Поль Моран

ЛЕВИС И ИРЭН

Часть первая

I

— Пятнадцать, — считает Левис.

Согласно прогнозам утренних газет, можно было ждать тумана, а потом атлантических ливней. Опровергая прогнозы, небо как бы нехотя, но все-таки прояснилось. Парижские платаны продолжали отдавать должное осени: опавшие листья не успевали убирать.

— Пятнадцать и пятнадцать, тридцать, — продолжал считать Левис, увидев, что пышная окладистая борода появилась рядом с эспаньолкой его соседа, генерала, каждая фраза которого начиналась словами «рабски преданный своему слову…».

После возвращения из отпусков это первые похороны; у всех был еще отдохнувший вид. Ни крахмальные воротнички, ни траурные одежды не могли скрыть загорелых щек и рук. Пока служащие похоронного бюро с черными усиками переставляли гроб с похоронных дрог на катафалк, переносили в церковь один за другим венки с лентами и живые цветы — знаки соболезнования, звуки органа, подобно звукам аккордеона под руками подвыпившего плаксивого моряка, заполнили все пространство, поднимаясь к сводам и выплескиваясь на улицу мощными аккордами, рассекаемыми порывами ветра. Над лысинами вздымались блестящие, как на ложке для абсента, алебарды привратников с выемкой. Торжественной была и группа слуг усопшего — в малиновых ливреях, с черным крепом на плечах, чинно державших в руках цилиндры. Чувствовалось, что любое эмоциональное выражение горя или хотя бы отступление от ритуала может нарушить хорошее настроение неясно зачем собравшихся здесь вместе мужчин и женщин, которых, кажется, объединяло только удовольствие ощущать бодрость утреннего часа, приятный холодок во рту от зубной пасты и радостную уверенность в том, что они-то живы.

— Сорок.

То была новая спортивная игра, распространенная в Англии, под названием beaver — «бобр»; Левис, француз-англоман, привез ее во Францию. В обществе любили в нее играть. Стоило встретить или заметить бородатого человека, начинался турнир: пятнадцать, тридцать, сорок, конец партии. Выигрывал тот, кто первым увидит необходимое количество. Очки считались так же, как в теннисе. Играли на скачках в местечке Аско близ Виндзора, в соборах, в палате лордов, в омнибусах. «Бобр» настолько всех увлек, что, по наблюдению Левиса, даже на официальных приемах некоторые приглашенные отдавались этой игре, забывая о знаках почтительности, которые следовало выказывать по отношению к суверенам, и, подходя с поклоном к королю, мысленно записывали в свой актив королевскую бороду. Кое-кто из чемпионов до такой степени натренировал глаз, что достигал выигрыша с невероятной скоростью даже в толпе хорошо выбритых мужчин. Тем более как же было не играть, например, в воскресенье возле музыкальных киосков в южных департаментах, где еще царит мода на бороды цвета вербены или жевательного табака и где с ходу, бросив взор на соседние скамейки, можно набрать нужное количество очков?!

Крепкие, полные жизни наследники усопшего, члены Административного Совета и служащие Франко-Африканской корпорации имитировали скорбь на освещенных свечами лицах. Бизнесмены, неуютно чувствующие себя пред бездной вечности — в то время, когда им привычно было слышать неумолчный стрекот пишущих машинок, — скучающие светские леди и джентльмены разглядывали присутствующих, повернувшись к алтарю спиной. Церемония шла по всем правилам. Было ясно, что в час, назначенный Господом Богом, внушительный куш буржуазной собственности — сочные дивиденды — только что скользнули из сундука усопшего в сундуки наследников, скользнули бесшумно, не возбудив ни внимания налоговой службы, ни зависти подчиненных. Достаточно было, не прерывая скорбных рыданий, перевести деньги с одного счета на другой. Сегодня вспомнилось, что сто лет назад эта церковь Святой Мадлен чуть было не стала помещением для банка.

— «Бобр», я кончил! — возликовал Левис, сообразив вдруг, что рядом с ним, под крышкой гроба, продолжала расти реденькая седая бородка. Если бы, по обычаям других стран, покойник лежал в открытом гробу, никто не оспорил бы блестящего финала, к которому пришел Левис. Усопший господин Вандеманк принадлежал к тем почетным и дорогостоящим идолам, что украшают фронтон нашего финансового могущества; число таких почетных персон растет без всякой пользы для дела по мере увеличения капитала, и раз в год их выставляют пред ясные очи акционеров, которых почему-то старческая немощь не пугает, а успокаивает. Он был одним из чудаков, которые коллекционируют столовую посуду, поставлявшуюся в свое время Ост-Индской компанией, знают наизусть «Энеиду», одержимы тщеславием и страстью к наживе, хотя сами никогда не держали в руках векселей, и совершенно бесцветны на собраниях акционерного общества, похожие на жадных плаксивых детей, засыпающих только тогда, когда посасывают бутылочку с дивидендами.

Величественная фигура Христа на боковом витраже заставила Левиса вспомнить заседание Административного Совета, где он впервые — это было три года назад — увидел всемогущего Вандеманка, восседавшего на председательском месте в торце стола, покрытого зеленым сукном, в кресле, расположенном на возвышении. Над двадцатью пятью лысыми головами (только у Левиса была пышная темная шевелюра) и шкафами с позолотой тогда витали иные образы. Из-под пышного ковра с нижних этажей банка доносился шум проходящих через воронку кассового окошечка и направляемых к подземным хранилищам французских сбережений; старый банк колдовал над разными национальными блюдами, в которых бережливость, вкус к гарантированным прибылям заправлялись для приманки сверхъестественными дивидендами.

То был финал шестимесячной войны, которую вел на пути к переизбранию Комитет, чтобы помешать молодому Левису стать членом Совета при смене состава. Господин Вандеманк ненавидел этого идущего напролом, тщеславного, дурно воспитанного парня с развязными манерами эдакого артиста банковского дела.

Заслушав доклад, Левис неторопливо поднялся и подверг беспощадной критике деятельность Совета за отчетный год, особенно в том, что касалось вкладов до востребования и использования резервов; как бы между прочим он дал понять, что владеет пакетом акций, в три раза превышающим предполагаемый, и заявил, что собирается подать апелляцию и вскрыть незаконность документов, вынесенных на утверждение двух последних собраний акционеров.

Левис сел на место, чувствуя возмущение аудитории, всех этих людей, уважающих приличия и в одежде, и в образе мыслей; они общаются только с подобными себе приличными людьми, избегают прямоты и очевидности во имя хлипкого знамени, на котором начертано: «Так положено».

Вокруг зашептались:

— Пора поставить молокососов на место.

— Если вас это не убеждает, в следующий раз я приду не один, — громко произнес Левис.

— С кем же?

Он улыбнулся:

— С доказательствами.

— Франко-Африканская корпорация чиста и останется чистой как стеклышко.

— Которое вот-вот треснет.

Он был уверен, что через год будет контролировать больше половины акций; так и произошло.

— Что же вы конкретно намерены делать? — спросил господин Вандеманк, жаждавший компромисса с того самого дня, когда Левис явился к нему в качестве представителя администрации.

— Играть в открытую, вот и все, — ответил тот. — Когда мяч идет ко мне, отбить его в сторону и направить точно в ворота.

Старик смотрел на Левиса, не совсем его понимая, но раскрасневшись от возбуждения.

— Вы хотите, чтобы я…

— Либо подчинились мне, либо пошли по миру, — грубо бросил Левис. (Год назад он не решился бы так разговаривать.)

От всего этого господин Вандеманк в конце концов и умер. Прошло всего шесть месяцев, а его изнеженные руки священника перестали дрожать, вены на лбу перестали набухать, и вот он лежит здесь под первыми осенними хризантемами.

Проломив стену, которую возводят вокруг молодых и учреждения, и традиции, опровергнув многовековое правило бизнеса и вообще французского характера — «семь раз отмерь, один раз отрежь», Левис первым из своего поколения пустился в свободное плавание. И поэтому на него обрушились оскорбления, всегда сопровождающие восходящую знаменитость. Измученная Франция, раздираемая противоречивыми чувствами: заботой, как бы не погибнуть, и желанием отвести обвинение в жадности, этой вроде бы национальной черте французов, с большой неохотой поддалась неистовой активности новых нравов.

В течение года Левис утроил торговый оборот, получив большую часть контрольного пакета акций; там, где все происходило тихо (Левису еще слышится голос господина Вандеманка: «Хорошему вину не нужна этикетка»), развернулись такие дела, что о них громко заговорила вся пресса; там, где существовала только одна линия связи между улицей Скриб и Биржей, были установлены восемнадцать телефонов — специально для арбитражных сделок. К настоящему моменту Левис, по существу, определял полностью деятельность Франко-Африканской корпорации и ее филиалов — Страховой компании ЭТАС, значительно расширившейся после заключения договора о перестраховке с компанией «Ллойд», и Исследовательского центра «Фидиус» (химические удобрения, промышленный каучук, фосфаты и кислород).

II

Процессия отправилась на Пер-Лашез, где должна была состояться панихида. Хорошее настроение вернулось к Левису только на бульваре Бон-Нувель, когда появились негры с болтающимися на животах золотыми часами; побежали вниз и вверх, как русские горы, причудливые лесенки, напоминая, что под бугристым асфальтом скрыты болотистые склоны, на которых были возведены добротные дома эпохи Империи, построенные из камней Бастилии, иссеченных пулями в те исторические дни.

Черные попоны лошадей, черный камзол кучера, катафалк, задрапированный плотной черной тканью; только лошадиные пасти — словно розовая влажная рана. Левис видел, как лучи огромного заходящего солнца играют на спицах колес, на пряжках ботинок распорядителя церемонии, на кружевных орхидеях и осенних листьях, принесших с собой запах пропитанного влагой леса.

Вдруг Левис почувствовал, что кто-то тронул его за рукав. Он машинально отвел локоть. Снова прикосновение. И вот уже он хватает и сильно сжимает эту вкрадчивую руку.

Плененный Левисом человек оказался рыжеволосым, с бакенбардами в форме ракушки, в растерзанных брюках неаполитанцем, корреспондентом сразу нескольких итальянских газет. Довольно ловкий писака, давно промышлявший бульварщиной, он не заработал при этом, однако, ни тюрьмы, ни солидной прибыли. Его фамилия была Пастафина.

Левис знал его давно.

— Смотрите-ка, Пастафина!

— Идя следом за вами и держа, как и вы, шляпу в руке, я присматривался к контурам вашей головы. Несмотря ни на что, у вас форма черепа серьезного человека, поэтому я и решаюсь поговорить с вами серьезно.

Сеньор Пастафина жестикулировал не менее эмоционально, чем начальник вокзала в Италии, отправляющий поезд (который никак не хотел отходить). Он стеснялся открыто курить в колонне провожающих и держал сигарету в кулаке, как солдат, стоящий на посту.

По мере того как процессия приближалась к кварталам, где жила беднота, цветы, покрывающие гроб, производили все более сильное впечатление.

— Вот, полный достаток, — переговаривались владельцы лавочек, указывая на покойника, — а все равно он уходит!

— Так вот: есть неплохое дельце для игрока, особенно для удачливого игрока. Иначе говоря, для вас. Я родился в Неаполе, но родители мои из Сицилии, и я сохранил много связей. Вы это знали? Ну что уж вы точно знаете, так это закон Видокки, имеющий силу и на полуострове, и на острове, согласно которому необрабатываемые земельные владения были экспроприированы в 1920 году в пользу крестьян. А у меня там есть брат, Арсенио Пастафина. Он занимался разработкой полезных ископаемых в Мексике, разорился, вернулся домой и стал генеральным секретарем сельскохозяйственного профсоюза в Сан-Лючидо.

Эта сицилийская коммуна, — вы следите за моей мыслью? — владела двумя тысячами гектаров, некогда принадлежавших герцогскому роду Монтечерватто (ветвь рода Пальми), которые и должны были достаться коллективу. Владелец предпочел продать землю по дешевке, и мой брат тайком ее купил. Это четыре часа езды на муле от Калтабелотты, на южном побережье; туда ведет дорога, обсаженная фиговыми и лавровыми деревьями, с верхушками, острыми, как пики аборигенов восточной Сицилии. Это вам не французская прекрасно ухоженная дорога, а настоящая южная, вся израненная, как спина мула.

(Казармы Шато-До и Площадь Республики в лучах бледного солнца, заблудившегося среди опор линии электропередачи, производили очень тягостное впечатление. Существует ли место, менее похожее на Париж, чем это?)

— Дорога поднимается, — продолжал собеседник, — под раскаленные добела небеса, к желто-зеленому горизонту. Кажется, что в воздухе пахнет серой. Вдали вьется дым непонятно над каким алтарем…

Разрешите я пройду вперед, чтобы показать вам дорогу?

Я не буду рассказывать об античных раскопках, о замке сарацинов, о нормандской базилике, пристроившейся рядом с храмом Юноны. Вот мы на открытом пространстве у подножия каменных морен, сползших с гор, а по краю, вдалеке, — сверкающий меч — море. Смотрите под ноги. От нечего делать брат, едва обосновавшись, принялся этим летом, то есть шесть недель назад, за работы, которые были приостановлены еще в эпоху Пунических войн, двадцать два века назад… И знаете, что произошло? Он открыл самые богатые на Сицилии запасы серы и каменной соли. Пока об этом никто не знает. Брат провел изыскания в одиночку и сделал первые шаги. Конечно, один он не может вести дело. Он отдает себе отчет в том, что дробление этой территории на наделы или сдача в аренду невыгодны, даже если говорить о фондах недвижимости — в случае, если их еще и найдешь. Поэтому он собирается землю продавать.

Продолжая идти за гробом, вслед за венками из сирени, излучающими несвоевременный весенний аромат, Пастафина достал из кармана своего мешковатого реглана кусочек какой-то древесной смолы.

— Содержание серы очень высокое. Она воспламеняется на расстоянии метра от огня и горит красивым голубым пламенем. Прямо как пунш, каро мио! Я оставил себе восемь дней на размышления. Собирался отправиться на переговоры в Лондон, когда увидел вас.

Левис присвистнул, прикидывая, какова вероятность присутствия там сопутствующих минералов. И бросил нетерпеливо:

— Следы ртути?

— Не думаю.

— Барий?

— Есть.

— Чего вы хотите добиться на переговорах?

— Суммы в тысячу фунтов стерлингов.

— Когда я могу дать вам ответ?

— Прямо сейчас. В случае отказа я в три часа улетаю самолетом в Лондон.

Пастафина ронял каждое слово отдельно, словно пощипывал струны гитары.

Левис достал из кармана ручку и, продолжая идти, подписал чек, положив его на донышко цилиндра.

— Ну а теперь, — добавил он, — хорошо бы, как в школе, сбежать так, чтобы никто не заметил, и выпить рюмочку вермута.

III

«Почти невероятно», — повторял про себя Левис; слова, которыми они обменялись недавно у гроба, еще звучали в его ушах. В его решении ни доводы разума, ни безумный азарт не сыграли никакой роли. Просто, пока Пастафина говорил, Левис удивленно смотрел вокруг, поражаясь средиземноморскому облику этого района близ тюрьмы Рокетт. Хорошенькие работницы с искусственными жемчугами, во взятых напрокат расшитых бисером блузках, воркующие голуби, песни, летящие от двери к двери. Улица стала совсем узкой, и похоронная процессия с трудом прокладывала себе путь сквозь неаполитанское обилие еды и жизни, которая вытесняла мертвых: дежурные блюда, сладкие вина, устрицы, нежные куриные потрошка. Позднее он узнает, что поблизости в прилегающих улочках жили выходцы из Бергамо и Пармы, пристроившиеся кто столяром, кто слесарем, кто шофером, что и придавало кварталу итальянский вид.

Разве не интуиция ведет к самым выгодным сделкам? Он часто повторял: «Если сомневаешься, не слушай голоса разума».

Он никогда не признавался, что расположение букв в каком-нибудь договоре, час прихода телеграммы, мистика цвета и символика цифр почти всегда играли существенную роль в его решениях, определяя его эмоциональное состояние в минуты, предшествовавшие подписанию контракта. «И раньше запах куриных потрохов мог влиять на судьбу Империи, с той поры ничего не изменилось», — подумал он.

Не прошло еще и трех часов с того момента, как облаченный в траур Левис равнодушно помахал кропилом над могилой, куда опустили Вандеманка, словно вождя какого-нибудь новокаледонского племени, погребаемого вместе с боевым оружием, — в полной парадной одежде, в лакированных ботинках, с лентой ордена Почетного легиона на шее, оставляя его отныне на попечении гипсовых аллегорических фигур.

Покидая кладбище, Левис петлял по этому некрополю, похожему на сортировочную станцию, куда попали мраморные вагоны и остались тут навсегда. Выйдя на бульвар Менильмонтан, он вскочил в такси, вышел у своего дома и шагнул в квартиру, на первый этаж прямо через окно (соседи к этому привыкли), сбросил на пол черные перчатки, траурные одежды, застывшие на ковре, словно чернильная лужа, натянул спортивный свитер, водрузил на голову серую, пожелтевшую от времени шляпу, позвал собаку и отправился в лес Фонтенбло. Он купил себе на завтрак и тут же, за рулем, съел огромную пиццу, которой хватило бы на многочисленную семью. И когда он учился в лицее, и когда служил в армии, даже когда отбывал наказание, его неудержимо тянуло на лоно природы в последние и особенно в первые теплые дни, скрывающие под корой деревьев уже такую близкую весну. До сих пор его часто охватывало желание «прогулять урок». Вдыхая влажный, идущий от земли воздух, он мог часами сидеть в поле, на опушке леса, возле спиленных, аккуратно уложенных березовых стволов, с номерами, выбитыми прямо в розовой плоти, как на зеркалах в гостиничном номере. Он поднимался для того только, чтобы пострелять ворон да полюбоваться закатом.

Шагая меж эрратических валунов, сообщавших единство камням и деревьям леса Фонтенбло, по схваченным инеем листьям папоротника, сухим шишкам и заячьему помету, Левис уже представлял себе, что идет он песчаной дорогой Сицилии по своей вытянутой тени к полям, где среди чертополоха сверкают подобно тысяче бриллиантов «глаза соли», как говорил только что Пастафина, соли — родной сестры серы.

К вечеру похолодало. Левис поднялся, ощущая прилив сил: он отправится на Сицилию. Он создаст там акционерное общество, направив акции в Нью-Йорк и Буэнос-Айрес, чтобы привлечь сбережения итальянских эмигрантов… К тому же, если поразмыслить, разве не мог бы он образовать первоначальный фонд, не прибегая к содействию Франко-Африканской корпорации? Тогда это было бы его личное дело. В своих тщеславных мечтах он давно к этому стремится. Одним словом, почему бы не позволить себе такой риск? Левиса вдруг охватило предчувствие, что этот риск сыграет немалую роль в его жизни.

Слух, привыкший к уличному шуму, уже пресытился тишиной. Левис включил фары и двинулся к багровому зареву. Ущелье света, розовеющее во тьме, разгоралось все ярче, по мере того как все более оживленной становилась дорога к Парижу.

IV

Елисейскими Полями Левис добрался до нового района; среди самых новых зданий на площадке, покрытой щебенкой, располагался дом мадам Маниак. Левис пересек вестибюль — по черным и белым плитам зацокали железными подковками его ботинки, — оглядел себя, повернув голову к сплошному во всю стену зеркалу (красивые — живые и жесткие — карие глаза, энергичная челюсть, в естественном беспорядке пышная черная шевелюра, расстегнутая охотничья куртка), взял собаку на руки и поднялся по лестнице.

Элси Маниак принадлежала к людям, которые не удовлетворяются тем, что придают окружающему — друзьям своим и вещам — оттенок изысканности, очевидной незаурядности; избыток оригинальности выплескивается у них прямо на лестницу. На первой площадке бросалась в глаза отливающая всеми цветами радуги ваза, открывая посетителю застывшее великолепие ацтекской цивилизации; на второй — светильник в форме гондолы, украшенный кисточками, словно взятыми с головного убора кардинала.

У мадам Маниак все дышало безукоризненным совершенством. Не имея громкого имени, она окружила себя тайной, иногда направляя в газеты протестующие письма, если был нарушен ее запрет называть в светских новостях имена принимаемых ею гостей. Словно королева-инкогнито, она всегда приковывала к себе внимание.

После неудачного брака мадам Маниак принесла все, что имела, на алтарь дружбы, отдавая свое тепло этому холодному мрамору. Каждый вечер к шести часам (к этому времени она старалась обязательно вернуться) собирались гости и начинали обсуждать современные события, критиковать всех и вся, не забывая при этом обратить внимание на противоречивость движений человеческого сердца. Она принимала одних и тех же друзей, всем внушая уважение к ним, что они, очень особенно пожилые ценили. И прекращала видеться с ними только в том случае, если они «глупо женились», то есть женились на молоденьких.

Светильники на полу напоминали шахтерские лампы перед спуском в забой, их спокойный свет поднимался вдоль стен, сознательно оставленных без всяких картин. В ее салоне не было — как в залах магазинов — бросающих прямые лучи источников света; салон скорее напоминал дворец знаменитого антиквара, строгого, скрывающего свое имя; по залам ведет вас господин с ухоженными руками иудейского священника, демонстрируя холл, стены которого затянуты серым муаром, а в центре выставлена статуя Будды IV века — счастливый итог изнурительных поисков.

Левис вошел тяжелой походкой и, не здороваясь, уселся прямо на пол, вытянув к камину ноги в тяжелых ботинках, которые от тепла сразу начали излучать пар, рядом посадил собачонку — от влажной шерсти ее пошел резкий запах; он считал верхом изысканности, появляясь в элегантно разодетом обществе, не обращать внимания на свою одежду, ему нравилось производить впечатление грубой силы и дурного воспитания. Он, например, охотно садился за обеденный стол в куртке рядом с декольтированными дамами, заказывал какие-нибудь редкие блюда, чем приводил в замешательство слуг.

Рядом с ним, придвинувшись к самому огню так, что теплый воздух от камина чуть шевелил штанины его брюк, расположился князь де Вальдек. Князь де Вальдек олицетворял то, что Пьер Кулевен называл «старой Францией»: кожа лица у него была вся в мелких морщинках, он никогда не здоровался за руку, носил деревенского покроя пиджак, башмаки на пуговицах, на шее галстук в виде банта; при добром сердце он имел весьма неприветливый вид. С чуть ленивой, немного печальной грациозностью он умел поддержать разговор на любую тему, обладая даром делать вид, что способен судить обо всем. Он принадлежал к «бывшим» представителям расы, не знающей, что такое труд: все утро занимался своим туалетом, после обеда отправлялся на поиски старинных изданий XVII века или к гадалкам; кроме него никто, кажется, не посещал чайные салоны; при этом он всегда одевался словно на выход, даже если ужинал в одиночестве. Из кокетства никогда не называл своего возраста. Когда ему задавали этот вопрос, он произносил: «…сят», проглатывая первую половину слова. Его так и звали — «Сят». Дня не проходило, чтобы князь не затевал какой-нибудь спор. Он заключал пари на скачках, предпочитал посещать не кино и не мюзик-холл, а театр — все это было уже уходящей эпохой.

Когда Левис вошел, князь заканчивал свой рассказ о том, как мадам Брифо, к которой он ходил на сеанс во второй половине дня, предсказала, что большая часть его состояния, находящаяся в Англии (а это было чистой правдой), скоро будет утрачена.

— Очевидно, по вине Международного Финансового Союза? — бросил он бывшему президенту Совета, который был уже давно не у дел и тотчас залился краской, отождествив, очевидно, прямое обращение к нему с прозвучавшим упреком, а он предпочитал теперь держаться скромно, в сторонке, не более заметно, чем мебель.

— Знаешь, англофил, — повернулся князь к Левису, — твой паршивый фунт стерлингов…

Тут весьма огорчился капитан корабля Монтжискар — тоже из «бывших», офицер флота, разбирающийся в искусстве, — который все ждал, что его попросят исполнить на фортепьяно «Индийские песни» Делажа. А пока его обремененные драгоценными камнями пальцы скользили по аккуратной бородке, как экзотические рыбы в морских глубинах.

— Дорогой мой Сят, — отпарировал Левис, — это не имеет значения. Самое приятное — провернуть дельце. С ракушками, с банкнотами Английского банка или с обесцененными бумагами — все равно. Главное в жизни — играть.

Левис испытал удовольствие, увидев, как вытянулось лицо коллеги, хотя сам и симпатизировал ему. Он улыбнулся, одобряя манию князя делать деньги. Чем абсурднее казалась операция, тем более она увлекала князя; это нравилось и Левису, но ему везло намного чаще, чем князю. Валбдек же хотел всегда получить миллион обязательно к следующему дню.

Мне, объяснял Левис, легче сразу заработать сумму, которая необходима, чем искать вкладчиков. Бравируя этим, Левис не то чтобы насмехался над своими товарищами или обманывал их; просто между ними существовало различие в происхождении, несмотря на то что учились они в одних и тех же школах в Роше и Уинчестере и в молодости предавались одним и тем же развлечениям. Левис был внебрачным сыном француженки и бельгийского банкира, скончавшегося, когда он еще не закончил коллеж; отец оставил ему мало денег, но зато — вкус к роскоши, а в качестве единственного средства, которое могло бы помочь достичь ее — несколько капель, как говорится, еврейской крови. Он совсем не знал матери. Его воспитывали слуги, научив независимости, находчивости, скептицизму. Он рано осознал свое особое положение, рано начал от этого страдать и мстить. Никому из друзей не прощал того, что отличало их от него. В 1920 году, когда еще царил — несмотря на ряд жестоких разочарований — забавный деловой романтизм, Левис в точности повторил судьбу «внебрачного сына банкира», как писал столетие назад Бальзак. Тем не менее Вальдек, Монтжискар, Марбо, Леонардино были искренне привязаны к Левису. Они восхищались им и считали неподражаемым по всем статьям. Некоторые из них, подталкиваемые завистью, пытались направить свои интересы туда же, куда и он, но подобно овцам, следующим по льду за козочками, будучи более тяжелыми, проламывали лед и тонули. Левис часто виделся со своими друзьями, вернее, они всегда искали встречи с ним. Любил ли он их? Наверное, он огорчился бы, потеряв их, хотя и не мог отказать себе в удовольствии поиздеваться над ними. Тем не менее они никогда не относились к нему с презрением, но Левис мстил им за свою судьбу, за изначальную несправедливость. Он превосходил их силой естественных инстинктов, умом, сексуальностью — жизнь заставила его развивать все эти свойства, а товарищи — красивые и богатые, — напротив, теряли даже те качества, которые имели. Часто он от всей души старался оказать им какую-нибудь услугу. Но еще больше нравилось ему чувствовать, что они от него зависят. Он обыгрывал их в карты, отбивал чуть ли не с двенадцати лет возлюбленных, однако никакие победы не могли принести ему удовлетворения.

— Вальдек, Левис, пожалуйста, хватит! А то вам придется платить штраф, — воскликнула мадам Маниак, напоминая, что мужчины должны соблюдать уговор.

По ее настоянию разговор изменил свое русло; здесь раз и навсегда было условлено — и это составляло часть неписаных законов встреч у мадам Маниак — никогда не говорить о деньгах. Ее гости должны были чувствовать себя в атмосфере удовольствий, легкой иронии и скептицизма. (Что мне нравится у Элси, признавался один старичок, так это масса новостей, как в антологии или устной хронике.)

— Как вы думаете, правда ли, что после войны искусство интимной любви деградировало? — спросил кто-то.

— А вы помните, что говорил по этому поводу наш милый бедняга Эбрар? — бросила мадам Маниак.

Многим было непонятно, что могло связывать Левиса с ней — всегда изысканно причесанной, под стать мужу, принятому в высшем свете, с которым, однако, она разошлась; по-прежнему еще привлекательной, как на своих фотографиях, сделанных Ребиндером; хранящей верность своему обществу, «этому хорошо подобранному обществу», если воспользоваться выражением Марбо, — с ней, награжденной орденом Почетного легиона… Но, во-первых, они были знакомы уже давно. (Сначала это не могло считаться причиной, но со временем стало, может быть, главной.) Кроме того, Левис был очень красив. Она была не так хороша, как он, но зато ее отличала большая утонченность; она любила блистать, одеваться, предаваться удовольствиям и опьяняла, как вино, что привлекало Левиса. («Он держится за нее, — говорили злые языки, — как пьянчужка за столб».) В интимных отношениях они были причудливо изобретательны; они знали свои общие слабости — любовь к хорошему столу, бездумным тратам и красивым партнерам.

— Да, — вступил в разговор князь де Вальдек, — любовь перестала быть делом, которое требует изысканности.

— Как и во всем, не хватает времени.

— Да, все, все уходит в прошлое.

— А я, — заключила Элси Маниак, — не верю, что мужчины стали холодными, скорее женщины — неловкими.

V

Левис пожал плечами, показывая, что разговор кажется ему глупым.

— Вы разрешите, я позвоню Марсьялю? — вдруг сказал он. Он никогда не старался быть интересным собеседником, считая, что, не демонстрируя остроумия, пользуется большим авторитетом.

— Естественно. Вы знаете, где телефон.

Левис позвонил в свое бюро. Марсьяль взял трубку. Левис объявил ему, что не будет сегодня с ним ужинать и оставляет его, старца, одного с двумя Сюзаннами[1] в кафе-кабаре. Они обе были беленькими, как пряжа из джута, разве не приятно их покормить?

— Как там в конце концов акции Фидиуса? Что на бирже?

Какая-то дама в течение часа несколько раз звонила из Мериса. Левис вспомнил, что собирался встретиться с этой незнакомкой.

— Перед ужином позвони ей, скажи, что ты — это я, и пусть оставит меня в покое, — велел он Марсьялю. В его манере разговаривать не было ни вежливости, ни отточенности слога, свойственных молодым людям из буржуазной среды, он говорил как человек, принадлежащий к определенному клану.

Счастливец Марсьяль! Мог ли он мечтать о такой удаче, встретившись с Левисом на Восточном фронте ласковым весенним утром 1915 года, когда небо расцветало вспышками снарядов? (Вот ведь как помогает иногда география!) Бывший ковбой, окончивший философский факультет, Марсьяль пошел в армию добровольцем в сорок два года, попав в тот же полк, что и Левис, а в сорок шесть поступил к Левису на службу. Он был предан ему, восхищался им — не столько потому, что Левис того заслуживал, сколько потому, что жизнь его благодаря Левису обрела смысл. Такой фронтовой дружбы, продолжающейся в мирной жизни, такой преданности одного простого парня другому, более удачливому, никто не видывал со времен Первой империи. Марсьяль и ночевал-то в бюро, он вел всю бухгалтерию, за четыре года не взяв ни дня отпуска. (Если не считать отпуском те часы, когда он утешал красавиц, брошенных Левисом.) Он следил за ним постоянно, как астроном за своей звездой. Возле Левиса он был счастлив. Друг неплохо ему платил, но почти все отыгрывал у него в покер.

— Кстати, Марсьяль, у меня есть кое-какие новости. Приходи на доклад пораньше, я расскажу.

Закончив разговор, Левис пошел домой.

VI

Левис возвратился к себе, ему хотелось побыть одному. На ужин он выпил чашку кофе с молоком. Лег в постель; на стене — огромная тень от головы.

Он открыл тумбочку, достал красную записную книжку. Здесь адреса и телефоны всех знакомых женщин. Со дня перемирия сюда внесено четыреста тринадцать записей — имена, адреса, некоторые отвратительные детали — редко увидишь что-либо более грубое и шокирующее. Левис не делал из своих связей тайны, но и не рекламировал каждое знакомство, как это принято у более молодого поколения.

Он не вносил пометок уже два дня. Теперь он наконец взял карандаш и записал:

«№ 414. 22 октября 1920 года, 8 часов 10 минут вечера.

Миссис Джеймс Фергюс (Элизабет Милдред), отель „Два полушария“, комната 102; 21 год, разведена; ищет квартиру. Блондинка, яркий маникюр, хорошенькая мордашка. Маленького роста, совсем без белья под шелковым трикотажным платьем. Груди, по сути, нет. Красивый рот. Кожа белая, местами в царапинах. Волнует. Подруга Моники ван Сельден, которая прислала мне ее из Нью-Йорка; только что приехала в Париж. Когда я пришел, она разбирала чемоданы. Я опрокинул ее в чемодан и отнес к кровати». (Следующие две строки невоспроизводимы.)

Левис думал, чем бы закончить. Ничего не придумав, ради развлечения начинал перечитывать предшествующие записи.

«№ 413. 19 октября 1920 г. 6 часов вечера. Жанна де Рокбей (Берта, Алиса), двадцать семь лет, проспект Клебер, дом 10, медсестра в больнице. Встретил на площади Оперы. Замужем. Резко выраженная нервозность. Имеет двоих детей. Любит литературу. Знает Пьера Бенуа. Отвел ее в гостиницу „Атлантида“ на улице Паскье. Большой бюст. Тем хуже. Два раза затем приходила ко мне домой. 20-го и 21-го октября. Первый раз я выставил ее за дверь в два часа ночи. После второго раза передал Марсьялю. Звонить можно утром до 10 часов по телефону Ели-36-182[2]».

«Что за встречи! — подумал Левис. — Ох уж эти женщины! Если бы быстрота их ума соответствовала быстроте их падения…»

Он перевернул страницу.

«№ 412. Ренуар (Эрнестина). 15 октября 1920 г. Семнадцать лет. Торгует в молочной лавке (переулок Шуазель, № 6), девственница. Веснушки. Нежнейшая кожа. Повстречалась мне утром. Вечером того же дня увез ее в лес».

И чуть выше:

«№ 411. Альпан (Жоржетта). 14 октября 1920 г. Двадцать восемь лет. Прима-балерина в театре Калло, брюнетка. Порядочная дрянь (sic!). Курит сигары. Взял ее прямо в машине, недалеко от министерства внутренних дел. Передал Марсьялю».

Он бросил блокнот на кровать, к ногам. Так они и следуют друг за другом — услужливые, страстные, доверчивые, печальные, то хорошо откормленные, то голодные. Из-за скуки и собственной нервозности Левис переходил от приключения к приключению с быстротой смены кинокадров. Он не успевал даже определить роль каждой из них в этой подобранной им «массовке». Но он удивился бы, если бы испытал разочарование. Женщины ему нужны все время, он сам не знает почему. Они нужны ему, чтобы рассматривать их профили, заваливать подарками, соблазнять, формировать их интеллект, воспитывать характер или оскорблять их, прогонять, срывать на них свой гнев; нужны, чтобы нежиться в постели и рассказывать им в течение нескольких дней о зарубежных новинках литературы, чтобы не садиться завтракать в одиночестве, чтобы радостнее было просыпаться и легче преодолевать неприятные моменты жизни, чтобы говорить им правду и еще чтобы путешествовать. Особенно, наверное, чтобы путешествовать. Во время путешествий общение с ними доставляет удовольствие, они улыбаются чаще, чем обычно. Ведь путешествие начинается с подбора новых платьев и заканчивается покупкой еще более новых платьев. Можно менять города, знакомых, пейзажи; удовольствия чередуются вместе со сменой постельного белья.

Поедет ли он на Сицилию один? В таком путешествии нужна женщина. Какое-нибудь интересное создание, хорошенькая глупышка, «принадлежавшая нескольким ценителям искусства», как пишут иногда в оценочных каталогах, которая легко привязывается и так же легко уходит, которая все время говорит о самой себе, теряет ключи от чемодана, пишет свое имя на запотевшем стекле, которая на каждой станции будет ждать, что ей купят что-нибудь, характерное для этой страны.

Нет, он поедет один.

Левис спит мало, несколько предутренних часов. В доме царит тишина. За окнами идет дождь. Пробило три часа ночи. Вот лучший момент для работы. Он достает из-под подушки «К вопросу о землевладении в европейском законодательстве», Италия. Наполеоновский кодекс, закон Реккони от 18 марта 1873 года.

Он делает пометки на полях, затем, надев очки, набрасывает проект контракта по эксплуатации месторождений в Сан-Лючидо.

VII

Итак, во цвете лет Левис отправился скорым поездом из Парижа. После башенок Лионского вокзала, пока Левис ужинал, за окном до самого Шаронтона тянулись величественные излучины Сены с лодочками на волнах, а еще дальше пьянящие спуски и подъемы земель Бургундии, а там уж ночь до самой Италии.

Левис знал Европу так, как может знать ее деловой человек, то есть довольно плохо; он постоянно спешил, не успевая распахнуть ей навстречу ни глаза, ни сердце. Он неплохо разбирался в разных маршрутах и указателях, хотя порой предпочитал уклоняться от заданной дороги, менять места пересадки, обозначенные в билете. Он познавал скорее вширь, чем вглубь, и подобно всем своим современникам он — то есть его нервная система — страдал от скоростного ритма. В его интересе к делам был привкус авантюрности. Он работал, словно играл, эгоистично, с анархистским размахом, не заботясь о пользе для страны или эпохи. «Мне наплевать, — писал он Марсьялю, — на суть вещей».

Левис любил уезжать из Франции, а не из Парижа. Его «космоповесная» натура, как любил выражаться господин де Вандеманк, ощущала что-то чужое скорее за границами города, чем за границами страны.

Это большая радость — покинуть свою страну, ее превосходит только радость возвращения. Возле Модены он уже вдохнул обновленный воздух, словно за воротами Франции забывалось, что пребывание в ней — самое большое наслаждение, наслаждение, которое испытываешь от трудных, сложных отношений, однако особенно ценимых, по смыслу наиболее близких понятию «утонченные отношения». Другие страны — части континента, части мира; Франция — закрытый сосуд, самодостаточный организм, которым интересуется Европа, но которому Европа не интересна. Германские деревни вздрагивают при неожиданных маневрах русской армии; даже Испания заметно волнуется, если стреляют в члена ее правительства где-нибудь в марокканских землях. И конечно, нервно вскидывается Лондон, услышав, что в Мексике обнаружено новое месторождение нефти или в Пенджабе совершено политическое убийство. Но Париж, Париж-эгоист, остается, несмотря ни на что, самим собой. Всемирные потрясения — так или иначе искаженные в передаче — приходят в информационные агентства, потом в редакции, затем попадают к карикатуристам и наконец к смешливой публике, которая может сложить иронические куплеты. Но утонченные умы не обращают ни малейшего внимания на сообщения газет. Поэтому, покидая Францию, ощущаешь отчетливее, чем покидая какую-либо другую страну, что вырвался на простор, сбросил путы домашнего счастья, избежал опасности довольствоваться жизнью с одной и той же женщиной.

Где бы ты ни пересек границу, попадешь в Европу. Границы Франции — это границы особые, и даже наличие французской таможни не придает им национального характера. Вот мелькнул подъемный мост, раскинулась, как россыпь карт, Ментона-Гараван с оттенком голубизны от форменных костюмов таможенников, покуривающих возле здания, среди пальм, на пересечении дорог; холщовые брюки сохнут на изгородях из бугенвиллей; медная дощечка извещает, что Франция присоединила эту территорию в 1861 году. Говорливый поток бежит в расщелине скалы, на которой там и сям видны кратеры, здесь на кремовых срезах вместе с черепами лошадей найдешь и кости первобытного человека. У Модены, где Левис уже проезжал два дня назад, над потоком, отливающим бронзой, тянется холодное ущелье, а мокрые камни и папоротники приближаются вплотную к окнам вагона; языки разные, а железная дорога одна. Этот пейзаж холодных вод, черных сосен и унылых полей начинается в Фран-Валорбе, он наброшен на Европу, как шарф. В Келе знаменитый мост, великолепная германская работа, вроде Эйфелевой башни, небрежно положенной поперек Рейна. А у Жемона и Феньи, выводящих в Бельгию, таможенные прожекторы, направленные ночью на остов металлургических заводов вдоль неприветливых каналов, скрещивают свои лучи, словно ожидается выход известной актрисы. Или дороги в Испанию: Порт-Боу, крепости Вобана, розы, предназначенные для самых разных целей, нежные лечебные вина, выставленные на продажу в бочках. В Беховии клаксоны испанских машин оглашают пиренейское ущелье; в Андае у Международного моста испанская гражданская гвардия передает французской жандармерии преступников. По всем этим направлениям Левис мог бы выехать из Франции с завязанными глазами.

VIII

Мое появление в этой одежде морского пирата я пытаюсь объяснить случайностью.

Малларме. Белые кувшинки

Эта гостиница, если можно назвать гостиницей старый монастырь, где в комнатах по плиткам пола шныряют тараканы, словно следуя линии вычерченного рисунка, — обычная бедная южная гостиница с короткими простынями (верхняя подшита к одеялу), жесткими подушками (к моменту пробуждения затекают уши), запахом карболки, ароматом масляных лампадок, ночами при свечах, с гигантскими танцующими по оштукатуренным стенам тенями постояльцев, охотящихся за клопами, с дырявыми москитными сетками, сквозь которые легко влетают комары…

Порт называется иначе, чем город, — непонятно почему, ведь улица прямо упирается в море. Но если надумаешь спуститься к берегу, как спускается каждое утро Левис, приехав сюда, на Сицилию, то окажется, что до моря не менее сорока минут ходьбы по дороге, покрытой толстым слоем белесой пыли, на которой отпечатались следы домашней птицы, потом еще по узким тропинкам, бегущим по склонам: одинаковые что вдоль Гибралтара, что в горах Атласа, что у Тулона, что в Ливане, они делают берега Средиземного моря похожими на уступы гигантского цирка. Спустившись к морю, понимаешь, что совсем недавно ты был в деревне, лежащей у самого горизонта, а гостиница — не больше костяшки домино, вставленной в небосвод, такой твердый, что лучи солнца разбиваются о него, освещая только то, что расположено по прямой линии, не охватывая ни один из предметов общим светом.

Левис, прикрыв голову шляпой, сложенной из газеты «Маттино», обернув бедра махровым полотенцем, подставил обнаженное тело солнцу, которое скоро сделает его кожу бронзовой; затем ему предстоит возвращаться под лучами полуденного солнца наверх в свою комнату. Не успеешь подняться и на тридцать метров, как от свежести не останется следа, но нельзя не признать, что лучшего купания у него не было за целый год. Пляж полого уходит под воду; песок так горяч — хоть осень приближается к финалу, — что после одиннадцати часов утра приходится, выбрав место, лежать неподвижно, если не хочешь обжечься. Ведь совсем близко, в нескольких часах морем, уже Африка. К пляжу спускаются сады без единой травинки, изможденные стволы оливковых деревьев тянутся вверх из растрескавшейся почерневшей земли.

Этим утром, едва проснувшись, Левис принял братьев Пастафина. Здесь журналист отбросил строгую псевдоамериканскую элегантность (в Европе, особенно если верить кино, итальянцы первыми переняли этот стиль) и снова стал бесцеремонным Пастафиной, персонажем итальянской комедии, в широких брюках, мода на которые начинается с Неаполя, с пластмассовыми манжетами и таким же воротничком над волосатой грудью. За ним вошел его брат командаторе Пастафина, этакий зазывала на выборах, со слащавым взглядом и размашистыми жестами; щеки покрыты щетиной, под ногтями грязь, волосы напомажены, на шее густые завитки. На нем белая полотняная куртка, застегивающаяся сбоку, что придавало сицилийцам сходство с морскими офицерами на побывке. Срок, предоставленный для ответа, истекал к восьми часам вечера. Левис имел полное право решать этот вопрос самостоятельно, ни с кем не советуясь; он был убежден, что требуемую сумму не придется выплачивать целиком и сразу, а дело должно принести быстрый доход. Накануне, выехав на место, посовещавшись с инженерами, он понял, что ситуация исключительно благоприятная: почти повсюду открытая добыча, кроме западных земель, где старые заброшенные шахты можно связать между собой покатыми галереями без дорогостоящих креплений; свободная рабочая сила, если не считать месяцев уборки урожая; производство можно довести до пятисот тонн в день, получая по шестьдесят лир чистого дохода с каждой добытой тонны. Провели три зондирования, все дали обнадеживающие результаты. Ночью Левис занимался тем, что вырезал кружочки и квадратики синей бумаги, расставляя на столе будущие здания завода, лабораторий, магазинов — и все это с таким энтузиазмом, словно он был молодоженом, расставляющим мебель в только что снятой квартире.

Тем не менее он попросил отложить срок окончательного решения в надежде изучить все конкретно, и в частности обсудить, можно ли подключить муниципалитет к строительству общей — для всех путешественников — дороги к морю, что значительно снизило бы расходы на строительство.

Братья Пастафина, даже не взглянув друг на друга, немного помолчав, дружно ответили, что они не уполномочены предоставлять дополнительное время. Они поклялись в этом, обратив свои взоры к портрету короля Италии Гумберта, укрепленному на стене с помощью кнопок и сургуча. Отложить решение невозможно. Подписать контракт надо сегодня же в пять часов, после сиесты.

Левис купался уже два раза. Соль пощипывала плечи, кожа стала блестящей. Он закрыл глаза. В ушах у него гудело, что обычно бывает, когда долго загораешь. Смежив веки, под которыми черные точки чередовались с яркими вспышками, Левис вспомнил выражение слепца: «Я слушаю солнце». Он открыл глаза: свет падал вертикально, словно сквозь стеклянный потолок мастерской художника. Еще более бледное, чем луна, и такое же печальное солнце цвета хлорной извести, лишенное ореола, не отбрасывало лучей. Море, отчужденное, спокойное, словно какая-то маслянистая масса, похоже было на зеленоватое северное море близ Остенде; это удивило Левиса, потом он вспомнил, что стекла его очков зеленого цвета. Газета «Маттино» на голове начала попахивать паленым. Он вошел в воду.

Отплыв от берега примерно на пятьдесят саженей, Левис увидел впереди на таком же приблизительно расстоянии лодку, которую направлял моряк кормовым веслом. С носа лодки, лежа на животе, женщина удила рыбу; потом, склонив голову так, что на грудь упала тень, отпустила удочку. Она была в черном купальнике; на ее загорелых руках и ногах почти не было мускулов. На голове красная резиновая шапочка. Левис смотрел на нее с восхищением. Ее кожа имела красивый цвет обожженной глины, цвет всего Средиземноморья; а он все еще был бледнотелым чужеземцем. Левис поплыл к лодке. Наверняка это была иностранка, раз она купалась поздней осенью (итальянцы с начала августа в воду не входят). Он разглядел, что женщина вовсе не ловит рыбу, а просто опускает зонд, словно измеряя глубину, и делает записи.

«Что она, составляет карту морского дна?» — подумал Левис, переворачиваясь на спину и игриво пуская сквозь зубы струю воды в воздух, будто подражая киту. Он подплыл поближе. Женщина заправила пряди волос под шапочку, но не посмотрела в его сторону. Левис сделал еще несколько взмахов и коснулся края лодки.

— Вы позволите, мадам? — спросил он.

В лазоревом небе солнце стояло в зените. По борту лодки сбегали сеткой лучистые струи. Он слышал позвякивание колокольчиков мулов на самых верхних тропинках. На каждой волне покачивались звезды, более яркие, чем ночью. Вдалеке дельфины продолжали свои морские игры. По поверхности плавали медузы, похожие на только что разбитые кем-то и вылитые на сковородку яйца. Небольшое облако нависло над горой, словно балдахин над митрополитом. Продолжая вытягивать зонд, женщина перевесилась за борт и взглянула на Левиса: на бронзовом лице — бледно-серые, обесцвеченные ярким светом глаза, взгляд прямой и ласковый, но так демонстративно выражающий неуступчивость, что вода показалась Левису холоднее. Он почувствовал, что устал, и шумно перевел дыхание.

— Утомились? — спросила она по-итальянски, и красота ее голоса словно ударила его.

— Нет, мадам. Но мне надо перевести дыхание. Я не натренирован. К тому же много курю.

Поднял глаза — ее уже не было. Он услышал, как с противоположной стороны лодки раздался всплеск, на него обрушились брызги. Повернув голову, он увидел, что она плывет к берегу, и тоже поплыл. Приближаясь, он смотрел, как уходили в глубину их преломленные водой тени. Она плыла быстрее — передвигалась короткими саженками, опустив лицо в воду (над водой появлялась то левая, то правая щека). Ноги били по поверхности.

Она коснулась берега, обогнав Левиса минимум на двадцать взмахов руки. Левис увидел, как она запахнула желтый халат, который протянул ей мальчик. Она улыбнулась. У ее ног стояла корзинка с инжиром, покрытая мокрым полотенцем, и жестяная коробка для бутербродов.

Левис покатался по песку, как бы завернувшись в него вместо полотенца, потом прикурил сигарету и лег: на пляже, казалось, стало темнее после того, как рыбаки развесили сушить сети.

Она легла на живот совсем близко, вся ее тень спряталась под нее на полотенце, ноги плотно сдвинуты, руки выброшены вперед, словно она все еще плывет. По бедрам — сетка голубоватых прожилок, словно татуировка змейками. Затылок открыт, черные волосы рассыпались по песку.

Основательно пожарившись, она, перевернулась, подставив солнцу грудь и была похожа на утонувшего поэта-романтика, чье тело выброшено на берег штормом.

Она протерла глаза, очищая их от соли. Низко над землей летали шершни. Левис кивнул в сторону моря, туда, где под воду уходили фиолетовыми пятнами прибрежные скалы:

— Раз вы меня обогнали, я должен взять реванш.

— Вы возьмете его сегодня вечером, мосье, — ответила она по-французски.

IX

Сев за черный столик (который оказался беломраморным, когда с него согнали мух), при спущенных жалюзи, под стрекот цикад нотариус зачитал контракт о продаже земель: братья Пастафина, представитель профсоюза и Левис выслушали его, потом Левис подписал контракт. Итак, шесть миллионов лир плюс оформление контракта, плюс комиссионные, плюс налог, выплачиваемый государству, плюс такса за регистрацию контракта, отчисления на поддержание туризма, муниципальные налоги, субсидии для бедных, определенный процент на выплаты инвалидам и т. д. Свидетельствуя о близком начале работ, на полу лежали копии планов и схем с указанием уровня местности. На камине — коробка с инструментами, образцы породы, бутылка мараскини.

Когда все подписи были поставлены, журналист взял Левиса за локоть и повел его к гаражу. Левису нужен был автомобиль, чтобы осмотреть местность. В гараже ему сразу сказали, что одна иностранка взяла напрокат единственную машину, которой располагала база. Да она взяла ее после завтрака, сама села за руль (что на юге кажется удивительным — здесь даже самый скромный шофер не отправляется в путь без помощника, который садится за руль сначала, чтобы сэкономить силы водителя).

— Что ж, пошли к вам в гостиницу, выпьем рюмочку, я провожу вас, — решил Пастафина.

И добавил, настроенный лирически:

— Вот, начинается туристский сезон. В Париже уже идет снег, дорогой мой. Сюда стали прибывать иностранцы, решившие предпочесть скуку в деревне плохому самочувствию в городе. Варвары снова движутся на юг — к солнечным странам, к искусству и разным болезням. Сицилия — земля полубогов и гигантов, хотя здесь и занимаются рукоделием в школах англичанок-кружевниц.

«Пастафина прав», — подумал Левис, спускаясь по многолюдным тесным улочкам, где среди эвкалиптов роились домишки, выкрашенные — как часто на Востоке — синькой. Всюду яркими пятнами краснели томаты. И все это напоминало национальный флаг. Он побывал в самых грязных закоулках, где аромат лимонов смешивался с вонью от дохлых крыс, куриных перьев, старой обуви, грязных волос, остатков рыбы. Свиньи забирались спать под кровать; мальчуганы-пастушки, необычайно миловидные, погоняли прутьями, которые использовались и для прочистки сточных желобов, связанных по двое коз, покрикивая на них на неподражаемом сицилийском диалекте с обилием испанских слов. Легкий ветерок покачивал перья на касках берсальери[3], стоящих у ворот тюрьмы.

Левис пытался приласкать детишек или кошек: и те и другие убегали. Он упрекнул себя в том, что отвык от простоты жизни. Правильно ли, что он никогда не проводит время вот так, вкушая тихую жизнь? Что мешало ему приехать сюда, купить виллу там, где сейчас валяются обломки колонн и огромные кувшины для хранения масла? Отдаться местным развлечениям, не уезжать завтра, как он собирался, а сознательно пойти на поиски удачи, она ведь всегда приходит к тому, кто ищет.

Удачи вроде той, что выпала ему этим утром. Он заставил себя вспомнить и о других, что было для него непривычно; он даже задал себе вопрос (кажется, первый раз в жизни): «Подписание контракта — удача или ошибка?» Первый раз что-то подтолкнуло его к размышлениям.

Словно угадав его мысль, итальянец проговорил:

— Я особенно рад, что вы подписали контракт, потому что, если бы вы не поставили свое имя, другие взяли бы дело в свои руки; в восемь часов, когда истекал ваш срок, начинался отсчет времени другого претендента. Могу предположить, что дело легко бы уплыло от вас.

— Хотелось бы знать, к кому же? — спросил Левис.

Пастафина немного поколебался.

— К банку «Апостолатос» из Триеста.

X

Перед ужином Левис прогуливался по безлюдной террасе. Голубое небо. Далеко внизу — море. Оно катило волны к берегу с такой усталостью, что каждая казалась последней, и море обещало превратиться в огромное, абсолютно спокойное озеро. По сухим листьям прошуршала ящерица; раскаленные за день стены теперь, остывая, потрескивали, словно недавно протопленная печь. Левис видел, как по тропкам, ведущим вверх к гостинице, огибая ее и взбираясь еще выше, шли от колодца пожилые женщины, держа на головах кувшины с водой. В свете, дрожащем, как рука крестьянина, когда он ставит свою подпись, берег старался занять все прямоугольное пространство между двумя пристанями.

Может быть, встретиться с ней?

Левис обычно не избегал приятных, хотя и монотонных ситуаций, в которых судьба напрямик сводит мужчину и женщину. Он знал это свойство местного наркоза, усыпляющего все наши мысли, кроме одной поглощающей; он почувствовал, что его совершенно не интересует покупка месторождений. К чему бы он ни направлял свою память, его влекло одно воспоминание. Он все думал об этой незнакомке. Очевидно, она взяла автомобиль напрокат от нечего делать. Чем она занята здесь, совсем одна? Где проводит вечера? Он почти не запомнил черт ее лица. Облик ее стерся вместе с угасанием дня. И едва ли прояснится завтра при свете утра. Значит, она для него потеряна. Он старался вспомнить что-нибудь конкретное. Вдруг в сознании вспыхнула яркая точка, которая тогда не привлекла его внимания, — ее рука с посиневшими после долгого пребывания в воде ногтями. Короткая ладошка, в которой ощущалось больше здравого смысла, чем мечтательности; большой палец основательный, крупный, что редко бывает у женщин, но остальные — словно точеные, крепко сжаты вместе. Сочетание чистоты, надежности, точного быстрого действия, что его в конце концов и пленило. Трудовая рука. Рука XVII века. Сколько ласкал он женских рук, чувственно пухленьких, по которым приятно пробегать пальцем, касаясь складочек и ямочек, рук капризных, становившихся влажными от звуков музыки или от удовольствия…

Встретиться с ней. Прикоснуться наконец к этой руке. Чтобы взбодрить себя, он сложил что-то наподобие песенки в немецком духе:

Встретил я сирену,

На губах остался привкус рыбы.

Ему вдруг пришло в голову, что никто сегодня его не ждет. Он вспомнил Париж, мадам Маниак. Он почувствовал себя обделенным, несмотря на приятное существование, которое он вел в Париже. Он представил себе, как трудна была его жизнь. Детство без женской ласки, молодость без родителей; ему стало жаль себя, хотелось верить, что впереди его ждут более светлые дни. Он был сам себе другом, научился жить, избегая и визитов в свой офис, и шумных застолий, и ссор со слугами, не теряя времени на болтовню, на женитьбу, на сцены, которые устраивали бы любовницы, покушаясь на его свободу, научился жить без снобизма, который обычно сопровождает роскошь, без забот о материальном благополучии друзей, без детей, не вызывая презрения тщеславных коллег или зависти подчиненных, то есть без всего, что так портит наши дни. Но все это негативный результат. Его явно недостаточно.

Опускался вечер, неведомо откуда зазвучала музыка, жалюзи скользнули на подоконник с глухим стуком. Старые часы металлическими ударами отбивали время — самое опасное оружие.

Над деревенской улочкой гора вздымала свой темный горб, бережно держа старые домики так высоко, что верхние их окна находились на уровне нижних звезд.

XI

Швейцар распахнул голубоватую стеклянную дверь ресторана и небрежно, как прислуга нанятая на лето, протянул Левису визитную карточку, придерживая ее пальцами.

Банк «Апостолатос».

Триест.

К нему пришли. Он хотел попросить сказать, что его нет, но передумал.

Это была она.

— Пришла к вам по-соседски, я живу в боковом крыле.

Левис поздоровался, радуясь этому неожиданному визиту.

Потом бросил грубовато:

— А какое отношение имеете вы к банку «Апостолатос»?

Она, ничуть не обидевшись, ответила, что это ее фамилия — Апостолатос, Ирэн Апостолатос, что Апостолатосы из Триеста — ее двоюродные братья, они втроем управляют банком. Апостолатосы из Лондона — их дяди, а Апостолатосы из Нью-Йорка (один женился на мадам Лазарид из Марселя, другой на мадам Дамачино из Александрии) — их двоюродные дедушки. Все ветви семьи берут начало из одного корня, с Островов.

— А что делает здесь банк «Апостолатос»? — спросил Левис, словно ничего не слышал о стараниях греческой группы наложить лапу на продукцию шахт Средиземноморья. Он знал, что у этого банка, ведущего свою биографию с времен борьбы за независимость, репутация строгого, солидного партнера.

— Разве Пастафина не сказал вам, что после вас претендентами на месторождения в Сан-Лючидо были именно мы? Я была в Триесте одна, когда восемь дней назад возникло это предложение. Оно показалось мне необычайно интересным. Я села на скорый, компании «Ллойд» до Мальты, оттуда — сюда.

— А теперь, когда я подписал?

— Завтра я улетаю, поэтому нельзя терять времени. Я пришла, чтобы предложить вам, мосье, выкупить у вас месторождения. На какую сумму вы согласны?

Левис плохо видел ее лицо — на нее падал свет от стоящего в саду фонаря, и вьющиеся вокруг бабочки тенями скользили по ее лицу. Платье ее было сшито из жесткого желтого гипюра, каким обычно защищают от мух люстры. Левис чуть улыбнулся, вспомнив, какие очаровательные облегающие платья предлагали в этом году модельеры Парижа. Но она стояла, чуть выпятив живот и расставив ноги, с видом победительницы.

— Разрешите, я выключу свет, из-за комаров, — произнес он.

Они сразу оказались в темноте — мужчина и женщина, которых разделяла только тень от решетки.

Так же изменился и пейзаж за окном. Отроги гор резко выступили из тьмы, а разделяющие их ущелья остались невидимыми. На площади перед церковью и ниже в парке играли муниципальные оркестры (был четверг) — две разные мелодии из одной и той же оперы Верди. Лампы искусственного света, установленные на носу лодок, разбрасывали по морской глади сверкающие диадемы. Временами свет заслоняла тень от руки рыбака, потянувшегося за гарпуном.

Они находились в самом центре, на линии равновесия между темной массой неба и моря, в двойном освещении — прямых лучей, идущих с земли и ложащихся вдоль тротуаров, и рассеянного поэтического мерцания неба.

Она продолжала:

— Франко-Африканской корпорации не под силу эксплуатировать такие месторождения, как в Сан-Лючидо, где требуются высокие технологии, первоклассные специалисты. Вам придется или перепродать земли, или основать новое общество. Может быть, у вас уже созрело решение? Мне известно, что вы располагаете немалым капиталом, но все же… Может быть, вы склоняетесь к сотрудничеству? Хотите заключить соглашение, или, по-гречески, «симфонию»? Устроят вас тридцать процентов по акциям плюрального вотума? Ведь здесь вам все время придется иметь дело с лирами, и участием Триеста не стоит пренебрегать.

— Тем более что итальянский комиссионный налог при обмене вам выгоден, ибо составляет для покупающего всего четыре процента.

— Но мы не итальянцы, мосье, — гордо произнесла она, — мы греки, на нас не распространяется этот комиссионный налог.

Левис смотрел на нее в ореоле фосфоресцирующего света. Она не улыбалась, но ее лицо казалось ему абсолютно открытым; по-гречески крупные черты лица с резкими линиями, как на слишком новых камеях, выставленных в лавочках Вомеро. Прямые, честные губы; такой рот всегда говорит правду; а такие глаза, умеющие смотреть дальше, чем обычно смотрят женщины, никогда не опускают. Черные волосы гладко зачесаны, как у ее сестер, греческих статуэток из обожженной глины, и все-таки на челе — романтическая печать тысяча восемьсот тридцатого года[4]…

— В любом случае, — продолжала она с настойчивостью, — мне надо знать, согласны ли вы уступить нам уже теперь часть прав? Тогда мы могли бы оказать вам ценную помощь.

Четкость слов убивала мелодию голоса, уничтожала подтекст: ее французский язык был безупречен, без всякого акцента, с очень точными оборотами, поданными в вежливой форме, без ошибок в выражении оттенков, с металлом назальных гласных, без модных сокращений, без лексической неряшливости. Язык сильный, но не натужный, полный достоинства.

Пока она говорила, Левис размышлял, как бы задать ей вопросы, которые он привык задавать женщинам с фамильярной, всегда выручавшей его учтивостью. Однако он чувствовал, что она ничего не ответит или выскажет ему чистую правду (а бывает ли другая?), и он не решился.

Первый раз в жизни перед ним был человек, абсолютно уверенный в себе, позволяющий себе выражать только те чувства, которые гарантированы кассовой наличностью.

И все-таки в ночной тишине голос, не теряя волевых интонаций, звучал приподнято, чуть изменив свою тональность.

Левис вдруг заметил, что он не вслушивается в то, что она говорит, поглощенный только переливами голоса; а ведь от него ждут ответа.

Две волны жасминного аромата накатились одна за другой.

— Сожалею, мадам, но принять ваши предложения не могу. Мы решили вести разработку сами.

Часть вторая

I

При пробуждении у Левиса не было ни опухших век, как у любителя бургундского, чьи почки мучительно трудились всю ночь, ни покрасневших глаз неутомимого книгочея, ни — как у влюбленных — синих кругов под глазами, этих своеобразных обручальных колец, ни липких прядей, как у танцоров на следующее утро после бала, ни характерной для азартных игроков кожи, хранящей отсвет зеленого сукна. Из-под простыни выглядывала голова тридцатилетнего мужчины с неправильными чертами лица, резко очерченным носом, мягким овалом щек. Пробивающаяся бородка подчеркивала тяжелую форму челюсти.

Левис никогда не приобретал ни мебели для офиса, ни рабочего стола, ни американских каталожных ящиков, ни смирненских[5] ковров, ни кресел, обтянутых свиной кожей. Творил он только в спальне, как поэтесса. Во время работы его окружали те же предметы, которые были рядом с ним постоянно — и когда он болел, и когда дремал, уронив книгу на пол, и когда целые дни проводил дома, и наконец когда изредка принимал у себя гостей. В шкафу работы Буля один ящик предназначался для рабочих папок, другой — для каталожных карточек, третий — для носовых платков, четвертый — для туалетных принадлежностей, пятый — для отчетов инженеров, шестой — для бумаг, у которых истекал срок действия (они пахли брильянтином). Когда Марсьяль входит сюда утром, он похож скорее на знакомого из провинции, приехавшего навестить своего друга, чем на секретаря, приносящего почту. Если Левис не ночует дома, Марсьяль находит на кровати записку с указанием, что покупать и что продавать, как только будет известен курс, с кем надо встретиться и т. д.

Дом, правда, быстро наполнялся людьми, все знали, что утром Левиса легче застать. Приходили клиенты, посредники, биржевые дилеры, агенты по перепродаже. Беспрерывные телефонные звонки — резкие, сварливые, перекрывающие дробь, выбиваемую ундервудом. По аппарату прямой связи, стоящему в изголовье кровати, он связывался с офисом, с инженерами, с персональным боксом на Бирже.

Просыпаясь поздно, он, не вставая с постели, сразу погружался в водоворот громко звучащих телефонных звонков-заказов по спросу и предложению. Вся эта активность, современный комфорт, напряженная жизнь, с предельной тратой нервной энергии и сложностью расчетов, резко контрастировала с его домом — пузатой виллой XVII века, дремлющей на одной из зеленых улочек левого берега. За окнами — сад Ле Нотра, точно восстановленный (включая галерею) нынешними хозяевами, выходцами из Мексики. Деревья и пруды в голубоватой изморози — уже наступила настоящая зима. Ничто не напоминает Сицилию, если не считать образцов серы в чаше — каждый со своей этикеткой — и редких ультрамариновых сполохов на небе.

Не выбираясь из постели, Левис дает указания, уточняя детали спорных вопросов.

«Я кустарь, работающий на дому, — говорил он. — У меня нет цели „привлечь богатство“, стать „золотым королем“, иметь „власть, которую доставляют деньги“ или делать еще что-либо из того, что так волнует консьержек. Работа меня забавляет. Обсуждать проценты по ссуде мне интереснее, чем править парусом; составлять договор с каким-нибудь обществом интереснее, чем играть в покер. Вот и все».

На Административном Совете Франко-Африканской корпорации Левис не стал докладывать о результатах своей поездки на Сицилию. Реализуя свой замысел, — а Левис был упрям, — он собрал кое-какие капиталы и основал акционерное общество на свои собственные средства; акции уже печатались. Как только все будет готово, он добьется, чтобы они прошли котировку сначала в Париже, затем в Триесте и Нью-Йорке. Бригада механиков, специалистов-химиков, техников-монтажников уже отправлена. Левис рассчитывал в конце месяца начать в Сан-Лючидо серьезные работы.

Такой удачный разворот дел тем не менее вызвал у него плохое настроение, почти приступ неврастении. Как многие представители его поколения, Левис бывал то практичным, то немного сумасшедшим, то уравновешенным, то нервозным. Ему не нравилось, что словечко «успех» приклеилось к нему, как «шулерская карта» к руке игрока. Выгоду приносили даже весьма рискованные предприятия. (Именно к этому времени общество «Сталь и чугун» сумело — несмотря на кризис промышленности — ввести в тунисском городе Джебеле четыре домны производительностью двести пятьдесят тонн каждая, и с большой прибылью.) Его раздражало, что все уверены, будто он четко следует от успеха к успеху, тогда как на самом деле он всегда получал меньше, чем ожидал. Накануне в клубе он прервал игру в карты, потому что ему надоело выигрывать. «Финансисты прозорливы только в финансах, — говорил он. — Это дар, похожий на горб. В остальном они тупицы. Французы, кажется, все ударились в бизнес. Только этого не хватало».

Был ли Левис влюблен в Ирэн?

Он так часто бывал уверен, что влюбился, а потом останавливался (или его останавливали) на полпути, что и на сей раз не решился бы ответить на этот вопрос. Левису казалось, что он умеет жить в полном согласии с самим собой, храня эгоистичное одиночество, нарушаемое только ради удовлетворения инстинктов. К тому же он не отличался сильным характером. Вовсе нет. Левис говорил, что в любви удары ниже пояса не опасны. И не пытался полностью разобраться в себе. Что это — гордость или цельность натуры? Ему было все равно, потому что он всегда импровизировал. Первичные рефлексы заменяли ему мудрость и воспитание.

Однако равнодушие не исключало того, что порой он чувствовал в душе смутную давящую тяжесть. Где источник этого хронического недомогания? На Сицилии?

Обычно гордость Левиса не участвовала в его действиях. На Востоке сказали бы, что он никогда «не терял лица»; даже, пожалуй, напротив. Но, произнеся ту лаконичную фразу, которой он завершил вечерний разговор, Левис почувствовал себя побежденным. Его сломило возникшее уважение к неведомой воле, флюиды, исходящие от сильной личности, — ни время, ни расстояние не смогли ослабить этого ощущения. В дни столетнего юбилея Паскаля Левис вычитал из дневника этого еще недостаточно оцененного автора несколько мыслей. В память ему запала следующая: «Любовь рождает прежде всего уважение». Сначала эта мысль его рассмешила, потом заставила задуматься. Об Ирэн он вспоминал скорее как о представительнице конкурирующей компании, реже как о незаурядной человеческой личности. Но то, что женщина не хотела пренебречь своими интересами (в том числе и ради него), приводило его в замешательство; то, что женщина имеет обязанности в иной сфере, нежели любовь, его просто шокировало.

Левис пытался противостоять всем этим разноречивым чувствам, одолевавшим его, и завязывал новые романы. Как правило, это ему не удавалось. Но он находил утешение в том, что кого хотел — брал в заложницы, кого хотел — превращал в жертву.

II

Не последнее место среди этих женщин принадлежало мадам Маниак.

Левис упрекал ее в том, что она окружает себя борзыми да футлярами от оружия, предлагает вина такие старые, что они уже выдохлись, а блюда настолько пережаренные, что там и есть нечего. В том, что она придает слишком большое значение видимости, что она боится развода из-за всех этих бумаг в префектуре, хотя и прикрывается нежеланием нарушать предрассудки высшего света. Он ставил ей в вину даже ее имя, настолько устаревшее для нашего времени, — это было странно само по себе, а вдобавок мало подходило женщине зрелого возраста, что уж совсем ужасно. Он говорил, что презирает ее салон, который все больше напоминает салон «Комеди Франсез». Он отметил, что ее реакция была мгновенной: мадам Маниак возразила, что, мол, женщины становятся такими, какими их делают мужчины. Он сердился на нее за то, что она неточно цитирует философов-даосистов[6]; за то, что у нее усталый вид (словно у книги из букинистического магазина, пожелтевшей на его витринах); за ее богатство, которым она не собиралась пользоваться в благородных целях; за ее бюст довоенной моды; за нравы ее салона, этой светской клиники; за ее снобизм, который и придавал ей вес, и лишал ее всякого веса; за эту гордую посадку головы, словно она не привыкла к компромиссам; за ее художественный вкус, который выдавал только ее осторожность, а тут нет ничего хитрого; за ее едкие суждения; за то, что ему приходилось неожиданно встречать конкурентов на любовном поприще (хотя довольно часто она посвящала Левиса в свои планы); за телеграммы, которые она посылала сильным мира сего, отвечавшим ей через секретаря; за ее лживые объяснения; за ее привычку звать герцога Вандомского за глаза уменьшительным именем; за ее очарование, лишенное естественности; за ее претензии поразить экзотикой; за неудачные знакомства; за прическу, сделанную у Марселя; за диадему из перьев зимородка, придававшую ей устрашающе-смехотворный вид чучела, с которым гуляют в Арле в Троицын день; за ее ванну на уровне пола; за ее желание объять необъятное, хотя она любила затворничество; за то, что она, не будучи приглашенной, на вопрос: «Вы пойдете на этот прием?» — отвечала: «Я больше не могу, я бастую».

III

Левис жил один. Ужинал в спальне, ложился в девять часов и, натягивая простыню на голову, чтобы добиться полной тишины, старался размышлять — не особенно удачно, но во всяком случае честно. Добрый он или безжалостный? Он пытался понять, где пределы его возможностей, и, кажется, их нашел.

Он чувствовал, что меняется, что он уже не такой, каким был год назад в это же время. Оправдывая в целом свой характер, он все-таки понял, что не все ему позволено, не все может быть куплено или получено. Он задавал себе вопрос: для чего он живет на земле? Теперь при встрече с каждой целомудренной женщиной, которая, взглянув на него, отводила глаза, сердце его начинало трепетать.

IV

Левис не боялся бедности, может быть, потому и тратил много денег.

Сначала он обустроил дом согласно своим потребностям, потом начал оформлять его согласно своим представлениям об идеале. До него по комнатам были расставлены всякие несуразности, вроде кусков металлолома с пустырей. Он выкинул их вон, направив свой интерес к «прекрасной эпохе», началу века. Ведомый инстинктом, он совершенствовал свой вкус и, подобно художникам модерна, через абстракцию пришел к пониманию основных принципов искусства.

Он понял, что наш век достаточно величествен сам по себе и может обойтись без увлечения античностью. К тем антикварам, к которым раньше мадам Маниак водила его после обеда, он больше не ходил. Он избегал этих торговцев предметами старины, которые плодились, как продавцы сосисок возле ипподромов. На улице Лабоэси они демонстрировали безвкусные поделки XVIII века — сгустки голубого эмалевого неба, такие нелепые рядом с африканскими масками и застывшими конструкциями мастеров-кубистов; на бульваре Распай они выставляли крестьянские сундуки, источенные древесными жуками, специально для этого разводимыми; на площади Вандом дрожали от холода, словно взятые в плен, рахитичные фигурки Девы Марии, выполненные в XV веке. Левис испытывал отвращение, глядя на унылые интерьеры, «редкие вещи», на диваны, при Людовике XVI предназначавшиеся для греховных признаний в полумраке, а теперь освещаемые по ночам в предместье Сент-Оноре мощными автомобильными фарами; на хрупкий саксонский фарфор, подрагивающий от прыгающего курса фунта стерлингов и проезжающих по улице автобусов; ему противны были пухлые руки оценщиков, которые выгоняли несчастную французскую мебель, созданную для тишины, изящных жестов и скромных взглядов, на открытое пространство, где ей не положено было быть и где она часто представала взору перевернутой вверх дном.

V

Дни следовали один за другим монотонно, как отставшие бегуны с номерами на спинах.

Левис не выходил из дома. Отказывался от приглашений. Делал выписки из книг. Грыз кончики карандашей и курительных трубок. Он словно нарочно терял время. «Я не на службе, — успокаивал сам себя, — пора научиться лености».

Марсьяль, удивляясь, спрашивал его:

— Ну что, выдержала экзамен твоя совесть?

— Предстоит работа, для которой у меня пока не хватает инструмента.

— Какой же тебе нужен?

— Снисходительность, терпение, анализ ошибок.

— Ну, старик, — заключал Марсьяль, — не знаю кто, но на этот раз кто-то тебя здорово прищучил.

VI

— Кстати, — прервал Левис, не поддержав эту тему, — что ты об этом думаешь? — Он протянул Марсьялю телеграмму от Пастафины, пришедшую утром. — Знаешь, это дело, которое поначалу казалось легкой ношей, начинает мне всерьез надоедать.

— Все одно и то же: ответы наидружелюбнейшие, но уклончивые, а за ними следует долгое молчание, не обещающее ничего хорошего.

А ведь шесть недель назад в Сан-Лючидо выехала тщательно подобранная бригада инженеров. Поисковые работы открывают по-прежнему радужные перспективы, но копать еще не начали. Переговоры с муниципалитетом, демонстрирующим франкофобию, ни к чему не привели; попытка арендовать железную дорогу через Батталью не увенчалась успехом, хотя по этому поводу и обращались в суд; теперь следовало предусмотреть перевозку техники к берегу большегрузными машинами, но при отсутствии складов для горючего и плохих дорогах все это становилось проблематичным.

Когда возник вопрос о том, чтобы получить выход к морю и использовать самую близкую к месту разработки месторождений бухту — именно ту, где Левис купался, — тут и вовсе все застопорилось; конечно, общество получило гарантии и располагало возможностями довольно быстро построить понтонный мост для разгрузки (согласно картам для этого имелись все условия), однако за пределами бухты вдоль берега было много рифов, которые в непогоду представляли опасность для грузовых судов. Значит, пришлось бы вести разгрузку и погрузку шаландами в открытом море. Одним словом, после ряда попыток от этого места отказались и стали исследовать берег к западу. Остановились на Мармароле; здесь за молом с южной стороны можно было разместить ангары и склады. Но как только было принято такое решение, стало известно, что место это совсем недавно взято в аренду (сделка была заключена неизвестными лицами довольно поспешно, хотя никакие работы не начинались). Сложной оказалась и проблема рабочей силы: где ее было немного, не находилось желающих; где ее было много, профсоюзы требовали такой заработной платы, что любая эксплуатация недр становилась абсолютно невыгодной. Кажется, против французских предпринимателей на этот раз, демонстрируя редкое единодушие, сплотились все: бюро иммиграционной службы, местная пресса, муниципалитет. Биржа труда, комитеты, проводящие выборы, даже представители самой мафии.

Кто всех подкупил? Левис потребовал, чтобы ему приготовили информацию. Провели весьма полезную проверку. Сначала открылась неблаговидная роль фирмы из Палермо. Затем оказалось, что фирма получила указания от консорциума итало-мальтийских банков, который, в свою очередь, выполнял приказы, поступающие из Триеста, с улицы Петрарки, дом 8, иначе говоря, приказы банка «Апостолатос»…

VII

Случилось так, что некоторое время назад Левис был приглашен на ужин знаменитым поставщиком шампанских вин, который, несмотря на свой преклонный возраст и слишком заметное положение, все еще содержал подружек для плотских утех.

Пройдя улицами Марсова поля, словно проложенными в куске масла, Левис вошел в небольшую виллу в тот час, когда слуги больше не встречают гостей, вошел через дверь, оставленную открытой, — входи кто хочешь. Как и салон мадам Маниак, этот дом не отличался особой элегантностью, но в нем было много забавного: хорошенькие женщины и выдержанное шампанское (розовое, 1911 года, с малиновым привкусом); ради гостей хозяин не скупился — у каждого прибора лежал подарок. Амфитрион отмечал в этот день тридцатую годовщину начала тайной болезни, не мешавшей ему, однако, вести бурную жизнь. Он пригласил на празднество, о котором долго говорил весь Париж, врачей, лечивших его в течение тридцати лет, и даже даму, которую он нашел в Лавале, где она держала лавочку с церковными аксессуарами и почти не доставляла ему хлопот. Она сидела на противоположном конце стола в платье из алансонских кружев и в шляпе с лентами.

Левис устроился за желтым столиком (каждый стол носил название в соответствии со своим цветом) рядом с Гектором Лазаридесом, который обсасывал омара, приготовленного по-американски, склонив голову в шапочке со спускающимся на нос щитком, отчего был похож на греков эпохи Перикла из учебника истории Дюрю. Лазаридес был пожилым греком-сибаритом, типичным персонажем греческой комедии, как бы сохранившимся за двадцать веков почти неизменным; он жил на верхнем этаже виллы на улице Риволи, напротив Тюильри. Очень веселый, этакий престарелый сентиментальный корсар без определенных занятий, выводящий в свет жен своих друзей, валяющийся целыми днями на диване, если некого было побеждать, «между двух простушек», как он говорил, или, иначе, «в межсезонье»; если же он отправлялся в гости за город — к несчастью для хозяина, его пригласившего, — то оставался там надолго (князь де Вальдек, например, чтобы заставить Лазаридеса по истечении двух лет уехать, вынужден был разобрать пристройку, где тот ночевал). Он мог обратиться с просьбой подыскать ему какую-нибудь работу. Но нередко, когда ему предлагали таковую, отвечал гордо: «Столько-то я могу получить, попросив в долг». Обнищавший, состарившийся сноб, Лазаридес отбросил свой скептицизм, характерный для всей его жизни, только тогда, когда низложили короля Греции Константина, которого он рьяно поддерживал. Это не принесло ему успеха, франкофобия не помогла ему упрочить свое положение в свете, как это обычно происходит в Париже; напротив, случаю было угодно, чтобы на него за это рассердились, и теперь ему приходилось довольно часто проводить ночи в обществе коммерсантов, как сегодня.

Он был весьма вежлив с Левисом, снял свой головной убор, открыв лысину, на которой росли три волоска, скрученные, как проводочки в электрическом звонке. Левис заговорил о Греции и об Ирэн.

— А я знал ее в детстве! — воскликнул Лазаридес. — В Эксе, в Наухайме, в Зальцомациоре. Она цокала, утрируя свистящее «ц», которому греки из Триеста научились у венецианцев. Она нежно заботилась о своем отце, желчном старике, который колотил слуг и раздавал монетки по сто су кокоткам, звавшим его папочкой. Потом я встретился с ней, когда она была уже девушкой, в Риме. Там она вышла замуж за Перикла Апостолатоса, кузена, который, как это водится у греков, по возрасту годился ей в отцы; мы учились с ним в Кондорсе. Он умер два года назад после неудачных операций. Поскольку его капиталы были включены в капиталы треста, сбережения отошли кредиторам; но Ирэн — женщина современная, ей с помощью кузенов удалось войти в дело, выплатив долги и восстановив капитал; в настоящий момент, как вы знаете, она фактически возглавляет банк «Апостолатос». Такого в истории греческих финансовых олигархий еще не было. У молодой женщины много хороших качеств, и поверьте мне, жизнь ее не была веселой. Училась она в нашей традиционной школе. Вам, парижанам, и представить себе трудно, как тяжело проводить молодость в доме, где царят восточные нравы, куда свободно входит только священник, чтобы учить Закону Божьему, нашей молитве «Верую», а потом поспешное замужество, часто по заочной рекомендации.

— Но в Марселе, — возразил Левис, — я видел юных гречанок, которые шли играть в теннис на улицу Каденель…

— Марсельские греки — типичные буржуа, которые хотят понравиться французам и охотно завязывают местные знакомства. Это не имеет никакого отношения к древнегреческим поселениям вроде того, что в Триесте. Там царят аристократы, замкнутые, невозмутимые, отвергающие мезальянс. Там вышвыривают прочь итальянских князьков, охотников за приданым, выходя замуж за крупных смуглокожих невежд, гнусавящих и хрюкающих, как свиньи, но зато подносящих роскошные свадебные подарки в этаком австрийском вкусе. Это совсем не радостно. Посмотрите на этих очаровательных девочек с томными глазами, ищущих себе жениха; за ними тащится вся семья — греческие семьи перемещаются в полном составе, как мигрирующие сардины в Средиземном море; а потом эти юные красавицы, изуродованные родами, остаются взаперти, вскоре исчезая с лица земли.

Проговорив все это, Лазаридес взял в руки и надул мягкую резиновую игрушку, превратившуюся в большую зеленую утку, которая пронзительно закричала, поднялась над столом, а потом испустила дух от прикосновения вилкой.

Разговор был прерван беготней по дому развеселившихся гостей; впереди бежал директор крупного американского банка, что на Вандомской площади: он изображал оленя, приставив к голове вешалку в форме рогов. Кончилось все тем, что из ванной комнаты, куда укрылось это животное, хлынул поток: пиджак его лежал в луже горячей воды, где плавала клубника, исторгнутая из него вместе с рвотой.

На рассвете они расстались возле Эйфелевой башни, склонившей сонную голову на облака, а лапами упершейся в мокрый асфальт. Лазаридес направился домой, гордясь важным поручением, которое под силу было выполнить в Триесте только ему. Здесь оказала свое действие также таинственная телепатия, которой умело пользуются примитивные народы, хорошо известная грекам и удивляющая западного человека: Левис, устав от переживаний, решил попросить Лазаридеса передать, что он готов начать переговоры, с тем чтобы уступить часть шахт или даже все шахты, расположенные в Сан-Лючидо.

Какой-то ответ придет на его предложение?

VIII

Справа и слева от Левиса равномерно гудели моторы, слегка меняя свою песню в зависимости от направления ветра. Он сел в носовой части, где было свободнее и откуда открывался вид на Ла-Манш. У ног он поставил бумажный пакет, который мог пригодиться, если бы начало укачивать. Но погода была отличная, самолет мягко скользил в эластичном потоке воздуха, чуть заметно подпрыгивая на невидимых препятствиях, встречаясь с не совсем «проезжими» облаками. Левис читал эссе Фрейда о сексуальности, широко раздвигающее границы дозволенного, но с трудом понимал то, что читает. Временами он поднимал глаза от книги и смотрел сквозь выпуклое стекло иллюминатора на бескрайнее, в розовых отсветах заходящего солнца море — ребристое, распадающееся на ячейки, словно крахмал, полученный из маниоки. Под самолетом, шестьюстами футами ниже, возвращались в порт Булонь крохотные кораблики с сантиметровым пятнышком паруса. Гордо попыхивая черным дымом, буксиры на ночь бросали якорь вдали от мола. Левис с улыбкой разглядывал дороги под собою, пристани, вокзалы, все, что было построено человеком. За ним сидели американцы, которые, поблескивая золотыми зубами, не переставая обсуждали скачки́ денежного курса, а в хвосте самолета лежал груз — чемоданы с одеждой, килограммы утренних газет и лотки с вишней для Пикадилли[7].

Назад уплывали французские дюны и белые полосы солончаков, похожие на слизь, выпускаемую улитками. И вот Левис уже над ухоженными английскими берегами (нет, Англию не назовешь плоской, просто грудь ее не очень высока), располагающими к удовольствиям. С высоты птичьего полета Франция словно сшита из лоскутков; взгляду открываются причудливые геометрические конструкции: аккуратные поля, разрезанные на полосы, вытянутые то в одну, то в другую сторону в зависимости от границ частных владений; прямые, словно прорезанные ножом, дороги, которые пересекают деревни и ложатся вокруг них рисунком строгих линий с мотивами цветочных орнаментов. По английскому пейзажу дороги бегут не столь разумно, не столь продуманно, но они чаще уводят в полумрак, навевая лирическое настроение. Приближался вечер. Стелился голубоватый туман, над ним курчавились только кроны деревьев и торчали островерхие крыши голубятен. Наконец показались окрестности Лондона, толпа текла по ним, разбегаясь шариками, как разные насекомые по поверхности водоема, засветились только что включенные фары трамваев, огненные буквы вывески «Скотобойня». Внизу было, пожалуй, темнее, чем здесь, в небе. Почему же говорят: ночь опускается? Она поднимается. Наконец моторы сменили мелодию, в иллюминатор был виден то левый, то правый винт, у пассажиров заложило уши, приблизилось поле травы, которая полегла под мощной струей воздуха. Аэропорт Кройдон.

Аэродром Бурже был уже далеко, хотя покинули его всего два часа назад; позади остались бойни, дорога, пересекающая Фландрию, вдоль которой забивают свиней и запасаются бензином у автоколонок, и дорога, бегущая по каменистому пространству к аэродрому, где в своих железобетонных конюшнях спят гигантские самолеты, под которыми скопились лужицы зеленоватого машинного масла. Остались далеко позади рекламные щиты, на которых хорошенькие девушки-служащие, неправдоподобно изящные, выходят из своих парижских бюро. Здесь сразу попадаешь в объятия англиканской церкви. Воскресенье. Время вечерни. Читается пятая глава Евангелия от Матфея. К вновь прибывшему страна поворачивалась не черным лицом вокзала, а чистыми щеками загородных газонов. Мгновенный спуск в самый центр английского дома. К ужину в клубы пускают только в костюмах. Воскресный отдых, нижние этажи домов закрыты, все служащие в церкви; солдаты Армии Спасения поют в юго-восточном туннеле, где сильно накурено; выходцы из Израиля, не признающие цилиндров, возвращаются в свой квартал с симфонического концерта; игровые площадки совершенно пустынны, будто проклятые; над трубами не видно дыма: семьи в этот день предпочитают холодный ужин. Двери открыты только у пожарных ангаров и у баров, откуда тянет запахом кожи и солода.

Левис попросил отвезти его в лондонскую гостиницу «Стрэнд». Номер выходил окнами на Темзу, которая в этом месте делает плавный изгиб и ее отсвечивающие серебром воды текут к парламенту. Левис открыл чемодан, вынул папки. Задержал свой взгляд на той, где было написано «Сан-Лючидо». Недовольно повел плечами.

IX

На следующий день, утром, около двенадцати, Левис поднялся по Флит-стрит по направлению к Олд Джюри, где находился лондонский филиал банка «Апостолатос».

Под тяжестью железнодорожного моста и штабелей газет Флит-стрит прогибается, оседает, а потом вдруг, как с трамплина, устремляется вверх к собору Святого Павла, огибает его и взмывает к медно-розовому небу. Повсюду на рекламных щитах виды Уэльса с голубыми небесами, столь же обманчивыми, как все кельты; на других щитах — господа в стеганых халатах покуривают у камина, у их ног, словно львята, играют дети — картина, которая так радует ленивую натуру жителей здешних мест.

Левис огибает собор Святого Павла, идет вдоль зеркальных стекол оптовых магазинов. Вот наконец расположенный в старинном еврейском квартале дом цвета слоновой кости, изнутри выкрашенный в бледно-зеленые и шоколадные тона, тона эпохи Пиквика; на двери черные буквы:

БАНК «АПОСТОЛАТОС»

Финансовая компания, основанная в 1846 году.

Фрахтование, ссуды под залог товаров.

Филиалы в Афинах, Ларисе, Волосе,

Ханье, Митилини, на о. Корфу.

Специальная транзитная служба сообщения

с портом Пирей.

Эти греческие названия, вырванные из столь извилистых берегов Греции, что известный географ Реклю сравнивает их с извилинами человеческого мозга, заброшенные сюда, на север, словно плиты Парфенона, отсвечивали здесь таким восточным блеском, что Левис зажмурился. В его памяти воскресла жара, нежнейшие лиманы. Средиземное море, такое соленое, что на одежде от воды остаются пятна, словно от фруктового сока.

На первом этаже — деревянные столы, на которых помещаются приходные и расходные книги дебета и кредита, похожие на нотные тетради для церковного пения, огромные, почти в человеческий рост, обтянутые бычьей кожей, с металлическими уголками. Вход — словно витрина салона шляпного мастера Лока, оформленный с таким расчетом, чтобы подчеркнуть давние традиции этой — пусть иностранной — фирмы, которая достойна всяческого уважения, благодаря финансовой порядочности, подтвержденной целым веком деятельности, и умению соблюдать добрые английские обычаи.

На следующих этажах все по-другому; Вместо черных вручную нарисованных букв — буквы из меди, начищенной до блеска, вместо старинных фолиантов — американские каталожные шкафы. Лифтами, которые поднимали клиентов, распоряжается однорукий сержант с медалями на лацкане. На четвертом этаже Левис пересек огромный зал, где за отполированными перегородками трудилась целая армия молодых людей с напомаженными до блеска волосами; его ввели в святая святых банка: ковер густого ворса, матовые стекла, фарфоровые плевательницы, призывающие: «цельтесь в меня получше»; в прихожей — рыцарские доспехи английского финансового мира: цилиндры и зонтики.

Но вот распахнулись двери, и три менеджера банка «Апостолатос» вместе с поверенным в делах господином Рота поднялись ему навстречу. Они ждали его в центре огромного кабинета, где по стенам разместились сейфы и портреты президентов Административного Совета, избиравшихся в 1846, 1852, 1867, 1876 годах (они, оставаясь греками, превратились из-за тщеславия или по необходимости кто в английского рыцаря, кто в австрийского барона, кто в пашу́ — это было видно по различному покрою их костюмов и форме трубок).

Здороваясь, они внимательно оглядели друг друга. И хотя внешне все поднявшиеся ему навстречу, если судить по модным пиджакам и брюкам, были британцами, Левис сразу почувствовал, что имеет дело с людьми Востока — завистливыми, страстными, дикими, верными сыновьями своих отцов: они занимались все тем же делом в течение целого века, вкладывая в свою деятельность любовь к традициям, терпение, холодное упорство, словом, были его полной противоположностью. В отличие от лиц младшего обслуживающего персонала, набранного в основном из англичан, их лица были отчетливо смуглыми.

Принесли самосское вино, и работа началась. Переговоры продвигались быстро: эти греки ради англосаксонских методов пожертвовали своим обычным краснобайством и страстью к крючкотворству.

Условия выдвигались следующие: компания «Апостолатос» предлагала выкупить земли Сан-Лючидо за 150 тыс. фунтов стерлингов. Будут оплачены концессия, издержки по комиссионным и перепродаже, а также возвращены суммы, затраченные на оплату складских территорий. Греки выкупали к тому же материал, завезенный на место изысканий, и возмещали убытки Французскому банку за две речушки, уже закованные в трубы, и за установленные турбины, взяв на себя оплату двигателей, которые в настоящий момент направлялись к месту назначения через Марсель. Оплатив все это, греки получали 167 тыс. акций (из 200 тыс., которые контролировал Левис).

В этот момент секретарь принес письмо.

Старший из менеджеров, господин Пизистрат, с черепом таким же чистым, как горизонт в Греции, достал часы:

— Звонила моя кузина Ирэн, чтобы сообщить, что немного задерживается, она только утром прибыла из Триеста. Но к моменту подписания она будет здесь.

X

— Вы возвращаетесь в центр?

— Я еду дальше, я живу у моего дяди Солона в Бэйзуотере[8], — ответила Ирэн.

— Разрешите мне проводить вас.

— Скорее я должна проводить вас к гостинице, у меня машина.

— Но я хотел с вами поговорить, — настаивал Левис.

— Ну пожалуйста.

Они пошли рядом, пробираясь между многочисленными машинами, застрявшими, как обычно в обеденное время, в узких улочках, запруженных грузовиками и переполненными омнибусами, которые, застыв, словно в желе, беспомощно взирали на обтекающий их людской поток, выброшенный из контор и всасываемый подземными переходами; люди перекусывали, стоя в барах или чайных салонах компании «Воздушные хлебцы».

После гвардейских казарм дорога пошла вниз. Последние наездники, приехавшие еще утром, теперь возвращались; лошади, которых возьмут на вторую половину дня, еще не подготовленные к выезду, тем не менее находились в хорошей спортивной форме, предвкушая, что скоро их оседлают. Ирен и Левис пересекли газон лондонского Кенсингтон-сквера, где росли деревья с кронами аккуратными, как у генеалогического древа. Англичанки с фальшивым янтарем на шее возвращались, держа под мышкой, влажной от пота, романы в зеленых тряпичных переплетах, в сопровождении высоких нескладных кавалеров, шагающих на полусогнутых со шляпами в руках.

— Только что в офисе я боялся вас еще больше, чем на Сицилии.

— А сейчас?

— Меньше… Когда вы не заняты делом, вы больше похожи на обыкновенную женщину. Я часто о вас думал… Вы не сентиментальны?

— О нет, сентименты выдуманы людьми, у которых нет сердца. Я часто вспоминала Сан-Лючидо.

— Ну вот вы и вознаграждены. Вы — женщина деловая, умеете быть настойчивой.

— А вы — деловой мужчина, поскольку умеете уступать.

— Я объясню, почему уступил: чтобы увидеть вас, — произнес Левис с нежностью в голосе.

— Давайте говорить серьезно. Вы уступили, потому что не могли сделать иначе. В случае неудачи вас ожидали бы большие финансовые затруднения. Поскольку вы достаточно хладнокровны, вы не опоздали, а только «порезали себе палец», как говорят на Бирже.

— Финансовые затруднения у Франко-Африканской корпорации из-за вложенных шести миллионов? — переспросил Левис.

— Дело не в корпорации, — спокойно ответила Ирэн, — а в вас. Ведь вы предприняли это дело по собственной инициативе, не ставя в известность ваш Административный Совет. Думаете, мне это не известно? Вы действовали так из гордости, я, наверное, поступила бы так же. По мере того как трудности нарастали, — а я, не скрою, этому способствовала, — ваши личные ресурсы или ресурсы ваших друзей истощались; вы надеялись к определенному моменту уже получить прибыль, а приходилось вкладывать новые суммы. Иногда все-таки борьба одного против всех почти невозможна, не так ли? Я понимала, что вы можете обратиться к тем, у кого в руках финансы. Но догадывалась, что вы предпочтете скорее выпустить изыскания из своих рук, чем вовлечь компанию в дело в тот момент, когда оно в плохом состоянии. Разве я ошиблась?

Левис не поднимал глаз от земли.

— Нет, — резко бросил он. — Вы не ошиблись.

Оба помолчали.

— С вами неприятно иметь дело, — выговорил он. — Ну почему вы не женщина?

Кровь ударила Ирэн в голову, она покраснела, глаза наполнились слезами, губы задрожали.

Левис понял, что обидел ее. Он взял себя в руки.

— У вас и на сердце грусть или только в глазах? Извините меня. Я хотел только спросить, зачем вы думаете, прежде чем говорить? Почему вы не улыбаетесь? Почему в ваших глазах не вспыхивает интерес, когда речь идет о вас? Почему вы сосредоточены только на том, что делают другие?

Но Ирэн не могла оттолкнуть от себя еще ту, предыдущую фразу.

— Это не совсем то. Не надо шутить. Что вы хотели сказать, спрашивая меня, почему я не женщина? У вас такое впечатление, потому что я уравновешенна? Но это природная черта.

— Я тоже от природы уравновешен, — продолжал Левис. — Я могу расхаживать в темноте с полным стаканом, не пролив ни капли.

Она оборвала его:

— Не шутите.

— Но если серьезные дела завершены, разве нельзя немного расслабиться? Вам больше понравилось бы, если бы я — после моего поражения — впал в дурное настроение?

— Вы, как кот, все время падаете на лапы. Я не люблю фантазеров.

— А я не люблю праведников… Я опасаюсь фанатиков и ценю прощение.

— Восхищаюсь совершенством ваших аргументов. Так мы можем продолжать до утра. Уже два часа, а дядя Солон приходит в тихую ярость, когда опаздывают к столу.

— Прежде чем покинуть вас, задам последний вопрос: между нами не осталось ничего недоговоренного?

Ирэн пожала плечами:

— Нет, слава Богу, нет!

— Мне тоже так кажется, — произнес Левис.

Она ушла от него, сохранив полное самообладание и выдержку. Она ушла: четкий профиль, загорелое лицо, резко очерченные бедра, на тонких лодыжках прозрачные, хорошо натянутые чулки, еле обозначенная под свитером грудь, на ветру бьются у плеча кончики повязанного вокруг шеи платка.

Но в сейфе офиса в Сити — надлежащим образом оформленный договор о передаче прав на изыскания.

Левис видел, как она, пройдя Ланкастер Гейт, вошла в дом кремового цвета, имевший, подобно всем остальным, нишу у дверного проема, где были выставлены столики красного дерева, серебряные шкатулки и фотографии с надписями. Есть Левис не хотел. Он вернулся к скверу Генриха Восьмого, который не казался оголенным даже зимой благодаря кустам самшита и вписывался в архитектурный ансамбль Букингемского дворца из розового и черного камня, где проводили дни те, кто служил английской короне. В задумчивости, отгоняя неприятные мысли, Левис остановился на площадке, вымощенной плитами, на этом замкнутом, как в монастыре, пространстве, образованном кустами и арочками глициний; рядом примостился дрозд.

Жизнь казалась заманчивой. Солнце вершило свое царственное движение; все было как на Сицилии. Неприятное дело осталось позади.

Вдруг набежало облако. Хорошее настроение переломилось. Левис понял, что теперь видит вещи в их истинном свете. Судьба казалась неумолимой.

— Как холодно, когда ее нет рядом, — прошептал он. — Как тоскливо!

Ирэн — словно открытие истины. Он уже знал, что, увидев ее снова, сделает ей предложение.

XI

На следующий вечер Левис уже ужинал у Апостолатосов, в Бэйзуотере.

Холл, подобно гостинным, был украшен слоновыми бивнями и итальянскими панелями эбенового дерева, теряющими от теплого воздуха калорифера детали инкрустации; дом хорошо обогревался: это была уже не Англия.

В салоне с обтянутыми дамасской тканью вишневого цвета стенами, на фоне однотонного малинового ковра — черные эмали из иранского Хорасана, нежные каннелюры из испанского Синиша. Французские полотна XVIII века были освещены иссушающим светом электрических ламп, съедавшим синие тона и превращавшим их в серые. Салон представлял собой своеобразный атриум, вокруг которого вилась балюстрада из навощенного дерева; с перил свисало шитье греческих мастериц из Янины, бархатные изделия из албанского Скутари, а над ними — огромные абажуры, расшитые рельефным узором. В простенке между окнами — кожаное арабское седло ярко-фиолетового цвета, отделанное золотой тесьмой; тут же вооружение эмира.

В специальных витринах — вышивки, похожие на те, что свисали с перил, но только более древние, с мелкими стежками, вплоть до мельчайших на византийской глади, уже утомительных для глаз.

Когда Левис вошел, милая — как говорится в русских романах — компания состояла из Ирэн и трех дам; две из них — престарелые кузины Ирэн, девицы Апостолатос, — поднялись. Между ними сидела их парализованная бабка, круглым лицом и осанкой напоминавшая Наполеона. Со своего кресла она следила за разговором, лицо ее ничего не выражало, но в глазах искрился ум. Возле нее на столике был разложен пасьянс.

Левис ждал, что увидит троих сыновей, банкиров Олд Джюри, но ни один из них не пришел к ужину. Зато появился в вельветовом костюме сэр Солон Апостолатос, старик отец, просунув сначала из-за отодвинутой родосской портьеры свой крючковатый нос, к которому был приставлен лорнет с висящей цепочкой; у него были оттопыренные уши, густая борода и выпуклые, как на микенских масках[9], глаза, на седых реденьких волосах — небольшая эспаньолка.

Хотя он был очень вежлив, продемонстрировав традиции греческого гостеприимства, Левис почувствовал в нем тирана, жадного, упрямого до маниакальности.

— Приветствую вас, — произнес он. Старик притворялся глухим, чтобы придать себе больше значительности. Ирэн подставила ему для поцелуя свою худую щеку. Он был с ней строг, как и со своими дочерьми.

Он не проявлял к молодежи никакого снисхождения, презирал все, что доставалось легко и приносило удовольствие, упрекал дочерей в том, что они забывают поздравить родственников в день рождения, что ведут себя с ним как равные, заняты только развлечениями, хотя на самом деле им было уже за сорок и жили они как затворницы. Сделав все, что в его силах, чтобы помешать им выйти замуж, он теперь попрекал их и тем, что они остались старыми девами; они боялись его, боготворили, уважали. Когда-то у него была жена, но она не вынесла дурного обращения. Обуреваемый восточной ревностью, он, перед тем как уйти из дома в банк, заставлял несчастную распускать волосы и защемлял их ящиками двух комодов, которые к тому же запирал на ключ.

Стол был богато сервирован, старый дворецкий прислуживал, словно на панихиде; он кружил вокруг стола, как во время крестного хода на Пасху в Афинах. В центре стола стояла большая корзина с цветами — не столько для красоты, сколько для того, чтобы служить преградой между сидящими за столом и таким образом уменьшить число возникающих конфликтов и окриков, вроде: «Если это будет продолжаться, я вас выгоню!», которые раздавались как минимум при каждой смене блюд и отравляли семейный ужин.

Угощенье было обильным и по-восточному жирным. Но папаша Солон придавал значение только фарфору, на котором ужин был сервирован.

— Вот сейчас вы увидите… — обращался он к Левису, растирая свои пораженные подагрой пальцы.

Левис думал, что речь пойдет о каком-нибудь старом вине.

— …венсенский фарфор — голубой с золотом. Таких предметов осталось всего семнадцать. Два у принца В., три в вашем Музее декоративного искусства и двенадцать, как видите, у меня.

Никто ради Левиса не поддерживал общего разговора. Речь шла о семейных юбилеях, о делах благотворительных, о проводимой Грецией политике; вспыхнул спор о жестких правилах литургии, о толщине свечей, которые надо ставить при пасхальном богослужении, и т. п.

Левис обратил внимание на качество жемчуга. Ирэн объяснила, что дядюшка Солон, видя, как падает курс драхмы, предался отчаянному расточительству; если раньше в течение всей жизни он был сверхэкономным («не мусольте золотые монеты, через восемь тысяч лет они от этого исчезнут вовсе», — говорил он), то теперь, поняв, что на старости лет не может больше надеяться ни на сбережения, ни на права наследования, ни на законы капитализма, он стал относиться к послевоенным деньгам как к фиктивной ценности и повторял то яростно, то весело: «Тратьте денежки, дети мои, тратьте!»

Не испытывая никакой в том потребности, просто привыкнув подчиняться мужской власти, две сестрички все время что-то покупали, бегали по распродажам, по разным магазинам, по антикварам и возвращались, обвешанные покупками, превратив деньги в предметы, которые им абсолютно были не нужны.

По вечерам они закрывались в своей комнате, задернув шторы, надевали на себя украшения, стоившие не менее трех миллионов, и подолгу смотрелись в зеркало.

Дядюшка Солон повторял:

— Года через три вы ничего подобного больше уже не увидите.

Он вложил средства — обуреваемый этой мыслью — в строительство двух броненосцев стоимостью пятьдесят миллионов и укрепленного, с подземными этажами, замка Венизелос.

— Я не хотела бы вас оскорбить, дядюшка Солон, — сообщила Ирэн, которая позволяла вести себя с ним так же свободно, как ее предки вели себя с Юпитером, — но я считаю, что надо быть оптимистом. Я вручила десять тысяч фунтов стерлингов афинскому префекту на реконструкцию тюрьмы.

XII

Когда перешли в курительную комнату и дядюшка Солон по локоть запустил руку в короб красного дерева, наполненный сигаретами с его именем, отпечатанным на наклейках, Левис произнес:

— Я чувствую, что моя неудача в Сан-Лючидо была предрешена в тихом серале Триеста, похожем на этот. «Отнесите ревнивцу-султану и мою голову!»

— Не насмехайтесь над этим домом, — остановила его Ирэн. — Я люблю его таким, какой он есть. Я жила здесь в юности, день проводила в школе на полупансионе, — я была капитаном женской хоккейной команды, — а к вечеру, когда рассеивался туман, возвращалась сюда. Все эти фигуры отбрасывали фантастические тени и улыбались мне закопченными лицами.

Вчера я поднялась в свою девичью комнату под крышей. В ней так никто и не жил. Под самыми небесами — жесткая кровать, где я предавалась абсурдным снам.

— Каким же?

— Теперь уж не помню. Там еще хранится кукушка, привезенная мною из Интерлакена[10].

— Мне хотелось бы увидеть вашу комнату.

— Почему?

— Потому что…

— Ну раз вам так хочется… — Ирэн не заставила себя упрашивать.

— Я коллекционирую знаменитые комнаты, — пошутил Левис. — Я видел комнату, где жил студентом Сесил Родес[11], с било для крикета и головами носорогов, видел комнату Гэбби Дэсли после ее смерти (старушка мать, не успевшая раньше приехать из Марселя, оплакивала дочь под лучами солнца, заливающими кровать, застеленную кремовым велюром; раскрашенный потолок изображал небо — с него свисали модели самолетов, которые испытывал летчик, бывший тогда возлюбленным Гэбби). Или еще — видел комнату австрийской императрицы Зиты в Шенбрюне: там валялись полотенца и мыло, брошенные ею при бегстве. Впрочем, это не имеет никакого отношения к…

Комната Ирэн была выкрашена белой эмалевой краской, и — словно ватерлиния — по ней проходила полоса, занавески из персидской глянцевой ткани с рисунком в мелкую розочку: тридцать лет назад такую комнату назвали бы белоснежной.

Левис подошел совсем близко.

— Вы все еще юная девушка.

Она отступила:

— Оставьте меня.

Узкие ноздри ее дрогнули и затрепетали, голову с красиво очерченной линией волос, почти закрывающей виски, она наклонила вперед.

Левис прикоснулся к ее плечам.

— Я покорен целомудренным выражением вашего лица и романтическим порывом, который отражается на нем. Дайте мне вашу руку, откройте ладонь. Вот я на линии вашей судьбы, вот я поднимаюсь на эту возвышенность. Вы видите: рано или поздно я должен был прийти сюда.

— Все говорят мне, что у меня мужская рука, рука пахаря, пальцы банкира, привыкшего считать деньги; право же, отпустите меня…

— Вы хорошо сложены, у вас длинная шея, изящные руки, тонкая талия…

— Оставьте меня.

— Такой естественный рисунок губ и ваши византийские глаза всех оттенков, как павлиний хвост; я люблю вас. Я не хотел бы, чтобы вы были моей любовницей.

— Оставьте меня.

— Вы согласитесь стать моей женой?

— Конечно, нет. Один раз я была замужем, с меня достаточно.

— Ирэн, я все время думаю о вас, живу только ожиданием встречи с вами.

— Оставьте меня.

— Я ни на что не надеюсь.

— Оставьте меня.

Левис крепко держал Ирэн за запястье.

— Я хочу остаться здесь, с вами. Я не могу уйти. Я лягу к вашим ногам. Скажите…

— Пустите меня.

— Пустите меня зажечь вас, опустошить вас, возродить вас…

Голоса их звучали глухо, они боролись, упершись лбами, как козы. Ирэн старалась держать его на расстоянии вытянутой руки, чтобы не позволить ему «зацепиться», как говорят в боксе.

Он сначала обуздывал себя, не давая себе волю, — для первого раза, он понимал, это совсем некстати. Но привычка взяла свое, он перестал себя сдерживать.

Продолжая бороться, они упали на кровать. Английская кровать — как каменная скамья. Ирэн плотно сжала ноги, сплетя их в надежный замок.

— Пустите меня.

Левис сильно прижимал ее коленями; блузка лопнула под его рукой; сердца их учащенно бились. Лица покраснели от борьбы. Левис завел одну руку молодой женщины за спину, другую держал у ее подбородка; заколки градом сыпались из прически, голубая блузка соскользнула с плеч.

— Пустите меня, это похоже на убийство.

Она так закричала, что он отпустил ее, чего никогда не позволял себе ни с одной женщиной.

— Простите меня, — произнес он.

Оба они еле переводили дыхание, как боксеры в перерыве между раундами. Ирэн распустила волосы, чтобы заново причесаться. Ее лицо стало необычайно красивым, обновленным — на фоне волны густых волос, как бы в тяжелых скульптурных волнах; она вся была другой, в большей степени самой собой.

— Теперь, конечно, мы больше не будем видеться? — спросил Левис.

— Почему же? Я вас не боюсь.

Она дрожала, словно ее окатили водой.

— Может, вы не боитесь также сказать мне, что вы ко мне не совсем равнодушны?

— Не боюсь.

— Вы не сердитесь на меня?

— Я сержусь на себя за то, что я еще здесь и не впала в гнев.

— Сделайте короткую стрижку.

— Никогда.

— И последний вопрос… Вам не кажется, что мы были бы хорошей парой, принимая во внимание наше социальное положение?

Ирэн улыбнулась:

— Нет. Эта причина не имеет никакого значения. А теперь уходите по-английски.

Левис заглянул в пролет лестницы. Спустившись на несколько ступенек, он обернулся с мальчишеским озорством, как истый француз:

— Мне не хочется так уходить. Дайте мне что-нибудь из ваших вещей. Только не носовой платок, это приносит несчастье. Вот, дайте мне ваш бюстгальтер, я спрячу его в портфель.

Она смотрела на него пораженная. Никогда еще она не встречала такого мужчину.

— По крайней мере, назовите мне человека, который вас любит, с кем в Париже я могу говорить о вас.

— Я никого в Париже не знаю.

— Ну тогда пообещайте мне, и я уйду… Пообещайте, что перед отъездом в Триест вы мне позвоните. Сегюр-55-55. Просто запомнить.

С пылающими щеками, не сводя с него глаз, Ирэн стояла на площадке и только показала жестом, что не хочет больше разговаривать.

Она молча смотрела, как Левис спускается.

XIII

В такую теплую влажную зиму обильно выводятся ящерицы. Фонари склонялись над асфальтом, отбрасывая на него фиолетовые пятна света, словно ночники на постель. Лучи автобусных фар погружались во влагу мостовых, прочерчивая глубокие каналы.

Пройдя мимо монумента в честь королевы Виктории, Левис вышел к Темзе; вдоль нее трамваи, чьи сигналы звучали тревожно, душераздирающе, словно скрипка виртуоза-еврея, везли из предместьев аромат зелени и опавшие листья, застрявшие в дугах. Посреди реки, развернувшись по течению, дремотно покачивались катера, как темные следы силурийской эры на серебристой воде. Напротив монумента, жесткий, устремленный вверх контур которого был размыт в тумане, на другом берегу тянулась вверх труба завода «Липтон» по производству чая.

Левис взглянул на часы Вестминстера, перевел взгляд на готическое здание парламента, где родились все наши свободы. Приближалась полночь, стрелки скоро застынут, как солдаты на часах. Вдруг ему пришло в голову, что пароход к берегам Франции отчаливает через двадцать пять минут. Что ему теперь делать в Лондоне?

Он зашел в гостиницу, попросил снести вниз чемоданы и, не переодеваясь, отправился в порт.

Возле порта Булонь безумный ветер, предвещавший рассвет, рвал паруса лодчонок, до зари вышедших в море. На них в неровном свете фонарей, установленных на палубе парохода, ложились тени рыбаков, которые с недоумением посматривали на пассажира в черном костюме и цилиндре, склонившегося с носовой кормы к пенистым волнам.

Левис решил перестать думать об Ирэн.

Каждая новая волна приносила Левису воспоминание об Ирэн.

XIV

Самое большое преимущество путешествия — это возможность иметь тайных сорок восемь часов до отъезда и столько же после возвращения, если никому не сказать, что ты еще не уехал или уже приехал.

Левис не пошел к мадам Маниак. Днем он работал, а вечерами, в ожидании звонка Ирэн, не уходил из дома.

Однажды ночью, когда она снилась ему, такая далекая, за океаном, но словно присутствующая в его комнате (она была в его объятиях, и он со всей силой сжимал ее груди), раздался звонок. Словно выстрел из пистолета над изголовьем.

Наверное, это Элси Маниак. Он поднял трубку, и вдруг рядом оказалась Ирэн, попросту присев в ногах кровати. Получалось так, что именно в тот момент, когда он наслаждался ею во сне, она позвонила, разбудив его, и, воспользовавшись замешательством, стремительно вошла к нему, в темноту подсознания, куда спрятались на ночь дневные заботы.

— Вы думали обо мне, Ирэн?

Ее голос был низким, напряженным:

— Конечно.

Она была так близка, что он слышал ее дыхание, оно пробегало по ее губам, когда она произносила слова; за долю секунды голос прошил земную твердь, пронесся над замком Дувра, под водами мелового оттенка, по пескам Булонь-сюр-Мер, обежал кокетливые изгибы Сены, пересек Париж — прямо к уху Левиса. Левис подумал о том, как хорошо слышно ночью — без шумов, без треска. Произносимые ею слова плавно текли, полные смысла, как бы отменив расстояние. Левису захотелось сказать ей что-то дружеское, но он вдруг понял, что еще не знаком с ней настолько; он мог говорить ей только слова любви.

— Ирэн, я рядом с вами.

Больше он ничего не слышал. Разговор прервался. В этот момент, придав ему трагикомический оттенок, раздался бюрократический голос. Девушка французской телефонной сети механически сухо спросила его, с кем он разговаривал; затем голос с южным акцентом, с интонациями надсмотрщика в вольере и английским выговором, задал ему вопрос, кто из Лондона «беседовал» с ним; Левис не мог ответить.

Через несколько минут Ирэн перезвонила.

— Мне больше нечего вам сказать. А вам?

— Мне тоже. Я вас люблю.

Слова эти прозвучали гулко, как возле разверстой ямы. Левис почувствовал, что на другом берегу Ла-Манша они дошли до цели, ударив в самое сердце.

— Нет, — произнесла она и повесила трубку.

«Телефон, да еще расстояние меняют ее голос, — подумал Левис, — делают его слишком серьезным, лишают очарования». (Ему ведь до сих пор были знакомы только хорошо поставленный смех да веселенькие «Доброго вам утра», которые будили его; хриплые или визгливые голоса юных парижаночек.) А это был голос женщины, полной достоинства.

В полной темноте Левис предавался воспоминаниям о только что состоявшемся разговоре, стараясь удержать его в памяти; он казался уже таким далеким, происшедшим едва ли не во сне. Внезапно раздался короткий звонок: на этот раз мадам Маниак.

— Друг мой, я рада была узнать, что вы вернулись. Наверное, вы собираетесь снова уехать, ваши мысли далеки отсюда.

— Уехать? Никогда, раз я слышу ваш голос, — привычно бросил Левис.

— Больше вы не будете иметь этого удовольствия, — торжественно произнесла мадам Маниак, — преимущество, видимо, отдается теперь международным разговорам. Так что прощайте!

Левис остался совсем один.

Пора было спросить себя, будет ли он от этого страдать; не почувствовав ничего похожего, он подпрыгнул от радости, подброшенный пружинным матрасом под потолок. Он достал записную книжку с адресами, личные письма, даже знаменитый красный блокнот — и все сжег. Его охватило ощущение доверчивости, молодости, сквозь толщу тихого, ничем не занятого времени он увидел начало новой жизни, где он станет гораздо более свободным, чем прежде. В конце концов он способен создать себе иной ритм существования, где дни не были бы так искусственно связаны между собой. Заманчиво засверкали контуры его новых отношений с миром. Ирэн должна принадлежать ему.

Он открыл окно. По лужайке шел черный кот. В предместьях завыли заводские сирены. Левису не хотелось оставаться в одиночестве; он оделся и вышел. Вдоль улицы двигался грузовик, груженный морковью. Он вскочил в кузов, как некогда, будучи школьником, хотя это было строжайше запрещено. Свесив ноги и грызя морковь, он пересек весь Париж: грузовик петлял по извилистым улочкам с наглухо закрытыми — кроме молочных лавок — дверями и остановился на берегу канала Сен-Мартен, где, как на фламандской набережной, между низких домиков вились тропинки. Утверждая свою силу, празднуя победу, встающее солнце все оживляло своим прикосновением — особенно ровные поверхности пейзажа: воды канала, камни набережной, металлические бока буксиров. Спокойная гладь шлюза открывала простор нежных вод серо-золотистого оттенка, хотя с востока еще не пробилось ни одного луча. Громоздкие складские помещения врезались темной глыбой в отливающую красным лаком тьму канала. Из глубины трюмов слышался нетерпеливый перестук копыт мулов, готовых двинуться по траловой дороге.

Все предметы выглядели совершенно обыденными, не новыми, не старыми, самыми обыкновенными по своему назначению. Гигантские корабли с грузом из Бельгии дремали в спокойных водах.

Левис выпил белого вина, побродил, дожидаясь, когда наступит день и откроется почта на улице Лувр. Но вот ее ворота распахнулись, из них с шумом выехала вереница машин, содержащих всевозможные послания, написанные в Париже. Левис вошел, сочинил, присев на ступеньки, телеграмму Ирэн и отправил ее с оплаченным ответом. Он объяснял, что жизнь его кончена, если она не согласится стать его женой. Потом, придя домой, отключил телефон, задернул шторы и лег на кровать, весь — ожидание.

В полдень ему принесли телеграмму. Он долго, не открывая, держал ее в руках, положил под подушку, потом себе на колени, потом на стул, потом на камин. К вечеру Левис решил, что удовольствию пора положить конец. Он прочел:

Лондон. 22 ноября 1922 года № 14331-А

Попробуем. Ирэн.

Часть третья

I

— Ирэн, я решил сделать вам подарок, — произнес Левис.

— Сделайте.

— Я дарю вам мою свободу. Я покидаю Франко-Африканскую корпорацию. Надеюсь, вы не будете удивляться, как другие? Нельзя делать две вещи одновременно, а я хочу, чтобы моя любовь была совершенной. Она потребует меня целиком.

— Это обещает мне немалые опасности, — ответила Ирэн. — Вы должны понять мое беспокойство.

— Раз вы моя жена…

— Дорога предстоит длинная, вы взяли слишком быстрый темп. Лучше быть осмотрительнее.

— Нет. Раз вам попался француз, не знающий, что такое проявлять осторожность и думать о завтрашнем дне, вы меня не убедите. И не надо восхищаться. Здесь нет никакой жертвы. В нашу эпоху чаще бросают нас, чем бросаем мы. Я могу предвидеть, когда устану от счастья, но я не знаю, когда оно устанет от меня; оно встретилось мне, я хочу его удержать. Я смогу прекрасно жить, ничего не делая, у меня английское воспитание. Почему у нас принято думать, что, если политический деятель уже не у власти, писатель исчез с прилавков книжных магазинов, а финансист не сидит в своем бюро, они обязательно должны погибнуть? К тому же я не собираюсь удаляться в пустыню; напротив, как вы знаете, я выхожу из одиночества.

— И готовите себя к скуке.

— Нет, к блаженству. Вопреки видимости я был очень одинок, этакий эгоистичный пещерный человек, добывающий пищу для себя, и только для себя. Я раскаиваюсь. Я написал очень мягкое письмо в Административный Совет и получил отпуск на год. Я попросил у Корпорации разрешения удалиться в ваши объятия. Впрочем, от чего я особенного отказываюсь?

— Ничего не ломайте, Левис. Живите без встрясок. Скоро вы начнете скучать и по вашей работе, и по вашим друзьям.

— Я вышел из того возраста, когда имеют друзей. Каждый из них уже встретил свою женщину. Вы, наверное, знаете, что думают о мужской дружбе женщины: это лишь легкая тень на их нарядах. Что же касается работы, я никогда не работал. Сегодня любое дело — это грабеж. Я прямиком шел к старости, излишне активный и совершенно пассивный, — что вообще так характерно для нашего времени. Получив вас, я не теряю, а приобретаю. Я учусь быть человечным. Я испытываю потребность обожать вас.

— А я — покориться вам, — ответила Ирэн. — Хотя вы легкомысленны и рассеянны… Нет, я не жалею о своем безумном шаге. Я тоже нуждаюсь в вас с той минуты, как все оставила. Вы мне ближе любого родственника.

Согласившись выйти замуж за иностранца и уехать из Триеста, Ирэн тоже разорвала связи с банком; ее деловая жизнь всегда являлась продолжением ее жизни в семье; одна без другой была невозможна. Нет места всяким фантазиям у семейных прилавков греческих банков. За каменными стенами триестского банка в атмосфере, где смешивались ароматы сейфов и сераля, два ее кузена Апостолатоса питали к ней тайную любовь, восхищались ее профессионализмом, обожали ее как сестру; все это сделало бы хрупким любой компромисс, тем более что Ирэн не была уверена, что будет соблюдать его условия. Едва завоевав права на свободную жизнь, она почувствовала себя готовой снова от нее отказаться (может быть, не замечая своего нетерпения).

Они были рядом — счастливые, бесполезные, пожертвовавшие радостями своего общественного положения, зависящие друг от друга, как спрос от предложения. Над пропастью, которую они сами себе уготовили, они висели на одном канате и наслаждались пленительным ощущением опасности.

Что теперь делать с этой победой? Только во время сна да принимая ванну, они еще сохраняли свое одиночество. Между ними не осталось ничего неожиданного, волшебного, таинственного. Они принадлежали друг другу в лучах самого резкого света — света счастья.

Словно это казалось им недостаточным, они покинули Запад, отправившись в Грецию.

II

— Я из городка Л. в одной из северных провинций, — говорила Ирэн. — Да нет, он совсем маленький. Вы не найдете его в этом немецком атласе.

У меня там домик из горного камня. Да нет, не бойтесь, он заброшен, никто из родных не приедет.

Покинув поезд, они сели вчера на пароход у пристани Галата. Зловещий пейзаж, исхлестанный дождями. Купола мечетей похожи на огромные намокшие аэростаты, неспособные подняться; с каждым годом на Пере вырастало все больше небоскребов, что делало общий вид этого стамбульского квартала еще более неприглядным; с дымом от пароходиков разносился по ветру уголь, хрустящий на зубах; печальные скифские туманы, приползшие с Понта Эвксинского[12], стелились по мертвенно-бледному Босфору. Косой дождь сек дома албанского города Скутари, окрашивая черным их серо-серебристые стены.

— В Турции дожди все время, — сказала Ирэн.

— Конечно, если бы греки заняли Константинополь, у нас была бы другая погода.

Левис посмеивался над ней, но она не воспринимала шутки, сконцентрировав в себе неистребимую ненависть греков к туркам.

— Ваши литературные связи с Турцией, при том, что вам, французам, досталась роль обманутого мужа, — просто невыносимы. Неужели вы не усвоили урок войны? — Ирэн показала галеру — обшарпанную, с облезшей краской, но все еще на ходу, — пришвартованную недалеко от древнего королевского дворца.

— Да я не защищаю турок, — возразил Левис.

— Нет, защищаете.

— Да нет же!

Ирэн вздохнула, это был, по выражению Байрона, «один из тех греческих вздохов, от которых вздрагивает Босфор».

Их судно должно было отчалить только после обеда. Они поднялись к Святой Софии. Стражник у дверей мечети, прежде чем пустить их, спросил, не являются ли они греками или армянами.

— Я подданная Эллады, — гордо ответила Ирэн. Турок преградил вход саблей, и Левис вынужден был показать ему новый французский паспорт Ирэн.

— Подумать только, мы могли сюда вернуться, мы, хранители христианства на Востоке, а в результате здесь хозяйничают эти фанатики турки, взяточники и грубияны, которые умеют только убивать. Они, видите ли, не желают видеть греков в Константинополе! Хотят, чтобы у них все было турецкое — торговля, банки! Это смешно![13]

Левис шаркал неудобными музейными тапочками, как лыжами, он шел за Ирэн среди ковров и византийской керамической плитки, пытаясь заставить ее замолчать. Никогда на Западе он не встречался с такой силой ненависти. Ничего похожего на вражду между немцами и французами, например, которая даже в крайних проявлениях несет в себе что-то человечное. В глазах Ирэн сверкала пятивековая неутоленная ненависть; обычно спокойная, она никак не могла перебороть ярость. Возможно ли, чтобы существо, настолько ему близкое, в мгновение ока поддалось чувству, которое он даже не способен представить себе? Первый раз Левис почувствовал, что связал свою жизнь с существом совсем незнакомой расы. Во дворике возле мраморного с золотом, в стиле рококо, фонтана, подающего чистейшую воду, эти людоеды в новых каракулевых фесках, попыхивая трубками в синих велюровых чехольчиках, спокойно курили, а вокруг порхали голуби.

Покинув Константинополь, в конце дня корабль сделал остановку в Муданье на азиатском берегу. Они сразу же сошли на берег. И тотчас же в оливковой роще увидели нагромождение автомобилей, брошенных греками при бегстве летом 1922 года. Рядом с машинами лилейно-белого, шафранного, фиолетового, табачного цветов колесами кверху покоились скелеты грузовиков, присланных англичанами. Знаки и номера военных подразделений еще поблескивали на их бортах.

— Греческая дивизия сдалась здесь в полном составе, — пояснил гид.

— Уйдем отсюда. Я поднимаюсь на корабль, — проговорила Ирэн.

В глазах ее стояли слезы.

Утром, когда Левис проснулся, пароход выходил из пролива Дарданеллы. Было жарко. Небо словно встало на дыбы; чайки лениво парили, измученные солнцем, от которого не защищало ни одно облачко, на волны, как на мягкие верхушки деревьев. Слева опускаясь — Кумкале под охраной турецкой артиллерии, Троя и азиатский берег; справа — Седдюльбахир, усыпанный костями воинов. Над поверхностью воды выступали мачты и трубы затопленных английских кораблей; рядом с ними догнивал французский крейсер. Вся растительность как бы разом исчезла, спаленная нещадным солнцем. Земля и небо переходили друг в друга без всяких границ. Мягкие изломы холмов и металлического отлива море тянулись в бесконечность. В атмосфере полной гармонии земли и неба входил корабль в мир богов и героев, предающихся любви в ложбинах, на опавшей листве платанов. Левис спустился с палубы и вошел в каюту к Ирэн.

— Вставайте скорее, вот и Средиземное море, ваша матушка морская стихия.

Когда они поднялись на палубу, был уже виден город Митилини[14] с мягкой впадиной в самом центре занятого им пространства, словно тело спящей женщины.

III

Единственная деревня на этом острове висела на горе — рыжей, зарумянившейся, как хлебная корка, с глубокими шрамами и без единого сантиметра плодородной земли. Каменные ступени вели к миниатюрной пристани, где стояли лодки цвета перванш да шесть пустых бочек. Дома из обожженной глины, потрескавшиеся под полуденным солнцем, редкие пальмы, лавровые деревья, кактусы, побелевшие от пыли. На самом верху дом Апостолатосов, с синими ободками вокруг окон, изнутри весь в камне, прохладный, как стакан свежей воды. Первые хозяева убежали отсюда в 1818 году (женщины, запрятав в высоких прическах золотые монеты), торговали в Одессе, Триесте; младшая ветвь семьи обосновалась в Бомбее. Тем временем старый дом был отделан заново тетками Ирэн, которые провели здесь в одиночестве почти всю свою жизнь; в один прекрасный день они покинули его навсегда, насмерть поссорившись: одна, Гера, была за Венецию, вторая, Каллиопа, — за Константинополь[15]. В салоне, обставленном мебелью Буля времен Второй империи, Ирэн играла еще ребенком; в комнате, которую занял Левис, умерла ее мать.

Левис присел на чемоданы. Огляделся. На стене — литография, изображающая римского императора Оттона, и большая, уже почерневшая картина в романтическом стиле, которая воспроизводила эпизод резни в Сули: гречанки бросали своих детей в пропасть, лишь бы они не попали в руки к туркам. Левис присмотрелся к мебели — кровать, стул, треснутая икона, графин, на электроплитке блюдо с орехами, застывшими в сгущенном виноградном соке. Он опустил взгляд на свои ботинки, покрытые пылью, и вдруг на него навалилась усталость целой недели, проведенной в пути. Париж показался ему далеким, чистым, умытым. Он еще раз наказан за свою страсть к путешествиям. Скачок в дикие романтические времена, необжитость этого дома сразили его. Он почти сразу заснул.

Проснувшись, он почувствовал себя отдохнувшим, то есть примирившимся; надвигалась ночь. Ирэн была совсем близко на террасе, прямо у его окна. Глаза ее устремлены к вершине холма, где поднимались фиолетовые стены лепрозория.

— Ирэн, о чем вы думаете?

Она вздрогнула, поднялась, подойдя к нему, опустилась на колени.

— Когда я смотрю на гладкое — без повышения и понижения — море (так деловая женщина хотела сказать «без приливов и отливов»), мне кажется, я совсем спокойна, как оно. Я так счастлива, что иногда спрашиваю себя, не пора ли мне уйти из жизни. Мудрость ведь состоит в том, чтобы продавать вовремя, с выгодой.

К вечеру цикады устроили адское стрекотанье. С гор спускался, наплывая волнами, то древний запах козлиных шкур, то аромат мяты, столь горячий и резкий, будто ты всю ночь охапками прижимал ее к своей груди.

IV

Уже шесть недель Левис жил на этом острове, где только Ирэн источала свежесть. По утрам он ставил парус и отправлялся на рыбную ловлю вслед за Чайльд Гарольдом.

Отдаваясь лучам солнца, как любая букашка…

По возвращении Левиса Ирэн ждала его у причала, вокруг нее роились дети с выбритыми до синевы головами; нищие, сохранившие следы былого величия, — их потемневшая блестящая кожа сморщилась, как на сухой маслине. Она побывала у беженцев из Малой Азии: лазарет, а рядом с лазаретом палатки, удерживаемые у земли большими камнями наперекор «птичьим» ветрам — упорным ветрам, которые приносили с юга жару и птиц. Беженцы стояли здесь уже несколько месяцев; женщины, все в широких шароварах, пряли, а мужчины, присев на корточки, поджаривали на деревянных вертелах барашка.

Левис и Ирэн тоже питались, как дикари. Выловленную рыбу — дораду — варили, добавив немного масла. Легкие приправы. Фрукты. Вода. Левис уже скучал по дичи, гусиной печенке и предпочел бы распрощаться с маленьким столиком и сесть за большой. Ирэн, извиняясь, повторяла греческую пословицу: «На одно су маслин, на два — света».

В полуденные часы безделья, когда по вздрагивающей пустынной улице несутся, сталкиваясь, ветры с суши и моря, в эту солнечную полночь Левис наслаждался сиестой. В пять часов он выходил на балкон. Прямо перед глазами была таможня со своим, уменьшенным, Парфеноном, вжатым в охряного цвета стену здания казарменного типа, над которым трепетал, словно вырезанный из полотнища неба, эллинский флаг. Под одиноко стоящим эвкалиптом владелец единственного «форда» — и то взятого напрокат — приглашал друзей посидеть на потертых кожаных сиденьях: так они совершали, не трогаясь с места, длительную прогулку. Возвращались с лугов тяжело нагруженные ослы: из-под двух вязанок оливковых веток были видны только уши да копыта. Над зданием лепрозория всходила плоская, с голубыми разводами луна.

«Как могли греки жить на этих скалистых островах? Неужели ради таких вот невежественных, угрюмых рыбаков, ради этой страны, похожей на сместившуюся к югу Ирландию, Европа эпохи романтизма пролила столько крови и чернил?» — задавался Левис вопросом.

Дважды в неделю он спускался в кафе, читал там «Афинскую газету», выходящую на французском языке. Здесь он видел чиновников в белых костюмах и черных очках, отрастивших себе длиннющие ногти из презрения к черной работе; сторожа с маяка, который охотно давал всем свою подзорную трубу, помогавшую ему разглядывать морские горизонты; продавца арбузов; попа с зонтиком из парусины, с огромной, закрывающей даже глаза, бородой, напомаженными волосами — о нем говорили, что он не столько обращал людей в свою веру, сколько драхмы — в доллары. Пили черный кофе из маленьких металлических чашечек, обжигающих пальцы, разбавляя его такой чистой водой, что поп, вознеся благодарность небесам, осенял стакан крестным знамением.

На Востоке только греки, кажется, нашли какое-то равновесие между беспечностью и фанатизмом. Левису это не удавалось. Украдкой от Ирэн, глядя на это море с торчащими маленькими парусами, Левис предавался полной, всепоглощающей скуке. Он поддался средиземноморской анемии, избрав состояние вялости и позволяя себе жить в оцепенении, напоминающем комфортабельное умирание. Временами ему и впрямь казалось, что он уже мертв.

Однажды утром Левис заметил на площади какое-то оживление. Двое мужчин, взобравшись на стулья, поднимали над головой черные пальцы. Собравшиеся вопили и тянули руки, стараясь привлечь их внимание.

Левису сказали, что дело в страховых премиях, что таким образом разыгрывается — прямо на корню — первый урожай винограда, который называют коринфским. Он вступил тоже в игру. Это ему что-то напомнило… Словно в ореоле рождественской сказки, вдруг возник перед его глазами другой храм, тоже полный божественных загадок. Сейчас половина первого: на расстоянии двух с половиной тысяч километров отсюда открылись двери парижской Биржи. Уже шла тайная котировка курса валют. Группы комиссионеров, от волнения застывшие в неподвижности, подобно стоящим рядом квадратным колоннам, испещренным карандашными пометками, цифрами, карикатурами, томились в ожидании. За дубовыми перегородками кабинок, за зелеными шторами представители банков принимали по телефону последние распоряжения. Но вот раздается звонок и безумному шуму больше нет удержу… Движение идет в двух направлениях, и, достигнув цели, распоряжения растворяются, поглощенные, втянутые эквивалентом другой валюты, а тем временем на зеленоватом стекле у самого потолка появляются наконец долгожданные цифры. Как прекрасны эти игрушки!

Левис, охваченный меланхолической грустью, скучал по Западу, по его островерхим крышам, по полноводным рекам, по твердому сливочному маслу, по бескрайним плодородным полям, по молоку, которое ничем не пахнет, по дворникам, по Булонскому лесу, где прогуливаются дамы, затянутые в корсеты, по Марсьялю, по своей, такой чистой, квартире, по Элси Маниак и прочим своим подружкам — и холодным, и пламенным, — даже по князю де Вальдеку, вспомнив его галстук, повязанный бантом, и его хромоту. («Он похож на подбитую куропатку», — говорил Пруст.) Средиземноморье показалось ему отвратительным — и ярость вулканов, и родившиеся в конвульсиях горы, и тощие земли, населенные людьми себе на уме, и эти луга, голые, как железнодорожная насыпь, и эти резкие цвета под бесстыжим солнцем, и монотонное журчание ручьев — словно из классического репертуара.

Как много отдал бы он за возможность увидеть зеленый газон!

Он вдруг понял, какая романтическая ностальгия мучила Софью, королеву Греции, когда она попросила у своего мужа Константина разрешения посадить плющ у стен Акрополя.

Но Ирэн уже направлялась к нему и раньше, чем оказалась рядом, с тревогой спросила:

— Вы чем-то подавлены? Вы выглядите несчастным.

Вопрос этот был столь простодушен и неловок, что Левис ответил лишь усталым пожатием плеч, не поднимая глаз:

— Напротив, я счастлив.

— Я спрашиваю серьезно.

— Дело в том… Если вы меня любите, мы должны вернуться в Париж, хотя бы на неделю. Я чувствую, что схожу с ума, не видя ни облачка. Вы меня понимаете?

V

Они вернулись. Была середина лета. Париж напоминал Грецию: возле церкви Мадлен толпились американцы, Елисейские Поля были пустынны, выжжены дотла, по ним, словно козы, бродили подъемные краны[16]. Не хватало воды. Итак, победа в споре осталась за Греком.

Левис и Ирэн жили на восточный манер, за плотно закрытыми ставнями. И все-таки это был не остров, и на пустынных улицах оставалось что-то от горячительной, заразительной приветливости предыдущих месяцев, а когда исчезли туристские автобусы, воздух опять наполнился драгоценными ароматами — резкими, фривольными, которые останутся в Париже навсегда, даже если французы покинут его.

Они ни с кем не встречались. Ирэн тяготилась людьми и не любила все эти разговоры. «В Париже, — объясняла она, — от вас всегда словно ждут сюрприза. А мне нечего предложить. Мне нужны только вы, Левис. Когда мы с вами вдвоем, мне хорошо. Я люблю народ, детей, животных; но здесь дети болезненные, с животными плохо обращаются, а рабочие превратились в жадных мещан».

По утрам они долго нежились в постели. У Левиса была еще забота — скаковые лошади. Не вставая, он звонил в департаменты Орн или Кальвадос, интересовался, как там у лошадей зубы, мышцы, как они подкованы. Дни были похожи один на другой. По вечерам они уезжали за город выпить шампанского на какой-нибудь игрушечной мельнице среди старинных буфетов; им накрывали, как иностранцам, добавляя в соус много вина и зажигая свечи.

— Мы тратим не считая, а ничего не зарабатываем, — говорила Ирэн. — Об этом пора подумать. Тут впору призвать на помощь журнал «Экономное хозяйство».

— Вот еще, — отвечал Левис, — плохо, когда нет денег, но куда хуже, если их надо считать…

Они не появлялись в свете. Женитьба Левиса была встречена оглушительной тишиной. Он отнесся к этому философски.

— Никто не благословлял наш союз. Нет надежды, что он доставит кому-нибудь удовольствие. Среди ваших и моих знакомых одни задеты, остальные равнодушны. Это естественная враждебность, которую всегда встречает счастливая чета, к ней надо приспособиться. Если в один прекрасный день нам захочется выйти в свет, придется продемонстрировать какие-нибудь неудачи — только в такой атмосфере друзья могут дышать.

Безделье — мать пороков, но порок — отец искусств. Они посещали музеи. Ирэн больше нравилось в Музее флота: там было много парусников. Она была далека от искусства и с легкостью могла, например, жить среди безобразных вещей. О европейской живописи она знала только то, что известно на Востоке, — Диас, Месонье, Детайль.

Левис, который изучил все Пелопоннесские войны перед поездкой в Грецию, хотел познакомить ее с историей Франции. Вскоре он обнаружил, что она знает наизусть годы жизни всех французских королей. Ее представления о Франции были немного старомодными и смешными, но достаточно точными и трогательными — такими их формируют в школах Страны восходящего солнца.

Готовить она любила только фаршированную тыкву и плов, обильно приправленный помидорами и коринфским виноградом; из вин предпочитала сладкие. Левис открывал перед ней святая святых французской жизни, где любовь и кухня неразделимы.

Они совсем не разлучались. Они еще не знали, что семь часов утра и семь часов вечера, когда закрыты двери душных комнат, — это мечи, которые рассекают любые нежные отношения.

Ирэн предавалась любви, как все женщины Востока, — сдержанно и просто. Огромная кровать Левиса вгоняла ее в краску. Она смятенно принимала его ласки, не проявляя никакой инициативы. Если Левис входил, когда Ирэн — как прежде греческие богини — принимала ванну, она в страхе подносила ладошку к губам.

— Вы не представляете, как вы меня напугали, — бормотала Ирэн, а когда он приближался, подставляла ему для поцелуя затылок.

Левис с удовольствием подтрунивал над ней.

— В любви не стоит давать волю всем тайным силам, которые дремлют в женщине, — возражала она. — Иначе потом с ними не справиться. Помните ученика волшебника в немецких сказках?

Поскольку крайности любовных игр Левису были хорошо знакомы, такая сдержанность его притягивала. Благодаря ей Ирэн была несравненна: так страстны были черты ее лица, так чарующи некоторые, почти дикие, движения. Но стоило прикоснуться к ней — вас встречала мудрость и прохлада мрамора.

Левис применил весь свой опыт, хитрость и даже коварство. Поначалу результаты были не слишком многообещающими. Ирэн скорее была удивлена, он заронил в нее неуверенность. Но с каждым разом он забирал все больше власти, чувствуя, что она уступает. Наконец, он признал, что она делает успехи, хотя, может быть, только из уважения к нему. Он постарался использовать это ее новое состояние ради своего удовольствия, не отдавая себе отчета в том, что может испортить ее и потерять.

— Что называется безумством? — спрашивала Ирэн.

— Как вам ответить? Это и запуск серпантина, когда человек убегает на ночной праздник, вместо того чтобы лечь спать; это и наркотики, и стремление к удовольствиям, и участие в живописных любовных группах, как это теперь модно.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего особенного. Для большинства людей любовь превратилась в такое скучное занятие, что они предпочитают групповой секс, чтобы у них что-то получилось.

— Не понимаю, — проговорила Ирэн, не скрывая удивления.

VI

Левис застал Ирэн перед зеркалом.

— Я толстею, — произнесла она, — возле вас я превращаюсь в турчанку.

— Зачем же расстраиваться?

— Я от всего расстраиваюсь. В отличие от вас, скептика, я обладаю развитым чувством ответственности.

— Да, — ответил Левис, — у меня чувство ответственности ограничено. А скорее, — будучи пессимистом — я вообще от него отказываюсь.

— Это очень удобно. Вы пессимист не по убеждению, а просто потому, что так легче. Не придется расстраиваться, даже если поймешь, что Вселенная абсурдна. Вы на меня сердитесь за то, что я не хожу к портнихам, за то, что я отказываюсь принять в подарок жемчужное ожерелье, добытое рабским трудом, за то, что я равнодушна к вашим рассказам о традициях производства шампанских вин; а дело в том, что теперь, когда я не работаю, мне стыдно пользоваться всем этим. Чем больше я размышляю, тем больше убеждаюсь, что мир в целом совершенен и гармоничен. Беспорядок, который царит в нем сейчас, — явление преходящее, и нехорошо его усиливать.

— Вы печальная оптимистка, а я — веселый пессимист, — отвечал Левис. — Я давно уже решил устроиться в этой жизни по возможности с удовольствием. Жить с удовольствием до последней минуты, не заботясь о других.

— Нет, Левис, расчетливый эгоизм — не для нас, оставим это коммерсантам.

— Но все так или иначе устраивается.

— Да, но не так, как вы думаете.

— Ну так зачем же работать?

— Но ведь мы оба не работаем. Вы думаете, я трудилась из алчности? Нет, во-первых, ощущая в том потребность; во-вторых, желая принести пользу моей стране; наконец, потому, что, живя на земле, я ощущаю себя составной частью людского содружества, которое существует по законам суровой взаимопомощи, сложившейся в целях производства и экономии.

— Как жаль, что нельзя опубликовать все, что вы так складно излагаете.

— Не смейтесь. Для меня неприемлемо получать не отдавая; служить — как многие женщины — предметом роскоши — сначала просто дорогостоящим, а потом, может быть, и опасным.

Левис взирал на нее с насмешливым удивлением. Он был истинным парижанином — эгоистичным, ко всему приспосабливающимся. Живя по мере своих возможностей, ни о чем не беспокоясь в этом послевоенном мире, где повсюду царила спекуляция, он никогда не задавался подобными вопросами. Он полагал, что нельзя называть паразитом того, кто исправно платит налоги и отслужил военную службу.

Его восхищала Ирэн. Он чувствовал, что она во власти «демона честности» — как понимали ее древние; такая честность лежала в основе всех сооружений Греции, что позволяло им сопротивляться времени: жизнь Ирэн, как сама античность, была основана на строгих правилах, она не изменяла им никогда. Левис наивно удивлялся, как это можно, не впадая в вульгарность, сохранить примитивные, устаревшие представления о мире. Ему всегда казалось, что элегантность неотделима от некоторой испорченности. Будучи во власти подобных предрассудков, он, как мы видели, упорствовал в своей верности дурным нравам. Появление Ирэн должно было положить им конец. К сожалению, однако, многолетняя привычка полностью распоряжаться собой и другими мешала ему довериться жене, подчиниться или в чем-то изменить себя. Он никак не корректировал свое поведение.

Он ничего не делал, чтобы заслужить уважение Ирэн, прекрасно зная, что человека любят скорее за недостатки. Поэтому он продолжал так нелепо распоряжаться своим счастьем. Но ему начинало не хватать той материальной гармонии, того идеального ритма жизни, к которому он привык до женитьбы. Он чувствовал себя все менее сильным, все менее решительным. К нему вернулось какое-то детское простодушие, что-то, затаившееся в генах. Он жил неполноценной жизнью.

Как-то вечером после ужина Левис зевнул и спросил:

— Завтра скачки в Гайоне. Вы поедете?

— Мы ведем какое-то бессмысленное существование, — без обиняков ответила Ирэн.

VII

В последующие дни Ирэн была немного веселее. Она рано уходила из дому, возвращаясь только к обеду. С каждым днем она получала все больше писем. Ирэн перестала жаловаться, что полнеет, что плохо себя чувствует. Незнакомый голос с иностранным акцентом, искажая слова, просил позвать ее: «Мадам может прийти к телефону?» Начинался долгий разговор. Левис, дорожа собственной свободой, старался уважать свободу Ирэн: не хотел ни о чем ее расспрашивать. О чем шла речь — семейные проблемы? воспоминания детства? туалеты? В это не очень верилось. Он не допускал, чтобы ему было «неприятно». (Слово, которое в устах сторонних наблюдателей получает почти трагический оттенок.)

Как-то утром Левис увидел ее машину на улице Камбон. Посмотрел, нет ли вывески массажистки или модистки, к которым могла бы наведаться Ирэн, но таковой не обнаружил. Унылый дом, этакая однообразная вертикальная пустыня с витражами в кабине лифта и винтовой лестницей, огибающей лифт. Что может делать Ирэн в этом доме? Да еще так долго? Половина первого. Электрики возвращались с обеда. Левис вошел во двор. Цокольный этаж имел какой-то непристойный вид; в окнах шестого — розовые шторы. Он ощутил неловкость из-за того, что шпионит. Он никогда не верил в предчувствия, а тут они нахлынули.

Преодолевая неловкость, он все-таки решил ждать, сел на ступени. Ровно в час Ирэн вышла, держа под мышкой пакет. К обеду она опаздывает не больше чем на пять минут — так задерживаются обычно мужчины, а не увлеченные своими непостижимыми делами женщины. Увидев его, она остановилась в недоумении. Села в машину на водительское место, но не отъехала. Потом, повернувшись к нему, прямо тут же, возле этого подозрительного дома, начала объяснять:

— Простите меня, Левис… Я не решалась вам признаться, хотя мне было очень тяжело скрывать от вас… Всего несколько дней как я прихожу сюда, около двух недель. Наш банк открывает в Париже филиал, два этажа в этом доме. Пока еще нет вывески. Сейчас проводят электричество. Уверяю вас, обстоятельства оказались сильнее меня… Я недавно узнала, что греческий консорциум в ближайшее время разместит во Франции заем в драхмах, который не может нас не интересовать. Наш уполномоченный — бестолковый малый. Он совсем растерялся и однажды позвонил мне, прося совета. Я помогла ему выпутаться. На следующий день я приехала в банк и с того времени бываю здесь каждый день.

— Не каждый. Иногда вы не выходите из дому. Например, позавчера, мигрень…

— У меня не было мигрени. (Если бы вы знали, как приятно перестать врать!) Я принесла домой финансовые документы и приводила их в порядок, тайком от вас, закрывшись в комнате.

Левис некоторое время молчал, потом расхохотался:

— А я-то думал, вы лечитесь!

Вечером после ужина (за окном лил дождь, только что подключили отопление) Левис произнес, разжигая трубку:

— Я размышляю над моим утренним открытием. Это серьезнее, чем вы думаете, Ирэн. Самое неприятное в этом состоянии обманутого мужа, что вы и меня тем самым заставляете вернуться к работе. Мне этого совершенно не хочется, но я не тот восточный мужчина, что способен сидеть в кафе, пока жена его, как говорят в салонах на улице Алезиа, «опускается до бизнеса».

— Речь идет о двух неделях.

— Речь идет о всей вашей жизни, Ирэн. Вы не согласны отказаться от работы, без нее вы умрете. Вы заметили, как изменились с того момента, как вернулись в банк?

Ирэн села к нему на колени:

— Это правда. Я не очень сожалею об этом. И тебе лучше начать работать… Ты же понимаешь, надо приносить пользу. Не должно существовать двух Европ — той, что живет в чистоте и достатке, и другой, что покрыта вшами и грызет кору деревьев…

— Не жена, а Гражданский кодекс!

— Будь снисходительным. Стоит ли ждать, пока обстоятельства заставят людей любить друг друга? Ты дорого заплатил бы за этот опыт.

В полумраке она с трудом различала черты его лица — прежде очень энергичные, но приобретшие мягкость с той поры, как он бросил свою профессию.

— Я говорила себе, что и ты, наверное, хотел бы снова взять дело в свои руки, что ты не решаешься только из-за меня.

Левис поспешно подавил в себе желание быть искренним:

— Ничуть. Я твердо решил не возвращаться к делам. Ты усыпила во мне столько страстей…

— Мне как-то тревожно. Что происходит с теми страстями, импульсами, приносившими удачу, с той энергией, которой была наполнена твоя жизнь? Все эти страсти спят, чтобы, проснувшись, ополчиться на меня?

— Не беспокойся, я отходчив.

— А помнишь, ты говорил, что чувствуешь себя на Бирже, как на школьной переменке?

— Я повзрослел. У меня нет потребности играть.

— Ответь мне честно. Ты что, ни разу после женитьбы не принимался за какое-нибудь дело?

Левис повернул рычажок радиатора, чтобы стало теплее, — раньше в таких случаях начинали поэтически шевелить головешки в камине.

— Нет, — произнес он.

Снаружи бушевал, обрушиваясь на крыши, ветер. Левис подошел к Ирэн.

— Впрочем, однажды, в Греции, я, кажется, тебе не рассказывал… я сделал ставку на весь урожай винограда твоего острова и выиграл.

VIII

Некоторое время спустя основной французский филиал банка «Апостолатос» переместился из Марселя в Париж. Ирэн согласилась быть главным уполномоченным. Чем дальше, тем решительнее греческая фирма отказывалась от операций по фрахтованию или кредитных коммерческих операций, переходя к финансированию промышленности и основных государственных фондов. Благодаря новому направлению деятельности и удачному взаимодействию с иностранным капиталом филиалы этой фирмы — «Олимпийская компания химических продуктов» и «Спартанское общество электроснабжения» (для технологий Томсона и Хьюстона на Пелопоннесе) — за несколько месяцев удвоили стоимость своих акций. Имя Апостолатосов имело теперь в Париже добрую славу; выигрышные займы, финансовые обязательства в драхмах и т. п. стали находить себе спрос на французском рынке. Единственное, что омрачало этот успех, — итало-греческий конфликт, возникший в связи с захватом в Адриатическом море греческого парохода, что могло иметь опасные последствия.

Во Франко-Африканской корпорации ситуация была совершенно другой. Левис с трудом снова приступил к исполнению своих обязанностей. Уходя, он оставил фирму в полном беспорядке. Предпочитая руководить корпорацией бесконтрольно, Левис в течение долгого времени никого не вводил в курс дела, не фиксировал никаких распоряжений, не регистрировал никаких бумаг, вел переговоры без всяких подтверждающих документов, уносил домой папки с бумагами, которые его интересовали, а потом забывал их возвращать, и т. п.; как только он отошел от дел, многие начинания, шедшие в гору благодаря его смелости и энтузиазму, затормозились. Сразу нашлись недоброжелатели, которые поставили ему это в вину. Его инициативы обернулись ошибками, его смелость — безумием. К тому времени, как он вернулся, настроение управленческого аппарата было уже совсем другим; дела вершили боязливые прелаты, которые вели операции ни шатко ни валко, заботясь лишь о текущем дне, вяло и сонно. Левис ходил вокруг них, как хищник вокруг жвачных животных на лугу. Ему пришлось прибегнуть к проснувшейся в нем настойчивости, чтобы вернуть себе авторитет.

Работа возвратилась, как верный друг: Ирэн, ведущая свою фирму к процветанию, и Левис, упорно исправляющий положение в своей, — оба были уверены, что работа свяжет их еще крепче, чем любовь.

После дел, которые разводили их в разные стороны, после ранних отъездов, после внезапно прерванных обедов часы, проведенные вместе, должны были цениться особенно высоко; удачи должны были стать еще значительнее, неудачи — менее болезненными. Но нежные взгляды почему-то меркли при сообщении о выгодной сделке; срочный выкуп какого-нибудь залога разрушал соединявшее их желание. Они хотели направить по новому пути стремление к идеалу, которое часто губительно для человеческих отношений. Все это — волшебство деловых соглашений, опасные игры, рискованные финансовые проекты, неустойчивость обменного курса, патетика банкротств или биржевых сделок — должно было способствовать установлению между ними отношений такой уверенности, полноты и устойчивости, которые не могла бы породить даже размеренная совместная жизнь.

IX

Но все складывалось по-другому.

Несмотря на то что их взаимную любовь питали естественные, сильные чувства, оба они, однако, ощущали: счастье уходит от них с каждым днем. Первым виновником и первой жертвой оказался Левис. Он не обладал таким возвышенным сердцем, как Ирэн.

Обоим случалось распечатывать письма, адресованные другому. Ирэн, взглянув на первую строчку, сразу извинялась. Левис же, даже поняв, что речь идет о делах банка «Апостолатос», не мог отказать себе в удовольствии дочитать до конца.

Ирэн работала без помощников, обдумывая серьезные решения на ходу, пока приводила себя в порядок или одевалась; Левис не мог обходиться без секретаря. Снова в повседневную жизнь вошел Марсьяль.

Как и большинство бизнесменов, Левис был не в ладах с цифрами, путаясь хуже ребенка в пределах четырех арифметических действий.

Ирэн над ним посмеивалась:

— Вы кончите, как мой дядюшка Приам; как-то вечером он подводил итоги и обнаружил огромный дефицит. Взял пистолет и застрелился, а наутро оказалось, что была всего лишь ошибка в подсчетах. Он оставил моей тете Клитемнестре шесть миллионов.

Зазвонил телефон. Левис поднял трубку, спокойный, но помрачневший.

— Это вас, дорогая, — произнес он.

Профессиональное мастерство Ирэн навевало на него тоску. Он задавал себе вопрос, как она одна со всем справляется. Она никогда не опаздывала, принимала посетителей, составляла картотеку, отвечала на письма, диктовала отчеты и, казалось, делала все это без малейших усилий. Рабочий кабинет Ирэн был всегда прибранным, она наводила там порядок каждое утро. А в кабинете Левиса скапливались счета, послания, которые неделями ждали ответа. Ирэн привыкла при ведении дел к широким жестам («свободно отпускала поводок», как она говорила), особенно с греками. Чувствовалось, что на переговорах царит полное доверие, что предательство здесь невозможно. Он же шел в одиночестве, постоянно настороже, не снимая руки с рукоятки пистолета, вынужден был среди западных бизнесменов, склонных к интриганству, ни на минуту не терять бдительности.

Ирэн происходила из семьи банкиров, имевших дело с золотом, торговавших золотыми слитками. Левис же принадлежал к поколению, умеющему делать вклады только в промышленность; он в глаза не видел золота, относясь с презрением к операциям финансирования под залог и к банкам, этим занимающимся. Сам он использовал средства с депозитных счетов как ему заблагорассудится, порой не считаясь с интересами их владельцев. Ирэн соблюдала традиции, свято относилась к сбережениям клиентов, прибегая к выпуску облигаций или к государственным фондам; не ленилась задабривать парламентариев и прессу. «Быть банкиром, — объясняла она, — это значит соблюдать тысячу мелких правил, никогда не рисковать».

Левису, воспринявшему самомнение послевоенных лет, не нравилась такая медлительность, и тут он был не прав. От союза политики и банка дети рождаются некрасивые, но выносливые.

— Ирэн, вы — воплощение монополии и взяточничества.

— А вы, — парировала она, — беспорядка и спекуляции.

Левис иногда отказывался от дела, которое казалось ему скучным. По общему мнению, он вел себя в этих случаях, как женщина. Ирэн ничего не упускала; ей все было кстати. Она всегда помнила, что современный кредит — потомок былого ростовщичества, и не пренебрегала ничем, даже самым малым. Она старалась не вести охоту на территории Левиса. (Появление сходных предприятий в Средиземноморье способствовало тому, что их интересы нередко сталкивались.) Но если Левис передавал ей какую-нибудь папку с документами, решив посмотреть, как она выпутается из этих трудностей, Ирэн серьезно вникала в существо дел, и положительный результат не заставлял себя долго ждать. Тогда Левиса охватывала обида. Из гордости он старался этого не показывать, но от глаз Ирэн ничто не укрывалось, и она с присущей ей прямотой предлагала ему аннулировать этот контракт. Но он, по-прежнему мрачный, отказывался; обиды Левис забывал с большим трудом.

Конечно, он, как и раньше, восхищался женой, но теперь часто думал о ней с неприязнью.

Он упрекал себя за это, но тем не менее злые мысли приходили все чаще.

Однажды утром Левис сказал:

— Я не вернусь. У меня деловой обед в городе.

Он хотел было ввести Ирэн в курс дела, рассказать ей, что ему предстоит рассмотреть выгодные предложения американского консорциума по установке радиотелеграфа по всей Малой Азии, вплоть до Персии. Однако чтобы заинтриговать Ирэн, — он полагал, что она так же ревнива к его делам, как он к ее, — а может быть, потому, что она, проявляя скромность, ничего не спрашивала, да еще чтобы не сглазить эту сделку, Левис решил больше ничего не говорить.

Вечером, чувствуя угрызения совести, он вернулся к утреннему разговору:

— Я не успел вам объяснить. Я приглашал обедать двух американских банкиров, которые прибыли из Лондона.

— Это не по поводу установки радиотелеграфа в Малой Азии? — прервала Ирэн. — Будьте осторожны, группа Маркони ваших партнеров вовсе не поддерживает, хотя они это утверждают. Я навела справки, это предложение несерьезно.

Не так уж много прошло времени, а оба они стали менее откровенны. Ирэн — потому что ощущала, что муж от нее отдаляется. Левис — потому что чувствовал рядом с собой профессионала более высокого уровня. У него складывалось впечатление, что он ведет борьбу с противником, находясь с ним в интимных отношениях, противником очень ловким, который с первой же сделки оставил его далеко позади. Операция с эксплуатацией Сан-Лючидо сначала их разъединила, потом свела; Левис долго думал о Сан-Лючидо с радостным волнением, как об источнике своего счастья, но по мере процветания разработок серы нарастало чувство унижения; он поймал себя на том, что испытал нечто вроде отвращения, узнав, что работы входят во вторую стадию, что прибыль получена достаточная и компания предлагает даже выплачивать дивиденды.

В связи с этим он вспомнил, что приближается годовщина их встречи на Сицилии. Он решил, что принесет Ирэн букет пьянящего, пахучего жасмина, какой благоухал за окном в тот первый вечер.

X

Во второй половине дня, когда Левис зашел в цветочный магазин за букетом жасмина, случаю — нашему самому злобному врагу — угодно было, чтобы туда же пришла мадам Маниак. (Когда столько лет общаешься в свете, неизбежно имеешь и общих продавцов.) Элси! Она вдруг предстала владычицей всех удовольствий, женщиной величественной и забавной, образованной и совершенной, такой, какою Левис — стыдясь своего желания — хотел бы видеть Ирэн и какою она не была. К этому времени он уже разуверился в том, что законная жена может заменить мужчине любовниц. Он почувствовал, что Элси ему снова необходима. Между ними никогда не возникало ссор, размолвок, не обсуждались вопросы ни чести, ни справедливости. В согласии с нравами аристократического XVI округа мадам Маниак любезно начала разговор так, словно они прервали его накануне.

— К аперитиву не приходите, если вам это неприятно, а вообще я рада буду видеть вас… Новости? Марбо — в постели: в мягкое место ему попала пуля, которую выпустил Харбеджан несколько дней назад, когда они встретились в Солони. Знаете, когда армяне берутся за оружие…

Их разговор прервала цветочница. Ей нигде не удалось раздобыть жасмин.

— Тем хуже, — раздраженно произнес Левис, — дайте что-нибудь другое, например… салат…

Уже час как Левис находился у мадам Маниак; он лежал на диване, она кружила рядом, продолжая в том же легкомысленном тоне:

— Все говорят, что твоя жена восхитительна. Прямо с фресок Равенны. Ты, видно, хочешь, чтобы я познакомилась с ней одной из последних? Уверена, что она бы мне понравилась.

— Это уже опасно.

— Ну ладно, Левис… Рассказывают к тому же, что она отличный бизнесмен. Познакомь нас.

— Как-нибудь потом.

Она прошептала ему на ухо, посмеиваясь:

— Может быть, так будет удобнее?

XI

Левис вышел от мадам Маниак и пошел пешком, чтобы выветрились ароматы, проникшие в его кожу. К ужину он пришел с опозданием. Ирэн лежала у камина, спрятав лицо в ладони. Левис подумал, что она плачет, и взял ее руку в свою. Нет, Ирэн никогда не плакала, но было видно, что она скрывает душевную боль.

— Когда я возвращаюсь, — произнес Левис с игривой свирепостью, — мне хочется видеть вас веселой. А у вас вид необеспеченного чека. Отчего вы так грустны?

— Я давно дома и все размышляю о том, что зря я вернулась к делам. А теперь уже ничего изменить нельзя. Это не та игра, которую можно начать или бросить в любой момент. Леность — приятное занятие, и с ней все кажется легким. А работа — тяжелое обязательство с серьезными последствиями, в чем я убедилась только сегодня.

Левис выказал нетерпение, чтобы остановить нравоучительную тираду.

— Все это по моей вине, — продолжала Ирэн, — моя вина уже в том, что я вышла за тебя замуж. А меня считают волевой. Да я и сама так думала… Я попытаюсь объяснить тебе, в чем ты не решаешься себе признаться: ты женился, чтобы быть счастливым, чтобы обрести покой и счастье, а не для того, чтобы твой дом стал прилавком банка — хуже! — двух банков. Сегодня я для тебя конкурентка. А завтра? Может быть, даже женитьба на мне — для тебя только реванш, после которого ты захотел снова жить свободно; если говорить серьезно, Левис, я не так уж необходима тебе, как ты думаешь. К несчастью, теперь я тебя люблю… (она остановила его, боясь, что он прервет ее), но это касается только меня. Бросить работу? Ты же видел, я пыталась, но я не могу жить бездельничая. Я гречанка и люблю, чтобы любой план, любая мечта осуществлялись. Мои предки жили на своем острове, несмотря на то что их уничтожали, гнали, — на том самом острове, где ты жить не смог. Я тоже остров, простой, изолированный от внешнего мира, — ты не можешь здесь жить. Мне ненавистно все бездумное, доставляющее удовольствие. Меня не прельщают пороки — будь они яркими или просто удобными. За моими плечами — века свободной торговли, эмиграции. Теперь дай мне возможность уйти…

Левис приподнял волосы Ирэн, тончайшие, как проводки в магнитофоне.

— Ты уйдешь, не дав мне даже времени на размышления? Мы же друзья.

— Нет, не друзья. У меня нет времени ждать, когда сложатся прочные возрастные привязанности. Не усложняй. Ты ведь не русский, чтобы уйти, пошатываясь и взволнованно восклицая: «Как все запутано!» Не отворачивайся от правды. Девизом человечества должен быть лозунг: «Такова правда. Спасайся кто может!» Исключение здесь составляют только греки. Кто мы, собственно, такие? Днем мы враги. Ночью? Ночью — тоже, но тут нам не приходится выбирать оружие. Можно ли продолжать так жить? Скоро это будет мукой. Нас ждут такие испытания! Ты очень образованный, нервный, колеблющийся; я вся во власти варварских импульсов и страстей…

Левис не отвечал. Этот ребенок был так близок его сердцу. Он обнял ее, скользнув ладонью под платье, лаская кожу спины.

— Ирэн, ведь ваше имя означает мир, так?

Ирэн уткнулась лицом ему в колени, обессилев, точно какой-нибудь греческий городок, попранный тираном.

XII

Так Левис понял, что при всей своей гордости Ирэн не может перед ним устоять. Он подумал: «Вот говорят, что в наши дни женщинам трудно найти мужчину; для любви-то они всегда его найдут, но им всегда будет не хватать мужчины, который бы сел рядом, обнял за плечи и спросил: „Отчего вы грустите?“»

Его поразило, что эта меланхолическая исповедь, эта первая попытка восстания точно совпала по времени — хотя она не могла об этом подозревать — с моментом, когда он от нее отдалился. Когда живешь бок о бок с человеком более утонченной натуры, чем ты об этом думаешь, многие его поступки кажутся необъяснимыми, подчиняясь особой оккультной логике.

Ирэн и Левис продолжали жить вместе, но непримиримые различия накапливались помимо их воли.

Ирэн плохо себя контролировала:

— Думаю, нам не удастся стать счастливыми.

Левис раздражался:

— Если бы я тоже все время говорил об этом, мы давно утратили бы наше счастье. Мы будем счастливы, мы должны быть счастливы.

Потом он брал ее руки в свои, утешая:

— Проявите терпение. Не растрачивайте ваш драгоценный нервный капитал. Без грусти жизни не бывает. Может быть, вы хотите кого-нибудь видеть? Вы согласны, чтобы я вывел вас в свет? Вокруг много нового. Появилось множество спектаклей — и забавных, и серьезных, вы пока отказывались их посещать. В массе своей люди скучны. Но каждый в отдельности — не всегда. Конечно, вы не «общительны», как сказали бы пожилые дамы, но они вам и не нужны. Почему бы, однако, не попробовать разные удовольствия?

Левис с удовлетворением, но не без злопамятства подумал о том, что ни на одну женщину он не тратил столько душевных сил. Раньше он оказывал знаки внимания, подсказанные умом, а вовсе не порывом сердца, как ему мнилось.

Они посещали старинные дома на левом берегу Сены и ухоженные дома на правом, бывали в особняках, театрах, на концертах. С балов они выходили в те утренние часы, когда по пустынным улицам бродят призраки истории Франции. В канун зимы Левис и Ирэн первый раз после женитьбы посетили высший свет.

Ирэн имела большой успех. В Париже было немало деловых женщин — знаменитых модельеров, удачливых актрис, мудрых консьержек, агентов по рекламе; все они трудились в поте лица, используя, как говорится, не свои, а чужие рецепты по варке варенья, торопились пустить в дело барыши, укрепить свое положение, бывать в гостях, общаться со знаменитостями, быстро обнаруживая при этом предел своих возможностей.

Ирэн очаровала всех своим изяществом, естественностью поведения, не отягощенного претензиями богатой финансистки, наивным и независимым складом ума. За ней ухаживали. Левис не ревновал. С ней жаждали познакомиться довольно влиятельные лица. Среди них — поверенный в делах посольства Италии, охотник до хорошеньких женщин; он, однако, быстро пожалел о своей попытке, так как Италия и Греция в этот момент находились в состоянии конфликта: Ирэн отвернулась от него.

Ирэн была равнодушна к своему успеху. Ей больше нравилось оставаться дома, принимая без всякого шума знакомых греков. Возвращаясь домой, Левис часто слышал в салоне приглушенную беседу, прерываемую скороговоркой: это собирался Благотворительный Греческий комитет. Он не понимал, о чем шла речь, школьные познания основ греческой лексики тут ему не помогали. На Олимпе словно крякали утки. Познакомившись с четырьмя-пятью посетительницами — среди них была и тетя Клитемнестра, — он заскучал: все они были очень смуглыми, очень богатыми, с подведенными бровями, с глазами, блестящими, как леденцы, на пальцах — неправдоподобно крупные изумруды и бриллианты, словно куча битого стекла.

Он уходил к себе в комнату, забрасывал ноги на стол и все думал, думал об Ирэн, пытаясь понять, как, не лишая ее ласки, все-таки одержать над ней верх.

XIII

КОТИРОВКА ДНЯ

Проценты

Котировка предыдущего дня

Обладатели ценностей

Начальный курс

Окончат. курс

70

1065

Банк «Апостолатос»

1080

1106

540

Франко-Африканская корпорация

535

510

XIV

Три недели спустя после эмиссии сумма греческого займа была перекрыта в два раза — тут же, у окошечек банка «Апостолатос». Однажды вечером Ирэн и Левис решили нарушить одиночество и отпраздновать этот успех.

Начался праздник радостно. Ирэн была в платье из металлической нити, что усиливало ее жаркую восточную смуглость, подчеркивало игру серебра и черни, как на иконах.

«Она — само совершенство», — подумал Левис, зайдя за ней в спальню и любуясь ее гибким телом в обтягивающем, переливающемся, как змеиная чешуя, платье.

Они роскошно поужинали, поглядывая на танцующих, — покатые женские плечи, строгие смокинги. «Знать с улицы Мира, громкий смех, избыток косметики — как не похоже все это, — думала Ирэн, — на ночной Триест, где всего два кинотеатра да офицеры в форме, чинно прогуливающиеся перед кафе Венето». Весь вечер они переходили из одного кабаре в другое, от улицы Комартен до Монмартра. Там Левису встретились друзья.

Пока какой-то танцор, освещенный лучом прожектора, уносил под крики «браво!» свою партнершу, закинув ее, как козочку, на плечи. Ирэн познакомили с красивой, уверенной в себе женщиной, пожалуй, увядшей, но с ярким, как цветок герани, ртом и лживыми глазами: та рассыпалась перед Ирэн в любезностях.

Улучив минуту, Ирэн спросила у Левиса, как ее зовут.

— Да это Элси Маниак.

Левис часто рассказывал о ней, и Ирэн, еще не зная ее, уже возненавидела.

— Мне неприятно думать, что она существует, — однажды сказала Ирэн.

Как обманчивы бывают представления о людях, которых не знаешь! Элси Маниак показалась Ирэн очаровательной. Они прониклись друг к другу симпатией, танцевали и пили вместе.

Около часа ночи втроем они вышли на площадь Пигаль. На воздухе им стало как-то не по себе. Припаркованные машины заснули. Световые вывески впали в летаргию.

— Как не хочется домой! — сказал Левис.

— Может быть, зайдем ко мне на рюмочку, по-дружески? — предложила мадам Маниак.

— Ты согласна?

Ирэн подчинилась, отдавшись чужой воле. Она чувствовала, что ею вертят как хотят. От Левиса невозможно было отбиться. И у нее не было сил противиться насильственному потоку, который нес ее к какой-то развязке.

На дикой скорости машина бесшумно мчалась в холодном тумане вдоль Сены. Странный темный дом — экзотические неприятные безделушки, фигурки Будды, куклы, ароматические светильники, разноцветное стекло бутылок. В полумраке плыли перед глазами Ирэн книжные переплеты и шкуры пантер с глазами огромными, как бабочки.

Она пошатнулась, теряя сознание.

Левис и Элси Маниак смеялись. Они усадили Ирэн между собою на диван среди беспорядочно брошенных, расшитых золотом подушек, которые холодили кожу.

— Спасибо, мне просто стало нехорошо, нет никакой необходимости меня раздевать.

XV

«Неужели другим никогда не приходится обманывать тех, кого они любят?» — думал Левис, пытаясь разобраться в смятении своих чувств, идя в одиночестве по набережной. Вечер был черным, как кофейная гуща, но по нему нельзя было угадать будущее.

Он ушел из дома рано утром, когда Ирэн еще спала, а вернулся поздно ночью, немного взволнованный, но довольный. Ему нравилась в Ирэн ее чистота, так нравилась, что он не мог ее больше переносить. И впрямь она защищала Ирэн от всего — от подозрений, от опасностей; позволяла ей оставаться самой собой; никогда не делая усилий, чтобы услужить ему, понять его, Ирэн и спала-то в кольчуге этой чистоты…

Неужели нельзя выбрать что-то среднее между женщинами в звательном падеже и женщинами в повелительном наклонении?

Жить в Париже после тридцати лет — значит окружить себя сообщниками. Иначе надо уезжать. Раз Ирэн согласилась перебраться во Францию, рано или поздно ей придется «ужиться».

Левис подумал о том, что легкая распущенность, которую он позволял себе с женщинами, когда они ему просто нравились, с любимой кажется каким-то анахронизмом. Он размышлял об этом, не допуская мысли о возможности изменить самого себя — мысли, которая так часто нас посещает и которую мы привычно от себя отгоняем.

Нет, он не усложнял себе жизнь, он упрощал ее.

XVI

Он упростил ее до такой степени, какую и предугадать было невозможно. Вернувшись, он застал дом пустым. Два дня он ждал. Затем, терзаемый угрызениями совести и отчаянием, на что, казалось, не был способен, он за двое суток объездил весь Париж, Лондон, Триест. Безрезультатно. Ирэн исчезла бесследно.

На восьмой день он получил телеграмму: она просила его приехать к ней на остров Корфу.

Она согласна его простить? Он готов был проделать любое путешествие, лишь бы снять с души эту тяжесть. Визу он получил с трудом, так как отношения между Италией и Грецией оставались напряженными. Наконец ему удалось сесть в Бриндизи на итальянский корабль, полный солдат.

На закате следующего дня посреди неспокойного моря возник неподвижный остров Корфу. Поднятием флага они поприветствовали корабли «Граф Кавур», «Юлий Цезарь», «Святой Марк», «Леопард» и другие знаменитые итальянские суда, которые поблескивали серыми металлическими боками, направив свои расчехленные пушки на старинную крепость, защищенную теперь только вьющимся виноградом. На главных зданиях города был высоко поднят белый флаг. Город спокойно предавался хозяйственным заботам, Италия только что объявила, что остров в блокаде.

В гостинице «Прекрасная Венеция» Левис узнал, что греческие корабли с пассажирами задержаны в южном заливе Каликиополо.

Он отправился туда поздним вечером.

Шел дождь. Под порывами западного ветра теснились греческие эскадронные миноносцы, носящие имена крупных финансистов; за частоколом их металлических мачт просвечивало небо цвета разлитого в бочки вина; здесь же стояли грузовые и транспортные суда, задержанные по пути следования из города Патры, с Пелопоннеса, в плен попали даже фелюги, груженные мукой и материалами для дорожных работ, остановленные во время рейса от одного острова к другому, застывшие в луче прожектора с итальянских «летучих шлюпок».

Торопясь, как опоздавший матрос к своему кораблю, с лодки, управляемой двумя гребцами, прыгающей по беспокойным волнам, Левис светил фонариком, отыскивая «Василия II», на борту которого должна была находиться Ирэн. Лодка пробиралась под застывшими носами судов, между лопастей корабельных винтов и протянутыми тросами; слышались звуки аккордеона, песни, распеваемые матросами, скрипели мачты и лаяли на парусниках сторожевые псы. Кочегар высыпал сверху ведро шлака чуть ли не на голову Левиса. Пассажиры, томившиеся от безделья, коротая время карантина, стояли на корме, следили с высоких черных стен за движением лодки и слали Левису проклятия на своем родном языке.

Но вот фонарик, разрезав ночную тьму, выхватил золотые буквы на корме: «Василий II».

XVII

Он застал ее в каюте. Деревянная спинка кушетки, закрытый иллюминатор, в тазу — только что выстиранное белье, открытые чемоданы. Вентилятор гонял спертый воздух, было душно.

— Ирэн!

— Не подходите!

— Но вы позвали меня…

— Знаю. Не будем терять времени. Мне надо сказать вам нечто важное. Поднимемся на палубу.

На палубе от сильного ветра трудно было устоять на ногах. Судно дрейфовало на якоре. Вдали мигали красный и зеленый огоньки. Над их головами висели спасательные шлюпки, вырисовываясь на фоне пустого беззвездного неба, словно черные дирижабли; волны перекатывались за бортом, как груда орехов.

— Как вы здесь оказались?

— Нас остановили итальянцы. Я села в Марселе, чтобы плыть в Афины.

— Чтобы сбежать.

— Конечно.

— Ирэн, простите меня.

— Неужели вы еще не поняли, что я уже больше не жена вам? И не для того позвала я вас сюда в эту январскую ночь, чтобы повторить, что наш счет закрыт навсегда. Пожалуйста, не будем терять времени. Вот телеграммы, полученные нами из Триеста. Подтверждается информация, полученная на этих днях. Вы в курсе политических неурядиц. И, наверное, знаете, что мы отказали итальянцам в иске по возмещению ущерба. Теперь они мстят. Это вполне в их стиле. Они наложили эмбарго на всю греческую собственность в Италии. Нам придется продавать Сан-Лючидо — как раз теперь, когда дела идут отлично. Впрочем, именно этого нам не может простить итальянское правительство. Мы купили этот рудник, когда Италия, пострадавшая от обесценения денег, была наполовину коммунистической. Теперь против нас — Италия националистическая, зараженная ксенофобией, опьяневшая от своих прав. «Миланский кредит», с которым, как вы знаете, мы были в добрых отношениях и о чьих фашистских симпатиях вы тоже знаете, вежливо предлагает нам выкупить наши разработки, но за предложениями явно скрываются угрозы.

— Не хотите ли вы осуществить фиктивную передачу акций и эксплуатировать разработки через посредников, пока не разрешится кризис?

— Нет, они решительно настроены забрать дело из рук греков. Такова их политика на всем востоке Средиземноморья. У нас нет выбора. Взгляните на телеграммы, надо продавать, и лучше незамедлительно.

— Какие условия ставит вам «Миланский кредит»?

— Не такие уж тяжелые. Лучше, чем можно было ожидать. Но мы ни за что, слышите, ни за что не продадим итальянцам. Перехожу к делу. Мое предложение: согласны вы снова взять дело в свои руки?

«Вот как все обернулось…» — подумал Левис. Воспоминания об этих разработках в Сан-Лючидо целый год звучали в его жизни мотивом поэтическим, абсурдно-романтическим. Он снова увидел праздничное море, взрезаемое загорелыми руками молодой женщины. Снова увидел очертания сицилийских холмов и голубое подрагивающее небо. Первый раз в жизни он взмолился:

— Ирэн, не уходи!

— Значит так. Я вам все сказала. Думайте. Будьте на высоте — это ведь наш последний разговор. Просчитайте все. Вы здесь только для этого. Прогулка была бы слишком обременительной, если бы вы приехали просто из-за меня.

— Не продолжайте. Я знаю, что такое ваша гордость.

Ирэн почувствовала, как пьянит ее желание наговорить грубостей. Но она взяла себя в руки.

— Давайте держаться на равном расстоянии от дерзости и от слезливости. Хорошо?

После этих слов разговор вошел в более спокойное русло.

— Вот мы и начали в этой жизни бороться поодиночке. Давайте покоримся этому. И будем вести честную борьбу.

— Ирэн, я вас…

— Прошу вас замолчать, чтобы вы не произнесли слово, от которого небо упадет нам на голову. Любовь — не для вас и не для меня. На краткий миг я попробовала жить на земле не ради работы: наказание не заставило себя ждать. Ну так да или нет? Берете вы разработки? Отвечайте.

— Я обдумаю это, — ответил Левис. — Во всяком случае, ваши акции, удвоившие свою цену в июне, мы сможем выкупить только по номинальной стоимости. Отчисления за страхование не будут учитываться при расчетах.

Он разрыдался. Сквозь сплетения мачт из облаков показалась маслянистая луна.

«Горе не сбило его с толку, — подумала Ирэн. — Его условия жестче, чем те, что ставят нам итальянцы».

XVIII

Банк «Апостолатос» продал разработки серы в Сан-Лючидо. Франко-Африканская корпорация выкупила их по самой низкой цене с молчаливого согласия итальянского правительства (которому она, впрочем, оказала финансовую поддержку в некоторых делах в Малой Азии). Пока шли переговоры — а они были затяжными — корреспонденция между фирмами была безличной; Ирэн и Левис составляли и подписывали отправляемые другой стороне письма и меморандумы, то и дело вступая друг с другом в какие-то отношения. Эти разговоры на расстоянии, установившиеся мало-помалу на спокойной, бесстрастной ноте, показывали, что их точки зрения на политику в Средиземном море во многом совпадают. Их интересы шли в одном направлении. И результаты были обнадеживающими, словно судьба, сделавшая все, чтобы их разлучить и помешать им быть счастливыми, теперь спешила благословить этот финансовый союз и подарить им благосостояние именно тогда, когда им стали безразличны жизненные блага. Все, что их раньше мучило, теперь сближало. Случай опять помог им. Иногда они удивлялись, почему раньше не работали вместе; отбросив стеснительность, они признавались друг другу, что если бы сумели быть счастливыми, то к настоящему моменту разорились бы. Любовь ведь быстро разоряет жизни, которые к ней не готовы.

После свидания на Корфу Левис и Ирэн не встречались, но писали друг другу каждый день.

XIX

ЧТО ГОВОРЯТ НА БИРЖЕ

«Давно уже ходят слухи о возможном слиянии банка „Апостолатос“ из Триеста и Франко-Африканской корпорации; сегодня мы, кажется, можем подтвердить, что момент этот близок. Новое общество будет носить название „Средиземноморский ОМНИУМ“. На очередном собрании, которое состоится в следующем месяце, — если наша информация верна — будет решено, что акционеры получат право на одну новую акцию вместо двух старых и на одну новую акцию вместо четырех старых, соответственно принадлежащих банку „Апостолатос“ и Франко-Африканской корпорации. После котировки, которая ожидается в январе, вполне вероятно, что акции нового общества будут иметь столь высокий курс, что ему будут отдавать предпочтение при вложении ценных бумаг».

(«Финансовая информация»)

Компьень 1922 — Афины 1923.

Примечания

1

Библейский сюжет, разработанный в живописи Тинторетто и Рембрандтом («Сусанна и старцы»).

2

До определенного времени телефонные номера в Париже начинались с букв, соответствующих названию того или другого района (Ели — Елисейские Поля).

3

Особое подразделение итальянской пехоты — «легкая инфантерия».

4

Год, когда Греция официально стала независимым государством.

5

Знаменитые ковры, изготовлявшиеся в г. Смирна, основанном греками во втором тысячелетии до н. э.

6

Даосисты — адепты религиозно-философской школы, основанной в первом тысячелетии до н. э. легендарным древнекитайским мудрецом Лао-цзы. Человек, следуя Дао (буквально — «путь»), достигает единства с природой и совершенства.

7

Большая торговая площадь Лондона.

8

Район Лондона.

9

Микены — город на острове Пелопоннес.

10

Район Швейцарии между двумя озерами.

11

Сесил Родес — администратор английских колоний (от его имени произошло название Родезия).

12

Буквально: «гостеприимное море»; древнегреческое название Черного моря.

13

Автор не несет ответственности за суждения своих героев. — Примеч. авт.

14

Город на острове Лесбос.

15

Речь идет о IV крестовом походе: в апреле 1204 г. Константинополь был взят и разграблен, экономическое господство перешло к венецианцам.

16

Игра слов: chevre — и коза, и подъемный кран.

Content

Поль Моран
ЛЕВИС И ИРЭН

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания