дрожала. Ну надо же так повернуться судьбе! Удирали от одной чертовой мельницы, чтобы в конце концов явиться на другую! Да еще ели и спали под проклятой крышей! Ну, он-то, положим, не спал — не успел, но ел за двоих, аж за ушами трещало. И как не догадался, как сразу не почувствовал, что тут дело нечисто?

Впрочем, что теперь казниться! Бросив последний взгляд на каморку, где спала княжна Владислава, он тихо спустился вниз.

Старик все сидел у стола рядом с жарко горевшим огнем. Перед ним все так же стояла свеча, миска с кашей, кружка и тарелка с ломтями хлеба. Но в остальном он переменился. На вошедшего гостя взглянул спокойный, уверенный в себе колдун. Ни тени угодливости, ни намека на почтительность.

— Почему не спишь? — поинтересовался он.

— Не хочу.

— Твое право. — Колдун наклонил голову. — Да ты не стой у порога. Проходи, раз пришел.

Но Лясота словно прирос к полу.

— Нет у тебя власти надо мной, чтобы приказывать, где стоять, — ответил он.

Старик улыбнулся.

— А ты не так прост, как кажешься, — промолвил он.

— Да и ты тоже не тот, кем хочешь казаться, — в тон ответил Лясота.

Они посмотрели друг на друга. Глаза у старого колдуна были холодные, водянистые, но живые, человеческие.

— Ты не такой, как все, — наконец промолвил он. — Сколько их было, тех, кто заходил на огонек и оставался тут ночевать, — и ни один не проснулся, ни один не услышал, как вертится колесо.

— Я не спал, — возразил было Лясота, но колдун ответил такой улыбкой, что дальше спорить расхотелось.

— И твоя девушка, — старик указал взглядом наверх, на чердак, — тоже не такая.

— Она обычная.

— Кого пытаешься обмануть? Меня или себя? Или не видишь, кто эта девушка?

Лясота изо всех сил постарался оставаться спокойным, хотя бы внешне. Хозяин чертовой мельницы так говорит нарочно.

— Ты лжешь.

— Не видишь или не желаешь видеть?

Тон старика изменился. Теперь он словно размышлял вслух, пытаясь разгадать интересную загадку. Склонил голову набок, пристально изучая лицо гостя. Протянул руку, пошевелил пальцами в воздухе. Лясота почувствовал их прикосновение, хотя стоял слишком далеко. Последовал быстрый болезненный укол, как будто выдергивали из ранки занозу.

— Не видишь, — констатировал старик. — А мог бы. Хочешь, глаза тебе открою?

— Нет.

Нет, этого не может быть. Старый шаман биармов на старом стойбище говорил ему, что он закрыт. Обещал, что однажды его Силы вернутся, но не сказал, когда и как. Но ведь не от колдуна с чертовой мельницы он снова получит этот дар?

— Нет!

— Не веришь? — Старик сухо рассмеялся. — Напрасно не веришь. Ты не такой, как все. Оставайся.

— Нет!

В висках гулко стучала кровь. В комнате, несмотря на ее размеры, было жарко и душно. Пахло дымом и гарью. Ужасно хотелось на свежий воздух. Пусть на дворе глубокая ночь, ему так нужно сделать хоть глоток, хоть раз вздохнуть полной грудью!

— Не хочешь. — Старик был спокоен. — А ведь придется.

— Нет!

— Ну вы только посмотрите на этого упрямца! — внезапно развеселился колдун. — Ты думаешь, я сплю и вижу, как бы извести еще парочку случайных путников? Я тебя насквозь вижу, Петр Михайлик, — сказал, как выплюнул, его имя, — или как там тебя зовут на самом деле! Ты едва вошел, я сразу все про тебя понял. Ты силен. Был силен и мог бы стать еще сильнее. Настолько, что я сейчас не хочу настаивать и тем более не хочу заставлять, Я прошу остаться.

— Нет, — уперся Лясота, чувствуя, как холодной змеей вползает в сердце страх. Этот человек — колдун! — действительно мог проникнуть в его тайну.

— И тем не менее я настаиваю. Твоя девушка больна.

— Она не моя девушка!

— Правда? — Старик насмешливо поднял брови. — Если это правда, то уходи. Сейчас же. Дверь открыта. Держать не стану. Скатертью дорога.

В тот же миг дверь отворилась. Распахнулась настежь и наружная, ведущая из сеней на крыльцо. За порогом была ночь, вернее, предрассветные часы. Долетел порыв свежего воздуха, холодный и сладкий, как родниковая вода.

— Ты ведь куда-то спешил, — зазвучал в ушах голос колдуна. — У тебя были свои цели, своя дорога. Тебя там ждут. Я могу сделать так, что твой путь будет легок, а в конце встретят с распростертыми объятиями. Иди!

— А как же… — уже сделав шаг, Лясота обернулся на крутую лесенку, ведущую на чердак. — Как же она?

— Выбирай!

«Поленька!» — взвыло сердце дурным голосом. Девять лет любви и разлуки! Каторга, побег, скитания по Закаменью, рывок в столицу, наплевав на риск, — ради нее. Осталось немного. Если колдун обещает помощь, то уже через несколько дней он увидит ту, ради которой прошел через все это. Надо только перестудить порог, оставляя позади все…

…и больную девушку, спящую на чердаке. Девушку, которая просила его о помощи.

Медленно, чувствуя на себе пристальный взгляд колдуна, Лясота повернулся и побрел к лестнице, ведущей на чердак.

17

…Удушливые кольца змеиного тела сжимались все теснее и теснее. Жесткая чешуя царапала кожу, раздирая ее до крови. Одежда давно превратилась в клочья, и прикосновения горячего липкого тела были неприятны. Она задыхалась в тесных объятиях змеи…

Объятиях?

Нет, невероятно! Но когда эти сжимавшие ее чешуйчатые кольца превратились в жадные мужские руки? Когда она оказалась тесно прижатой к незнакомому мужчине? И как он посмел дотрагиваться до нее?

Нет!

Отчаянный крик рвется из горла, царапает не хуже когтей, превращаясь в беспомощный хрип. А незнакомец наклоняется к ней, открывает рот, а внутри…

— А-а-а!..

Отчаянный крик разрушил чары. Владислава вынырнула из кошмарного сна, хлопая глазами и тяжело дыша. Она не могла поверить, что все кончилось. Руки судорожно сжимали… нет, не противное змеиное тело, а чью-то руку.

— Ай!

Девушка с отвращением отшвырнула ее и шарахнулась прочь, врезавшись плечом и лопатками в стену. В полутьме над нею склонялся… мужчина? Только не это!

— Очнулись, барышня? — произнес он знакомым голосом.

— А… — Владислава огляделась по сторонам. — Где я?

Мужчина хмыкнул, но усмешка получилась невеселая.

— Не помните? В гостях. — Он произнес это слово с отвращением.

— У кого? — Девушка села, натягивая одеяло до подбородка. — Я плохо соображаю. Голова словно ватой набита.

— Немудрено, после такого-то сна.

Мужчина — теперь, присмотревшись, она узнала в нем Петра Михайлика — пересел на свою постель. Откуда-то пробивался смутный свет, на лавке горела свеча, и Владислава заметила, что ее попутчик как-то осунулся, словно ему не пришлось этой ночью сомкнуть глаз.

— Да уж, — девушка сжала ладонями виски, — это был какой-то кошмар.

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Голова болит. И в груди, — девушка кашлянула, — давит.

— Он сказал, что вы больны.

— Кто — он?

— Наш хозяин. — Мужчина испустил прерывистый вздох. — Тот старик, под чьей крышей мы провели эту ночь.

— Вы правы, — прислушавшись к себе, промолвила Владислава. — Я… мне как-то не по себе. Наверное, я действительно заболела, и это просто ужасно.

Лясота скрипнул зубами. Все одно к одному!

— Вы сможете спуститься вниз? — спросил он.

— Наверное. Отвернитесь, пожалуйста. Или выйдите, чтобы я могла одеться.

Лясота поднялся, направился к выходу.

— Я жду вас внизу.

Владислава с тревогой посмотрела на мужчину. Он казался таким мрачным, таким грустным и сердитым одновременно, что ей стало его жалко.

— Что-нибудь случилось?

Он обернулся. Помедлил, подбирая слова.

— Нет. Ничего.

— Но я же вижу! У вас неприятности? Что произошло, пока я спала? Я, — она кашлянула, — вас напугала? Извините. Я не хотела. Вы так много для меня делаете, а я… Постараюсь больше не доставлять вам хлопот, обещаю.

Лясота только покачал головой. Очень хотелось ему высказать все, что думает, но он сдержался.

При свете дня большая комната с горящим в очаге пламенем казалась еще больше — настоящим залом придорожного трактира. На лавках за длинным столом могли усесться десятка два человек, не мешая друг другу, а коли потеснятся, так и для тридцати место найдется. На огне опять булькали два котелка. Пахло кашей, свежим хлебом, травой. Старик восседал во главе стола, положив кулаки по обе стороны от миски с кашей. Он внимательно посмотрел на вошедших.

— Долго спать изволите, гостья дорогая, — холодно обратился он к Владиславе.

Девушка придвинулась к Лясоте, пытаясь укрыться за его плечом.

— Извините. Я просто очень устала, — пробормотала она.

— Впрочем, вас-то я не виню, — как ни в чем не бывало продолжал хозяин дома, — а вот спутник ваш время зря потерял, пока подле вас сидел.

— Ничего я не терял, — буркнул Лясота.

— Что? — Голос старика неуловимо изменился. — Мне перечить? Забыл, кто тут хозяин? В глаза! В глаза смотреть!

Лясота попытался отвернуться, но какая-то сила сама развернула его голову в нужную сторону. Он скрипнул зубами, встретившись взглядом с колдуном. Смотреть в его светлые, чуть навыкате глаза было тяжело и больно. Но отвести взор было еще больнее. Несколько секунд он боролся, пытаясь хотя бы перестать смотреть на восседавшего во главе стола старика. Тело словно окаменело. Не получалось даже повернуть голову. Заболели веки. Сами глазные яблоки заныли от напряжения. Он стиснул зубы, пытаясь заставить себя не смотреть, пробуя хотя бы моргнуть — не удавалось. Веки не желали смыкаться даже на миг. А старик усмехался, и смотреть в его весело прищуренные глаза было невыносимо хотя бы потому, что Лясота чувствовал, что проигрывает борьбу. Весь мир вокруг исчез, сузился до двух зрачков, которые, будто две раскаленные иглы, через глаза вонзались, казалось, в мозг. От исходившего от них огня по вискам побежали струйки пота.

— Из… — Он почувствовал, как собственное тело перестает ему повиноваться, как язык живет своей жизнью. — Из-ви-ни-те… хоз-зяин…

Рядом тихо ахнула Владислава. Присутствие девушки было мучительно — она стояла рядом и все видела.

— Вот то-то, — улыбнулся старик и щелкнул пальцами. Тут же на столе сами собой возникли миски и тарелки — с кашей, квашеной капустой, солеными грибами, творогом, моченой ягодой, крупно нарезанными кусками серого ноздреватого хлеба. — Садись, ешь. Тебе силы понадобятся. И вы тоже, гостья дорогая, отведайте моего скромного угощения. Уж не взыщите, что разносолами не потчуем. Где нам в глуши-то!

Но Владислава едва слышала его болтовню. Когда перед нею из ничего возникло угощение, девушка остолбенела, не веря своим глазам.

— Что это? — только и пролепетала она.

— То, — буркнул Лясота, как подкошенный падая на лавку. Ноги вдруг сделались ватными. — Колдун здешний хозяин. А мы у него в плену.

Рука, словно живущая своей жизнью, потянулась к ложке. Владислава сидела ни жива ни мертва. С усилием повернув голову, Лясота заметил на глазах девушки слезы, и тут же мысленно обругал себя последними словами. Она ему доверилась, он обещал доставить ее к отцу, а вместо этого сделал пленницей какого-то колдуна!

— Ну почему сразу «в плену»? — Старик расслышал его мысли. — Никого я насильно не держу, в подвалы на цепь не сажаю, под замок не запираю. Оба вы вольны в любой день и час меня покинуть… но только порознь. Вдвоем я вас от себя не отпущу, так и знайте. Либо уходишь ты, а она остается здесь, у меня. — Владислава тихо ойкнула. — Либо пусть наша гостья отправляется куда угодно, на все четыре стороны, хоть сию минуту, ну а ты тогда у меня задержишься.

Шея была как каменная, но, стиснув зубы, превозмогая растущую с каждым мигом боль в мышцах — не иначе колдун постарался, — Лясота повернул голову и встретился взглядом с Владиславой. Девушка смотрела умоляюще. Ей надо было попасть к отцу. Но сможет ли она проделать весь путь до Загорска в одиночестве? А он? Его во Владимире ждет уже много лет Поленька. Сможет ли он уйти к одной девушке, бросив на произвол судьбы другую?

— Мне страшно, — прошептала Владислава. — Что нам делать?

Слезинка, сорвавшись из уголка глаза, прочертила по ее щеке мокрую дорожку.

— Подумайте, я с решением не тороплю, — ответил старый колдун. — А пока все-таки поешьте. Силы вам обоим понадобятся очень скоро.

— Но почему? — В голосе княжны прорезались слезы. — Что мы вам такого сделали?

— Хотите знать, милая барышня? Я стар. Я намного старше, чем может показаться. Порой сама жизнь мне в тягость. Мне нужен преемник. Не важно кто. Но один из вас может — и должен — им стать. Он и останется тут, а второй уйдет своей дорогой. Могу даже обещать, что путь его будет легок и он непременно достигнет своей цели. Вы ведь по реке сюда приплыли? Так ему достаточно будет сесть в лодку, и река сама доставит одного из вас туда, куда надо.

Почему-то Владислава ему поверила. Ей вдруг представилось, как она плывет по реке, любуясь на проплывающие мимо берега, как лодка сама подходит к их загородному дому, к мосткам, где прачки стирали белье и где они спускались в лодки, чтобы покататься тихими летними вечерами. Как люди, завидев ее издалека, кричат и зовут отца. И как князь Владислав Загорский спешит обнять дочь. Девушка представила себе это так ясно, что почти услышала голос отца: «Ты разве одна, доченька?» И хотя она знала, что князь Загорский в первую очередь спросит о матери и отчиме, была уверена, что отец не обрадуется ее выбору.

Одна…

— Я боюсь, — прошептала она.

— Это жестоко. — Шея болела немилосердно, но Лясота заставил себя выпрямиться и посмотреть на колдуна. — Жестоко заставлять девушку делать выбор. Ты не знаешь, старик, что для нее значит увидеть отца.

Владислава тихо заплакала. И зачем Петр ей напомнил?

— Так я разве ее держу? Спешит к отцу — и пусть спешит, — развел руками хозяин дома. — Стало быть, вот покушает немного, силы подкрепит — и в путь-дорогу.

— Нет! — вдруг воскликнула Владислава и заплакала в голос, закрыв лицо руками. — Я не хочу! Я боюсь!

— Правильно боишься, — неожиданно кивнул колдун. — Здесь я тебя смогу защитить своей Силой. А там, куда ты стремишься, может статься, что отец окажется не в силах тебя спасти от опасности. Есть на свете колдуны посильнее меня. Здесь, на моей земле, я никого не боюсь, но там, — он мотнул головой, — кто знает?

— Отпусти нас вместе, колдун, — услышал Лясота свой голос. — Я провожу ее к отцу и вернусь к тебе.

Рядом тихо ахнула Владислава. Он почувствовал, как ее рука коснулась его пальцев.

— Чем поклянешься? — Светлые водянистые глаза смотрели холодно и пристально.

— Слово офицера.

— Офицера, над головой которого сломали саблю? — усмехнулся колдун, но улыбка тотчас же пропала. — Принимайся за еду. Дел много, а времени мало. Силы тебе понадобятся.

Лясота заставил себя взяться за ложку. В одном старик был прав: ему нужны силы. Хотя бы для того, чтобы бороться.

Вечер наступал не спеша, а вместе с ним нарастала тревога. Не откладывая дела в долгий ящик, Лясота хотел попытать счастья. Если бежать, то только на закате, когда силы света и тьмы в равновесии и есть небольшой шанс разорвать смыкающееся кольцо. Чем дольше он остается здесь, тем крепче незримые нити, связывающие его с домом на краю оврага.

Старый колдун все торчал в доме. Он вообще ни разу даже на крыльцо не вышел и лишь шаркал, шныряя туда-сюда. На своих невольных гостей хозяин дома почти не обращал внимания, и Лясота очень надеялся, что его удастся обмануть.

Он внимательно озирался по сторонам. Да, все вокруг было немного не таким, как виделось обычным зрением. Он это знал так же точно, как если бы ему это сказали, но, как ни старался, не мог рассмотреть. Второе зрение, нежданно-негаданно проявившееся на пароходе, опять его покинуло. Но оно ведь может и вернуться! И мужчина до рези в глазах смотрел. Один раз ему показалось, что он заметил между редких деревьев тонкую тропинку — как будто толстая змея проползла там и оставила свою шкуру. Тропинка вела в сторону реки. Если удастся на нее выйти, появится шанс…

Улучив минуту, он поделился своим планом с Владиславой, и девушка сразу согласилась. Суть была в том, чтобы выйти порознь, направиться вроде бы в разные стороны, а потом встретиться в условном месте. Лясота уже наметил две толстые березы, сросшиеся у основания. Поблизости не было другого такого же дерева, а береза сама по себе чиста, к ней не липнет никакое злое колдовство. С того места, где он сейчас стоял возле пустой конюшни, береза была видна отлично. До нее было каких-то полсотни саженей.

Владислава вышла из дома, зябко кутаясь в свою шаль, хотя вечер был теплым. Оглянувшись по сторонам, она быстро зашла за угол.

— Вы готовы, барышня? — приветствовал ее Лясота.

Девушка кивнула.

— Я принесла…

— Понятно, — перебил он. — Спасибо. Теперь слушайте внимательно. Вы пойдете прямо. Видите вон ту двойную березу? Идите к ней. Дойдете — и встаньте так, чтобы ствол заслонял вас от дома. И ждите меня.

— А вы?

— Я подойду чуть позже, другой дорогой. Колдун сказал, что вы можете уйти, когда хотите. Значит, вам надо уйти первой. Вперед!

Он легонько толкнул девушку в спину, и Владислава, по-прежнему держа руки под шалью, зашагала по высокой траве, обходя редкие кусты и деревья. Серая нить тропинки — Лясота смотрел вслед — вынырнула из зарослей, легла ей под ноги.

Бросив на княжну последний взгляд, он обошел конюшню с другой стороны, заглянул внутрь. Конюшня была большая; тут в стойлах могло находиться шесть лошадей, но не было ни одной. Только кучи перепрелой соломы, пахнувшей мочой, старые сухие катышки навоза и россыпи гнилых опилок, слежавшиеся и перемешанные с обычной уличной грязью. Лясота любил лошадей, и если что его и огорчало, так это отсутствие даже самой старой заморенной клячи. Но у колдуна не водилось никакой живности, даже кота. Впрочем, тут лошадь бы и не выжила — слишком это чистое животное.

Обойдя конюшню и дом, он спустился к ручью по крутой тропинке. Чертова мельница при свете дня казалась грудой беспорядочно наваленных сухих деревьев. Не подходя близко, пошел вдоль берега ручья, пробираясь сквозь заросли. Шел, пока было куда поставить ногу, когда же кусты встали непроходимой стеной, вскарабкался наверх и зашагал уже там. Пройдя около сотни саженей, повернулся к ручью спиной и углубился в редколесье.

Двойную березу он заметил несколько минут спустя. Она оказалась ближе, чем думалось. Лясота увидел ее издалека, но серо-зеленого платья княжны Владиславы не обнаружил. Прибавив шагу, добрался почти бегом, огляделся. Никого! И, сколько ни всматривался, других двойных берез не заметил.

— Барышня! — позвал он. — Княжна! Вы где?

Шелестела листва. Пищала какая-то птица. Где-то далеко, на пределе слуха, прозвенел колокольчик.

— Барышня!

На сей раз ему почудилось что-то. Он обошел березу кругом… да вон же она! Вторая, не заметная отсюда двойная береза — и девушка рядом.

— Барышня!

Она смотрела в другую сторону. Лясота кинулся бегом, но, вместо того чтобы оставаться на месте, девушка вдруг пошла прочь.

— Да погодите же!

Она уходила, не оборачиваясь. Шаг, другой — и пропала.

— Что за черт?

Лясота бросил взгляд по сторонам и увидел княжну возле той березы, от которой только что отошел. Он метнулся в ту сторону, но девушка уже зашла за ствол.

— Ах ты, чтоб тебя!.. Сучье семя! — выругался он. Хотел уже добавить пару выражений покрепче, которых нахватался на каторге, но и того оказалось достаточно.

За его спиной раздался тихий вздох. Быстро обернувшись, Лясота в двух шагах от себя увидел Владиславу.

— Барышня! Я вам где наказывал быть? Чего вы мечетесь туда-сюда, как шавка дурная?

Девушка задохнулась от возмущения.

— Да как вы смеете? — прошептала она, заливаясь краской. — Кто вам дал право? Почему вы так выражаетесь?

— Если надо, я и не так выражусь, — проворчал Лясота, подходя. — Ты что надумала, коза драная…

И тут же получил пощечину.

— Хам!

— Вы… — Прижав ладонь к щеке, он ловко перехватил второй рукой девушку за запястье. — Это в самом деле вы, а не нечисть лесная!

— Я! А вы… как вы смели? — Владислава попыталась вырваться. — Отпустите меня! Мне больно!

— Извините, барышня, — он слегка ослабил хватку, — но я должен был убедиться. Нечисть не выносит крепкой брани — ни сама не ругается, ни слов матерных не выносит. Враз пылью рассыпается. Вот я и… проверил. Вы меня — тоже. — Он потер щеку.

— Больно? — тут же сменила гнев на милость девушка.

— Ничего. Бывало и хуже. Идемте?

Не оглянувшись на дом, который был почти не виден за редкими деревьями, они направились прочь. Шли напрямик, без тропинки. Крепко держа Владиславу за руку, Лясота внимательно смотрел по сторонам, Он ждал подвоха, не веря, что все так просто закончится. И почти не удивился, когда за деревьями показалось знакомое строение. Старик стоял на крыльце.

— Что это? — произнесла Владислава. — Мы заблудились?

— Почти. — Лясота чувствовал тяжелый взгляд колдуна и прилагал отчаянные усилия, чтобы не смотреть на него. — Давайте быстро в разные стороны. Ну!

И, оттолкнув девушку, метнулся вбок.

За спиной послышался отчаянный крик. Не оборачиваясь, Лясота ворвался в заросли орешника, продрался через него, задыхаясь от быстрого бега, выскочил на открытое пространство — и навстречу ему тут же кинулась Владислава.

— Волки!

За деревьями впрямь мелькали серо-бурые звери. Пять… нет, шесть…

— Бежим!

Звери кинулись вдогонку. Несколько секунд у Лясоты была твердая уверенность, что сейчас их нагонят, вцепятся, но волки вдруг отстали, а впереди показался уже знакомый дом. И сутулая фигура в проеме распахнутых дверей.

— Тьфу ты, черт! — Лясота махнул рукой, перекрестив наваждение.

Дом никуда не делся, но колдун, покачав головой, повернулся и вошел в дом. Хлопнула дверь.

Теперь, когда взгляд хозяина дома больше не следил за каждым их шагом, казалось, можно бы и перевести дух, но Лясота чувствовал, что испытания только начинаются. Он крепко сжал руку княжны и ощутил в ответ, как шевельнулись ее пальцы. Вторую руку девушка по-прежнему прятала под завязанной узлом шалью — там было сложено то, что могло пригодиться более всего в пути. Если, конечно, их путь продолжится.

Помотав головой, Лясота решительно отогнал посторонние мысли. Он должен найти способ выбраться из ловушки старого колдуна. Выход есть! И они его отыщут!

Однако час спустя он уже не был в этом уверен. Они блуждали по редколесью, то забираясь в густые заросли орешника, то выходя к крутобокому оврагу, на дне которого бежал знакомый ручей, и всякий раз при этом оказывались на обрыве, разве что ухитряясь подойти то с одного берега, то с другого. То они кружили по редколесью, натыкаясь на одни и те же приметные деревья — двойную березу, рябину с сухой вершиной, дуплистую липу… Солнце давно уже скрылось за деревьями, стемнело, и приходилось идти медленно, выбирая, куда поставить ногу. Ветер шелестел в листве, где-то истошно завопила ночная птица, еж прошуршал в траве. Силы убывали. Каждый шаг давался с трудом. Владислава, цеплявшаяся за его руку, спотыкалась о каждый корень и камешек. Один раз, чуть не упав, она расплакалась, повиснув на его локте.

Вдруг порыв ветра донес далекий звон колокола. Услышав его, Владислава встрепенулась.

— Туда? — Она дернула Лясоту за руку. — Там люди!

— Никого там нет, — ответил Лясота, уже зная, что это не так.

Через несколько минут впереди показался слабый огонек. Последние отзвуки колокольного звона еще плыли в воздухе, когда усталые, измученные беглецы остановились перед знакомым крыльцом.

Старый колдун стоял в дверном проеме, держа в руке свечу. Он без улыбки поглядел в их лица.

— Проходите, — только и промолвил. — Ужин на столе.

В просторной комнате все было по-прежнему. Так же горел в очаге огонь. Так же хозяин дома сидел во главе стола. Так же, как утром, ждало гостей угощение. Лясота опустился на скамью, положил кулаки на стол.

— Отпусти нас, колдун!

— Пожалуйста! — всхлипнула Владислава.

— Хорошо, — неожиданно ответил старик. — Но с одним условием. — Посмотрел на их ошарашенные лица и добавил, разделяя каждое слово: — Вы оба сможете покинуть это место вдвоем только в том случае, если кто-то третий захочет взять вас с собой.

Ночью ему не спалось — терзали тревожные, горькие мысли. На соседней лежанке, немного повозившись, притихла княжна Владислава. Сначала девушка лежала молча, потом начала еле слышно всхлипывать, и от каждого звука Лясоту словно выворачивало наизнанку. Ему, если разобраться, даже хорошо — в конце концов, он беглец. Его могут до сих пор искать, а после той встречи на пароходе небось уже по всем городам и весям объявили в розыск. Отчим княжны уж точно не оставит его в покое, как «похитителя невинных дев». И избушка старого колдуна может, оказаться отличным выходом из положения — есть, во всяком случае, убежище, где он в безопасности. А Поленька… ну что ж, ждала столько лет, авось еще бы подождала. Но вот княжне Владиславе-то за что? Такая жизнь не для нее. Что ее ждет в избе у колдуна? Ничего хорошего. Надо ее отсюда вызволять.

— Простите, барышня, — прошептал Лясота. — Это я во всем, виноват.

Всхлипывания стали громче. Вот женщины! Чуть что — глаза на мокром месте.

— Не ревите, слезами горю не поможешь, — проворчал Лясота. — Да успокойтесь вы! Я что-нибудь придумаю!

Всхлипывания прекратились. Княжна завозилась на своей лежанке, повернулась к нему. В темноте белело ее лицо с черными линиями бровей, черными провалами глаз и припухшими губами.

— Правда? — пролепетала она.

— Побожусь! И не из таких передряг выбирался! — В доказательство он перекрестился, и почти сразу внизу что-то громко затрещало и хрустнуло, словно сломалась балка.

Владислава взвизгнула. Лясота метнулся к ней, зажимая рот ладонью.

— Цыц!

Он уловил краем уха далекие злобные вопли чертей на мельнице и шаркающие старческие шаги.

— Лежите! — придавил девушку к постели. — Закройте глаза. Спите.

— Боюсь! — Она тем не менее послушно зажмурилась.

— Надо. И запомните, что бы вы ни увидели, что бы ни услышали — не шевелитесь и не выдавайте себя. Лучше вообще не открывайте глаз, будто вас тут и нету.

Только успел перевернуть ее лицом к стене, только метнулся к своей лежанке, как откинулась крышка. Снизу ударил бледный свет. Медленно, бесшумно поднялась голова, потом плечи…

— Не спишь, — сказал колдун, бросив взгляд в темноту.

— Не сплю, — признался Лясота.

— Твоя работа?

Черти все визжали и ругались на своем языке.

— А что я такого сделал?

— Мельницу остановил. Не знаешь, что это значит?

— Догадываюсь. Но я ничего не делал. И пальцем не шевельнул!

— Ишь ты, — усмехнулся колдун, — ничего не делал… Знаем мы таких. А ну-ка пошли со мной!

Лясота ощутил, как против воли шевельнулось его тело, сползая с лежанки. Он попытался сопротивляться, но в ответ его пронзила резкая боль — словно раскаленные иглы вогнали в каждую мышцу. Он стиснул зубы, послушно сползая на пол. Боль отпустила, но осталась зудящим в мышцах напоминанием — мол, только дернись без разрешения, узнаешь!

Не смея повернуть головы, бросил взгляд на лежанку княжны. Вроде незаметно, но колдун захихикал:

— Боишься? Ничего с нею не случится. Иди уж! Она спать будет!

И точно — Лясота скорее догадался, чем заметил, что девушка мгновенно провалилась в глубокий, без сновидений, сон.

Они вдвоем — старик впереди — спустились в ту самую комнату. Огонь горел по-прежнему, но теперь почему-то не разгонял, а словно сгущал темноту. Сели друг напротив друга. Визг чертей у замершей меленки был слышен плохо. Лясота невольно прислушивался к этим звукам. О чертовых мельницах он в свое время был наслышан достаточно, чтобы теперь начать беспокоиться о своей судьбе. На веки вечные стать рабом чертей и до скончания мира таскать зерно в жизни и после смерти — вот самое малое, что ему грозило.

— Оставь их. — Колдун заметил его внимание. — Пусть себе орут и бесятся. Не они надо мной — я над ними господин. Слово скажу — и пальцем не тронут, да еще и сапоги лизать начнут.

Он сказал это так спокойно и буднично, что Лясота поверил.

— Кто ты?

— Твой хозяин. И учитель.

Старик шевельнул рукой — и из темноты к нему по столу сама собой выползла, волоча за собой цепь, толстая книга в деревянном окладе, выкрашенном в черный цвет. Еще одно движение руки — и она распахнулась, подъехала к Лясоте, демонстрируя ровные ряды букв и символов. В каждом углу на каждой странице была помещена яркая картинка, так что сам текст располагался крестообразно. Некоторые слова и символы были знакомы. При желании Лясота мог бы их прочесть: «Нечистого духа, коий служит тебе, дабы из воли не выходил и договора не нарушал, усмиряют так: берут кровь черной козы, которую еще ни разу к козлу не тягали, сушат траву болиголов и богородицыну травку, варят отвар, мешая с кровью и приговаривая…»

— Читай-читай, — кивнул колдун, заметив, что Лясота отвел глаза. — Тебе их усмирять придется, когда черед настанет! Готовься.

— Нет, — не обращая внимания на боль в мышцах, Лясота выпрямился. — Я не могу.

— Боишься.

Он промолчал.

— Зря. Чую в тебе Силу, и немалую. А что спит она, так только до срока. По своей воле лишился ты ее — в твоей воле и воротить ее в прежнем размере. Лишился ты Силы своей, — продолжал старик, глядя на ошарашенное лицо собеседника, — потому, что супротив себя пошел. От страха или по иной какой причине — не суть важно. А важно то, что отринул ты долю свою, для которой был на свет рожден. Решил иную судьбу себе взять, да не то на роду было написано. Вот и наказали тебя силы высшие — Силу твою запечатали замками. Но жива она. И как примешь свою суть, как решишь все вспять поворотить, так она и вернется.

— А что за суть у меня? — решившись, Лясота поднял глаза.

— Аль сам не заметил? — Колдун почти смеялся. — Тебе, я смотрю, понятно прописанное в книге сей. Хитра, мудра эта книжица, — он щелкнул пальцами, и она сама подползла ближе к хозяину, — не каждому даже из тех, кто от рождения Силой наделен, позволяет она прочесть то, что в ней прописано. Одни видят лишь пустые листы, другие — картинки срамные, третьи знаки непонятные. А тебе вот дано прочесть ее. Знать, признала она тебя своим хозяином, а мне — преемником.

Каждое движение причиняло боль, но Лясота покачал головой.

— Не могу. Отпусти нас, колдун.

— Хозяин! — Пристукнул тот ладонью по столу. — Хозяином меня величай! Ибо волен я над тобой, над твоей жизнью и смертью, коли не покоришься!

— Нет.

В тот же миг сильный удар сшиб его с лавки на пол. Невидимая рука сгребла за рубаху, проволокла по полу и ударила о край сундука, стоявшего в углу. Лясота охнул. В воздух взлетел какой-то мешок и рухнул на него сверху, едва дух не вышиб. Тут же откатился, но лишь для того, чтобы прилетевшее от очага полено ударило по голове — еле-еле удалось успеть поднять руки, защищая темя. Вздыбилась лавка, лягнув его по ногам, как необъезженный конь. Посыпалась с полок посуда. Чугунный горшок наделся на макушку, и тут же полено ударило опять, уже по нему. В голове загудело, а лавка взбрыкнула еще раз.

Лясота перекатился на бок, срывая чугунок, но полено успело еще раза два приложить его по голове, после чего вместе с мешком и лавкой принялось лупить с трех сторон. Он попытался вскочить, отбежать, но лавка нырнула под ноги и, споткнувшись об нее, Лясота покатился по полу, преследуемый разошедшейся вконец утварью. Сквозь стук было слышно, как хохочет, заливаясь дробным смехом, злобный старик, подначивая вещи: «Так его, голубчика! Еще! Сильнее бей!» Понимая, что только этого он и добивается, Лясота сопротивлялся, сколько мог, но, когда полено чувствительно приложило его по ребрам и внутри что-то хрустнуло, не выдержал и взмолился:

— Прекрати! Хватит… хо-зяин…

— Фьюить!

Услышав резкий свист, вся утварь мигом ринулась на свои места, а колдун встал и шаркающей походкой подошел к избитому Лясоте. Тот боялся пошевелиться, боялся вздохнуть — болело все тело, по разбитому лицу текла кровь. Полено несколько раз попало по пальцам, и теперь они не гнулись и распухали на глазах.

— Экий ты дурень упрямый, — промолвил старик. — Ну нешто можно себя до такого доводить? Тебе ж еще жить да жить! Так что давай вставай… Вставай-вставай, — промолвил он, заметив изумленный взгляд молодого человека. — Сам я не наклонюсь. А ты, коли жить хочешь, так подымись, найди силы.

Болело все — голова, руки, ноги, ребра. Даже на каторге ему не было так тяжело и плохо. Скрипя зубами, постанывая при каждом движении, он кое-как выпрямился, мешком рухнул на лавку — ту самую, заразу, подкравшуюся сзади! — и колдун провел горячими сухими руками по его избитому телу, принося неожиданное облегчение. Не прошло и минуты, как об избиении напоминали лишь синяки и размазанная по лицу кровь. Ну, еще порванные порты.

— Что, — колдун смотрел почти весело, — понял теперь, кто ты есть?

— Понял. — Лясота стер со лба кровь, сплюнул на пол ту, что насочилась в рот из разбитой губы. — Служить я тебе буду, учиться согласен, только есть у меня одно условие. Просьба даже.

— Не проси!

— Но княжна…

— Не отпущу! Одна — пусть уходит, с тобой — не пущу.

— Да вернусь я! — чуть не сорвался на крик Лясота. — Христом-Бо…

— Цыц! — Неожиданно сильный удар старческой руки свалил молодого крепкого мужчину с лавки на пол. — Не смей это имя тут поминать! Изыди! Изыди! — Старик плюнул на все четыре стороны. — Еще раз услышу — пеняй на себя!

— Но…

— Я свое слово сказал, — отрезал колдун, возвращаясь на свое место во главе стола. Книга, не дожидаясь знака, поползла навстречу. — Или одна уходит, или остается тут навеки с тобой. А тебе из моего дома хода нет!

Лясота поднялся, сел за стол.

— Вчера, помнится, ты, хозяин, говорил другое. Мол, есть условие, чтобы нам уйти вместе — если кто-то захочет нас обоих забрать с собой.

— Помню, — нахмурился старик. — Сказанного не воротишь, и слово мое крепко. Да только это когда еще будет. Смирись!

Лясота кивнул. У него вдруг мелькнула шальная мысль, что в таких книгах написано много всего — в том числе и то, как одолеть колдуна-хозяина. Если бы только вычитать… Но он поскорее загнал эту мысль подальше, пока старик ни о чем не догадался.

18

Вот уже третий день Юлиан Дич приходил на службу с одной мыслью: как отыскать того человека, которого он повстречал на борту парохода «Царица Елизавета». Умевший видеть невидимое, дознаватель-инквизитор почувствовал его спящую Силу. Поразмыслив на досуге, он понял, что его так привлекало в том мужчине — его возраст. На вид незнакомец был уже в возрасте — обветренная кожа, морщины, обильная седина, — и в то же время он был еще молод, моложе самого Юлиана Дича. Не старше тридцати. В эти годы Сила, если она есть, уже пробудилась и развилась. Более того, она впервые и появляется у кого в двенадцать, а у кого в четырнадцать лет. Даже есть такое уложение, что девушка моложе тринадцати годов ведьмой не может считаться. Не проснулась Сила до шестнадцати годов — не проснется и позже, значит, ее нет и нечего надеяться. Но как так случилось, что у мужчины тридцати годов она спящая? Тут что-то не так. Тут была загадка, а Юлиан Дич не любил загадок.

Издавна в Третьем отделении вели картотеку, куда заносили имена и фамилии всех людей, обладавших волшебным даром. Писали, как зовут, кто и откуда, какая у него Сила, да где и кем тот человек служит. Давали словесный, а иногда и рисованный портрет. Уже лет двадцать как подобные записи велись не от случая к случаю, а систематически. И в империи и в сопредельных странах все обладавшие даром мужчины и женщины были известны наперечет. Юлиан Дич в свое время стоял у истоков создания картотеки и помнил многих из нее.

А есть ли Петр Михайлик там?

Юлиану Дичу понадобилось не так уж много времени, чтобы убедиться в том, что никакого Петра Михайлика среди нескольких десятков наделенных Силами мужчин и женщин нет. Но неудача его не обескуражила. Он уже догадался, что имя это вымышленное, и начал поиски сначала.

Перво-наперво отобрал всех мужчин и выделил тех, кому на данный момент могло быть около тридцати лет. В картотеке таковых обнаружилось всего девятнадцать. Перечитав словесные описания каждого, Юлиан Дич остановился на четверых. Роста среднего, сложения крепкого, здорового, волос русый, глаз серый, нос прямой, кожа чистая, усы и бороду бреет. Но только у одного из них имелась примета в виде шрама на подбородке. Вот только имя было другое — Александр Травникович. И это на его карточке вместо адреса стояло только: «Лишен имени и звания и выслан по приговору военного суда за участие в мятеже на каторгу, на тридцать лет в Закаменьские земли». Случилось это девять лет тому назад.

Внимательно перечитав надпись на карточке, старший дознаватель-инквизитор Юлиан Дич отложил ее в сторонку, даже не глядя на имя, выведенное на ней. Александр Травникович. Его бывший ученик. Все вставало на свои места, и Юлиан Дич снова ощутил горячее желание пообщаться с этим человеком.

Вот только где его теперь искать?

Зайдя под навес дровяного сарая, Лясота подавил вздох. Толстые поленья были накиданы беспорядочной кучей, как будто их вовек не касался топор. А ведь только вчера и позавчера, как и третьего дня, он исправно махал топором, а потом укладывал поленья одно к одному. Трудился так, что ныли приученные к кайлу плечи и спина, а руки тряслись, хоть муку просеивай. А дровами дело не ограничивалось.

Вообще-то работы в хозяйстве старого колдуна было не так уж и много. Наколоть дров, натаскать в две огромные бочки воды из ручья, карабкаясь с полными ведрами по склону, вычистить конюшню и засыпать в ясли овес и сено, поставить ограду, набрать растущих поблизости целебных трав по указке хозяина и повесить их сушиться на чердаке. Ну и расставить в сенях бочки, бочонки и мешки так, чтобы не мешали ходить. Лясота от работы не бегал, без удовольствия — кому же охота в неволе быть! — исполняя все приказы. Но колдун знал свое дело, и каждое утро все начиналось сызнова. Каждое утро расколотые поленья каким-то злым чудом опять становились целыми. Каждое утро в пустой конюшне грязи было чуть ли не по колено, вода из бочек исчезала, а ограда оказывалась разобранной. Лясота злился на хозяина, но поделать ничего не мог и продолжал терпеть, выжидая удобного момента.

Засучив рукава, принялся за дело. Пока руки работали, мысли шли своим чередом! Было ясно, что хозяин его испытывает, что все это не просто так. Должен быть способ разорвать этот круг. Но как? Несмотря на обещание обучить черному колдовству и даже сделать своим преемником, старик не торопился снова доставать черную книгу. Миновало уже четыре ночи с той, первой. Может, уроки ему будут давать только раз в неделю? Или вовсе раз в месяц? Сколько же тогда пройдет времени? Как долго ждать?

«Я ничего не помню, — билась в голове мысль. — Я ничего не могу. Все ушло, старый шаман ошибся. Именно сейчас, когда мне так надо уметь видеть, я слеп!» Колдун обещал, что Сила его проснется, когда он опять станет тем, кем рожден. Но не случится ли это слишком поздно?

Ко всему прочему добавлялась тревога за княжну Владиславу. Колдун не загружал девушку работой. Ей было дозволено бродить везде, и не раз вечером старик за ужином намекал, что для нее путь-дорога открыта, стоит лишь пожелать уйти. Но Владислава вместо этого день-деньской сидела на чердаке или держалась где-то поблизости.

Стоило ему вспомнить про девушку, как рядом послышались шаги.

— Осторожней, — буркнул сквозь стиснутые зубы. — Зашибу.

Замахнулся топором, ударив по полену. Топор вгрызся в дерево, застрял, напоровшись на сучок. Выругавшись сквозь зубы, Лясота поудобнее перехватил рукоять, чтобы расколоть чурку новым ударом, ударил колуном, разбивая пополам, раз и другой.

Наконец полено разлетелось на две половинки. Лясота выпрямился, бросил взгляд через плечо.

— Вы еще здесь?

— Я принесла вам воды, — робко промолвила Владислава, делая шаг вперед. В руках она держала большую глиняную кружку.

— Спасибо, — вогнав топор в бревно, он принял кружку, сделал глоток.

— Вы не устали? Вы так много работаете… даже не присядете ни на миг.

Он усмехнулся.

— Когда вы рядом — нет!

Это было действительно так. Еще минуту назад Лясота чувствовал, как отчаянно ноют мышцы, как слабость сковывает члены, а теперь ощущал себя бодрым и свежим, словно только что встал с постели.

— Вы смеетесь надо мной, — почему-то обиделась княжна.

— Помилуйте, барышня! И в мыслях не было! Благодарю за воду.

Вернув кружку девушке, он снова взялся за топор, но тут неожиданно услышал:

— А что это у вас… с руками?

Топор едва не выпал из онемевших пальцев. Лишь привычка помогла сдержать свои чувства. Дурак! Трижды дурак! Мало тебя били? Однажды она, конечно, должна была это заметить, но лучше поздно, чем рано. А еще лучше — вообще никогда. А сам-то хорош — распустил хвост.

Лясота посмотрел на свои руки. На запястья и следы на них, оставленные временем и железом. Принимаясь за работу, он закатал рукава рубашки до локтей.

— Болел я.

Вот сейчас она спросит, что это за болезнь. И что ей ответить?

— Не беспокойтесь, барышня. Это не заразно. Все давно уже прошло. И даже больше не болит.

Она все стояла рядом, волнуясь и кутаясь в свою шаль.

— А вы правда офицер?

Топор опять чуть не вырвался из руки. Промахнувшись, Лясота ударил по сучку и еле выдрал топор.

— С чего вы взяли, барышня? — Он опасался смотреть на девушку.

— Ну вы же сами сказали этому старику…

— Мало ли что я сказал. Не обращайте внимания! Я сказал то, что он хотел услышать, не более того.

Он снова взялся за работу, замахиваясь топором изо всех сил, промахиваясь, ударяя в сучки и теряя время и силы, пытаясь извлечь застрявшее лезвие из неподатливого дерева. Если бы можно было так же легко разрубить всю прошлую жизнь, начать с чистого листа!

— Помогите мне, — нарушила молчание Владислава. — Я больше не могу тут оставаться. Мне страшно! Он так на меня смотрит…

— Знаю.

Взгляды, которые хозяин дома бросал на девушку, были чисто мужскими взглядами. Сегодня утром, например, старик предложил княжне переменить платье — мол, негоже такой красавице который день в одном и том же ходить, так пусть примерит обновки. Сказать по правде, у Владиславы глаза загорелись — ей надоело серо-зеленое дорожное платье и хотелось переодеться во что-нибудь другое. Но колдун, распахнув перед нею один из стоявших у стены в большой комнате сундуков, так потирал руки, так торопил ее немедленно сбросить с себя одежду, что она опомнилась и отказалась наотрез. Лясота не сомневался, что это тоже была ловушка, расставленная специально для нее. Кто знает — может быть, эти обновки крепче привяжут гостью к хозяину дома. Или, наоборот, исчезнут в самый неподходящий момент, оставив девушку голой.

— Я хочу отсюда уйти. Но я боюсь! Спасите меня!

Он обернулся, и Владислава, порывисто шагнув вперед, взяла его за руку. Ее глаза неожиданно оказались так близко. Лясота собрал в кулак волю, чтобы не выпустить из второй руки топор и не обнять, прижимая к себе. «Поленька!» — пришла спасительная мысль.

— Вы свободны, барышня, — прошептал он внезапно севшим голосом. — И вольны уйти отсюда в любой момент.

— Но я не хочу! Не хочу уходить одна! Я боюсь! Мне страшно! Я пропаду одна. И там мой отчим.

— Ваш отец защитит вас, — сказал он. — Хозяин обещал, что вы попадете к нему целой и невредимой…

И избавит его от искушения. Видит бог, ему намного легче будет перенести мысль о вечной разлуке с невестой, если княжны Владиславы не станет рядом. Ее стройная фигурка, большие глаза, длинные косы будоражили воображение, будили желания, с которыми бороться было все труднее.

— Я ему не верю! Я его боюсь. Помогите мне! Вы обещали!

— Я не могу отсюда уйти, — напомнил он. — Вы же знаете.

— Он заколдовал вас?

— Нет, барышня. Я просто не могу.

Сказал — и отвел взгляд, решив не напоминать девушке поставленного хозяином условия. Но она не должна догадываться о том, что колдун взял его в ученики. Лясоте приходилось слышать о невольных колдунах, кто не хотел, а через обман или насилием обрел колдовской дар. Их судьба была ужасна. Не желая заниматься черным колдовством, они погибали мучительной смертью, но и после кончины не находили себе покоя. Призраками летали по миру, иногда перерождаясь в чудовищ и упырей, которые убивали всех без разбора, пытаясь чужими муками заглушить собственную боль. Помнится, когда Лясота был совсем мал, в соседнем хуторе умерла ведьма, перед смертью наделив своим даром родную внучку. Девушка так испугалась открывшейся ей судьбы, что кинулась в омут. Тело ее искали и не нашли, а на третью ночь она пришла под окна родного дома, стала плакать и причитать, умоляя простить ей глупый поступок и впустить в дом. Младшая сестренка не выдержала и отперла дверь. Упыриха проникла внутрь и загрызла девочку. На другую ночь она вернулась прямо к гробу, причитая, что хочет попросить у сестры прощения. Бабка, наполовину оглохшая и ослепшая от старости, расслышала все по-своему, отомкнула засов — и тоже была убита. Испуганные родители взяли двух оставшихся детей и пошли ночевать к соседям. Но упыриха достала их и там, после начав убивать всех селян без разбора. Набеги прекратились, только когда распухшее тело невольной ведьмы все-таки отыскали, вбили в грудь осиновый кол, после чего спалили на костре и развеяли пепел по ветру. Тогда был жив отец, вместе с остальными мужчинами достававший останки девушки, и Лясота, хотя ему в ту пору не было и восьми лет, на всю жизнь запомнил, как страшно кричал и ругался труп, пока его, с колом в груди, волокли на костер. Как он корчился и умолял вытащить его из пламени. И как потом долго еще над омутом слышались стоны и вздохи неупокоенной души. Помнил — и не хотел для себя такой судьбы. Но, если не случится чуда и не явится сюда кто-то, пожелавший взять их обоих с собой, рано или поздно ему придется стать черным колдуном.

Легкая рука коснулась его щеки. Он вздрогнул, прогоняя туман воспоминаний — и рука тотчас же отдернулась.

— Петр, что с вами? — Княжна Владислава с тревогой заглядывала ему в глаза. — Вы не больны?

Девушка стояла так близко, ее присутствие просто опьяняло. Широко распахнутые серые глаза сейчас казались еще больше. В них жила тревога, любопытство, нетерпение… На какой-то миг забыв обо всем на свете, Лясота отбросил в сторону мешавший топор, потянулся коснуться ее плеч, прижать к себе, ощутить тепло мягкого девичьего тела. Она стояла перед ним прямая, тоненькая, странно спокойная. Она его не боялась. Она просто ждала, когда он ее обнимет.

Владиславой овладело странное спокойствие. До этого момента она не слишком обращала внимание на мужчину, которого судьба выбрала ей в попутчики. Его лицо было обыкновенным — такие лица встречались на каждом шагу, — разве что черты его были правильные. Он сказал, что был офицером. Но разве офицер — это не на всю жизнь? Девушка была уверена, что тут какая-то странная, возможно, трагическая история. Петр Михайлик был молчалив, сдержан, но девушка уже давно заметила, что ее не пугает и не раздражает его молчание. Рядом с ним ей было спокойно, и поняла она это только здесь, в доме колдуна.

И сейчас, едва он отвел взгляд, стоило упомянуть колдовство, Владиславу пронзила острая жалость. «Какой он несчастный, — подумала девушка. — Как ему тяжело!» И она потянулась дотронуться до него, как-то приласкать, утешить. И, встретившись с ним взглядом, внезапно поняла, что сейчас может произойти. И совсем не испугалась, «Я знаю, он не причинит мне вреда!»

Напуганный странным доверием, Лясота стоял как парализованный, не зная, что делать. Руки решили все сами. Тихо, медленно, стараясь не спугнуть, поднялись, коснулись локтей девушки, поползли вверх на плечи. Она просто стояла и ждала, глядя ему в глаза. А он в это время думал, как будет ее целовать. И наплевать, что она — княжна, а он — беглый каторжник, бывший мятежник. Какое это имеет значение сейчас, когда она так близко, что можно услышать ее дыхание, когда руки касаются ее плеч, когда она смотрит в глаза…

«Лясота! Я буду ждать!»

Пронзительный женский крик ворвался в уши. Их словно раскидало в стороны. Владислава тихо охнула, роняя кружку. Лясота, сделав шаг, запнулся ногой о полено, чудом не упал, задев торчавший из него топор.

— Вы что? — В голосе девушки зазвенела обида. — Что я вам такого сделала?

Он только помотал головой. Крик Поленьки стоял в ушах.

— Вы считаете, что я дурная, что я невоспитанная, что я поступаю неправильно, — взволнованно говорила княжна. — Но это просто благодарность. Я только хотела…

— Ничего, — выдавил он. — Я вовсе не думал…

— Думали! — со слезами закричала Владислава. — Я по глазам видела, что вы думали! Только это все неправда! Слышите?

Развернувшись, она кинулась бежать. Выругавшись, Лясота кинулся за нею.

Девушка сломя голову влетела на крыльцо, он бросился туда же, но дверь захлопнулась перед его носом. Раздосадованный Лясота рванул ее на себя с риском выломать совсем — и попятился, когда на пороге возник старый колдун. Глаза его горели таким огнем, что молодой человек похолодел.

— Бегаешь? — промолвил он. — Сил, стало быть, много? Ступай на конюшню и жди меня там!

— На конюшню? — удивился Лясота. — Но я там все вычистил и…

На губах колдуна появилась улыбка, от которой его бросило в жар.

— Никак вздумал взбрыкивать, ученик? Ступай добром, не то поведут поневоле!

— Я здесь и так, — начал было Лясота, но оборвал сам себя и, бросив последний взгляд в темноту сеней — вдруг увидит Владиславу? — направился к распахнутым дверям конюшни.

— В стойло встань! — догнал его окрик.

Он только чертыхнулся сквозь зубы.

Внутри было сумрачно и тихо. Очень тихо. В конюшне обычно переступают с ноги на ногу, вздыхают и хрумкают сеном лошади. Изредка всхрапывает жеребец, тоненьким ржанием перекликаются матки. Возятся под стрехой воробьи — один непременно мечется туда-сюда с дурным чириканьем; дробно простучит копытами козел, мягко спрыгнет откуда-то сверху кошка, послышится звон уздечки, шаги и голоса людей. Конюшня живет. А тут — тишина. Ни звука, ни шороха. Пустые стойла, пустые денники, пустая каморка, где обычно хранятся щетки, метлы, упряжь. Только в ларе у стены есть немного зерна, да в дальнем углу гора сена. Странно. Час тому назад Лясота своими руками натаскал в ясли овса, а теперь там пусто? Когда и кто успел?

Он прошел вдоль денников, проверяя. Во всех было пусто, только в последнем в яслях было сено. Подошел, запустил внутрь руку…

— Ага!

Молодой человек обернулся. Колдун стоял на пороге, держа в руке уздечку, один вид которой заставил Лясоту похолодеть. Дорогая, тонкой выделки красная кожа была усыпана золотыми бляшками. Но напугало его не это, а исходившая от нее Сила.

— По-онял, — протянул колдун, делая шаг. — А раз понял, поди-ка сюда, мил-человек.

Лясота попятился. Ему не хотелось даже думать о том, что сейчас будет.

— Чего ж ты? Струсил? Как девок тискать, так смелый, а тут оробел? Богатырь, Аника-воин! Тоже мне выискался! Живо сюда, я кому сказал?

Его что-то невидимое толкало в спину, силой подтаскивая к колдуну. Лясота уперся ногами в пол, отчаянно сопротивляясь. Старик довольно рассмеялся. Тут же что-то ударило его по ногам, и молодой человек рухнул на колени. Тело больше не принадлежало ему. Как со стороны наблюдал он, как колдун взял его за волосы, заставляя поднять глаза.

— Забудь, — промолвил он. — Ты принадлежишь мне. И только мне. И лишь я могу делать с тобой, что захочу! Я — твой господин и повелитель!

Не выпуская пряди волос из руки, другой колдун ловко набросил на голову молодого человека уздечку, и, ощутив во рту железо мундштука, Лясота почувствовал сильную боль. Она окутала его от кончиков пальцев до макушки, скрутила тело в дугу, ломая кости и выворачивая наизнанку. Он закричал, но из-за мундштука во рту вместо крика родился жуткий рев, совершенно не похожий на человеческий голос. Рев перешел в визг. Его рвануло вверх. Он резко вскочил, но чуть не потерял равновесие и был вынужден, наклоняясь вперед, опереться об пол руками. Шею рвануло вперед и вверх. Затрещали ребра, ему словно на дыбе ломали все кости. Сквозь боль, шум крови в ушах и собственные дикие крики он слышал довольный смех колдуна.

Боль схлынула так же неожиданно, как и возникла, оставив лишь дрожь в измученных мышцах. Постепенно успокаиваясь, Лясота сообразил, что изменился, и это вселило в него страх. Расставив ноги, вытянув шею, мелко дрожа всем телом, он стоял перед своим хозяином и не мог поверить, что с ним это произошло. Но это был не сон. Он действительно превратился в коня, а на полу, под ногами, лежала его порванная, превратившаяся в груду тряпок одежда.

— Хорош, ох хорош! — Колдун обошел его кругом, похлопывая по спине, плечам и бокам. — Мастью, правда, не вороной, а каурый, так то не важно. Непривычно? Ничего, обвыкнешь! Вот обломаешься малость — и обвыкнешься. А ну-ка…

Забросив повод на спину, старик молодецки крякнул и вдруг одним прыжком, как кот, очутился на спине жеребца. Лясота попробовал взбрыкнуть, но колдун так резко дернул за повод, разрывая губы железом, с такой силой и злостью ударил по бокам, что он только заржал от боли.

— Вперед! Н-но!

Сопротивляться не было сил. Неловко, путаясь в ногах, Лясота вынес колдуна из конюшни. На дворе он пошатнулся, едва не свалившись и чудом устояв — на крыльце стояла княжна Владислава. Прижав руки к груди, она во все глаза смотрела на невесть откуда взявшегося коня.

— Пошла в дом! — как дворовой девке, крикнул ей колдун, а сам замахнулся возникшей в руке плетью.

Было больно. Завизжав, Лясота запрыгал по двору. Новый удар заставил его ринуться прочь, не разбирая дороги.

— Ага! Хорош! Ай да молодец! Ай да жеребец! — покрикивал колдун, время от времени нахлестывая его плетью. — А ну быстрее! Что плетешься! Вихрем несись! Ввысь! Ну-ка ввысь!

Лясота мчался, не разбирая дороги, не чуя под собой ног. Ему было так страшно, что он подчинялся слепо, не думая ни о чем — только бы убежать от боли, от того, что хозяин делает с ним. «Этого не может быть! Я не верю! — билась в голове мысль. — Я сплю. Это сон. Так не бывает! Так не…»

Впереди встал овраг. Оттолкнувшись от земли, Лясота взвился в воздух — и неожиданно сообразил, что летит. Овраг мелькнул внизу, за ним — поляна. Потом пошли деревья. А он все летел по воздуху, как пущенный из пращи камень. Испугавшись возможного падения, закричал — получилось ржание, — забил по воздуху ногами, и тут же его опять принялись стегать плетью.

— Чего буянишь, травяной мешок? Не старайся, не скинешь!

А было бы неплохо! Ринуться оземь, разбиться вместе с проклятым колдуном! Мысль об этом была столь сладка, что Лясота всем телом устремился вниз. Ветер засвистел в ушах, на глазах навернулись слезы…

И копыта грянули оземь.

От досады он заржал. Трус! Слабак! Не смог! Ну почему все не так? Удар плети заставил его снова пуститься вскачь.

Было уже поздно, когда шатаясь, роняя с порванных губ пену пополам с кровью, Лясота подвез хозяина к дому. Ноги с непривычки дрожали, перед глазами стоял туман. Легкие горели, и каждый вздох отзывался болью где-то под ребрами. Колдун спешился, потянул за узду, и он с трудом сделал несколько шагов.

Его привели к стене конюшни. Где-то в глубине души у Лясоты затеплилась надежда, что сейчас с него снимут уздечку, позволив принять человеческий облик, но она угасла, когда колдун прикрутил повод к вбитому в стену крюку так, что коню пришлось задрать голову. Скосив глаз, он увидел, что старик принес откуда-то кнут.

— Что, понял? — усмехнулся он. — Это впредь тебе наука! Чтоб не смел хозяину перечить!

Он размахнулся, и Лясота еле успел закрыть глаза, чтобы по ним не попало кнутом.

Удары сыпались один за другим. Старый колдун только на первый взгляд казался немощным. Кнут свистел в его руке, то рассекая кожу до мяса, то просто обжигая как огнем. Когда-то его, перед отправкой на каторгу, били батогами вместе с другими мятежниками, кто избежал плахи и виселицы, но такого Лясота не испытывал. Тогда палач делал свою работу, стараясь лишь отсчитать нужное число ударов и следя, чтобы не перешибить хребта или не покалечить. А старый колдун упивался чужой болью. Испуганное ржание и визг только радовали его.

— Я здесь хозяин! Я, — повторял он, хлеща по спине, бокам, по ногам и шее. — Будешь еще своевольничать? Будешь норов выказывать?

Свистел кнут, звенела уздечка, и ее звон напоминал издевательский смех, сводивший с ума. Лясота ничего не соображал. Им владели только гнев и страх — за что? Почему?

— Не смейте!

Отчаянный пронзительный крик раздался внезапно. Колдун сбился. Новый замах сорвался, и удар пришелся о землю. Княжна Владислава, подлетев, повисла на его занесенной руке, цепляясь за запястье.

— Не надо! Прекратите!

— Не твое дело! Пошла вон!

— Да как вы смеете? — У девушки на глаза навернулись слезы от обиды, но она не отступила. — Кто вам дал право…

— Я! Я тут закон! Что хочу, то и делаю!

— Но ему же больно!

Не ожидавший отпора со стороны девушки, колдун все-таки опустил кнут, и Владислава попятилась, вставая между человеком и конем. Дрожавший всей шкурой Лясота, вывернув шею, не сводил с нее глаз. Он словно увидел ее в первый раз и не верил тому, что видел.

— Больно? — рассмеялся старик. — Поболит и перестанет. Впредь наука! Потом мне в ноги поклонится, благодарить станет за то, что ума всыпал… Эй, ты! Станешь благодарить?

Лясота молчал. Его всего трясло. И что он мог сказать? Что, если откроет рот, раздастся лишь лошадиное ржание?

— Гордый, — усмехнулся колдун. — Ничего, и не таких ломали. Авось постоишь — присмиреешь. Впредь наука!

Отбросив кнут, он шаркающей стариковской походкой направился к дому. Задержался на крыльце.

— Идите в дом, барышня.

Девушка заколебалась:

— Я не пойду. Я боюсь…

— За себя небось боитесь, барышня? — В устах старика это обращение звучало издевательски. — Вам не за себя, а за него бояться надо. Не пойдете в дом — ему же хуже сделаете.

Владислава бросила на привязанного коня быстрый взгляд и, опустив голову, мышкой шмыгнула на крыльцо. Хлопнула дверь. В маленьком окошке загорелся слабый огонек. Лясота остался один. Короткий повод уздечки не позволял ему опустить голову. А после бешеной скачки так хотелось пить и есть! Но даже если бы ему предоставили больше свободы, все равно поблизости не было ни ведра воды. А трава… мало того что росла далеко, за покосившейся оградой, так еще было трудно представить, как он возьмет ее в рот. За Каменным Поясом, когда бродил по тамошней тайге, с голодухи что только не приходилось есть. Даже сосновую хвою, случалось, жевал. Но чтобы траву… Впрочем, если хозяину вздумается надолго оставить его в облике жеребца, придется жевать овес и сено.

Вечер спустился быстро, словно только и ждал, когда колдун уйдет в дом. Сизые сумерки наползали, как туман, как вода в половодье — исподволь. Где-то в стороне догорал закат. Первые комары завели свою гнусавую песню, привлеченные запахом его крови и пота. Машинально шлепнув хвостом по бокам, Лясота попал жесткими конскими волосами по едва заветревшимся ранам и взвизгнул от боли. В овраге послышался какой-то шум, неразборчивое бормотание и повизгивание. Лошадиным острым слухом Лясота различал малейшие звуки, но отнюдь не радовался своему дару.

Он встрепенулся, когда тихо скрипнула дверь. Неясный силуэт показался на крыльце. Княжна Владислава? Она-то что здесь делает?

Подойдя ближе, она остановилась, рассматривая коня. Лясота тихо переступил с ноги на ногу.

— Не бойтесь, он уснул, — прошептала она. — Я вам хлеба принесла. Вы будете хлеб?

На ладони лежал кусок, посыпанный солью. Есть захотелось еще сильнее. Он потянулся, взял его губами. Кое-как запихнул дальше, за щеку. Вкусно! Ткнулся носом в ладонь, ощущая запах девичьей кожи и не зная, как еще отблагодарить за этот жест.

Свободной рукой девушка осторожно дотронулась до его шкуры. Он вздрогнул от легкого прикосновения.

— Больно? — Княжна отдернула руку.

Лясота помотал головой. Проклятая уздечка издевательски зазвенела всеми бляшками, словно засмеялась.

— Это… правда вы, Петр?

Он кивнул. Звякнула уздечка. Во рту был противный вкус железа. Мундштук мешался, натирая порванную губу, и он то и дело мусолил его, злясь на себя за то, что не может хотя бы вытолкнуть изо рта эту дрянь.

— Если бы своими глазами не видела, ни за что бы не поверила! Что он с вами сделал?

Он вздохнул. Как ей объяснить?

— Знаете, а вы красивый! — Поколебавшись, Владислава все-таки дотронулась рукой до его лба, провела по носу, щекам, коснулась шеи. Лясота терпел эту странную ласку, вздрагивая лишь, когда девушка задевала рубцы. — Папа сказал бы — породистый. Золотисто-каурый. Я немного разбираюсь в лошадях. У нас с папой небольшой завод был. Мы с ним однажды были на конской ярмарке и там видели таких лошадей…

Лошадей! Он невольно заржал, и девушка отдернула руку.

— Простите меня! — Даже в темноте было видно, как она покраснела. — Я не должна была так говорить. Я дурная и невоспитанная. Вам плохо, а я… Простите! Я не хотела. Просто я люблю лошадей… Ой, я опять говорю что-то не то! Но я не такая, честное слово! Мне вас очень жаль! Может быть, я могу чем-нибудь помочь?

Он вздохнул. Как ей объяснить про уздечку? Потянулся носом, ткнул в крюк, к которому она была прикручена.

— Отвязать? — догадалась княжна. — Вас надо отпустить?

Он тряхнул шеей. Отпустить, и тогда он сможет убежать и бегать в облике коня до тех пор, пока кто-то не снимет с него узду, вернув прежний вид. Над ним не будет власти старого колдуна, но что будет потом? Если он действительно породистый жеребец, как сказала княжна, вдруг первый же встречный захочет забрать его себе? А там — кто знает, какая его ждет судьба? Запрягут в телегу? Или отправят на конскую ярмарку, чтобы какой-нибудь помещик купил его для своих кобыл? Нет, конечно, рано или поздно с него сняли бы уздечку, но чего придется натерпеться до этого момента? А вдруг на ярмарке его захочет купить сам колдун? Что он с ним сделает тогда за ослушание? И как быть с Владиславой? Оказавшись на свободе, он может убежать, но девушка-то останется тут, заложницей. Нужна ли ему свобода такой ценой?

Она по-своему поняла его жесты.

— Я попробую.

Поправив на груди шаль, она подошла к крюку, дернула обмотанный вокруг него повод раз, другой. Потом попыталась развязать узел, но, провозившись несколько минут, только запутала его сильнее.

— Не получается! — Владислава сдула со лба выбившуюся из прически прядку. — Крепко примотана!

Лясота знал, что дело не в крепости. И у кого-нибудь другого в руках повод развяжется от легкого прикосновения.

— Я не знаю, что делать! — всплеснула руками Владислава и вдруг обхватила коня за шею, прижавшись щекой. — Но обязательно что-нибудь придумаю!

19

Утром колдун вышел на двор мрачный настолько, что стоило ему показаться на крыльце, как Лясоту пробрала дрожь. Вывернув шею, он с тревогой следил за приближавшимся стариком. Тот выглядел так, словно не спал всю ночь. Вслед за ним на пороге показалась княжна Владислава. Кутаясь в свою шаль, она не сводила глаз с жеребца и старика. Девушка не сомкнула глаз до рассвета, ворочаясь с боку на бок и терзаясь тревожными мыслями. Ей было страшно, одиноко и ужасно жаль своего спутника. Она даже не так волновалась о себе, как о нем. Бедненький! Ей хорошо — лежит в постели, рядом с теплой печной трубой, сыта и никем не обижена. А он стоит там себе под открытым небом, без воды и еды… Как он на хлеб накинулся! И даже слова сказать не может! А этот злой старик опять станет его мучить!

Утром девушка попыталась вступиться за Лясоту, попросила освободить. Колдун выслушал ее, насупив брови, но договорить не дал, шлепнув ладонью по столу.

— Это мой дом. В нем я хозяин. Тут мои законы. А он их нарушил. Впредь будет ему уроком.

— Так вы его освободите? — встрепенулась тогда княжна.

Колдун смерил ее насмешливым взглядом.

— Погляжу.

И вот теперь Владислава потянулась следом, чтобы своими глазами увидеть, исполнит ли колдун свое обещание.

Она ахнула, когда в руке у него внезапно оказалась плеть. Самого Лясоту пробрала дрожь. Он прижал уши, напрягся, готовый терпеть новую боль, попятился, врезавшись крупом в повалившийся за день забор и задирая голову, чтобы не попало по глазам. Но колдун только снял с крюка повод и отвел его в конюшню. Вышел он оттуда несколько минут спустя один.

Не помня себя, Владислава кинулась внутрь. Все стойла были пусты, и только в одном из них переминался с ноги на ногу золотисто-каурый жеребец. Он по-прежнему был привязан за ту же самую уздечку, только теперь повод был подлиннее, так что можно было дотянуться и до полных овса яслей, и до воды.

— Вы? — всплеснув руками, девушка бросилась к коню. — Да сколько же это будет продолжаться?

«Пока кто-то уздечку не снимет!» — хотел сказать Лясота, но только тихо заржал.

— Вы чего тут забыли, барышня? — Колдун показался на пороге конюшни — черная тень на фоне светлого пятна. — Пущай постоит. Ему полезно! Не весь еще норов дурной из него вышел. Ишь как глаза пучит. Того и гляди, лягнет.

— Я только… — Девушка невольно придвинулась к Лясоте поближе, как будто он даже сейчас, на привязи, мог ее защитить. — Посмотреть, как он…

— Дела все переделаете — и можете миловаться, сколько душе угодно! — отрезал колдун.

— Какие дела? — оторопела Владислава. От удивления княжна даже не обратила внимания, на что намекал старик. Она жила тут уже пятый день, и все это время чувствовала себя гостьей, маясь от скуки и тревоги.

— А такие! Пора и вам, гостюшка дорогая, ручки белые работой потревожить. Дрова-то колоть не заставлю, а вот мисок, кружек да плошек грязных накопилось много. И зашить-починить кое-что надо. С иголкой-ниткой управляться небось нянюшки вас обучали? Вот и поглядим, хорошо ли вас выучили!

Властно взяв ее за локоть, хозяин вывел девушку из конюшни.

Работы оказалось много. Одних мисок и тарелок дюжины четыре, не считая кружек и ложек. Потом пришлось скоблить стол, подрубать скатерти и полавочники, пришивая к ним красную узорчатую бахрому. Мести пол, в сундуках перетряхивать одежду — сначала вытащить, вынести на двор, встряхнуть, чтоб избавить от пыли, затем уложить все назад и засыпать сушеной лавандой — от моли. Непривычная к такой работе, Владислава чуть не плакала. Удерживало ее только одно: а что, если колдун разозлится на нее и тоже в кого-нибудь превратит? Что им тогда делать? Девушка не могла представить себя в облике, скажем, козы или коровы.

Она еще возилась, подметая полы, когда на дворе послышался шум, и колдун пристукнул по столу.

— Бросай дела! Гостей встречай!

Гостей? Каких гостей? У княжны веник выпал из рук. Почему-то представилось, что сейчас сюда заявятся черти и всякая нечистая сила. Рука сама потянулась к нательному крестику, губы забормотали молитву, а колдун расхохотался.

— Боишься? Зря! Поди глянь, кто пожаловал! Не люблю их, а все-таки…

Снаружи слышались конский топот, шаги, молодецкие выкрики, скрип колес.

Девушка поспешила на крыльцо. На дворе уже гарцевали на крепко сбитых конях незнакомые мужики и парни, кое-как одетые и вооруженные кто рогатиной, кто дубиной, кто старинной пищалью, а кто топором и пищалью сразу. Следом за ними въезжала подвода, где на мешках и сундуках сидело еще несколько человек. Всего приезжих было пятнадцать.

Лихо осадив вороного коня, у крыльца спешился мужчина средних лет, одетый побогаче остальных, в казачий кафтан. Бросив повод коня подскочившему парню, лицо которого Владиславе показалось даже симпатичным — был он, во всяком случае, самым молодым из гостей, не старше семнадцати-восемнадцати лет, — мужчина шагнул навстречу колдуну, придерживая рукой висевшую на боку саблю.

— Ну, здрав будь, хозяин ласковый! А мы опять по твою душу.

— Вижу, — нахмурился «ласковый хозяин», опираясь на откуда-то взявшуюся палку. — С чем на этот раз?

— Да обычное дело. Купцов маленько пощипали. Вот, добра прихватили. Меха, ткани, узорочье всякое. Ну и золота-серебра добыли. Спасибо Степке — он у меня зоркий! А уж какой бедовый да понятливый! Люблю его, постреленка!

Мужчина притянул к себе того паренька, потрепал и без того растрепанные вихры, чмокнул в макушку.

— Ну уж и любите, Тимофей Игорыч, — ломающимся баском откликнулся Степка.

— А чего ж тебя не любить, когда ты малец-удалец весь из себя молодец? Ну, беги покамест. Дело справляй!

Парень увел вороного коня.

— Примешь ли нас, хозяин? — Тот, кого назвали Тимофеем Игорычем, придвинулся к колдуну.

— Чего ж не принять гостей дорогих? — ответил тот неласково. — Только у меня печь не топлена, ничего не готовлено.

— Да мы что птицы небесные — нам бы воды глоток да хлебца чуток, — ответил мужик и вдруг заметил Владиславу. Загорелое его лицо с широкими скулами и отвислыми усами сразу как-то изменилось. — Эге, а откуда у тебя такая краля красоты неземной?

Он подмигнул девушке, и Владислава испугалась. Этот человек пока не сказал ни одного грубого слова, все шутил и балагурил, но на нее вдруг словно повеяло могильным холодом.

— Откуда-откуда… оттуда, — грубо оборвал колдун. — Ты, Тимошка, свое место знай. Аль забыл, кем ты был и кем стал?

— Место я свое, хозяин, помню, — процедил тот. — А и ты свое не забывай! Я чего хочу, то и беру, потому меня называют Хочухой!

Услышав это слово, девушка обмерла и вынуждена была привалиться к стене, чтоб удержаться на ногах. Имя Тимофея Хочухи гремело не только по Загорскому уделу, но и в окрестных волостях. Среди мужиков ходило поверье, что это сам Степан Тимофеич Разин в его лице заново на свет народился, потому и силен он так, и удачлив без меры. Ходил, сказывают, и в степи, и на Восток, и до самого моря. Пробовали с ним воевать, да он как сквозь землю проваливается. И войско против него высылали, а без толку. Никто не знал, где его дом. Одни говорили, что на острове посреди реки, другие селили его в пещерах, третьи — на высокой каменной горе, четвертые — в непролазных чащах, куда он ходит подземными тропами. Поговаривали также, что люди его — и не люди совсем, а звери-оборотни. Вот окружат их солдаты, а Тимофей Игорыч топнет ногой, свистнет в два пальца — и оборачиваются разбойнички кто собакой, кто кошкой, кто вороной, кто мышью, а сам он — орлом сизокрылым. Проскользнут мимо — и в условном месте опять людьми становятся. Народная молва рисовала его писаным красавцем, у которого царская дочка в невестах ходила, но княжна Владислава, столкнувшись со знаменитым разбойником лицом к лицу, видела лишь обветренные скулы, маленькие прищуренные глазки и прыщ на носу. Ну какой из него орел? Даже нос не орлиный! Да кто угодно красивее его! Даже ее отчим, уж на что она не могла вспоминать без содрогания его объятия. А уж Петр Михайлик…

При воспоминании об этом человеке, который в облике коня сейчас стоял один на привязи в темном стойле, девушка содрогнулась. И тут же ее обожгло ужасом — ведь тот малый, Степка, как раз и повел разбойничьего коня туда же!

— И где этого Степку носит? — как подслушал ее мысли разбойник. — Небось опять где-нибудь стоит, рот разиня. Одно слово — Разиня он разиня и есть!.. Эй, Степа-ан! — гаркнул он.

— Посади блоху в карма-ан! — протяжно откликнулся один из разбойников.

Все захохотали, но смех оборвался, когда из дверей конюшни выскочил сам парень. Едва взглянув на его лицо, Владислава поняла, что случилось то, чего она больше всего боялась.

— Тебя где носит, бесов сын? — напустился Тимофей Хочуха на подручного.

— Там это… ну… — Степка отчаянно замахал руками. — На конюшне-то… Конь-огонь стоит! Одна шерстинка золотая, другая серебряная!

— Да будет тебе заливать-то! У нашего хозяина всего вдоволь, но вот лошадей отродясь не бывало. Так ведь? — Атаман подмигнул старому колдуну.

— Да побожусь! — Степка попытался размашисто перекреститься. — Чтоб меня на первом же суку вздернули! Чтоб на каторгу загреметь! Чтоб вас всех за медный грош продать! Стоит, глаз горит, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит!..

Разбойники от души похохотали над парнем, а Владислава стояла ни жива ни мертва. Вот сейчас они пойдут в конюшню и… Что будет?

— Повеселились — и хватит, — оборвал смех Тимофей Хочуха. — Ночь коротка, а дел много. Зачаруй нам добро, колдун.

Старик кивнул и пошел к возу, из которого успели выпрячь лошадей. На ходу достал знакомую плеть, несколько раз обошел слева направо воз, хлеща каждый мешок и сундук по три раза и бормоча что-то себе под нос.

— Пень да вода, огонь да трава, — разобрала Владислава несколько слов, — из земли пришло, в землю ушло… Стоит дом светел, в том дому живет петел…[7]

Обойдя воз, взял горсть пыли прямо из-под ног, дунул сперва на воз, потом — на собравшихся разбойников.

— Вот так. Зарыть до рассвета на крутом берегу. Место камнем приметить. А камень тот сыщет лишь тот, кто сам добро в землю зарывал. Прочие — век ищи, не отыщут! Мою-то долю отложили?

— Давно отложили, хозяин ласковый, — прищурился Тимофей Хочуха, указав на два мешка и один сундучок, окованный медью. — Глядеть будешь, чего положили?

— Пошто? Так поверю. Потому как знаю, коли солжешь, то не только новой добычи тебе не видать, а и все старые клады свои забудешь куда хоронил… Теперь прошу в дом. Только уж не взыщите, есть-то у меня почти что нечего. А ты, — колдун зыркнул исподлобья на княжну, — с нами ступай.

Он первым прошел через сени в большую комнату, где стоял стол и лавки. Теперь Владислава знала, для кого они предназначены.

И сейчас стол ломился от яств и вин. Жбаны, миски, блюда и тарелки всех размеров с разнообразной снедью стояли так плотно, что почти не видно было камчатной скатерти. Пироги, кулебяки, каши, жареная и пареная рыба, репа и редька, соленые огурцы, квашеная капуста, моченые яблоки и клюква, потроха, бараний бок, окорока, домашние колбасы…

— Ну, хозяин, шельма! — рассмеялся Тимофей Хочуха. — И это, по-твоему, «есть нечего»? Лукавишь, бесов брат!

— На том стоим, — степенно ответил старик. — Нам без этого нельзя.

— Налетай, ребята! А ты, красавица, — атаман первым уселся во главе стола, — поухаживай за гостями. Налей-ка вина!

Владислава дрожащими руками взялась за оплетенную лозой бутыль, из которой уже была вынута пробка. Больше всего ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, но бежать было некуда. Старый колдун не спешил садиться за стол вместе со всеми. Он стоял у порога и только зыркал на гостей светлыми водянистыми глазами.

Разбойники ничего не замечали. Они ели каждый за троих, подгребая себе то миску с капустой и редькой, то запуская всю пятерню в глубокую тарелку с грибами, то ломая пироги и сразу спеша выесть начинку.

А сколько они пили! Владислава в жизни не думала, что мужчина способен столько выпить. В доме ее отца пили мало; князь Владислав Загорский и сам вина не любил, и с теми, кто его потреблял сверх меры, тоже дружбы не водил. Для девушки то, что творилось сейчас, было в диковинку — вернее, казалось дикостью.

По мере того как гости наедались и напивались, за столом зазвучали разговоры. Вспоминали былое, одни хвастались своими подвигами, другие тут же кидались перебивать: «Врешь! Не было такого!» Орали друг на дружку через стол, кидались костями. Всякий раз Владислава невольно вздрагивала и втягивала голову в плечи, боясь драки.

Сам Тимофей Хочуха ел и пил наравне со всеми, но не буянил, не орал и даже не пел, становясь все мрачнее и мрачнее.

— Еще вина! — крикнул он в очередной раз.

Владислава наполнила новый кувшин из одной и той же, казавшейся бездонной, бочки.

— Ага, красавица! — сразу несколько мужчин потянулись к ней. — Иди-ка к нам!

Кто-то схватил за подол, кто-то за руку, подтягивая ближе. Девушка попыталась вырваться.

— Да поди ближе, не ломайся! Ах ты распрекрасная ягодка! Ну иди, поцелую…

Владислава вскрикнула.

— Не замай! — рявкнул атаман, так грохнув кулаком по столу, что кружка, которую держал в кулаке, разбилась. Он выхватил другую из рук соседа, через плечо выплеснул ее содержимое и протянул властным жестом: — Мне!

Руки разжались. Владислава подобралась ближе, чувствуя на себе взгляды разбойников. Ей было так страшно, что кружилась голова и в глазах темнело от ужаса. Дрожащими руками она наполнила кружку, отступила было, но Тимофей Хочуха тут же решительно притянул ее к себе.

— Чего жмешься? А ну-ка, садись! — Он буквально повалил ее себе на колено, по-хозяйски обнимая за талию. — Да не боись! Моя будешь — никто из них тебя и пальцем не тронет! Тебя как звать-то, красавица?

— Вл… в-ва… — еле выдавила девушка.

— Ась? Варвара? Хорошее имечко! Ну поцелуй меня, Варюха!

Вынув из ее рук кувшин, разбойник обхватил девушку и жадно приник мокрыми, пахнущими вином и жареным луком губами к ее рту.

Едва ощутив их вкус, княжна не выдержала и со всего размаха ударила атамана по щеке, впиваясь ногтями. Разбойник заревел — второй рукой девушка вцепилась ему в волосы. Оттолкнув Хочуху, Владислава вскочила и со всех ног бросилась бежать. Ударила кого-то по протянувшейся перехватить ее руке, отпихнула так и стоявшего у порога колдуна, промчалась через сени и, выскочив на темный двор, ринулась к распахнутым дверям конюшни.

Там не было ни огонька, но от светлой шкуры золотисто-каурого коня словно разливался свет и тепло. Он так и стоял на привязи, лишь немного пожевав овес и ополовинив ведро воды, и встрепенулся, когда княжна влетела в конюшню. Подбежав, девушка кинулась к нему в стойло, обхватила за шею руками и только тут дала волю слезам.

— Петр! Петр, мне страшно! Я не могу, Петр, — бессвязно всхлипывала она. — Они там… а я… Я не могу! Я не хочу! Я не знаю, что мне делать!

Лясота дрожал всей шкурой, стискивая проклятый мундштук так, что болели зубы. Он уже пробовал оборвать привязь и даже выбить копытами бревно, в которое был вбит крюк, но потом опомнился. Что толку? Надо было снять уздечку, а как? Он чувствовал, что девушка в опасности, и не находил себе места при одной мысли о том, что так глупо попался и не может ее защитить. Все, что он мог, это осторожно положить голову ей на плечо и вздохнуть.

— Я знаю, — девушка тихо погладила конскую шею, — вы не такой, как они. Помните, мы столько времени плыли в одной лодке? Помните, как останавливались ночевать на берегу? Я сначала так боялась вас, а теперь… Ах, если бы вы могли ответить мне хоть слово!

Лясота дрожал. Чутким конским ухом он слышал доносившийся со двора шум — вслед за беглянкой из дома высыпали разбойники. Слышались крики, ругань: «Куда она девалась? Ищите ее…» Услышав наконец эти голоса, Владислава крепче вцепилась ему в шею, прячась за жеребца.

В распахнутые ворота заглянули несколько человек. У двоих в руках были факелы, осветившие стойла. Некоторые были заняты разбойничьими конями, кроме последнего.

— Да нету тут ни… Ого! А это что такое?

Лясота понял, что его заметили.

— Гляньте-ка, ребята, что за красавец тут стоит! Ну впрямь конь-огонь!

На голоса сбежались остальные.

— Нашли? Что, нашли?

Расталкивая своих людей, вперед пробрался слегка протрезвевший Тимофей Хочуха. Во всяком случае, хмель слетел с него мигом, едва он увидел золотисто-каурого коня, прижавшего уши.

— Вот это да! — Только и вымолвил атаман разбойников, всплеснув руками. — Красавец! Не соврал Степка, бесов сын! Как есть конь-огонь! Ай да старик! Где такого красавца откопал? И ты тут, пропажа? — заметил он девушку. — Ты глянь, парни, куда спряталась! Ну, вылезай коза-дереза!

Владислава крепче обхватила шею жеребца, запуская пальцы в его гриву, и помотала головой.

— Чей такой красавец, а? Кто тут у тебя еще столуется, кроме нас, а, старик?

— Никто, — глухо, из задних рядов, ответил тот.

— Стало быть, ничей? Тогда я его забираю.

Хочуха шагнул в стойло.

«Не подходи!» — хотел сказать Лясота, но получилось только хриплое ржание. Он притопнул копытом, поджимая задние ноги, клацнул зубами, готовый сражаться.

— Ты глянь, с норовом! — развеселился атаман, отскочив. — А ты, девка, не боишься его? Ты мне тоже нравишься. — Он подмигнул оторопевшей девушке почти весело. — Люблю задиристых! Да выходи уже, не трону! Хочуха свое слово держит! Вот конька этого я заберу. А, старик? Отдай мне жеребца! На что тебе такой красавец? Такой конь не для старика. Только мне на нем и сидеть. Ты ж его загубишь.

— Добро, — проскрипел колдун. — Бери коня!

Разбойники довольно загалдели, хлопая атамана по плечам. Степка Разиня сиял как медный таз, словно это он самолично привел жеребца. Улыбнувшись, Тимофей Хочуха сделал шаг, протянул руку…

— Не дам! — вдруг подала голос Владислава, и Лясота оторопел. Княжна почти повисла на его шее. — Не тронь!

— Ты чего, девка? — Разбойник замер с протянутой рукой. — Белены объелась? Да стоит мне слово сказать, и тебя…

— Мой он! — воскликнула Владислава. — Не отдам! А хочешь его увести — и меня с ним забирай!

Ей было так страшно, что ноги не держали. Но страшнее всего была мысль, что Петра сейчас уведут, а она останется совсем одна, без одной знакомой души, наедине с этим ужасным стариком, в глуши и безвестности. Мысль о поставленном колдуном условии молнией пронеслась в ее голове, придавая сил и решимости.

— Ай да девка! — развеселился атаман. — Нашей породы! Ну, раз такое дело, обоих и заберу.

Лясота похолодел. Неужели удалось…

— Нет, — сказал как отрезал хозяин. — Девку, коли хочешь, бери, а коня оставь. Обоих враз не отдам.

— Как же так? — пролепетала Владислава. — Вы же обещали! Вы же слово дали!

— Я своему слову хозяин. Хочу — даю, хочу — назад беру. Они, — колдун кивнул на притихших разбойников, — знают. Теперь узнай и ты.

Лясота стиснул зубы. Руки княжны на его шее похолодели. Покосившись, он заметил, что девушка близка к обмороку. Она чуть не плакала и держалась только потому, что цеплялась за его гриву.

— Кончен пир, — в тишине голос хозяина звучал четко, — собирайте свои пожитки и убирайтесь! Заклятие на добро держится только до рассвета. До первых лучей солнца не успеете зарыть клад, пожалеете.

Владислава надеялась, что разбойники будут спорить, настаивать на своем, но ошибалась. Поворчав немного для приличия, они стали собираться, и не прошло и получаса, как двор опустел.

Приникнув к шее коня, девушка дала волю слезам.

— Ну почему, — всхлипывая, причитала она сквозь слезы. — За что? Почему он так поступил? Ведь сам же сказал… если захотят… сразу… Почему?

Лясота молчал. Да и что он мог сказать?

20

Возвращаться в дом к старому колдуну ужасно не хотелось. Получалось, что она сама ползет к нему побитой собакой? Нет! Но как же страшно!

Когда разбойники уехали и на дворе стих стук колес, конский топот и людские голоса, Владислава выпустила наконец шею жеребца, за которую держалась все это время, и, усевшись на кучу соломы, дала волю слезам. Лясота не мог ее утешить — повод был слишком короток, ему не удавалось опустить голову. Он только вздыхал и переминался с ноги на ногу, чутко прислушиваясь к звукам снаружи — не идет ли хозяин? Все ли спокойно?

Наплакавшись, княжна так и уснула на сене, закутавшись в свою шаль и сунув под щеку ладонь. Лясота остался стоять, оберегая ее сон. Он слышал какие-то шорохи, странные звуки — не то очнулась местная нечисть, не то…

Шорох повторился. Нет, это не нечисть! Лишь конь с его чутким слухом мог бы разобрать тихий осторожный звук. Кто-то есть на дворе! Вывернув шею, сколько мог, Лясота уставился в дверной проем, вход в конюшню всегда держался открытым.

Несколько секунд царила тишина. Потом внутрь проскользнула согбенная темная фигура. «Не хозяин!» — с удивлением и облегчением понял Лясота. Старый колдун не мог двигаться так быстро. Или все-таки мог, скинув обличье старика и превратившись в кого-то еще? Нет, обострившееся зрение его не обманывало — это был чужак.

А еще через минуту он узнал одного из разбойников, того парня, который уже заходил в конюшню вечером, и удивленно навострил уши.

— Тише-тише! — прошептал тот, подкрадываясь. — Ах ты мой хороший! Ах ты мой красавец! Погоди немного, вот я ужо…

Ступая быстро и бесшумно, он пробрался в стойло, огладил жеребца по крупу, спине и шее, добрался до гривы. Лясота ждал. Он почти не удивился, когда парень замотал ему морду и, присев, быстро стал обертывать какими-то тряпками копыта, все четыре.

«Конокрад!» — обожгла мысль. Ну еще бы! Колдун отказался отдать коня, и разбойники решили его выкрасть. В другое время это его бы возмутило, но не сейчас. Он сам мечтал вырваться отсюда. Но не в одиночку!

Парень присел к задним ногам, обматывая бабки ветошью. Делая вид, что ему щекотно и неудобно, Лясота затанцевал, перебирая копытами.

— А ну не балуй! — последовал короткий тычок в подреберье.

Было больно, но Лясота успел толкнуть ногой спящую девушку.

— А? — Владислава встрепенулась.

— Чего? — оторопел конокрад.

— Кто здесь?

Лясота тихо фыркнул. С замотанной мордой получилось тихо, и он выразительно дернул головой.

— Ты что? — Девушка вскочила. — Что творишь? Не отдам!

Парень растерялся. Обычно застигнутые на месте конокрады спешат удрать, пока не поймали и не забили до смерти. Закон в этом случае на стороне хозяина лошади, тот может даже убить вора. Но перед парнем была девушка одних с ним годов. И он принял решение.

Разбойник принялся сдирать с крюка обмотанный вокруг него повод. Владислава вцепилась ему в руки.

— Пусти! Что ты делаешь?

— Молчи! Молчи!..

Княжна оторопела. Она никогда, даже у отчима, даже у колдуна, не подвергалась таким оскорблениям. Лясота дернулся, вскидывая голову и разворачиваясь задом к выходу.

Парень, несмотря на молодость, был опытным конокрадом. Он в два счета распутал узел, забросил повод на шею жеребца, но помедлил и рванулся к Владиславе. Девушка попятилась, когда он схватил ее за запястья. Быстро стянул их вместе петлей и, обхватив княжну за пояс, легко забросил на спину коню.

— Заорешь — убью!

Владислава взвизгнула. Быстро, пока их не заметили, конокрад подпрыгнул, вставая на край яслей, оттуда ловко перескочил на спину коню, прижав коленями и девушку, и, дернув за узду, заставил жеребца развернуться к выходу.

Лясота вынес его, не сопротивляясь, только стараясь ступать как можно тише. Он отлично помнил условие их освобождения — кто-то должен захотеть взять их обоих. Все так и свершилось, пусть спасителем выступил и обычный конокрад. Жаль было оружия, денег и документов, но сейчас главное — вырваться на свободу и вернуть себе прежний облик, а прочее — дело наживное.

Ни ворот, ни ограды у жилища колдуна не было, и, отойдя шагов двадцать, Лясота сам перешел с шага на рысь, а там — и на галоп. Бежал легко, чувствуя на спине не только похитителя, но и девушку.

А ночь, как в сказке, была ясная и тихая. Облака расступились, высыпали звезды. Лошадь плохо видит в темноте, но Лясота не был обычным конем. Он скакал, чутко прислушиваясь к направляющей руке; куда бы ни правил конокрад, сейчас им было по пути. Колдун, конечно, не мог не заметить пропажу, но условие — их обоих захотели взять — было выполнено, и теперь у него не было над ними никакой власти. Скорее бы кто-нибудь догадался и снял уздечку! Жесткий мундштук разрывал рот, губы болели, кожа под ремнями чесалась. Да и надоело бегать на четвереньках.

Разбойники не отъехали далеко; промчав версты две, Лясота заметил подводу и несколько верховых рядом с нею. В темноте, без огней, они казались черными силуэтами. Парень лихо осадил жеребца.

— Эге, так вот что за шапку ты у старика потерял! — приветствовал его атаман. — Молодец, Степка, хвалю! Это добрый конь, негоже старику таким владеть. Осерчает, конечно, а что поделать? Сам виноват! Нечего было спорить с Тимофеем Хочухой. Я что хочу, то и беру. На-ка вот целковый от моих щедрот!

Разбойники весело загалдели, обсуждая подвиг парня. Конокрад, названный Степкой, спешился, сорвал с головы коня тряпку, потом помог спуститься княжне — и протянутая с целковым рука замерла в воздухе. Галдеж смолк.

— А это чего такое? — нахмурился Тимофей Хочуха.

— Девка, — ответил Степка.

— Сам вижу, что не корова. Ты пошто ее притащил? С нею же хлопот не оберешься! На что мне баба? У меня своя жена есть. Или тебе так уж приспичило? Женилка-то отросла хоть?

Разбойники опять загалдели, зашлись хохотом.

— Да я думал, она заорет, колдуна еще разбудит, — смущенно пытался оправдаться Степка.

— А ты бы ее ножом пырнул — и вся недолга! И-эх, тетеха! Что с тебя взять? — отмахнулся Тимофей Хочуха. — Ладно, прирежь ее да поехали. Полночь уже миновала, а у нас дел много и путь дальний.

Владислава прижалась к боку жеребца. Лясота заложил уши назад, коротко фыркнул, ударив копытом.

— Ишь ты! — фыркнул атаман. — Конь, а чисто собака!

Лясота помотал головой и оскалился.

— Не надо, — пролепетала девушка. — Не трогайте меня!

— Ишь! «Не трогайте!» А чего с тобой делать? Ни продать, ни подарить… На кой ты нам сдалась? Кончайте ее, ребята, да поехали.

Он сказал это так буднично, что княжна похолодела. И увидев, что несколько человек двинулись к ней, доставая ножи, воскликнула:

— Вы не знаете, кто мой отец!

— И кто же? — скучающе поинтересовался Тимофей Хочуха. — Царь-император? Так он, поди, далеко.

— Князь Владислав Загорский!

Ножи опустились. Царь и в самом деле был далеко, аж в самом Владимире-городе. А князь Загорский — намного ближе. И многие знали, что дочь у него единственная.

— А не врешь, девка?

Владислава помотала головой, прижимаясь к боку жеребца. Лясота уперся ногами в землю и пригнул голову, готовый драться.

— Я могу ему написать… Он заплатит за меня большой выкуп, если вы меня не тронете!

Тимофей Хочуха расхохотался так громко, что на деревьях поблизости испуганно заорали спросонья какие-то птицы.

— Ай да девка! — отсмеявшись, промолвил он. — Дерзка! Люблю таких! Добро, — отхохотавшись, промолвил он. — Отпишешь отцу своему, чтоб выкуп уплатил, какой я скажу. А ежели он откажется платить, пеняй на себя. Небо с овчинку покажется. Смерти пожелаешь, да не придет она, смертушка-то… А теперь, парни, за дело! Надо клад припрятать, пока время есть. — Он посмотрел на звезды. — Рассвет уж скоро.

И направился к дубам, озираясь по сторонам. Бросил через плечо:

— Этой глаза завяжите, чтоб не подсматривала.

Владиславе крепко замотали половину головы каким-то платком, от которого терпко пахло застарелым мужским потом и чем-то еще, кислым. Девушка, оказавшись в полной темноте, слепо протянула вперед руки — и ей под пальцы попалась конская грива. Она обняла жеребца за шею, прильнула, черпая в нем опору. Странно, раньше у нее не было желания даже одним пальцем дотронуться до Петра Михайлика, а теперь она не отходит ни на шаг. Может, потому, что вместо человека подле нее сейчас конь? Интересно, а он понимает людскую речь? Раньше вроде понимал.

— Петр, — позвала девушка, — не оставляйте меня, хорошо? А то мне страшно.

Разбойники наконец нашли подходящее место. Оставив рядом с телегой и девушкой охрану, быстро выкопали яму. Один за другим перетащили туда несколько сундуков. Показывая, что доверяет всем своим людям, Тимофей Хочуха привлек к делу каждого, Одни копали землю, другие таскали в яму добро. Сундуки, как заметил Лясота, светились в темноте. Это и есть чары, про которые говорил хозяин? Интересно, что внутри? Разбойничьи клады, как правило, полны золота и серебра, а также дорогого оружия и мягкой рухляди — мехов, богатой одежды.

Покончив с работой, подтащили к приметному месту камень. Тимофей Хочуха достал из-за пазухи палочку, начертил вокруг камня круг, после чего сломал палочку и бросил одну половинку в воду, а другую на землю с приговором:

— Будь тайна сия укрыта от чужих глаз крепко, как крепка мать сыра-земля. Отведи им глаза, пусть взор их течет мимо неустанно как течет неустанно река. Аминь!

Степка Разиня проворно подвел ему коня. Атаман вскочил, свистнул:

— Пошли!

Владиславу швырнули на телегу, к оставшимся там мешкам. Лясоту привязали за повод к борту, разбойники вскочили на лошадей, трое угнездились на телеге рядом с девушкой, и весь отряд размашистой рысью тронулся в путь.

Владислава, с глаз которой сняли повязку, но не развязали рук, с тревогой озиралась по сторонам. Раньше ей доводилось читать романы, где героиню похищали разбойники, везли в свое логово, но всегда рано или поздно ее спасал благородный рыцарь, освобождая невинную деву из их грязных лап. Либо атаман разбойников оказывался благородным и влюблялся в пленницу. Тимофей Хочуха, скакавший впереди отряда, не производил впечатления благородного героя, предмета девичьих грез. Ему было около сорока лет, он был крепкого, коренастого сложения, начав немного заплывать жирком. Темная борода его топорщилась во все стороны, из-под усов виднелись мясистые губы и хищно сверкали крупные желтые зубы. При одном воспоминании о них Владиславу передергивало от отвращения. Нет, она согласна на что угодно, лишь бы этот «герой» никогда не обращал на нее внимания! Остальные разбойники тоже при ближайшем рассмотрении не производили впечатления красавцев. Обычные мужики. Не все, конечно, страшные и зверообразные, но… Разве что Степка Разиня, укравший ее вместе с конем-Петром… Он, во всяком случае, молод, ее ровесник.

Петр… Девушка посмотрела на золотисто-каурого, в ночной темноте кажущегося серо-бурым, коня, который спокойно трусил рядом с телегой, иногда потряхивая неровно обрезанной гривой. И как она не приметила этого раньше? Казалось, его гриву кто-то пытался сперва укоротить, да постриг неровно и, стремясь как-то исправить оплошность, кое-как обкорнал, а потом пряди несколько отросли, сохраняя неопрятный вид — точно так же, как у человека, которым он был совсем недавно. Конь, конечно, красивый — у отца был табун, и Владислава немного разбиралась в лошадях, а вот мужчина был обыкновенный. Или раньше княжна просто не обращала внимания на внешность своего спутника? Она попыталась вызвать в памяти лицо Петра-человека — и неожиданно сообразила, что он красив. Не юноша, конечно, волосы обильно тронуты сединой, колючий взгляд исподлобья, горькие складки возле рта…

Почувствовав на себе ее взгляд, жеребец вдруг повернул голову, и Владислава поскорее отвернулась, делая вид, что ее заинтересовал окружающий пейзаж.

Проехав немного вдоль реки, разбойники выехали на дорогу. Та пошла лесом, но впереди скакали двое с факелами, так что весь отряд двигался быстро. Версты через три-четыре лес, стал реже, пошли холмы и овраги. Потом дорога вывела их на холмистую равнину. На одном из холмов стояла усадьба, вокруг раскинулась большая деревня. Не задерживаясь, проследовали мимо.

Холмы становились выше. Утомившись, лошади сами перешли с рыси на шаг. Научившись у биармов определять направление по звездам, Лясота сообразил, что они двигаются на северо-восток, постепенно забирая все дальше к восходу солнца. Они следовали почти вдоль берега Змеиной, лишь иногда спрямляя путь. Ехали всю ночь, и рассвет был уже близок. Обостренным конским нюхом он чуял запах предрассветной свежести, всей шкурой, слухом, глазами угадывал скорое наступление нового дня. Еще не более часа — и рассветет.

Но перед самым рассветом они опять углубились в густой лес. На этот раз дорогу оставили в стороне, пробираясь без каких-либо троп, растянувшись длинной цепью. Лясота устал. Он давно не проводил на ногах столько времени, разве только девять лет назад, когда его вместе с остальными гнали по этапу. Утешало его только одно — остальные лошади тоже еле передвигали ноги. Увяли и разговоры разбойников. Те, кто сидел на телеге, вовсе заснули. Не спали только возница да княжна Владислава. Мужчина чувствовал страх девушки, но ничем не мог ее утешить.

Но вот едущие впереди немного оживились. Послышались голоса: «Приехали! Давай сюда!»

Все остановились.

Лясота навострил уши, вскинул голову. С высоты своего теперешнего роста он видел нечто такое, во что отказывался верить.

На небольшой поляне высился толстый, восьми здоровым мужикам не обхватить, дуб. Его крона шатром раскинулась над поляной, забивая растущие вокруг деревца. Только за Каменным Поясом Лясота видел такие огромные деревья, да и то — как знать, который толще?

Тимофей Хочуха подошел к стволу, встал перед ним, раскинув руки, забормотал себе под нос:

Не на море-окияне,

Не на острове Буяне —

Посреди лесов дремучих

Лежит камень бел-горючий.

Как под тем-то камнем ход

В иные миры ведет.

А и камня не видать,

А и хода не сыскать

Ни попу, ни барину,

Ни судье, ни татарину…

На последних словах он громко хлопнул в ладоши — и дерево отозвалось протяжным стоном. На глазах Лясоты ствол треснул вдоль, раскрываясь, как книга, и обнаруживая темное нутро. Оттуда пахнуло сыростью и затхлостью подземелий, но и теплом, как будто под землей топили жаркие печи.

— Готово, братцы! — Тимофей Хочуха взял у Степки Разини своего коня, первым шагнул в открывшийся ход.

Один за другим разбойники входили внутрь. Дошел черед до телеги. На ней осталась только Владислава — слез даже возница, ведя коня в поводу.

— Этого тоже кто-нибудь придержите, — послышался приказ. — Неровен час — ошалеет.

Кто-то из разбойников крепко взял каурого под уздцы. Лясота пошел послушно, хотя внутри все трепетало. «Не может быть! — билась внутри неотвязная мысль. — Я не верю! Откуда у простого разбойника такое?» Но верить приходилось. В дереве начинался подземный ход. Постепенно понижаясь, путь вел их вниз и вперед. Копыта гулко цокали по утоптанной до твердости камня земле — или, скорее, камню, на котором был тонкий слой земли. В спертом воздухе пахло деревом, железом, камнем, сыростью — и гарью. Остальные лошади фыркали, мотали головами и беспокоились. Они чувствовали то же, что ощущал Лясота, но намного острее, и больше волновались, поскольку не понимали, что происходит. В довершение всего, стоило последнему разбойнику войти внутрь, как дерево с надсадным треском сомкнуло ствол, и все оказались в полнейшей темноте. Двигаться приходилось, ориентируясь на шаги тех, кто шагал впереди, и на узость хода. Тот, кто вел Лясоту под уздцы, второй рукой касался стены — был слышен слабый шелест пальцев по земле.

Впереди показался слабый свет. Первая мысль была о преисподней, где для них горят неугасимые огни, но вот долетел слабый ветерок, который принес запах воды, дерева, свежий воздух и обещание отдыха. Все приободрились. Люди и лошади зашагали быстрее, и через пару минут оказались на берегу реки.

Узкая лесная речушка по берегам густо поросла камышами, ивами и прочей растительностью так густо, что нечего было и думать отыскать спуск. В кустах стояла старая изба — три с половиной стены, просевшая крыша, горка камней на месте печи. Здесь и заканчивался подземный ход, а дальше тропка вела на крутой холм, где над местом слияния двух речек — этой и еще одной такой же — стояла крепостца, обнесенная частоколом из толстых бревен. Снизу из-за забора почти не было видно строений, да Лясота особенно и не всматривался в кровли. Гораздо сильнее его привлекли черепа, торчавшие на кольях, вбитых между бревнами. Коровьи, конские, волчьи, медвежьи, козьи… и даже два человеческих! Не все они еще были старыми — с трех время и вороны еще не склевали всю плоть.

Отряд заметили: в крепости ударило чугунное било и ворота распахнулись. Разбойники въехали в крепостцу, на площадь, со всех сторон окруженную домами — добротно срубленным теремом, молодечной избой, конюшней, кузней, амбарами. Встречающих было мало: трое стариков, три девки да две бабы с детишками, цеплявшимися за подолы. Обе женщины сразу повисли на Тимофее, за девками кинулись разбойники. Атаману пришлось рявкнуть дважды — сперва на баб, потом на своих молодцов прежде, чем все занялись делами. Лошадей отправили на конюшню, с телеги стали сгружать мешки. Владиславу спихнули наземь, и девушка отступила к Лясоте, взялась двумя руками за его уздечку. Он, чувствуя страх княжны, дотронулся до ее связанных запястий губами.

— Я боюсь, — прошептала ему она.

— Это кто ж такая? — Красивая дебелая женщина в расшитом переднике и кичке[8] уперла кулаки в бока, рассматривая пленницу холодными темными глазами.

— Не твово ума дело, Настасья, — отрезал Тимофей. — Моя добыча!

— Ага, — сварливо откликнулась та. — Знаем мы, чего за добыча такая.

— Цыц, дура-баба! — рявкнул атаман. — Давно кнута не пробовала? Волю взяла! Помощница тебе — двор подмести, за курями ходить, коров доить… Не гляди, что тощая. Радуйся подарку! Вот! — Разбойник ловко выудил из-за пазухи цветастую шаль, развернул на вытянутых руках. — Держи!

— Благодарствую, Тимофей Игорыч, — совсем другим тоном промолвила Настасья и кивнула Владиславе. — Поди за мной. Работу покажу.

— Но вы же не можете со мной так поступить! — воскликнула удивленная девушка. — Вы же обещали!

— Ты чего ей обещал? — заинтересовалась Настасья.

— Обещал за выкуп ее отпустить, — с неохотой признался тот, но тут же огрызнулся: — А только пока письмо твое туда, да пока оно обратно воротится, много дней пройдет. И ты что, думаешь, задарма тут будешь есть-пить… Князева дочка!

Настасья потянула девушку за собой. Веревку с ее запястий наконец-то сняли, и Владислава смогла почесать давно зудевшую кожу. Лясота остался один. Он хотел окликнуть девушку, сказать, что все будет хорошо, но получилось только тонкое ржание.

На этот голос все обернулись.

— Степка! А ну живо сюда! Почисти красавца, гриву расчеши да в стойло определи. Ты глянь, Настасья, — продолжал атаман, — какого красавца я у нашего старика-то раздобыл!

Настасья обернулась уже от крыльца. Она крепко держала Владиславу за руку, и девушка почувствовала, как напряглись пальцы женщины.

— Ты где, говоришь, коня-то добыл? — обманчиво ласково поинтересовалась она.

— У колдуна нашего, что на чертовой мельнице. Степка угнал.

— Колдовского коня? Ты чего удумал, а? — вскрикнула Настасья. — Ты только глянь, холерное семя, чего ты к нам притащил? Погибели нашей хочешь?

— Захлопни пасть, дура неотесанная! — багровея, заорал в ответ Тимофей Хочуха. — Вот я тебя враз батогами… Учить меня вздумала? Держись!

Он схватился за плеть. Владислава шарахнулась в сторону, втягивая голову в плечи, но Настасья крикнула:

— Да ты на коня-то глянь! На коня! Аль бельмы залило?

Тимофей обернулся — и с размаху хлопнул себя самого плетью по сапогу.

— Степка! Разиня! Выколи твои глаза! Ты пошто, бесов сын, уздечку с него не снял? Право слово, у бабы ума больше, чем у тебя, на что дура дурой, а враз углядела. Сымай эту гадость да в огонь! Не ровен час, колдун по следам нас достанет!

Парень, придерживавший жеребца за узду, потянулся снять ее, и Лясота сам наклонил голову. Сейчас! Сейчас!..

Ненавистная уздечка, целый день доставлявшая одни мучения, наконец упала — и в тот же миг резкая боль скрутила все тело. Он заржал, слыша, как ржание переходит в истошный крик. Задрожали конечности, захрустели, сминаясь, кости. Перед глазами запрыгали цветные пятна. Чувствуя, что теряет сознание от боли, он попытался устоять, но ноги подогнулись, и под удивленные, испуганные, возмущенные вопли он рухнул на двор, корчась в судорогах.

Когда парень сорвал уздечку и жеребец дернулся, заржав страшным голосом, а потом начал меняться, Владислава тоже закричала вместе со всеми. Девушка зажмурилась, не в силах смотреть на этот ужас, но потом пересилила себя. Настасья больше не держала ее руку. Женщина, побелев, пятилась, крестясь и лепеча дрожащими губами: «Оборотень! Оборотень! Мать Пресвятая Богородица, спаси и помилуй!» Разбойники тоже отпрянули, а Степка с ужасом отбросил от себя уздечку и судорожно стал топтать ее ногами. Когда же превращение свершилось и глазам разбойников вместо золотисто-каурого красавца-коня предстал корчившийся на земле дрожащий голый мужчина, девушка очертя голову кинулась к нему, упала рядом на колени, обнимая и пытаясь помочь встать.

Члены еще дергались в последних судорогах, боль еще накатывала волнами, и в глазах было темно, но Лясота уже чувствовал, как чьи-то руки осторожно дотрагиваются до него. Машинально он вцепился всей пятерней в тонкие пальцы, оперся на худенькое плечико, наваливаясь всей тяжестью.

— Петр… Петр!

Голос доносился словно из-под воды. Кто такой Петр? Он ничего не помнил.

— С вами все в порядке? Вы меня слышите?

Он кивнул, все еще не понимая, о каком Петре идет речь. Выпрямиться удалось с трудом. Болело все тело. Больно было дышать.

— Вставайте! Ну же… Я вас не подниму! — В голосе слышатся слезы. Он сумел повернуть голову. Задержал взгляд на девичьем лице.

— Ты кто?

— Вы… — Слезы все-таки прорвались, побежали по щекам. — Вы меня не помните?

— Извини… — Одной рукой цепляясь за девушку, второй он несильно ударил себя по лицу. — Все как в тумане…

Наконец удалось встать. В голове прояснилось. Он начал вспоминать и по-новому оглядел разбойничью крепость и столпившихся вокруг мужиков. Задержал взгляд на дородном бородаче, пытаясь припомнить, как его зовут.

— Ты колдун? Оборотень? — грозно вопросил тот. — Если ты человек — стой как стоишь. Если нечисть — волчком завертись!

— Я — человек, — промолвил Лясота, заново привыкая к звучанию своего человеческого голоса. — Меня… хозяин в коня превратил. Не сняли бы уздечки — век бы в лошадиной шкуре бегал.

Владислава, стоявшая рядом, улыбалась сквозь слезы, прижимаясь щекой к его плечу.

— За что? — последовал вопрос от атамана.

— За нрав.

— Гм… А как звать тебя, норовистый?

— Ля… Петр, — быстро опомнился он. Когда он заговорил, память стала возвращаться стремительно. — Петр Михайлик. Приказчиком был у купца одного… — Он переступил босыми ногами, сообразил, что стоит перед народом голым, и женщины уже начали его разглядывать. — Дайте чего-нибудь надеть, чтоб срам прикрыть!

Атаман кивнул, и Настасья ушла в терем за вещами.

— Ну-ну. — Тимофей Хочуха смотрел в упор. — Приказчик, говоришь? Не из Закаменья ты, приказчик? Давно оттуда?

«Увидел», — сообразил Лясота, но взял себя в руки.

— Недавно.

— Отпустили или так… ушел?

— Ушел. — С этими людьми хитрить и врать смысла не было. То, что Тимофей Хочуха не простой разбойник, раз водит дружбу с колдунами и обладает какими-никакими, а волшебными силами, Лясота понял сразу. Он и теперь чувствовал в атамане разбойников что-то странное и на все лады ругал свою слепоту, которая мешала ему увидеть невидимое.

— Оттуда, стало быть, ушел, а к нам, значится, пришел, — хохотнул Тимофей Хочуха. — И как тебе это удалось?

— Не много ли знать хочешь? — перебил Лясота, сам удивляясь своей дерзости. — Ты бы меня сперва накормил-напоил, а там бы и выспрашивал.

— Теперь понятно, почему тебя колдун в коня превратил! — усмехнулся атаман и кивнул головой, пропуская спускавшуюся с крыльца Настасью: — Как оденешься, приходи. Поговорим.

Жена или подруга атамана протянула Лясоте портки, рубаху, сапоги, кафтан, опояску. Все ношеное и кое-где зашитое, но чистое и сухое. И впору, что самое главное.

— Вы бы отвернулись, барышня, — попросил Лясота, отстраняясь от Владиславы.

Но девушка и сама уже зажмурилась, отводя глаза и отчаянно краснея.

Для вернувшихся из похода разбойников в горнице большого терема был накрыт стол. Угощение тут, конечно, было не таким обильным, как у колдуна, но зато брага и пиво лились рекой. Закусывали капустой, огурцами, грибами и мочеными яблоками, наскоро нарезанной домашней колбасой и вчерашним хлебом.

Лясота сидел напротив атамана, ел и пил за троих. На него смотрели со всех сторон, но он не особо обращал внимания. Есть хотелось ужасно, а на пустой желудок и помирать приятнее. К тому же его пустили за общий стол. Стало быть, не убьют сразу. А раз так, можно потрепыхаться.

Владислава была тут. Ее тоже переодели в простое платье с передником. Девушке велели подносить закуску, и Лясота видел, как она смущается и краснеет, изо всех сил стараясь сохранить достоинство. Ему даже стало ее жалко — столько испытаний выпало на долю этой девушки! Их взгляды встретились. Оба ненадолго застыли, забыв об остальном мире.

— Ну, — вернул с небес на землю окрик Тимофея Хочухи, — гость дорогой, Петр Михайлик, ты поел-попил?

С усилием отведя взгляд от лица Владиславы, Лясота вытер покрытый щетиной подбородок.

— Сыт я, спасибо хозяевам за заботу и ласку.

— А раз сыт, так не пора ли ответ держать? Сам-то откуда будешь?

— Издалека.

— А за Камнем как очутился?

— Как все.

— Надолго осудили?

— Сколько ни дали — все мое.

— Да ты не таись! — усмехнулся атаман. — Тут все свои. Людишки битые-перебитые, кнутами поротые. И беглых среди нас тоже полно. Кто от барщины, кто от суда неправедного. Нет на земле для простого человека правды — всю ее богатеи забрали. И ты небось за правду тоже пострадал?

Лясота опустил взгляд. Да, за правду! Но смотря что под этой правдой понимать.

— За нее, — промолвил негромко. — И за общее дело.

— Ишь ты! — Тимофей Хочуха окинул взглядом своих разбойников. — А ты, часом, не из этих…

Лясота поднял голову. В двух шагах от него, за спинами сидящих у стола мужиков, стояла княжна Владислава, неловко прижимая к себе большую миску, полную квашеной капусты. Стояла и смотрела на него во все глаза.

— Из каких этих? — промолвил он, не сводя глаз с девушки.

— Из политических.

Лясота все еще смотрел на Владиславу. А, не все ли равно!

— Да.

После этого за столом ненадолго установилась тишина.

— И чего ты… — начал было Тимофей Хочуха.

— Десять лет, — коротко отрезал Лясота, снова вгрызаясь в хлеб и мясо. — И еще на двадцать — на поселение.

Протиснувшись между сидящими, княжна поставила на стол миску с капустой. Торопясь, пока девушка не убрала руки, Лясота полез туда всей пятерней.

— А ты, стало быть, утек? — спросил кто-то из его соседей.

— Утек.

— Тогда тебе никуда хода нет, — подвел итог Тимофей Хочуха. — Ты, я вижу, парень рисковый. Небось и крови не боишься?

— Не боюсь.

— Так оставайся с нами! Мы тоже за правду боремся. И за справедливость.

Лясота взял кружку, полную браги. Посмотрел через стол на атамана.

— Почему бы и нет? — сказал. — За справедливость!

Разбойники сдвинули кружки, поддерживая клич.

Владислава не находила себе, места. Девушке было страшно. Она поняла, что, спасшись от колдуна, угодила из огня в полымя. Там хоть тот жуткий старик обещал, что она может уйти одна. А здесь? Вправду писать отцу, чтобы освободил ее за выкуп? А вдруг разбойники обманут? Скажут — не дошло письмо. Или что князь Загорский не поверил и отказался платить. И что с нею тогда будет?

Одно поначалу радовало — Петр Михайлик снова стал человеком. Он теперь сможет ее защитить. Ободренная этой мыслью, Владислава даже согласилась вместе с другими прислуживать разбойникам за столом, чтобы лишний раз полюбоваться на своего спутника в прежнем обличье и самой напомнить о себе. Время от времени он бросал на нее взгляды, и это согревало девушку. Хотелось улыбаться в ответ. Но потом он сказал… сказал… Какой Камень? Не Каменный ли Пояс — горы, которые издавна делили империю на две части и к которым ближе всего было именно княжество Загорское? За Камнем лежит суровый, жестокий край, населенный дикими зверями и дикими людьми — так ей рассказывали. Туда император издавна высылал преступников, которым не было места среди обычных людей. А Петр оттуда? Он что, тоже преступник? Что он там говорил про десять лет и поселение? Господи, куда она попала и что с нею будет?

Пирушка у разбойников продолжалась несколько часов, даром что сели с утра пораньше. Когда они распоясались и принялись хватать девок, сажая их себе на колени, Владислава испугалась, не зная, куда деваться. Сразу двое с двух сторон схватили ее — один за подол, другой за запястье.

— А ну-ка, поди сюда, ягодка!

— Не замай! — прозвучал негромкий голос.

— Чего?

— Оставь, говорю, девку!

Владислава не удивилась, узнав Петра Михайлика. Он приподнялся из-за стола, упираясь в него кулаками. Рукава рубахи были слегка засучены, и девушка невольно опять глянула на старые шрамы на запястьях.

— Ой-ой, напужал! — Разбойник дернул Владиславу на себя, выкручивая ей руку. — Твоя она, что ли?

— Не моя. — Лясота не смотрел на девушку, а она не сводила с него глаз. — Но и не твоя.

— Ха! Попробуй, отними! — Разбойник рывком усадил княжну себе на колени.

Та вскрикнула, почувствовав его руку на талии.

— Она — княжеская дочка, — сквозь зубы прорычал Лясота. — За нее выкуп обещан. Сам посуди, чего князь с вами всеми сделает, если не получит свою дочь нетронутой!

— Врешь!

— Дело он говорит, — неожиданно вмешался сам Тимофей Хочуха, на миг оторвавшись от своей Настасьи, которая первая ластилась к нему. — Не тебе, рожа козлиная, ее первому лапать!

Такой отпор от самого атамана разбойник не ожидал. Руки его разжались.

— Иди сюда, — в первый раз взглянув на княжну, велел Лясота.

Сейчас Владислава была готова кинуться кому угодно на шею, только бы ее не трогали. Она проворно вскочила, бросилась к Петру, но ее дернули за подол.

— Э, нет, атаман, так не пойдет! — Обиженный разбойник не собирался отпускать свою добычу. — Ты сам говорил, что мы за справедливость и чтобы все было поровну. А тут чего? Раз она княжеская дочка, то ее пальцем не тронь? Да еще отдай этому хмырю? Где справедливость? Девка она девка и есть… Ты рожи-то не строй! — огрызнулся он на Лясоту, который сидел с каменным лицом. — Не погляжу, что каторжный, враз уму-разуму обучу!

Лясота похолодел. Страха не было — голову затуманила злость.

— У тебя никак зубы лишние? — промолвил он. — Могу избавить.

— Да я тебя… Я тебя…

Отпихнув Владиславу, разбойник полез через стол с кулаками. Лясота вскочил.

— Оба цыц! — рявкнул Тимофей Хочуха. — Драки не допущу. Девку — под замок, а вы, псы, по местам. Настасья, поднеси им мировую. Промеж своих драк мне чтобы не было!

— Да какой он свой, — не сдавался обиженный разбойник. — Рожа каторжная! Небось за него самого награда назначена как за беглого!

— Так сходи — потребуй, — повысил голос Лясота. — А то мне одному в петле болтаться скучно будет, а с тобой на пару — в самый раз. Можем еще кого-нибудь прихватить. Кто тут смелый? Кому жить надоело?

Дальше Владислава уже не слушала. Настасья, оказавшись рядом, схватила девушку за руку и потащила куда-то вглубь терема. Там впихнула в какую-то каморку, захлопнула дверь. Лязгнул засов.

Сквозь крошечное окошечко пробивался слабый свет. Присмотревшись, Владислава заметила, что тут составлены какие-то лари, навалены мешки. Кладовая. Присев на ближайший ларь, она дала волю слезам.

21

В каморке было душно. Пахло мехами, пылью, тканями — как в лавке. Наплакавшись, Владислава задремала прямо там, на мягких мешках, где, если пощупать, хранились меха и другая рухлядь. Спала без снов, а пробудилась неожиданно, от стука засова.

Заглянула Настасья. Протянула руку.

— Насиделась? Пошли со мной.

Женщина привела Владиславу в ту же горницу, где недавно шла пирушка. Только теперь все разбойники разошлись, стол был убран и вычищен. У Владиславы со вчерашнего вечера во рту не было маковой росинки, и девушка вздохнула — есть хотелось ужасно. Но стол был пуст. Только лист бумаги, перо да чернильница.

А еще за столом сидел Тимофей Хочуха, за спиной которого стояли двое. Одного девушка не знала, зато вторым был Петр Михайлик. Он скользнул по ней взглядом, но не подал и знака.

— Садись, барышня, — кивнул атаман, указывая на лавку. — Пиши.

Владислава осторожно присела, чувствуя за спиной присутствие Настасьи.

— А что писать?

— Письмо отцу своему. Пущай денег за тебя даст. Только хорошо пиши, чтоб папаша поверил и не поскупился. А иначе, мол, дочку свою он живой никогда не увидит. Поняла?

Девушка хотела отказаться, но неожиданно поймала взгляд Лясоты. Стоявший за спиной атамана, тот еле заметно кивнул ей, и Владислава, вздохнув, взялась за перо. Она так давно мечтала написать отцу, рассказать ему о своей жизни, попросить наконец, чтобы он забрал ее от отчима, но все как-то было некогда. И вот теперь ей предоставляется возможность, а рука замерла в воздухе.

Решившись, девушка окунула перо в чернила, осторожно вывела первые строки:

«Милый папенька! Пишет вам ваша дочь, Владислава. Как ваше здоровье? Не хвораете ли? Как протекает ваша жизнь? Забылись, наверное, трудами или все еще тоскуете? Я дня не могу прожить без того, чтобы вас не вспомнить. У маменьки все хорошо, она счастлива, чего о себе сказать не могу. Очень я скучаю по нашему городу, по нашему дому, по озеру, где мы проводили летние дни, по всем нашим соседям, знакомым, кто бывали у нас гостями…»

— Ты чего там пишешь? — окликнул ее Тимофей Хочуха.

Девушка начала перечитывать письмо.

— Тьфу ты, вот дура девка! — выругался атаман. — Волос долог, а ум короток, как у всего вашего бабьего племени! Настасья, эту бумагу в огонь да подай другую. Живо! А ты, барышня, не антимонии там ваши барские разводи, а пиши коротко — мол, захватил меня Тимофей Игорыч Хочуха и желает смерти предать. А коли не уплатишь ему сто тысяч серебром да не велишь к условному месту через три дня все серебро привезти, пеняй на себя — не увидишь ты свою дочку живой и здоровой. Поняла? Так и пиши.

— Сто тысяч? — подал голос Лясота. — Маловато. Двести проси.

Владислава задохнулась. Она про такие огромные деньги никогда не слышала. Нет, девушка знала, что доход, например, у ее отчима больше двухсот тысяч в год, но не могла вообразить, что отец согласится.

— Думаешь, уплатит? — засомневался атаман. — А если больше?

— И больше уплатит. Дочка у него единственная, за нее никаких денег не жаль.

— Ну тогда, — у атамана загорелись глаза, — тогда пять сотен! Поняла, барышня? Пиши! Чего глазами хлопаешь?

У Владиславы дрожала рука с пером, перед глазами стояли слезы. Пятьсот тысяч! Разве у отца есть такие деньги? Да чтобы собрать за три дня? А Петр хорош! За что он с нею так? Она же ничего ему плохого не сделала. Почему?

— Пиши! Чего застыла? Иль ты такая же княжеская дочка, как я — царь-император?

Почти ничего не видя от набегавших на глаза слез, девушка кое-как написала несколько строк, поставила свою подпись.

— Совсем иное дело! — Атаман дождался, пока просохнут чернила, скатал письмо в трубочку и повернулся к Лясоте. — Ну, теперь надежного человека найти, чтоб письмо князю доставил.

Он покосился на Лясоту, и тот с готовностью протянул руку.

— Могу и я! А чего? Хоть пятьсот тыщ в руках подержу! Деньги немалые. С таким богатством небось любую шею от петли спасешь!

Он подмигнул княжне, потянулся за бумагой, но атаман проворно отдернул руку.

— Ишь проворный какой! Ты либо дурень каких мало, либо нахал. Видать, ничему тебя Закаменье не научило?

— Почему же? — Лясота выпрямился. — Кой-какую науку я усвоил. Например, что у всего есть своя цена. И не только люди продаются и покупаются.

Они с атаманом уставились друг на друга, как два петуха. Затаившая дыхание Владислава даже вскрикнула, когда Настасья неожиданно взяла ее за руку.

— Пошли покормлю.

На кухне, где хлопотали две женщины, девушке дали щей, каши, сбитня. Ни того, ни другого княжна прежде не пробовала — это считалось простой, мужицкой едой, хотя сладкие каши из дорогого сорочинского пшена у отца подавали к столу часто. Но хотя Владислава и проголодалась, ей кусок не шел в горло. Она вспоминала взгляд Петра, его слова. Что все это значило? На чьей он стороне?

После того как она немного поела, ее проводили в маленькую комнатку на втором этаже. Было здесь тесно, скромно, даже бедно. Но хотя бы имелась постель и окошко, из которого девушка могла видеть крыши каких-то строений, высокий тын с черепами коров и коз и встающий за ним стеной лес. Он одновременно манил и пугал. Легко поверишь, что в таком лесу может водиться всякая нечисть.

Она еще смотрела на густую тяжелую зелень деревьев, когда за спиной скрипнула дверь. Стоявшая коленями на лавке княжна спрыгнула на пол, приготовившись ко всему.

Это был Петр Михайлик. Он остановился на пороге, окинул взглядом комнатку. Девушка следила за ним настороженным взглядом. В новой, хотя и ношеной рубахе и наброшенном на плечи полукафтане, в штанах, заправленных в сапоги, он казался чужим. Совсем не этого человека встретила она несколько дней — целую жизнь! — назад на борту парохода… Как там он назывался? Владиславе казалось, что та жизнь ей никогда не принадлежала, что и прогулка по реке, и пароход — все ей приснилось. И единственным приветом из сна был этот человек.

— Как вы, барышня? Не обижают вас?

— Вы зачем пришли? Посмеяться надо мной? — Как ни крепилась, в голосе зазвенели слезы.

— Нет. Я хотел… — Он наконец-то посмотрел на девушку и осекся. — Хотел сказать…

— Скажите мне правду, Петр, — попросила Владислава. — Пожалуйста! Кто вы?

Лясота посмотрел на свои руки. Вернее, на запястья и оставшиеся там следы.

— А не страшно?

— Страшно, — кивнула княжна. — Мне так страшно… Кто же вы?

— Об этом надо было спрашивать раньше, — усмехнулся он, — еще на пароходе. Может быть, тогда бы вы ни за что не захотели покинуть вашего отчима и матушку. Были бы сейчас дома…

Владислава прикусила губу, чтобы не расплакаться. Ни мама, ни отец не знают, где она и что с нею. Правда, отец скоро узнает — из письма, которое она написала с просьбой о выкупе. И что с ним будет? А что будет с нею? Она совсем одна, и рядом только этот странный человек.

Он стоял перед нею, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Такой чужой — и почему-то родной. Такой далекий — и близкий. Она вспомнила красавца-коня, его теплые губы на своих ладонях. Вспомнила свой страх и одиночество, вспомнила весь их долгий путь. И сегодняшний разговор — несколько слов, брошенных атаманом разбойников.

— Скажите, — промолвила она, смущаясь и замирая от собственной смелости, — а вы правда… ну… каторжник?

Лясота задержал дыхание. Как же ему не хотелось ничего говорить! Он надеялся, что прошлое осталось там, за Каменным Поясом, похоронено навсегда в тайге, в грязи и смраде рудников, осталось в снегах и болотах. Деньги, которые он мог выручить за то, чтобы доставить княжну Загорскую отцу, должны были помочь ему начать новую жизнь где-нибудь за границей вместе с Поленькой. Но что теперь? Оружие и документы остались у проклятого колдуна. И если у этой девушки еще были шансы начать все сначала — неужели отец прогонит с порога единственную дочь? — то для ее спутника жизнь закончена.

— Вас это пугает? — усмехнулся он.

— Я не знаю, — призналась девушка. — Но я хотела бы знать правду.

Лясота посмотрел на девушку. Она стояла перед ним тоненькая, стройная, хрупкая, со следами слез на глазах. Вспомнилось, как она прижималась к теплому боку, когда он был конем; тогда между ними не существовало преград.

— Да, — сказал как отрезал он. — Да, барышня, это так. Я действительно сбежал с каторги, и вы доверили свою жизнь и честь государственному преступнику.

— Вы, — у Владиславы дрожал голос, — убили кого-то? Или… ограбили?

— Нет. Мы всего лишь хотели изменить этот мир.

— Это… — Владислава покачала головой, силясь осмыслить услышанное.

— Это было давно. Почти девять лет назад. Вы, наверное, не помните…

Он замолк, поддавшись воспоминаниям.

…Он давно замечал, что в среде его знакомых творится что-то неладное. Слышал обрывки разговоров, замечал, как обмениваются понимающими взглядами и знаками его приятели и сослуживцы. Умея видеть и слышать — тогда он еще обладал этим бесценным даром, — угадывал многое. Потом с ним заговорил давний приятель, Юро Крутицкий. Он рассказал, что создается тайное общество, призванное изменить жизнь сначала в империи, потом и во всем мире. И он, Лясота Травник — тогда у него еще было другое, родовое имя — мог бы помочь общему делу. То, что сам Лясота обучался и уже начал работать на Третье отделение, никого не останавливало. «Преданные делу свободы люди нужны везде!» — говорили ему. Ему дали время на раздумья, приносили почитать письма и листовки. И он дал согласие, поверив и всем сердцем приняв то, что его новые товарищи гордо именовали Общим Делом. Этот мир нуждался в переменах. И Лясота, чье детство и юность служили живым доказательством тому, с восторгом отдался политике.

Нового члена принимали в их кружок торжественно. Он помнил, как в одной рубашке, с обнаженной саблей вошел в комнату, где его ждали новые товарищи, многих из которых он видел первый раз. Была ночь. Царил мрак, но в комнате горели свечи как символ того, что рано или поздно из этих новых огоньков возгорится большой костер, который осветит весь мир. При его появлении все офицеры одновременно обнажили сабли, скрестили их с тихим скрежетом. Лясота вошел в круг, опустив свое оружие на скрещенные сабли. Слова клятвы, которую он дал в тот час, до сих пор сохранились в памяти.

«С мечом в руках достигну цели, намеченной нами. Пройду тысячи смертей, одолею тысячу препятствий. Все преодолею и посвящу последний вздох свой свободе и общему делу…»

Они все были молоды — мало кому было больше тридцати, горячи, уверены в себе и своей правоте. Они все были готовы отдать жизнь за Общее Дело. Их не пугало ничего — ни кровь, ни трудности. Некоторые так и говорили, что идут на смерть.

Лясота хотел также завербовать своего товарища по Третьему отделению Теодора Звездичевского, но тот как раз накануне отправился в княжество Загорское и пропал. За все три месяца от него не было получено ни одного известия.

А потом их кто-то выдал, и выступать было назначено раньше намеченного срока. Восстание, готовившееся несколько лет и все-таки не подготовленное как следует, закончилось неудачей. Кто-то погиб с оружием в руках, кто-то по малодушию, дрогнув, наложил на себя руки, кто-то бежал и пытался скрыться. Их арестовывали, выслеживали, ловили, как диких зверей. Его арестовали у Поленьки. Все это и то, что было дальше, вспоминать не хотелось…

— А это? — Владислава кивком головы указала на шрамы на его запястьях.

— Это, — он потер руки давно привычным жестом, — следы от цепей. Я почти шесть лет носил кандалы. Сначала в крепости, потом на этапе, потом — на рудниках.

— Каждый день?

— Каждый день. Не снимая.

Он усмехнулся, заметив страх в глазах княжны.

— Какой ужас, — прошептала Владислава.

— Я был осужден на десять лет каторги, — продолжал Лясота, не сводя глаз с девушки. — Первые пять лет провел в цепях. Потом пришел приказ расковать. Всех нас там, на руднике, было почти сорок человек. И вскоре после этого я совершил побег.

— Почему?

— Захотел! — отрезал он, злясь на себя за эту откровенность. Кто его тянул за язык? Разболтался… Нет уж, про Поленьку, о которой он не переставал думать все эти годы, княжна не должна узнать. — А вы что думали? Что я буду с гордостью нести свое наказание? Меня — нас! — лишили всего. Имени, чести, достоинства. Моя честь осталась там, на эшафоте, где меня лишили титула и звания. Я действительно был офицером, а теперь… Теперь я просто беглый каторжник.

— Этого не может быть, — прошептала Владислава, схватившись за голову и почти без сил повалившись на лавку.

— Может. Вы в тот год были еще девочкой, но спросите вашего отца. Он вам расскажет.

— Моего отца? — Девушка невольно улыбнулась. — Я не знаю, увижу ли его когда-нибудь.

— Увидите. Если бы вы мне поверили…

— Я вам верю!

Сорвавшись с места, девушка порывисто бросилась к Лясоте и схватила его за руки, сжимая изо всех сил.

— Может быть, вы и мятежник, может быть, вы и преступник, — прошептала она, — но, пожалуйста, помогите мне! Не оставляйте меня одну! У меня больше нет никого, кроме вас!

Она была так близко, смотрела так доверчиво, что Лясота напрягся. Вздумай он сейчас ее обнять и поцеловать, княжна сама бы обняла в ответ — вырвавшиеся слова признания уже говорили о многом. Но нужно ли ему это? Его ждет Поленька. Дорога к невесте и так слишком затянулась. Пора было поторопиться.

Ноги сами вынесли его на двор. Встав на крыльце, Лясота огляделся. Утоптанный и выстланный деревянными плашками двор был со всех сторон стиснут строениями. Тесовые ворота, над которыми торчали два медвежьих черепа с остатками присохшей плоти, были распахнуты настежь, и оба черепа глядели мордами во двор. Не слишком-то приятное соседство, но обитатели крепостцы, похоже, совсем не обращали на них внимания. Какая-то девка кормила кур, звенел в кузне молот, а у крыльца стоял Тимофей Хочуха, уперев руки в бока.

Из дверей конюшни вышел разбойник, ведя под уздцы крепко сбитого конька под седлом. Мужчина был одет для дальней дороги: полукафтанье, шапка, за поясом старая сабля, у седла коня приторочена рогатина и самострел. С другой стороны его уравновешивал мешок с припасами. Разбойник подошел к крыльцу, поклонился атаману. Тот полез за пазуху и вручил мужику свернутый в трубочку и запаянный воском лист бумаги. «Письмо княжны!» — догадался Лясота. Убрав его за пазуху, гонец снял с шеи висевшую на шнурке ладанку, развязал ее и достал свитую из ниток фигурку человечка. Положив ее на ладонь, Тимофей Хочуха накрыл фигурку другой рукой.

— Как с вещицею сею ничего не случится, цела и сохранна будет, так и с человеком ничего не случится, жив и здоров останется!

— Аминь, — серьезно ответил разбойник, вскочил на коня и проехал в ворота. Миновав их шагом, конь уже на той стороне сам собой сорвался в галоп так, что и понукать не требовалось.

Лясота проследил взглядом, как всадник удаляется в сторону реки, огибает крутой берег и пропадает за поворотом. Гонец повез письмо князю Загорскому с требованием выкупа. Вряд ли у того окажется полмиллиона серебром. Да и вдруг не поверит он письму? А и поверит — как тут поступить? Что делать? Княжна обречена.

Тимофей Хочуха заметил его, обернулся.

— Смотришь? Высматриваешь?

— А как не смотреть? Век здесь вековать придется, надо ж пообвыкнуть! — беззаботно ответил Лясота. — Тут небось хорошо, привольно.

— Кому как, — уклончиво ответил атаман.

— Княжну-то велишь под замком держать?

— На что замки? — рассмеялся Тимофей Хочуха. — Она сама за ворота выйти не захочет! А в крепости куда ей деваться?

— Как — куда? А ну как сбегут твои пятьсот тысяч?

— Не сбегут. Сам попробуй. Ворота отворены!

В ворота как раз входили две бабы, несли от реки корзины с мокрым бельем. Лясота не спеша двинулся им навстречу, но не доходя шагов пяти, почуял неладное. Что-то словно сдвинулось — то ли ворота оказались дальше, то ли у него шаги стали меньше. Сделав еще пять шагов, он понял, что практически стоит на месте, продвинувшись совсем чуть-чуть. Еще пять шагов — то же самое. И еще пять… И еще…

Устав без толку топтать двор, Лясота обернулся на усмехавшегося с крыльца Тимофея Хочуху.

— Что у тебя тут за дела творятся, Тимофей Игорыч?

— Понял? — рассмеялся тот. — Тут такие дела! Без моего на то дозволения никто за ворота не выйдет — и не войдет, коль я слова не скажу. Потому как земля тут заговоренная.

Лясота шагнул к крыльцу — и очутился на нем быстрее, чем ожидал.

— Да ты никак колдун, Тимофей Игорыч? — воскликнул он.

— Что есть, то есть. Колдуем помаленьку, — прищурился тот.

— Ну а раз ты такой колдун, то на кой ляд за десять верст к другому колдуну на поклон ездишь, дары ему возишь да просишь клады зачаровать?

— Дать бы тебе в зубы за такие слова, — внезапно рассердился атаман. — Да ты у нас новичок, не знаешь кой-чего… Да, Сила у меня есть, но только ее колдун мне даровал. Без его дозволения не будет у меня ничего.

22

Княгиня Елена захворала. Она чахла не по дням, а по часам, почти не покидала своих комнат, часами сидела в креслах, откинувшись на спинку. Ходила с трудом, а вчера утром вовсе не смогла встать с постели. Доктор приезжал четырежды — последний раз только сейчас, под вечер, — но только разводил руками. Скоротечная горячка подрывала силы женщины, заставляла беспокоиться и за жизнь ее нерожденного младенца.

Сейчас княгиня задремала, выпив прописанную доктором микстуру. Не особо доверяя врачу, Манефа сбегала в церковь, купила свечу и обошла с нею все углы в комнате и особенно долго стояла у постели больной. Сон после этого у княгини Елены наступил спокойный, глубокий, жар спал. Дворня, обрадованная, что здоровье матушки-княгини пошло на поправку, ходила на цыпочках.

Но Михаила Чаровича совсем не радовало такое положение дел. Княгиня Елена могла болеть сколь угодно долго, но ее недуги оставались при ней, не спеша перекидываться на дочь. То ли Елена в глубине души слишком сильно любила свое дитя, не пуская к ней боль, то ли средство выбрано неверное.

Поразмыслив, князь Михаил выбрал первый вариант. Какова бы ни была сила материнской любви, на любую силу найдется сила большая. Надо было только надавить, пережать, заставить княгиню дрогнуть. Конечно, придется рисковать не только жизнью жены, но и ребенком, однако для того, чтобы достать княжну Владиславу, Михаил Чарович был готов пойти на этот риск.

Дождавшись, пока дом угомонится и задремлет на своей лежанке даже верная Манефа, он прошел в комнату спящей жены. Тихо наклонился, отрезал у нее локон и вышел вон.

Ночью Лясота ворочался, борясь с бессонницей. В молодечной избе было душно, на лавках и полатях вповалку спали его новые приятели. Слышался густой храп, детское сопение, вздохи и хрипы. Кто-то ворочался, кто-то пускал ветры. Девять лет назад, на этапе в пересыльных тюрьмах приходилось спать и не в таких условиях. Зимой лежали на голом земляном или каменном полу, и счастливцами бывали те, кто отвоевывал себе нары. Уголовники, с которыми вместе шли «политические», быстро сгоняли с нар Лясоту и его товарищей, отбирали поданную добросердечными жителями милостыню, случалось, что и избивали. В той партии с Лясотой шли всего трое его соратников против почти пятидесяти уголовников. Как им удалось выжить, выстоять — не верилось до сих пор. Но — дошли, соединились на руднике с теми товарищами, кто пришел сюда раньше. И стало намного легче.

А сейчас он один против двух десятков мужиков, среди которых, как заметил, были и клейменые, и даже двое бывших каторжан, тоже беглых. И он не мог, как ни старался, счесть этих людей своими новыми друзьями. У него вообще не было больше друзей, если на то пошло. Кто-то пропал без вести много лет назад, как Звездичевский, кто-то сгинул на этапе, кто-то остался там, за Каменным Поясом.

Поворочавшись еще несколько минут, Лясота встал, натянул сапоги, накинул на плечи полукафтанье, стал осторожно пробираться к выходу. Ступал он осторожно, острое зрение помогло выбраться за дверь, не потревожив никого.

Ночной прохладней воздух был полон свежести, острых запахов, звуков и… света. Лясоте, ошеломленному этим открытием, понадобилось минуты две, чтобы он понял, что это не свет звезд. Это сияли, мерцая призрачным зеленоватым светом, черепа на тыне. Свет лился из пустых глазниц, озаряя пространство за оградой.

Вот это да! Теперь понятно, почему Тимофей Хочуха был столь беззаботен, даже дозоры не выставил. Кого ему опасаться, когда крепость защищают колдовские чары? Никто не войдет и не выйдет… Не может такого быть!

Лясота прошелся по двору, внимательно глядя по сторонам и стараясь заметить каждую мелочь. Жаль, что он не может больше видеть! Тогда бы не составило труда разглядеть, что тут за чары.

Какая-то сила все время тянула его к колодцу, стоявшему прямо посреди двора. На вид колодец как колодец; обычный сруб, ворот с погнутой ручкой, рядом цепь, на которой раньше крепилось ведро. Но неожиданно свернув к нему в четвертый раз, Лясота сообразил, что же так привлекло его внимание.

Колодец не был ничем прикрыт! Просто сруб, просто остатки сломанного ворота с обрывком цепи — и все. А ведь их учили, да и сам он был тому свидетелем, что над каждым колодцем непременно ставится крыша. Либо в виде домика, либо это просто несколько сбитых вместе досок, которые на ночь кладутся сверху — вдруг кто-то упадет или нарочно бросят? Где же крышка? Непорядок!

Поискав глазами, Лясота заметил ее в стороне. Она валялась возле телеги, там же, где и запасные колеса; кабы не острое зрение, ее впотьмах нипочем не разглядеть. Сам дивясь своей хозяйственности, он поднял крышку и отнес к колодцу, намереваясь уложить сверху, но только…

— А ну брось! Чего творишь?

Противный тонкий голосок, словно раскаленная спица, вонзился в ухо, и Лясота от неожиданности уронил крышку на ногу. Ругнулся сквозь зубы и прикусил язык, когда услышал тихое «Ой»!

«Померещилось», — подумал он. Поднял крышку, утвердил на…

— Кому сказано, брось!

— Кто тут? — Лясота крутнулся на пятках, держа крышку перед собой, как щит.

— Мы тут! Брось, не смей!

Испуг и гнев, звучавший в тонком голоске, придал мужчине сил. Он вдруг сообразил, кто мог так говорить.

— Выходи.

— Вот еще!

— Тогда хоть знак какой подай, кто ты!

— А если я не захочу?

«Ах ты, дрянь такая! Еще и кокетничает!» — рассердился Лясота. Воображение рисовало местную нежить в облике капризной девчонки лет восьми-девяти, избалованной и уверенной в своей безнаказанности.

— Тогда пеняй на себя!

— И что ты мне сделаешь? Крышкой накроешь?

— А хотя бы и так! Тебе этого почему-то очень не хочется.

— Это не твое дело, чего мне хочется, — в голоске зазвенела обида.

Оказывается, и нежить можно задеть за живое. Эта мысль показалась ему настолько забавной, что Лясота усмехнулся и пожал плечами.

— А раз не мое, так не о чем с тобой разговаривать!

— Хотя, если угадаешь?..

— Некогда мне в загадки играть, — рассердился Лясота, понимая, что нежить его просто забалтывает, чтобы усыпить бдительность. И наверняка уже готовит ловушку или просто каверзу.

— А раз некогда, чего ж ты тут стоишь, а прочь не идешь? — В голосе послышалось ехидное хихиканье. Ну, точно, девчонка!

— Не твое дело, — огрызнулся Лясота, лихорадочно вспоминая, как одолевают такого противника. Знать бы, с кем имеет дело! То, что годится для усмирения, например, водяного, совсем не подходит для схватки с болотником. А оружие, годное против лешего, не принесет пользы, если вышел с ним против встречника.[9] Когда-то он все это помнил, знал, умел чувствовать. Все пропало, погибло там, в крепости и на этапе. На рудник он уже пришел слепым и глухим, и хотя время от времени что-то чувствовал, объяснить этого не мог.

— А я знаю. — Тонкий голосок упал до шепота. Ощущение было мерзкое — словно кто-то чем-то мокрым и противным щекочет ухо. — Ты сбежать надумал!

— Даже если и так, — он усилием воли заставил себя казаться спокойным и безразличным, — тебе-то какое дело?

— А такое, что без меня ты и шагу за ворота не ступишь!

Вот оно что! Он наткнулся на духа-хранителя этого места. Интересно, кто это? Обычная закладная жертва, которую помещают в основание дома или крепости в начале строительства, чтобы неупокоенный дух стерег это место? Чаще всего убивают петуха или кошку. Реже — собаку. Еще реже — корову или коня. И уж совсем редко, на крайний случай — человека. И, скорее всего, последнее предположение верно.

— Тяжко тебе тут? — присев на край колодца, поинтересовался Лясота. Был велик соблазн заглянуть в колодец и посмотреть, кто там с ним разговаривает, но он одернул сам себя. Скорее всего, ничего он там не увидит. А коли и увидит, то лучше бы и не смотрел — известно, что тот, кто увидит нежить, вскоре сам нежитью станет.

— Не твое дело, — привычно отозвался дух.

— А если мое? Если я тебя могу на свободу отпустить?

— А ты справишься? — В голоске нежити промелькнуло что-то вроде надежды.

— Ну, обещать не могу, но попытаться постараюсь. Если ты скажешь, что надо делать, и потом нас отпустишь.

— Да если получится, вы и так уйдете, — проворчал голосок. — А делать ничего особенного не надо. У хозяина вещичку одну забрать. Моя она. А хозяин отнял и не возвращает.

— Что за вещичка?

— Не скажу. Ничего больше не скажу!

Из глубины колодца послышался всплеск, словно, большая рыба нырнула на глубину. Выждав несколько минут и не услышав больше ни звука, Лясота осторожно заглянул за край. Но не увидел ничего. Колодец был пуст.

Выругавшись уже не таясь, он прислонил крышку к срубу и направился к молодечной избе. Было о чем подумать, лежа на полатях. Кто такой этот хозяин? Старый колдун, из рук которого Лясота с трудом вырвался вчера, или все-таки Тимофей Хочуха? И что это за вещица, столь дорогая для нежити? Что-то напоминавшее ей о том, что когда-то и она была живая? Так это может быть все что угодно. Надо думать.

Но думать не получилось. Стоило ему вернуться в молодечную и прилечь, как веки сомкнулись сами и он погрузился в глубокий сон без сновидений.

В ожидании ответа от князя Загорского разбойники в крепости отдыхали, предаваясь ничегонеделанию. Кто спал, кто играл в бабки и карты, кто чинил пришедшую в негодность обувку и одежку, кто хлопотал по хозяйству, кто от нечего делать слонялся по двору и задирал хлопочущих по хозяйству женщин!

Лясота не находил себе места. Время утекало как вода. Он бродил по двору, присматривался и думал, думал… Одно его утвердило в мысли, что ночное происшествие не привиделось: из стоявшего посреди двора колодца действительно не брали воды. Для того чтобы напоить лошадей, с реки притащили целую бочку, ведер на пятьдесят, да бабы несколько раз ходили с ведрами к берегу. Точнее узнать не удалось — ему действительно никак не удавалось подойти к воротам ближе чем на пять шагов. А к реке был довольно крутой спуск, не вдруг одолеешь.

Девушка ненамного старше Владиславы, лет девятнадцати, сгибалась под тяжестью ведер, и Лясота поспешил шагнуть навстречу.

— Дай-ка напиться, красавица!

Рябенькая «красавица» послушно повернулась боком, чтоб было удобнее нить, не снимая ведра с коромысла.

— Сладкая… Из реки?

— На ключ ходим. Под крутояром.

— Далеко. А из колодца чего воду не черпаете?

— Да ты что? — Девка округлила глаза. — Он же пустой!

— Пустой? — Лясота изобразил удивление. — А на кой тогда пустой колодец? Засыпать его и новый выкопать! Неужели приятно изо дня в день вот так таскаться?

— Не твоего ума дело! — Где-то Лясота уже слышал эти слова. — Тимофей Игорыч не велят.

— Тимофей Игорыч? Он тут всему хозяин? Никто другой?

— Он да хозяйка еще, Настасья Потаповна. Как они скажут, так и будет. А только колодец они не велели зарывать.

— Тогда хоть крышкой бы прикрыли. А если кто свалится?

— Ии-и, — девка пошла своей дорогой, — хозяин сказывает: «Чего туда упало, тому там и быть!» А доставать не велят.

Лясота отстал, задумался. Значит, «хозяин» — это все-таки Тимофей Игорыч по прозванью Хочуха. Уже легче — возвращаться на чертову меленку не хотелось. Но что же он все-таки хранит такого ценного для нежити? Какую-нибудь вещичку… Наверняка небольшую. Эх, знать бы!

Решив рубануть сплеча, Лясота отправился искать самого Тимофея Хочуху.

Он нашел атамана в одной из комнат, где тот копался в ларцах, перекладывая что-то туда-сюда вместе с Настасьей. Заметив на пороге постороннего, женщина обхватила руками раскрытый ларец, наваливаясь пышной грудью, а сам Тимофей пошел гостю навстречу, выпятив грудь и живот и уперев руки в бока.

— Ты тут пошто? Ты зачем? Не велено!

— Кем не велено? — нагло спросил Лясота.

— Мною не велено! — повысил голос атаман.

— Может, для твоих парней и не велено, а я птица вольная. Где хочу — там хожу, — отрубил Лясота в ответ.

— Вольная он птица, как же! — фыркнул Тимофей Хочуха. — Видала, баба, чего дурню в голову взбрело?

Настасья захихикала; улучив минуту, захлопнула ларец и кинулась к другим. Лясота не обращал на нее внимания, он во все глаза смотрел на собеседника. Смотрел и пытался увидеть.

— Твоя правда, хозяин ласковый, — процедил он, — не по своей воле я сюда пришел, а только не твой я человек, чтобы твоим приказам подчиняться. Вот возьмешь меня в свою дружину — другой пойдет разговор.

— Решил-таки? — Атаман захохотал, и его широкая грудь и туго натянувший рубаху живот задрожали.

— Решил. На воле мне податься некуда, ни вида,[10] ни денег нет, а у тебя кормят сытно, поят допьяна, и девки есть ласковые. — Он подмигнул хозяйке, но та лишь фыркнула, задирая нос. — Так что решил я — остаюсь!

— Ой ли?

— Истинный бог! — Лясота потянулся перекреститься, но его руку перехватили на полпути.

— Погодь. Не так у нас такое творится. Вечером, как за столы сядем, позову.

Совсем не того ожидал Лясота от этого разговора, но делать было нечего. Оставалось ждать, думать, искать выход.

До вечера он успел дважды обойти всю крепость, заглянуть в каждый уголок. Побывал в кузне, покрутился у амбаров, навестил конюшню и огороды. Как выяснилось, не только к воротам ему не получалось подойти. Как ни тесно стояли хозяйственные постройки, а место между задами и тыном оставалось. И на ту полосу земли он, как ни старался, так и не мог ступить. И как назло, за кузней заметил в ограде что-то вроде калиточки. Запиралась она на простой засов. Отодвинь его — и ты на свободе. Но заклятие держало крепко. Может, и был способ обойти колдовство, но Лясота его пока не видел.

Чугунное било созвало всех разбойников на трапезу. Опять ломился стол от щей, каш, солонины, вареной и соленой рыбы, всяких грибов-огурцов, хлеба и пирогов. Отвыкший от такого изобилия, Лясота уминал угощение за обе щеки, спеша наесться. Прислуживавшие девки еле успевали подливать ему медовуху, но последняя кружка осталась недопитой, когда со своего конца стола зычно позвал Тимофей Хочуха:

— А ну, кто тут у нас в гостях сидит за одним столом с хозяевами?

— Тебя зовут, тебя, — шепнула давешняя рябенькая девка, подливавшая медовуху. — Пойди к хозяину-то!

— Не пес я, на хозяйский свист бежать, — ответил Лясота, но встал. — Ну я в гостях. Дальше что?

— А то, что гостям у нас тут не место. Коли хочешь с нами жить, с нами есть и пить, стань своим среди нас.

Разбойники один за другим перестали жевать, выпрямились. Прекратили сновать и девки-подавальщицы. Среди них сегодня не было княжны Владиславы, но, может, так даже к лучшему. Он встретил прямой взгляд атамана.

— Своим отчего бы не стать, коль позовешь.

— А коли позову, пойдешь?

— Пойду.

— И клятву принесешь?

«Клятву колдуну!» — молнией пронеслось в голове.

— Принесу.

— Так иди!

Тимофей Хочуха поднял обе руки. Лясота выбрался из-за стола. Несколько шагов показались ему самыми долгими в жизни. Атаман ждал. Когда он подошел, Тимофей тяжело опустил ему руки на плечи, и колени Лясоты подогнулись сами собой.

— Говори, — сверху вниз буравя его взглядом, заговорил атаман. — Я, Петр…

— Я, Петр Михайлик…

— Клянусь ходить под твоей рукой, атаман Тимофей…

— … клянусь ходить…

— …служить верой и правдой, ничего не таить, слова поперек не молвить…

— …служить…

— …наказы все исполнять, из воли атамана не выходить и зла не умышлять.

— …наказы исполнять…

— А коли нарушу клятву ту, да буду проклят во веки веков! На, целуй!

Тимофей Хочуха полез за пазуху, достал висевшую на шнурке ладанку и заставил прикоснуться губами к холщовому мешочку. Едва Лясота дотронулся до амулета, его словно громом поразило. Он увидел!

Ощущение того, что он снова может видеть и слышать, было настолько сильным, что он еле удержался от того, чтобы не вскочить и не закричать от радости и боли. Как после кромешной тьмы первый, даже слабый луч света больно бьет по глазам, так и на него обрушился лавиной мир звуков и видений. Но атаман убрал ладанку за пазуху — и все померкло. Лясота остался стоять, хлопая глазами и совершенно обалдев. Несколько секунд он опять был зрячим. Он обрел себя — и тут же этого лишился.

Но показывать своих чувств было нельзя. Тимофей Хочуха поднял его с колен, смачно расцеловал в обе щеки, после чего Настасья поднесла ему большую братину с пивом. Он выпил жадно, не чувствуя вкуса, и тут же был атакован остальными разбойниками. Те тормошили, хлопали по плечам, шутливо толкали и трепали. Поволокли за стол, усадили на лавку. Лясота принимал поздравления машинально. Он изо всех сил старался удержать то, что ощутил на несколько секунд, потому что теперь точно знал, что ему делать.

Пир был в разгаре. Даже сюда доносились отголоски пьяных песен, и от этого шума княжне было особенно тоскливо. Всю ночь девушку мучили кошмары, будто ее привязали к столбу, сорвали одежду и разожгли под ногами костер. Языки пламени лизали ее тело, жар мешал вздохнуть, а зрители орали и бесновались. Потом вперед протолкался один, ударил по щеке: «Покайся!» У него было лицо отчима.

И сейчас далекие песни и крики так походили на вопли и гомон той толпы, что девушка боялась сомкнуть глаза. Она весь день провела одна, наедине со своими мыслями и страхами. И хотя ее не забывали кормить и пару раз выпускали размять ноги, Владислава все равно остро ощущала свое одиночество. Ее забыл даже Петр. А ведь обещал… Интересно, когда отец получит письмо с требованием выкупа? И что он будет делать?

Короткий быстрый стук в дверь заставил девушку вздрогнуть.

— Барышня?

— Кто там?

— Я… Петр. — Голос какой-то странный. — Дозволите ли войти?

Она не успела ни открыть рта, ни подумать, что сказать. Дверь распахнулась, и на пороге возник ее спутник. Привалившись к дверному косяку, он смотрел на девушку, и та натянула одеяло до подбородка.

— Вы что тут делаете в такое время? Как вы смеете? Вы… пьяны?

От мужчины даже на расстоянии несло крепкой брагой.

— Я не пьян, — он на миг прикрыл глаза, глубоко вздохнул, — так было надо. Вы не спите… эт хорошо. Не спите и дальше.

— Что вы имеете в виду?

Он вдруг шагнул в комнату, притворяя за собой дверь. Владислава взвизгнула, когда мужчина оказался рядом, схватил за руку.

— Не кричи. Ударь меня!

— Что?

— Ударь, — зло оскалился он. — Ну же?

Напуганная этим оскалом больше, чем всем прочим, княжна шлепнула его по лицу.

— Еще! Ну? — Вторая пощечина получилась сильнее. — Еще! Все, хватит.

А потом ее крепко схватили за затылок, и Владислава уткнулась носом в мужскую грудь. Под рубашкой чувствовалось горячее тело, где-то в глубине мерно и мощно бухало сердце. Пахло потом, мускусом, вином и еще чем-то незнакомым. Она попыталась вырваться, но ее держали крепко.

— Тише, тише, девочка! Не дергайся! Одевайся. И не спи. Поняла? Не спи эту ночь. Будь готова. Поняла?

Владислава попыталась что-то сказать, но коснулась губами мужской рубашки и вместо этого несколько раз быстро кивнула головой.

— Вот и хорошо. Вот и ладушки. — Ее отпустили, но только для того, чтобы, заглянув в глаза, погладить по щеке. — Ты же все понимаешь. Ты же умная девочка… Вода есть?

— Т-там кувшин… — Она отвела взгляд от его лица, такого близкого и в то же время чужого.

Лясота резко встал, качнувшись. Пить пришлось много — Тимофей Хочуха словно нарочно задался целью напоить его допьяна. Он держался из последних сил, понимая, что если даст хоть минутную слабину, все пропадет. И он опрокинул кувшин с водой себе на голову.

За спиной вскрикнула Владислава. Он обернулся. В душе шевельнулось дикое смутное желание — они вдвоем, дверь закрыта. На девушке только простая сорочка. Ему будет так легко сломить ее сопротивление.

— Поцелуй меня.

— К-как?

Он шагнул к княжне, вытащил из постели.

— Поцелуй. На удачу. Ну?

И торопливо накрыл ее губы своими.

Это было сладко. Ни с чем не сравнимо. Этот поцелуй трезвил и дурманил одновременно. Почти девять лет он не целовал девушек — гулящие девки, с которыми раз или два забавлялись молодые приказчики, вырываясь в большой город, не в счет. Их больше не было. Никого. Была только она, княжна Владислава. Ее губы. Ее руки. Ее тонкий стан под руками.

И все же он нашел силы оторваться от девушки, заглянул в полные слез глаза.

— Извини.

— 3-зачем вы эт-то сделали? — запинаясь на каждом слове, пролепетала она, а по щекам одна за другой бежали слезы.

— Прости. — Хотелось слизнуть слезинки с ее кожи. — Так надо, на удачу. Она нам понадобится. Одевайся и жди меня.

Оттолкнул и вышел, прикрыв дверь.

Терем засыпал. Многие разбойники уже разбрелись по углам. Иные храпели прямо там, уронив головы на стол. Лясоту вело, мотая из стороны в сторону. Он нарочно казался пьянее, чем есть на самом деле, чтобы случайный свидетель подумал, будто он сейчас свалится и уснет прямо на полу.

Тимофея Хочухи за пиршественным столом уже не было, и Лясота двинулся по терему наудачу. По скрипучим ступенькам поднялся на второй этаж, в верхние горницы.

Атаман спал на пуховой перине, обняв прильнувшую к нему Настасью. Ночь была теплой, и они лишь наполовину натянули толстую меховую полсть. Несколько секунд Лясота стоял на пороге, собираясь с духом. Потом сделал шаг. Двигаться приходилось медленно, осторожно — хмель еще гулял в теле, гудел в голове. Скрипнула половица. Звук показался громким и резким, как выстрел. По спине побежала струйка пота. Нет, не проснется. Тоже пьян. Не настолько, но все-таки…

Прежде чем приступить к главному, Лясота торопливо обыскал вещи атамана. Денег не нашлось, а вот саблю и хороший нож он забрал. Помедлив, сунул за пазуху тугую мошну[11] — на ощупь, там было полно всякой всячины, авось что полезное найдется. Только после этого, затаив дыхание, подобрался к постели.

Тимофей Хочуха спал на спине, в распахнутом вороте рубахи виднелась мощная грудь, поросшая курчавым волосом. Был заметен и кожаный шнурок, на котором висела заветная ладанка. Но поперек его груди лежала женская рука — Настасья крепко обнимала супружника, словно тот мог сбежать от нее во сне.

Стараясь не дышать, Лясота тихо-тихо потянулся к горлу мужчины. Одно неверное движение — и все пропало. Атаман — колдун. Кто знает, как он отомстит за подобное обращение? Но отступать не хотелось.

Поразмыслив, Лясота достал нож, пальцем проверил остроту. Прикинул, где могла бы находиться сама ладанка, двумя пальцами осторожно потянул на себя рубаху, подпарывая ткань в нужном месте. Приходилось резать осторожно, буквально пилить нитки. Сначала шло туго, потом — легче. В какой-то момент завозилась Настасья — ей стало холодно, женщина потянулась за полстью, укутывая и себя, и Тимофея. Ее рука скользнула по руке Лясоты. Тот замер. Обошлось.

Наконец разрез показался достаточно большим. Вытерев вспотевшую ладонь, Лясота сунул руку атаману за пазуху. Нащупал холщовый грубый мешочек, от прикосновения к которому его руку пронзила короткая острая боль. Вот оно! Потянул ладанку на себя. Снова, как несколько часов назад, мир заиграл яркими красками. Чувства обострились. Машинально, подчиняясь обретенным — проснувшимся! — знаниям, Лясота убрал нож, провел рукой над лицом спящего Тимофея Хочухи, шепча вдруг вспомнившееся заклинаньице:

Светят звезды в реку,

На крутом берегу

Дуб стоит, под дубом — тень.

Дева там прядет кудель.

Все прядет, сама не спит,

А другим уснуть велит.

А как пряжу допрядет,

Сон уйдет…

Атаман затих. Переведя дыхание, Лясота осторожно поддел ножом шнурок, перерезал его и попятился, выходя вон из комнаты.

Терем был погружен во тьму и сон. Спали все — мужчина чувствовал даже прикорнувшего в подпечье домового, зачарованного сном. Подобное могущество опьяняло. Как подумаешь, какая сила теперь в его руках, — просто голова кругом и пьянеешь без вина! Он теперь может все. В этой ладанке заключена невиданная мощь. У него, Лясоты Травника, были неплохие способности — так говорили в Третьем отделении. Когда его арестовали, бывшие наставники сокрушались, что, мол, теперь для общества потерян столь выдающийся молодой человек. Насколько его Силы вырастут теперь с помощью содержимого ладанки, если уж какой-то разбойник стал сильным колдуном? А дело-то за малым — надо всего лишь присвоить содержимое маленького холщового мешочка.

Но сначала — княжна Владислава.

Она не спала, Полностью одетая, сидела на постели и смотрела испуганными, круглыми, как у мыши, глазами.

— Готова? — Он распахнул дверь, протянул руку. — Пошли, барышня.

— А как же…

— Они все спят. Пошли!

Ее пальцы лежали в ладони, такие тонкие, хрупкие, доверчивые. И это доверие отрезвляло, успокаивало, как струя свежего воздуха.

Они вышли на крыльцо. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, выдувая, вымораживая хмель. Двор был погружен во мрак. Слабо светились только глаза черепов на тыне.

— А дальше? — робко промолвила Владислава.

— Дальше…

Об этом Лясота не, задумывался. У него была Сила. Осталось решиться ею воспользоваться. В этой ладанке… А что там, кстати? Что, бы это ни было, надо сначала взглянуть. Нежить из колодца что-то говорила об этой вещице. Она принадлежит ей, и сама нежить служит владельцу ладанки. То есть теперь ему. Но сначала, правда, неплохо посмотреть, чем он владеет.

Он распустил обрезки шнурка и вытряхнул на ладонь…

Бусы.

Нанизанные на суровую нитку, высохшие от времени, потерявшие цвет и внешний вид и державшиеся на ней лишь чудом… ягоды рябины. По всем деревням империй, куда ни глянь, девочки по осени собирают алые, налитые соком гроздья и делают из рябины бусы, подражая старшим сестрам-невестам, которые в те дни наряжаются перед женихами. Бусы… бусы ребенка.

Хмель исчез. Наступило не похмелье — отрезвление. Обернувшись на княжну, Лясота увидел страх и недоумение в глазах девушки. Она, наверное, не понимает, что значит эта нитка сухих ягод, а он ясно видит девочку, много лет назад не ставшую девушкой, не выросшую, не узнавшую жизни и любви, но узнавшую посмертие. Могущество такой ценой? Это кем же надо быть?

Сжав в кулаке нитку рябиновых бус, подошел к колодцу.

— Это твое? Держи.

И разжал пальцы.

Бусы упали бесшумно, но тут же ночная тишина взорвалась визгом, переходящим в счастливый смех. Из колодца ударил сноп света, такой яркий, что Лясота зажмурился от резкой боли в глазах. Послышался хруст ломаемых костей, потом громовой удар.

— Бегите!

С трудом проморгавшись, увидел, что ворота распахнулись, а торчавшие на кольях черепа куда-то делись. Свет все еще бил из колодца, и в его мертвенном сиянии появилась фигурка девочки лет десяти. Она плясала в столбе света, а на ее тоненькой детской шейке болталась нитка рябиновых бус.

— Бегите!

Схватив Владиславу за руку, Лясота кинулся к распахнутым воротам — и промчался сквозь них навстречу ночной тьме. По пятам неслись крики, подгонявшие не хуже кнута.

Они скатились по крутому склону, вломились в росший на берегу речушки кустарник. Развалины дома, где открывался тайный ход, были совсем рядом — свет из колодца был настолько ярок, что видно было все как днем. Но не было времени открывать потайной путь.

Владислава завизжала, когда влетела в реку. Не тратя времени на то, чтобы найти брод, Лясота подхватил ее за талию одной рукой — в другой было оружие и мошна, — приподнимая, пошлепал по воде. Шагал вверх по течению, путая след. Потом рискнул перейти вброд, скорее угадав, чем зная наверняка отмель. На середине речки вода поднялась до груди, Владислава судорожно цеплялась за его шею, запустив пальцы в волосы, дышала мелко и часто. Миновав стремнину, выбрался на противоположный берег, цепляясь за траву. Встряхнулся, как собака, поставил княжну на траву и тут же дернул за руку.

— Бежим!

На том берегу была лесная чаща. Темнота окутала беглецов. Под кронами деревьев почти ничего не было видно и приходилось медлить. Путая следы, Лясота некоторое время кружил на одном месте, хотя не был уверен, что разбойникам сейчас есть до них дело. Конечно, Тимофей Хочуха, пробудившись от шума и грохота, обнаружит пропажу, но Сила-то от него ушла. И ему, и Лясоте придется отныне рассчитывать только на то, что дано природой.

Шли долго. Еще два раза на пути попались лесные ручьи. По одному он долго шел, неся девушку на руках, другой просто перепрыгнули и зашагали вниз по течению, пробираясь сквозь густой кустарник.

Уставшая Владислава еле передвигала ноги. Если бы Петр не подал ей руку, девушка не сумела бы даже перескочить через этот ручеек шириной не более аршина. Она цеплялась за руку своего спутника, другой рукой поддерживая намокший, цеплявшийся за все подол платья. В какой-то момент ей стало настолько все равно, куда ее тащат, что, едва Лясота остановился, она просто опустилась на колени.

— Привал, — сжалился он.

Мужчина сел рядом на траву. Владислава полусидела, опираясь ладонями о землю и закрыв глаза. Сердце прыгало в горле, сил не было. Сквозь окутывающий ее туман усталости она почувствовала, как на плечи ей легла теплая ткань, а потом ее обняли за плечи, заставляя лечь.

— Отдохни. Вымоталась совсем.

Щека коснулась чего-то теплого и твердого, и девушка заснула…

…чтобы тут же открыть глаза.

— Просыпайтесь, барышня! — Ее тихонько трясли за плечо.

Девушка обнаружила, что лежит в объятиях мужчины, склонив голову ему на плечо. Еще несколько дней назад это напугало бы ее, но не теперь. Тот, кто прижимал ее к груди, был самым надежным человеком на свете — теперь она это знала. Рядом с ним было так тепло, спокойно, уютно.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Их лица были близко, так близко…

— Пора вставать, барышня, — сказал мужчина.

— Что? — Владислава огляделась по сторонам. — А где мы?

— В лесу, — сообщил очевидное ее спутник. — Уже рассвет.

Действительно, ночь уже закончилась. Надо же, прошло столько времени! А ей казалось, что она спала всего несколько секунд.

— Мы спаслись? — Она села, высвободившись из объятий.

— Пока нет. Пора идти дальше. Сможете?

Ноги и спина болели ужасно, но Владислава стиснула зубы и поднялась.

— Кажется, да. А… куда мы идем?

— Подальше отсюда. На запад.

Девушка огляделась по сторонам. Уже немного рассвело; во всяком случае, не царила такая глубокая жуткая темень, как раньше. Она легко различала стволы деревьев, кусты, даже траву. Сумрак ночи уползал, постепенно отступая перед пока еще слабым, но явным светом восходящего солнца. Слышались птичьи голоса. Пронзительно зудел над ухом комар.

— Я помню, — кивнула девушка. — Восток — это где Хина? Оттуда мы привозим чай и шелковые ткани.

Лясота испустил вздох.

— Восток, это там, где встает солнце. — Он указал рукой. — Мы пойдем в другую сторону. На запад.

— А почему на запад?

— Потому, что в той стороне Змеиная река. Я помню, к какому берегу мы приставали. Нам надо вернуться к реке и дальше двигаться вверх по течению. Надеюсь, барышня, вы помните, что ваш родной Загорск находится в верховьях Змеиной?

Владислава посмотрела на своего спутника. Петр Михайлик за ночь как-то осунулся, вроде бы постарел, резче стали складки возле губ, на щеках пробивалась щетина. Девушка терпеть не могла бородатых. А Петру щетина добавляла лет. Сейчас он казался старше ее отца. Эта мысль — отец, как он там? — придала ей сил.

— Я помню, — сказала девушка.

23

Шли весь день, и под конец Владислава чуть не падала от усталости. Она держалась на ногах только потому, что Петр Михайлик так и не отпускал ее руки. Если бы мужчине вздумалось хоть на минуту разжать пальцы, девушка наверняка тут же бы упала на траву и отказалась идти дальше.

С утра удалось немного перекусить — набрели на черничник. Ягод было столько, что Владислава глазам своим не поверила. Дома она любила пироги с черникой и видела, как крестьянки приносили ягоду в решетах и лукошках на княжеский двор, но не думала, что она растет на таких низких кустиках. Пока она паслась там, собирая чернику в ладони и пачкая губы и подол в лиловом соке, Лясота отыскал несколько грибов, а чуть позже они набрели на куст орешника. Конечно, это была не тайга за Каменным Поясом, где биармы научили его распознавать съедобные растения издалека, но тоже можно прожить. По пути он то и дело приостанавливался, срывая съедобные растения. Княжна только кривилась, когда он предлагал ей тот или иной мясистый стебель или еще твердый, только начавший набирать соки, клубень. Только один раз взяла стебель, попробовала и почти сразу выплюнула.

— Горько!

Лясота лишь пожал плечами. Хочет терпеть голод и слушать бурчание своего желудка, ее право. А ему не понаслышке известно, что значит голодать.

Миновав черничник, нежданно-негаданно вышли на тропу, по которой, если судить по следам, ходили и ездили крайне редко. Пройдя полверсты, Лясота не встретил ни следа живого человека. Как бы то ни было, идти по дороге оказалось не в пример легче и быстрее. А подступавший со всех сторон лес рождал уверенность в том, что в случае опасности они успеют укрыться в чаще.

Но чем ближе был вечер, тем яснее Лясота понимал, что придется рискнуть. Он тоже устал, проведя весь день на ногах. Нет, будь один, он спокойно заночевал бы под кустом на обочине. Но девушка действительно устала. Да и на одних грибах и ягодах им долго не протянуть.

Деревенька стояла в стороне от дороги. К ней, окруженной запущенными садами, тянулась узкая зарастающая тропка. В том месте, где тропа отходила от большой дороги, стояла маленькая рубленая часовенка с потемневшей от времени и дождей иконой. Решив, что это знак, Лясота рискнул и сошел с дороги.

Тропка пересекала деревеньку и уходила в густой лес, который вставал сразу за околицей. Был вечер, в эту пору стада возвращались с пастбищ и хозяйки выходили встречать коров. Но здесь вдоль домов бродило только несколько коз, да овцы с блеянием тыкались в ограду. Каждый дом был окружен садом, некоторые избы еле виднелись за деревьями и кустами. Лясота выбрал дом, над трубой которого поднимался дымок, и решительно постучал в окошко. Присмотревшись, заметил мелькнувшее внутри лицо.

— Добрые люди, пустите переночевать!

— Чего? — послышался скрипучий голос.

— Переночевать пустите. Устали мы.

— Ась? На постой, что ли, проситесь?

— Да.

— Не пущу. Вон пошли!

Владислава, слышавшая весь разговор, тихо охнула.

— А кто пустит? — не сдавался Лясота.

— К соседям ступайте, коли охота. А сюда не смейте приходить!

Соседний дом оказался пустым — распахнутые настежь двери, кругом разруха и запустение. В третьем доме им не отворили, хотя за запертой ставней слышалось шушуканье и шаги. И лишь в четвертом на стук и просьбу заночевать откликнулся старческий голос.

— А сколько вас?

— Двое. Я, — Лясота оглянулся на топтавшуюся поодаль понурую Владиславу, — и девушка.

— Девка? Правда? — Голос оживился. — С девкой пущу, коль не забоишься!

Лясота невольно коснулся висевшей на боку прихваченной у разбойников сабли.

— Пуганый небось.

— Тогда проходите, гостюшки дорогие. Сами калитку отворите только.

Двор за забором был грязный, тесный. Из распахнутых дверей клетей несло навозом и гнилой капустой. Владислава поморщилась, зажимая нос двумя пальцами, но пикнуть не посмела. Она только прибавила шагу, вслед за своим спутником проходя через такие же тесные и грязные сени в избу.

Но в самом доме было хоть и бедно, но чисто. Переступив порог, оба путешественника оказались в душном после свежего воздуха тепле. Пахло дымом, хлебной закваской, вареными овощами.

Хозяева были дома. Седой как лунь старик сидел в углу на лавке, у печи стояла худая бледная женщина, глядевшая на гостей больными затравленными глазами. Судя по платку, вдова.

— Благодарствуем за добро и ласку. — Лясота первым, взглянув на красный угол, перекрестился.

— Вот оно, значит, как. — Старик зыркнул на худую женщину злым взглядом. — Ну, проходите, гости дорогие, присаживайтесь к столу. Откудова идете?

— Издалека. С Усть-Нижнего, — не стал врать Лясота, опускаясь на лавку. Владислава робко притулилась рядом.

Если бы было можно, девушка вовсе спряталась бы за спину своего спутника — злой взгляд хозяина дома ее откровенно пугал.

— Далече забрались! Давно идете-то?

— Порядочно.

— А куда путь держите?

— Далеко.

Женщина захлопотала у печи. Запахло печеной репой так, что у гостей заурчало в животах.

— И кто вы такие, тоже небось не скажете?

— Почему? Скажем. — Лясота бросал настороженные взгляды то на старика, то на женщину у печи, то на дверь. Он чувствовал неладное, но не мог объяснить, в чем дело. Просто знал, что тут опасно. И, пожалуй, они сделали ошибку, что решили остановиться именно в этом селе. Однако уходить было поздно. — Меня звать Петром. Это — сестра моя, Марья. А вот вы что за люди, я в толк не возьму. У кого мы приюта попросили?

— Слышишь, Марья, — окликнул старик женщину, — вот тебе тезка. Меня Иваном крестили. Это сноха моя. Одни мы остались.

Женщина всхлипнула, не прервав работы. Прикусив губу и пряча заблестевшие, от сдерживаемых слез глаза, она поставила на стол чугунок с пареной репой, принесла лук, капусту, вареные яйца, хлеб, налила в кружки молока. Потом, помедлив, выставила миску с вареным пшеном, в котором виднелись кусочки мелко порезанного яблока. Повинуясь взгляду свекра, достала два небольших стаканчика и бутыль, заткнутую тряпицей.

— Сына мы мово третьего дня схоронили, — пояснил старик. — Помянем душу грешную.

Женщина отвернулась, закрыла лицо руками. Владиславе стало ее жалко.

— Извините, — пробормотала она ни с того ни с сего.

— Вот, завыла! Бог, как говорится, дал, Бог и взял, — промолвил старик, с осуждением глядя на сноху.

Они выпили. Лясота, не чинясь, потянулся за едой.

— Так откуда вы, сказывали? — помолчав, снова спросил старик.

— Из Усть-Нижнего, — терпеливо повторил Лясота. — А вот куда нас занесло? Что за деревня?

— Деревня как деревня, Упырёво. Слыхали нет ли?

— Нет, — категорично отрезал Лясота с полным ртом.

— Да она тут уж, почитай, лет сто, коли не больше, стоит.

— Ты про Упырёво ничего не слыхала, Машенька? — обернулся Лясота к Владиславе, глядя на нее преувеличенно заботливо.

— Нет, — покачала головой девушка. — А… почему умер ваш сын? Он заболел?

— Заболел, — кивнул старик, наливая по второй. — Мор у нас в деревне. С весны уже дюжина на тот свет отправилась. Да еще в двух домах по покойнику — назавтра хоронить решили.

— То-то нас в другие дома пускать не хотели! — припомнил Лясота. — Боятся.

— А как не бояться? Известное дело! А нам-то уж страшиться нечего, да и люди вы, смотрю, а не нечисть лесная! Только не взыщите, а постелим вам порознь. Марьи наши обе на печи улягутся, я на полати, а тебе там вон, на лавке.

— Да хоть под лавкой. — Лясота взял свой стакан, выпил с хозяином. — Веришь — нет, дед Иван, так умаялся, что хоть сейчас готов уснуть.

— Марья! — прикрикнул на сноху старик. — Готовь постели!

Женщина засуетилась.

Владиславе было непривычно спать на печи. Жесткая даже не перина, а что-то вроде подстилки была словно ветками и соломой набита. Вместо подушки — валик, одеяло шерстяное, пахнет почему-то коровами. Раздеваться девушка не решилась — застеснялась. Легла в платье, только сняла башмачки, оставшись в одних чулках. Марья пустила ее к стенке, улеглась с краю. Затихла.

Как-то очень быстро в доме установилась тишина. Владислава, хоть устала и умаялась, а от сытости клонило в сон, не могла сомкнуть глаз. Все было так непривычно. Кто-то шуршал и скребся за стенкой. Иногда под потолком слышался быстрый легкий топоток и попискивание. Мыши? Наверное. А что же кошка их не ловит? Да и есть ли в этом доме кошка?

Женщина рядом с нею лежала тихо-тихо, как мертвая! Девушка прислушалась к ее дыханию — дышит или нет. Ни звука. Владислава собралась с духом, чтобы потрогать спящую, но протянутая рука замерла в воздухе.

Вдалеке завыла собака. Протяжный тоскливый вой, берущий за душу, разнесся в ночи и растаял, погрузив мир в тишину. Несколько минут спустя завыла еще одна, а еще через некоторое время — и третья, совсем близко, наверное, в соседнем доме. Этот вой оборвался внезапно, резким визгом, перешедшим в хрип, и Владиславу затрясло.

Миновало еще несколько томительных минут, а потом послышался глухой стук, словно кто-то всем телом ударился о ворота. Потом — еще раз и еще. Послышался голос. Глухой, низкий, он произнес чье-то имя:

— Аа-а-арь-яа-а… Ма-а-а…

Женщина рядом с Владиславой зашевелилась. Медленно, словно ею двигала какая-то сила, повернулась набок. Свесила одну ногу, вторую. Сползла вниз, Владислава в тревоге подалась вперед.

— Ма-а-а… — продолжал тянуть тот же голос снаружи. Ему протяжно, дрожащими голосами подвывали собаки.

— М-ма-арья…

Владислава осторожно выглянула. Женщина стояла у печи, уронив руки вдоль тела и чуть покачивалась, как во сне. Заунывный голос все тянул на одной ноте, и она, шаркая ногами, поплелась к двери. Взялась за ручку.

— Кирьян?

— Ма-а-арья… пусти-и…

Медленно, словно через силу, женщина потянула дверь, отворяя ее в черный провал сеней. Переступила порог. Прикрыла дверь. Зашаркали удалявшиеся шаги.

Владиславе стало так страшно, что она не думала о том, что делает. Быстро, путаясь в одеяле и платье, слезла с печи и, как была, в одних чулках, бросилась к спящему на лавке Петру. Торопливо затрясла за плечо.

— Что?

Княжна подавилась криком — в нос ей уперся нож. Она шарахнулась назад, но второй рукой Лясота крепко схватил ее за запястье.

— Барышня? Вы чего? — Он приподнялся на локте. Нож исчез из руки как по волшебству.

— Я боюсь, — пролепетала Владислава.

— Извините, если напугал.

— Я не вас боюсь. Я… вы ничего не слышали?

— А что?

— Собаки выли. А потом — голос. Он звал эту женщину, Марью. И она ушла. И… и все!

— Понятно. — Лясота посмотрел на полати, куда, он помнил, забрался старик. Похоже, доспать эту ночь ему не удастся. — Спасибо, что предупредили. Ложитесь, отдохните, а я…

— Я боюсь одна. — Девушка смотрела на него во все глаза. — Можно я с вами?

— Вы чего? — Лясоте показалось, что он все еще спит.

— Пожалуйста! Мне страшно…

У нее опять в голосе послышались слезы. Лясоту затрясло. Эта глупая девчонка что, не понимает, что делает, если лезет в постель к мужчине?

— Вы с ума сошли, барышня, — зашипел он.

— Но мне страшно и… и лучше с вами, чем одной!

Лясота еще боролся с собой и с княжной, когда снаружи раздался странный звук. Крик, стон, рычание — все сразу. Ему отозвались воем собаки со всей деревни. Владислава взвизгнула и рыбкой нырнула под одеяло, прижавшись к Лясоте и обхватив его руками. Уткнувшись ему носом в грудь, она мелко дрожала, и мужчина машинально обнял ее за плечи одной рукой. Вторая тем временем поползла под подушку, нашарила там нож.

Вой-крик не повторился. Собаки повыли-побрехали и затихли. Опять пала обычная ночь, с мышиным писком-шорохом, со скрипом старых половиц и возней домового под печкой. Может, обойдется?

Владислава тепло дышала в шею, постепенно успокаиваясь, а Лясоту всего трясло. Девушка была так близко. Он, казалось, чувствовал ее всю и злился, что между ними одежда — его рубашка и штаны, ее платье. Вспомнился поцелуй прошлой ночью и мягкие, послушные губы. Поддавшись искушению, уткнулся носом в ее волосы, мягко целуя пробор. Думал, это как-то поможет сбросить напряжение — нет, стало только хуже. Ему хотелось целовать ее всю — лоб, глаза, губы, шею, грудь… Что ж она прижимается-то так? Неужели не понимает, что с ним творится? Нет, наверное, понимает, раз обняла двумя руками и сопит носом в шею. А у него аж в глазах темно от желания.

Чтобы хоть как-то отвлечься, прислушался к тому, что происходило на дворе — и выругался сквозь зубы. Вот как же все не вовремя!

Снаружи кто-то был. Он явственно слышал шаги двух человек… или иных существ, похожих на людей. Вот стукнула входная дверь. Ноги зашаркали в сенях. Лясота приподнялся на локте, и Владислава крепче вцепилась ему в рубашку.

— Вы слышите?

— Да.

Кто-то ковылял к двери.

— Мне страшно, — прошептала девушка. Оказывается, это была не внезапно вспыхнувшая страсть, а обычный страх! Он скрипнул зубами от разочарования.

— Знаю. Лежите, барышня, и не шевелитесь.

— А в-вы?

— А меня отпустите. — Видит бог, ему очень нужно на ком-нибудь сорвать свою досаду. И эти люди — или существа, похожие на людей, — явились как раз вовремя.

— Нет! — Девушка вцепилась в его рубашку всеми десятью пальцами.

Дверь заскрипела.

— Да отцепись ты!

Лясота выдрался из рубашки, вывернулся ужом, перекатываясь через Владиславу и падая на пол мягко, как кот. Дверь подалась, и тень в белой длинной рубашке с упавшими на лицо волосами переступила порог. Несколько секунд она стояла, покачиваясь и уронив руки вдоль тела, потом сделала шаг, второй… В нос ударил запах земли, крови и гниения. Упырь?

Лясота вскочил на ноги, не тратя времени, чтобы рассмотреть ночного гостя. На упырей он насмотрелся в юности — и на совсем свежих, еще, как говорится, теплых, и на полуразложившихся, с которых кусками падало гниющее мясо, а в глазницах копошились черви. Этот был свежим. Когда Лясота выпрямился, в руке была трофейная сабля. В другой была зажата мошна, украденная у Тимофея Хочухи. Сейчас он корил себя на все лады за то, что не улучил минуту и не проверил, что там есть. Но что теперь жалеть!

Ночной гость — мужчина в исподнем белье — развернулся к нему, протягивая руки, и Лясота еле успел увернуться, ударив его саблей. Лезвие скользнуло по плоти, рассекая мертвую кожу и мышцы и скрежетнув по кости. Перерубленная рука повисла на лоскутке кожи.

Пронзительный визг ворвался в уши — завопила Владислава, отпрянув к стене.

— Лежать! — крикнул Лясота. Он теперь стоял сбоку, и упырь метнулся на голос, протягивая к девушке руки — и целую, и оставшийся от второй обрубок.

Лясота ударил снова, коротко, без замаха, всаживая саблю ему в бок и проворачивая в ране. Живого человека этот удар мог бы прикончить на месте, а упырь только споткнулся, теряя равновесие. Мгновенно выдернув саблю из раны, Лясота замахнулся для последнего удара — по спине, чтобы перерубить или повредить позвоночник…

— Сзади!

Крик запоздал. На спину пала тяжесть, и он не удержался на ногах, падая на колени. Все же успел сгруппироваться и рухнул на бок, перекатываясь и подминая под себя повисшего на плечах старика. Почувствовал, как крепкие ногти, словно ножи, впиваются в плечи. Ударил затылком раз и другой, не давая упырю себя укусить, врезал локтем, потом отмахнулся мошной. Задел ногой по щиколотке первого упыря, подбиравшегося к Владиславе.

— На печь!

Краем глаза заметил, как девушка юркнула прочь, но не слишком проворно — упырь успел поймать ее за платье.

Отчаянный визг слился с яростным криком. Надсаживаясь, Лясота перевернулся, как есть, с повисшим на плечах упырем, кинулся на того, первого, используя тяжесть старика как оружие. Они вдвоем врезались в ночного гостя, и тот не устоял — упал, порвав на Владиславе платье.

Два упыря и человек барахтались на полу. Лясота откатился, прижимая старика к полу и чувствуя, как по шее течет что-то горячее. Ночной гость завыл, кинулся на него, но напоролся на выставленную саблю. Из распоротого живота повалились раздутые, гниющие внутренности. Завоняло так, что потемнело в глазах. Задержав дыхание, он рубанул второй раз и третий. Ошметки мяса падали на него. Истерзанный упырь упал сверху, и Лясота, зверея от боли и отчаяния, вогнал растопыренные пальцы ему в глазницы, выворачивая голову с клацающими зубами в сторону, а сам ударил саблей по спине и боку.

Удар вышел слабым — так хребет не перерубишь, только рассечешь мышцы и кости, — но для упыря хватило. Он ослабил хватку, подался назад, давая простор для замаха. Лясота брыкнул ногами, отшвыривая его прочь, перевернулся, пытаясь встать на четвереньки. Собрав силы, стряхнул с себя старика, напоследок оставившего на плечах длинные царапины. Отмахнулся саблей, рубя того по рукам и лицу, но понимая, что нужно что-то посильнее. Взгляд упал на топор, лежавший на лавке. Пальцы сомкнулись на рукояти. Но в этот момент вспомнил про открытую дверь.

На пороге стояла та женщина, Марья, кажется. Стояла и смотрела на побоище. И было в ее глазах, блестящих в темноте, что-то такое, отчего волосы зашевелились у Лясоты на голове.

— Ты! — низким вибрирующим голосом проревела она, протягивая руки. — Ты! Убийца!

За спиной послышался шорох. Не дожидаясь, пока упыри соберутся с силами для атаки, Лясота развернулся, ударив первым.

Мир закружился перед глазами — ночная тьма и белые тени вокруг. Страшный хряск костей, стук топора, вой, рычание, вопли слились в одно. Что-то влажно шлепнуло по лицу — в нос ударил запах гнилой крови. Топор врубается в плоть, входит трудно, застревает, но его удается выдернуть и нанести еще один удар. Теперь он застревает всерьез, но лезвие вошло в хребет, и обезвреженный упырь валится на пол.

В левой руке сабля — хорошо не выпустил. Перехватить двумя руками, ударить наотмашь. Плоть человека не тверже свиной туши, и хороший, от души, удар разваливает второго упыря от ключицы до брюшины. Оттолкнуть ногой заваливающееся тело, отмахнуться от протянутых рук, ударить с разворота последнего — по рукам, по плечам, по голове. Ноги вязнут в чем-то. Подполз? А вот тебе по шее! Готов… Другие еще шевелятся, еще пытаются ползти. Рубить без жалости. Раз, другой, третий…

Третьего не понадобилось, но сабля все равно описала полукруг, врезаясь в мертвую плоть. И лишь после этого Лясота позволил себе выпрямиться.

Голова кружилась. Тело дрожало. Волной накатывала слабость. Хотелось упасть прямо тут, на грязный пол, покрытый сгустками гнилой крови, ошметками плоти и внутренностей, прямо среди останков семьи упырей, закрыть глаза и спать… спать… спать… Он ведь и в самом деле спал, пока его не разбудила Владислава.

Княжна! Мысль о ней была подобна пощечине. Что с нею? Она жива?

— Барышня? Как вы? Владислава!

Послышался сдавленный всхлип, как будто кому-то зажимают рот ладонью, чтоб не кричал.

— Барышня? — рванулся он.

Девушка забилась в дальний угол полатей, скорчилась, пытаясь хоть как-то прикрыть плечи порванным платьем. В ее глазах стоял ужас. Она вскрикнула, когда Лясота потянулся к ней, забила ногами.

— Нет! Не подходи!

— Да успокойтесь вы, барышня! Вот дуреха! — Поймал за щиколотку, подтянул, стаскивая на пол, невзирая на сопротивление. — Все хорошо. Они мертвы… Да перестань ты! — Разозлившись, ударил по щеке.

Крики захлебнулись в истеричном рыдании. Притянув княжну к себе, Лясота позволил ей выплакаться, обнимая и поглаживая по плечам. Даже его до сих пор трясло, а что уж говорить об этой девушке. Вот ведь как у нее жизнь круто повернулась! Еще две недели назад жила-была в холе и сытости, на пароходе плыла с матерью, и — на тебе! Побег, колдуны, разбойники, теперь вот упыри. Тут недолго и умом тронуться. Так что пусть поплачет, авось успокоится.

— Ну, будет, барышня, будет. — Выждав пару минут, потрепал Владиславу по плечам. — Помогите лучше мне. Без вас я не справлюсь.

— А ч-что надо делать? — всхлипнула она, вытирая ладошкой мокрое лицо.

— Посмотрите, что у меня там?

Он повернулся спиной, ссутулился, чтоб ей было лучше видно. Вздрогнул, когда почувствовал прикосновение ее руки.

— У вас тут царапины… И кровь!

— Понятно. Сможете промыть? Только как следует! Рубашку мою порвите, воды я принесу.

Ведро нашлось в углу. Занявшись делом, Владислава немного успокоилась. Пока она дрожащими руками промывала оставленные упырем царапины, Лясота размышлял. За себя он не особо боялся — в слюне упыря действительно содержится трупный яд, но, вопреки россказням суеверов, он действует не всегда. Укушенный упырем человек может выжить и жить долго и счастливо, а может и умереть, если вовремя не обеззаразит раны. Для этого есть несколько способов. И один из них Лясоте именно сейчас попался на глаза.

— Все? — обернулся он к девушке. — Промыли? Хорошо. А теперь нате-ка, — наклонился, достал бутыль, из которой дед несколько часов назад наливал местный деревенский самогон, — плесните прямо на царапины. Да не бо-о-о…

Владислава действительно плеснула щедрой рукой, опрокинув на его исполосованные когтями упыря плечи добрую половину содержимого бутыли. У Лясоты потемнело в глазах. Он рванулся, вскакивая.

— Да что ж ты делаешь-то?

— Б-больно?

— Нет, приятно! — огрызнулся он. — Чуть-чуть надо, как водой, когда смываешь грязь, а не так… Ох, чтоб тебя!

— Но я не…

— Ладно. — Он скрипнул зубами. — Давай еще!

— А в-вы ругаться не будете?

— Постараюсь. — Он плотнее уселся на лавке, схватился за край, стиснул зубы.

Было все-таки больно. Не настолько, чтобы кричать. Можно еще прижечь рану каленым железом, прочитав соответствующее заклинание, но сейчас, когда он почти слеп и глух, в его устах слова древнего заговора не будут иметь большой силы. Найти бы толкового знахаря, чтоб записал заклинание под диктовку и потом прочитал! Да разве его сыщешь в этой глуши? В этом Упырёве небось даже про Загорск не знают.

И только он так подумал, как снаружи послышались странные звуки. Негромкие шаги. Неразборчивое бормотание. Скрип и стук. Да, стук в окошко.

— Пус-сти… пус-сти…

— Что там? — Владислава обхватила его сзади за плечи, спряталась за спиной мужчины.

Лясота прислушался.

— Ничего хорошего.

Снаружи были упыри. Пять или шесть этих тварей — точнее по слуху он определить не мог, а выглядывать и проверять не хотелось — бродили вокруг дома, скреблись в окна и двери, стучали по стенам, бормоча на разные голоса: «Пус-сти… Пусти!» Справиться в одиночку с такой толпой нечего было и думать.

— Они нас убьют? — Владислава сжала руки.

Лясота посмотрел на окно.

— Пока я жив — нет.

Она бросилась к нему, обняла за шею, прижимаясь всем телом и мелко дрожа. Лясота сжал девушку в объятиях, ощущая близость ее тела, чувствуя ее страх. Его тоже трясло, и он, пытаясь успокоить Владиславу, быстро, торопливо поцеловал ее. Княжна тихо застонала. Губы ее зашевелились, отвечая на поцелуй, и у Лясоты закружилась голова. Кровь застучала в висках. Близость женщины опьяняла. Руки зажили своей жизнью, обнимая, тиская, ощупывая ее всю. Тонкие пальцы княжны скользнули в волосы на затылке, и Лясота еле нашел в себе силы, чтобы оторвать от себя девушку.

— Я… п-пойду, — прохрипел он, жадно глядя ей в лицо.

— Куда? — Она еще цеплялась за мужчину.

— Проверю, заперта ли дверь.

Вообще-то с этого надо было начинать, и Лясота успел как следует обругать себя за беспечность. Оторвал от себя руки княжны, прихватил оружие и вышел за порог, в темные тесные сени. Тут пахло мертвечиной еще сильнее. Такое впечатление, что сюда упыри сваливали недоеденные жертвы. Так и есть! Дверь была только прикрыта, и как раз сейчас один из упырей лез в проем. За ним толпились еще двое.

Радуясь, что не забыл саблю, Лясота рубанул переднего поперек груди, разваливая ребра, грудину и брюхо. Пихнул ногой, отталкивая тело на руки двух его собратьев, метнулся, наваливаясь на дверь и спеша задвинуть засов. От удара плечи отозвались болью, и пришлось постоять пару минут, пережидая, пока она немного стихнет, прислушиваясь к воплям снаружи. По всему выходило, что придется держать оборону в доме. А в одиночку это трудно. Конечно, не верилось, что под дверью собрались жители всей деревни — наверняка в ней остались и обычные люди, которые сейчас затворились в своих домах и напряженно ждут… Чего? Рассвета? Или той минуты, когда, насытившись кровью двух путешественников, остальные упыри уберутся восвояси?

Боль понемногу отпустила, и он вернулся в избу, заодно заперев и дверь в сени. Какая-никакая, а лишняя преграда. Откинул крышку подпола, свалив туда то, что осталось от хозяев дома. Потом расшевелил угли в печи, развел огонь.

— Что вы делаете? — Едва он переступил порог, Владислава так и вцепилась в него, не отходя ни на шаг.

— Готовлюсь.

— К чему?

— Вы боитесь смерти, барышня? — Он выпрямился, посмотрел на девушку.

— Д-да.

— А я — нет.

Вспомнились недели и месяцы одиночного заключения в тесной — четыре на пять шагов — темной и сырой камере. Позади было восстание, бои на Дворцовой площади, куда ринулся восставший полк, разгром и аресты. Впереди — заседание Особой комиссии, ожидание приговора, а пока — пустота. Было холодно. Сыро. С потолка капало. На стенах цвела плесень, отовсюду выползали мокрицы и тараканы. Постель кишела блохами. Скверная пища, одиночество, холод, спертый воздух, в котором не столько тлела, сколько коптила и дымила свеча. То бесконечные допросы, выматывающие однообразием каверзных вопросов, то бесконечные недели, когда узника не навещал никто. Лишь раз в день у пола отворялось окошечко и ставилась миска похлебки. Многие его товарищи не выдерживали. Кто-то сошел с ума! Кто-то покончил с собой. Повесился Юро Крутицкий. Именно там Лясота перестал бояться смерти. И, наверное, это помогло ему выжить на этапе и в рудниках.

И сейчас, если бы речь шла только о нем одном, он бы поступил просто — поджег дом, предварительно впустив в него упырей. Пришлось бы сгореть с ними самому, но…

Но как же княжна Владислава? Она не может погибнуть вот так, хотя быстрая смерть от его руки наверняка будет лучше, чем, в зубах упырей.

Впрочем, пока те только ходили вокруг дома, шумели, выли, бормотали на разные голоса, стучали в двери и скреблись в окна. Стараясь не думать о том, что будет, если кто-то попытается залезть на крышу и проникнуть в дом через чердак, Лясота растопил печь и принялся шарить по сундукам. Нашел кое-какую одежду.

— Барышня, вы бы переоделись! Платье на вас… того…

— Вы можете об этом думать? — Владислава сидела на лавке, обхватив колени руками и прислушиваясь к шуму снаружи. — В такое время?

— А в какое еще? Жизнь не отложишь на потом. Одевайтесь и думайте о том, что все будет хорошо.

Зажег свечку, при ее неверном свете высыпал на стол содержимое мошны, отобранной у Тимофея Хочухи. Среди серебра и всякой мелочи нашел небольшой мешочек, осторожно развязал… Табак с солью? Надо же! Видно, атаман был готов ко всему. Осторожно, по крупинкам, насыпал смесь на порог и подоконники. Средство оказалось действенным — упыри тут же отпрянули от окон. Кроме табака нашлись курячий бог,[12] кремень с огнивом, несколько колечек, громовая стрелка,[13] уголек, свернутая в трубочку сухая береста, пара ключей разной формы, несколько старинных монет, огарок свечи, какая-то насквозь ржавая железка. Жаль, все это сейчас почти непригодно. Пошел в дело только уголек — им Лясота начертил на двери и окнах обереги. Подумал и, встав на стол, нарисовал еще один на потолке, а самый последний — на полу. Вдруг упыри решатся на подкоп?

Эти приготовления отняли все силы. Не чуя ног, Лясота забрался на печь вместе с Владиславой, высыпал на лавку остатки табачно-соляной смеси. Девушка уснула почти сразу, а он до рассвета не сомкнул глаз, одной рукой обнимая прильнувшую к нему княжну, а в другой сжимая саблю. И лишь под утро позволил себе смежить веки, погружаясь в дремоту.

24

Рабочий день в Третьем отделении начался как обычно. Явившись вовремя, по звонку, Юлиан Дич выслушал отчеты трех агентов, отдал секретарю распоряжения относительно тех, кто пока не явился к нему с докладами, наскоро подмахнул несколько прошений, составил донос в инквизиторский совет… И только устроился в своем кабинете, чтобы заняться архивными делами, как секретарь доложил, что его срочно желает видеть князь Михаил Чарович.

Род Чаровичей какое-то время состоял под особым надзором именно его отдела, как когда-то род князей Дебричей, к которым принадлежал по боковой линии сам Юлиан Дич. Примерно полвека назад наблюдение было снято, но Юлиан лучше многих знал, что в таких вещах не может быть срока давности. И когда посетитель переступил порог, он прищурился, окидывая статную фигуру князя, затянутую в полувоенный мундир, долгим пристальным взглядом. Юлиан Дич славился тем, что умел видеть невидимое. Ему достаточно было беглого взгляда, чтобы определить, является ли ведьмой та или иная обвиненная в колдовстве женщина. И сейчас он вмиг понял, что решение о снятии инквизиторского надзора с членов семейства Чаровичей было, мягко говоря, преждевременным.

Тем не менее он повел себя так, как и должен вести чиновник при встрече с князем, — привстал, кивнул, изображая поклон.

— Чем могу служить?

— Мне рекомендовали обратиться именно к вам, как одному из наилучших дознавателей, — ответил Чарович.

— Вас, надеюсь, предупредили, что дознания, которые ведутся здесь, касаются отнюдь не рядовых преступлений?

— Да.

— В таком случае присаживайтесь и изложите ваше дело. — Юлиан Дич позвонил в колокольчик и приказал заглянувшему секретарю: — Кофе, любезный… Предпочитаете с коньяком или без?

— С коньяком и сахарином, — ответил князь Михаил.

Получив чашечку, попробовал напиток и вежливо отставил в сторонку.

— Дело, — промолвил он, — касается исчезновения моей падчерицы, княжны Владиславы Загорской-Чарович. Девушка пропала без вести, таинственным образом исчезнув с парохода «Царица Елизавета» примерно полторы недели назад. Я предпринимал кое-какие розыски, и мне удалось выяснить, что девушка, по приметам похожая на мою падчерицу, была замечена в Вызимах, городе недалеко от устья реки Змеиной. Она назвалась девицей Еленой Михайликовой, осьмнадцати лет, путешествующей вместе с братом Петром Михайликом…

— Петром Михайликом? — вежливо уточнил Юлиан Дич.

— Да, мне так доложили, Я телеграфировал повсюду, что разыскиваю пропавшую падчерицу, и мне пришел ответ, что похожая девица бесследно исчезла с парохода «Ласточка», перевозившего грузы и пассажиров.

— Но почему вы уверены, что это и есть ваша падчерица? Где, вы говорили, ее видели последний раз?

— Она исчезла с парохода «Царица Елизавета» вскоре после того, как мы отчалили от пристани Дмитрова.

Юлиан обернулся к стене, где висела огромная карта империи, высмотрел крохотный кружок с надписью «Дмитров». Вызимы на карте не были отмечены, но река Змеиная обозначалась извилистой синей ниткой.

— Это довольно далеко, — заметил он. — Вы уверены, что речь идет об одной и той же девушке? И прошло столько дней…

— Уверен. В обоих случаях так или иначе был замешан некий Петр Михайлик.

— Это интересно. — Юлиан Дич и в самом деле так думал. — Так что вы хотите от меня?

— Мне говорили, что вы… э-э… обладаете некими способностями. И надеюсь, что с их помощью вы отыщете и мою падчерицу, и ее похитителя.

«А сам-то что? — мысленно спросил у князя дознаватель. — Силенок не хватило?» Силы у князя Михаила Чаровича были, и немалые. Как же получилось, что его семью сняли с инквизиторского надзора? Непорядок.

— Вы говорите, что пропавшая — ваша падчерица? А что же ее родители? Как они относятся к факту исчезновения родной дочери? Они живы?

— Да. Ее мать, моя супруга княгиня Елена Чарович, от горя слегла. Врачи опасаются за ее здоровье, а она к тому же ждет ребенка. Что же до отца княжны Владиславы, то князь Загорский уже несколько лет не принимает никакого участия в судьбе дочери.

— Ясно. Но вы же понимаете, ваше сиятельство, что подобного обвинения недостаточно для заведения дела, — произнес Юлиан Дич. — Нам нужны более весомые доказательства. Конечно, раз вами сделано официальное заявление, мы приложим все усилия, чтобы отыскать предполагаемые следы пропавшей девушки. Однако следует быть особенно осторожными. Вдруг это простое совпадение и у упомянутого Петра Михайлика действительно есть сестра? Вы что-нибудь знаете об этом человеке?

— Ничего.

— Мы пока тоже, — соврал Юлиан Дич. — Но будем искать. И не возражаете, если я в ближайшее время нанесу вам визит, дабы побеседовать с вашей супругой? Мать должна лучше кого бы то ни было знать свое дитя, вы не находите?

Ему показалось, что князь Михаил как-то странно напрягся. Юлиан ощутил пришедшую от посетителя волну раздражения. Обычный человек ничего бы не заметил, но дознаватель не был обычным человеком.

— Конечно-конечно. — Тон князя тем не менее был любезным. — Я извещу вас, когда здоровье моей жены пойдет на поправку.

— В таком случае не смею вас больше задерживать. Чем быстрее я приступлю к розыскам, тем раньше мы найдем следы вашей падчерицы.

Михаил Чарович был недоволен таким завершением визита, но ничего не сказал и позволил проводить себя до двери.

Дождавшись, когда посетитель покинет приемную, Юлиан Дич позвал секретаря.

— Сбегай в архивы и принеси мне истории семейств князей Загорских и Чаровичей!

25

Усталая лошадка взобралась на холм, и возница указал кнутом:

— Вон оно, Князево. Отсюда до Загорска версты две, не более.

— Да! — Владислава приподнялась, в волнении хватая своего спутника за руку. — Это оно! Боже мой! Я не верила, что еще раз увижу его!

Лясота прищурился. На фоне темной тучи — опять будет дождь! — на соседнем холме вставала сложенная из белоснежного камня двухэтажная усадьба, окруженная садом. Парк спускался к пруду, на другом берегу которого виднелось небольшое село. За деревьями посверкивал крест над куполом небольшой церквушки. От этого места веяло спокойствием и теплом. Надо же, добрались!

— Вы нас подвезете? — Княжна умоляюще обернулась к возчику.

— Э нет! Мне дорога дальше. Да тут идти всего ничего.

— Идемте, барышня. — Лясота первым спрыгнул с телеги, подал девушке руку.

— Но как же так? — запротестовала та.

— Вот так! — Он снял ее с телеги, махнул вознице. — Все равно спасибо!

Тот щелкнул кнутом, заставив лошадь двинуться дальше, а путешественники свернули на дорогу, ведущую в загородный дом князей Загорских. Отсюда до самого Загорска было еще две или три версты — можно дойти засветло. Но и без того долгий путь утомил обоих. Хотелось отдохнуть.

…Упыри оставили их в покое на рассвете. Задремавший под утро Лясота даже сперва не понял, что они убрались, и еще несколько минут лежал, чутко вслушиваясь в тишину. Потом осторожно сполз с печи, пошел на разведку. Если бы не утро, если бы хоть один упырь не ушел — его история могла бы закончиться. Раны на плечах только подсохли, покрылись коростой, и малейшее напряжение могло заставить их открыться. А тогда почуявших свежую кровь голодных упырей не остановило бы ничто. Но обошлось. Опять обошлось.

Улучив момент, он как следует порылся в вещах покойных хозяев. Денег — самого главного — отыскать не удалось, если не считать пары мелких монеток. Зато нашлись простенькие сережки и колечко — несомненно, украшения Марьи. У них было одно неоспоримое преимущество: продать или обменять их в деревне на еду или провоз было проще, чем дорогие золотые и серебряные кольца и ожерелья. Распотрошил Лясота и сундуки, обеспечив обновками себя и княжну. Некоторые из найденных вещей явно не принадлежали жителям Упырёво — их могли снять с предыдущих жертв. Например, кисет с монограммой. Или — сердце радостно подпрыгнуло — пистолет. В последнюю очередь он проверил съестные припасы. Нашел хлеб, пареную и сырую репу, лук, свежие огурцы, яйца.

Деревню покидали ближе к полудню, двигаясь с большой осторожностью, но Упырёво как вымерло. За высокими заборами ощущалось присутствие людей — там раздавались шаги, скрипели двери, квохтали курицы и осторожно подавали голос собаки. Как-то раз послышалась даже человеческая речь, но никого из жителей села увидеть так и не удалось.

Версты через три-четыре лес кончился, сменившись полями, лугами и перелесками. Тут вышли на проселочную дорогу, которая вскоре вывела их к реке. Вдоль берега Змеиной несколько раз им попадались деревеньки, но единственный городок, опасаясь преследования полиции, они обошли стороной, дав порядочный крюк по бездорожью. В ту единственную ночь спать им пришлось под открытым небом, в остальные дни Лясоте удавалось напроситься на постой. В одном месте он расплатился сережками и колечком, в другом — ссыпав в ладони хозяина все медяки, в третьем наколол дров и помог починить забор. В одной деревне местная знахарка, с которой он поделился кое-чем из мошны Тимофея Хочухи, зашептала ему раны на плечах.

И вот теперь долгий путь подходил к концу. Белокаменное строение с высоким крыльцом и рядом стройных колонн по фасаду вставало навстречу. Оно словно светилось на фоне грозовой тучи, которая надвигалась, собираясь пролиться дождем. Ветер крепчал, дул навстречу, трепал одежду и волосы, швырял в лицо дорожную пыль. Но он не успел усилиться до ураганного, когда путешественники добрались к началу подъездной аллеи. Забора не было, ворот тоже. Только две небольшие башенки и перекладина между ними. В середине был вырезан барельеф — на гербовом щите пронзенная мечом змея.

— Я дома, — всплеснула руками Владислава. Вырвалась вперед, пробежала несколько шагов, весело запрыгала на посыпанной галькой и гравием дорожке. — Дома! Дома! Дома! О, Петр, я ведь тут почти три года не была! Скорее! Скорее!

Тревоги последних дней пути оставили ее. Она вернулась. Через несколько минут увидит отца, обнимет его — и все будет хорошо.

Большая часть парка располагалась на склонах холма, так что дом, хорошо видимый издалека, от ворот разглядеть было трудно — его загораживали тяжелые кроны деревьев. Ветер гулял в вышине, поскрипывали ветки, шуршала листва. Кричали перед дождем вороны. Последняя сотня саженей — и они, миновав газоны, на которых ровными рядами высился декоративный кустарник и многолетние цветы, оказались у крыльца.

Владислава взбежала по ступеням.

— Эй! Кто-нибудь! Папа!

На миг Лясоте показалось, что дом пуст, что все напрасно — тут было так тихо, — но потом послышались торопливые шаги. На крыльцо вышел слуга.

— Чего надо?

— А… — Княжна оторопела. — Ты не узнаешь меня? Николай! Это же я, Владислава!

Слуга всмотрелся:

— Барышня? Вы? Откуда?

— Долго рассказывать, — махнула рукой девушка. — Где мой отец? Я должна немедленно его увидать.

— Сейчас-сейчас, — слуга распахнул двери, — проходите. Погодите тут!

— Ничего не понимаю. — Владислава прошла в полутемную переднюю, обернулась на Лясоту через плечо. — Ну я знаю, что меня не ждали, но…

— Славонька?

Девушка обернулась навстречу показавшейся из боковой двери пожилой женщине.

— Матвевна?

Они обнялись.

— Славонька! Девочка моя! Откуда ты взялась?

— Я тебе все-все расскажу, няня, — смеясь и плача от радости и облегчения, воскликнула девушка, сжимая в своих пальцах руки няни, — только сначала скажи, где папенька? Мне его надо срочно увидеть!

— Так ведь нет вашего батюшки!

— Как? — не поверила своим ушам Владислава. — Что ты говоришь, Матвевна? Что значит — нет?

Лясота, подумавший о самом плохом, быстро шагнул к ней — поддержать, подхватить, если начнет падать в обморок или забьется в истерике. Он, едва переступив порог, понял, что дом пуст, что тут обитает всего несколько человек.

— Так ведь в городе князь-батюшка-то! — поспешила успокоить девушку няня. — Как ваша маменька от нас уехали, так он Князево и забросил. Наедет на час-другой — и сразу назад. И ночевать не остается, в ночь уезжает! Вот в мае побывал и опять уехал.

— Но мне надо его увидеть! Надо, — притопнула ногой Владислава.

— Увидишь, ягодка. Я вот Николаю скажу, чтоб сей же час в Загорск скакал, а пока тобой займусь. Как же ты похудела! Как устала! И кушать небось хочешь?

— Да! Спасибо, Матвевна. Так хочу! И помыться. И платье переменить, и белье, и поесть… И вот еще что…

Лясота, догадавшись, что речь зашла о нем, отвлекся от рассматривания потолка. На потолочной росписи, к его удивлению, преобладали извилистые линии змеиных тел.

— Это Петр Михайлик, — представила его Владислава. — Он… он очень хороший человек, и если бы не он, я бы погибла. Я хочу, чтобы он был гостем в нашем доме.

Няня пристально посмотрела на него, и мужчина коротко поклонился. По глазам старой няньки он понял, что она многое заметила и все-все про него поняла, но предпочла держать свои мысли при себе.

Как раз в эту минуту где-то вдалеке гулко бухнул первый раскат грома.

— Ох, как хорошо, что вы до дождя-то успели, — захлопотала няня. — Вымокли бы небось… Ну да ладно! Что Бог ни делает, все к лучшему. Сейчас папеньке вашему знать дадим, что вы воротились. Вот радость-то будет!

Владислава встретилась взглядом с Лясотой. Тот прекрасно понял ее волнение. Несколько дней назад в Загорск был отправлен посланник Тимофея Хочухи с требованием выкупа. Пленнице удалось сбежать, но знает ли об этом князь? Добрался ли разбойник?

Николай ускакал в город с вестью о возвращении княжны, а тем временем гостям предложили умыться и переодеться. Няня подняла на ноги всю немногочисленную дворню — в отсутствие хозяев в загородном доме жили всего шесть человек, — чтобы приготовили горячей воды, чистое белье, новые платья и обед.

Первым покончив с умыванием, укоротив, но оставив отросшие бородку и усы, чтобы скрыть приметный шрам на подбородке, Лясота переоделся и вышел из своей комнаты, озираясь по сторонам. Штаны и рубашка, которые ему принесли, были чистыми и как раз впору.

Лясота успел отвыкнуть от больших домов, собственно, и не привыкал никогда, и сейчас немного растерялся. Он понятия не имел, что делать и куда идти дальше. Нянька что-то говорила про ужин для дорогих гостей. Есть хотелось чрезвычайно, и это было нормально. Они достигли цели пути, можно отдохнуть.

За окошком все потемнело, над усадьбой нависли облака, понемногу закрывая и горизонт. Начинал накрапывать мелкий дождик. Николай уже, наверное, въезжает в предместья Загорска и через несколько минут доложит князю о возвращении его дочери. А сам князь Загорский приедет завтра. Можно будет сдать ему с рук на руки княжну и снова отправиться в путь. Во Владимир, в Трубников переулок, где в доме с мезонином ждет его Поленька. Странно, но воспоминание о невесте на сей раз не затронуло в душе каких-либо струн. Может быть потому, что он слишком устал за последние дни? Нет, надо отдохнуть, отоспаться, отъесться… Этот дом большой, здесь всем места хватит. Да, но где здесь трапезничают?

Тихие шаги заставили его встрепенуться. Лясота резко обернулся, машинально кладя руку на пояс, где висел нож, — и остолбенел.

За время пути он присмотрелся к княжне Владиславе. Ее образ успел даже примелькаться, а последние три дня, после того как покинули Упырёво, он и вовсе не обращал на девушку особого внимания — было некогда, да и привык. Но сейчас…

В новом платье, чистая, свежая, с густой косой, венцом уложенной вокруг головы, Владислава показалась ему необыкновенно хороша. Вся юность, чистота и свежесть, все, чего ему недоставало последние годы, словно соединились в ней одной. Лясота поймал себя на мысли, что таращится на девушку, открыв рот, словно впервые увидел. Да он и в самом деле никогда не видел ее такой — спокойной, счастливой, уверенной и гордой. Наряд на ней был простеньким, каким-то домашним, но тем не менее не делал ее менее привлекательной. А темно-голубой цвет так шел к ее глазам… Глазам, в которых он сейчас тонул и не пытался спастись.

И сама Владислава остановилась, словно нарочно давая себя рассмотреть. Она увидела, каким огнем загорелся взгляд Петра, мужчины, с которым вместе она пережила столько приключений. Девушка ощутила его восхищение, как теплую волну, окутавшую ее сердце, и смущенно опустила глаза. Ах, если бы не эти условности! Воспитанный мужчина может расточать комплименты красоте девушки, но она сама не имеет права даже намекнуть мужчине, что для нее он лучше всех на свете.

— Вы здесь, Петр? — прозвучал ее голос.

— А где мне еще быть?

— Не знаю. — Она набралась смелости, подняла на него взгляд — и больше уже не смогла отвести. Боже мой, как он хорош! — В своей комнате, наверное.

— Я… — Он замялся, решив про себя, что, если она засмеется, значит, не судьба? — Я хотел найти трапезную… столовую или… ну…

— Забавно, я тоже. — Она улыбнулась. — Вас проводить?

— Да. — Он запоздало вспомнил, что княжна выросла в этом доме и знает его сверху донизу.

— Идемте.

Она кивнула, улыбнувшись, и Лясота побрел за нею, желая и отчаянно боясь коснуться ее руки. А надо ли это теперь? И почему она все время улыбается? Она что, не знает, что от улыбки у нее на щеках появляются ямочки, от которых можно сойти с ума?

Когда они вошли в столовую, там заканчивались приготовления к ужину. Суетилась нянька, хлопоча сама в отсутствие лакеев.

— Ох, барышня, вы стали такая красавица! Так выросли, так похорошели, — затараторила она, когда гости показались на пороге. — Как же я рада, что платье пришлось вам впору… Ох ты! Простите дуру старую! — Она всплеснула руками. — Не стоило при таком кавалере это говорить! Но я просто так рада вас видеть, барышня, что сама не знаю, что несу!

Лясота скривился. Нянька видела его насквозь и вряд ли говорила искренне.

— Уж не взыщи, ягодка, что угощение скромное. — Нянька потащила девушку к столу. — Батюшка-то твой и носа сюда не кажет, как вы с маменькой уехали. Без хозяйской руки тут в запустение все приходит, а мы живем просто, не до разносолов нам, Как говорится, щи да каша — пища наша. Но уж назавтра расстараемся!

— Ой, Матвевна, да мне все равно. — Владислава уселась и весело потерла руки. — Я такая голодная, что и щи готова съесть, только налейте. А вы, Петр?

Лясота даже вздрогнул, когда девушка опять посмотрела на него.

— И я… тоже.

Нянька сурово поджала губы, когда он занял свое место. Наверное, она ожидала, что этот неотесанный мужлан начнет есть руками и вытирать жирные пальцы о скатерть. Нет, изысканные манеры благородных господ он перед прислугой демонстрировать не станет, но и посмешищем себя не выставит.

— Хересу для аппетита не желаете ли?

«Проверяет, знаю ли я, что такое херес?» — Лясота подавил улыбку и покачал головой.

— Нет. А вот если бы наливочки, вишневой или смородиновой…

Нянька фыркнула, как рассерженная кошка, но за наливкой сходила.

Дождь за окном усиливался, и ужин заканчивали под неумолчный стук капель. Несколько раз вдалеке что-то глухо бухнуло. Ненастный сумрак заполнил комнаты, и в конце ужина в столовой зажгли свечи.

Разговор не клеился. Под бдительным оком старой няньки, которая решила не оставлять молодых людей наедине, Лясота не мог выдавить из себя ничего, кроме самых необходимых слов. Владислава тоже как в рот воды набрала. Ей ужасно не хотелось рассказывать о путешествии, а Матвевна, как назло, все задавала и задавала вопросы.

— Ну а маменька как? Здорова ли княгинюшка?

— Здорова.

— А живет она как?

— Хорошо.

— Скучает по вашему батюшке? — не сдавалась нянька.

— Нет.

— А как мы-то без нее скучаем! Просто сказать нельзя! Как же она тебя одну-то отпустила?

— Не одну.

— Да все одно. — Нянька бросила ревнивый взгляд на Лясоту. — Нешто так можно — незамужней девице одной с мужчиной-то?

— Можно, — поджала губы Владислава.

— И ваша маменька на такое согласилась?

— Да.

— И что на нее нашло? Вы должны ей весточку подать, написать, что добрались хорошо и приняли вас тут честь по чести.

— Нет! — Сама мысль о том, чтобы после побега написать матери, ужаснула Владиславу. Она по-прежнему ее любила, но боялась, что княгиня Елена не простит дочери. Ведь не с возлюбленным, как пишут в романах, убежала блудная дочь, не тайком пошла под венец с неродовитым избранником, а бросила мать и отчима ради отца, доверившись первому встречному. Этот «первый встречный» оказался порядочным человеком, но…

Девушка подняла глаза на своего спутника и встретила прямой взгляд.

— Нешто ты, ягодка, маменьки своей боишься? — по-своему поняла ее замешательство нянька.

— Нет. Тут… извини, Матвевна, тут все так сложно. Я сначала папеньке все расскажу и, как он велит, так и сделаю.

— Оно и верно, — закивала нянька. — Хватит, барышня, набегались уже. И Еленушка тоже хороша — неведомо кому доверить дитятко.

Владислава вспыхнула.

— Петр не «неведомо кто»! Он… он офицер!

Затаивший дыхание Лясота перевел дух.

— Еще хуже, — неожиданно высказалась Матвевна. — Военные — Они такие…

Ни сама Владислава, ни Лясота не успели не то чтобы ответить — даже рты открыть. В эту самую минуту где-то внизу сквозь шум дождя за окном послышались другие звуки. Хлопнула дверь, прозвучал чей-то торопливый властный голос. Лясота услышал все это первым, развернулся к дверям, машинально схватившись за нож. В такую погоду с добрыми вестями не вламываются.

— Что случилось, Петр? — У княжны и ее няньки слух был не такой острый, они пока ничего не слышали.

— Приехал кто-то, — ответил он, понимая, что через минуту-другую обе и сами это узнают.

Владислава побледнела. Старая нянька всплеснула руками и кинулась к дверям — в коридоре уже слышались быстрые шаги.

Дверь в столовую распахнулась от резкого толчка. Порог переступил среднего роста худощавый жилистый мужчина лет пятидесяти в дорожном плаще и забрызганных грязью сапогах. С его непокрытой головы и одежды текла вода.

— Где!.. — воскликнул он и осекся.

— Папенька!

Владислава вскочила так быстро, что опрокинула стул, обежала накрытый стол и с криком бросилась на шею отцу.

Лясота не спеша встал, разжал сведенные на рукоятке ножа пальцы, перевел дух. Вот и все. Трудно было решить, чего было больше в его чувствах — печали или облегчения.

— Девочка моя! — Мужчина оторвал от себя Владиславу, встряхнул за плечи, осторожно провел рукой по ее волосам. — Глазам не верю! Когда мне Николай сказал, что ты вернулась, я не смог ждать. Ты здесь, живая, свободная и… Где? — Он поискал глазами, наткнулся на Лясоту. Взор его потемнел.

— Ты о чем, папенька? — Княжна так и цеплялась за него.

— Я позавчера получил письмо. — Отец посмотрел на дочь. — Весьма странное письмо. Там говорилось, что, если я хочу еще раз увидеть тебя живой и здоровой, должен буду отыскать и переправить в условное место. Была названа дикая, несусветная, ужасная сумма…

— В пятьсот тысяч, — припомнила девушка. — Извини.

— Это было сделано нарочно, — осмелился подать голос Лясота. — Специально для того, чтобы вы не поверили и не вздумали соглашаться на условия выкупа.

— Я так и сделал, — нахмурился князь. — Отправил посланца в острог. Но в таком случае как это понимать? И кто вы такой?

— Папа, — княжна Владислава крепко сжала ладонь отца, второй рукой указывая на Лясоту, — это Петр Михайлик. Он очень хороший человек. И именно он спас меня от разбойников.

Князь Загорский порывисто шагнул вперед и протянул руку.

— Не знаю точно, кто вы, но, если все это правда, — спасибо!

Лясота помедлил и ответил на рукопожатие.

— Но как так случилось? — Князь Владислав посмотрел на дочь. — Я все равно мало что понимаю. Где твоя мать? Как получилось, что ты попала к разбойникам? Где Елена и тот… Чарович? Почему ты одна?

— Папенька, — Владислава потянулась снять с отца промокший до нитки плащ и усадила его в ближайшее кресло, — я все-все тебе расскажу. Ты не волнуйся — я приехала насовсем. Я хочу остаться с тобой!

26

Итак, долгий путь был закончен, делать больше было нечего, оставалось лишь отдохнуть и набраться сил перед новым рывком в неизвестность. Там, во Владимире, его ждали… Но заставить себя собраться в дорогу Лясота не мог. Этот старинный особняк держал его, звал остаться.

А еще здесь была она, княжна Владислава. Когда он увидел девушку через несколько часов, умытую, в новом платье, с уложенными в гладкую прическу волосами, то поразился произошедшей с нею перемене. Все та же хрупкая девочка с доверчивым взглядом, такая близкая — и неимоверно далекая. Ему самому наконец-то удалось вымыться, переодеться во все чистое и привести себя в порядок, но, взглянув на княжну, Лясота остро ощутил легшую между ними пропасть. Владислава Загорская была княжной, а он… Он с превеликим трудом заставил себя быть с нею любезным.

Большой удачей было, что дом оказался таким большим. Первый этаж занимали в основном просторная передняя комната, крыльцо с колоннами, над которым нависал балкон второго этажа, увитый диким виноградом, парадная гостиная, малая гостиная, бальная зала, столовая, людские, кухня и фехтовальный зал. На втором этаже располагались библиотека, кабинет хозяина, музыкальная комната, комната для занятий, малая гостиная, малый зал и жилые комнаты — гостей в одном крыле, а хозяев в другом. Усталая от долгого пути Владислава проводила дни либо в парке, гуляя с отцом, либо в своих комнатах. Лясота делал все возможное, чтобы не встречаться с нею, как мальчишка, избегая надолго оставаться с княжной в одной комнате и поощряя ее попытки уйти к себе. Он понимал, что должен отправиться в новую дорогу как можно раньше — и не мог себя заставить. Впрочем, у него была уважительная причина — исцарапанные упырями плечи пока не зажили полностью. Раны только-только начали зарубцовываться, обещая оставить на коже шрамы как напоминание о жуткой ночи.

Бродя по дому, он зашел в фехтовальный зал. В малой гостиной на стенах висела большая коллекция оружия — от старинного холодного, в узорчатых ножнах, до вполне современного огнестрельного. Сабли, шпаги, восточные кривые ятаганы, рапиры, кинжалы, пистоли, пищали, кремневые ружья, даже два меча — тут было на что посмотреть. Но большинство висевшего на стенах оружия не предназначалось для сражений. Для желающих попробовать свои силы существовало содержимое примыкавшей к фехтовальному залу оружейной комнаты. В козлах дремали, ожидая своего часа, сабли, шпаги, рапиры — целая коллекция.

Впрочем, сабля была у него своя — та самая, прихваченная из крепости Тимофея Хочухи. Она не шла ни в какое сравнение с коллекционными экземплярами, что были выставлены здесь, но зато прошла огонь и воду.

Собираясь немного размяться, Лясота встал в позицию, поднял саблю, сделал несколько взмахов… Провел прием, выпад, отбил воображаемый удар, отмахнулся, делая подшаг. Отец мало и редко занимался подрастающим сыном, предпочитая пить и жаловаться на судьбу. Именно сосед, взявший впоследствии на себя заботу о вдове, стал его первым учителем фехтования, дал в руки первую саблю, показал самые простые приемы, преподал азы обороны и нападения. В военном училище и школе ведьмаков Лясоте приходилось заниматься с удвоенным усердием, наверстывая упущенное. Если бы не приятель, Теодор Звездичевский, который взял опеку над младшим товарищем, занимаясь дополнительно… А потом он пропал без вести, и Лясота до сих пор не знал ничего о его судьбе. Известно было одно: девять лет назад Теодор Звездичевский отправился именно сюда, в княжество Загорское, и как в воду канул. Если искать следы старого друга, то спрашивать надо только у князя Владислава. Но как ему объяснить, какой интерес у приказчика Петра Михайлика к пропавшему много лет назад ведьмаку? Жаль, но, видимо, тайна смерти старого друга так и останется неразгаданной.

Скрипнула дверь. Застывший посреди зала с опущенной саблей Лясота обернулся.

— Вы здесь? — Остановившись на пороге, князь Владислав Загорский по-птичьи склонил голову набок, рассматривая гостя. — Признаться, не ожидал.

— Если я нарушил ваше уединение, ваше сиятельство, или помешал ежедневным упражнениям, прошу прощения за вторжение. — Лясота отступил. — Я готов удалиться.

— Вы мне не мешаете, — улыбнулся отец Владиславы. — Сабля?

— Да.

— Разрешите взглянуть?

Лясота протянул трофейное оружие рукоятью вперед. Князь Загорский подошел, бегло окинул взглядом от рукояти до кончика клинка, провел пальцами по лезвию, попробовал на руке.

— Казацкая. Откуда она у вас?

— Трофей.

— Вы воевали? — В голосе Владислава Загорского зазвучал живой интерес.

— Ваша дочь вам разве не рассказывала о наших приключениях?

— О да! — Моложавое лицо князя оживилось. — Признаться, меня потряс рассказ о том, что ей пришлось пережить, будучи в плену у Тимофея Хочухи. Этот разбойник известен по всей округе. Уже несколько раз высылали против него войска, но без толку. Если бы только удалось найти его логово…

— Теперь вы его отыщете, так или иначе, он растерял свою Силу. Один удачный поход — и ему конец.

— Будьте уверены, как только прекратятся дожди и установятся дороги, мы непременно так и сделаем! — сказал князь. — Вы фехтуете?

— Да, — ответил Лясота.

— Тогда не откажите в любезности составить мне пару.

— Я, право, не уверен… Боюсь, сейчас я не в том состоянии…

— Я знаю. Ваши плечи, — кивнул князь. — Владислава мне рассказывала. Я буду действовать осторожно.

Одним движением сбросив домашний сюртук, Владислав Загорский натянул кожаные перчатки, предложив противнику другую пару, и выбрал саблю из тех, что стояли в козлах. Лясота встал напротив него, убрав левую руку за спину. Отцу княжны Владиславы было около пятидесяти лет, но он выглядел намного моложе. Если бы не обильная седина и морщины, ему никто не дал бы больше тридцати пяти лет. Все еще по-юношески стройный, подтянутый, он двигался с энергией и живостью молодого человека.

Несколько секунд противники молча смотрели друг на друга, ожидая, кто начнет первым. Лясота помнил правило фехтования: тот, кому принадлежит первый удар, часто раскрывается для ответного удара противника, не успев защититься. Но и тянуть тоже нельзя.

Князь Загорский улыбнулся, и это решило дело. Лясота атаковал. Быстро, коротко, как на уроке. Его клинок скользнул вдоль сабли противника, но князь сбил его, уводя в сторону, и рубанул в ответ. Лясота отступил, разрывая дистанцию, отмахнулся, защищаясь, а дальше тело, вспоминая старую науку, двигалось само. Выпад, удар, ложный замах, рубящий сверху вниз, боковой… Клинки звенели непрерывно, то убыстряя, то замедляя песню. Князь Загорский сперва улыбался, но чем дальше, тем слабее становилась его улыбка. Нет, он не отступал — Лясота раз или два, разохотившись, пытался перейти в атаку, вынудить его защищаться, но всякий раз натыкался на глухую стену обороны, а потом сам был вынужден отступить.

В один прекрасный момент князь резко ускорил темп. Сабля словно ожила в его руке. Лясота, оторопев от такого натиска, начал отступать, постепенно сдавая позиции. Вспомнились раны, заныли плечи. Он попытался провести контрприем, рванулся вперед, обходя клинок противника и целясь ему в грудь — и от резкого движения мышцу пронзила такая боль, что пришлось отступить, теряя обретенное преимущество. Уже понимая, что это конец, он продолжал сражаться до тех пор, пока мощный удар по клинку не вынудил его отвести руку в сторону, а в следующий миг острие почти коснулось его груди.

— Туше!

— Ох, — испустил вздох Лясота, — ваше сиятельство, вы превосходно сражаетесь.

— Вы, Петр, тоже. — Князь отвел клинок, отсалютовал им, и Лясота машинально ответил тем же привычным с юности жестом. — Сказать по правде, я давно не получал такого удовольствия. Где вы учились?

— Нигде. Я…

— Не лгите. — Тон князя изменился. Он по-прежнему был учтив и вежлив, но в голосе появились властные нотки. — Я больше вашего знаю жизнь. Я больше видел людей. Вы не тот, за кого себя выдаете. Из вас такой же приказчик, как из меня — архидьякон. Кто вы на самом деле? Как вас зовут? Откуда вы взялись?

— Я имею право не отвечать?

— Имеете, — неожиданно легко согласился князь. — Мне — имеете, потому что вы вернули мне дочь, которую я уже не чаял увидеть. Вернули живой и здоровой, рисковали ради нее жизнью. И за все дни, что прожили под нашей крышей, ни разу не заикнулись о награде за услугу. А вы не могли не знать, что такое княжна Владислава Загорская.

Лясота этого не знал. И понял, что не желает ничего знать, лишь бы его оставили в покое и прекратили этот допрос.

— Ваше сиятельство, я не понимаю: о чем речь?

— Пусть так, — вскинул руку Владислав Загорский. — В конце концов, чем меньше народа это знает, тем лучше, для всех. И ради спокойствия моей дочери я мог бы обойти этот вопрос. Но кроме меня есть и другие люди, на вопросы которых вам придется дать ответ.

— Кто это?

— Сегодня утром пришел телеграф, — будничным тоном сообщил князь Владислав. — В столице интересовались местонахождением моей дочери и просили сообщить все, что я знаю о некоем Петре Михайлике.

Лясота измерил взглядом расстояние до ближайшего окна. Первый этаж. Прыгать невысоко. Выбить стекло ничего не стоит, но… стоит ли?

— Кто интересуется? — Он постарался говорить спокойно. — Я могу узнать?

— Третье отделение. Старший дознаватель Юлиан Дич.

Это имя много о чем говорило Лясоте и отозвалось в душе похоронным звоном.

— Третье отделение не только интересуется неким Петром Михайликом, чье внешнее описание очень похоже на ваше, — добивал его князь Загорский. — Оно задает весьма неприятные вопросы. Я могу узнать правду о том, кто вы на самом деле? Поймите, я отец и мое беспокойство оправданно. Если вам есть что скрывать, я могу это понять. Вам доверяла моя дочь. Хотя бы в знак благодарности за ее спасение я прошу вас доверять мне!

Лясота колебался. Что-то в голосе, взгляде, жестах князя Загорского располагало к этому человеку, но привычка скрывать была еще сильна.

— Вы меня выдадите? — поинтересовался он.

— Третьему отделению? Не знаю, — пожал плечами князь. — Видите ли, наше семейство тоже в какой-то мере поднадзорно его дознавателям. Вы в самом деле не представляете, что такое моя дочь?

Лясота покачал головой.

— А вы не знаете, что такое я, — ответил он.

— Так расскажите мне хотя бы что-нибудь! Клянусь жизнью Владиславы, я ни за что не использую эти сведения против вас. Вы совершили подвиг — не просто вернули отцу его единственного ребенка, вы вернули Загорью мою наследницу! Как честный человек, я готов признать ваше право хранить тайны, но с Третьим отделением шутки плохи.

— Я это знаю, — невесело усмехнулся Лясота.

— Вас все-таки разыскивают?

— Не так чтобы очень. Вы пообещаете, что не скажете…

— Я уже поклялся и готов поклясться еще раз, что не напишу ни строки в Третье отделение. Более того, я готов в обмен на вашу откровенность быть откровенен и с вами и рассказать кое-что о предназначении княжны Владиславы.

— Какое может быть у нее предназначение? — усмехнулся Лясота.

— Владислава… — Князь напрягся. — Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему моя вотчина до сих пор называется княжество Загорское, хотя вот уже почти четыреста лет на всей территории нынешней империи нет ни следа других княжеств? Когда-то, более пятисот лет назад, на месте империи было скопище княжеств, то мирно соседствующих, то враждующих друг с другом. Потом они объединились, потеряв свои границы и названия. Вместо княжеств появились уделы, губернии, волости… И только княжество Загорское, став частью империи вслед за остальными, осталось княжеством. Мы сохранили, хотя и весьма условно, границы. Правит им по-прежнему княжеский род, хотя во многих других волостях и губерниях давно уже наместники, губернаторы и так далее, назначенные императором. И хорошо, если это потомки правящих когда-то здесь семейств. И только в дела Загорья самодержцы ни разу не вмешивались.

— Почему?

— Вы представляете себе карту княжества? До библиотеки идти далеко, я расскажу на словах. Вся его восточная часть — это горы, часть Каменного Пояса, их западные склоны. Граница проходит именно по хребту. Оттуда, со склонов гор, течет река Змеиная.

Лясота кивнул. Он начал что-то вспоминать. Ну да, Звездичевский перед своей отправкой в Загорье рассказывал кое-что об этом княжестве.

— Предгорья тут близко. — Князь кивнул в сторону окна. — В трех днях пути отсюда в горах, практически на берегу Змеиной, находится пещера. Там вход в подземное царство.

— Что?

— Подземное царство, — повторил князь. — И наш род князей Загорских издавна сторожил этот вход.

— Я вспомнил! Десять лет назад…

— Да, — помрачнел князь. — Десять лет назад мне пришлось обратиться за помощью в Третье отделение. Они обещали прислать человека… ведьмака.

— Я знал его, — промолвил Лясота. — Его звали Теодор Звездичевский. Он был моим другом и соседом в Ляхии. Он… погиб?

— Наверное, — помолчав, ответил князь. — Он прибыл в Загорье, я ввел его в курс дела, и он отправился к пещерам. К сожалению, как раз в это время в моей семье случилось несчастье — моя жена трагически потеряла ребенка, и я не мог составить ему компанию, хотя и был должен. Больше его никто не видел.

Лясота кивнул. Остальное было понятно без слов.

— Но откуда это знаете вы? — поинтересовался князь. — Утечка информаций? Из Третьего отделения?

— Это невозможно, — усмехнулся Лясота. — Просто я… тоже работал на Третье отделение. Вернее, учился. Теодор намного обгонял меня в учебе, раз именно его послали к вам как молодого специалиста. Он был отличником, подавал большие надежды. А я — так, середняк. Не без способностей, но…

— Вы — тоже ведьмак?[14]

— Бывший. Девять лет назад мои способности… покинули меня. За Каменным Поясом один шаман в становище биармов обещал, что рано или поздно они вернутся, но прошло уже почти три года, а я до сих пор слеп и глух.

— Понимаю. Но разве такое возможно? Потерять данные при рождении способности…

— Можно. Если бы вы побывали там же, где и я… Благодарю высшие силы за то, что сохранили мне хотя бы жизнь и здравый рассудок!

— Понимаю, — повторил князь.

— Ничего вы не понимаете. — Решившись, Лясота задрал рукав рубашки, показывая старые шрамы на запястьях. — Десять лет назад к вам приехал Теодор Звездичевский, а вы помните, что произошло примерно через год?

— Восстание.

— Да, и я был одним из его участников, членом Общества Спасения. Хотел завербовать и Теодора, как человека, которому можно доверять, но вы же знаете его судьбу.

— Так вы, Петр, один из тех…

— Да. Свои способности я потерял в крепости, перед отправкой на каторгу. Я пробыл там пять лет. Потом — бежал, скрывался у биармов какое-то время. Затем пошел в приказчики к торговцу пушниной. Через некоторое время рискнул вернуться сюда.

— Под чужим именем, — догадался князь.

— Да. Петр Михайлик никогда не учился в школе при Третьем отделении. Зато там наверняка кое-что знают об Александре… то есть Лясоте Травнике.

Он замолчал. Пальцы князя крепко сжали его локоть.

— Вы спасли мою дочь, — промолвил Владислав Загорский. — Княжна Владислава — страж и щит на вратах в подземное царство. Она пока еще ничего не знает о своем предназначении, но я как можно скорее начну готовить девочку к… к этому. Вам же — спасибо. Вы даже не догадываетесь, что было бы с миром, если бы вход оказался открыт. Не только я, как отец, — все человечество должно быть вам благодарным. Я напишу в Третье отделение этому Юлиану Дичу…

— Нет! — шарахнулся Лясота. — Вы поклялись, ваше сиятельство, жизнью вашей дочери. Если сделаете это, вы потеряете Владиславу навсегда!

Он был уверен, что ради своей свободы сделает и не такое. И плевать на какое-то там человечество! Своя шкура дороже.

— Вы меня перебили, — спокойно продолжал князь. — Я напишу в Третье отделение, что никогда не видел, не слышал и ничего не знаю о человеке по имени Петр Михайлик. Факт возвращения Владиславы в отчий дом скрыть не удастся, но я сумею придумать правдоподобную историю. А вам я обещаю выправить паспорт на любое другое имя и даже обещаю дать денег на дорогу — если, конечно, вам есть куда идти.

Вот так-то. Коротко, вежливо и недвусмысленно. Паспорт и деньги. Награда за хорошо проделанную работу. Князь Загорский прав — зачем ему держать здесь беглого каторжника и мятежника? Мало неприятностей и без него? Поблагодарить, заплатить — и выставить. Судьба.

— Есть, — кивнул Лясота. — Мне есть куда пойти.

27

Свою дочь князь Владислав нашел в саду. С тех пор как три года назад Владислава Загорского оставила жена, он перестал бывать в загородном доме, который в свое время обставил и перестроил в честь женитьбы. Тогда же, почти двадцать лет назад, был заложен и этот парк, переделанный из обновленной дубовой рощи. Были высажены липовые, березовые, рябиновые, сосновые аллеи, полностью обновлен берег пруда, вдоль посыпанных галькой дорожек высажены кусты сирени, акации и другие кустарники. На газонах разбиты клумбы. Елена Загорская любила, когда цветы растут просто так, а не срезаны и поставлены в вазоны. Для нее же построили оранжерею, где цветы появлялись круглый год. Однажды Владислав Загорский выписал для супруги даже несколько орхидей.

Однако после ее отъезда парк оказался заброшен. Дичали и вырождались цветы на клумбах, которые мало-помалу приобретали неряшливый вид. В давно не подстригавшихся кустах бурно росла крапива и клены, зарастали дорожки, по которым больше некому было гулять. Рвения садовника хватало только на то, чтобы выкашивать на газонах траву да убирать сухие ветви, падавшие с деревьев.

Владислава неспешно шла по дорожке; кусты тянулись к ней, желая коснуться хотя бы края ее платья. Увидев дочь издалека, князь застыл как громом пораженный. Три года назад от него уехала нескладная девочка, а вернулась юная девушка, прекрасно сознающая свою красоту и женственность. Несколько дней вновь обретенная дочь жила с отцом, а он все никак не мог поверить, что это ему не снится.

Княжна Владислава несла охапку белых, розовых и лиловых цветов. Князь сначала не понял, откуда она их взяла, а потом присмотрелся и узнал астры, которые высаживались на клумбы по осени. Три года они были предоставлены сами себе, и князь был уверен, что капризные цветы давно пропали, ан нет! Букет прекрасно сочетался с темно-розовым платьем девушки, белым кружевом воротника и светло-розовой, несколько старомодной шляпкой. Дочь надела платье своей матери; уезжая из поместья, княгиня Елена оставила здесь часть своих вещей. И теперь при взгляде на взрослую дочь Владислав Загорский на миг подумал, что время повернуло вспять…

Княгиню Елену он любил слепо. Юная девушка была совершенно очарована загадочным князем, приехавшим в столицу нежданно-негаданно. Ей в ту пору едва минуло шестнадцать, она считалась завидной невестой и мечтала о неземной любви. Таинственный незнакомец-князь один в один походил на идеал девичьих грез не только из-за своей внешности, но и из-за слухов, которые ходили о его княжестве. Молодые люди познакомились на гулянье, устроенном в честь бракосочетания наследника престола, нынешнего императора. Князь Владислав представился ее родителям, получил право бывать в доме и через несколько недель сделал предложение.

Елена Загорская уезжала в Загорье с особенным чувством. Ей не терпелось увидеть загадочные горы, парк, который разбили в ее честь, и загородный дом. Загорск не был тихим провинциальным городком, где время застыло, как муха в янтаре. Тут текла своя жизнь, но вскоре княгине сделалось скучно. А неожиданные напасти только усилили ее страдания.

Первый ребенок, сын, родился слабеньким и прожил на свете всего три дня. Тяжело переживавшая потерю первенца, Елена надолго заскучала и немного ожила через три года, когда родила здоровую и крепкую девочку. Обрадованные супруги решили попытать счастья снова, но младенец умер еще до рождения, в утробе матери. Княгиня вся измучилась, пытаясь разрешиться от бремени мертвым ребенком, заболела и едва не рассталась с жизнью. Обожавший свою жену князь Владислав не осмелился настаивать. На продолжении попыток заполучить наследника-сына и все свои помыслы сосредоточил на дочери, единственной наследнице не только состояния, но и дела, которому он отдал всего себя. Оставленная им в покое, княгиня Елена с головой окунулась в светские развлечения. Когда дочери исполнилось двенадцать, она стала возить ее на известные детские балы, где в один прекрасный день встретилась с князем Михаилом Чаровичем…

После развода князь Владислав долго не мог прийти в себя. Он писал бывшей жене, просил свиданий с дочерью, но либо не получал ответа, либо назывались совершенно не подходящие сроки: «Мы будем дома до конца недели, а потом уезжаем в путешествие…» Сама Владислава отцу писала; два-три раза в неделю от нее неизменно приходило письмо на двух листах, исписанных убористым аккуратным почерком. Но, конечно, этих писем было мало, и князь Загорский не помнил себя от счастья, что его дочь снова с ним. А ведь еще весной он начал задумываться о втором браке; как бы то ни было, княжеству Загорскому был нужен новый сторож. Однако теперь, когда дочь вернулась, можно было отложить решение этого вопроса.

Остановившись в начале аллеи, князь ждал, пока погруженная в свои думы Владислава подойдет ближе. Еще утром за завтраком он заметил, что дочь очень бледна, а под глазами у нее залегли тени, словно она провела ночь без сна. Хотел было тут же расспросить о нездоровье, но девушка отговорилась тем, что хочет прогуляться в саду — мол, от свежего воздуха все пройдет. Ее не было два часа. За это время князь Владислав успел выяснить подноготную ее спасителя и спешил объясниться с дочерью.

Девушка заметила отца и пошла чуть быстрее. Ее губы растянулись в легкой улыбке. Но глаза оставались такими же печальными, и это не могло обмануть князя.

— Хорошо погуляла? — поинтересовался он, когда дочь поравнялась с ним.

— Да, папенька, — ответила девушка.

— Вижу, ты нашла астры?

— Да.

— На что они тебе? Поставишь в вазон?

— Отнесу маме.

— Отнесу… — Князь запнулся. — Что ты имеешь в виду, дочка?

— Мне приснился сон, — вздохнула Владислава.

— Ох… только сон!

— Необычный сон, папа. Я его уже видела раньше, два раза. — Девушка остановилась посреди дорожки. — Только не до конца, а сегодня увидела полностью. Будто я иду по какому-то темному коридору, — пустилась она в рассказ, — окон нет, потолок какой-то странный, словно это не коридор, а огромная нора или подвал… в общем, под землей. Иду-иду, и вдруг впереди свет. Я подхожу, а это — пещера. Весь пол уставлен свечами так, что некуда ногу поставить. И я иду прямо по свечам. — Девушка прижала букет к себе. — Почему-то оказалось, что у меня ноги босые, а на мне только белая сорочка. В центре — постамент, а на нем…

— Гроб, — подсказал князь.

— Нет, просто тело в саване. Я подхожу ближе и вижу, что это мама. Она не спит и смотрит на меня. А лицо у нее такое, как будто она помолодела. И вот она смотрит на меня и говорит: «Принеси мне цветов. Я без них уснуть не смогу!» Я все думала-думала, что это значило, а когда пошла гулять и увидела в той стороне заросшую клумбу, почему-то сразу поняла, что мама имела в виду именно эти цветы, и никакие другие!

— Но как же мы их отнесем ей? — решил подыграть дочери князь Владислав. — Мы здесь, а твоя матушка далеко. Цветы успеют завянуть.

— Их можно везти в вазоне, — предположила девушка.

— Отличная мысль!

— Да, надо только найти того, кто их отвезет. Может быть, — глаза ее загорелись, — попросить Петра? Ты знаешь, он такой… такой…

— Не сейчас. — Князь решил, что дольше оттягивать разговор не имеет смысла. Эвон как у нее глаза-то разгорелись! — О цветах мы побеспокоимся чуть позже. Сейчас я хочу сказать тебе одну вещь.

— Какую, папенька?

Владислав Загорский взял дочь под локоть. Девочке нужна будет поддержка, когда она узнает правду.

— Об этом человеке.

— Ты о Петре?

— Да. Дело в том, что он… нас покидает.

Владислава остановилась.

— Как? Почему? Зачем?

Князь вздохнул. Смятение дочери сказало ему слишком много. Пожалуй, он правильно сделает, если нарушит данное слово.

— У него есть дела. Важные жизненные обстоятельства, из-за которых он не может и не хочет оставаться с нами.

Исподтишка наблюдая за лицом дочери, князь заметил, что на последних словах Владислава несколько успокоилась.

— И что это за дела?

— Видишь ли, дочка, дело в том… Даже не знаю, как сказать. Дело в том, что этот Петр Михайлик — совсем не тот человек, за которого себя выдает. Скажи, где вы с ним познакомились?

— На пароходе. Мы плыли по Волге и… Но, папа, при чем тут это? Он мне кое-что рассказывал о своей жизни.

— А он рассказал тебе, что на самом деле он — беглый каторжник? Ты видела у него на запястьях следы от кандалов?

Владислава похолодела. Ей стало страшно, как и тогда, в тот день, когда она узнала правду. Раньше, да и теперь еще иногда каторжники в ее воображении рисовались лохматыми уродливыми опустившимися мужиками в лохмотьях, сутулыми, грязными, с тупыми злобными лицами. Петр был совсем не таким. Достаточно было вспомнить его осанку. Его скорее можно было представить в парадном мундире, с эполетами и саблей на балу в Дворянском собрании, чем в лохмотьях и с кайлом на руднике.

— Да, папа, — пробормотала она. — Знаю.

— Вот как? — Князь был неприятно удивлен.

— Да. Он мне говорил.

— И ты знаешь, почему он был осужден на каторгу?

— Да. Он принимал участие в восстании.

— Он и ему подобные подняли мятеж против императора! Они хотели свергнуть царя и убить его семью!

— Нет, этого не может быть!

— Может, девочка моя, еще как может. — Отец взял дочь за руку. Рука была холодна как лед. Ослабевшие пальцы разжались, роняя цветы на дорожку. — Тебе было всего семь лет, ты этого почти не помнишь, тем более что все произошло в столице. Но я знаю. Не скрою, я не испытывал к ним особой симпатии, когда все открылось. Ненавидеть восставших? Нет. За что? Но и любить особо их не любил и их взгляды не разделял. Убийство — это не выход. Уж если что-то и менять, то постепенно, путем реформ. Но сейчас это не главное. Главное, что этим человеком заинтересовалось Третье отделение и сами инквизиторы.

— Инквизиторы? Но почему?

— Есть причины.

— Расскажи!

— Начать с того, что его настоящее имя — Лясота Травник. И он не просто мятежник, участник восстания. Он — ведьмак.

— Колдун?

— Да.

К несчастью, Владислава представляла, кто такие колдуны. Память о днях, проведенных на чертовой мельнице, была еще свежа.

— Сама понимаешь, оставить это дело просто так мы не можем. С Третьим отделением шутки плохи.

— И что теперь будет? — прошептала она.

— Поскольку Лясота Травник честно выполнил свой долг, вернул тебя целой и невредимой, спас жизнь, я намерен отплатить ему добром за добро. Я не напишу в Третье отделение, кто он на самом деле. И вообще буду молчать о том, что когда-то виделся с этим человеком. В обмен на мое молчание твой спаситель обещал как можно скорее покинуть наш дом.

— Как — покинуть? — прошептала Владислава. — Навсегда?

От отца не укрылась внезапная бледность, залившая лицо дочери, и ее потухшие глаза. Черт побери, только этого недоставало!

— Навсегда.

Княжна была близка к обмороку. Чтобы не упасть, она ухватилась за руку отца.

— Я могу с ним проститься? — как со стороны, прозвучал ее изменившийся голос.

— Не уверен, надо ли это, — честно ответил князь. — Ты не в том состоянии.

— Я должна, должна успеть…

Как пловец, кидающийся в бурное море в надежде достичь берега и отталкивающийся от камня, за который цеплялся из последних сил, Владислава оттолкнула руку отца и побежала к усадьбе. Перед глазами все плыло. Сердце замирало. Не чувствуя под собой ног, едва не падая от волнения, она взбежала на крыльцо, напугав дворовую девку, хватаясь за перила, кинулась на второй этаж, к комнатам для гостей. И только перед дверью в его комнату остановилась, хватая ртом воздух и силясь успокоиться. За дверью кто-то был. Он еще здесь?

Сборы были недолгими. Да, собственно, и собирать было нечего. Паспорт князь выписал скоро — Загорье действительно было государством в государстве, и найти пустой бланк и заполнить его на имя Ивана Горского, представителя давно разорившегося захудалого дворянского рода, было делом двух минут. Князь снизошел даже до того, что выписал на имя Ивана Горского банковский билет в пять тысяч рублей, который Лясота мог предъявить в столичном банке «Кострюк и Сын», и добавил на дорогу еще три с половиной тысячи. Все это лежало в новом кошельке. Князь Загорский даже снабдил его сменным бельем, саквояжем, новым костюмом — в общем, всем, что может понадобиться в дороге молодому человеку. Даже пару пистолетов и ту пожертвовал. Все это не могло сгладить впечатления, что его вроде как выбрасывают за порог, но Лясота привык к подобному отношению. В конце концов, он вернул князю дочь, и Владислав Загорский по-своему вознаградил его за подвиг. Теперь он богат, в кармане восемь с половиной тысяч. С такими деньгами можно попытаться начать новую жизнь. И Поленька… В последнее время он не вспоминал об оставленной много лет назад невесте. Пора явиться к ней. Интересно, какова она стала сейчас?

Тихий стук отвлек его от размышлений.

— Кто там?

— Можно?

Дверь распахнулась. На пороге замерла княжна Владислава. Лясота заметил, какой она была бледной.

— Барышня?

— Я хотела успеть… — Девушка не решалась сделать шаг, держась за дверной косяк. — Вы уезжаете?

— Да. — Лясота хотел избежать этой повинности. Он и так уже здорово рисковал, задерживаясь на одном месте.

— Почему?

— Я должен. Вы нанимали меня, барышня, чтобы я доставил вас отцу. Я честно выполнил свое обещание, хотя из вырученных за ваш кулон денег не осталось ничего, так что, получается, я сопровождал вас в Загорск бесплатно. К счастью, ваш батюшка оказался понимающим человеком и компенсировал мои расходы.

Он намеренно говорил эти вещи, чтобы оттолкнуть от себя девушку. Через несколько минут они расстанутся навсегда. Пусть она лучше разочаруется в нем, как в человеке чести — быстрее забудет, утешится, заживет своей жизнью.

— Зачем вы говорите мне все это? — пролепетала Владислава. — Я не понимаю.

— А тут и понимать нечего. Я выполнил свою задачу и должен вас покинуть.

— Нет! — Она сделала шаг навстречу. Глаза девушки блестели. — Я прошу вас!

— Остаться? Это невозможно. Вы не знаете…

— Ваше настоящее имя? — Она сделала еще шаг. — Лясота Травник? Офицер, восставший против царя? Видите, я знаю все. И все-таки прошу… умоляю…

Она сделала третий шаг, протягивая руки. Пол уходил из-под ног. Комната качалась перед глазами, все плыло в какой-то дымке, а этот человек… Петр… Лясота… все еще был так далеко. Девушка вспомнила красавца-коня золотисто-каурой масти… мягкие губы на щеке, отчаянный лихорадочный поцелуй в разбойничьем логове — «На удачу!» — и как потом он обнимал ее в ту ночь, когда на них напали упыри.

— Умоляю, — прошептала она. Сделала еще шаг — и внезапно оказалась в его объятиях. Запрокинула голову, впилась пальцами в плечи, с близкого расстояния всматриваясь в его лицо. — Лясота…

— Барышня, вы сами не знаете, чего просите. — Его голос задрожал. — Я не могу. Я должен уехать. Я хочу уехать, в конце концов! Меня ищут. Если вы знаете мое имя, должны понимать, что мне необходимо исчезнуть.

— Куда?

— Понятия не имею. Подальше отсюда. Вы, княжна Владислава Загорская, слишком приметная фигура, чтобы подле вас можно было остаться незамеченным. В этот раз каторгой я могу не отделаться. Как бы то ни было, живым я не дамся. Ваш отец рассказал вам, что ему уже телеграфировали из Третьего отделения, интересовались мною?

— Д-да…

Ей было страшно. Так страшно, что она в отчаянии цеплялась за мужчину, чтобы не потерять сознание. Вокруг смыкалась чернота, и этот человек — его горящий пристальный взгляд — был опять ее единственной надеждой.

— Теперь понимаете, что я должен бежать, и как можно скорее? Ваш батюшка был столь любезен, что даже забронировал для меня место на пароходе. Он отходит от пристани Загорска через два часа, я должен успеть.

— Два часа? — Владиславе показалось, что она ослышалась. Всего два часа!

— Николай уже закладывает коляску. Вы задерживаете меня!

Да, она задерживала его. Тем, что стояла так близко, что он кожей ощущал ее дыхание, что его руки касались ее талии, а она сама касалась его плеч и смотрела во все глаза. А какого цвета глаза у Поленьки? Забыл…

— И куда же вы отправитесь теперь?

— Еще не решил. — Он попробовал казаться беззаботным. — Пароход идет до Усть-Нижнего почти трое суток. У меня будет время подумать и принять решение.

Поленька! Дом на углу в Трубниковой переулке. Скорее бежать туда, каленым железом старой любви выжечь любое воспоминание об этой девушке, ее руках, губах, голосе, дыхании…

— Неужели, — глаза княжны наполнились слезами, — неужели мы никогда больше не встретимся?

Ну вот, начинается! Хотелось сказать что-нибудь резкое, но язык не поворачивался. Руки, не желающие разжимать объятий, были против. Глаза, не желающие смотреть в другую сторону, были против. Собственное тело предавало его.

— Никогда, — все-таки удалось выдавить еле слышно. — У меня своя жизнь, у вас — своя. Мы случайно встретились на пароходе во время обычной прогулки по реке и так же расстались, запомните это.

— Да уж… — Владислава улыбнулась сквозь слезы. — Обычная прогулка… Но если вдруг, — голос ее окреп, — если вдруг вам будет некуда пойти, запомните во Владимире адрес. Соборная улица, дом шестнадцать. Этот дом купил мой отец…

И там часто останавливалась его жена, когда зимой наезжала в столицу. Именно там они и жили три года назад, пока княгиня Елена после развода не перебралась к новому супругу. Дом был записан на княжну Владиславу и после замужества должен был стать частью ее приданого.

— Просто назовите мое имя, и вам откроют.

— Благодарю за любезное приглашение, барышня. А сейчас разрешите откланяться. У меня действительно мало времени.

Она отступила, сжимая руки и не сводя с него жадных глаз. Девушка не плакала, крепилась и даже пыталась улыбнуться, протягивая руку для поцелуя. Ее пальцы были холодны как лед. Они слабо дрогнули в его ладони, и Лясота опять подумал, что девушка сейчас упадет в обморок.

Обошлось. Быстро одевшись и подхватив саквояж и трость — тоже, кстати, подарок князя, внутри прятался клинок, — Лясота сбежал по ступенькам и запрыгнул в поданную Николаем двуколку. Не удержался — бросил взгляд на окна особняка. В одном из них маячила девичья фигурка. Смотрит. Жаль.

— Будь счастлива, — прошептал. — И моли Бога, чтобы поскорее дал тебе забвение. Потому что я-то тебя вряд ли забуду.

— Вы что-то сказали, барин? — обернулся через плечо Николай.

— Ничего. Помолился перед дорогой. Трогай!

28

Едва дождавшись, пока стихнет дом и удалится на покой прислуга, князь Михаил Чарович осторожно отворил дверь в спальню жены. Княгиня Елена спала, разметавшись по постели. Доктора, навещавшие больную, категорически запретили супругам любые телесные контакты — не столько из-за боязни заразы, сколько для того, чтобы не повредить растущего во чреве младенца. Жизнь и здоровье княгини висели на волоске, и точно так же висели на волоске жизнь и здоровье ее нерожденного ребенка.

Самим Михаилом Чаровичем в эти дни владели двойственные чувства. С одной стороны, он ужасно тяготился больной жены, с трудом притворялся скорбящим, когда к ним в дом с визитами наезжали дамы из высшего света. Он мечтал, чтобы Елена исчезла, умерла, ушла из дома — что угодно, только бы освободила его от своего присутствия. А с другой стороны — надеялся, что она проживет еще какое-то время. И ребенок… Наследник имени и титула, как ни крути. Не было бы младенца, все пошло бы по-иному.

В комнате, прикорнув на кушетке, дремала сиделка, Князь улыбнулся, слушая рулады, которые выводила носом эта женщина. Нужно было совсем немного: угощая сиделку хересом, чуть-чуть задержать рюмку в руке, мысленно проговаривая заговор, и вот она уже спит. Все-таки, желая подстраховаться, князь протянул в ее сторону руку, пошевелил пальцами, прошептал:

Бродит сон-упокой,

Ведет дрему с собой.

Сон бредет и глядит.

Кто не спит — спать велит,

Как петух пропоет —

Все уйдет.

Сиделка всхрапнула, обмякла. Теперь она будет спать до третьих петухов и не сможет ему помешать.

Михаил Чарович подошел к постели. Ловко, невзирая на темноту, вынул из кармана домашнего халата четыре свечи, быстро установил их по углам постели. Щелкнул пальцами, зажигая огоньки. Комната озарилась призрачным бледно-голубым светом. По стенам легли причудливые тени. Одна вдруг шевельнулась сама по себе.

— Тьфу ты, бес проклятый! Чтоб тебя…

Испугавшись матерной брани, тень застыла, но само ее присутствие заставило князя заторопиться.

Он встал в изножье постели жены. Скинул халат. Он был босиком, в одних исподних штанах, стянутых тканым поясом, на котором висели две мешочка и нож в кожаных ножнах. Несколько секунд смотрел в лицо жены; синие тени искажали его черты до неузнаваемости. Когда-то он по-своему любил эту женщину. Не так, чтобы действительно потерять голову от любви, но достаточно, чтобы внушить ей неземную страсть и вынудить бросить мужа. И даже не испытывал отвращения, когда спал с нею и зачал ей дитя. Но в глубине души он постоянно помнил, что не княгиня Елена, а ее дочь была ему нужна. И время наступало. Мать должна уйти, а дочь — занять ее место.

Несколько раз глубоко вздохнув, он развязал висевшие на поясе мешочки, извлек из каждого по щепотке порошка, кинул на пламя свечей. Повалил густой розовый дым. Запахло травами и серой. Князь тихо забормотал заклинание, стараясь не сбиться и не запутаться.

— Тебе речи ти на свете тоя жити не имети. Тебе рече ти жалети ни хворобе ни дороге. Тоя мольцы ни алкати ни робити ни искати. Тоя жити не ищите. Тоя дщери не хвалити…

Бормоча, он обошел постель, опять извлек по щепотке порошка, сыпнул на пламя двух других свечей. Дым стал гуще. Под потолком заметались тени. Где-то далеко отчаянно завыли собаки. Им отозвался глухой протяжный гул в печных трубах. От едкого запаха першило в носу, дым выедал глаза, но князь продолжал читать заклинание.

— Ни наве ни бергыни ни древам ни перыни…

Княгиня глухо застонала сквозь сон, качнула головой туда-сюда по подушке. На висках ее выступил пот, глаза заметались под плотно закрытыми веками, губы задрожали. Она задышала чаще, сама того не подозревая, все больше вдыхая едкий дым.

Князь встал над спящей женщиной, медленно извлек нож, протягивая руки вперед. Осторожно взял безвольную руку жены, поднял, поднося к ближайшей свече и касаясь лезвием кожи.

— Зови!

Надавил, делая надрез.

— Зови!

Лицо княгини Елены исказила мука.

— Зови!

Из надреза показалась черная в свете свечей кровь. Первые капли упали на огонек свечи, зашипели, пригасив пламя. Пахнуло паленым. Елена застонала. Перекатилась туда-сюда голова на подушке.

— Зови! — зашипел князь, чувствуя, что близок к провалу. Если воля спящей окажется сильнее, он проиграл. Отбросив нож, он перехватил руку жены и поднес ее к пламени свечи. — Зови свою дочь!

Пламя обжигало кожу, лизало плоть. Княгиня, не в силах прервать колдовской сон, заметалась на постели, постанывая от боли, и наконец не выдержала:

— Владислава-а-а! А-а-а! А-а-а!

Пронзительный крик, глубокий, нутряной, вырвался из ее груди. Она встрепенулась, подавшись вперед. Князь бросил взгляд на ее чрево. Показалось или живот вздулся? Так и есть. Схватки. Сейчас. На три месяца раньше срока. Среди ночи. Когда все спят и помочь некому.

Но она успела позвать, значит, паниковать не стоит. Надо действовать.

Михаил шагнул к кушетке, где разметалась во сне сиделка. Протянул руки, касаясь головы женщины, забормотал приказ. Искусством внушения он овладел давно, опробовав его еще на княгине Елене. Ему подчинялись все, даже на расстоянии. Сумел же он внушить князю Владиславу мысль о том, чтобы при разводе отпустить от себя и дочь. Сама княжна была единственной, на ком он пока не пробовал силы внушения, и то потому, что она нужна была ему не безвольной куклой, а соратницей, помощницей.

Разум спящей сиделки не сопротивлялся. Женщина зашевелилась. Не открывая глаз, двигаясь плавно, как лунатик, она поднялась и двинулась к постели, на которой, тоже во власти чар, стонала княгиня. Что бы ни случилось дальше, обе они назавтра будут помнить лишь то, что внушит им он, князь Михаил Чарович. А он свое дело сделал. Можно уйти к себе в комнату и дожидаться результатов.

За девять лет город сильно изменился. На пустырях высились новые дома. Поле, где проводились летние гулянья, совершенно обновилось. Через Чертов ручей поставили новый мост, а на площади заканчивалось строительство новой церкви. К вокзалу пристроили новое крыло — железнодорожную станцию. Извозчик провез его мимо здания ресторана, возле которого теснились нарядные экипажи, мимо памятника предыдущему императору, тому самому, который девять лет назад жестоко подавил восстание. Они проехали мимо новых торговых рядов, на крыше которых еще не высохла красная краска.

— Куда прикажете ехать? — Извозчик вопросительно поглядывал на барина. Провинциал, одно слово. Вон как головой вертит. Любуется!

— В гостиницу. Есть тут какая-нибудь поблизости?

— Как не быть? Вот, ежели изволите, тут недалече «Вешняки»…

— Вези в «Вешняки», — согласился он, и через несколько минут оказался на пороге двухэтажного дома. Вывеска гласила, что это постоялый двор с «ресторацией». Судя по всему, комнаты внаем сдавались на втором этаже.

Он спокойно прошел в зал, отыскал свободный столик, дождался, когда к нему подбежит половой. Получив меню, заказал бутылку дешевого вина, отказавшись от обеда — почему-то кусок в горло не лез. Шиковать особо не стоило. Деньги ему могли пригодиться. Как и смелость. Не так-то просто возвращаться к прежней жизни.

Прожив почти два года Петром Михайликом, Лясота с трудом привыкал к новому имени. Иван Горский — обедневший аристократ, потерявший проданное за долги имение, и восемь тысяч — все, что у него осталось. Сейчас его цель — попытаться устроиться в столице, используя родственные связи и рекомендательные письма к бывшим приятелям его покойного родителя, который и промотал семейный капитал, пустив его после похорон супруги по ветру, предавшись азартным играм и пьянству.

Так говорил о себе Лясота-Иван, с каждым пересказом все больше проникаясь своей легендой. Кончилось тем, что на пароходе «Апостол Фома» один князь даже предложил составить ему протекцию, буде молодой человек выкажет желание служить. Намекнул, что один его знакомый ищет управляющего в свои поместья. Лясота поблагодарил, сочтя это за перст судьбы. Поместья вполне могли оказаться далеко от столицы. Должность управляющего предоставляла большие возможности. Поленька могла бы согласиться на такое предложение. Дело было за малым — встретиться с возлюбленной и сообщить ей благую весть.

И вот тут его начинали одолевать сомнения. А согласится ли Поленька уехать из столицы? А вдруг она уже куда-то уехала? Вдруг, в конце концов, она умерла? Ведь девять лет прошло. И он, даже став Петром Михайликом, так ни разу и не решился написать ей, боясь, что письмо перехватят. Она пока ничего не знала о бывшем возлюбленном — где он, что он, жив или умер? Если же помнить, что его ищет Третье отделение, то, возможно, они приходили и к ней, задавали вопросы. Чего ей наговорили дознаватели? Что она думает о нем сейчас? Вопросы, вопросы… Ни одного ответа! Да и вообще, как отрекомендоваться, под каким именем переступить порог ее дома? Подающий надежды молодой поручик, ученик школы ведьмаков Александр Травникович по приговору суда стал Лясотой Травником и сгинул за Каменным Поясом, Петр Михайлик в бегах, Ивана Горского она знать не знает… Правда, по документам вымышленный Иван Горский выше родом, чем настоящий Лясота, но денег больше как раз у первого.

Даже не подумав о еде, хотя желудок и ворчал, Лясота в один присест выпил всю бутылку. Хотел заказать вторую, но одумался. Для объяснения с Поленькой ему нужна ясная голова. Поэтому он заставил себя встать и, расплатившись, вышел, не задержавшись даже для того, чтобы снять комнату.

Трубников переулок находится в конце Широкой Троицкой улицы, которая тянулась через весь город. Была еще и Троицкая слобода, которая очень разрослась за последние годы; проезжая мимо, Лясота дивился на новые двухэтажные и трехэтажные дома. Почти в каждом на первом этаже была лавка, закусочная или контора. Да, много воды утекло! Жизнь действительно придется начинать сначала.

Не доехав до конца улицы, он остановил извозчика, расплатился и пошел пешком. Он волновался. Воскресли все сомнения. Жива ли Поленька? По-прежнему ли живет на старом месте, на углу Трубникова переулка и Затинной улицы? Здорова ли? Дома ли? Принимает ли? Уже отпустив извозчика, вспомнил, что не купил ни цветов, ни шоколадных конфет, до которых его возлюбленная была большая охотница. Да что вспоминать! Он ведь мечтал бросить к ее ногам меха песцов и черно-бурых лис, одеть ее в соболью шубу, подбитую рысьим мехом. И ведь он уже вез ей колечко с камушком. Простенькое, но зато с настоящим хризолитом. Где оно? Осталось у старого колдуна вместе с прочими вещами. Может, вернуться и купить, пока не поздно?

Нет. Поздно. Вот и дом на углу. Тот самый… и не тот.

Лясота остановился в двух шагах, глядя на добротный терем. Первый этаж был низким, полуподвальным — там располагалась мастерская. Узкие окошки еле поднимались над землей, наполовину закрытые крапивой и сорной травой. Но верхняя, жилая часть дома поражала новизной. Стены заново обшили тесом, с которого еще не сошла желтая краска. Крышу тоже перекрыли, а пристроенного сбоку крыльца раньше не было. И забор теперь был выше и крепче. И ворота другие. И наличники резные, с узорами. За окнами пышно цвела герань.

Несколько минут Лясота стоял как громом пораженный. На всем тут была заметна печать довольства и достатка. Откуда такое богатство? Умерла-таки тетка, у которой, сказывали, в перине были зашиты миллионы? Или здесь теперь живут другие люди, а самой Поленьки простыл и след?

Пока он стоял и раздумывал, отворилась калитка, и на улицу выскользнула служанка с корзинкой — наверняка пошла на базар. Сорвавшись с места, Лясота подбежал к девушке.

— Скажи-ка, красавица, а не проживает ли тут Аполлинария Мамыкина, купеческая дочь?

Девушка скривила губы в горделивой улыбке.

— Как же-с, проживают. Только оне теперича…

— Барыни нет дома? — догадался Лясота. Ну конечно, стоят последние летние денечки, многие из города в такую пору перебираются на дачи и живут чуть ли не до первого снега.

— Как же-с, дома оне, — огорошила его служанка.

— Но не принимают, — догадался Лясота.

— Да вроде никого оне не ждут… Разве что к вечеру Кирила Андреич гостей назвать хотели…

— А я гостем и буду, — мгновенно сообразил Лясота. — Со временем немного напутал, раньше срока приехал. Примет меня Аполлинария Матвеевна?

— Должно, примут. Только оне теперича…

— Разберусь как-нибудь. Спасибо, красавица!

Порывшись в кармане, извлек монетку. Быстро глянул — полтина. Шарить искать другую времени не было, но служанка и такой была рада — заулыбалась еще шире, принялась торопливо что-то объяснять, извиняясь. Лясота не слушал. Мелькнувшее имя Кирилы Андреича не резануло его слуха. Вроде как знакомое что-то. То ли слыхал, то ли бывал… Не важно. Главное другое — Поленька дома. И через несколько минут он ее увидит!

Едва он отворил калитку, из конуры вылетел здоровенный, песочного цвета лохматый кобель. Отчаянно забрехал, гремя цепью и припадая на передние лапы. Лясота остановился. Рука сама потянулась к пистолету, но тут из-за угла вышел дворник.

— А ну, Волчок, цыц! Пшел вон, сукин сын!

Замахнулся метлой, чуть не попав по морде пса, и тот, ворча и скалясь, отступил к конуре.

Лясота осмотрелся. В просторном дворе было чисто. Выложенные деревянными плашками дорожки вели к каретному сараю, в сад и в курятник. У крыльца росли розы. Кусты уже отцветали, земля была укрыта упавшими лепестками. Рядом стояла пыльная сирень. Под нею — невысокая деревянная скамеечка. Дворник терпеливо стоял и ждал, пока гость накрутится головой по сторонам.

— Вы кто таков будете, господин хороший?

«Не узнал», — догадался Лясота. Еще бы, минуло почти девять лет. Он сам бы себя не признал, если бы вдруг увидел. Вспомнил, как в один из первых дней после побега, остановившись напиться из ручья, замер, не веря своим глазам, и долго пытался поверить, что этот наполовину седой, осунувшийся старик — он сам. Потом, конечно, он оправился, но от прежнего блестящего офицера сейчас в нем мало что осталось. Вдруг не признает и Поленька? Нет, не должна. Он признает ее в любом обличье, что бы годы ни сделали с его возлюбленной!

— Аполлинария Матвеевна дома?

— Дома, как не быть. Вы, стало быть, к ней?

— Да. Принимает?

— Как не принимать… А по какому делу?

— По личному. И ступай себе, ступай!

Ему не хотелось, чтобы кто-то еще путался под ногами.

В самом доме многое изменилось. Ну, это понятно — столько лет прошло. Везде виднелись следы довольства и достатка. Никак впрямь померла тетушка. Одна из двух, а может, обе сразу, оставив Поленьку наследницей огромного состояния. Значит, никто и ничто не помешает ему…

Навстречу попалась горничная.

— Вы к кому изволите?

— К барыне. Она меня ждет.

— Как прикажете доложить?

— Я сам доложу.

Горничная пошла впереди, указывая дорогу. Лясота, оставив в передней саквояж и пальто, направился следом. Сердце замирало в груди. Сейчас он ее увидит. Свою милую Поленьку, о которой грезил столько лет. Стройную девушку с круглым румяным лицом, пышущим здоровьем. Ее милый, чуть вздернутый носик, ее губы, которые так приятно было целовать, ее карие глаза… или зеленые? Он забыл! Как много он забыл! А ведь когда-то эта девушка снилась ему каждую ночь. Идя за горничной, он пытался представить, как она изменилась за эти годы. Воображение рисовало образ девушки у окна. Она сидит, подперев щеку рукой, и смотрит на улицу — не идет ли милый. Забытая книга скучает на коленях, рядом прикорнула кошка, отложена в сторону вышивка. Иногда она вздыхает и, заметив вдали похожий силуэт, невольно приподнимается, рукой унимая бешено бьющееся сердце — и падает обратно в кресла, когда видит, что опять обманулась…

— Барыня, к вам…

Отстранив горничную, переступил порог.

— Поленька?

И остановился на пороге.

Конечно, он знал и ждал, что возможны перемены, но не думал, что время обойдется с любимой девушкой столь жестоко. Он помнил стройную, крепенькую, как репка, с округлой грудью и гладкими бедрами девушку, — перед ним сидела в креслах дородная барыня. Поленька носила скромные платьица, частенько с наглухо закрытым воротом, ибо пожилые тетушки опасались чересчур «развратить» племянницу. А сидевшая перед ним женщина утопала в кружевах, шелках и муслине, до локтя обнажив пухлые руки и сверкая глубоким вырезом на обширной груди. Та, которую Лясота мысленно считал своей невестой, почти не носила украшений, ибо день-деньской сидела дома под присмотром тетушек, — а хозяйка этого дома выставляла напоказ тройную нить жемчужного ожерелья, крупные серьги и несколько колец. Исчезла, скрытая под крахмальным чепцом, толстая коса. Не было и книги, и забытого вышивания — вместо них на столе горделиво красовался самовар, вокруг которого теснились тарелочки со сластями, баранками, маковыми коржами и колотым сахаром. Но носик был тот же самый, чуть вздернутый. И губки никуда не делись. И глаза, зеленые большие глаза, в которых можно утонуть, смотрели так же удивленно и тревожно.

— Вы?

Полная рука замерла в воздухе, не донеся до рта чашку.

— Поленька, вы… ты не узнаешь меня? — Он сделал шаг.

Она часто-часто заморгала ресницами, как когда-то в юности.

— Простите, но…

— Это я. Александр…

Она вздрогнула всем телом. Колыхнулись кружева и оборки. Чашка выпала из пальцев на скатерть, плеснув горячим чаем. Женщина вскрикнула, вскакивая и задев стул.

— Нет! Нет!

— Поленька? Ты что? Не рада меня видеть? Понимаю, это было так неожиданно, но я…

— Откуда ты взялся? — Она попятилась, не сводя с него глаз. — Тебя же арестовали! Ты же был…

— Осужден. Но это все позади. Я вернулся. Поленька, ты что, — Лясота заметил страх в ее глазах, — не рада меня видеть?

— Зачем? — взвыла женщина, хватаясь за голову. — Зачем ты пришел?

— Как — зачем? — Он сделал еще шаг. — Поленька, ты разве забыла, что между нами было? Ты разве забыла, как мы клялись друг другу в любви?

— Какой любви? — простонала она.

— Нашей. Я люблю тебя. Я хотел просить твоей руки…

— О господи! — воскликнула женщина. — Ты что, с ума сошел? Какого черта вздумал явиться?

— Поленька, — Лясоте показалось, что он ослышался, — я приехал из Закаменья, чтобы просить твоей руки. Я хотел, чтобы ты стала моей женой.

— Нет!

— Но ты же обещала меня ждать!

— Обещала, — кивнула женщина, — пока не узнала, что тебя осудили на десять лет. Десять лет каторги и двадцать лет поселений. Всего — тридцать. — Она потрясла растопыренными пальцами. — А теперь, не проходит и половины этого срока, как ты являешься и просишь моей руки? Ты сошел с ума! — воскликнула она и коротко рассмеялась. — Ты действительно сумасшедший, Алексашка! Ничему тебя жизнь не научила. Ты что, думаешь, что я вот так все брошу и пойду за каким-то каторжником на край света?

— Каторжником? — Он не поверил своим ушам.

— А кто ты есть?

— Я…

В дверь коротко постучали, заглянула горничная.

— Барыня…

— Тебе чего тут надо? — зашипела на нее хозяйка. — Подслушиваешь?

— Барыня, барин пришли-с…

Напряженное лицо женщины вмиг разгладилось. Она выпрямилась, быстрым движением огладила юбку, вскинула руки поправить чепец.

— Где он?

— В детскую пошли-с, — доложила горничная. — Я сказала, что у вас гости. Не хотели беспокоить.

— Ничего-ничего, он бы нам не помешал, — вполне благосклонно улыбнулась женщина. — Проси.

Лясота посмотрел горничной вслед.

— Барин? Как это понимать, Поленька?

— А понимай как хочешь, — та быстро поправила свой наряд. — Я замужем уже восемь лет. Кирила Андреич Лякин мне предложение сделали.

— Но ты же любила меня? — Лясота помотал головой, словно от удара по темени.

Это имя было знакомо. Возле Поленьки девять лет назад увивалось много ухажеров, но запомнил Лясота только Кирилу Лякина, тогда еще помощника своего отца, купца первой гильдии Андрея Анастасьича Лякина. Тетушки привечали его и Лясоту — одного из-за денег, другого из-за титула и маячившей впереди государственной службы.

— «Любила!» — передразнила женщина. — Именно что любила! И я тебе не лгала, когда обещала ждать. Я думала, все будет не так. Что пройдет несколько дней или недель, и тебя отпустят. Разжалуют в солдаты — и отпустят. Со многими так поступали. Я даже попробовала написать тайком от тетушек, мне и ответили… Десять лет каторги и двадцать лет поселений. Ты — там, я а — тут. Я просто не смогла. Десять лет — это так долго! Я испугалась. Боялась, что придется ехать так далеко. А где там жить? И я не могла оставить тетушек. Они обе так расхворались от огорчения… Ну, я и вышла за Кирилу Андреевича. Он меня так любит! И Лизаньку с Марфинькой… Дочки это мои.

Словно в подтверждение ее слов внутренние двери распахнулись, и в гостиную влетела девчушка лет пяти.

— Маменька, тятенька приехал!

Сам тятенька выступал по пятам, неся на локте левой руки вторую девочку, помладше. Легко поставил ее на пол, подтолкнул к матери, которая тут же принялась гладить девочек по волосам, целовать в щечки и совать со стола сласти.

— Вот каковы гости у Полины Матвевны, — прогудел ее супруг, рассматривая Лясоту в упор. — Уж не взыщите за прямоту, но могли мы ранее встречаться? Что-то лицо мне ваше знакомо.

Лясота в свой черед внимательно посмотрел на своего соперника. Окладистая борода, солидное брюшко. Даже если не знать, чем занимается этот человек, купца можно угадать за версту. Одет только богато — князь Владислав Загорский, помнится, носил такие же рубашки и жилеты.

— Нешто запамятовал, Кирила Андреич, — пропела его супруга. — Не припомнишь разве соперника своего? Как в этой комнате спорили вы, как чуть до драк и дуэлей дело не доходило у вас?

Лясота не успел открыть рта.

— Ах вот оно что? — Купец упер руки в бока. — Поручик твой… Офицер воротился! Откудова будете, гость дорогой? Прямо-таки из-за Каменного Пояса аль откуда поближе прибыли-с?

Вспоминать про Загорье не хотелось.

— Оттуда, — ответил коротко.

— Добром отпустили иль так — убег? И честь свою офицерскую, которой меня попрекал, не пощадил?

Лясота промолчал.

— Ну да ладно, дело прошлое, — уже почти весело провозгласил Кирила Андреевич, хлопнув гостя по плечу. — Сколько годов миновало, сколько воды утекло! Уж коли сюда добрался, так будь гостем дорогим. Эй, кто там есть? — гаркнул он на весь дом. — Девки, бегом!

Вбежала давешняя горничная.

— Накажи Парашке, пускай угощение тащит. Балык там есть, осетрина, пироги… Гость у нас. Да подай наливочки. Сливянку будешь? Сам делаю, — заговорщически подмигнул один мужчина другому, — потому как это дело тонкое, деликатное, бабьих рук не терпит. А то в ресторацию давай закатимся? Гульнем! — потер он руки.

— А как же гости-то, Кирила Андреевич? — забеспокоилась его жена. — Никанора Потапыча с супругой ждем да Поликарпа Иваныча с Матвеем Остапычем тоже звали.

— Ладно… — Купец с хрустом почесал затылок. — Вот ведь баба у меня! — похвалился он. — Говорят про ихнюю сестру: волос долог, да ум короток. А у моей ровно все наоборот. И чего я бы без тебя делал-то? Пойду распоряжусь. А ты располагайся. Хоть в креслах, хоть на диване. Отвык, чай, в каторгах-то на мягком сидеть!

И, хохотнув своим мыслям, хозяин дома вышел. Было слышно, как он громко зовет дворника.

Оделив дочек сластями, мать вытолкала их из комнаты и улыбнулась той нежной девичьей улыбкой, от которой у Лясоты, как в прошлые годы, сжалось сердце.

— Не сердись. Много воды утекло. Я изменилась, да и ты сам другим стал.

Лясота присел на кожаный диван, тихо скрипнувший под ним. Он чувствовал себя опустошенным. Столько лет ждал, надеялся, верил… Так рвался к своей Поленьке, грезил ее образом… И — на тебе. Грезы унесло как дым. Исчезла та хрупкая девушка. Осталась чужая женщина. Жена другого, мать его детей.

— Ну-с, — быстрым шагом вошел хозяин дома, потирая руки. Следом за ним горничная несла поднос с бутылками. — Сейчас встречу спрыснем. Давай-ка, брат, по маленькой!

— Прошу меня простить, — Лясота поднялся, — но я должен идти.

— Э нет! — Кирила Андреевич схватил его за рукав, вернул к столу. — Через столько лет появился — и уже в бега? Так не годится! Выпьем-ка!

Пришлось взять в руку стакан. Наливка была крепкая. «Небось самогона добавили», — подумал Лясота, морщась.

— Закуси. Эх, ни грибков, ни капустки… Эй, кто там? Закусь нам подайте, живо!

— Я распоряжусь, — сорвалась с места хозяйка.

— Умчалась… Пужливая, — усмехнулся купец. — Да ты пей, гость дорогой. Не стесняйся!

Он чуть ли не насильно вручил Лясоте второй стакан. Тот пригубил, теряясь в догадках. В голове зашумело. Не от выпитого, нет. От предчувствия.

Это было так неожиданно, что он оцепенел. Сколько лет его не посещало это странное ощущение близкой беды! Умение вовремя распознать ловушку, почувствовать проявление злых сил или враждебных чар было одним из главных в ведьмачестве. На умеющего чуять подвох издалека ведьмака ни одна ведьма не нападет врасплох. Даже не обладая большим запасом сил, он успеет заранее подготовиться и дать отпор. Его способности восстановились? Здесь и сейчас? Так внезапно?

Ошеломленный неожиданностью — судьба, отняв одно, дала взамен другое, — Лясота потерял несколько секунд и опомнился только, когда на пороге возникла его бывшая возлюбленная. Загородив собой дверной проем, она впилась глазами в мужа, кивнула головой…

Сорвавшись с места, Лясота кинулся к окну. Кирила Андреевич дернулся поймать его хотя бы за полу сюртука, но опоздал. Бросив быстрый взгляд на улицу, он увидел, что сверху вниз быстро идут несколько человек в шинелях. Жандармы! И городовой впереди. Быстро они…

Додумывал он эту мысль, сбитый с ног мощным ударом. Купец не пожалел кулака, и в голове зазвенело. Проехавшись спиной по полу и врезавшись затылком и плечами в комод так, что искры из глаз посыпались, Лясота схватился за пистолеты. Кирил Андреевич уже летел на него, растопырившись, как огромный медведь. Не успевая прицелиться, Лясота выпалил наугад. Завизжала женщина. Увернувшись от наваливающегося тела, Лясота вскочил. Его дернули за ногу, пытаясь повалить, — ударил по пальцам рукоятью пистолета. Тратить еще одну пулю не хотелось. Ткнув оружием в испуганно сжавшуюся купчиху, он метнулся к окну. Вскочил на кресло, ногой вынес раму, закрыв локтем лицо от осколков стекла, и вывалился наружу.

Его прыжок привлек внимание. Жандармы остановились, оцепенев на несколько секунд, которые были нужны беглецу, чтобы, упав на землю, тут же вскочить, отряхиваясь от осколков. Полетели брызги крови — он порезал лицо и руки о битое стекло. Больно. Но боль телесная напрочь выжгла в нем боль души.

— Чего стоите? — визгливо завопила в окне купчиха. — Хватайте его, люди добрые! Вор это и убивец! Беглый каторжник! Хватайте! Караул! Убили!

— А ну стоять! — Городовой первым сорвался с места. — Именем закона…

Лясота не стал слушать дальше и рванулся прочь. О пальто, саквояже — а в нем деньги и паспорт! — он старался не думать. Ноги бы унести. За спиной раздался пронзительный свисток, послышались крики погони. Он завернул за угол, наддал ходу, ища, в какой проулок нырнуть, чтобы оторваться от погони. Его душили попеременно злость и азарт. А Поленька хороша! Верно говорят, что бабам веры нет. Все они насквозь лживы. Все продажные дуры…

Он мчался по улице, сжимая в руках пистолеты. Вслед ему неслись свистки, улюлюкали мальчишки. Мелькнула отчаянная и спасительная мысль затеряться в толпе. Был на другом конце города такой район, прозываемый Грачи. Там частенько пошаливали лихие людишки — чужака могли подкараулить в подворотне и приласкать кистенем или ножом. Бывало, что грабили среди бела дня, не трогая только своих. Извозчики отказывались проезжать через Грачи в позднее время. Полиция находила там трупов больше, чем во всех остальных районах столицы, хотя нехороших мест было немало — Вонючка, Подгорное, Марьино Поле… Но Грачи были ближе всего, и там ему есть где спрятаться. Придется платить. А чем? Да домом купца Лякина и его добром! Каково-то тебе будет, Поленька? Сумела предать, сумела забыть — сумей и ответ держать!

Владимир-Северный он знал если не назубок, то с пятое на десятое — ближайшие к дому Поленьки улицы-переулочки, центр, Медвежий Угол, где стояла их школа, Торговища. Знал, где можно срезать угол, где перескочить через забор, где промчаться огородами. Начинающих ведьмаков так тренировали — опоив зельем, сонными, отвозили на окраину и бросали на улице. Сумеешь к назначенному часу вернуться — молодец. Не сумеешь — а на что ты тогда годен? Лясоту как раз однажды в Грачи и забросили…

Пробежав почти всю Затинную, нырнул в щель между заборами. Протиснулся боком, топча росший там бурьян и прислушиваясь к шуму погони. Не далеко и не близко. Видали наверняка, что нырнул сюда, да не поспеют. Его учили специально, а жандармы люди простые — полезут напролом, да и застрянут.

Уже спокойно выбрался на соседнюю улицу, сунул пистолеты за пояс, пошел быстрым шагом. Главное не бежать сломя голову — так его наверняка запомнят. Так, где это он? Никак Речная? Точно. Вот маковка церкви Святой Анны. От нее направо до конца, там свернуть на Протасьину Слободу, которая выведет прямиком на Соборную улицу. А уж с нее…

Он споткнулся. Мысли сбились — у поворота стоял жандарм, Синяя шинель, бердыш, сабля на боку. Все честь по чести. Просто стоял, не на страже, но у Лясоты в душе опять шевельнулось недоброе предчувствие. Либо пройти мимо него, либо повернуть назад, туда, где его ждет погоня. Без пальто, сюртук нараспашку, лицо и руки в порезах. Штанина на колене порвана… Заметит!

Точно. Жандарм так и впился в него взглядом.

— Откуда такой свалился?

— От полюбовницы, — почти не соврал Лясота, не сбавляя шага. — Супруг у нее ревнивый, не ко времени вернулся.

— От полюбовницы? Это кто же из наших баб гуляет?

— Не из ваших. — Лясота уже сто раз проклял себя за то, что втянулся в разговор. — С Затинной. Ну, бывай, служивый. А мне домой надо.

— Погодь, — жандарм заступил дорогу. — А ну пачпорт покажи!

Вот ведь гад! Мысленно послав блюстителя порядка по матери, вслух Лясота сказал:

— Да ты с ума сошел? Кто ж к любовнице с паспортом ходит?

— А мне все едино. Покажь — и все тут! А не то в участок сведу.

Он напрашивался на взятку. Полтина или рубль вполне бы заменили и паспорт, и вид на жительство. Но денег у Лясоты не было. Он попятился, что для жандарма, как для пса, послужило сигналом к атаке.

— А ну стой!

Медлить больше было нельзя — в конце улицы показались жандармы с городовым, разгоряченные погоней и злые оттого, что их заставили лазить по заборам. Лясота ловко поднырнул под бердыш, припав на колено, и побежал прочь. Вслед ему неслись крики.

Тут народа было больше, затеряться стало труднее, но зато появилась надежда, что прохожие встанут на сторону беглеца.

— Держи вора!

На него оборачивались. Еще свистки послышались откуда-то сбоку. Теперь не уйти. Но ноги сами несли вперед. Он мчался, уворачиваясь от разносчиков, ныряя под колеса экипажей, чуть не сбив с ног какого-то важного господина с тростью, облаянный моськой, которую вела на поводке пожилая женщина, то переходя на быстрый шаг, то снова срываясь на бег. Сердце прыгало в груди, дыхания не хватало. Но сдаваться он не собирался.

Свистят. Опять… И так близко! А он так устал…

Резкий окрик сорвал его с места. Затопали шаги. Послышался свисток. Ну сколько можно? Когда это закончится?

Его гнали уже несколько часов. Только предчувствие опасности — внезапно проснувшаяся кроха былых Сил — до сих пор позволяло ускользать из кольца медленно сжимающейся облавы. Ему уже перекрыли дорогу на Грачи и в Вонючку. Оставались Подгорное и Марьино Поле, но туда так далеко добираться! Через весь город. Вот и приходилось кружить на одном месте, выискивая лазейку. Жандармам приходилось действовать осторожно, они знали, что беглец вооружен. Правда, один пистолет он потерял, но судорожно, до боли в пальцах, сжимал второй. Нет, эта пуля не для кого-то из его преследователей. Эта, последняя, для него. Живым он в руки не дастся.

Движение в центре города было оживленнее, чем на окраинах. Спеша пересечь улицу и переулками пробраться подальше от проспектов, Лясота рванул на другую сторону, пробираясь прямо между экипажами и всадниками.

— Пади!

Чудом увернулся от кареты. Привстав, кучер хватил его кнутом, обжег плечи даже сквозь сюртук. Шарахнувшись в сторону и спасаясь от второго удара, Лясота едва не врезался в другую карету, которая как раз в эту минуту резко затормозила, останавливаясь в двух шагах от ворот трехэтажного особняка.

— Ты чего? Жить надоело? — напустился кучер.

Лясота развернулся и побежал прочь. За спиной нарастал цокот копыт. Конный разъезд? Нет, карета. С чего это вдруг? Холеные кони легко обогнали беглеца. Карета завернула за угол, но за миг до того, как она исчезла из вида, Лясота заметил на дверце герб — змея, пронзенная мечом, и княжеский венец. Мелькнула — и пропала, разбудив память. Где он мог видеть этот герб? Холм, змея, меч…

Да не холм. Гора! Загорье!

Владислава? Здесь? В столице?

Взгляд метнулся по стенам домов. На ближайшем доме висела медная табличка «Соборная улица, дом 23». Вот оно что. А какой дом ее? Забыл…

Собрав последние силы, он завернул за угол, спеша за каретой.

Она, оказывается, не отъехала далеко. Пробежав всего саженей сто, увидел ее силуэт около парадного крыльца светло-голубого, с белыми колоннами трехэтажного особняка. Отступив чуть вглубь от дороги, он отгородился от тротуара узким, шага три-четыре, газоном, обнесенным невысокой, в человеческий рост, оградой. Слуги переносили в дом вещи из кареты. На глазах беглеца был снят последний баул, и карета неспешным шагом проехала в расположенные рядом боковые ворота.

Тревожное предчувствие опять кольнуло в грудь. Погоня. Кто-то из прохожих его заметил и указал, куда исчез беглец. Медлить было нельзя. Да, он дал слово, но придется рискнуть и нарушить обещание.

29

Княжну Владиславу давно мучили дурные сны. Чуть ли не каждую ночь она просыпалась с криком и в слезах. Ей снилась мама — похудевшая, подурневшая, с темными кругами под глазами. Исхудалая и наполовину седая, превратившаяся в изможденную старуху, княгиня Елена протягивала к дочери дрожащие руки и звала немощным голосом. Девушка была уверена, что такие сны предвещают беду. С ее матерью случилось что-то плохое. Возможно, она умерла или сейчас умирает в одиночестве, никому не нужная, забытая даже родной дочерью.

Князь Владислав Загорский не утешал дочь, не уговаривал ее выбросить эти глупости из головы. Он сам был слишком опытен в подобных делах, чтобы не понимать, что действительно происходит что-то неладное. Случилась беда, и, едва дочь заговорила о том, что хочет написать во Владимир, он вместо этого предложил девушке съездить в столицу.

Решили не плыть по реке — в начале осени навигация уже заканчивалась, пассажиров на пароходы стали брать все меньше и меньше. До Усть-Нижнего добираться все равно пришлось бы на лошадях, так что заложили карету и на перекладных в несколько дней добрались до столицы. Конечно, можно было по железной дороге, но это так медленно…

Дорога немного развлекла Владиславу. Она путешествовала все-таки редко, а этим путем и вовсе никогда не ездила. Девушка всю дорогу смотрела в окно на мелькающие пейзажи, убранные поля, либо голые, либо покрытые редкой зеленью озимых. На деревни, монастыри, перелески, овраги, холмы, озера и реки. На станциях, где перепрягали лошадей, она непременно отправлялась пройтись за околицу. Ее любопытство волновало князя Загорского — в прошлом подобное было не в обычае дочери. Да, девушка сильно изменилась за те три года, что они не виделись. Она не только повзрослела и похорошела, она стала другой.

Несколько раз он порывался начать с нею откровенный разговор, чтобы подготовить княжну к тому, что ее ждет. Если бы Елена не увезла дочку при разводе, отец нашел бы время исподволь подготовить ее к тому, что вскоре ожидает девушку. Теперь приходилось торопиться, рубить сплеча.

— Я хочу поговорить с тобой, дочка, — начинал он чуть ли не каждый день.

— Говорите, папенька, я слушаю, — не отрывая глаз от дороги, отзывалась девушка.

— Речь пойдет о том, что происходит в Загорье.

— Ах, папа! Я сейчас ни о чем не могу думать, только о матушке.

— Но девочка моя…

— Папа, давайте сначала вернемся в Загорск, и уже там…

— Ты хочешь вернуться?

— Не сейчас, — досадливо морщилась девушка. — Как там матушка?

Князь замолкал, откинувшись на обитую бархатом спинку сиденья. Может быть, дочка просто не готова к разговору? Нет, ей семнадцать лет. Самого Владислава отец посвятил в семейную тайну, когда тому было шестнадцать. Но к тому времени юноша уже догадывался, что в их роду есть какая-то тайна. А Владислава, как первая за одиннадцать поколений девушка, долго была изолирована от этого.

Девушка… Владислава — девушка. У нее нет братьев, и на ней род должен прерваться. Впрочем, можно обратиться к императору, и тот прикажет, дабы не прерывался княжеский род, сохранить княжне свою фамилию, передав ее мужу вместе с титулом. Ее муж должен будет стать новым князем Загорским… но только если сама Владислава окажется достойной. А она еще ничего не знает об испытании, которое ей предстоит пройти.

Во Владимир они въехали на пятый день, сразу направившись в принадлежавший Владиславе дом на улице Соборной. Девушка знала, что там уже больше двух лет — с тех пор, как ее мать стала княгиней Чарович, — никто не жил. Только семья старых слуг присматривала за особняком. С середины пути, из Боголюбска, им послали телеграмму, чтобы начали готовиться к приезду наследницы.

По знакомым улицам Владислава проезжала с особенным чувством. Ей ужасно не хотелось возвращаться в этот город. Если бы не мама, девушка не стала бы даже смотреть в сторону столицы. Жить с отцом — вот была ее мечта. Правда, с некоторых пор в девичьи грезы стал врываться образ еще одного мужчины. Где он сейчас? С кем? Вспоминает ли ее?

Карета дернулась и затормозила так резко, что Владислава невольно схватилась за дверцу, наваливаясь на нее всем телом. Свистнул кнут.

— Ты чего? Жить надоело?

Они тронулись с места, обгоняя…

— Папенька? — Княжна не поверила своим глазам. — Папенька, смотрите!

— Что? Ты чего?

— Остановите сейчас же!

Княжна несколько раз дернула за шнурок, вызывавший кучера. Но карета, набравшая скорость, уже заворачивала за угол.

— Остановите! — закричала Владислава.

— Потерпи, — осадил ее отец. — Немного осталось.

Проехав по улице, остановились у ворот особняка.

— Владислава? Что случилось? — строго спросил князь, но девушка уже распахнула дверцу, сама, не дожидаясь услуги лакея, спрыгивая наземь.

— А где он?

— Да что случилось? — Князь Загорский вышел вслед за дочерью. Девушка в тревоге озиралась по сторонам.

— Петр… ну, то есть Лясота, — пробормотала она. — Мне показалось, что я его видела.

— Где? В столице?

— Да, на улице. Он пробежал так близко от нашей кареты…

— Этот Лясота тебе померещился. — Князь взял дочь за локоть, поднимаясь на крыльцо. Камердинер и горничная засуетились, снимая с запяток кареты их вещи. Им на помощь пришел присматривающий за домом лакей, коротко доложив, что его жена командует спешно нанятой прислугой, чтобы закончить уборку. — Он же не глупец и должен понимать, что ему ни в коем случае нельзя показываться в столице. Тут его непременно арестуют, если он выдаст себя. А если этого не совершит он, это сделаешь ты.

— Я? — Владислава даже остановилась на верхней ступеньке.

— Да, милая, ты. — Князь посторонился, пропуская дочь. — Это ведь ты только что готова была бежать по улице и искать его! Привлекла бы ненужное внимание.

Девушка прикусила губу. Отец был прав, но…

— Но вдруг ему нужна помощь? — пробормотала она.

— А вдруг он взрослый самостоятельный человек и в состоянии позаботиться о себе сам? — парировал Владислав Загорский. — Идем в дом.

— Да, папа, — послушно кивнула девушка, но не торопилась подниматься по ступенькам из прихожей на второй этаж, а вместо этого поманила пальцем лакея. — Если вдруг кто-нибудь придет, какой-нибудь мужчина… такой, знаете, светловолосый, с серыми глазами, молодой, красивый… — Она чуть запнулась на последнем слове, но заставила себя закончить: — В общем, если он придет и назовет мое имя, позовите меня. И больше никому не говорите. Хорошо?

— Как прикажете, — поклонился лакей.

Из глубины дома раздавался голос отца, ему отвечала экономка, мимо бегали слуги с вещами. Владислава замерла на лестнице. Она слышала, как ее окликнули раз, другой.

— Иду!

Повернулась, стала не спеша подниматься, и тут звякнул колокольчик.

Лакей поспешил к двери, но княжна птицей слетела по ступенькам, едва не обогнав его, и успела первая. С усилием распахнула дверь.

— Вы?

С лица, покрытого пылью, потом и сочившейся из порезов кровью, на нее смотрели мутные от усталости глаза. Покрытый пылью сюртук, порванные брюки. В опущенной руке пистолет.

— Вы…

— Я. Простите меня. — Лясота сделал шаг, переступая порог, но ноги подогнулись, и он опустился на колени. — Я не должен был, но я… весь тут… Здесь.

— Какое счастье!

Она попыталась улыбнуться, но улыбка сползла с ее лица, когда Лясота стал заваливаться на бок. Сорвавшись с места, Владислава кинулась к нему, обхватила за плечи, удерживая и не давая упасть.

— Заприте дверь, — быстро приказала она лакею. — Помогите мне проводить его в мою комнату. И… никому не слова. Вы можете идти, Лясота?

Он прилагал отчаянные усилия, чтобы удержаться и не упасть, но заставил себя сосредоточиться.

— Могу. Да, кажется… Помогите!

Усталые ноги дрожали и плохо слушались. Он так и не выпустил пистолета и оперся о плечо девушки другой рукой. Она обхватила его за пояс. С другой стороны неловко, с опаской, приблизился лакей, придержал под локоть.

— Прошу сюда!

— Если кто-то придет и будет спрашивать, — строго промолвила Владислава, — мы никого не видели. Мы только что приехали, не успели никого оповестить о своем приезде и просто-напросто не ждали визитеров — ни званых, ни незваных тем более.

— А что сказать вашему отцу? — поинтересовался лакей.

— Предупреди его, но… в общем, я сама с ним поговорю.

В комнате, оказавшись в кресле, Лясота откинулся на спинку, прикрыл глаза, переводя дух. Он чувствовал рядом присутствие Владиславы, и это наполняло душу теплом и покоем.

— Благодарю вас, — пробормотал он. — Прошу прощения, что был вынужден вот так вломиться…

— Не надо. — Она коснулась его запястья. — Ничего не говорите.

Он кивнул, поелозил затылком по подголовнику.

— Боже мой, — всплеснула руками девушка. — Вы весь в крови! Вы ранены?

Она тихо дотронулась до его щеки.

— Нет. — Хотя прикосновение рук девушки было приятным, Лясота покачал головой. — Царапины.

— Ничего себе!

— Но это действительно так. Я порезался, когда прыгал из окна. Пришлось выбить стекло.

— Боже мой!

— У меня не было выхода. Меня предали.

— Ваш… э-э… друг?

— Нет. И давайте оставим этот разговор.

Вспоминать о безобразной сцене не хотелось. Он чувствовал боль и пустоту в душе. Еще несколько недель — да что там, несколько дней назад — у него была мечта о невесте, которая ждет своего возлюбленного. И вот она, реальность. Муж и двое детей. «Устала ждать»… Ну еще бы! Кто захочет связать свою судьбу с каторжником?

— Вам надо промыть раны, — неуверенно произнесла Владислава, напоминая о себе. — Посидите пока здесь. Я схожу за водой.

Она ненадолго выскользнула, оставив Лясоту одного. Он поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Клонило в сон; то ли брала свое усталость, то ли просто наступила разрядка. За время пути до Владимира он почти не сомкнул глаз, и вот, пожалуйста. Но расслабляться рано. То, что его приютила девушка, еще не значит, что беглец в безопасности. Но несколько минут отдыха он заслужил. И только на минуточку закроет глаза. Он ведьмак, он заранее почувствует опасность… Он…

Он уснул.

А проснулся от легкого стука двери.

Тело среагировало быстрее разума. Рука с пистолетом взлетела вверх, целясь в грудь Владиславе, зашедшей в комнату с тазиком для умывания и переброшенным через плечо полотенцем.

Девушка вскрикнула от неожиданности, чудом не выронив свою ношу, и прижалась к двери.

— Черт, — выругался Лясота, когда до него дошло, что он чуть было не спустил курок. — Простите. Я не нарочно.

— Как романтично. — Хотя ей было все еще страшно, девушка постаралась улыбнуться.

— Вам смешно?

— Нет. Просто я…

— Вы испугались. Простите!

Владислава поставила тазик на подоконник, отвернулась, чтобы скрыть смущение.

— Ничего, — пробормотала она, — просто я очень рада вас видеть.

У нее перед глазами еще стояла согревшая ее душу теплом картина — усталый, покрытый пылью и засохшей кровью мужчина задремал в кресле среди пышной обстановки. Он здесь. Он пришел. Все остальное не имело смысла.

— Что?

Лясоте показалось, что он ослышался. Девушка отвернулась, уставившись в окно, выходившее на задний двор и сад, и что-то пробормотала. Лясота заметил, как краска смущения залила ее щеку, поднимаясь до самого уха. До такого маленького, нежного розового ушка, в которое так хорошо нашептывать летним теплым вечером милые глупости…

— Барышня… — Он прислушался к своим ощущениям, неожиданно ясно представив себе и этот, летний вечер, и запах ночных фиалок в саду, и треск цикад, и ее теплое дыхание на своей коже. Представил так ясно, что сразу понял: этому бывать. — Я тоже рад вас видеть.

Она вздрогнула, прикусив губу. Уставшие мышцы напряглись, взмолились об отдыхе, но Лясота заставил себя встать. Шагнул ближе, вставая за спиной и касаясь руками девичьих плеч. «Если она сейчас отстранится, — мелькнула мысль, — значит, все это дурь, блажь, морок…»

Владислава напряглась под его руками, словно простое прикосновение причинило ей боль, и тут же вывернулась из объятий.

— Надо промыть ваши порезы.

Лясота заставил себя усмехнуться, хотя при этом порванная кожа на щеке отозвалась болью. Да что он вообразил? Так же не бывает!

Владислава вцепилась в тазик и губку, как в последнюю надежду, но мужчина отстранил ее решительным жестом.

— Не стоит, барышня. Я сам.

— Сами вы не сможете. — Она тем не менее попятилась. — Надо осторожно. Вдруг останутся шрамы?

— Ну и что? — Лясота зачерпнул горстями воду. — Вам-то что с того?

Девушка побледнела, опуская глаза. Не поворачивался у нее язык сказать, что он такой красивый, а шрамы только все испортят. Еще на смех поднимет.

— Ничего, — собрав силы, она все-таки подняла взгляд. — Мне все равно, какой вы…

И по глазам поняла, что сказала что-то не то. Смутившись, всплеснула руками, опрометью выскочила за дверь, и нос к носу столкнулась со своим отцом, который шел проведать дочь.

30

Лясота тихо выругался. Вот женщины! Ей все равно. Она, между прочим, тоже не красавица. Вот только глаза в ореоле черных ресниц под густыми бровями вразлет, глаза, полные страха и страсти… И веснушки на щеках… И эта слегка припухлая нижняя губа, словно хранящая еще воспоминание о поцелуе… А ведь он помнил, как ее целовал! Но какое это имеет значение? Мало ли девчонок на свете! И есть такие, кто и очами сверкает — любо-дорого посмотреть, и на ласки не скупятся, и подержаться есть за что. Очнись уже, Лясота! Она — княжна. Девчонка совсем. Ей только семнадцать лет. А тебе почти тридцать. За спиной столько всего, что этой княжне и не снилось. Хотя нет, уже снилось. Не каждой семнадцатилетней выпадет на долю столько испытаний, сколько выдержала она. Доверилась чужому человеку, отправилась с ним в опасное путешествие по реке, видела колдунов, разбойников и упырей. Другая бы умом тронулась, а она…

Наскоро обтерев рожу полотенцем и не обращая внимания на оставшиеся на нем кровавые разводы, Лясота уже решил про себя не быть неотесанным болваном и как следует поблагодарить девушку за спасение, когда за дверью послышался легкий шум, шаги, голоса и негромкий стук.

— Позволите?

Узнав голос князя Загорского, Лясота подобрался, бросил взгляд на окно. Второй этаж. Прыгать высоко. И сколько же можно?

Не дождавшись ответа, князь переступил порог. Его глаза того же серо-синего цвета, что и у дочери, сузились, когда он заметил незваного гостя.

— Я так и думал, — промолвил он. — Что вы здесь делаете? Мы, кажется, дали вам понять, что продолжать дальнейшее знакомство нежелательно.

— Прошу меня извинить, — заговорил Лясота. — Я оказался в безвыходном положении.

— Сударь, — голос князя был сух и холоден, — из любого положения есть выход, иногда даже не один. Я понимаю, что порой бывают в жизни обстоятельства, когда сдержать данное слово становится трудно. Но я не понимаю, чем вызвано ваше легкомыслие. Вы знаете, что находитесь в розыске. Я, кажется, предоставил вам шанс уехать и начать жизнь с начала, с новым именем, с новой судьбой и… начальным капиталом. И как вы распорядились этим даром? Не успели мы расстаться, как вы попали в неприятности и не нашли ничего лучшего, как снова ворваться в жизнь моей дочери!

— Ваше сиятельство, я…

— Вы должны покинуть этот дом, и как можно скорее, — отчеканил князь Загорский.

Лясота посмотрел на пистолет, забытый им в кресле.

— Ваше сиятельство, я не могу сейчас этого сделать. Видите ли, я… все потерял.

— И рассчитываете, что я снова выдам вам деньги и обеспечу еще одним паспортом. А с чего вы взяли, что я должен это сделать?

Лясота промолчал. Во многом князь был прав. Не стоило злоупотреблять его терпением и чувствами Владиславы.

— Вы правы, ваше сиятельство, — сказал он. — Я уйду. Обязательно. Только…

Мужчины, не сговариваясь, посмотрели на дверь. Лясота скорее догадался, чем увидел, что там, за порогом, затаилась княжна, пытаясь сквозь стену уловить отголоски их разговора.

— Я понимаю. И постараюсь сделать так, чтобы она ни о чем не догадалась.

— И ничего не заметила, — кивнул князь. — Пощадите чувства девочки. Она так молода. Вам не стоит ломать ей жизнь, задерживаясь чересчур надолго.

Лясота шагнул вперед, и мужчины обменялись крепким рукопожатием, как два заговорщика.

Этот тихий вечер начала осени Лясота запомнил надолго. Чтобы не болтали слуги — троих наняли специально на время, пока тут будет княжеское семейство, он весь день просидел в комнате, которую ему отвели, никуда не высовывая носа. Князь Владислав сам, не доверяя никому, принес ему ужин. Молча, не говоря ни слова, положил на стол рядом три банковских билета по тысяче рублей. Посмотрел со значением, мол, это последнее, на что можете рассчитывать. Лясота кивнул, тоже не говоря ни слова. Его сиятельство уже и так был неимоверно щедр. Желанный отдых, ужин, немного денег… Только бы удалось незамеченным выбраться из города! А уж потом он не повторит своей ошибки.

Набираясь сил, он съел весь ужин до крошки и подошел к окну, разглядывая окружавшие особняк дома. Если пройти по саду и попытаться перелезть через забор, можно попасть сразу на соседнюю улочку. А там — дай бог удачи, чтобы не попасться на глаза будочникам. Но среди них часто попадаются такие, кого можно запросто обвести вокруг пальца. Достаточно на окрик: «Стой, кто идет?» — ответить просто: «Обыватель!» В большинстве случаев, особенно если прохожий шагает ровно, не шатается, как пьяный, не огрызается — мол, какого рожна тебе надо, морда околоточная? — этого достаточно, чтобы тебя пропустили. Надо заранее придумать пару ответов, откуда возвращается и куда спешит в поздний час. Главное, не перепутать. Доберется до окраины, а там огородами выйдет из города и… Куда дальше? Об этом он пока не думал. Главное — выйти на дорогу. С тремя тысячами в кармане он сам себе хозяин и господин.

Ее присутствие он угадал раньше, чем услышал легкое робкое царапанье ноготков о косяк.

— Барышня? Что вы здесь делаете?

Девушка зябко куталась в длинную, чуть ли не до пола, шаль. Распущенные волосы, сверху прикрытые ночным чепчиком, темной массой лежали на плечах и спине. Под шалью была только ночная сорочка. Большие глаза в полутьме казались двумя черными провалами.

— Мне не спится, и я… Я зашла пожелать вам доброй ночи.

— Доброй ночи, барышня, — ответил он. — Сладких вам снов. Идите к себе!

— Я боюсь.

— Глупости какие! Чего вам бояться?

— Я не знаю. Я боюсь уснуть. — Девушка крепче обхватила себя руками за плечи. — А вдруг, пока я буду спать, случится что-то страшное?

Он прислушался к своим ощущениям, уверенный, что, раз вернувшись, предчувствие опасности уже его не покинет. Почувствовал же он присутствие Владиславы еще до того, как она решилась постучать.

— Ничего с вами не случится, — промолвил. — Ложитесь спать.

— Я боюсь не за себя, — пролепетала девушка.

— Со мной тем более ничего не случится, — отрезал он. — Идите к себе.

— А вы, — она покраснела так, что это было видно даже в темноте, — вы меня не проводите?

Он подавил вздох. Она что, нарочно так себя ведет?

— Пошли.

В комнате княжны на туалетном столике горела забытая свеча, бросая на стены и потолок причудливые колеблющиеся тени от предметов и двоих людей. Постель была смята и, подойдя к ней, Владислава сбросила с плеч шаль, оставшись в одной сорочке. Лицо ее белело в обрамлении темных волос. Сквозь ткань просматривалось очертание девичьего тела. Он так и не видел его… целиком. Но хорошо помнил ее тонкий стан, упругую грудь, ноги, бедра — по той ночи, когда она прижималась к нему всем телом, ища защиты от упырей. От кого она пытается защититься теперь?

— Ложитесь, барышня, — промолвил он.

— А… в-вы?

Теперь пришел черед смущаться Лясоте. Да что эта девчонка себе возомнила? Она что, не понимает, что дразнит его, распаляя и соблазняя?

— Я пойду к себе.

Он боялся протянуть руку, боялся дотронуться и коснуться даже кончиками пальцев, понимая, что в этом случае не выдержит и останется тут до утра. Что, раз ощутив прикосновение ее нежной кожи, потеряет над собой власть.

Два тела, сомкнувшие объятия на сбитых простынях… Белеющий во мраке девичий стан… Волосы, рассыпавшиеся по подушке, запрокинутое лицо с закушенной губой… Стон страсти, переходящий в крик… Все то, чего он был так долго лишен — и чего хотел с каждой секундой все сильнее. Надо сделать только один шаг. Протянуть руки, сжать в объятиях податливое тело, накрыть губами ее рот — и целовать, и мять, и тискать, и любить — до боли, до пота, до крика, до потери сознания…

Надо только сделать шаг.

И Лясота шагнул. И заметил удивление, боль и страх в глазах девушки прежде, чем она крепко зажмурилась, вскинув руки, готовая обвить ими его шею…

…и встретившая пустоту.

Лясота отступил. Пятясь, покинул комнату, прикрыл за собой дверь. Князь Загорский дважды сделал ему добро, дважды отблагодарил за спасение дочери. Он не мог в отместку разрушить ее жизнь. Не останавливаясь и не оборачиваясь, направился к себе. Сюртук, вычищенный и приведенный в порядок, висел на спинке стула. Банковские билеты лежали в кармане, заряженный пистолет — тоже, но, уже набросив сюртук на плечи, Лясота вдруг остановился. Он ясно понял, что не хочет отсюда уходить. Что, если он переступит порог этого дома, случится что-то страшное. И не с ним, а с нею. И Владислава подсознательно ощутила это — и кинулась под его защиту, чтобы тут же быть преданной им, брошенной на произвол судьбы.

Несколько минут Лясота колебался, размышляя. Если останется, ноги сами понесут его в постель к княжне и он лишит ее невинности еще до полуночи, навсегда потеряв уважение князя Загорского. Если уйдет, вернет себе честь, но навсегда потеряет девушку.

«Уходи, — забилась в сознании подлая мыслишка. Вчера ты уже попытался выбрать девушку, и что? Тебя чуть не схватила полиция. Ничему тебя жизнь не учит! Так должно было быть. Одна предала тебя — ты в отместку предаешь другую. Это судьба!»

— Это судьба, — прошептал Лясота и шагнул за порог.

Город уже засыпал. На стоявших вдоль проезжей части столбах мигали огоньки уличных фонарей. Девять лет назад такого еще не было. Фонари тогда горели только на двух-трех центральных улицах, ближе к императорскому дворцу. А теперь вот и сюда добрались. Сунув руки в карманы, Лясота быстро зашагал по улице, прислушиваясь к стуку колес запоздалого извозчика. Настроение у него было отвратительное. Хотелось то ли напиться, то ли подраться с кем-нибудь. И хотя умом он понимал, что должен сдерживаться, желание выплеснуть свои чувства порой брало верх над рассудком.

На углу стояла будка. Вернее, пристройка к маленькому тесному домишке, где кое-как ютилась семья будочника. Тот топтался в сторонке, поближе к одному из фонарей, держа бердыш.

— Стой, кто идет?

— Обыватель, — огрызнулся Лясота и тут же пожалел об этом, потому что будочник, наверное, тоже был не прочь на ком-нибудь сорваться.

— А ты не рявкай, а отвечай по всей форме, — приказал он. — Кто таков, откуда, зачем?

— Не твое дело. — Лясота прибавил шагу, обходя не в меру бдительного служителя порядка. Надо же! Из нескольких сотен столичных будочников ему попался единственный ревностный служака!

— Это как так — не мое? Очень даже мое! А ну стой, кому говорят? А не то засвищу!

И быстро сунул в рот свисток, издавая пронзительную противную трель. Лясота зашагал быстрее.

— Стой! Пачпорт покажи!

Лясота сорвался на бег.

— Стоять! — будочник кинулся следом. — Куда? Держи вора!

Бегать ему с бердышом и в форменной, до земли, шинели было несподручно. Пронзительная хриплая трель эхом отдавалась в ночи, нарушая покой уснувшего города. Лясота вильнул в сторону, надеясь в темноте оторваться от погони, но ретивый будочник сделал свое дело.

— Держи вора! Держи! — послышались крики. — Пожар!

Проснувшееся чувство опасности подсказало, что из переулка к его преследователю сейчас подоспеет подкрепление. Он рванулся в другую сторону. Там тоже было опасно, но не настолько.

— Вон он! Лови! Держи!

Заметили-таки! Но как? И куда деваться?

Впереди замелькали яркие огни. Ресторация. Там народ, там пьет и гуляет разная публика. Можно затеряться в толпе. Конечно, это опасно, но делать нечего.

Чувство опасности взвыло в полный голос, но Лясота уже рванул на себя двери, и нос к носу столкнулся с приставленным к ним швейцаром.

— Куда прешь?

— Туда.

— Не велено пущать!

— Почему?

— Господа гуляют.

Лясота уже открыт рот, чтобы сказать: «Так мне по делу, от князя Чечевицкого…» и уже поймал взгляд швейцара, устанавливая контакт, как за спиной послышались голоса:

— Вон он! Держи вора!

— Это кого там ловят? — Швейцар отодвинул Лясоту, разрывая контакт.

— Держи! Уйдет!

— Эге! А не тебя ли это…

Он не договорил. Лясота коротко, без замаха, врезал ему в солнечное сплетение кулаком. Зажатый в руке пистолет напомнил о себе приглушенным грохотом выстрела.

— А-а-а! — заревел швейцар, валясь на крыльцо и зажимая живот руками. — Уби-и-или!

Лясота попятился, проклиная все на свете. Выстрел услышали. Кто-то из гуляк выглянул, заметил валяющегося на крыльце истекающего кровью швейцара и поднял тревогу.

Лясота бросился прочь, не желая сдаваться просто так. Ему нужно было всего несколько секунд, чтобы перезарядить пистолет, но стоит ли стрелять? Только в себя. Только если не будет другого выхода. Второй раз он в крепость не попадет.

Крики, шум, топот ног за спиной нарастали. Навстречу ему вылетел еще один будочник. Лясота вильнул в сторону, как лис. Несколько секунд. Только несколько секунд…

Послышался топот копыт. Всадники? Только этого не доставало, Но кто? Конный разъезд жандармов, привлеченный шумом и стрельбой, или подгулявшие господа решили поразвлечься, затравив двуногую дичь? Не все ли равно?

Ему нужно было всего несколько секунд. Лясота приостановился, развернулся, выбросив вперед и вверх руки. Он действовал машинально, не задумываясь, и даже вскрикнул от неожиданности, когда кисти рук обожгло как огнем. Неужели Силы вернулись? Сейчас? Да, это так. Две лошади рухнули на скаку, роняя всадников. Третий резко осадил коня, чтобы не растоптать упавшего человека. Тот не спешил встать. Убит? Сломал шею? Похоже на то. У второго билась с переломанной спиной лошадь, но всадник вскочил и — Лясота не поверил своим глазам — выстрелил в него навскидку. Ведьмак шарахнулся в сторону, пуля только свистнула. Не дожидаясь, пока его враги пристреляются, он снова вскинул руки. Этот удар был слабее — лошади лишь взвились на дыбы, брыкаясь и не слушаясь поводьев.

— Колдун? Чур меня, нечистая сила!

Лошадь упавшего и сломавшего шею всадника отбежала в сторону. Лясота кинулся к ней, ловя за узду. Никто не пытался, да и не успевал ему помешать. Мигом вскочил в седло и ударил пятками по бокам. На миг его охватило щемящее чувство — отчаяние, восторг, азарт, все вместе. К нему вернулась Сила! Он убил двоих человек. Добрый конь вмиг умчит его от погони.

Выстрелы, загремевшие за спиной, стали полной неожиданностью. Одна пуля попала в цель. Взвизгнул конь. Не успев вынуть ноги из стремян, Лясота упал на землю, придавленный тяжелой тушей.

31

Исчезновение гостя обнаружили утром, перед завтраком. Князь Владислав шел в столовую, когда навстречу ему попалась дочь. На девушке не было лица, и в душе отца шевельнулось недоброе предчувствие.

— Что случилось?

— Папенька, Лясоты нет! — выпалила Владислава, хватая его за руку. — Его комната пуста!

— И что с того? Погоди, да ты что, к нему заходила?

Девушка прикусила губу.

— Нет, но… я попросила Машу посмотреть, проснулся ли гость, она и сказала, что его нет, — пролепетала Владислава. — Тогда я попросила ее посмотреть, может быть, он где-то еще, и его нигде не нашли. И вещей его нет! Что делать, папенька?

— Богу помолиться, что все так удачно устроилось, — почти честно ответил князь. — Видимо, он действительно оказался порядочным человеком и не захотел нас стеснять.

— Как — стеснять? — изумилась Владислава. — Чем стеснять? Почему? Папенька, что вы ему вчера наговорили? Вы… его прогнали? Но зачем?

— Во-первых, милая, — Владислав Загорский взял дочь под локоть, увлекая в сторону столовой, — ничего такого я ему не наговорил. За кого ты меня принимаешь? Он был нашим… ладно-ладно, твоим гостем, и я не мог просто так, без веских причин, выставить гостя за порог, тем более на ночь глядя. Да, мы с ним обсудили создавшееся положение, и в первую очередь твою репутацию.

— А что моя репутация? Папенька, я вас не понимаю!

— А тут и понимать нечего. Ты девушка княжеского рода, завидная невеста с богатым приданым. Ты — княжна Загорская. На тебе лежит огромная ответственность не только перед нашим родом, но, по большому счету, перед всем человечеством. Твоя мать слишком рано забрала тебя, и я не успел заранее подготовить свою дочь к той миссии, которая ее ожидает. Мне придется наверстывать упущенное. Ты в некотором роде последняя надежда этого мира. Последняя в первую очередь потому, что у тебя нет ни братьев, ни сестер, ни собственных детей. Ты представляешь слишком большую ценность. Скоро настанет пора выдавать тебя замуж…

— Папенька, и вы туда же? — Владислава невольно, вспомнила своего отчима. Князь Михаил Чарович тоже заговаривал о замужестве.

— Да, замуж за достойного человека. Ибо ты — княжна Загорская. Более того, поскольку ты — последняя законная носительница этого имени, я собираюсь написать прошение императору, чтобы он высочайше распорядился, дабы не пропала фамилия, сохранить титул за тобой, передав его супругу. Ты навсегда останешься Владиславой Загорской, а твой будущий муж станет новым князем Загорским. Сама понимаешь, этим князем не может стать первый встречный.

— И вы, — девушка похолодела, — сказали это Лясоте?

— Помилуй, конечно нет! Но сама посуди, в связи с этим обстоятельством его присутствие в нашем доме было бы нежелательно. Я готов закрыть глаза на то, что ты провела с ним некоторое время наедине. Сколько времени прошло с того дня, как вы сбежали с парохода и до того, как добрались до Загорска? Почти две недели! Иной раз и нескольких часов хватает, чтобы безнадежно испортить репутацию девушки. А твоя репутация, как моей наследницы и хранительницы древней фамилии, должна быть безупречна.

Сообразив, куда он клонит, Владислава покраснела так, что из глаз брызнули слезы. Ведь вчера вечером она была в одном шаге от того, чтобы распрощаться со своей репутацией навсегда. Она сама этого хотела, и по глазам мужчины прочитала, что он тоже был в одном шаге от того, чтобы так поступить.

— Но, папа, между нами ничего не было, — пролепетала она, тут же вспомнив его последний поцелуй.

— И слава богу! — горячо воскликнул ее отец. — Я рад, что все устроилось.

— Как устроилось? Он ушел! Исчез! Пропал!

Мысль о том, что он ушел именно потому, что княжна хотела от него того же самого, что запрещал ее отец, была невыносима.

— Он просто оставил нас в покое. — Князь распахнул дверь в столовую, где лакей уже заканчивал сервировку стола. — Не понимаю, почему тебя это беспокоит.

Его спокойный, чуть снисходительный тон неожиданно разозлил девушку.

— Беспокоит? — воскликнула Владислава. — Ты говоришь — беспокоит? Ты ничего не понимаешь, папа! Он нужен мне! Понимаешь? Он! И только он! — В ярости и досаде княжна затопала ногами.

— Дочка, ты с ума сошла? — осторожно поинтересовался князь, покосившись на лакея. Тот правильно понял намек и поспешил удалиться, чтобы не становиться свидетелем неприятной сцены. — Ты хочешь сказать, что он тебе… небезразличен?

— Да! — завопила Владислава. — Да! Я люблю его! Люблю!

Оттолкнув отца с дороги, девушка со всех ног кинулась в свою комнату, захлопнула дверь, запирая на крюк, и, рухнув на постель, заплакала в голос, колотя по подушке кулаками.

Через несколько минут пришел отец. Постучал, окликнул дочь, попросил позволения войти. Но рыдающая Владислава его не слушала. Князь пытался поговорить с дочерью через дверь, но его попытки все объяснить либо не находили ответа, либо вызывали новую волну слез и отчаянных криков. Не добившись успеха, Владислав Загорский вернулся в столовую, попытался съесть завтрак, но обнаружил, что аппетит пропал. Тогда он удалился к себе, достал бутылку мадеры и погрузился в размышления, велев лакею немедленно доложить, когда его дочь захочет выйти из комнаты, чтобы поговорить. В глубине души князь не верил чувствам юных девушек — в семнадцать лет любая мелочь кажется достойной внимания. Владислава пока видела в жизни слишком мало, чтобы рассуждать здраво. Пройдет два-три часа, она успокоится, потом проголодается, а поев, присмиреет, и с нею можно будет обсудить создавшееся положение.

Однако князь Загорский плохо знал свою дочь. Девушка за время путешествия повидала столько всего, что иным и не снилось. В некоторых вопросах она была взрослее многих своих ровесниц. Она действительно хотела, чтобы Лясота, как пишут в романах, «окунул ее в бездну страсти». Она мечтала очутиться в его объятиях, снова ощутить его поцелуй и видела, чувствовала, догадывалась, что он хотел того же самого. Его побег поставил девушку в тупик. Она думала, что недостаточно хороша, слишком глупа, наивна и откровенна, не достойна любви и уважения такого благородного человека, как Лясота Травник. Ведь за время пути он столько раз имел возможность воспользоваться своим положением, но не тронул ее даже пальцем. Сегодня утром она хотела выяснить отношения, объясниться… Недоумевала, куда он мог исчезнуть. А оказывается, всему виной ее отец. Это он наговорил Лясоте гадостей, заставив отказаться от нее. Это было больнее всего. Человек, которого она боготворила, ради которого бросила свою мать, предал ее. Ее предали все. Не осталось никого.

Нарыдавшись, Владислава долго лежала на постели, не в силах встать. Она, наверное, задремала или провалилась в обморок от усталости и потрясения, потому что быстрый стук заставил ее вздрогнуть. Решив, что это опять пришел отец, девушка отрывисто бросила:

— Оставьте меня в покое!

— Барышня, — голос принадлежал Маше, ее горничной, — прошу прощения, вам записка.

— От папеньки? — Княжна села на постели, вытирая лицо ладонями.

— Нет-с. Только что принесли.

— От кого?

— Не могу знать. Тут только ваше имя проставлено, а от кого, не указано. Посыльный доставил. Будете читать?

Сначала Владислава хотела ответить отказом, но потом ее обожгла невероятная мысль: а вдруг это от него? Лясота благородный человек, он не мог исчезнуть из ее жизни просто так, не попытавшись объясниться. Исстрадавшись, княжна была готова к любому ответу, лишь бы он поставил точку. Она встала, оправила платье, заправила за уши выбившиеся из прически пряди волос и отперла дверь.

На конверте было всего несколько слов: «Княжне Владиславе Загорской в собственные руки». Вскрыв его, девушка быстро пробежала глазами несколько строчек. Смысл написанного дошел до нее не сразу. Пришлось перечитать второй раз, а потом и третий.

«Милая наша барышня, Владислава Владиславовна. Не ведаю, когда вы получите это письмецо, а только уповаю на Божье милосердие, что Он сжалится над нами, грешными, и вы получите его вовремя. Со слезами и скорбью извещаю вас, что ваша маменька, княгиня Елена Константиновна Чарович, сильно захворала. Уж не чаем ее в живых увидать — она третий день без памяти, и намедни призывали священника, дабы он соборовал ее, грешную. Покамест Господь милостив и ваша маменька жива, но уж очень плоха. Опасаемся, что до субботы не доживет. С тем остаюсь, верная раба маменьки вашей, Манефа, по неграмотности которой Спиридон Денисыч, управляющий, руку приложил».

Перечитав записку трижды, Владислава посмотрела на горничную. Та стояла перед нею, хлопая глазами.

— Маша, — пролепетала девушка, — что же это такое?

— Не могу знать, барышня, — честно ответила та.

— Маменька! — Владиславе стало больно. — Маменька умирает… Сегодня какой день недели?

— Пятница-с.

— Господи! — Владислава выронила письмо и схватилась за голову. — Что же такое делается? Мама! Маменька… Маша, платье! Шляпку. Салоп. И сама одевайся — со мной пойдешь. Я должна быть там!

Мельком глянув на себя в зеркало — прическа растрепалась, ну да сейчас не до нее, — девушка кинулась в гардеробную. У нее не мелькнуло и мысли о том, что надо известить отца. Мама умирает. Наверное, она захворала после побега дочери, и значит, это она, Владислава, виновна в ее смерти, И Господь покарал дочь-отступницу, отняв у нее не только мать, про которую она забыла, но и любимого. Времени оставалось мало. Хоть на минутку увидеть маму живой, хотя бы успеть проститься, а там…

«Если не простит — уйду в монастырь!» — сгоряча решила Владислава, покидая дом в сопровождении Маши.

32

Старший инспектор Третьего отделения, почетный инквизитор и инспектор школы ведьмаков князь Юлиан Дич медленно перевернул последний лист обширного досье, собранного еще в позапрошлом веке на род князей Чаровичей. Старый, древний род. Многие нынешние князья — ничто по сравнению с ними. Из Рарожичей, первой княжеской династии, вышли предки князя Михаила Чаровича. Был у внука основателя рода, Буй-Рарога, сын Брячитур. Полюбилась ему девка, которая служила богу Волосу, он и взял ее силой. Случилось это вскоре после того, как Рарожичи отринули старых богов, стали поклоняться новому. А капища стали жечь и крушить. Люди, не желавшие отрекаться от своих родных богов, бросали дома, уходили целыми семьями, забирая с собой святыни. Рарожичи с дружинами преследовали беглецов. Кого убивали, кого в плен брали и делали своими холопами. Вот и Брячитур отыскал в Дебрянских лесах тайное капище, где поклонялись Волосу, богу богатства и лесного зверья. Волхвы и спасавшиеся с ними единоверцы оборонялись отчаянно, но что могли поделать мужики против бывалых воинов, которые сызмальства только меч и топор знали? Правда, сражаться им пришлось пешим строем — волхвы напустили такого страху на коней, что те все как один взбесились и сбросили всадников. Однако дружинники сумели подпалить стену капища, ворвались внутрь и устроили расправу. Уцелевших защитников согнали, как скот, деля добычу. Князю Брячитуру приглянулась одна девушка. Она единственная билась наравне с мужчинами и, даже когда ее вязали, сопротивлялась, как кошка. «Невеста Волоса! — сказали волхвы. — Не троньте ее, не то осерчает подземный бог!» Князь только посмеялся над наивной верой людей. Прямо там, возле капища, повалил девушку на землю, изнасиловал и велел стеречь как зеницу ока. Волхвов же приказал повесить на дубах вокруг капища и бросить на поживу лесному зверью — нарочно, ибо по вере жрецов Волоса всякий, чье тело после смерти положено в землю, уйдет к Волосу в подземное царство.

Девушку доставили в стольный град, держали в клети под охраной, следили, чтобы руки на себя не наложила. Через девять месяцев она родила сына и повесилась на собственной косе. Звали ее Чарой. И сына ее стали именовать Чаровичем. От него пошел род князя Михаила. Отец его к тому времени погиб — не вернулся из похода против степняков. А князь Буй-Рарог внука признал, выделил ему небольшой удел и назвал княжичем. Но дядья, отцовы братья, хоть и считали Чаровича родной кровью, все время держали в стороне. И род Чаровичей долго был незаметен. Лишь время от времени всплывали в летописях имена — то Святослав Чарович, то Влас Чарович, то Борис Чарович принимали ту или иную сторону в распрях дальней родни. Как говорили летописи, никогда этот род не был многочисленным — двое, много трое сыновей рождалось в каждом поколении. И лишь один из них становился мужем и отцом. Другие братья погибали — кто в бою, кто от морового поветрия, кто от иного несчастья. И ни разу не нашлось ни одного упоминания о том, чтобы рождались девочки. И хотя в этом не было ничего удивительного — в летописях вообще редко писали, что у такого-то князя родилась дочь, — но вкупе с остальными этот факт заставлял Юлиана Дича насторожиться.

А главное, что практически все князья из рода Чаровичей обладали колдовскими силами. И когда была организована служба надзора и ведьмаки были поставлены государству на службу, это семейство попало в поле зрения ведьмаков, как род потомственных колдунов, в котором из поколения в поколение передавались тайные знания. Долгое время цели этого семейства оставались неясными, но, кажется, что-то начало проясняться. Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

А проясняться стало после того, как Юлиан Дич не только прочел досье на род Чаровичей, но и заглянул в папку, где хранилась вся информация по князьям Загорским. Попутно всплыли кое-какие хроники, легенды.

Точку поставило заявление, сделанное два дня назад. На самом деле оно поступило раньше, но сначала попало в следственный отдел. Там завели дело о пропаже человека и начали розыски. И лишь на другой день кто-то вспомнил, что по делам такого рода стоит уведомлять Третье отделение. Послали записку, которая еще сутки гуляла по разным столам, пока два дня назад не попала к нему.

Отложив толстый том, Юлиан Дич подтянул к себе еще одну из разложенных на столе папок. Это дело было совсем тоненьким, всего в десяток листов. Заявление от князя Владислава Загорского о том, что в подвластных ему землях творятся дела, с которыми он не может разобраться. Под Горой неспокойно, и это отражается на жизни всего княжества, а там и страны. Похоже было, что кто-то пытался проникнуть под Гору, пользуясь черной магией. Магия сия косвенно задела княжеский род — княгиня Елена Загорская в ту пору была беременна и потеряла ребенка при весьма загадочных обстоятельствах. Известно, что кровь нерожденных детей обладает огромной силой, и некто или нечто убило младенца, чтобы проникнуть из одного мира в другой. С целью усмирения возможных волнений князь собирался отправиться к Горе и просил подмоги в этом деле, ибо не желал рисковать. Кроме него, на тот момент других истинных Загорских не было, а семилетняя несовершеннолетняя дочь не в счет. Кроме его пространного заявления тут было несколько выписок из летописей и предписание во всем разобраться. Прилагалась бумага, что с делом ознакомлен и отправлен в Загорье один из лучших учеников ведьмаков, Теодор Звездичевский. Он уехал в Загорье — и пропал, отправив только одно коротенькое донесение о том, что, обсудив с князем Загорским предстоящее дело, собирается отправиться к Горе в одиночку.

Случившееся буквально через несколько месяцев после его исчезновения восстание отвлекло Юлиана Дича, как, впрочем, и многих столичных жителей. Уже после того, как все мятежники были арестованы, завершилось следствие и виновные понесли наказание, он написал в Загорск, интересуясь судьбой Теодора Звездичевского. Отправить кого-либо еще на подмогу не было возможности — не избежала арестов и обыска и школа, которой заведовал Юлиан Дич, а он сам мог потерять место, поскольку двое учеников, будущих ведьмаков, оказались в числе мятежников. Одним из них был недавний выпускник Юро Крутицкий, другим — поразительно похожий по приметам на Петра Михайлика Александр Травникович, которому по приговору суда изменили имя и записали как Лясоту Травника. Понадобилось время, чтобы доказать, что, кроме этих бунтовщиков, остальные молодые ведьмаки тут ни при чем. Все же школа пережила несколько тяжелых месяцев, а за это время ситуация в Загорье стабилизировалась сама собой. Но, видимо, не до конца, раз десять лет спустя на сцене появился Михаил Чарович, потомок княжеского рода, издревле владеющего темной магией. Одним из направлений была магия крови. Крови девственниц и нерожденных детей.

Еще несколько минут Юлиан Дич потратил на то, чтобы переложить часть документов из одной папки в другую. Покончив с этим делом, он позвонил в колокольчик, призывая секретаря.

— Вот эти документы, — указал на отобранные листы, — скопировать, переписать набело и подшить в «Дело о беспорядках под Горой». Как можно скорее. Сегодня вечером папка должна быть у меня. И отправьте запрос коменданту Навьей крепости о срочном свидании. Дело государственной важности. Запрос, — добавил он, уловив колебания секретаря, — отправьте через инквизиторов.

Тот поклонился и ушел, а Юлиан еще некоторое время листал оставшиеся бумаги, иногда делая пометки для себя. Картина вырисовывалась крайне интересная. И опасная. В прошлый раз попытка проникнуть под Гору отозвалась в империи восстанием и кровавыми расправами над восставшими. Шестерых зачинщиков четвертовали, еще четверых повесили, несколько сотен сослали за Каменный Пояс, не считая тех, кого приговорили к пожизненному заключению или разжаловали в солдаты. А что будет на этот раз? Война? Юлиан Дич прекрасно знал международную обстановку и понимал, что этого нельзя допустить.

В обед пришел ответ, что инспектору службы инквизиторов разрешено, в виде исключения, посещение Навьей крепости. Не теряя времени, Юлиан набросил сюртук и выбежал из кабинета, на ходу отдав секретарю приказ дождаться его возвращения во что бы то ни стало.

Служебная карета вмиг домчала его до Навьей крепости. Главная государственная тюрьма, где содержались только особо опасные преступники, находилась на острове посреди реки. С сушей ее связывали два моста, возле которых стояли будки охраны. Получив пропуск, карета с Юлианом Дичем проехала по мосту на территорию крепости.

Едва колеса, прогрохотали под аркой каменных ворот, навстречу вышел сам начальник тюрьмы и поспешил придержать для важного гостя дверцу. С Третьим отделением шутки плохи, особенно с главой службы ведьмаков и по совместительству советником по инквизиции его светлостью князем Юлианом Дичем. Его карьера и личность были окружены ореолом тайн и загадок. Старший дознаватель, старший наставник школы ведьмаков, которая в нынешнем виде и организована-то была им самим, один из советников по инквизиции, почетный следователь по делам, связанным с магией и колдовством… Его истинная сила и влияние были загадкой. Достаточно вспомнить, что десять лет назад, после разгрома восстания, когда летели головы и знатнее его, сам князь Дич отделался лишь легким испугом и приказом реорганизовать школу ведьмаков, ужесточая режим. Не следовало ссориться с этим человеком из-за такой малости, как просьба о свидании.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался комендант.

— К нам поступила информация, что в Навью крепость не так давно был доставлен один важный заключенный, — промолвил Юлиан. — По имеющимся у меня сведениям, это — ведьмак. Вы понимаете?

Комендант напрягся.

— Прошу прощения. Может быть, произошла ошибка? Среди вверенных мне заключенных на данный момент нет никого, имеющего отношение к вашему ведомству. Неужели мы не знаем порядка? Дела ведьмаков, инквизиторов и… э-э… прочих приравненных к ним личностей должны рассматриваться только внутренним судом.

— Может быть, произошла ошибка, — кивнул Юлиан. — Как бы то ни было, я должен убедиться лично. Меня интересует мужчина лет тридцати, чуть выше среднего роста, приблизительно двух аршин и десяти вершков роста,[15] крепкого сложения, стройный, волосы русые, глаза серые, нос прямой, из особых примет — небольшой шрам на подбородке. Было указано, что он при поимке пытался применять магию, атакуя лошадей.

— Этот? — кивнул комендант, жестом приглашая гостя проследовать за собой в контору. — Да какой же он ведьмак? Убийца! И беглый каторжник.

— Вот как? — заинтересованно поднял бровь Юлиан Дич. — На лбу, что ли, у него было прописано?[16]

— На руках у него прописано, — ответил комендант. — Заметно, что он кандалы носил. Назвался Иваном Горским, из Загорья.

— Из Загорья, — эхом повторил Юлиан.

— Так точно. Однако никакой он не Иван и не Горский. За день до того поступило в жандармское управление заявление от вдовы купца первой гильдии Лякина, Аполлинарии Матвевны, что застрелил ее супруга беглый каторжник, коего опознала она как Александра Травниковича, осужденного на десять лет рудников и двадцать лет поселений… за что, как вы думаете?

— Догадываюсь, — процедил Юлиан Дич, взмахом руки давая понять коменданту, что продолжать не стоит. Трудно забыть имя того, из-за кого девять лет назад имел выговор от высшего начальства.

Расписавшись, как полагалось, в книге посетителей, Юлиан вслед за комендантом прошел длинным мрачным коридором. Его шаги гулко отдавались под сводами. Крошечные узкие окошки пропускали слишком мало света, так что даже среди бела дня приходилось пользоваться лампами. Шагая мимо замерших навытяжку часовых к нужной двери, Юлиан Дич напряженно раздумывал. Разговор ему предстоял нелегкий.

Он старался сидеть не шевелясь, боясь нарушить звенящую давящую тишину. Каждое движение отдавалось шорохом, скрипом, хрустом и самое неприятное, самое тяжелое — звоном. Звоном кандалов на запястьях и щиколотках. Три года без малого, три таких прекрасных года он не ощущал прикосновения железа к коже. Не чувствовал давящей, становящейся такой привычной, тяжести. Не терпел боль в натертых до кровавых пузырей и обнаженного мяса руках. Когда-то казалось, что кандалы минули, словно страшный сон. Но вот все вернулось, и теперь уже три года свободы стали казаться бредом воспаленного, повредившегося в тюрьме сознания.

С тех пор как несколько дней назад его сюда привезли, заковали и допросили, никто не вспоминал о нем. Лишь дважды в день приносили еду — утром кашу с куском хлеба, вечером — миску пустых щей. Для питьевой воды имелась бадья, накрытая дощатой крышкой. Рядом с той бадьей, на полу, стояла вторая — для естественных надобностей. Обе стояли тут давно, наверное, поставленные за несколько дней до его появления тут, так что запах у них теперь был общим. Он заставлял себя пить тюремную воду, понимая, что все равно придется привыкать.

В камере было темно, сыро, грязно и тесно. Железная, привинченная к полу кровать занимала четверть помещения. Кроме нее тут был небольшой стол и лавка, где и разместилась бадья с водой. Больше ничего узнику не полагалось. Ему не приносили даже свечи, решив, видимо, не тратить на него казенных денег, пока дни не настолько коротки.

Он медленно выдохнул воздух, прислушиваясь к собственному хриплому дыханию. После падения с лошади и удара о мостовую у него долго болели ребра, и просто чудо, что обошлось без переломов, когда туша смертельно раненного животного навалилась ему на ноги. Слегка оглушенный падением, он почти не сопротивлялся и немного опомнился лишь позже, на первом допросе.

Первом и единственном. Ибо с того разговора миновало уже трое суток. Не общаясь ни с кем, не слыша ничьего голоса, кроме равнодушного бормотания охранника: «Обед», он терзался в неведении и догадках. Что будет дальше? Его осудят? Отправят за Каменный Пояс? Прогонят сквозь строй и, если выживет, отправят куда-нибудь в армию, кровью и смертью искупать свою вину? Или забудут тут, в четырех стенах, решив похоронить заживо, как некоторых участников восстания? Пока еще ему было это безразлично, но недалек тот день, когда узнику захочется узнать хотя бы что-то о своей участи. Ожидание смерти стократ хуже самой смерти. Многие лишают себя жизни, именно не выдержав этого ожидания. Сколько выдержит он?

«Три дня, — подумал он. — Прошло три дня… Нет, уже четыре. На другой день после ареста был допрос, и после него прошло три дня». Интересно, куда отправятся листки с записями его беседы? В канцелярию двора, на высочайшее имя, в следственное управление или так и останутся похороненными в груде таких же бумаг? Скорее бы узнать!

Здесь царил сумрак: узкое, в две ладони, окошко, забранное решеткой, пропускало так мало света, что освещало лишь самое себя. Но ведьмачье ночное зрение пока не спешило отказывать, и он легко ориентировался в камере. Мог с закрытыми глазами добраться до любой бадьи и воспользоваться той или другой по желанию, ни разу не подсмотрев. Более того, он мог бы так же, незрячий, поднять с пола миску с кашей или щами и, не расплескав ни капли, донести до стола. Зрение, слух и обоняние с осязанием усилились в несколько раз. И пусть это была лишь часть утраченных когда-то способностей, их нежданное возвращение одновременно радовало и огорчало. Счастье, что хотя бы что-то вернулось! Горе, что оно вернулось именно сейчас. На что ему умение видеть в темноте и хорошо ориентироваться с закрытыми глазами по звукам и запахам, если весь его мир сузился до размеров этой камеры? И еще неизвестно, как долго это продлится. А вдруг через некоторое время от плохих условий, некачественной пищи и тоски они пропадут снова и не вернутся никогда?

Именно это страшное слово «никогда» и заставляло его то и дело пользоваться своими Силами, хотя реальной пользы не было ни на грош. Но хотя бы напоследок ощутить себя полноценным, каким был когда-то, девять лет назад!

Он прикрыл глаза, тихо дыша через рот. Горло, уши и нос связаны между собой в единое целое, и, когда дышишь носом, воздух, проходя в горло, еле-еле, но заставляет барабанные перепонки колебаться в другую сторону, приглушая слабые отзвуки и делая их неразличимыми. Поэтому все ведьмаки так часто дышат ртом. И теперь он…

Шаги. Трое… нет, четверо. Двое солдат — привыкли чеканить шаг — и двое штатских. Один шагает легко, наверное, еще молод, совсем мальчишка, или же это женщина. Зато второй топает, как бык. И ступает широко, уверенно, как у себя дома. Комендант? А кто второй или вторая?

Остановились возле его камеры. Заскрежетал засов. Он открыл глаза.

Вошедший первым солдат поставил на стол масляную лампу. Едва он попятился, как в камеру шагнул подтянутый мужчина в темном, скромного покроя сюртуке, при одном взгляде на которого стало жутко. Такой холодный и пристальный взгляд бывает только у палачей и инквизиторов. Это и был он, обладатель легкой походки.

А еще от него веяло Силой. Той Силой, которая заметна лишь тем, кто отмечен той же печатью. Ведьмак. Но в расцвете сил и лет.

Комендант, остановившийся на пороге вместе с солдатами, просительно взглянул на гостя.

— Может быть… э-э…

— Оставьте нас.

— Вы хотите… — Комендант спал с лица.

— Да, именно этого я и хочу. Можете оставить человека снаружи. И закройте дверь с той стороны!

Последнее было сказано таким тоном, что даже сидевший на кровати узник невольно дернулся в сторону выхода. И тут же криво усмехнулся — надо же, поддался приказу, предназначавшемуся не для него. А что будет, если гость захочет ему что-то приказать?

Тот обернулся к узнику.

— Ну вот мы и встретились. Как вас там… Иван Горский? Или как вас прикажете называть? Петр Михайлик? Или, может быть, Лясота Травник?

— Вы… знаете? — Сохранять безразличие пока еще удавалось легко.

— Я все про вас знаю. Ну или почти все. — Гость не присел на лавку, остался стоять, в своем чистом сюртуке прислонившись к грязной, покрытой слизью стене камеры. — С тех самых пор, как на пароходе «Царица Елизавета» встретил некоего субъекта, которому было дано редкое умение видеть невидимое. Увидеть волховца дано не каждому. Только обученный ведьмак способен не только разглядеть его среди бела дня, но и понять, кого он увидел.

Лясота медленно выдохнул. Он вспомнил мимолетную встречу на палубе. Трудно забыть эти глаза!

— Узнали, — удовлетворенно кивнул гость. — Вижу, что узнали. А вот я вас не вдруг признал. Вы сильно изменились за эти девять лет, Лясота-Александр Травник-ович, один из учеников школы ведьмаков.

— Не напоминайте! — прошептал он, все еще стараясь казаться спокойным. Ведь в день оглашения приговора его не только лишили дворянства и офицерского звания. Государственный преступник не может носить дворянское имя. Ему место среди простонародья.

— Понимаю, — кивнул гость. — Прошу прощения. Милость к падшим — не пустой звук. Полагаю, вы точно так же помните, кто я?

Лясота кивнул. Юлиан Дич, старший дознаватель Третьего отделения, советник инквизиции, старший над всеми ведьмаками, создатель и один из учредителей школы ведьмаков.

— И ваш наставник, господин Травникович. Учитель, пришедший к сбившемуся с пути ученику.

— Значит, это были вы? — произнес он. — Это вы послали волховца за…

— За вами? Не льстите себе. Делать мне нечего, кроме как размениваться на такие мелочи. Конечно, я заинтересовался неучтенным ведьмаком, но заниматься слежкой за собратом по Силе? Да еще так грубо?.. Что вы с ним сделали?

— С кем? С волховцом? Пальцем не тронул. — Лясота усмехнулся. — А что, надо было убить?

— Волховцы объявлены исчезающим видом нечисти, редким, подлежащим охране, — серьезно объяснил гость. — Так что ваше нежелание прервать его существование достойно только похвалы.

— Полагаю, вы явились сюда не за тем, чтобы вручить мне награду за спасение последнего представителя вымирающего вида? — не выдержав, съязвил Лясота.

— Правильно полагаете. — Юлиан Дич улыбнулся. От его улыбки мороз пробирал по коже. — Как я уже говорил, я многое о вас знаю. Я знаю, что вы, путешествуя под именем Петра Михайлика, сбежали с парохода «Царица Елизавета» в компании некоей Владиславы Загорской-Чарович…

— А вот это не ваше дело, — перебил Лясота.

— И опять вы правы. Это дело не мое, — он сделал паузу, — а ваше.

Лясота заставил себя казаться спокойным.

— Ошибаетесь.

— Нет. — Губы его собеседника еще улыбались, но глаза были холодными и злыми. — Ваш побег был обнаружен. За вами следили… не со стороны Третьего отделения. Отчим вашей спутницы, князь Михаил Чарович, сделал заявление, что вы, под именем Петра Михайлика, похитили его падчерицу. Он просил Третье отделение предпринять меры по розыску похитителя девиц.

— Я никого не похищал! Она сама напросилась ко мне.

— Допускаю такую возможность. Как бы то ни было, вам удалось обойти всех ищеек. И вы, и княжна Владислава просто-напросто исчезли из поля зрения. А потом неожиданно объявились в столице. Порознь. Вы под именем Ивана Горского наведались в дом своей бывшей возлюбленной Аполлинарии Матвеевны Лякиной, в девичестве Мамыкиной, где, скорее всего, превысив допустимые меры самообороны, случайно пристрелили ее супруга.

Лясота вздрогнул, узнав о вдовстве Поленьки.

— Он… умер?

— Да.

— Бедная Поленька.

— Не могу, знаете ли, разделить вашу скорбь, — ответил Юлиан Дич. — Вы ведь помните, где вас арестовали в первый раз? После разгрома мятежа?

— У нее. У Поленьки, — припомнил Лясота. — Когда меня уводили, она…

— А известно ли вам, что это именно она, Аполлинария Матвеевна Мамыкина, донесла жандармам, что у нее в доме скрывается мятежник? — Юлиан Дич улыбнулся, глядя на ошарашенное лицо собеседника. — Я мог бы затребовать из архивов ваше дело. Там есть ее письменные показания. Так что она получила то, что заслужила. А вот Владислава Загорская — нет, — резко сменил он тему.

— А что с нею могло случиться?

Юлиан Дич помолчал, при свете масляной лампы пытаясь прочесть мысли, бродящие по лицу его собеседника.

— Княжна Владислава Загорская исчезла четыре дня тому назад, — отчеканил он.

— Но это не я! — Лясота больше не мог оставаться спокойным. — Я ушел от них. От нее…

— И бросили. — Как приговор, прозвучали жестокие слова. — Бросили на произвол судьбы.

Лясота обхватил голову руками, задел виском железный браслет на запястье.

— Я не понимаю…

— Четыре дня назад, как я вычислил, практически в тот же день, когда вас арестовали второй раз, княжна Владислава Загорская тайком вышла из дома и не вернулась. Ее хватились только поздно вечером. Предприняли розыски. Искали всю ночь. Только утром, при свете дня, в ее комнате обнаружили записку, написанную от имени некоей Манефы, горничной ее матери, княгини Елены Чарович, бывшей жены князя Загорского. Тот отправился по адресу, где проживала чета Чарович, и обнаружил, что дом пуст. Нет даже привратника. Единственной живой душой… пока еще живой душой была найденная брошенной на произвол судьбы княгиня Елена. Князь Загорский вызвал врача, и тот сообщил, что женщина некоторое время назад раньше срока разрешилась от бремени. Роды были тяжелыми, она потеряла много крови. Внутренности были практически разорваны, как будто младенца вырывали из нее насильно… Не буду вас утомлять подробностями, скажу лишь, что после такого вмешательства роженицы не выживают. И ее, истекающую кровью, бросили на произвол судьбы в пустом доме.

— Я не понимаю, — Лясота чувствовал, что у него кружится голова, — зачем вы рассказываете мне все это?

— Заявление Владислава Загорского о пропаже дочери сначала было принято в обычном порядке. И лишь когда кто-то из письмоводителей сообразил, о ком идет речь, его передали в Третье отделение. Только позавчера оно попало ко мне на стол. Мне, конечно, понадобилось какое-то время, чтобы все сопоставить…

— А я-то тут при чем? — стиснул зубы Лясота. — Я все это время был здесь. Под замком. Я даже не был представлен княгине. И что случилось с Владиславой?

Судя по прищуренным глазам князя Дича, тот наслаждался его страданиями, упивался ими, как упырь кровью.

— И этот человек, — протянул он, — еще называл себя ведьмаком. Впрочем, вы же не знаете, что род князей Чаровичей — это род потомственных чародеев и колдунов. Не буду читать вам лекцию по истории древнего мира, скажу лишь, что в роду князей Чаровичей были жрецы Волоса, бога подземного мира. А на территории княжества Загорского находится один из входов в подземное царство.

— Я помню. — Лясота выпрямился. — Его сиятельство рассказывал мне что-то. Владислава, говорил он, страж этих ворот?

— Время от времени предпринимались попытки открыть эти врата. Последний раз сие событие имело место примерно десять лет назад. Кем бы ни был взломщик, он остановился буквально в шаге от задуманного. Разобраться с этим делом мы поручили вашему товарищу Теодору Звездичевскому, пропавшему без вести… и без результатов. И вот теперь — очередная попытка. И у нас есть все основания полагать, что уж на сей раз она будет удачной.

— Почему?

— Вы себе при падении с лошади что отбили? Мозги? — С начала разговора Юлиан Дич впервые позволил себе повысить голос. — Князь Михаил Чарович, как я уже говорил, далекий потомок жрецов Волоса, бога подземного царства. В его роду все колдуны обладали выдающимися способностями к магии крови. Наибольшей силой для совершения обрядов обладает кровь невинных дев и нерожденных младенцев. Десять лет назад, — слова грохотали в камере, эхом отдаваясь в душе Лясоты, — при невыясненных обстоятельствах умер младший ребенок четы Загорских. Умер во чреве матери, убитый, как я теперь полагаю, с помощью черной магии, чтобы с помощью его крови отпереть подземные врата. Сейчас трудно судить, почему его кровь не подошла и в ней ли все дело. Но несколько дней назад раньше срока на свет насильно появился и дал свою кровь для нужного обряда еще один ребенок. Ребенок, к появлению которого на свет прямо причастен князь Михаил Чарович.

— Жрец Волоса? — как со стороны, услышал Лясота свой голос.

— Может быть. Как бы то ни было, слишком много совпадений, что дает мне право утверждать: князь Михаил Чарович причастен к похищению Владиславы Загорской. И если его не остановить, он может наконец отпереть врата подземного мира. И кто знает, что тогда произойдет.

Лясота потер руками лицо, задевая подбородком свои кандалы.

— А я? — промолвил он. — Что могу сделать я?

— Вы — ведьмак. Не самый лучший ученик, если судить по вашим старым испытаниям, к тому же потерявший большую часть своей Силы. Но я все-таки буду настаивать, чтобы именно вас отправили в Загорье разбираться с этим делом.

В Загорье? Его? Лясоте показалось, что он ослышался? Не издевается ли над ним инквизитор?

— А если я откажусь? — хрипло спросил он.

— Не откажетесь. — Его бывший наставник был спокоен и холоден. — Вы — офицер. Дворянин. Вас лишили имени и чести, но есть кое-что еще. Я знаю все о вашем Обществе. Вы ведь хотели положить жизни на алтарь отечества, вы боролись за лучшую участь для него. Всем известно, чем закончилась эта борьба. Восстание подавлено. Но не все его участники казнены. Они живы. Самим своим существованием — там, за Каменным Поясом — они продолжают свое дело. И у вас есть шанс внести посильный вклад. Помочь своей стране, исполнив свой долг офицера, гражданина и честного, человека.

— «Гражданина»! — фыркнул Лясота. — И это мне говорите вы!

— Однако, — как ни в чем не бывало, продолжал Юлиан Дич, — у вас есть, так сказать, и личные мотивы. Я имел беседу с князем Загорским. Он утверждает, что его дочь влюблена в вас.

— Владислава? — После всего услышанного это было самое вероятное. Ведь он же помнил ее глаза, ее голос. Значит, предчувствия не лгали? И Владислава…

— Соврите теперь, что вы к ней равнодушны! — с усмешкой бросил Юлиан Дич. — Как бы то ни было, я даю вам шанс. Официально вас нет. У вас три имени. Сюда вы поступили под одним, отсюда выйдете под другим, и никто ничего не сможет доказать. Если, скажем, Ивана Горского на этом пути постигнет неудача, какой смысл наказывать за чужие грехи Петра Михайлика? И наоборот. Если же вы сделаете то, о чем я вас прошу, вам представится возможность заслужить прощение. Восстановление в правах, возвращение имени, офицерского звания, титула. Вы согласны спасти мир… и любимую девушку?

33

Она брела в густом лесу, ничего не видя в темноте. Слепо протянутые руки натыкались на стволы деревьев и кустарник. Одной рукой отводя ветви от лица, другой она нащупывала путь, вздрагивая всякий раз, как босая нога касалась толстой лесной подстилки — мелких веточек, колючек, шишек, порой травы и чего-то скользкого и мягкого. Несколько раз она наступала на что-то острое, однажды ногой попала в лужицу, в другой раз что-то зашевелилось под ступней, рванулось прочь. Пахло прелой листвой, грибами, травами. Но мрак царил такой, что больно было глазам.

Над головой смыкались ветви, закрывая собой небо. Но она знала, что в мире ночь, и мечтала только о том, чтобы выбраться на открытое пространство. Слишком долго она блуждает в этом странном лесу.

Огонек? Не может быть! Это ей мерещится. Вот он пропал… Так и есть.

Нет, появился! Скорее туда!

Больше не замечая ни колючек, ни грязных луж под ногами и не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки и цеплявшиеся за платье сучки, она поспешила на огонек, молясь лишь об одном — чтобы он не исчез. Чтоб у нее хватило сил добраться до него, чтобы это не было миражом, чтобы…

Это не было миражом, но, раздвинув руками последний вставший на пути куст, она увидела крошечную полянку, на которой стояла небольшая избушка, окруженная тыном из отесанных кольев. Одни колья были невелики, чуть ниже человечьего роста, другие — в два раза выше. За частоколом виднелась крыша. В ночное небо — тут его было видно — поднимался белесый дымок.

А источником света служил человеческий череп, укрепленный на одном из шестов. Желтое сияние лилось из его глазниц, и она оцепенела, не в силах сдвинуться с места. Вспомнилась другая ограда, украшенная черепами…

Ноги приросли к земле, дыхание перехватило. От страха закружилась голова, в ушах зашумела кровь, и она не сразу услышала низкий сиплый голос:

— Чего встала? Иди!

Не в силах сопротивляться, она сделала шаг… другой…

Частокол оказался не сплошным, в одном месте нашлась калитка, легко распахнувшаяся от первого же прикосновения. За оградой не было ничего, только маленький домик, не больше сажени в длину и такой же в ширину. Низенькая дверца, над нею — отверстие, откуда валил дым.

— Ты кто такая? — опять прозвучал тот же голос. Доносился он, как ни странно, откуда-то со стороны, и гостья завертела головой, отыскивая его источник.

— Я заблудилась.

— Немудрено. Здесь нет дорог.

— Мне надо отсюда выйти. Как мне…

— А я почем знаю? Кто тебя сюда завел, тот пусть тебя и выводит!

— Но я не знаю, как сюда попала! — От разочарования, чужой грубости, усталости и обиды она заплакала. — Я не знаю, что мне делать!

— Вон, — сиплый голос чуть-чуть потеплел, — он тебя доведет.

— Кто? — встрепенулась она.

— Обернись!

Она бросила взгляд назад. Никого. Только череп на шесте сверкает желтыми глазницами, как живой.

— Это… он?

Ответом была тишина. Только огонь в глазницах вспыхнул чуть ярче.

Протянув руку, она осторожно коснулась шеста, на котором торчат череп. На ощупь выяснилось, что череп торчал на палке, которая была прикручена к шесту простой веревочкой. Развязав узелок, она взяла палку, сделала робкий шаг, другой…

Мир изменился. Это стало понятно сразу. Кромешный мрак исчез, уступив место обычной ночи. Сияние из глазниц черепа освещало ближайшие кусты и деревья. Можно было выбирать, куда поставить ногу, чтобы не наступить в грязную блужу или на кочку сырого мха, не ушибить о камень босые ноги, вовремя заметить потревоженную светом змею, не напороться на сучок. И сам лес стал реже. Она приободрилась, прибавила шагу, несмотря на усталость. Может быть, она найдет дорогу домой?

В лесу не было мертвой тишины. Шелестела сонная листва, поскрипывали стволы деревьев, где-то время от времени слышались крики ночных птиц. Но вот впереди послышался новый звук. Он приближался. Топот копыт. Всадник?

Она прибавила шагу. Кто бы это ни был, вряд ли это дикий зверь. А если и зверь, что с того?

Темная тень показалась впереди. Всадник на вороном коне направлялся ей навстречу. Высокий, худощавый, в остроконечной шапке, с падающими на плечи черными волосами, одетый во все черное, он ей кого-то напоминал. Уже хорошо — значит, не совсем незнакомец. Значит, ему можно довериться и попросить, чтобы он вывел ее из этого странного леса.

Вороной конь остановился рядом: он казался сгустком мрака на черном фоне.

— Что, красавица? Спешишь?

И в этот миг она его узнала. Колдун с чертовой мельницы! Она отпрянула, и вороной конь двинулся навстречу.

— Куда же ты? Иди ко мне!

— Нет!

Колдун протянул руки, чтобы подхватить, посадить на седло впереди себя. Она, защищаясь, вскинулась, поднимая повыше палку с черепом — и мертвые глазницы неожиданно вспыхнули так ярко, что даже ее глазам стало больно. Вороной же конь взвился на дыбы, отступил — и пропал, будто его не было. Только где-то вдали затихал злобный вой. Но ведь это не волки? Нет?

Она поспешила дальше, теперь уже через каждые десять-двадцать шагов прислушиваясь к звукам ночи, и вскоре опять услышала конский топот. Еще один всадник приближался навстречу.

Он выехал рысью, уверенный, сильный. Гнедой жеребец потряхивал гривой, коренастый плотный всадник в коричневой рубахе сидел в седле подбоченясь.

— Хо! Красавица? Куда это ты путь держишь?

Это был Тимофей Хочуха! Крик ужаса замер на губах. А разбойник расхохотался.

— В тот раз убежала, теперь уж не скроешься!

Не рассуждая, не думая, что и зачем делает, она просто-напросто ткнула в лохматую бороду разбойника черепом на шесте. И Тимофей Хочуха заорал не своим голосом, хватаясь за лицо, и едва не свалился с седла — борода, усы, брови, каштановые волосы его внезапно загорелись, объятые пламенем. Испугавшись крика, рванулся с места гнедой жеребец, пропал в ночном лесу. И долго еще вдалеке эхо носило отголоски отчаянных криков его седока.

А потом стихли и они, и не прошло и нескольких минут, как впереди опять показался всадник. К тому времени она вышла в березняк, и рыжего коня заметила издалека — тот грудью раздвигал молодые деревца, ломая хрупкие веточки. Его всадник был молод, строен, в алой рубахе и красных сафьяновых сапожках и так хорош собой, что сердце замирало. И в то же время он кого-то сильно ей напоминал. Так сильно, что она невольно поспешила навстречу.

— Это ты, милая? Вот это счастье! Я так рад этой встрече! Скорее ко мне!

Этот голос она не могла перепутать ни с кем другим. Это был ее отец! Но… разве князь не мужчина в возрасте? Юноша был молод, лет двадцати, рыжеволосый. И похож на князя как две капли воды.

Задумавшись, как такое может быть, она остановилась, и юноша нахмурился.

— Чего ты боишься, Владислава? Иди сюда!

Ох, как же ей этого хотелось! Но в тот самый миг, когда она уже готова была протянуть руки и позволить всаднику поднять себя в седло, в третий раз вспыхнул огонь.

— Да что ж ты делаешь-то, дрянь? — вскрикнул юноша, закрывая лицо руками, а ноги сами понесли ее прочь. Вслед ей неслись крики. Он звал ее. Единственный, кто именно звал, выкликая имя. Может быть, вернуться? А вдруг это не морок?

Она остановилась, задыхаясь от быстрого бега. Впереди в ночи темнел овраг, до него оставалось всего пять или шесть шагов. В самом деле, надо возвращаться. Не обходить же его?

Ноги дрожали от усталости, рука, державшая палку с черепом, затекла. Казалось, не будет конца и края этому лесу. Она почти обрадовалась, когда впереди показался еще один конь, серой масти. Сразу бросился в глаза всадник — русоволосый, статный, синеглазый, в белой рубахе.

Ее отчим.

— Ну наконец-то! Вот и встретились!

— Нет! — Она попятилась назад, размахивая палкой с черепом на ней.

— Да! Ты что думала? Я тебя везде достану! Не сбежишь!

Ткнул пальцем — и череп внезапно рассыпался прахом, обдав ее дождем костяных осколков. Освобожденный свет ударил по глазам…

…и Владислава пробудилась.

Первой ее мыслью было — какое счастье! Это только сон! Но потом она все вспомнила, и проблеск радости померк. Какая жалость! Это только сон… К горлу подкатили рыдания.

— А, проснулась?

Девушка приоткрыла веки, выныривая из омута сна, постепенно узнавала очертания предметов, вспоминая…

Она лежала на сиденье дорожной, наглухо закрытой кареты. Руки крепко связаны за спиной. Запястья затекли и болели, но щиколотки тоже спутаны, и лечь поудобнее никак не удавалось. Девушка прислушалась к ощущениям своего тела. Нет, кажется, того, чего она так боялась, пока не произошло. Темные шторки на обеих дверцах почти не пропускали свет — его заменяла масляная лампа, висевшая над откидным столиком. Напротив, на другом сиденье, расположился ее отчим и мучитель, Михаил Чарович. Закинув ногу на ногу, он внимательно наблюдал за девушкой. Отсветы масляной лампы бросали тени на его породистое лицо. В ее сне он был одет немного по-другому. Все встреченные ею люди были одеты одинаково — в простого покроя рубахи и штаны и сапоги, отличающиеся лишь цветом. А сейчас… впрочем, какое сейчас это имело значение?

— Что ты так на меня смотришь? — поинтересовался Михаил Чарович. — Хочешь что-нибудь попросить? Поесть? Или попить? Только скажи, я поднесу.

При мысли о еде у Владиславы засосало под ложечкой. Есть хотелось ужасно. Сглотнув слюну, она тихо покачала головой. С тех пор как она попала к отчиму, он морил ее голодом, лишь время от времени давая один-два кусочка простого хлеба.

— Пить хочешь, — решил князь Михаил. — Это можно. Это сколько угодно.

Владислава похолодела. Да, пить ей давали вволю, но отнюдь не простую воду. Это были настои каких-то трав, от которых девушке постоянно хотелось спать. После первого раза она пыталась сопротивляться, но ее мучитель просто отказался давать ей вообще пить и есть, и пришлось смириться. Иногда она еще пыталась бороться, но голодовка сделала ее слабой, и князь всякий раз одолевал девушку, насильно разжимая ей рот и вливая в него несколько капель сонного отвара.

Так продолжалось уже несколько дней. То и дело засыпая и ничего не видя, кроме этой кареты, Владислава потеряла счет времени. Она помнила, как отправилась на свой страх и риск к дому, где жила ее мама с отчимом. Как, дойдя до угла, выслала вперед горничную. Как той не было долго — наверное, полчаса. Как потом из-за калитки услышала чей-то шепот: «Сюда!» Как она шагнула вперед — и тут же ей на голову набросили пахнущий овечьей шерстью мешок. Закричавшей девушке скрутили руки и запихнули в эту карету. Та мгновенно сорвалась с места, увозя пленницу в неизвестность.

С тех пор они только ехали, иногда останавливаясь для того, чтобы перепрячь лошадей. Пленницу не выпускали из кареты ни на миг, так что ей приходилось побороть стыд и принимать услуги отчима.

— Нет, — прошептала девушка, заметив, как князь приближается к ней со стаканом, в котором плескалась знакомая темная жидкость. — Пожалуйста.

— Не хочешь пить? — остановился Михаил Чарович. — Как скажешь.

Владислава проглотила слюну. Она знала, что ей не положено больше ничего, кроме стакана темного настоя и кусочка хлеба. Но если она поддастся и выпьет, непременно уснет. И, кто знает, не воспользуется ли отчим ее сном, чтобы надругаться над пленницей? Больше всего на свете княжна боялась именно насилия. И с каждым часом с растущим отчаянием понимала, что настанет момент — и она готова будет отдаться отчиму за еду и за обещание, что после соития ее наконец развяжут и позволят пройтись по земле.

Послышался свист кнута, окрик возницы, стук копыт. Карета, до этого стоявшая, тронулась.

— А может, попьешь? — поинтересовался Михаил Чарович. — Пока по хорошей дороге едем. А то скоро так трясти начнет, что больше прольешь.

Владислава промолчала.

— Решила потерпеть? — Князь чуть-чуть приоткрыл шторку, одним глазом выглядывая наружу. — С одной стороны, осталось совсем немного. А с другой…

— Куда вы везете меня? — прошептала девушка, сама удивляясь и ужасаясь своему слабому хриплому голосу.

— Вперед. К славе. Богатству. Власти. Исполнению мечты!

— Чьей мечты? — слабо спросила девушка. Как бы то ни было, отчим впервые заговорил с нею о цели путешествия.

— Моей. И твоей, если ты пожелаешь.

— Не понимаю.

— И не поймешь, пока все не узнаешь. Но не только я — все мои предки долгие годы трудились, стремились к этой цели. Девятьсот лет… Трудно представить себе такой срок? А это действительно так. Мой род намного древнее твоего. Что такое князья Загорские по сравнению с Чаровичами? Выскочки! Даже нынешняя императорская фамилия младше нас. Лишь единицы старинных семейств могут похвастаться столь же знатным происхождением. По отцовской линии я — один из прямых потомков Рарожичей. И, когда все откроется, кое-кому во Владимире придется потесниться!

— О чем вы говорите? Какие Рарожичи?

— Ты не знаешь? Впрочем, что я! Ты же женщина, — отмахнулся князь Михаил. — Зачем тебе разбираться в таких вещах? Женщина должна быть хранительницей дома, семьи, мира… И ты станешь таковой для меня.

— Нет, — прошептала девушка. — Я не…

— Станешь. Это — твое предназначение в этом мире. Ты станешь хранительницей врат, и я заставлю тебя их отпереть.

— Ни за что! — воскликнула Владислава, по-своему поняв, к чему клонит отчим. — Вы… вы мне не нравитесь! Вы отвратительны! Омерзительны! И я не люблю вас!

К ее удивлению, князь Михаил расхохотался.

— Ах вот ты о чем? Боишься за свою честь? Глупая. Береги ее до свадьбы. Нет, Владислава, мне от тебя сейчас нужно совсем другое…

Он вдруг схватил со столика стакан с настойкой и кинулся к девушке. Завязалась борьба. Владислава отчаянно извивалась, пытаясь стряхнуть навалившегося на нее князя, изо всех сил сжимала челюсти, чтобы не дать ему влить в рот еще несколько глотков сонного зелья. Ей не хотелось опять в страну кошмаров и грез. Ведь, пока она спит, в реальном мире происходят ужасные вещи. Но силы были неравны. Навалившись и придавив локтем ее грудь, князь Михаил одной рукой крепко схватил пленницу за горло и сдавил его.

— Мм… А-а! — Не выдержав, девушка раскрыла рот, борясь за глоток воздуха, — и почти сразу же внутрь хлынула пахнущая травами настойка. Владислава закашлялась, поперхнувшись, но несколько глотков все-таки просочились в горло, и, как ни старалась, она снова погрузилась…

…в тот же самый страшный лес.

Русоволосый всадник на сером коне куда-то исчез. Разбитый им на мелкие кусочки череп пропал. Девушка осталась в темноте, одна-одинешенька.

Как долго стояла, закрыв лицо руками и не в силах сдвинуться с места, она не знала. Наконец отчаяние отступило. Надо было выбираться, пока есть силы. Но куда идти?

Среди деревьев наметился просвет. Просвет? Ну да! Кромешная тьма постепенно рассеивалась. Глубокая ночь сменилась предрассветным сумраком. Еще немного, и наступит рассвет. Взойдет солнце, и тогда можно будет определить хотя бы, в какую сторону идти. Пока же она побрела куда глаза глядят, раздвигая руками ветки и до рези в глазах всматриваясь в сумрак ночи.

Да, действительно, светало, и белого коня она заметила издалека. Он брел, опустив голову, словно спал на ходу. Всадник на нем был странным, с головы до ног закутанным в балахон так, что под опущенным капюшоном не различить лица. Кто это? В памяти слабо шевельнулось воспоминание об одном человеке. А что, если это — он? Что, если…

Но уставшие ноги отказались нести ее дальше. Она обняла дерево, не сводя глаз с медленно приближающейся фигуры. Конь брел, не разбирая дороги, и, казалось, мог пройти мимо, но ссутулившийся на его спине всадник в белом балахоне вдруг резко выпрямился, покачал головой с опущенным на лицо капюшоном туда-сюда…

— Ты здесь, — прозвучал сухой бесплотный голос. — Я чувствую запах живой крови. Иди сюда!

К удивлению, она почувствовала жгучее желание приблизиться. И уже оторвалась от дерева, когда всадник вдруг выбросил из-под балахона костлявую руку. Обтянутые пергаментно-желтой кожей кости выглядели отвратительно.

— Иди ко мне!

Собрав силы, она попятилась.

Нога запнулась обо что-то. Пятку прорезала острая боль. Невольно поджав ногу, она увидела порез. Маленькую ранку, из которой выступила капелька крови. Гвоздь? Откуда в лесу гвоздь? Сейчас было не важно. Черный всадник расхохотался гулким лязгающим смехом, разворачивая своего бледного коня в ее сторону. Но вид собственной крови словно разрушил некие чары. Сорвавшись с места, она бросилась бежать куда глаза глядят. Страх путался в ногах подолом платья. Страх пульсировал болью в раненой ноге. Страх бился косой по спине и грохотал в ушах топотом копыт. Ничего не видя перед собой, задыхаясь от страха и отчаяния, она внезапно зацепилась за что-то ногой и с криком растянулась на траве.

Несколько долгих минут она только лежала, не в силах шевельнуться и ожидая, что вот-вот ее настигнет погоня. Но время шло, а в лесу все было тихо. Потом где-то подала голос ранняя птаха. За ней — еще одна. И еще. И еще… С каждой минутой птичий хор звучал все сильнее. И, словно напуганная звонкими голосами, ночь отступала. Мир принимал знакомые очертания. Надо было идти.

Кое-как поднявшись на ноги, она попыталась сделать шаг и вскрикнула от боли. Наступить на пронзенную гвоздем пятку оказалось невозможно. Стоять можно было, лишь касаясь земли пальцами, и точно так же идти, стискивая зубы всякий раз, как приходилось переносить на раненую ногу тяжесть тела.

Было очень жалко себя и невероятно обидно. Еле-еле ковыляя, она плакала, не стыдясь слез. Проклятый лес все не кончался. Что будет, если она не сможет добраться до человеческого жилья? Что, если она наткнется на волков? Что, если ей придется умирать под кустом?

Однако все на свете имеет предел. Вот и лес стал реже. Чащоба осталась позади. Впереди наметился просвет. В той стороне разливалось золотистое сияние восхода…

Или нет?

Схватившись за дерево, она помотала головой, не веря своим глазам. Да, лес редел на глазах, но свет разливался не от восходящего солнца, а от бредущего через лес золотисто-каурого жеребца, чья гладкая шкура переливалась в солнечных лучах, словно усыпанная бриллиантовой пылью.

Она уже видела этого жеребца и не могла не узнать, Сквозь слезы прорвался смех, и конь повернул в ее сторону. Не дойдя нескольких шагов, остановился, встряхнул головой.

С трудом одолев разделявшее их расстояние, она кое-как подковыляла ближе, протянула руку, и в ладонь ей ткнулись мягкие конские губы. Жеребец переступил с ноги на ногу, сокращая расстояние между ними, и она обняла его за шею, прижимаясь щекой к теплому боку и чувствуя, как колотится сердце.

— Я знала, что ты меня найдешь…

Сидевший на своем месте Михаил Чарович вздрогнул, услышав эти слова, произнесенные спящей падчерицей.

34

Легкий возок подкатил к переправе, остановился. Паром как раз причаливал, и у берега толпился народ — несколько телег, десятка три мужиков и баб, какой-то курьер. Оставалось еще несколько минут, и он откинул полсть, выбираясь наружу, чтобы немного поразмять ноги.

Каких-то две недели — шестнадцать дней, если быть точным, — он не был тут, а глаз замечал вокруг признаки близкой осени. Начала желтеть трава. Сверкали желтые звезды осенней кульбабы. На березах уже кое-где опадали листья. Рябина убралась гроздьями алых ягод. Цветущая вода в Змеиной даже с расстояния в тридцать саженей выглядела холодной. Ближайшие поля почти все оголились, на некоторых пробивались озими. Деревенское стадо уныло, топталось на лугу, где почти не осталось сочной травы.

Лясота отвернулся, стал смотреть вдаль. На противоположном берегу паром должен был пристать к большой пристани, где сейчас стояли две баржи и небольшой частный пароходик, выкрашенный веселой желто-зеленой краской с киноварно-кирпичной ватерлинией. Чуть дальше, вдоль берега, стояли низкие складские избы, какие-то конторы, а за ними начиналось предместье Загорска, главного города княжества. От пристани шли три дороги — две широкие, в город и вдоль берега вниз по течению Змеиной, и узкая — к далеким, смутно виднеющимся за лесами горам. Где-то в той стороне, в двух верстах от Загорска, была загородная усадьба владетельных князей. С крутого берега ему даже казалось, что он различает слабый блеск крыши на местной церковке. Где-то там он прожил несколько дней, когда мог чувствовать себя счастливым. Жаль, что понял он это только сейчас.

Паром причалил, началась суета посадки и высадки. На эту сторону переправилось несколько телег — видимо, крестьяне ездили в Загорск что-то продавать и теперь возвращались домой. Едва они успели освободить паром, как на их место заступили другие.

— Пора ехать, — произнес фельдъегерь.

Лясота кивнул, забираясь в возок. В этом путешествии его сопровождали два фельдъегеря. Один скакал верхом, ведя на поводу запасную лошадь, а второй сидел в возке. Время от времени они менялись. И оба приказ не сводить глаз воспринимали буквально, так что Лясота продолжал чувствовать себя под арестом.

На самом деле все совершилось так быстро, что он до сих пор не успел опомниться. Не прошло и часа после разговора с князем Дичем, как его вызвали к коменданту. На тюремном дворе с него сняли кандалы, после чего дали подписать несколько бумаг о неразглашении, усадили в возок и, даже не дав переодеться, повезли к князю Владиславу Загорскому.

Он находился отнюдь не в знакомом доме на Соборной улице, а в особняке на Большой Масловой. Переступив порог, Лясота сразу заметил завешанные зеркала, черные крепы на ливреях лакеев, услышал сдавленный женский плач. Сам князь вышел ему навстречу в трауре, и Лясота невольно пожалел этого человека. Он словно постарел лет на десять, похудел, осунулся и выглядел, словно только что встал на ноги после тяжелой болезни. Даже не верилось, что еще пару недель назад этот заторможенный, с пустым взглядом человек фехтовал на саблях, двигаясь с энергией юноши.

— Вы, — произнес он без всякого выражения. — Здесь.

— Я, — кивнул Лясота. — Что-то случилось?

— Да. — Князь Владислав с усилием поднял голову, оглядел холл, избегая смотреть на людей. — Княгиня Елена, моя бывшая жена, скончалась вчера вечером. Может быть, и раньше. Я последнее время не в том состоянии, чтобы…

— Я вас понимаю. Я здесь, чтобы помочь.

— Чем вы мне поможете? — отмахнулся князь Загорский. — Все кончено.

— Не кончено, раз я здесь.

Сопровождавший Лясоту офицер выступил вперед и протянул князю Владиславу запечатанный пакет. Тот вскрыл его, уронив конверт на пол, пробежал глазами бумагу.

— Вот как, — промолвил он. — Это… Благодарю вас!

На миг в его глазах вспыхнул прежний огонь.

— Благодарите не меня, а Третье отделение, — ответил Лясота. — Я либо умру, либо верну вам княжну Владиславу.

Ситуация складывалась именно так — прощаясь, Юлиан Дич ясно дал понять своему бывшему ученику, что, если его миссия провалится, самоубийство для него будет наилучшим выходом.

— Сделайте это. — Князь порывисто шагнул вперед и стиснул его локти. — Сделайте, и я… я сделаю вас своим зятем!

— Ого! — вырвалось у Лясоты.

— Да. Я был слеп, я не заметил этого раньше. — Словно очнувшись от забытья, князь говорил быстро, блестя глазами. — Мне все казалось, что она — маленькая девочка. Я забыл, что ей уже давно не двенадцать и даже не четырнадцать лет. И за те дни между вами могло возникнуть некое чувство… Я должен был угадать это раньше. Я этого не сделал. Но поймите, я ведь уже терял дочь, когда три года назад Елена забрала ее, уезжая к этому… к человеку, который потом убил ее. Вы подарили мне чудо. Вы вернули отцу дочь. Естественно, я не мог так скоро расстаться со своим сокровищем. Если бы я догадался, если бы не был таким…

— Полно, — оборвал Лясота, которому надоело слушать чужие излияния. — Не сейчас.

— Вы правы. — Владислав Загорский снова оделся в броню светской учтивости. — Но поймите и меня, еще час назад я был уверен, что потерял обеих женщин, которых любил. И вы даете мне шанс обнять еще раз одну из них!

Стоявший за спиной офицер выразительно кашлянул, намекая, что время идет.

— Да-да, — заторопился князь. — Когда вы уезжаете?

Лясота бросил взгляд на сопровождавшего его офицера.

— Сегодня.

— Извольте подождать хотя бы час, чтобы я мог снабдить вас в дорогу всем необходимым.

Офицер попытался протестовать — мол, дело государственной важности и государство берет на себя все расходы, но князь Загорский был непреклонен. В результате Лясота получил отличный охотничий костюм, пару новых, только-только появившихся многозарядных пистолетов («Заряжаете сразу шесть пуль. После каждого выстрела надо только повернуть до щелчка вот эту часть — и он снова готов к стрельбе»), — кавалерийскую саблю и деньги на дорожные расходы.

Все остальное действительно было организовано Третьим отделением, так что до Загорска добрались быстро и без приключений. Пожалуй, слишком быстро. Лясота только-только опомнился от происшедших с ним перемен и не успел продумать, что и как будет делать. И вот теперь, пока паром не спеша пересекал холодные воды Змеиной, он стоял у борта, пытаясь собрать воедино все, что ему было известно.

…Древние легенды гласили, что на заре времен повздорили боги — Перун-Громовник и Волос-Змей. Все боги во всех мирах постоянно враждуют — то между собой, то с людьми. Осерчав в очередной раз на брата — ибо Перун и Волос были братьями, хотя только по отцу, — Перун-Громовник гнал его до самых гор, намереваясь на этот раз убить. И даже отец не смог его усмирить, настолько силен был гнев бога. Сраженный, пал Волос-Змей на землю, раненый, пополз прочь, и там, где падали капли его крови, из нее рождались змеи. По этим следам Перун и нашел вход в подземное царство, огромную яму, куда уполз отлеживаться его раненый брат. На дне ямы копошились змеи — столько натекло крови из ран бога. И у каждой на спине был знак молний — черная полоса, как знак того, что молнией получил рану Волос. Опасаясь, что их повелитель может выбраться, Перун взгромоздил на это место скалу, названную Змеиной. И река Змеиная как раз и берет от ее подножия свое начало.

Выход был надежно завален, но осталась крошечная — по сравнению с ямой — норка. Пещера, пройдя которой, можно проникнуть в подземное царство. Говорят, змеи, которых в этих лесах видимо-невидимо, знают вход в подземное царство и знают секрет, как вызволить Волоса-Змея на поверхность. Раз в год с тех пор все змеи собираются вместе, ибо каждая — частица бога. Каждый год люди убивают змей, и каждый год змеи, собираясь вместе, пересчитываются — вся ли кровь бога собрана до единой капли.

Жрецы Волоса знали об этом. Они обожествляли змей, берегли их, зная, кто они на самом деле. И втайне копили знания, как помочь богу обрести прежнюю силу. Но с тех пор прошло более девятисот лет. Многие знания оказались утрачены. Достаточно ли их у последнего жреца Волоса, Михаила Чаровича? Ответ на этот вопрос он узнает через несколько дней.

Паром толкнулся о причал. Лясота, не желая портить отношений с конвоирами, терпеливо стоял у возка, дожидаясь своей очереди сойти на берег.

— Господа, — обратился он к фельдъегерям, едва все они оказались на твердой земле, — с вами было прекрасно путешествовать, но сейчас мы должны расстаться.

— Это невозможно, — ответили ему. — Вы не понимаете…

— Понимаю, — перебил Лясота. — Я выполняю ответственное задание. И не имею права рисковать гражданскими лицами.

— Гражданскими… — Оба офицера переглянулись, напряглись.

— Для ведьмаков все посторонние являются гражданскими! — отрезал Лясота.

Его вещи лежали отдельно от остальных. Подхватив заплечный мешок и саблю, он шагнул прочь, но наткнулся на стоявших стеной фельдъегерей. Оба держали по пистолету.

— Пристрелите меня, — спокойно предложил Лясота. — И пойдете под трибунал. Вы должны меня отпустить.

— Но у нас приказ! И потом, где гарантия, что вы не попытаетесь сбежать вместо того, чтобы идти выполнять свой долг?

— Девушка, — пришлось признаться. — Я ее люблю.

Не прибавив более ни слова, поправил вещмешок и зашагал прочь от реки. Пройдя несколько десятков шагов, осторожно оглянулся. В отдалении, на приличном расстоянии, двигались шагом два всадника.

Следят. Надо же! Ничего, скоро ночь, а там он от них оторвется. Его способности не восстановились полностью, но даже такой «ущербный» ведьмак был намного сильнее и опытнее двух обычных мужчин.

35

Ночь ранней осенью наступает неожиданно. Шагавший по дороге Лясота, задумавшись, сам не заметил, как стемнело. Остановившись, развернул от руки нарисованную князем Загорским карту. Идти следовало вдоль русла Змеиной, но можно было срезать через Паучьи ложки и Лешаково. Названия сами по себе были говорящие, как и Козье болото, и приснопамятное Упырёво. И даже Кудыкино, которое, как сообразил Лясота, примерно обозначает место, где поставил свою крепостцу Тимофей Хочуха. Другой вопрос, что до этого Кудыкина, что в Горелом бору, добраться было трудно.

А вот нужное место — Божий луг — князь Владислав обозначил очень четко. Название, как он объяснил, дали такое нарочно, чтобы запутать тех, кто станет искать это место. Лугом там не пахнет. А Божий — ну разве Волос-Змей не был богом?

Итак, дорога. Если свернуть вот тут, где меленько написано «овраги», и идти строго на восход, то верст через пять наткнешься на Козье болото. Обойти его стоило с севера, там рукой подать до Паучьих ложков. Дальше — опять дорога, до Лешакова. А уж там снова выйти к Змеиному ручью, выгадав верных десять верст и почти день пути. Это много, учитывая, что он сам не знал, насколько отставал от Михаила Чаровича и Владиславы Загорской. Он расспросил народ возле пристани; светловолосого мужчину средних лет с военной выправкой и юную девушку вместе с ним никто не видел. А вот закрытая карета позавчера проезжала. И как раз в сторону гор. Чутье подсказывало, что это они и есть. И это означало, что опережает его князь Михаил совсем чуть-чуть.

В сумерках его упрямые спутники рискнули подобраться ближе, но они явно не были готовы к тому, что Лясота вдруг резко свернет в сторону и опрометью кинется прочь с дороги.

За спиной послышался конский топот, крики, выстрелы. Пули прошли мимо, палили явно в воздух, но все равно беглец пригнулся, чтобы уменьшить площадь поражения, и прибавил ходу. Пересечь поле было делом нескольких минут. Всадники могли бы догнать пешего, но он успел нырнуть под защиту деревьев. Цепляясь за траву и кусты, боком съехал на дно по крутому склону оврага, промчался его весь, торопливо карабкаясь на противоположную сторону. Быстро осмотрелся, метнулся в ту сторону, где заросли были гуще. Там, если верить карте, еще один овраг, за ним — третий. По этому оврагу можно какое-то время идти в нужном направлении, пока не выйдешь к бережку узкой заболоченной речушки. Она как раз и бежит в Козье болото, и какое-то время ее русло может быть ориентиром. Жаль, к тому времени стемнеет, да и наспех нарисованная карта не совсем точна. Придется где-то останавливаться на ночлег, иначе забредешь в Козье болото, а как оттуда выбираться? Князь Загорский уточнил только, что оно тянется еще верст на пять. Есть заросшие лесом места, а есть и трясины. Где-то в его сердце — озерцо, именуемое Бабий брод. Странное название. Интересно, почему озеро так назвали? Конечно, мелочь, но для ведьмака «на работе» не существует мелочей. Правда, сейчас он бывший ведьмак, которому представился шанс кровью искупить давнюю вину.

На дне оврага уже сгущались вечерние сумерки. Становилось прохладно. Пахло землей, сыростью, прелой листвой, грибами, падалью. Упавшие на дно сухие ветки деревьев и целые стволы в сумерках казались обглоданными костями невиданных зверей. Так и поверишь, что на дне оврагов скрыт вход в подземный мир! То перебираясь через древесные завалы, то шлепая по лужам стоячей воды, то продираясь сквозь бурно разросшуюся на дне крапиву и бурьян, Лясота чутко прислушивался ко всему. Уши ловили каждый звук — где там погоня? — разум был открыт для любого предчувствия. Но пока везде было тихо. Это-то и настораживало. Судьба словно нарочно дала ему несколько минут передышки, чтобы потом заставить расплатиться сполна.

Овраг ветвился. Его заросшие терном, ежевикой, бурьяном и разнотравьем склоны стали не такими крутыми. Деревья росли в основном наверху, вдоль края. В одном месте, где растительность была гуще, из земли бил родник. Тонкая струйка ручья сбегала на дно оврага, дальше стремясь по нему. Шагов через триста ручей свернул в один из «рукавов». Примерно помнивший стороны света и знавший, что сейчас по дну оврага движется почти точно за север, Лясота последовал за ним. Наверное, это и есть исток Козьей речки. Другого-то на карте не отмечено!

Верста. Другая. Потом склоны оврага стали ниже, глаже, расступились в стороны, и ручей, принявший в себя еще два или три родничка, маленькой речушкой выкатился на равнину, где островки леса со всех сторон теснили клочки полей и заливных лугов.

Солнце садилось. В полнеба полыхал закат, и звезд пока не было видно. Лишь самая первая, вечерняя, мигала над горизонтом. Лясота улыбнулся ей, как старой знакомой, прикинул стороны света и, поправив на плече вещмешок, зашагал в выбранном направлении.

36

Владиславе было плохо. Почему-то ее мучитель не дал ей в последний раз после пробуждения сонного зелья, и ослабшая от голодовки девушка мучилась от жажды. Ее мутило, руки и ноги дрожали. Карета тряслась по неровной дороге, дребезжали оси, пассажиров порой мотало из стороны в сторону. У Владиславы кружилась голова, все плыло перед глазами, и хотелось провалиться в спасительное забытье, но каждый раз новый толчок возвращал ее в этот ужасный мир.

— Скоро приедем. — Отчим не сводил с нее глаз. — Осталось немного.

Владислава не ответила. Ей хотелось умереть как можно скорее.

Карету тряхнуло так, что от толчка девушка свалилась с сиденья, ударилась боком и вскрикнула от боли.

— Скотина! — Михаил Чарович бросился перед нею на колени, приподнимая, прижимая к себе и ругая кучера. — Запорю! Ничего не болит, Владочка?

Девушка не ответила. Прикосновения рук ее мучителя были неприятны.

— Не молчи! Если ты себе что-то повредила при падении, ему не сносить головы!

Владислава промолчала. Какое ей дело до чужого кучера?

Впереди послышался треск и хруст, словно ломались деревья. Карета сбавила ход, да так резко, что Михаил не удержал равновесия и невольно навалился на девушку. Испуганно заржали лошади. Крикнул возница, но его крик оборвался грохотом выстрела.

— Что за черт? — воскликнул князь.

Вместо ответа распахнулась дверца.

— Вылезай! Приехали!

Из-за плеча Михаила Чаровича Владислава увидела трех незнакомых мужиков. Один держал старинную пищаль, два других были вооружены саблями. «Разбойники!» — мелькнула мысль. У нее уже был небольшой опыт общения с людьми такого рода. Девушке ужасно захотелось потерять сознание, чтобы не видеть того, что будет дальше.

А дальше случилось невероятное. Стоявший на коленях на полу кареты Михаил Чарович медленно выпрямился, отпуская пленницу и разворачиваясь навстречу мужикам.

— Что ты сказал? — промолвил он.

— Вылезай, говорю! А не то… — Пищаль в руках разбойника дернулась вверх-вниз.

— А почему бы тебе самому не залезть сюда? — Голос князя как-то странно дрогнул.

Владислава не видела его лица, но толпившиеся у дверцы мужики что-то разглядели в глазах мужчины и попятились. Их лица исказились ужасом, когда — девушка не поверила своим глазам — на месте князя вдруг возник медведь.

— Чур меня, чур!..

Грянул выстрел. Пуля прошила голову зверя, и Владислава вскрикнула от ужаса, когда, не заметив раны, зверь с ревом кинулся на незадачливого стрелка. Тот заорал не своим голосом, но длинные когти оборвали крик, сменившийся хрипом и бульканьем. Медведь вырвался из кареты, оставив княжну с ужасом слушать отчаянные вопли, звериный рев и беспорядочные выстрелы.

А потом все стихло. Крики сменились жалобными всхлипами и поскуливаньем, рычание зверя — хриплым голосом, в котором с трудом угадывался голос князя Михаила.

— Ну что? Поняли, с кем связались?

— По-по-по… не губи! Животы пожалей! Отпусти хоть на покаяние! Смилуйся!

— Смилуюсь! — Князь не говорил, а рычал, и Владиславе представилось, что говорит не человек, а зверь, настолько исказился его голос. — Смилуюсь, коли вы мне службу сослужите! Иначе…

Пронзительный крик боли и ужаса заглушил его слова. Люди закричали:

— Смилуйся! Не губи! Все, что просишь, сделаем!

Крик оборвался таким жутким хрипом, что не хотелось даже думать, что произошло.

— Идете со мной, — уже спокойнее, почти нормальным своим голосом промолвил князь Михаил. — Выполняете мои приказы. Девушку, — княжна похолодела, — беречь как зеницу ока. Волос с ее головы упадет — вам всем не жить, А чтобы вы мне были верны… Подите-ка сюда. Ближе. Ближе! Ну?

Разбойники забормотали что-то вразнобой. Кто-то испуганно закричал, кто-то по-ребячьи всхлипнул тонким голосом, кто-то забормотал что-то себе под нос. Владислава не видела, что там происходит, и не хотела видеть. Крики становились все громче, все отчаяннее, поднимаясь до визга. Девушка зажмурилась, сожалея, что не может заткнуть уши. Ей самой хотелось кричать от страха.

А потом крики оборвались. Упала тишина. Пахнуло свежестью, как после грозы.

— Вот так-то, — обычным своим голосом произнес Михаил Чарович. — Чего разлеглись? Вставайте! Берите девушку, и за мной. Кони у вас есть?

Послышались стоны, оханье, кряхтенье. Два мужика заглянули в карету. Подтянув за платье, выволокли Владиславу на обочину дороги. Оказывается, когда проезжали лесом, перед каретой, покалечив одну из лошадей, упало дерево. Убитый кучер валялся на земле. Рядом с ним обнаружились трупы пятерых разбойников. Четверо с вывороченными внутренностями, а последний без видимых повреждений, но лицо его было синее, глаза выпучились, а язык уже почернел и торчал во рту, как кляп.

Михаил Чарович выглядел усталым, но довольным. Он подмигнул пленнице:

— Ты посмотри, каких помощников удалось заполучить!

Всего их было семеро, не считая убитых. Еще двое держали девушку, и Владислава не имела ничего против — она была так слаба, что, если бы не их поддержка, просто упала на землю. Тем временем остальные суетились, готовясь к путешествию. Кто выпрягал из кареты уцелевшую лошадь, кто навьючивал на приведенных из леса коней сундуки и мешки с дорожными припасами. И все непрестанно косились на князя Михаила. Лица разбойников показались Владиславе знакомыми, и девушка даже вскрикнула, узнав в одном из них Тимофея Хочуху.

Тот тоже узнал ее и шагнул поближе.

— Ого! Вот так встреча!

— Но-но, — ровным голосом произнес князь Михаил, и атаман разбойников весь съежился, отступая.

— Да я того… не хотел обидеть, — пробормотал он, косясь то на девушку, то на ее отчима исподлобья. — Вижу, знакомо мне ее личико… Где ж защитник-то твой, Петр Михайлик?

— Вы встречались? — заинтересовался Михаил Чарович.

— Не то слово, хозяин. — Тимофей Хочуха легко выговорил это слово, но Владислава почувствовала притворство разбойника. Тому, кто привык командовать другими, трудно в одночасье признать над собой чужую власть. — Встречались. И она, и этот Петр сами, можно сказать, мне в руки свалились. Колдун один его, Петра то бишь, в коня превратил, а мой человек того коня украл да девку заодно. Мы уж после узнали, кто есть кто, а тогда и не ведали.

Князь помрачнел, глаза его сверкнули таким огнем, что даже Владислава задохнулась от ужаса, а державшие ее разбойники попятились.

— Если ты ее хоть пальцем тронул…

Он вскинул руку, растопырив пальцы, словно пытаясь ухватить что-то из воздуха. Тимофей Хочуха захрипел, падая на колени и хватаясь за грудь. Лицо его побагровело, глаза выпучились.

— Вот те крест, хозяин, — захрипел он, — ни сном ни духом… И в мыслях не было. Сам не трогал и другим не давал. А как иначе, коли хотели за нее выкуп стребовать с папашки ейного, князя Загорского? Это ведь дочка сводная!

— Сам знаю, что дочь. — Князь Михаил чуть ослабил пальцы, и Тимофей Хочуха задышал ровнее. — Сколько просил?

— Пятьсот тысяч.

— Как же ты такой куш упустил?

— А вот так! Этот Петр всему виной. Колдун ведь он. Не такой, как твоя милость, а все ж таки меня обошел. И у меня ведь Сила-то была! Мне ее тот колдун, с чертовой мельницы, дал, крепость и людей моих заговорил на удачу, а Петр все погубил. Эх, если бы я только знал, что он за человек-то за такой! Уж я бы его живым не выпустил. А попадись он мне сейчас…

— Попадись он мне, я бы тоже его по головке не погладил, — промолвил князь Михаил таким тоном, что княжна Владислава от души порадовалась, что Лясоты здесь нет. С другой стороны, а как же тогда она? Что будет с нею?

37

Это было болото, и он дорого дал бы за то, чтобы понять, где чувство направления сыграло с ним злую шутку.

Он сообразил, что забрел не туда, лишь когда под ногами зачавкало. Кругом были моховые кочки, поросшие по верху болотной травой. Между ними торчали кривые елочки и сосенки, тонкие, словно их нарочно вытянули, березки и осинки. Еще немного в том же направлении, и он точно попадет в трясину. И как такое случилось? Ведь шел все время берегом реки!

Куда она, кстати, делась? Неужто вильнула в сторону, заплутала между кочек, а он и не приметил? И что теперь делать?

Чувство направления, однако, подсказывало, что надо двигаться вперед. Может, это лишь часть болота и дальше будет суше? Как знать?

Он шел уже почти шесть часов, как свернул с дороги к оврагам, и, по его расчетам, отмахал не меньше десяти верст. Закат догорел, лишь на горизонте, за деревьями, еще багровел край неба. Но не пройдет и четверти часа, как погаснут и эти краски. И тогда надежда останется только на звезды. Меж ветвей их было тяжело разглядеть — для этого надо было, выйти на открытое пространство.

Ведьмачье зрение, раз пробудившись, теперь помогало отыскивать путь. Лясота не рисковал споткнуться о корягу, не боялся наступить в лужу или промахнуться мимо кочки и подвернуть ногу. Сломав сухую лесину — благо погибших от сырости сосенок тут было достаточно, он продолжал путь, пока не наступила ночь. Закат догорел, но звезд было мало; откуда-то наползли облака, закрывая большую часть неба. Лишь раз или два, то и дело поднимая глаза вверх, он заметил далекий блеск одинокой звездочки. Негусто. Да, надо признать, что, как он ни спешит, пора подумать о ночлеге.

В поисках подходящего места он прошел еще немного и вдруг впереди заметил огонек. Блуждающие огни? Надо же!

— Врешь, не возьмешь, — пробормотал Лясота, нарочно забирая правее от того места, где мог бы мерцать огонь.

Крошечная сине-белая звездочка осталась по левую руку, но не прошло и трех минут, как впереди замаячила еще одна.

— Тьфу ты черт! — Лясота сплюнул и свернул еще раз.

Третий огонек не заставил себя ждать.

— Вот проклятые! — Лясота окинул быстрым взором окрестности. Несколько огоньков мигали вдалеке за деревьями, растянувшись неровной цепочкой.

— А не пойти ли бы вам… — Набрав полную грудь воздуха, Лясота послал огоньки подальше и не поверил своим глазам, когда они разом потухли.

— Точно, чертовщина на этом Козьем болоте творится, — произнес ведьмак вслух. — Надо будет разобраться.

Он сам не знал, зачем ему это надо. Ну в самом деле, сдалось ему это княжество Загорское со всеми его тайнами и загадками! Его пригнали сюда из-под палки. У него уже будут неприятности от того, что сбежал от конвоиров. И что, если он опоздал? И нужно ли спасать этот мир? Может быть, жизнь людей стала бы лучше, если бы открылись врата в подземный мир. В недрах гор скрыто столько богатств… Если они станут всеобщим достоянием, всем будет лучше. Жизнь облегчится для всех и каждого. Не об этом ли он и его товарищи мечтали десять лет назад? Не ради ли того, чтобы облегчить народу жизнь, поднимали они восстание? Может быть, стоило пойти другим путем? Тем, которым сейчас идет Михаил Чарович? Говорят же, что историю пишут победители. Так почему не допустить, что много веков назад, на заре нынешнего государства, борьба старых богов и новой веры проходила совсем не так? Вдруг в те поры победило как раз зло и сейчас есть шанс восстановить справедливость? Что для этого нужно? Всего лишь позволить Михаилу Чаровичу сделать свое дело…

Задумавшись, он споткнулся — и тут же впереди опять вспыхнул огонек. На сей раз он был намного ближе и мерцал, переливаясь слабым зеленоватым светом.

— А, чтоб тебя… — ругнулся Лясота.

Огонек мигнул и метнулся в сторону. Но на его месте тут же вспыхнул другой. И этот двинулся навстречу человеку.

— Вот достали, — процедил Лясота, сворачивая в другую сторону и прибавляя шаг. За его спиной два огонька заметались туда-сюда. На миг оглянувшись полюбоваться на их танец, Лясота отвлекся — и чуть не налетел на третий огонек.

Тот притулился на верхушке деревянного креста, и лишь потому, что заметил краем глаза неожиданное препятствие, ведьмак не налетел на него. Успел затормозить и попятился, озираясь по сторонам. Среди редко стоявших деревьев тут и там виднелись заросшие травой холмы. Почти над каждым торчал покосившийся крест. Над некоторыми крестов не было, но там виднелось что-то вроде небольших домиков.

Лясота огляделся по сторонам. Кладбище. Откуда кладбище на болоте?

Но, если есть место захоронения, значит, тут поблизости и деревня. Туда можно попроситься на ночлег или просто прикорнуть в чьем-нибудь овине, а утром уточнить дорогу, Ведьмаку выносливости не занимать, но не железный же он, топать столько времени без передышки.

Пока он размышлял, отовсюду полезли болотные огоньки. Они вспыхивали то на крестах, то в густой траве, и один за другим стягивались поближе к человеку.

— А вот это видели?

Показав кладбищенской нежити два кукиша, Лясота что было сил припустил бежать. Ему удалось прорвать стягивающуюся вокруг него цепочку огоньков, и он помчался напрямик, перепрыгивая через давно забытые могилы, пока с разбегу не налетел на скрытую в кустарнике яму.

Падение было болезненным. Левая лодыжка хрустнула. Острая боль пронзила ногу до колена. Сгоряча попытавшись вскочить, Лясота взвыл от боли и досады. Сломана? Вот же невезение!

Все-таки он, повозившись немного, кое-как выпрямился, упираясь руками в стенки узкой длинной ямы. Она была неглубока, всего в человеческий рост, так что можно было, подпрыгнув и ухватившись за край, попытаться вылезти. Но не больно-то напрыгаешься со сломанной ногой. Тут и стоять неудобно. Кричать и звать на помощь? А толку? Кто явится ночью на кладбище, привлеченный его криками? Еще решат, что это мертвец пытается выбраться из могилы.

Мертвец… Лясота окинул яму пристальным взглядом. Неглубокая, на кладбище, узкая, длинная… Могила? Свежая могила?

— Чур меня! — прошептал он. Нет уж, со сломанной ногой или без, а надо отсюда выбираться.

Подпрыгнув раз, другой и третий, убедился только в одном: так легко ему не выбраться. Земля по краям была рыхлой, зацепиться не за что. Пальцы только погружались в нее и тут же соскальзывали вместе с пригоршнями земли.

Тогда Лясота сбросил с плеч вещмешок и стал целенаправленно ссыпать в яму землю, подкидывая ее к одному краю. Если яма станет немного мельче, выбраться будет легче. Работать приходилось по очереди то одной рукой, то другой, придерживаясь второй за стену, чтобы не опираться на сломанную ногу. Лубок он сделает потом, когда выберется. Загребая пригоршни земли и ссыпая их под ноги, он старался не думать о том, сколько времени провозится и что будет делать потом. Он опаздывал, опаздывал серьезно — с лубком на ноге далеко не уйдешь. Михаил Чарович опережает его почти на сутки. А с этой задержкой — и на всю оставшуюся жизнь.

Отгоняя от себя эти мысли, он работал как одержимый, как вдруг услышал над головой голос:

— Это кто тут возится? Ась? Отвечай?

Лясота замер, затаив дыхание.

— Чего притих? — Тот же голос. — Отвечай, кто ты есть? Человек аль дух?

— Человек, — осторожно ответил Лясота.

— А не врешь?

— Истинный бог! — хотя его не могли видеть, он старательно перекрестился.

— Ладно. А чего тут делаешь?

— Пытаюсь выбраться.

— Из могилы-то? — захихикали в ответ.

— Я в нее упал.

— Как?

— Случайно! Шел-шел и упал, — разозлился Лясота. — Ногу сломал… Ты или помоги, или вали отсюда на хрен!

— А ты не ругайся, а то хуже будет, — строго оборвал голос. — На вот, хватайся!

В яму сунулась, стукнув его по макушке, суковатая палка. Еще не доверяя полностью, Лясота ухватился за нее, одной рукой, оперся другой о край ямы, попрыгал, выбирая устойчивое положение.

— Готов, что ли?

— Угу…

В следующий миг палка, как живая, рванулась из руки, и Лясота от неожиданности чуть не разжал пальцы. Тот, кто держал палку с другого конца, был явно очень силен — ведьмака буквально выбросило на поверхность. Он упал животом на край, подтянулся на руках, осторожно отгребая подальше от ямы и приподнимаясь.

— Спасибо те…

Слова благодарности замерли на губах. Опираясь на клюку, перед ним стояла древняя старушка. Темное платье, темный платок, из-под которого торчат пряди волос, меховая накидка, старый засаленный передник, темное лицо.

— Чего застыл? — поинтересовалась старушка знакомым голосом.

— Это ты меня… ну… вытащила?

Та захихикала.

— Скажешь тоже — я! Да нешто мне под силу такого бугая как морковку из земли выдернуть? Ты на себя-то посмотри — и на меня. Здоровый, как жеребец!

— Я ногу сломал, — почему-то напомнил Лясота.

— Нога не спина, — отмахнулась старушка. — Сам ты выбрался, олух. Срок просто тебе еще не вышел, вот мать сыра-земля тебя и отпустила. Ладно, ступай за мной.

— Я ногу сломал, — повторил Лясота.

— Ступай, говорю! — повысила голос старушка. — Иль тут оставайся, малахольный! Столько верст на своих двоих отмахать — ничего, а тут два шага на одной одолеть — непосильная ноша.

Лясота с тоской посмотрел вперед. Они со старушкой стояли на краю небольшого — сажени три в ширину — огородика, где одна к одной теснились грядки с какой-то зеленью. Что там росло, в темноте не разобрать. За грядками, чуть подалее, виднелась наполовину вросшая в землю изба. Рядом в кустах угадывались очертания сараюшки. Сбоку был небольшой навес для дров. Дверь в избушку была гостеприимно приоткрыта.

Идея опереться на бабку, как на костыль, была отброшена сразу — старушка каким-то образом оказалась уже возле двери, маня его за собой. Скакнув пару раз, Лясота оглянулся.

— Мои вещи…

— Ничего с твоим добром не станется. Не пропадет. — И старушка нырнула в дом.

Стиснув зубы, Лясота кое-как доковылял до порога.

— Давай-ка сюда, коли не боишься! — из недр избушки позвала старуха.

— После того как побывал в могиле, я уже ничего не боюсь, — попытался пошутить Лясота, перескакивая через порог.

Внутри дом оказался больше, чем снаружи; пришлось прыгать через сени, чем-то напомнившие ему такие же сени в доме у колдуна на чертовой мельнице. Добрался до внутренней двери, кое-как перевалился через порог.

В единственной комнате было жарко, словно в бане. Лясота мгновенно взмок. В массивной печи, занимавшей почти треть помещения, пылал огонь, служивший и единственным источником света. Лясота без сил привалился к стене, тихо сползая на скамейку.

— Сюда давай! — Старушка суетилась в противоположном углу, в тени от печки.

— У меня нога сломана, — в третий раз напомнил он.

— Сломана — не вырвана. Иди сюда да раздевайся.

— Ты, старая, что? Умом тронулась?

Хозяйка дома мигом оказалась рядом и больно тюкнула его в лоб.

— Чего мелешь? Да больно ты мне нужен, человек!

И одно это слово, сказанное небрежно и презрительно, объяснило Лясоте сразу все. Он с тоской обернулся на дверь! Сумеет ли?

— Испугался, Аника-воин, — рассердилась старушка. — А со змеем еще пришел ратиться!

— Со змеем? — переспросил он. — А с чего ты взяла?

— Да сюда испокон веку такие, как ты, ходят. Все ходят и ходят, ходят и ходят, делать им больше нечего… Раньше-то часто ходили, чуть ли не каждый год по богатырю, а вот теперь поменьше что-то стало. То ли богатыри повывелись, то ли дурни перевелись… И у всех одно на уме: как бы змея одолеть и богатства, что он хранит, себе забрать. Повидала я таких на своем веку! И-и, касатик, один другого чуднее! Кто силой змея брать решит, кто умом-хитростью, кто ловкостью, а кто колдовскими силами. Ты-то чем его воевать собрался?

— Ну… — Лясота замялся, догадываясь, что про пару многозарядных пистолетов говорить старушке не стоит, И не потому, что не был уверен, что она поймет его объяснения, а просто он вдруг сообразил, что действительно не знает ответа на этот вопрос. Свинцовые шарики-пули, по шести в каждом, предназначались для людей.

— Палки гну, — рассмеялась старушка. — Давай-ка покамест ногу твою поглядим.

И когда она успела его заболтать? Лясота обнаружил, что с него сняты сапоги, сюртук, пояс, штаны закатаны до колен, а распухшая нога лежит на лавке и корявые пальцы старушки мнут его щиколотку так и эдак.

— Мм-мм!

— Ась? — На него глянули прищуренные глазки, мерцавшие так ярко, что и свечек не надо было. — Неужто больно?

— Тебе бы так! — сквозь зубы процедил он.

— Не пугай! — его опять тюкнули в лоб. — Уважай старость-то. Помочь ведь хочу, дурья твоя башка!

Лясота кивнул, стиснув зубы. Старушка еще помяла его ногу и вдруг резко дернула.

— Ох! Ну ты и… — прохрипел ведьмак. — Тебе бы палачом, в Третье отделение!

— М-да… — Хозяйка дома как ни в чем не бывало, направилась к печи и завозилась в углу. — Измельчал нынче богатырь… Да не сломана у тебя была нога, вывихнул ты ее только. Эх, ну и везучий же ты, парень!

Лясота осторожно пошевелил ступней. Боль медленно отпускала. Скоро спадет и опухоль. Конечно, бегать и прыгать ему какое-то время не придется, но хотя бы завтра сможет нормально идти.

— Спасибо, бабушка, — промолвил он. Сел поудобнее. — Ты на меня не сердись. Я… долгая это история. Лучше мне скажи, а до Божьего луга далеко?

— Ась? — Старушка глянула через плечо, вывернув шею так, как и молодой девке не повернуться. — Все-таки решил со змеем сразиться?

— У меня нет другого выхода. Если я не смогу его…

Он осекся, задумавшись в первый раз, что и как будет делать. И выходило, что он ничего не знает, не понимает и, самое страшное, не может.

— Чего затуманился, ясный сокол? — Старушка встала перед ним. — Аль струсил?

— Я не знаю, как быть, — признался Лясота. — У меня нет сил. Научи, что делать. Там девушка…

— Вот оно чего! — Старушка подмигнула так озорно, что Лясота невольно покраснел. — Ты, значит, не просто так. Тебе, стало быть, есть за что сражаться. Ну, добро. А ну-ка… — Она протянула руку, пошевелила скрюченными пальцами в воздухе. Лясота ощутил дуновение ледяного ветра. Что-то неприятно защекотало в груди, камнем надавило на солнечное сплетение. — Чего вылупился? Скидывай одежу! Скидывай, чего стесняешься? Не перед девкой, поди! Иль хвост боишься показать?

— Чего? — возмутился Лясота. — Нет у меня хвоста. И не было никогда. Байки все это!

Раздосадованный — ведь многие обыватели действительно верили, что у ведьмаков есть хвосты! — он быстро разделся, представ перед старушкой в чем мать родила. Та на его наготу не обратила лишнего внимания, долго пристально смотрела ему в переносицу, потом перевела взгляд ниже, на ключицы. Провела ладонью над головой, словно пыталась пригладить взлохмаченные волосы, да не дотянулась. Под конец тюкнула сложенными в щепоть пальцами в солнечное сплетение. Укол оказался болезненным, а когда старушка потянула руку на себя — медленно, осторожно, — Лясота тихо застонал. Пальцы старушки тут же разжались.

— М-да, парень… Ишь ты, поди ж ты, сил у него нет!.. — Старушка встала перед ним, подбоченившись и склонив голову набок. — Мудреное дело. Ведьмаком ты был. Покамест не помер.

Лясота так и обмер.

— Помер? — переспросил он. — Когда?

В памяти мелькнула могила. Неужели?

— Давно это было. Годов, — она пожевала губами, — годов девять тому. Чего с тобой тогда сделалось, ты сам не помнишь, потому как перепугался сильно. А только с того часа ты словно мертвый ходишь. И есть лишь одно средство тебе помочь… если захочешь.

— Хочу! Я очень хочу опять стать прежним! Помоги мне, бабушка.

— Помощи просишь, — со странной интонацией протянула старушка. В ее голосе послышался намек, и Лясота бухнулся перед нею на колени.

— Прошу! Помоги, мудрая женщина, научи!

— То-то! — Хозяйка положила руку ему на голову, забрала волосы в горсть. — Ну, коли просишь, так тому и быть!

Отпустив волосы, старушка проковыляла к стоявшим вдоль стен ларям, стала откидывать крышку за крышкой, загремела заслонкой печи, сама проворно приволокла воды, вылила ее в большую кадку.

— Ты первый, кто так просил, — бормотала она между делом, ссыпая в воду муку ковшом из большого мешка. — Иные гордые были, уверенные, сильные. Даже, бывалоча, с коня сойти им недосуг — дорогу спросить, например… Даже этот, который до тебя приходил.

— Кто?

— Да такой же, как и ты, ведьмак. Аккурат десять годов тому назад и явился — чаю, за годик до того, как с тобой та, первая, смерть приключилась.

— Ведьмак? — Лясота напрягся. — Теодор? Его звали Теодор Звездичевский. Это был мой друг. Он пропал без вести… Где он? Что с ним?

— С ним? — Старушка насыпала муку, начала большим деревянным черпаком мешать тесто, время от времени добавляя туда то какие-то приправки, то молоко. — То же, что и со всеми. Погиб он.

Хотя и ждал чего-то подобного Лясота, все равно ощутил он пустоту в душе. Теодор был единственным человеком, который связывал его с родными местами.

— Ну, — отложив ковш, старушка пошевелила получившееся месиво рукой, засучив рукав старого платья, — кажись, готово. Полезай!

— Куда?

— Да прямиком сюда! Аль не видишь?

— В тесто?

— Куда ж еще-то?

Жизнь приучила Лясоту не спорить. В душе молясь, чтобы не было хуже, он осторожно забрался в кадку. Густое, как для пирогов, тесто облепило его, Поднимаясь почти вровень с краями. Он задержал дыхание, прислушиваясь к новым ощущениям. Старушка забормотала что-то себе под нос и, зачерпнув пригоршню, принялась обмазывать тестом его руки, плечи, шею, волосы. Он терпел, стиснув зубы и прислушиваясь к обрывкам ее бормотания.

— Кручу-верчу — распутать хочу… Макоши веретено. Что на нем — расплетено… Нить перекручёна — жизнь перепечёна… Нить судьбы двойная — доля иная…

Напоследок испачканная в тесте ладонь махнула по лицу, и он зажмурился, спасая глаза. Ощутил на губах вкус сырого теста. Сразу вспомнились облатки в храме и вкус причастия…

— Ну, коли травки не выдохлись, приступим. — Старушка метнулась куда-то ему за спину, загремела домашней утварью. — Давай забирайся!

Он осторожно — тесто покрывало с ног до головы, стесняя движения — обернулся, обтер ладонью глаза.

В печи жарко горел огонь, пламя гудело и ярилось, обдавая его теплом. Старушка держала, уперев в край устья, большую деревянную лопату.

— Куда забираться?

— На лопату, дурень!

— Это ты сдурела, бабка! — не выдержал он. — В печь? В огонь? Зажарить хочешь?

— В утробу! Лезь давай! — рассердилась старушка. — Не то силой погоню!

Разжав пальцы, она вскинула одну руку, нацеливая на Лясоту — и тот почувствовал, что его тащит к печи против воли. Шаг, другой — и он уже возле лопаты. Не хотелось, но неведомая сила была необорима. От напряжения заболели мышцы, но его приподняло, как пушинку и шлепнуло на лопату.

— Ноги подбери, — услышал сердитый голос. — Руками обхвати.

— Как? — Вспомнились детские сказки. — Ты бы хоть для начала показала, как на нее садятся!

— Помалкивай и делай, что говорят! — огрызнулась старушка. — Шутить он вздумал… Умник! Голову наклони. Ниже! Еще!

Невидимая рука надавила на затылок. Лясота уткнулся носом между колен. Тесто забилось в ноздри. Он кашлянул.

— И-эх!

В следующий миг его внесло в зев печи. Жар объял со всех сторон.

— Не шевелись!

Легко сказать! Лясота сжался в комок, задерживая дыхание — дышать тут было просто нечем. Гудел огонь, обдавая тело волнами сухого жара. Трещали угли. Стучала в висках кровь, словно рвущийся на свободу обезумевший от страха зверь. Сквозь этот шум пробивались строки заклинания:

Во бору горит костер,

Над костром кипит котел.

У костра рыжий конь

Косит глазом на огонь.

Конь копытом землю бьет,

Конь на зов судьбы идет.

Золотой подковы след

Змею перебьет хребет.

«Откуда ты знаешь, что я был конем?» — хотелось спросить Лясоте, но он не мог не то что рта открыть — набрать воздуха в грудь. Голова кружилась. Сознание меркло. Кожа лопалась от жара, из трещин текла кровь, с шипением падая на угли и тут же спекаясь и распространяя удушливую вонь. Он умирал…

И тут громыхнула заслонка.

— Готов. Спекся!

Его вынесло на воздух. Послышался треск и сочный хруст. Что-то ломалось, но он уже не слышал, уплывая куда-то на волнах блаженства. Вот, оказывается, что такое смерть. Как хорошо. Как спокойно…

— Дыши!

Хлесткий удар по лицу. За что? Больно же!

— Дыши, кому сказала?

Еще один удар. Не надо меня бить! Мне и так хорошо!

Удар.

— Ай!

— Вот так! Еще! Дыши! Дыши, витязь! Дыши, богатырь! Жить будешь!

В легкие хлынул воздух. В нос — уйма запахов. Мышцы задергались, заболели, когда кровь побежала по жилам, снова наполняя их. Откуда она взялась? Ведь, кажется, вся выплеснулась. Видать, не вся…

Он попытался сесть. Провел рукой по лицу, счищая приставшую хлебную корку. Запустил пятерню в волосы, выдирая хлеб и оттуда. Рядом суетилась старушка, сковыривая корку со спины.

— Хорош, — бормотала она. — Ай хорош! Не выдохлась, видать, травка. Какой богатырь народился! Хоть сейчас на подвиг ратный!

Он выпрямился, встал на ноги. Дышалось легко и свободно, хотя в ушах еще шумело. Прислушался к ощущениям своего тела. Посмотрел на руки. Старых следов от кандалов на запястьях как не бывало. И вывихнутая нога ничем не напоминала о себе. И шрам — потрогал подбородок — тоже пропал. И плохо зажившие царапины от битого стекла. И вообще ощущение было такое, словно он помолодел лет на десять. Теперь он чувствовал себя таким же, как до рудников. Но главное — вернулся прежний мир. Он слушал — и слышал. Смотрел — и видел. Чувствовал — и чуял. И, схватившись за голову, закричал, не в силах как-то иначе выразить обуревавшие его чувства.

— Хорошо ли тебе, витязь? — прозвучал негромкий голос, когда Лясота проорался.

Он обернулся на… на древнюю как мир богиню, легко различая ее истинный лик за личиной странной старушки. Он чувствовал ее силу, проникал ее природу и склонился перед нею, касаясь рукой пола в старинном поясном поклоне.

— Благодарствую, ведь-ава![17]

— Признал, — разулыбалась та и ласково потрепала по щеке.

— Как не признать тебя, матушка. Ты ж как солнце в небе, одна такая!

— Льстец, — усмехнулась старушка. — Ладно, в баньке моей огненной попарился, теперь поешь-попей и в дорогу собирайся.

Ничему особенно не удивляясь, Лясота обнаружил на пустом доселе столе обильное угощение. Каша, пироги, уха, жареное мясо, свежий хлеб. Откуда что взялось! Впрочем, раздумывать было некогда. Ощутив, что проголодался, Лясота набросился на угощение. Хозяйка стояла над ним, умиленно глядя, как он жует.

— Ты ешь-ешь, — дотянулась, погладила по голове. — Сил набирайся. Путь тебе предстоит неблизкий, на дело идешь многотрудное, опасное. Нелегко со змеем справиться. А с людьми и того труднее.

Он кивнул, судорожно проглатывая, что было во рту.

— А ты, матушка, про людей откуда знаешь?

— А то сам не ведаешь? Как где мир нарушился — там непременно какие-нибудь люди виноваты. Все от людей — и счастье, и беды.

— Я людей не боюсь. — Лясота потянулся за крынкой, стал пить брагу прямо оттуда. — Что они мне могут сделать? Разве что убить. Так я уж помирал. Не так это страшно.

Теперь он помнил, что произошло. В утро казни их всех вывели на площадь. Сначала заставили смотреть на жуткую мучительную смерть зачинщиков восстания, а потом с тех, кого отправляли на каторгу за Каменный Пояс, срывали эполеты и шпоры, ломали над головой сабли, лишая дворянства и достоинства. А у него, единственного осужденного ведьмака, забрали его Силу. И это было так больно, что он забыл обо всем, омертвев душой и вспомнив подробности лишь сейчас.

— И то верно. Ты не людей бойся, ты суда высшего страшись. Ну да чего тебе-то бояться, коли на своей дороге стоишь? Погоди, одежонка-то твоя…

Хозяйка опять метнулась к ларям, порылась в них, доставая вещи. Сытый Лясота переоделся без разговоров. Сапоги пришлись впору — хорошие сапоги, яловые, с каблуками, подбитыми маленькими подковками. Так же хороши были и порты, а вот рубаха явно назначалась для кого-то, кто был в плечах гораздо шире. Пришлось потуже затягиваться поясом, убирая лишнее в складки по бокам. Чтоб длинные рукава не мешались, спускаясь до кончиков пальцев, хозяйка дала пару обручьев, натянув их на запястья. Одевшись, Лясота тихо присвистнул. Сейчас он сам себе напоминал лубочного богатыря, недоставало лишь кольчуги, шлема и булавы.

— Чего лыбишься? — поинтересовалась хозяйка. — Другой одежи нету.

— Да я не смеюсь, матушка. Я радуюсь обновке.

— Радуется он, — фыркнула старушка, движением руки убирая со стола. — Дите… Ладно. Сейчас пойдешь аль погодишь?

Лясота прислушался к себе. Сил было столько, что оставалось лишь дивиться. Поднял с лавки свой сюртук — куда делось остальное, непонятно, — под ним нашлись только пистолеты. Сунул их за пояс.

— Сейчас пойду. Время дорого. Ты прости, матушка, коли что не так!

— Да все так, сынок. — Она вдруг обняла его, сжав не по-женски сильно. — Все так… Да, вот еще, забери-ка. Чай твое!

В руку лег простой кожаный кошель. Развязав тесемки, Лясота нашел там кремень, огниво, несколько свинцовых шариков-пуль, горсть медных и серебряных монет, и среди прочего мелкого мусора — давно потерявшийся перстень с камушком. Тот самый, который когда-то вез Поленьке в безумной надежде сделать ее не просто возлюбленной, но женою. Он уж и забыл про него. Да и не натянулся бы тонкий ободок на толстые пальцы купчихи. Ему по мерке другие пальчики, девичьи… И, кажется, он знает, как эту девушку зовут.

— Спасибо, матушка. Пойду я. Не поминай лихом!

Поклонился еще раз, позволил обнять голову, ощутив на лбу поцелуй сухих старушечьих губ, и вышел за порог.

Было уже утро нового дня. В воздухе свежо и сладко пахло осенью. Лясота сделал глубокий вдох. Все его чувства обострились до предела. Мир снова играл яркими красками, звуками, запахами. Несколько минут он просто стоял, наслаждаясь вновь обретенной силой. Потом, решив проверить свои возможности, сосредоточился, пытаясь представить себе знакомых людей.

Первыми «увидел» двух фельдъегерей, ощутив что-то вроде укола совести. Эти люди продолжали преследование, упрямо не сворачивая с пути. Они не полезли в овраги и болота и посему слегка отклонились от маршрута, тем не менее значительно продвинувшись вперед. Лясота осторожно дотянулся, внушил им правильное направление, чтобы люди не заплутали.

А потом он попытался дотянуться до Владиславы — и словно провалился.

38

…Крутая конская шея дрогнула под рукой. Девушка выпрямилась, провела пальцами по его голове. Золотисто-каурый жеребец смотрел тепло и тревожно.

— Это ты, — промолвила она. — Я знала, что ты меня найдешь.

Конь фыркнул, ткнулся теплыми губами ей в щеку.

— Я тоже тебе рада. Помоги мне!

Словно торопя их, вдалеке послышался шум.

Конь дернул шеей, переступая с ноги на ногу. Она положила руки ему на хребет, и, угадав ее волнение, жеребец подогнул одну ногу, помогая взобраться на спину. Тронулся с места, увлекая через лес свою легкую ношу. Скакать было легко и весело. Земля стелилась под ногами, деревья расступались сами. Впереди уже виднелся просвет. Приветствуя утро, пели птицы. Их хор звучал отчаянно громко, заглушая шум погони, хотя та никуда не делась. Оба — конь и всадница — знали о преследователях и мчались вперед, не оглядываясь. Не раз и не два, когда конь взвивался над поваленным деревом или зарослями кустов, сердце девушки замирало от страха и она крепче хваталась за гриву. Порой казалось, что она соскальзывает, что вот-вот сорвется со спины и упадет — но этот миг проходил, и они опять летели вперед.

А потом вырвались на опушку.

Лес отступил перед холмистой равниной, по которой, извиваясь, спешила куда-то полноводная река. «Волга!» — всплыло название. Берега, где все началось. Прибавив ходу, конь помчался прямиком к реке.

Нет, какая там река? Чем ближе они оказывались, тем яснее было видно, что это — огромная змея. Синь небес отражалась в ее чешуе, блестящей, как стекло. Чем-то разъяренная, змея ворочалась, своим весом продавливая земную твердь, и оттуда брызгала темная жидкость. Кровь земли?

Шум за спиной нарастал. Оглянувшись на скаку, девушка заметила, что их преследует пожар. Лес был объят пламенем, огонь валом катился по траве, обгоняя коня. Тот сам был невольной причиной пожара — его копыта высекали искры, которые тут же превращались в язычки огня. Спасение было на той стороне. Но сможет ли конь перескочить через живую преграду?

— Мама! — невольно вскрикнула девушка, и тут же увидела ее.

Мать возникла в дыму белой тенью, взмахнула руками.

— Беги!

Огонь настигал, обгоняя коня, но тот успел и взвился над препятствием, словно золотистая птица. Девушка закричала, распластавшись на его спине. Обхватила его за шею руками, прильнула всем телом, отдавшись страху и чувству полета. Почувствовала, что летит. Летит в самом деле, без опоры, соскальзывая под напором ветра.

Но земля была уже близко. И она разжала руки, падая в траву.

— Проснулась?

Владислава встрепенулась, пытаясь сесть. Руки и ноги ее были свободны, но девушка все равно была еще так слаба, что без посторонней помощи едва стояла. Сейчас она полулежала у костра, укрытая сюртуком своего отчима. Вокруг расположились разбойники.

Последние дни пути выдались тяжелыми. Владиславу вез у себя на седле князь Михаил, и девушка места себе не находила от его прикосновений. Отчим порой обнимал падчерицу, как свою собственность, намекая на то, что она вполне может стать ему если не женой, то любовницей и что одно или другое ее обязательно ждет. Девушка была принуждена терпеть его приставания — от недоедания силы покинули ее. Она была так слаба, что всадники вынужденно ехали медленным шагом, то и дело останавливаясь ненадолго, чтоб дать ей прийти в себя. Отчим злился — из-за этого они потеряли больше суток, — но поделать ничего не мог.

Вчера на привал остановились засветло, поскольку Владиславе сделалось дурно. Тогда же, у костра, ее впервые хорошо накормили, и девушка уснула. Сейчас, пробудившись, она чувствовала себя значительно лучше. Но ей покоя не давал тот сон. Лясота спас ее из леса, вынес из огня… а дальше? Она-то осталась в живых, а что с ним?

— Ты как, Владочка? — спросил Михаил Чарович. — Вид у тебя… гм… вполне здоровый.

Владислава покачала головой; разговаривать с этим человеком не хотелось.

— Молчи. Мне-то что, — отмахнулся князь. — Чем меньше женщина болтает, тем лучше с нею вместе жить. Через полчаса выступаем. Мы и так из-за твоей слабости два дня потеряли. Целых два дня!

— Бросили бы меня, — слабым голосом возразила девушка.

— Ишь ты, заговорила! — воскликнул сидевший по другую сторону костра Тимофей Хочуха. — Оклемалась, стало быть.

— Бросить тебя, Владочка? — холодно улыбнулся князь Михаил. — Нет уж, никогда! Слишком ты мне дорога. Тем более что все скоро закончится.

Княжна Владислава закрыла глаза, стараясь побороть дрожь. Вот оно, значит, как. Значит, там, во сне, она разбилась насмерть… Ой, страшно-то как! От обиды, досады, разочарования, подступающего ужаса близкой смерти у нее на глазах выступили слезы.

— Чего ревешь? Теперь уж поздно!

Владислава не выдержала и разрыдалась в голос. Под ее причитания разбойники свернули лагерь, оседлали коней и, подсадив все еще всхлипывающую девушку в седло к Михаилу Чаровичу, тронулись в путь. Осталось впрямь проехать совсем немного.

Река показалась после полудня. Блестя на осеннем солнце мелкой рябью, словно чешуйками змеи, она извивалась в низине, больше, чем в нижнем своем течении, напоминая настоящую змею, ползущую по своим делам через Божий луг. Тут было редколесье, постепенно переходящее во встающие у близкого горизонта предгорья Каменного Пояса, где уже шумели вековые боры. С вершины холма было видно, что река, превратившаяся у истоков просто в широкий ручей, бежала к возвышавшемуся впереди крутобокому холму — первому из тех, что образовывали предгорья.

Овраги прорезали склоны холмов. По дну одного из них, наименее заросшему, спустились на равнину.

— Смотреть в оба! Тут могут быть змеи, — предупредил князь Михаил.

— Да ну? — поинтересовался Тимофей Хочуха, державшийся рядом с ним.

— И немало. Река эта Змеиной не просто так зовется.

— Эва, гляньте-ка! — воскликнул Степка Разиня, которому выпала честь вырваться вперед. — Это чего такое? Змея?

В желто-зеленой пожухлой траве промелькнуло длинное, локтей в пять, угольно-черное тело. Конь под юношей шарахнулся в сторону, взвился на дыбы.

— А, волчья сыть! Я тебя! — Степка вытянул коня плетью.

— Еще одна! — крикнул второй разбойник.

— Их тут много, — обронил Михаил Чарович. — Сдвиженье[18] скоро. Вот они и выползли.

Еще два длинных, тонких тела показались и пропали среди травы. Напуганные люди поехали шагом. Лошади беспокоились, вскидывали головы, плохо слушались поводьев. Еще какая-то змейка, на сей раз коричневая и неприметная в траве, выскользнула из-под копыт коня Тимофея Хочухи, перепугав его настолько, что атаман не утерпел — схватил висевшую у седла пищаль и выстрелил ей вслед. Промазал и свалился с седла, когда напуганный выстрелом конь взвился на дыбы.

— Оставьте их, — князь Михаил оставался спокоен, — это их место. Если убьете или пораните одну змею, остальные могут отомстить.

— А не врешь?

— Я — колдун, — пожал плечами князь. — Я их чувствую.

— Раньше сказать не мог? — сплюнул Тимофей Хочуха, кое-как забираясь в седло.

— Я говорил.

Дальше двигались осторожно. Все нервничали — змей с каждой минутой становилось все больше. Одни забирались на торчавшие из травы камни и остовы сухих деревьев и грелись в лучах осеннего солнца, другие ползали по своим делам. Черные, коричневые всех оттенков, серые.

Как-то так получилось, что конь князя Михаила постепенно оказался впереди. Перед ним одним змеи расползались в стороны, не обращая никакого внимания. Но человек ощущал на себе взгляды их холодных равнодушных глаз. Они следили за ним, выжидали его действий. Поодиночке каждая змея глупа, но когда их столько, в этих ползучих гадах просыпается что-то вроде коллективного разума. Ничего. Все равно им не сравниться с настоящим волхвом. Предки не просто так прожили свои жизни, князья Чаровичи на протяжении поколений тщательно хранили знания о богах, волшебстве и чарах. Они вели записи, собирая воедино все, что могли отыскать, и время от времени бережно перебеляли рукописи, перенося их на новую бумагу. Рано осиротевший Михаил Чарович напал на них случайно, когда после войны начал восстанавливать простоявший пятнадцать лет в руинах дом отца. Еще несколько лет ушло на то, чтобы все прочесть. Загоревшись идеей, он кинулся на Божий луг, очертя голову сунулся в недра земли — и потерпел неудачу. Где-то поспешил, выдав себя нетерпеливым словом или делом. Где-то действовал наобум, полагаясь на случай. Кончилось все тем, что, заподозрив неладное, князь Загорский натравил на него какого-то ведьмака. Тот был тоже молод, горяч и лишь немного младше — но, в отличие от Михаила Чаровича, не собирался никого убивать. А раз не убиваешь ты, убивают тебя.

Испугавшись мести за содеянное — ведьмаки, как известно, своих не бросают, — Михаил Чарович отступил, затаился. Вскоре ему помогла судьба — восстание против императора. В стране было не до того, полетели головы, зашатались служебные кресла. У службы ведьмаков тоже были неприятности, и про исчезновение одного из них все забыли. А князь Михаил, переведя дух, начал все сначала. Пять лет из минувших девяти он потратил на то, чтобы заполучить княжну Владиславу. Составить план. Обольстить ее мать, внушив исподволь такую неземную страсть, что она решила бросить мужа и уйти к любовнику вместе с дочерью. Можно было бы просто дождаться семнадцатилетия Владиславы, попросить ее руки и совершить все по закону, но, во-первых, Владислава еще в тринадцать лет не поддавалась его чарам, избегая князя. Став взрослой, она могла просто не пожелать выходить за него, и отец бы не стал неволить дочь. Княжна Загорская действительно важная птица, чтобы не считаться с ее волей. Во-вторых, ему она нужна была не столько как жена, сколько как страж дверей, и ее невинность играла тут не последнюю роль. А разве такого можно требовать от замужней жены? Пришлось идти другим путем, но, сколь веревочке ни виться, а конец один.

Он уже был тут много лет назад и довольно уверенно привел отряд к тому месту, где из зарослей терновника брал начало Змеиный ручей.

— Здесь!

За корявыми колючими кустами виднелся темный провал. Вход в пещеру находился у самой земли. По сути, это была промоина, щель, за века проделанная водой, рвущейся на свободу. Тут было полным-полно змей — медянки, полозы, ужи, гадюки так и шныряли в траве. Лошадей пришлось отвести подальше, привязать на склоне за кустами и возвращаться пешими.

— Нам спускаться туда? — заглянул Тимофей Хочуха. — Может, не надо?

Голос некогда бесшабашного атамана дрогнул. В том не было ничего удивительного — пещера надежно скрывала от простых людей свои тайны.

Князь Михаил подошел, обнимая шатающуюся Владиславу за талию. При его приближении змеи устремились в разные стороны. Носком сапога он отбросил в ручей замешкавшегося ужа. Провел рукой по воздуху, снимая невидимую паутину охранных чар. Те вспыхнули россыпью разноцветных искр и растаяли, почувствовав Силу жреца Змея-Волоса. Испуганно охнули разбойники. Кто-то перекрестился, кто-то забормотал молитву. Князь Михаил с победным видом окинул спутников долгим взглядом. Все без исключения опускали глаза. Надо же, как мало надо для того, чтобы произвести впечатление на людей!

— Мы пойдем туда, — твердо произнес он. — А кто не хочет, пусть остается на поверхности. В компании змей.

Словно соглашаясь с его словами, из травы со всех сторон раздалось шипение.

— Да идем уже, идем, — забормотали мужики.

— Тогда готовьте факелы. Время дорого!

Долго торчать в окружении змей никому не хотелось, и работа закипела. Владислава, о которой все забыли, сидела на траве на берегу ручья. Ей пришла в голову мысль покончить с собой, позволив змее укусить ее, но ползучие гады держались от девушки подальше, хотя и злобно шипели с безопасного расстояния.

— Отдохнула? — Князь Михаил рывком поднял ее на ноги и обнял, привлекая к себе. Девушка уперлась руками ему в грудь. — Не бойся, Владочка. Скоро все закончится.

— Я вас ненавижу.

— Потому что не понимаешь. Ничего, скоро ты на многое посмотришь другими глазами. И тогда я прощу твои ошибки. И даже позволю любить себя. Ты мне действительно нужна, Владочка.

Он попытался ее поцеловать. Девушка отвернулась.

— Я вас убью.

— Потом. Если сможешь. А сейчас нам пора.

Он дернул ее за собой и потащил к пещере с такой скоростью, что княжна сама была вынуждена ухватиться за князя, чтобы не упасть. У самого входа Михаил Чарович подхватил ее на руки, делая первые шаги по воде. Рядом с ним шли Тимофей Хочуха и Степка Разиня, оба с горящими факелами. Остальные растянулись вереницей позади.

Проход был узким, пробираться приходилось гуськом. Владислава невольно прижималась к боку князя Михаила. Она была бы и рада держаться подальше от своего мучителя, но тут действительно было не развернуться. К тому же она была так слаба, что без поддержки не прошла бы и двадцати шагов.

Когда под ногами перестало хлюпать, ее спустили наземь. Ход слегка расширился, теперь можно было идти по небольшому уступу, оставленному текущей водой. Пахло камнем, сыростью, гнилью. Но эха не было — все звуки словно бесследно поглощались подземельем, так что приходилось чуть ли не кричать в самое ухо.

Князь отобрал факел у Степки Разини и пошел впереди, доверив парню вместительный саквояж. Второй рукой он по-прежнему обнимал Владиславу.

— Устала? — обратился он к девушке. — Ничего, скоро отдохнешь.

Княжна покачала головой. Она была слишком напугана, чтобы говорить. Девушка сама не понимала, откуда в ее душе взялся этот страх, но он нарастал с каждым шагом. Она еле переставляла ноги. В глазах темнело. Сознание уплывало куда-то. Вот она опять летит… нет, плывет. Ее несет куда-то ледяная река, и чье-то лицо склоняется над нею во мраке. Это не человек. Это чудовище, хотя черты его лица вполне людские. Оно тянется к ней, обнимает, прижимается к ней и…

— Не-э-эт!

Ноги девушки подкосились, и она упала в обморок.

Выругавшись, Михаил Чарович сунул Тимофею Хочухе второй факел, подхватил бесчувственную падчерицу на руки и зашагал вперед. Осталось всего десятка три шагов. Они так близко к цели, а эта дуреха сознание теряет.

Идти впрямь было всего ничего. Еще немного — и они оказались в просторной пещере, где нашлось место всем. Разбойники подняли факелы повыше, озираясь по сторонам. Михаил Чарович осторожно опустил бесчувственную княжну на пол у стены.

— Не стойте столбами, — приказал он. — Воткнуть факелы в стены! Зажечь новые, чтоб было хоть чуть-чуть светлее. Степка! У меня в саквояже свечи. Доставай все, сколько есть. И шевелитесь, пока я эту в чувство приводить буду.

Люди разбрелись вдоль стен. В поперечнике пещера оказалась довольно приличного размера — шагов тридцать, — и, кабы не осыпь с одного бока, была бы идеально круглой. Пол только был неровным, изрытым временем. Тут и там валялся какой-то мусор. Князь помнил, что под некоторыми холмиками нашли свой последний приют те, кто осмелился сунуть нос не в свое дело.

— А где сокровища? — прозвучал обиженный голос Степки Разини. Парень, похоже, ждал, что тут будут горы серебра и золота и полные сундуки драгоценных камней.

— Там, — мотнул головой князь Михаил. — Иди и открой!

Посреди пещеры находилось присыпанное землей, трухой и пылью продолговатое возвышение. Люди устремились к нему. Пользуясь тем, что на него никто не смотрит, даже очнувшаяся Владислава, Михаил Чарович торопливо полез в саквояж, доставая необходимые снадобья. Хорошо, что эти глупцы сунулись без разрешения. Горький пример научит их почтительности.

— Эге! — услышал он голос Степки. — Да тут, кажись, сундук. И громадный какой!

— Эй, князь! — окликнул Михаила Тимофей Хочуха. — Это то, за чем ты нас притащил?

— Оно самое, — не глядя бросил тот.

— Железными обручами окован, ишь ты, — тем временем шепотом восхищался Степка. — А ну-ка, Прошка, подай топор!

— Не Прошка, а Прохор Захарьич, — солидно поправил его мужик, но топор протянул. — Куды наперед батьки в пекло лезешь?

Князь Михаил усмехнулся. Уперев ногу в край сундука, Степка замахнулся топором, собираясь всадить его в щель. Глупец! Он не подозревал, куда сунулся. Именно что в пекло! Он, конечно, поймет свою ошибку, но будет поздно, а другим его глупая нелепая смерть послужит уроком. Михаил Чарович поймал взгляд Владиславы и подмигнул девушке.

— Смотри, что сейчас будет. Только не ори!

Но Владислава все-таки вскрикнула, потому что в эту самую минуту рядом послышался знакомый голос:

— Всем стоять!

39

Они здесь были. Лясота почувствовал это до того, как увидел следы копыт.

Последние два часа он бежал. Ноги несли быстро, тело обрело легкость и силу. Все то, что так долго хранилось, как в запечатанном сосуде, в его душе, теперь вырвалось на волю. Сила бурлила в нем и требовала выхода. Сила ведьмака. И он не бежал — летел на невидимых крыльях.

Он чувствовал след колдуна. Его тянуло за ним, как на невидимой привязи. Михаил Чарович. Теперь, когда Силы вернулись, ведьмак знал своего врага. И не колебался ни секунды.

Ему не было нужды готовить факел, ведьмачье зрение позволяло легко ориентироваться под землей. Ход оказался глубже, чем он думал. С каждым шагом на него все сильнее наваливался груз веков. Простые люди в этом месте чувствовали лишь страх, но наделенные Силой — ведьмаки, колдуны, волхвы — различали и чувства, этот страх вызывающие: гнев, отчаяние, зависть…

Прежде чем шагнуть в провал пещеры, Лясота несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь. Там, внутри, люди. Девять… нет, одиннадцать человек. Десять мужчин — один из них его главный враг — и она, Владислава. Та, которой впору придется его перстенек. Только бы она согласилась его принять! Только бы сказанное ее отцом оказалось правдой!

А еще он чувствовал смерть. Она была повсюду. В земле, по которой ступал. В воздухе, которым дышал. Даже в струящейся мимо воде. Врата в иной мир были вратами смерти. Сюда в разное время приходили разные люди — и все они умерли, усиливая чары этого места. И тот, кто лежал на пороге… Нет, пока лучше не думать, что будет, если он сойдет со своего места.

Впереди показался свет факелов. Еще раньше он угадал присутствие живых людей и прибавил шагу. Левая рука касалась стены, правая легла на рукоять пистолета. Нет, пожалуй, стрелять не стоит, в такой тесноте от грохота выстрела запросто можно оглохнуть. Его собственный слух — ерунда. Но если пострадает Владислава…

Вот и пещера. Глаз вмиг охватил ее всю. Михаила Чаровича сбоку у стены, копающегося в своем саквояже, от которого прямо-таки разило колдовством. Рядом с ним — бледную как смерть, осунувшуюся Владиславу, бессильно привалившуюся к камням. И у самых врат — люди. Люди, пытающиеся их открыть без всяких чар. Люди, не ведающие, что творят. Люди никогда не задумываются о последствиях.

Пистолет был давно заряжен, и Лясота взвел курки. Будь что будет! Припугнуть не мешает.

— Всем стоять!

Его появление наделало шуму. Окружившие врата люди попятились. Смутно знакомый парень от неожиданности выронил топор, чудом не попав себе по ноге. Стоявший рядом с ним Тимофей Хочуха расплылся в хищной улыбке.

— Надо же, кого ветром занесло! Ну добро пожаловать, молодец!

Он двинулся вперед, и Лясота дернул рукой.

— Стоять! Всем отойти на три шага назад.

— А чего это мы должны какого-то каторжанина слушаться? — протянул Степка Разиня, не спеша поднимая топор. — Небось себе все захапать хочешь?

— Всем отойти, — холодно повторил Лясота. — Именем инквизиции!

— Ой-ой, напужал, аж поджилки трясутся! — заблажил Тимофей Хочуха. — Сам отойди, коли жить хочешь.

— С тобой, что ли? — скривился Лясота. — Нака-ся выкуси, — сложил пальцы во всем известный жест.

— Ну все, — рассвирепел атаман. — Ты напросился! Взять его, ребята!

Разбойники двинулись на пришельца. Девять против одного. Тимофей Хочуха был впереди. Этот парень украл у него Силу, лишил атамана возможности колдовать, превратив в обычного человека, и удача тут же отвернулась от разбойников. Случилось чудо — их враг был здесь. Один. И был шанс поквитаться. Правда, у него был пистолет, но неужели он станет палить вот так, в упор? В душе бывший атаман уже предвкушал веселье — что и как он сделает со своим врагом, как станет его жечь, колоть, тянуть жилы… А и пусть стреляет! В пистолете-то всего одна пуля. Одного убьет, так остальные на нем живого места не оставят. Нет, если не дурак, стрелять не станет.

Он и не стал. Вместо этого повел рукой — и пронесшийся по пещере ветер сорвал с факелов пламя, швыряя его в людей. Разбойники закричали, роняя топоры и сабли. Призрачный огонь пронесся над их головами, опалив шапки и волосы. Пещера погрузилась во мрак. Лишь над головой Михаила Чаровича как ни в чем не бывало горел факел. Князь торопливо заканчивал приготовления, не обращая внимания на то, что происходит. Время было слишком дорого, чтобы отвлекаться по сторонам. Но отвлечься все-таки пришлось.

Люди попятились. Даже их атаман спал с лица — они почуяли в стоявшем напротив человеке ведьмачью силу, точно так же, как сам Лясота почуял колдовскую силу в стоявшем возле княжны Владиславы человеке.

— Чего струсили? Это всего лишь морок!

Он щелкнул пальцами, пробормотав заговор, — и факелы вспыхнули снова, давая князю возможность рассмотреть незваного гостя. Кто бы мог подумать?..

— Ты! — прорычал князь Михаил. Морок мороком, а Сила у этого парня есть. И немалая.

— Я. Отпустите девушку.

Владислава — исхудавшая, бледная, словно больная — приподнялась на локте, не веря своим глазам. Если бы могла, она бы кинулась к нему со всех ног, но пока ей удалось только привстать, цепляясь руками за стену. Княжна готова была кричать от радости. Он здесь. Он жив. Он пришел.

— Чего застыли? — воскликнул Михаил Чарович, обращаясь к разбойникам. — Убрать его! Он мне мешает!

— Нет уж, — проворчал Тимофей Хочуха, — мы того, погодим пока.

Лясота улыбнулся, мигом сбрасывая этих людей со счетов, но не забывая совсем. Настоящий противник у него тут один. Лясота развернулся навстречу.

Вот это, значит, последний жрец Змея-Волоса, князь Михаил Чарович? Силен, ничего не скажешь. И готов к бою.

Перед ним был главный враг. Ведьмак двинулся к нему, поднимая руку с пистолетом, но прежде чем он прицелился, князь Михаил пробормотал коротенькое слово и взмахнул рукой.

Слабо вскрикнула Владислава — сорвавшись с пальцев, в воздух взвился сгусток огня.

Лясота не дрогнул. Он вскинул руку, и огонь сам скакнул в подставленную ладонь. Уселся там, стреляя холодными искрами и не причиняя коже вреда.

— Ты тоже колдун? — сузил глаза Михаил Чарович.

— Ведьмак. — Лясота сделал шаг. — И я поставлен надзирать за такими, как ты.

— Кем поставлен? Начальством?

— Тем, кто выше его.

— Уж не Господом ли Богом?

— Судьбой.

— Стало быть, судьба сильней всего?

— Да. — Лясота сжал кулак, как сухой листок сминая пальцами огонь, и отбросил его от себя. — Судьбе подвластны даже боги.

Колдун усмехнулся.

— А знаешь ли ты, — произнес он, — что превыше судьбы?

Уже понимая, что ему просто-напросто заговаривают зубы, Лясота тем не менее вопросительно шевельнул бровями.

— Слепой случай! — торжествующе воскликнул Михаил Чарович и притопнул ногой.

И тут случилось то, чего Лясота никак не ожидал.

Земля под ногами дрогнула, вздыбившись, как норовистый конь, но мгновением раньше Лясота, почуяв магию, скакнул и сторону, и волна вздыбившейся земли прошла мимо, не задев его. Отразившись от стены, она устремилась обратно, но ведьмак опять ушел от удара. А ответить не мог — пока он прыгал туда-сюда, князь Михаил за локоть подтащил к себе Владиславу и закрылся ею, как щитом. От слабости девушка еле держалась на ногах и не пыталась освободиться.

У Лясоты от злости потемнело в глазах.

— Отпусти девушку, — повторил он.

— Потом. Не сейчас.

Во второй руке у князя Михаила был сосуд. В темноте, разгоняемой лишь светом факелов вдоль стен, рассмотреть его содержимое было трудно, но ведьмак почувствовал, что там. Кровь нерожденного младенца. И он знал для чего это нужно.

— Нет. Ты не сделаешь этого!

— Да!

Почему-то Лясота был уверен, что он именно так и скажет.

— Отпустите, И я сделаю все, чтобы вам сохранили жизнь!

— Кто? Инквизиторы? Сам-то веришь в то, что они сохранят жизнь тебе?

Лясота тихо зарычал. Да, у него был выбор — победить или умереть, потому что проигрыш может слишком дорого стоить.

Обе руки у князя Михаила были заняты, и он снова притопнул ногой. Пол содрогнулся — вся пещера пришла в движение. Отчаянно завопили мужики, стараясь сохранить равновесие.

Не удержавшись, Лясота просто подпрыгнул, но, когда приземлился, почва ушла у него из-под ног. Он рухнул, теряя равновесие. Ноги ушли в землю по колено, и он еле успел выскочить, пока не захлопнулась щель.

Колдун притопнул опять. Послышался треск и грохот. Испуганно вскрикнула Владислава, заматерились разбойники, когда с потолка стали падать камни. Закрывая голову руками, Лясота шарахнулся в сторону, спасаясь от камнепада. Земля опять ушла из-под ног. Он припал на колено, с содроганием чувствуя, что твердый камень внезапно стал жидким, как кисель, и засасывает его. Рванулся вскочить; от толчка одна нога погрузилась по колено, другая по щиколотку. Спасая свою жизнь, он откинулся на спину, как на тонком льду, чтобы перераспределить вес тела, — и тут же понял свою ошибку, когда сверху на него обрушился целый каскад земли и мелких камней. Несколько булыжников чувствительно ударили в живот и грудь. От боли он вскрикнул, отворачиваясь и пытаясь спасти лицо.

— Вот ты и попался, — сквозь шум крови в ушах прозвучал торжествующий голос. — Взять!

Прежде чем Лясота, собравшись, сумел раскидать камни, к нему уже подскочили опомнившиеся разбойники, накинулись, не давая стряхнуть тяжесть с рук, ног и живота. Навалившийся на грудь Тимофей Хочуха сгоряча отвесил пару затрещин в отместку за своих людей.

— Хорош, — послышался окрик. — Потом его порвете. Позже!

Бывший атаман с неохотой опустил руку. Лясота перевел дух, снизу вверх глядя на колдуна. Тот взирал на поверженного врага равнодушно, с усталостью делового человека, которому некогда разбираться с мелочами жизни.

— Знаешь ли ты, что тебя ждет, если ты меня убьешь? — произнес Лясота, силясь приподнять голову.

— Знаю. Ничего. Думаешь, ты такой первый, кто пытался меня остановить?

— Теодор Звездичевский? — На минуту Лясота забыл о своей участи. — Ты с ним встречался?

— С кем? А, тот ведьмак, — нахмурился князь Михаил. — Его так звали? Не знал. Недосуг, знаешь ли, с врагом лясы точить. Убил, да и прикопал тут в окрестностях. Тебе-то что? Желаешь лечь с ним в одну могилку?

— Ты будешь проклят.

— Мне все равно.

Отвернувшись, князь Михаил посмотрел на княжну Владиславу. Девушка прижалась к стене, дрожа всем телом от страха и слабости. Что ж, настала пора отпереть врата. Он все приготовил. Оставалась малость: страж должен воспользоваться ключом.

— Иди ко мне.

Она затрясла головой, слишком напуганная, чтобы что-то соображать.

— Нет! Нет! Оставьте меня!

— Я сказал — ко мне! — Михаил Чарович притопнул ногой, и двое разбойников сорвались с места, подтаскивая девушку к колдуну.

Лясота заскрипел зубами, рванулся, пытаясь стряхнуть землю и камни, но тщетно. Взгляды их встретились. Страх, боль, отчаяние пополам с запоздалой нежностью — так смотрят, пытаясь запомнить навсегда.

— Что? — Князь Михаил сразу все понял. — Ах вот оно что. Ну, я мог бы и сразу догадаться.

— Отпусти ее, — в который раз повторил Лясота. — Она не знает, что ей делать. Она — не страж. Она — просто девушка…

— Ты так считаешь? Это ты не знаешь, что такое княжна Владислава Загорская!

— Она сама этого не знает! Отпусти ее.

— И что? Предлагаешь ее заменить собой? Так не терпится умереть?

— Мне все равно не жить…

Пожав плечами — мол, как хочешь, — Михаил Чарович повернулся к девушке, протягивая ей сосуд с кровью. Владислава попятилась, боясь даже прикоснуться к нему. Ей было не то что страшно — противно до жути.

— Нет, умоляю, — прошептала она. — Я не хочу…

— Иди! Делай! — Голос Михаила Чаровича задрожал, набирая Силу. Лясота ощутил эту колдовскую силу кожей, душой, всем существом. — Иди, кому говорят!

Владислава застыла как вкопанная. В ее глазах светился ужас. Она не двинулась с места, и Лясота по выражению ее лица понимал, что девушка не поддается действию чар отчима. Он и бесился оттого, что не мог заставить ее стать послушной игрушкой своей воли. Княжна могла развернуться и уйти — и задержать ее пришлось бы силой. Она была свободна, но оставалась на месте. Почему?

— Иди! Делай!

— Нет… — В ее голосе прорвались рыдания.

— Иди! — Князь не мог ее заставлять: страж ворот должен был сделать это добровольно, без принуждения. — Иди и делай, что должна, иначе он умрет!

Чужая пятерня вцепилась в волосы, оттягивая голову назад. Лясота оцепенел. Страха смерти не было. Он знал, чувствовал, что может произойти в следующую минуту. Нож убийцы находился слишком близко, чтобы можно было заставить разбойника отвести лезвие в сторону. Ничего, он готов умереть. А вот готова ли Владислава на такие жертвы? Он видел, что девушка колеблется, не сводя глаз с ножа, касавшегося горла пленника.

«Не верь ему! — хотел передать ей свои мысли. — Он не отпустит ни тебя, ни меня!»

Лясота весь похолодел, когда, не отрывая глаз от его лица, княжна взяла сосуд с кровью и медленно пошла к наполовину засыпанной плите. Мужчины, затаив дыхание, следили за девушкой. Осторожно переступая, пошатываясь от слабости, Владислава приблизилась к плите и замерла в растерянности. Лясота дорого бы дал, чтобы понять, что она сейчас чувствует. Она не могла не чувствовать. Она же — из рода князей Загорских! Она подняла руки. Сердце Лясоты замерло. Неужели сделает?

Сосуд с кровью выпал из рук девушки. Обессилев, она уронила руки, давясь слезами и глядя, как темная свернувшаяся кровь, в которой плавали дурно пахнущие ошметки того, что еще несколько дней назад было плотью ребенка, медленно просачивается сквозь щели в камень.

Зазвучал голос. Подняв руки, Михаил Чарович начал читать заклинание:

Землею Яви

Знаками Прави

Жизнию Нави

Стань перед нами!

Плита сдвинулась и медленно поползла в сторону, скрежеща по камням. Зашуршал песок. Где-то в недрах скалы что-то хрустнуло, и между плитой и плотью земли появилась и начала разрастаться щель. Стало намного теплее. Из постепенно увеличивающейся щели забили лучи алого света. В потоках света появился легкий дымок, курившийся над трещиной. Плита ползла, двигаясь все быстрее, и вот уже стало заметно, как под нею шевельнулось чье-то тело.

— Волос!

Князь Михаил упал на колени, простирая руки.

— Свершилось предначертанное! Распахнуты врата! Явись, Змей! Воззри на детей своих!

В щели опять что-то шевельнулось…

Внезапно рядом жутко вскрикнул один из уцелевших разбойников. Лясота отвлекся, бросил быстрый взгляд — мужик попятился, привалившись к стене и отчаянно тряся ногой. Был он без сапог, в кожаных поршнях, и в его щиколотку впилась зубами змея. Вслед за первой показались и остальные. Одна за другой они выползали из прохода, черные, серые, молочно-белые, ржаво-бурые, постепенно превращая пол в сплошной ковер шевелящихся чешуйчатых тел. Завизжала, попятилась Владислава, отступая перед ними, как перед напором воды. Завопили остальные разбойники, когда змеи устремились на людей, атакуя. При этом люди забыли о пленнике, и ему оставалось быть лишь зрителем, не могущим даже шевельнуть пальцем под тяжестью насыпанной на грудь земли. Тимофей Хочуха выпалил по одной змее из пистолета раз, другой, разрядил оба ствола и, перевернув его, схватился за дула, прикладом отбиваясь от устремившихся к нему гадов. Топча сапогами самых вертких, дробя головы остальных тяжелым пистолетным прикладом, он прибил около десятка, но змей было слишком много. Одна из них, медного цвета, вдруг свернулась кольцом, совершила прыжок — и повисла на запястье человека, впиваясь зубами.

— Аа-а-ар! Пр-роклятые!

Стряхнув гадину, Тимофей Хочуха присосался к ранке, пытаясь вытянуть яд, но в это время сразу две змеи атаковали его с двух сторон, кусая за ноги. Забыв про руку, атаман разбойников оторвал их от себя, ломая спины, снова кинулся яростно топтать остальных, бессвязно ругаясь и рыча. Крики остальных его товарищей уже стихали, постепенно сменяясь стонами и предсмертными хрипами. Упал, задыхаясь и корчась в судорогах, Степка Разиня, рядом повалился набок другой разбойник. Затих укушенный первым мужик, а Тимофей Хочуха еще топтал змей ногами, пока внезапно его крики не перешли в сдавленный хрип. Выкатив глаза, бывший атаман покачнулся, слепо выставил вперед руки с растопыренными пальцами.

— Пр-р… пр-рокля… — выдавил он и рухнул лицом вниз.

Лясота, придавленный камнями, не мог пошевелиться, не мог бороться и должен был стать легкой добычей, но змеи словно не замечали его. Ведьмак впился пальцами в землю, ломал ногти, пытаясь вонзить их глубже, разрывая твердь. Не оставь, мать сыра-земля! Не отдай сына своего на поругание! Не допусти…

Кончики пальцев налились тяжестью. Под ногти словно вогнали раскаленные иглы. Волна жара и боли прошла от пальцев в кисти и выше, до локтей и плеч, а после — в грудь и к животу. Навстречу ей хлынула другая волна — теплого, животворного огня из солнечного сплетения. От напряжения зазвенело в ушах. Он почувствовал, как руки и плечи наливаются силой и тяжестью, как его распирает эта сила так, что трещит и лопается кожа, а рубаху раздувает пузырем. Вот спасибо ведь-аве, что дала ее на вырост! Ведь как чуяла богиня!

Он рванулся вверх, и камни, шевелясь, сами, как живые, сползли с его груди. Две волны — от земли снаружи и изнутри от тела, столкнулись и хлынули в ноги. Он освободился одним прыжком, встряхиваясь, и быстро окинул взглядом пещеру.

Плита, закрывавшая вход в подземное царство, была сдвинута в сторону. Из нее еще лился слабый свет, но его уже закрывало чье-то тело. Это был Змей.

Он выползал. Толстые кольца, пульсируя и переливаясь блестевшей в свете факелов чешуей, лезли в щель, раздвигали камни и плоть земли. Сначала это был только клубок из колец и чешуи, но потом он словно взорвался изнутри, и на поверхности показалась плоская голова. Размером она по сравнению с телом была невелика — не больше конской, хотя длина чудовища наверняка составляла десятка полтора саженей, не считая хвоста. На голове и вдоль хребта чешуйки были крупнее. На макушке и шее они стояли торчком, словно иглы, и сухо потрескивали при каждом движении существа. Глаза были не змеиные — ярко-алые, навыкате, с круглым шариком зрачка, который, вопреки всем законам природы, вращался туда-сюда сам по себе. Он был красив, силен и жесток. Чистая первородная сила, заставлявшая всех склоняться перед собой.

Не разевая пасти, Змей тихо зашипел, повел головой. Мертвые и умирающие мужчины его не интересовали. Восторженно бормочущий молитвы-заговоры волхв — тоже. Пытающийся восстановить дыхание ведьмак — тем более. Он сразу заметил оцепеневшую от ужаса Владиславу и устремился к ней, с усилием выдирая тело из слишком узкой для него щели.

Первым движением Лясоты было кинуться к княжне, заслоняя ее собой, отталкивая подальше, но измученная девушка упала, не устояв на ногах. Испуганно закричала, засучила ногами, пытаясь отползти подальше, и, совсем обессилев, рухнула на камни, закрыв лицо руками.

Встав над нею, Лясота схватился за пояс. Пистолет. Один выстрел…

Пусто.

Он хлопнул себя по поясу раз, другой… Ничего. Оба пистолета остались там, под камнями. Он был безоружен и мог надеяться только на кулаки — и на свои способности.

Змей нанес удар.

Его плоская голова устремилась на жертву, но ведьмак успел уловить самое начало броска и ушел с линии атаки так стремительно, что зубы Змея клацнули впустую. Сделав выпад, Змей отпрянул назад, приподнимая верхнюю часть туловища на высоту почти в сажень и готовясь к новой атаке.

Лясота ждал. Он опять успел уклониться, но тут же вернулся на прежнее место, закрывая Владиславу.

— Беги, — успел шепнуть, прежде чем змей бросился в третий раз.

На сей раз не просто отпрыгнул, а отмахнулся, попав кулаком по чувствительному носу твари. Змей зашипел, взвиваясь чуть не под потолок и кидаясь уже оттуда. Лясота кубарем ушел от очередного броска, успев схватить камень и запустить им в толстое туловище. Меткий бросок заставил Змея зашипеть от боли.

— Беги же!

Владислава встрепенулась, вскидывая голову. Закричала, увидев Змея.

— Беги!

Лясота рванулся к ней, но успел ощутить за спиной дуновение воздуха. Втянул голову в плечи — и только потому удар, который должен был размозжить ему череп, обрушился на спину. Ведьмак упал на колени, оглушенный, как бык на бойне, а в следующий миг его локти рвануло назад. Проклятый колдун! Как он мог забыть!..

— Волос-Змей! — Громкий крик пытавшегося задержать его Михаила Чаровича прозвучал над ухом. — Вот твоя жертва! Возьми ее. Это она! Это ее кровь столько лет держала тебя здесь! Она и ей подобные не пускали тебя на землю! Возьми ее! Она — твоя!

— Нет!

Отчаяние придало сил. Зарычав от напряжения, Лясота уперся в землю ногами («Мать-земля! Не выдай!»), резко выпрямляясь и сбрасывая с себя повисшего на локтях колдуна. Опрокинулся назад, подминая его под себя, как когда-то упыря. Человек оказался слабее — вскрикнул от боли, разжимая руки, и освобожденный ведьмак мигом оказался на ногах. Свободен. Но по-прежнему без оружия.

Змей не особо спешил: то ли наслаждался видом своей жертвы, то ли долгие века заточения ослабили его тело, и он устал. То ли он просто раздумывал, как поступить. Как бы то ни было, он замер на несколько секунд, и этих мгновений Лясоте хватило, чтобы в который раз встать между Волосом и княжной.

— Не ее. Меня!

Сжал кулаки, готовясь умереть. Что он может сделать без оружия? Ни пистолетов, ни сабли. Вон валяется топор, но до него далеко. И его ведьмачьих сил не достаточно для того, чтобы сразиться с древним богом. Ведьмаки — стражи, надзиратели над миром колдунов и ведьм, но и только. Бесславная смерть… Зря ведь-ава ворожила. Как она говорила: «Золотой подковы след…» Назвала конем.

Конь!

Змей что-то прочел в его глазах и опять устремился в атаку, но не по прямой, а обходя противника и пытаясь подобраться к девушке окольным путем. Длинное блестящее тело описало дугу. Блеснуло голубыми искрами, словно река.

Река… сон…

И Лясота прыгнул.

Ударил обеими ногами, сбивая в полете плоскую голову. Попал, падая сам. Перекатился, вскакивая и разгоняясь для нового прыжка. Приземлился удачнее, развернулся, лягаясь, как конь. Услышал звон подковки на каблуке. Ударил еще раз, высекая искры из жесткой чешуи.

Змей упал. Не дав ему опомниться, ведьмак оттолкнулся, прыгая еще раз, врезаясь подкованными каблуками в плоть. Эх, вот когда бы четыре-то ноги пригодились! Крутнувшись на одной ноге, нанес с разворота удар другой. Змея отбросило в сторону. Он ударился мордой о стену пещеры. Послышался хруст, и голова твари бессильно поникла. Убит? Но такое разве возможно?

На полусогнутых ногах, подобравшись, готовый к новому прыжку, Лясота сделал осторожный шаг.

Змей упал, распростертый на камнях, но он был еще жив. Его тело слабо пульсировало, белое горло трепетало, в выпученных глазах светился разум. Еще минута-другая — и он стряхнет оцепенение и снова бросится в бой. Лясота поднял ногу, примериваясь, куда ударить. И, замахнувшись, пнул тварь ногой.

— Пошел вон!

Змей зашипел. В его голосе послышалось осуждение и удивление — как мог он, жалкий человек, встать у него на пути? Откуда у него такая сила? И какое он имеет право приказывать ему?

— Это мой мир! Убирайся вон!

Взгляды человека и Змея встретились, схлестнувшись в поединке воль. Каждый из них был силен. У каждого была своя правда. Но один из них был уверен в своей силе. Он был на своем месте, исполняя свой долг. Он делал то, для чего был рожден много лет назад, для чего пришел сюда, единственный, кому это было под силу. И Змей дрогнул. Он атаковал в последний раз, от отчаяния, не желая сдаваться без борьбы — и встретил еще один удар, который сбил его. А потом каблук с раскалившейся подковкой наступил ему на горло.

В тот миг, когда наступил на Змея, Лясота почувствовал жар. Ему показалось, что нога от пятки до колена объята пламенем, что ее сжимают раскаленные клещи. Боль поднималась волной, заполняя все тело, туманя рассудок. Змей шипел и извивался, тоже не взвидев света от боли. Прекратить его и свои мучения можно было, просто сделав шаг назад, но Лясота держался до тех пор, пока судороги Змея не стали слабеть, а выпуклые глаза не заволокло пеленой. И только тогда ведьмак позволил себе сойти на твердую почву, едва не вскрикнув от боли в ступне и догадываясь, что, наверное, теперь будет хромать всю оставшуюся жизнь.

— Как ты это сделал?

Лясота обернулся, встретился взглядом с князем Михаилом. В глазах последнего жреца Змея-Волоса увидел боль пополам с удивлением.

— Что сделал?

— Ты… ты его!.. — взвыл волхв. — Ты знаешь, что ты наделал?

— Не знаю и знать не хочу, — ответил ведьмак. — И я тут ни при чем.

— Но как? Почему? — Взгляд волхва забегал по стенам пещеры и потолку. — Это же… Это — случайность!

— Это — судьба, — сказал Лясота. — То, что сильнее богов и людей. Она вся состоит из цепи случайностей. Надо только уметь смотреть и видеть, слушать и слышать, чувствовать и чуять. То, чему учат в школе.

— Я этого так не оставлю. — Князь попятился, не сводя глаз с наступавшего противника.

— Оставишь, — припадая на правую ногу, Лясота шел на него, сжимая кулаки.

— Уж не ты ли мне помешаешь?

— Я.

— Почему? Разве это — твоя жизнь?

— Да. Это — моя жизнь. Мой мир. И мой долг.

— Долг? — Князь Михаил нашел в себе силы рассмеяться. — Разве ты — князь Загорский? Разве ты — страж ворот?

— Я — не князь, — как со стороны, услышал он свой голос. — Но я — страж.

Видит бог, он устал. У него болит все тело. Трудно дышать. Ноет нога, и уже ясно, что тут ведь-ава не в силах помочь — ему до конца дней придется оставаться хромым, неся на себе печать содеянного. Но он должен пересилить себя. Последний рывок. Просто потому, что больше некому это совершить.

Лясота сделал шаг. Просто сделал шаг, и князь Михаил попятился, не отводя глаз от его лица. Лясота сделал еще шаг. И еще. И еще, вынуждая противника отступать, точно так, как вынуждал отступать Змея. Он был не один. За его спиной была дрожащая Владислава, ее отец, скончавшаяся от трудных родов мать, князь Юлиан Дич, Поленька со своими дочками, бывшие друзья и будущие дети. За его спиной был весь мир. А за спиной Михаила Чаровича была только щель среди камней, откуда лился красный свет.

Князь понял это слишком поздно, Шарахнулся в сторону, пытаясь отступить, но споткнулся о распростертое змеиное тело, замахал руками, теряя равновесие. Лясота вскинул руку, толкнул — и ожидавший чего угодно, только не этого, князь Михаил Чарович покачнулся и упал прямо в щель. Растопырился, раскинул руки и ноги, цепляясь за, осыпающуюся землю, соскальзывая и борясь за жизнь.

— Помоги!

Лясота встал над ним. Занес правую ногу.

— Змею — змеево!

Подкованный каблук врезался в тело колдуна. Взвизгнув в последний раз, князь-волхв содрогнулся и полетел вниз, но, падая, успел ухватиться за свисающий в щели змеиный хвост. Вцепился, повис, тормозя падение в отчаянной попытке спасти свою жизнь — и под его тяжестью Змей пошевелился, дрогнул, сползая вниз. Все быстрее и быстрее шуршала по камням чешуя, безвольно поникшая голова задевала и била по земле. Очнувшись, Змей попытался сопротивляться, он изо всех сил напрягал туловище, пытаясь стать больше и застрять в щели, даже клацнул челюстями, хватаясь зубами за какой-то камень. Но слишком много его длинного тела уже висело в пустоте, да еще и с болтающимся на нем человеком. Лясота одним ударом разбил камень, который судорожно сжимали змеиные челюсти, и Змей полетел вниз.

Кольца его с шуршанием, как песок, последний раз проскрежетали по камням. Последней уползла голова, мелькнув черным силуэтом в алом сиянии подземного царства.

Лясота перевел дух. Ноги ныли. Болели живот, грудь и спина. Плечи ломило так, как не бывало и на руднике. Хоть беги к Ведь-аве и проси, чтобы перепекла вторично! Но прежде надо было сделать еще одно, не менее важное дело. Закрыть врата.

Владислава так и сидела на камнях. Она встрепенулась, когда Лясота наклонился, поднимая девушку на ноги.

— Ты живой? — Ее руки вцепились в плечи.

— Живой, — обнял, провел рукой по волосам.

— Слава богу! Все кончено?

— Нет. Не все. — Обернулся, посмотрел на щель среди камней. — Ты должна закрыть врата.

— Я боюсь, — пролепетала девушка. — Я не знаю, как это сделать.

— Я тоже не знаю, — сказал Лясота. — Никто не знает, кроме тебя. Это твоя работа. Ты для этого рождена.

— Но папа мне ничего не говорил… Мне страшно!

— Не бойся. Я буду с тобой.

Он обнял девушку, прижимая к себе и сквозь рубаху чувствуя, как колотится ее сердце. Накрыл ее губы своими, наслаждаясь близостью той, в которой отныне и навек была сосредоточена его жизнь, извлекая со дна души радость встречи, перемешивая с уверенностью в завтрашнем дне, добавляя толику отваги и обильно поливая все любовью, столько лет копившейся в его собственной душе. Почувствовал, что девушка успокоилась, приняв его чувства за свои, мягко оторвался от ее губ, заглядывая в глаза и видя там обещание страсти…

…два тела на скомканных простынях… два тела, сплетенных в тесных объятиях… стоны, крики, прерывистый шепот любви… брачная ночь, когда все впереди…

Улыбнулся, развернул за плечи, прижимая к себе, накрыл ее руки своими, шепнул:

— Повторяй.

И тихо заговорил, не понимая, откуда берутся слова:

Закрываю, запираю,

Воду в реку выливаю,

Реку землей одеваю,

Землей мертвых засыпаю,

Закрываю, запираю.

Раз ты скрылся под землей —

Это дом отныне твой.

Тебя крышкой накрываю,

В крышку гвозди забиваю.

Камень бел-горюч на грудь —

Мертвый, спи. Живых забудь!

Ключ. Замок.

Сон глубок.

Подчиняясь заклинанию, плита сама собой поползла на место. Бившие изнутри лучи света становились все тоньше и тоньше, гасли один за другим, пока наконец не потух последний.

Владислава прижалась к его груди, еле стоя на ногах. Этот обряд отнял у девушки последние силы. Она была близка к обмороку, цепляясь за Лясоту холодными пальцами. Обняв ее одной рукой, ведьмак провел ладонью над плитой, и, подчиняясь его Силе, разбросанная земля стала ссыпаться обратно. Вместе с нею потянулись трупы убитых змей, за ноги проволокло тело одного из разбойников. Несколько минут спустя над плитой вырос небольшой, примерно по грудь человеку, курган из земли, камней и мертвецов.

Лясота опустил дрожащую руку. Ладонь болела так, словно он схватился за раскаленный металл, хотя на коже не осталось и следа. Он чувствовал себя опустошенным, и лишь забота о княжне Владиславе мешала прямо сейчас упасть на землю и уснуть. Он слишком устал.

Обнявшись, они выбрались на поверхность, вдохнули свежий холодный воздух. Перехода от мрака подземелья не заметили — тут тоже было темно.

— Уже ночь? — дрожащим голосом пролепетала Владислава, прижимаясь к нему.

Лясота ответил не сразу. Он дышал полной грудью, упиваясь ночным прохладным воздухом и чувствуя, как с каждым глотком в него вливаются новые силы. Это была его земля, его мир. Он чувствовал себя на своем месте. Журчащий ручей, слабо шелестящая листва, громада горного склона за спиной — все было его, родным и близким. Все дышало жизнью.

— Да, — он запрокинул голову, рассматривая звезды, — полночь только что миновала.

— Так поздно… Мне казалось, прошло всего несколько минут. — Девушка оглянулась на вход в пещеру.

— Мы стояли на пороге подземного царства, — объяснил Лясота. — Там время идет немного по-другому. Там — мгновение, а здесь целый день.

— Ой! — Владислава содрогнулась, пряча лицо у него на груди. — Значит, за несколько часов там здесь миновало несколько лет? Или веков?

Ведьмак огляделся по сторонам. Конечно, когда подходил к пещере, он не тратил время на то, чтобы тщательно запомнить каждый кустик и травинку, да и в темноте многие подробности не различишь, но все равно он чувствовал, что кусты, луг и берег ручья не слишком переменились внешне. Для его внутреннего взора теперь все представлялось иным. Пока он был там, внизу, на границе подземного мира, тут, снаружи, произошло нечто, не замеченное никем. Земля приняла нового защитника. Захотелось разуться, пройтись по ней босиком. Ступнями, кожей — даже той, правой ногой, в которой пока еще пульсировала боль, — ощутить родство с этой землей, стать ее плотью и, как мечталось когда-то, отдать ей свою кровь.

Чуть в стороне, в кустах, послышался тихий звук.

— Что это там? Никак лошади?

Он свистнул. В ответ какой-то конь переступил с ноги на ногу. Звякнула уздечка, послышалось сонное фырканье.

— Лошади. — Лясота слегка встряхнул девушку. — Вы приехали на лошадях. Они живы, не пали от голода — значит, прошло не так много времени. Ну, может быть, день или два.

— Или это лошади тех людей, которые явились сюда через несколько лет, вслед за нами, — подумала вслух Владислава.

— Я знаю, что говорю, — решительно пресек все разговоры мужчина, усадил девушку на траву, набросив на плечи свой сюртук, и направился к лошадям. — Сейчас нам надо поесть и немного отдохнуть. Интересно, есть ли у них хлеб?

Хлеб нашелся, как и соль, и немного лука, и даже мягкое сало в тряпице. Собрав припасы, насыпав оголодавшим лошадям остатки фуража — судя по всему, они простояли тут около суток, и прихватив пару потников вместо одеял, Лясота вернулся к Владиславе. Княжна сидела, подтянув колени к груди, нахохлившись и прикусив губу. Вид у девушки был до того несчастный, что ведьмака захлестнула жалость. Только бы она не заплакала! Он совершенно не представлял, что сейчас будет делать с плачущей девушкой.

Расстелил один из потников на земле, похлопал ладонью.

— Перебирайся сюда. А то замерзнешь.

Княжна обратила в его сторону затравленный взгляд. Такие глаза бывают у тех, кто тихо тронулся умом.

— Я не знаю, — прошептала она, подтверждая худшие подозрения Лясоты.

— Что? — протянутая, чтобы обнять, рука замерла в воздухе.

— Я не знаю, что теперь делать, — выговорила девушка.

Он облегченно выдохнул.

— Ты о чем?

— О том, что там было.

— А что там было? — Он старался говорить спокойно и уверенно. — Были открыты врата в подземное царство. Ты их закрыла, потому что ты — княжна Загорская. А все князья Загорские по наследству стражи врат. Тебе отец ничего не рассказывал?

— Ну он говорил кое-что, но…

— Но к такому тебя жизнь не готовила.

Владислава кивнула.

— Я же девушка! Разве я могу быть стражем? Я хочу сказать, разве женщины бывают стражами? Ты сам видел — если бы не ты, у меня бы ничего не получилось! Я не мужчина!

— Вот и я о том же. — Лясота задержал дыхание.

— Если бы у меня были братья… К сожалению, я последняя.

— Не совсем. Ты могла бы выйти замуж и стать матерью нового стража.

— Замуж? — Владислава содрогнулась. Мысли о замужестве у нее прочно ассоциировались с судьбой матери и князем Михаилом Чаровичем. — Нет! Не хочу!

Лясота прикусил губу. В конце концов, князь Загорский обещал ему руку дочери.

— Ты действительно не хочешь выходить замуж? — спросил он.

— Я не знаю, — покачала головой княжна. — Иногда — да. Я мечтала встретить человека, которого полюблю и который полюбит меня. Но я не знала…

— Кто будет этим человеком?

Она кивнула. Сообразив, что настал решительный момент, Лясота придвинулся поближе.

— Этим человеком могу быть я.

— Кем-кем? — Она удивленно захлопала глазами.

— Ну, — он опустил глаза, понимая, что навязывается, — твоим мужем. Ты единственная носительница имени древнего рода. Значит, я, если стану твоим супругом, приму твое имя и буду считаться… ну… новым князем Загорским. Если ты согласишься.

— Ты, — девушка выпрямилась, — хочешь стать князем?

— Ну да. Понимаешь, ты и я…

— Понимаю. — Она отвернулась. — Я все понимаю. Я так надеялась, так ждала, что ты придешь. Я верила тебе, а ты…

Владислава обхватила себя руками за плечи. Ее била дрожь. Хотелось плакать от усталости, слабости и жалости к себе. Но слез не было. Была глухая тоска и боль.

— Княжна…

— Пойдите вон, — пробормотала она. — Вы такой же, как и он. Вам нужно только мое имя! Лясота… как вас там…

— Лясота. То есть Александр Травникович. Я был осужден. По приговору суда государственный преступник не может носить родовое имя — и так я стал Лясотой Травником. — Он так и стоял подле расстеленного одеяла на коленях. — Да, я из ляшской шляхты. Мои предки ходили в крестовые походы на Ближний Восток. У меня все это отобрали, но обещали вернуть родовое имя, честь, дворянское звание, если я… Если я спасу тебя и помогу закрыть врата.

— Вы меня спасли, — кивнула девушка. Она все еще дрожала. — Теперь вы получите то, что вам обещали?

— Получу. Но мне это не так уж и важно.

— Вот как? — Она по-прежнему смотрела в сторону ручья. — А что же тогда важно?

— Ты.

Княжна перестала дрожать.

— Я?

— Ты. Спасение мира — дело, если честно, меня не особо касающееся. Я только ведьмак. Причем даже не самый сильный и лучший. Куда мне было до Теодора… Но у меня была ты. Я к тебе шел. Да, меня пытались заставить. Да, мне приказали. Да, меня предупредили, что, если я не смогу этого сделать, лучше сразу покончить с собой, иначе Третье отделение достанет меня из-под земли и отыграется сполна. Но, если бы у меня ничего не получилось, я бы сам в любом случае полез в петлю, потому что не смог бы без тебя жить.

— Это правда? — Девушка выпрямилась, бросила косой взгляд через плечо.

— Истинная. Знаешь, у меня тут кое-что для тебя есть.

Заветный кошель он прятал за пазухой, вытряхнул на ладонь пополам с забившейся туда землей, осторожно развязал тесемки.

— Вот.

— Что там? — Владислава повернулась.

— Это тебе. — Он взял ее ладонь. — Если ты согласна.

— А как же твоя невеста?

Он усмехнулся — надо же, вспомнила!

— Моя невеста — ты. — Лясота примерился и надел кольцо на средний палец. — Ты, будешь моей женой?

Она ничего не ответила, только еле слышно вздохнула, но Лясота угадал ее ответ в этом вздохе и притянул девушку к себе, с трудом сдерживаясь, чтобы ограничиться только поцелуем, чтобы не спешить. А куда? Теперь у них все впереди.

Он все еще спал, положив голову на плечо княжны, когда несколько часов спустя на лугу показались два всадника. Заметив издалека остатки погасшего костра и двух спящих людей, они подъехали, спешились. Фельдъегери устали, проведя столько времени в седлах, были раздражены и мечтали сорвать на ком-нибудь злость. Их пыл слегка остыл только при виде девушки. Во всей этой истории фигурировала только одна женщина, княжна Владислава Загорская. И если это — она, цела и невредима, стало быть, их сбежавший подопечный выполнил свою миссию.

Владиславу разбудил топот копыт. Она встрепенулась, приподнимая голову и с тревогой глядя на приближающихся всадников. Их военная форма несколько успокоила девушку — грабители вряд ли станут даже в такой глуши открыто разъезжать в военных мундирах.

Оставив лошадей поодаль, они приблизились. Тот, кто постарше, предупредительно кашлянул, козырнул.

— Сударыня? Ее сиятельство Владислава Загорская?

— Да, — прошептала девушка, покосившись на Лясоту, который под одеялом обнимал ее обеими руками и безмятежно спал — или настолько умело притворялся спящим, что обманул всех. И хотя она была почти полностью одета, девушка поспешила натянуть заменявший одеяло потник как можно выше, до подбородка. — Это я.

Лясота открыл глаза. Он не спал, услышав издалека стук копыт, но не шевелился до последнего, добирая остатки сна. Но теперь встал, упирая руки в бока.

— Что вам угодно?

— Нам угодно узнать, что произошло.

— Все в порядке, господа, — холодно ответил он. — Задание Третьего отделения выполнено. Можете передать его сиятельству Юлиану Дичу, что врата закрыты.

Фельдъегери переглянулись.

— Мы можем быть в этом твердо уверены?

Лясота протянул руки, помогая Владиславе подняться. Обнял девушку одной рукой, прижимая к себе, как свою собственность.

— Можете. Слово чести.

Теперь он мог так говорить. И мог открыто смотреть людям в глаза.

— В таком случае, — фельдъегерь коротко отдал честь, — у нас есть предписание доставить вас и княжну Владиславу Загорскую в безопасное место.

Лясота посмотрел на девушку, чья рука лежала в его ладони. На пальце поблескивало колечко с камешком-хризолитом. Встретил ответный взгляд. Оба знали, где это безопасное место.

— Делайте, что вам приказано, — промолвил он. — Мы готовы следовать за вами.

40

Осень в том году была ясная, солнечная, благодатная. На Покров в чистом небе светило солнце, золотом полыхала листва на березах, кружили над куполами голуби, вспугнутые малиновым перезвоном. Весь город собрался в главном Успенском соборе. И плыл над их головами, над стоявшей у алтаря парой, раскатистый голос:

— Венчается раб Божий Александр Травникович рабе Божией Владиславе Загорской, во имя Отца и Сына и Святого Духа, и нарекается князем Загорским. Аминь!

Примечания

1

Сажень — мера длины. Здесь равна 2 м 10 см.

2

Аршин — здесь: мера длины, равная 70 см.

3

Гербовое родство считалось не по крови или фамилии, а по одинаковым гербам.

4

Здесь: существо, получеловек-полурыба. Обитает в реках, часто нападая на домашний скот и людей. Считается, что волховцы — потомки от брака женщин с водяными змеями. В отличие от водяных к людям всегда враждебны.

5

Родничок — у младенцев — естественное отверстие между теменными костями. Полностью зарастает после года.

6

Клепсидра — водяные часы, где время отмеряется каплями.

7

Петух.

8

Кичка, кика — головной убор замужней женщины. Часто делалась с небольшими рожками, как у коровы.

9

Встречник — здесь: злой дух, вихрь, встреча с которым в пути приносит несчастье.

10

Вид на жительство — документ, дающий право проживания в определенной местности.

11

Мошна — кошелек, подвешиваемый к поясу. Служил для хранения денег и различных мелочей.

12

Курячий, или куриный бог — камешек с отверстием, использовался как оберег от некоторых болезней и нечисти.

13

Известняковая окаменелость в виде наконечника стрелы. Оберег и средство от сглаза.

14

Здесь: в первую очередь надзиратель, сторож, наблюдатель за происходящими в мире необъяснимыми явлениями, в том числе сверхъестественного и магического характера. Ведьмаки так же, как колдуны, обладают колдовской силой, но используют ее по-другому.

15

То есть около 187 см.

16

Многим каторжникам ставили клеймо на лоб.

17

Здесь: в значении «богиня-мать».

18

Сдвиженье — Воздвиженье (27 сентября), по народному поверью в этот день лес кишит змеями, собирающимися на зимовку. — Примеч. ред.

Content

Галина Романова
БЫВШИХ ВЕДЬМАКОВ НЕ БЫВАЕТ!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания