Джон Грин

Многочисленные Катерины

John Green

An Abundance of Katherines

Copyright © John Green, 2006 All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Dutton Children’s Books, a division of Penguin Young Readers Group, a member of Penguin Group (USA) LLC, A Penguin Random House Company

© Перевод. Зайцев В. А., 2015

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015

* * *

Моей жене, Саре Урист Грин, акростих:

Славянская ее улыбка

Алмаза дороже и чище, она как

Рассвет среди горных вершин.

Амулет, хранящий от грусти она,

Удача ловца за диким зверем,

Родная и близкая, как сестра,

И пламенна, словно живая речь.

Спасает разбитое сердце верой,

Так, словно ей предначертано свыше

Гуманно протягивать дар безмерный,

Разрешающий мне свободу и смелость.

И в редкие приступы меланхолии –

Надежный бальзам от душевной боли.

«Удовольствие не в том, чтобы владеть.

Удовольствие это так: он и она в замкнутом пространстве – два непримиримых соперника».

Филип Рот, «Людское клеймо»

[один]

Наутро после школьного выпускного вундеркинд Колин Одинец, которого в тот день в девятнадцатый раз бросила девушка по имени Катерина, решил принять ванну. Колин предпочитал принимать ванну, а не душ, поскольку считал, что то, что можно делать лежа, никогда не стоит делать стоя. Как только вода нагрелась, он забрался в ванну и с бесстрастным выражением лица принялся рассматривать свои скрещенные ноги. Он понимал, хотя и очень смутно, что ванна ему уже мала и что его можно принять за взрослого, притворяющегося ребенком.

Когда Колину было четыре или около того, он прочитал книгу о греческом философе Архимеде, и теперь, глядя на свой плоский, но хилый живот, он вдруг вспомнил о нем. Архимед открыл, что масса тела, погруженного в воду, равна объему вытесненной им жидкости, и это открытие грек сделал, когда сидел в ванной. Как только ему в голову пришла эта светлая мысль, он прокричал «Эврика!»[1] и бросился бежать по улице нагишом. Еще в той книге говорилось, что великие открытия часто совершаются в моменты озарения. Колину тогда ужасно захотелось совершить какое-нибудь великое открытие, поэтому, когда мама вечером вернулась с работы, он спросил ее:

– Мам, у меня когда-нибудь будет озарение?

Мама взяла его за руку – она была взволнована:

– Что-то случилось, милый?

– Ничего. Просто… хочу озарение! – сказал он так, как другой мальчик попросил бы у родительницы черепашку-ниндзя.

Мама дотронулась до его щеки и улыбнулась. Она наклонилась к нему, и он чувствовал слабый запах духов и кофе.

– Ну конечно. Конечно же, милый, у тебя будет озарение, – сказала она.

Но все мамы врут. Такая у них работа.

Колин сделал глубокий вдох и скользнул вниз. Я плачу, подумал он, открыв глаза в едкой мыльной воде, в которую погрузился с головой. Мне кажется, что я плачу, значит, наверное, так и есть, хотя под водой точно не скажешь. Но он не плакал. Как ни странно, он был слишком расстроен, чтобы плакать. Слишком уязвлен. Ту его часть, которая была способна расплакаться, Катерина, та девушка, что его бросила, очевидно, забрала с собой.

Он открыл сливное отверстие, встал, обтерся полотенцем, оделся и вышел из ванной.

Родители сидели на его кровати.

Когда родители сидели в его комнате, это был знак – хорошего не жди.

В разное время это означало:

1. Твоя бабушка/дедушка/тетя-Сьюзи-которую-ты-никогда-не-видел-но-она-была-милой-умерла-очень-жаль-правда.

2. Эта твоя Катерина отвлекает тебя от учебы.

3. Дети рождаются в результате акта, который позже покажется тебе довольно любопытным, но пока что – жутким. А еще люди иногда используют детородные органы разными способами, не связанными с деторождением. Например, поцелуи бывают не только в лицо.

Но он никогда бы не дождался другого:

4. Девочка по имени Катерина звонила, пока ты был в ванной, и хотела извиниться. Она совершила ужасную ошибку, но все еще любит тебя и сейчас ждет внизу.

И все же он втайне надеялся, что родители пришли, чтобы сообщить ему последнюю новость, номер четыре. Колин был довольно пессимистичным юношей, но для Катерин, судя по всему, делал исключение: он всегда надеялся, что они вернутся. Его охватывало чувство взаимной любви, он ощущал вкус адреналина в горле. Может быть, не все еще кончено, может быть, он снова возьмет ее за руку, и она, смягчив свой громкий, резкий голос, шепнет: «Я тебя люблю» – тихо-тихо и быстро-быстро, как всегда. Она говорила «Я тебя люблю» так, будто это была страшная тайна.

Папа Колина встал и подошел к нему:

– Мне звонила Катерина. Она волнуется за тебя.

Колин почувствовал на плече руку отца, они оба подались вперед и обнялись.

– Мы тоже очень взволнованы, – сказала мама, миниатюрная женщина с густыми кудрявыми каштановыми волосами, в которые вплелась одна седая прядь. – Более того, мы ошарашены, – добавила она. – Что случилось?

– Не знаю, – тихо сказал Колин, уткнувшись в папино плечо. – Я ей просто… просто надоел. Она устала. Так она сказала.

Мама встала и крепко обняла его, потом еще крепче, еще и еще, а потом расплакалась. Колин вырвался из ее удушающих объятий и сел на кровать. Ему вдруг нестерпимо захотелось, чтобы родители ушли, иначе он взорвется. В буквальном смысле. Расплещет кишки по стенам, а свой великолепный мозг по белой простыне.

– Что ж, нам нужно сесть и оценить твои перспективы, – сказал папа Колина. Он любил все оценивать. – Не думай, что я не сочувствую твоему горю, но, похоже, летом у тебя будет много свободного времени. Может, запишешься на летние курсы в университете?

– Мне очень нужно побыть одному… хотя бы сегодня, – ответил Колин с напускным спокойствием, надеясь, что родители все-таки уйдут и он не взорвется. – Может, оценим перспективы завтра?

– Конечно, милый, – сказала мама. – Мы весь день будем дома. Спускайся, когда захочешь. Мы любим тебя, Колин, ты особенный мальчик. Не расстраивайся из-за этой девочки – ты прекрасен, гениален и…

Но тут особенный, прекрасный, гениальный мальчик бросился в туалет, где его вывернуло наизнанку. Если подумать, это было немного похоже на взрыв.

– Колин! – закричала мама.

– Оставьте меня одного, – прокричал Колин из туалета. – Пожалуйста.

Когда он вышел, родители уже ушли.

На протяжении следующих четырнадцати часов, не прерываясь на то, чтобы поесть, попить или снова опустошить желудок, он читал и перечитывал свой выпускной альбом, который получил всего четыре дня назад. Кроме обычной ерунды, которая бывает в выпускных альбомах, в нем было сто двадцать восемь записей, сделанных от руки. Двенадцать из них ничего особенного и собой не представляли, пятьдесят шесть отмечали его ум, двадцать пять гласили, что писавшие хотели бы лучше его узнать, одиннадцать были признаниями в том, что с ним было весело учить английский, в семи упоминался «пупиллярный сфинктер»[2] и невероятные семнадцать гласили «Оставайся крутым!». Но Колин Одинец не мог «оставаться крутым» по тем же причинам, по которым голубой кит не мог быть невесомым, а Бангладеш – богатым. Наверное, эти семнадцать человек шутили. Он задумался над тем, почему это вдруг двадцать пять его одноклассников, с которыми он проучился двенадцать лет, написали, что хотят «узнать его поближе». Можно подумать, у них не было такой возможности.

Но большую часть этих четырнадцати часов Колин посвятил тому, что читал и перечитывал запись Катерины XIX:

«Кол!

Мы многое пережили вместе. И нас еще многое ждет впереди.

Я шепчу снова, снова и снова:

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Вечно твоя,

К-а-т-е-р-и-н-а».

В конце концов он решил, что на кровати лежать в его состоянии не стоит, потому что там слишком удобно, и перебрался на пол. Лег на спину, распластав ноги по ковру, и принялся подбирать анаграммы для слов «Вечно твоя», пока не нашел ту, которая ему понравилась: «Что я внове?» Он лежал, размышляя над тем, внове ли он, и повторяя про себя признание Катерины, которое успел выучить наизусть. Ему хотелось заплакать, но вместо этого он ощутил боль в солнечном сплетении. То, что он сейчас чувствовал, было куда хуже слез. Слезы, пусть самые горькие, дополняют тебя. А его чувство было опустошающим.

Вечно твоя… Что я, внове?

Он думал и думал об этом, а жгучая боль под ребрами все нарастала. Было так больно, будто ему задали самую сильную в его жизни взбучку. А ведь ему было с чем сравнить.

[два]

Колин лежал и страдал до десяти вечера, пока в его комнату не ворвался без стука лохматый и довольно упитанный юноша, ливанец по происхождению. Колин повернул голову, прищурился и посмотрел на него.

– Что стряслось? – спросил Гассан, едва не срываясь на крик.

– Она меня бросила, – ответил Колин.

– Да, я уж слышал. Эй, зитцпинклер[3], я бы тебя с радостью утешил, но содержимым моего мочевого пузыря сейчас можно пожар потушить!

Гассан промчался мимо Колина и распахнул дверь в туалет.

– Что ты ел, Одинец? Пахнет как… ФУУУ! БЛЕВОТИНА! БЛЕВОТИНА! ФУУУ!

Гассан кричал, а Колин равнодушно подумал: «А, да. Туалет. Забыл смыть».

– Прости, если промазал, – сказал Гассан, возвращаясь в комнату. Он сел на край кровати и легонько пнул Колина, лежащего на полу. – Мне пришлось зажимать нос обеими руками, так что палка-громыхалка болталась, как маятник.

Колин не засмеялся.

– О, вижу, тебе и правда фигово, потому что а) шутки про палку-громыхалку – лучшие в моем репертуаре и потому что б) как можно забыть смыть собственную блевотину?

– Хочется сдохнуть, – монотонно произнес Колин, уткнувшись в сливочного цвета ковер.

– О боже! – вздохнул Гассан.

– У меня была мечта: добиться чего-то в жизни и завоевать ее любовь. И посмотри, что получилось. Нет, ну правда, посмотри, – с надрывом сказал Колин.

– Да смотрю я, смотрю. И скажу тебе, кафир[4], не нравится мне то, что я вижу. И то, что я чую носом, – тоже.

Гассан лег на кровать с таким видом, будто пытается оценить масштаб бедствия.

– Просто я… неудачник. Что, если на этом все и закончится? Что, если через десять лет я буду сидеть в офисе, возиться с цифрами и запоминать результаты бейсбольных матчей на спор? Что, если ее со мной не будет, а я ничего не добьюсь и останусь полным ничтожеством?

Гассан сел и положил руки на колени:

– Эй, друг, тебе нужно поверить в Аллаха. Мне никакая офиса не нужна, я и без нее счастлив, как свинья в дерьме.

Колин вздохнул. На самом деле Гассан не был таким уж набожным, но он часто пытался в шутку обратить Колина в свою веру.

– Ага. Поверить в Аллаха. Хорошая идея. А еще я бы с удовольствием поверил в то, что могу вылететь в открытый космос на спинах огромных пушистых пингвинов и кувыркаться с Катериной XIX в невесомости.

– Одинец, тебе больше всех, кого я знаю, нужно поверить в Аллаха.

– А тебе нужно учиться в колледже, – пробормотал Колин.

Гассан был старше Колина, но взял в школе «год отпуска». Потом он поступил в Университет Лойолы в Чикаго, но по причинам, известным только ему, не записался на осенний курс, и «год отпуска» мог превратиться в два.

– Слушай, друг, я тут точно ни при чем, – сказал Гассан с улыбкой. – Это не мне сейчас так фигово, что я валяюсь на полу как бревно и не могу даже подняться, чтобы смыть собственную блевотину. И знаешь, почему я в шоколаде? Потому что со мной Аллах.

– Ты опять пытаешься обратить меня в свою веру, – недовольно простонал Колин.

Гассан вскочил с кровати, взгромоздился на Колина, прижал его руки к полу и душераздирающе завопил:

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его! Повторяй за мной, зитцпинклер! Ла иллаха илла-лла![5]

Колин попытался сбросить его и засмеялся, Гассан расхохотался следом:

– Я пытаюсь уберечь твою жалкую задницу от прямого попадания в ад!

– Слезь с меня, а то я и правда туда попаду, – прохрипел Колин.

Гассан послушался и мгновенно принял серьезный вид:

– Так в чем проблема?

– Проблема в том, что она меня бросила. В том, что я один. Боже, я снова один… Более того, если ты не заметил, я полный, полный неудачник. Я – бывший. Бывший парень Катерины XIX. Бывший вундеркинд. Это раньше я был вундеркиндом. А теперь я ничтожество.

Как Колин уже бесчисленное количество раз объяснял Гассану, между словами «вундеркинд» и «гений» была огромная разница. Вундеркинды очень быстро усваивают то, что другим уже известно, а гении открывают то, что прежде никому не было известно. Вундеркинды запоминают – гении творят. Большинство вундеркиндов, вырастая, не становится гениями. И Колин был почти уверен, что входит в это злополучное большинство.

Гассан снова сел на кровать и почесал поросший щетинкой двойной подбородок:

– Так в чем проблема – в гениальности или в Катерине?

– Просто я ее очень люблю, – ответил Колин.

По правде говоря, для Колина эти проблемы были связаны. Самая главная проблема заключалась в том, что он – особенный, великолепный, гениальный – был… точнее, не был. Он не был значимым. Колин Одинец, знаменитый вундеркинд, не менее знаменитый ботаник и зитцпинклер, ветеран Катеринских побоищ, не был значим для Ее Величества Катерины XIX и для всего остального мира. Внезапно он перестал быть чьим-то «мальчиком» и подающим надежды вундеркиндом. А это – выражаясь сложными словами, как подобает вундеркинду, – было отстойно.

– Гениальность, – фыркнул Гассан, пропустивший мимо ушей признание друга в любви к Катерине, – это фигня. Ты просто хочешь быть знаменитым.

– Нет, неправда. Я не хочу быть значимым, – возразил Колин.

– Вот. Как я и говорил, ты хочешь славы. Слава – это новая популярность. Новой топ-моделью Америки ты не станешь, зуб даю. Так что ты хочешь стать новым топ-гением Америки и теперь – не обижайся – ноешь, потому что до этого еще не дошло.

– Утешитель из тебя никудышный, – пробормотал Колин, уткнувшись в ковер.

– Вставай, – сказал Гассан, подошел к нему и протянул руку.

Колин ухватился за нее, подтянулся, а потом попытался снова лечь. Но Гассан вцепился в него мертвой хваткой:

– Кафир, у твоей сложной проблемы есть очень простое решение.

[три]

– Путешествие, – сказал Колин.

Они с Гассаном сидели на черном кожаном диване. У ног Колина лежали переполненная матерчатая сумка и туго набитый рюкзак, в котором не было ничего, кроме книг. На точно таком же диване напротив сидели родители Колина.

Мама Колина ритмично качала головой, как метроном.

– Куда? – спросила она. – И зачем?

– Не обижайтесь, миссис Одинец, – сказал Гассан, положив ноги на кофейный столик (чего нельзя было делать), – но вы не поняли. Куда и зачем – совершенно не важно.

– Подумай о том, сколько всего ты мог бы успеть за лето, Колин, – сказал папа. – Ты хотел выучить санскрит[6]. Я же знаю, как давно ты хотел его выучить. Разве бесцельная поездка принесет тебе счастье? Это совсем не похоже на тебя – вот так все бросить.

– Бросить что, пап?

Отец молчал. Он всегда молчал после того, как ему задавали вопрос, а потом отвечал длинными предложениями без запинки, без э-э-э, ну-у-у и м-м-м, как будто заранее отрепетировал свой ответ.

– Мне больно это говорить, Колин, но если ты хочешь и дальше расти интеллектуально, то тебе придется работать над этим еще усерднее, чем раньше. Иначе ты рискуешь зря растратить свой потенциал.

– Мне кажется, – ответил Колин, – что я его уже растратил.

Может быть, это случилось благодаря тому, что Колин ни разу в жизни не разочаровывал своих родителей: не пил, не курил, не принимал наркотики, не подводил глаза тушью, не приходил домой поздно, не получал плохих оценок, не протыкал язык, не делал на спине татуировку «НЕ ЗАБУДУ КАТЕРИН». Была и еще одна причина: его родители, возможно, чувствовали себя виноватыми в том, что произошло. Или… Или им просто хотелось провести несколько недель наедине, чтобы оживить остывшие чувства. Но уже через пять минут после признания в том, что он растратил свой потенциал, Колин Одинец сидел за рулем своего длинного серого «олдсмобиля», известного в узких кругах как Сатанинский катафалк.

В машине Гассан сказал:

– Ну, теперь осталось только заехать ко мне домой, взять одежду и волшебным образом убедить моих родаков отпустить меня в путешествие.

– Можешь сказать им, что нашел работу на лето, – предложил Колин. – В лагере или типа того.

– Ну да, только маме я врать не буду. Это нехорошо.

– Гм-м.

– Пусть ей кто-нибудь другой соврет, если уж надо, – прозрачно намекнул Гассан.

– Хорошо, – кивнул Колин.

Еще через пять минут они припарковались на улице в чикагском районе Рейвенсвуд.

Гассан ворвался в дом как ураган. Колин плелся вслед за ним. Мама Гассана спала в кресле в богато обставленной гостиной.

– Эй, мама! – крикнул Гассан. – Проснись.

Женщина вздрогнула, улыбнулась и поприветствовала ребят по-арабски.

Проводив глазами друга, направившегося в свою комнату, Колин, тоже по-арабски, сказал:

– Меня бросила девочка, и теперь я в глубокой депрессии, поэтому мы с Гассаном собираемся устроить себе… э… э… каникулы на колесах. Не знаю, как это по-арабски.

Миссис Харбиш укоризненно покачала головой.

– Разве я тебе не говорила не водиться с девчонками? – произнесла она по-английски с сильным акцентом. – Гассан – хороший мальчик, он не ходит на эти ваши свидания. Посмотри, как он счастлив. Бери с него пример.

– Именно это я и собираюсь делать во время нашей по ездки, – кивнул Колин, хотя это было бесконечно далеко от правды.

Гассан вернулся с доверху набитой одеждой полузастегнутой матерчатой сумкой.

– Охибоке[7], мама, – сказал он, наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку.

Но тут в гостиную вошел мистер Харбиш, облаченный в пижаму.

– Ты никуда не поедешь, – сказал он по-английски.

– Па-ап! Да мы обязаны поехать! Ты посмотри на него. Он же похож на развалину. – Колин ссутулился, стараясь изо всех сил походить на развалину. – Он и без меня поедет, а я за ним хоть присмотрю.

– Колин хороший мальчик, – примирительно сказала миссис Харбиш своему мужу.

– Я вам буду звонить каждый день, – поспешил добавить Гассан. – Мы ненадолго. Вернемся, как только ему станет лучше.

Колину пришлось импровизировать.

– Я найду Гассану работу, – сказал он, обращаясь к мистеру Харбишу. – Думаю, нам обоим пора осознать важность упорного труда.

Мистер Харбиш одобрительно хмыкнул, а потом повернулся к сыну:

– По-моему, тебе пора осознать важность того, что не стоит зря тратить время на это жуткое шоу про судью Джуди[8]. Если через неделю ты мне позвонишь и у тебя будет работа, можешь ехать куда угодно и оставаться там сколько хочешь.

– Спасибо, пап, – робко пробормотал Гассан.

Затем поцеловал маму в обе щеки и вылетел за дверь.

– Вот козел! – сказал он, когда они сели в Сатанинский катафалк. – Одно дело – укорять меня в том, что я ленивый. Но порочить доброе имя лучшей телесудьи Америки – это уже ниже пояса.

Гассан уснул примерно в час ночи, и Колин, опьяненный одиночеством ночной автострады и выпитым на заправке кофе со сливками, мчал на юг через Индианаполис. Для начала июня вечер выдался жарким, а кондиционер в его Катафалке не работал уже пару тысяч лет, поэтому окна были открыты. Ему нравилось водить машину, потому что для этого требовалось внимание – на обочине машина… может, полицейский… надо притормозить… ага, обгоняем грузовик… сигналим поворот… смотрим в зеркало… что там?.. слепое пятно… нужно выгнуть шею… так, хорошо, уходим влево – короче, за рулем он почти забыл о зияющей дыре в своем животе, там, где солнечное сплетение.

Чтобы занять ум, он стал думать о дырах в других животах и вспомнил об эрцгерцоге Франце Фердинанде, убитом в 1914 году.

Глядя на кровавую дырищу в своем животе, эрцгерцог сказал:

– Это ерунда.

Он ошибся. Франц Фердинанд не был ни вундеркиндом, ни гением, но, без сомнения, он был значимой фигурой: его убийство спровоцировало Первую мировую войну, и за его смертью последовало еще восемь миллионов смертей – точнее, 8 528 831.

Колин тосковал по Катерине, и тоска бодрила его еще сильнее, чем выпитый кофе. Час назад Гассан попросился за руль, но Колин ему отказал, потому что вождение отвлекало от случившегося – не быстрей семидесяти миль в час… вау, как сердце колотится… ненавижу кофе… осторожно, грузовик… так, уходим вправо… вот, никого, только наши фары в темноте…

За рулем одиночество не казалось таким беспросветным. Кроме того, за рулем приходилось думать о вождении. Но где-то поблизости, вне досягаемости света фар, таилась все та же мысль: его бросили.

И сделала это девочка по имени Катерина.

Бросили его в девятнадцатый раз.

Когда дело доходит до девчонок (а в случае Колина дело до них доходило очень часто), каждый выбирает согласно своим предпочтениям. Предпочтения Колина касались не внешности – скорее они были лингвистическими: ему нравились Катерины. Не Кейти, не Кати, не Кэти, не Китти, не Кейт, не Кэт, не Рина, не Трина и, боже упаси, не Катрин. К-А-Т-Е-Р-И-Н-А. Он встречался с девятнадцатью девочками, и всех звали Катеринами. И все до единой его бросили.

Колин Одинец считал, что в мире существуют только два вида людей: Бросальщики и Брошенные. Многие скажут, что принадлежат к обоим видам, но они просто не понимают сути: дело в предрасположенности. Бросальщики не всегда разбивают сердца, а Брошенные не всегда остаются с разбитым сердцем. Но склонность к одному из этих двух типов есть у каждого[9].

Возможно, Колину уже пора было привыкнуть к взлетам и падениям в отношениях. Ведь у свиданий всегда один исход: печальный. Если подумать – а Колин думал об этом часто, – все романтические отношения оканчиваются либо 1) расставанием, либо 2) разводом, либо 3) смертью. Но Катерина XIX была другой – или, во всяком случае, казалась другой. Она любила его, а он отчаянно любил ее. И любит до сих пор. Он снова и снова повторял про себя: я люблю тебя, Катерина. Когда он разговаривал с ней, это имя звучало по-другому – не как имя, которое так долго не давало ему покоя, а как слово, относящееся только к ней, описывающее длину ее ресниц и бездонную глубину голубых глаз. Это слово пахло фиалками.

Ветер выл, проникая в машину сквозь трещины в окнах, а Колин все еще размышлял о Бросальщиках, Брошенных и, попутно, об эрцгерцоге. На заднем сиденье Гассан рычал и сопел, будто ему снилось, что он – немецкая овчарка, и Колин, ощущая непрекращающееся жжение в области солнечного сплетения, подумал: ЭТО РЕБЯЧЕСТВО. ТЫ ЖАЛОК. СТЫДОВИЩЕ. ЗАБУДЬ. ЗАБУДЬ. ЗАБУДЬ. Но он не понимал, что именно нужно забыть.

Катерина I: начало начала

Родители Колина считали его самым обычным ребенком, пока одним июльским утром не случилось вот что. Двадцатипятимесячный Колин сидел за маленьким кухонным столом на детском стульчике и ел на завтрак препротивное пюре зеленого цвета, а его папа, сидевший напротив, читал газету Chicago Tribune. Колин был худ, но высок для своего возраста. Его густые каштановые кудри с эйнштейновской непредсказуемостью топорщились во все стороны.

– Тли тлупа на Вест-Сайде, – сказал Колин, с трудом проглотив содержимое ложки. – Не хочу больше зеленки, – добавил он, показывая на тарелку.

– Что ты сказал, сынок?

– Тли тлупа на Вест-Сайде. Хочу жаленую калтошку, пожалуйста-спасибо[10].

Папа Колина перевернул газету и, поморгав, уставился на большой заголовок в верхней части первой полосы. Первое воспоминание Колина было таким: папа опускает газету, улыбается во весь рот и смотрит на него круглыми от удивления глазами.

– СИНДИ! НАШ МАЛЬЧИК ЧИТАЕТ! ГАЗЕТУ ЧИТАЕТ! – прокричал он.

Родители Колина были из тех, кто очень, очень любит читать.

Его мама преподавала французский в престижной Кальмановской школе в центре города, а папа был преподавателем социологии в Северо-Западном университете к северу от города. Поэтому после того, как на Вест-Сайде внезапно обнаружились «тли тлупа», они начали каждую свободную минуту читать вместе с ним: чаще по-английски, но иногда – красивые французские книжки с картинками.

Четыре месяца спустя родители отправили Колина в детский сад для одаренных детей. Но в детском саду сказали, что Колин слишком развит для их учреждения и, кроме того, они не принимают детей, не приученных к горшку.

Тогда родители отправили Колина к профессору психологии Чикагского университета.

И наш еще страдающий младенческим недержанием вундеркинд оказался в маленьком кабинетике без окон на южной стороне города, где женщина в очках с роговой оправой попросила его найти закономерности в рядах чисел и букв.

Еще она просила его переворачивать фигуры. Спрашивала, какой рисунок лишний. И, к радости Колина, она задавала ему десятки чудесных вопросов. К радости, потому что прежде его чаще всего спрашивали о том, не описался ли он и не хочет ли съесть «еще ложечку» той самой противной зеленки.

После часа вопросов женщина сказала:

– Благодарю за терпение, Колин. Ты особенный мальчик.

Ты особенный мальчик. Позже Колин часто слышал эти слова, но ему всегда хотелось слышать их еще чаще.

Затем женщина в очках с роговой оправой пригласила в кабинет маму Колина. Ей она тоже сказала, что Колин очень умный, особенный мальчик, а Колин в это время играл с деревянными кубиками, на гранях которых были буквы. Он подцепил занозу, переставляя буквы в слове «стоп», так чтобы получилось «пост», – это была его первая анаграмма.

Женщина сказала маме, что талант Колина нужно развивать, но давить на мальчика не следует, и предостерегла ее:

– Не ждите от него слишком многого. Такие дети, как Колин, очень быстро усваивают информацию. Они легко сосредоточиваются на поставленной задаче. Но шансов получить Нобелевскую премию у него не больше, чем у любого другого сообразительного ребенка.

В тот вечер Колин вернулся домой, и папа принес ему новую книжку: «Пропавший кусочек» Шела Сильверстайна. Колин сел на диван рядом с папой и принялся читать, быстро перелистывая большие страницы маленькими ручками. Читая, он только один раз спросил у папы, что значит незнакомое слово. Перевернув последнюю страницу, он решительно захлопнул книгу.

– Понравилось? – спросил папа.

– Ага, – кивнул Колин.

Ему нравились все книги без разбора, потому что ему вообще нравилось читать – его завораживало, как буквы на листе бумаги превращаются в слова.

– О чем книжка? – спросил папа.

Колин положил книгу отцу на колени и сказал:

– В кружке не хватает кусочка.

– Кусочка?

Папа улыбнулся и положил теплую ладонь Колину на макушку.

– Да, пап, кусочка, там кружок, ну, как пицца, ищет пропавший кусочек. И сначала находит не те. А потом – тот самый. Но он его бросает. И на этом все заканчивается.

– А у тебя так бывает, что ты чувствуешь себя кружком, у которого пропал кусочек? – спросил папа.

– Пап, я не кружок. Я мальчик.

Улыбка папы чуть-чуть померкла – его сын-вундеркинд умел читать, но еще не все понимал. Ведь если бы Колин понял, что в кружке из книжки он должен увидеть себя, – он понял бы и то, что со временем ему тоже придется пережить неприятное чувство, когда пропадает кусочек тебя.

Все это походило на еще одну историю, которую Колин запомнил, но не понял до конца: если бы он знал, что история о зайце и черепахе на самом деле вовсе не о животных, то избежал бы многих неприятностей.

Три года спустя Колин пошел в первый класс Кальмановской школы – бесплатно, потому что там преподавала его мама. Он был всего на год младше большинства своих одноклассников. Еще до школы папа настаивал на том, чтобы Колин учился с усердием, но его сын был не из тех вундеркиндов, которые в одиннадцать поступают в университет. В конце концов родители Колина решили, что он будет учиться в школе с обычными ребятами, потому что это «поспособствует его социальной адаптации».

Но с адаптацией у Колина не заладилось. Он не мог найти себе друзей. У него с одноклассниками не было общих интересов.

Ему, например, интересно было притворяться на переменках роботом. Он подходил к Роберту Кейсману и, механически размахивая руками, говорил монотонным голосом:

– Я РОБОТ. Я МОГУ ОТВЕТИТЬ НА ЛЮБОЙ ВОПРОС. ХОТИТЕ ЗНАТЬ, КТО БЫЛ ЧЕТЫРНАДЦАТЫМ ПРЕЗИДЕНТОМ США?

– Хорошо, – говорил Роберт. – Вот мой вопрос: почему ты такой придурок, Клоун Одинец?

Хотя имя «Колин» совсем не похоже на «Клоун», Роберт Кейсман с первого класса обзывал его именно так, и обзывал до тех пор, пока Колин не начинал плакать, что случалось довольно часто, потому что Колин, как говорила его мама, был «чувствительным».

Он всего лишь хотел поиграть в робота. Что в этом плохого?

Во втором классе Роберт Кейсман и его дружки изобрели новую пытку. Она называлась «Нежный человек»[11]. Они просили Колина лечь на землю (и он почему-то соглашался), а потом хватали его за руки, за ноги и начинали тянуть. Похоже на четвертование, да? Но в разные стороны его тянули семилетки, и это было не смертельно, просто глупо и стыдно. Из-за этого Колину казалось, что он никому не нравится, – и он не ошибался.

Единственным его утешением была мысль о том, что когда-нибудь он станет значимым. Станет знаменитым. А они – нет. Его мама говорила, что именно по этой причине одноклассники издеваются над ним.

– Они просто завидуют, – сказала она.

Но Колин понимал, что они не завидовали. Он просто не мог ничем понравиться. Иногда и правда все бывает просто.

Вот почему и Колин, и его родители очень обрадовались, когда в первые дни учебы в третьем классе «нежный человек» доказал свою «социальную адаптированность», завоевав (пусть совсем ненадолго) сердце самой красивой девочки в Чикаго восьми лет от роду.

[четыре]

В три часа ночи Колин остановился на площадке около города Падука, штат Кентукки. Откинул спинку сиденья (оно уперлось в ноги Гассана, сидевшего сзади) и крепко уснул.

Примерно через четыре часа его разбудил Гассан, барабанивший по спинке кресла:

– Кафир, меня тут парализовало. Отодвинь эту хрень, мне помолиться надо.

Колину снилась Катерина. Он нашарил рукой рычажок под сиденьем, дернул его, и кресло отошло вперед.

– Черт! – сказал Гассан. – У меня что, вчера во рту кто-то сдох?

– Эй, я спал!

– Разрытая могила, а не рот. Ты пасту захватил?

– Кстати, я знаю, как это называется. Fetor hepaticus. Бывает, когда[12]…

– Неинтересно, – сказал Гассан. Он всегда так говорил, когда Колин уходил от темы разговора. – Паста?

– Туалетные принадлежности в мешке в багажнике, – ответил Колин.

Гассан выбрался из машины, захлопнул дверцу и стал рыться в багажнике. Протерев глаза, Колин решил, что пора просыпаться.

Почистив зубы, Гассан встал на колени, повернувшись лицом в ту сторону, где, по его представлениям, находилась Мекка, а Колин тем временем отлучился в туалет. Граффити в туалетной кабинке гласило: «Дана сосет», и Колин подумал, не значит ли это, что стремная Дана просто любит леденцы. Там же, в туалете, он предался своему самому любимому занятию: стал подыскивать анаграмму к «Дана сосет». Получилось «Осада стен».

Когда Колин вышел, Гассан уже оккупировал столик закусочной. Сидел и перочинным ножиком, прикрепленным к кольцу с ключами, вырезал что-то.

– Эй, ты что делаешь? – спросил Колин.

– Ну, пока ты ходил в туалет, я сел сюда и заметил, что кто-то вырезал «Бох ненавидит ракеты». Вот лох неграмотный! Короче, я решил переделать эту надпись в «Бог ненавидит багеты». С этим трудно не согласиться. Все ненавидят багеты.

– J’aime les baguettes, – пробормотал Колин.

– Ну, ты любишь кучу всякой ерунды.

Пока Гассан пытался заставить Бога, а заодно и своего друга, ненавидеть багеты, в голове Колина пронеслась череда мыслей: 1) багеты; 2) Катерина XIX; 3) ожерелье с рубином, которое он подарил ей пять месяцев и семнадцать дней назад; 4) большинство рубинов добыты в Индии, которая 5) раньше была колонией Великобритании, где 6) премьер-министром был Уинстон Черчилль; 7) интересно, почему хорошие политики, такие как Ганди или тот же Черчилль, часто бывают лысыми или почти что лысыми; 8) почему диктаторы, такие как Гитлер, Сталин и Саддам Хусейн, предпочитают носить усы? Но 9) у Муссолини усов вроде бы не было, а 10) многие ученые усаты, в том числе итальянец Руггеро Одди, который 11) открыл (и назвал в честь себя) сфинктер Одди в пищеварительном тракте; 12) сфинктер Одди – один из малоизвестных сфинктеров в человеческом организме, среди которых есть и пупиллярный сфинктер.

Когда Гассан Харбиш появился в Кальмановской школе – десять лет до этого он учился дома, – он был довольно умен, хотя, конечно, не дотягивал до вундеркинда. На уроке алгебры он сидел с Колином. Но они не общались, потому что Колин не проявлял ни малейшего интереса к тем, кого не звали Катерина. Он не выносил учеников Кальмановской школы, что было вполне разумно, потому что большинство из них его тоже не выносили.

Через две недели после начала занятий Колин поднял руку, и миссис Соренштейн сказала:

– Да, Колин?

Колин прижал руку к левому глазу под очками. Ему явно что-то сильно мешало.

– Можно выйти на минутку? – спросил он.

– У тебя есть уважительная причина?

– Кажется, у меня ресница застряла в пупиллярном сфинктере, – ответил Колин, и весь класс заржал. Миссис Соренштейн отпустила его, и Колин пошел в туалет. Глядя в зеркало, он убрал ресницу из глаза, где и в самом деле находится пупиллярный сфинктер.

После уроков Гассан подошел к Колину. Тот меланхолично жевал сэндвич с арахисовым маслом на широкой каменной лестнице у задней двери школы.

– Слушай, – сказал Гассан. – Я в школе новичок, но уже понял, что говорить можно, а что нельзя. Про сфинктер – нельзя.

– Это такая мышца в глазу, – покраснел Колин. – Я просто умничал.

– Послушай, чувак. Нужно знать свою аудиторию. На съезде офтальмологов ты бы сорвал овацию, но на уроке алгебры никто в толк не возьмет, откуда у тебя там вообще ресница взялась.

И они стали друзьями.

– Честно сказать, Кентукки мне как-то не очень, – выдернул его из воспоминаний голос Гассана.

Колин окинул взглядом парковку. Нет. Нет ни следа пропавшего кусочка.

– Мне здесь все напоминает о ней. Мы с ней собирались в Париж. Мне самому в Париж ни капельки не хочется, но я все время думаю, как бы она обрадовалась, побывав в Лувре. Мы бы ходили в лучшие рестораны, пили бы красное вино. Мы даже уже искали в Интернете подходящий отель. Нам как раз хватило бы денег, которые я выиграл в «Умных детях»[13].

– Слушай, друг, если Кентукки напоминает тебе Париж, дело совсем плохо.

Колин оглядел плохо постриженный газон. Потом бросил взгляд на надпись, которую старательно вырезал Гассан.

– Багеты, – сказал он. – В Париже едят багеты.

– Фу ты, – выдохнул Гассан. – Слушай, дай мне ключи.

Колин сунул руку в карман и швырнул ключи на стол. Гассан схватил их, встал и направился к Сатанинскому катафалку. Колин обреченно поплелся за ним.

Они проехали еще сорок миль, но все еще были в Кентукки. Колин, свернувшись в клубок на переднем сиденье, уже засыпал, когда Гассан воскликнул:

– За следующим поворотом – самое большое в мире деревянное распятие!

– Мы не будем останавливаться у Самого Большого В Мире Деревянного Распятия.

– Почему? – возмутился Гассан. – Оно ж, наверное, здоровенное!

– Гасс, зачем нам это Самое Большое В Мире Распятие?

– Мы же путешествуем! Ищем приключения! – Гассан импульсивно постучал по рулю, чтобы подчеркнуть, как сильно ему хочется влипнуть в какое-нибудь приключение. – Ехать нам все равно некуда. Ты правда хочешь умереть, так и не увидев Самое Большое в Мире Распятие?

Колин задумался.

– Да. Во-первых, мы оба не христиане. Во-вторых, если мы все лето будем глазеть на памятники, то моего горя не облегчим. И в-третьих, распятия напоминают мне о ней.

– О ком?

– О НЕЙ.

– Кафир, она атеистка!

– Она не всегда была атеисткой, – тихо заметил Колин. – Раньше она носила крестик. До того, как мы стали встречаться.

Он смотрел в окно на проносящиеся мимо сосны. Его безупречная память тут же напомнила ему тот серебряный крестик.

– Твое зитцпинклерство отвратительно, – сказал Гассан, но все же поддал газу и проехал поворот.

[пять]

Два часа спустя после того, как они проехали Самое Большое В Мире Деревянное Распятие, Гассан снова заговорил об этой штуковине.

– Ты что, не знал, что это распятие находится в Кентукки? – прокричал он, правой рукой держа руль, а левой рассекая воздух за открытым окном.

– Нет, от тебя впервые услышал, – ответил Колин. – Зато я знаю, что самая большая в мире деревянная церковь находится в Финляндии.

– Неинтересно, – сказал Гассан.

Критичные оценки Гассана помогали Колину понять, что интересно другим людям, а что – нет. До того как он познакомился с Гассаном, подсказать ему никто не мог, потому что окружающие, за исключением родителей, либо терпели, либо игнорировали его. А в случае Катерин – сначала терпели, а потом игнорировали. Благодаря списку того, что было неинтересно[14], Колин почти мог поддерживать нормальный разговор.

Двести миль и одну остановку спустя они наконец покинули Кентукки и оказались на полпути из Мемфиса в Нэшвилл. Ветер, дувший в открытые окна, высушивал пот, но нисколько не охлаж дал воздух, и Колин теперь мог думать только о кондиционере.

И тут он заметил нарисованный вручную плакат, возвышавшийся над полем хлопка, кукурузы, сои или еще чего-то там[15].

ЗА ПОВОРОТОМ – МОГИЛА ЭРЦГЕРЦОГА ФРАНЦА ФЕРДИНАНДА, ИЗ-ЗА УБИЙСТВА КОТОРОГО БЫЛА РАЗВЯЗАНА ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА.

– Этого не может быть, – тихо пробормотал Колин.

– Слушай, по-моему, нам нужно где-то остановиться, – сказал Гассан, не слушая его. – Это шоссе, конечно, классное, но чем мы южнее, тем жарче становится, а я уже и так мокрый, как блудница в церкви.

Колин потер затекшую шею и поклялся, что больше ни одной ночи не проведет в машине, – денег у них было достаточно, чтобы заплатить за отель.

– Видел знак? – спросил он.

– Какой еще знак?

– Указатель к могиле эрцгерцога Франца Фердинанда.

Гассан повернулся к Колину, широко улыбнулся и легонько стукнул его по плечу:

– Отлично, парень! Кстати, обедать пора.

На стоянке у ресторана «Хардис» в Карвер-каунти, штат Теннесси, Колин вылез из машины и позвонил маме:

– Привет, мам, мы в Теннесси!

– Как ты себя чувствуешь, сынок?

– Ну, получше, наверное. Не знаю. Тут жарко. Мне, э-э-э… никто не звонил?

Мама молчала, и он почувствовал, как она жалеет его.

– Нет, прости, дорогой. Я скажу, чтобы тебе звонили на мобильный.

– Спасибо, мам. Пойду пообедаю в «Хардис».

– Приятного аппетита! Не забудь пристегиваться ремнем. Я тебя люблю!

– И я тебя!

Проглотив чудовищно жирный бургер в пустом ресторане (не бургер, а настоящий монстробургер), Колин спросил кассиршу, которая, по всему видно, злоупотребляла обедами на работе, как им добраться до могилы Франца Фердинанда.

– Кого-кого? – спросила она.

– Эрцгерцога Франца Фердинанда.

Кассирша несколько секунд тупо смотрела на него, но потом в ее глазах мелькнул проблеск понимания.

– А, так вы Гатшот ищете, да? Ну, деревню эту?

– Гатшот?

– Как выедете со стоянки – сворачивайте направо. Через три километра будет развилка, там заправка, но она не работает. Дальше опять направо, потом миль десять – пятнадцать пусто, ничего не будет, а как подниметесь на холм, увидите Гатшот.

– Гатшот? – переспросил Колин.

– Гатшот, штат Теннесси. Там эрцгерцог и похоронен.

– Значит, два раза повернуть направо?

– Ну, вроде да! Желаю удачно провести время!

– Гатшот, – повторил про себя Колин. – О’кей, спасибо.

Дорога, по которой они ехали, казалось, недавно была эпицентром землетрясения. Колин ехал очень осторожно, но Сатанинский катафалк все равно скрипел и кряхтел на бесконечных колдобинах и ямах.

– Может, нам не обязательно глазеть на этого твоего эрцгерцога? – спросил Гассан.

– Мы же путешествуем! Ищем приключений! – передразнил его Колин.

– Слушай, а в Гатшоте хоть раз видели живого араба?

– Ой, не будь параноиком, а?

Колин ненадолго задумался.

– Вообще-то та женщина в «Хардис» была довольно приветлива.

– Да, но она назвала Гатшот деревней, – сказал Гассан, подражая выговору женщины. – Если «Хардис» – городская забегаловка, то в деревню мне как-то не очень хочется.

Гассан продолжал тарахтеть, Колин улыбался и смеялся в нужных местах, но на самом деле думал о том, с чего бы это внезапно вспомнившийся ему вчера эрцгерцог, погибший в Сараеве в начале прошлого века, взял да встретился им на пути. Это было иррационально, а Колин терпеть не мог иррациональности. Потом он стал размышлять, не сможет ли, посетив могилу эрцгерцога, узнать что-нибудь о своем пропавшем кусочке. Но Колин конечно же отдавал себе отчет в том, что оказался здесь не по воле судьбы.

Он вспомнил изречение Демокрита, еще одного ученого грека: «Человек всегда и во всем винит природу и судьбу, хотя судьба не что иное, как эхо его характера, страстей, ошибок и слабостей».

В Гатшот, штат Теннесси (НАСЕЛЕНИЕ 864 ЧЕЛОВЕКА, как гласил дорожный знак), его, Колина Одинца, привела вовсе не судьба, а его характер и пристрастия, слабости и ошибки.

Дорога здесь была чуть-чуть получше. По обе стороны в серую даль тянулись бесконечные поля низкорослых растений, и лишь изредка среди них возникали рощица, пастбище или огороженный выгон для скота.

Наконец Колин заметил у дороги двухэтажное здание из шлакобетона, выкрашенное в кокетливый розовый цвет.

– Кажется, это Гатшот, – сказал он, кивнув в сторону здания.

Здание оказалось магазином. На нем висел нарисованный вручную плакат:

КОРОЛЕВСТВО ГАТШОТ – МЕСТО ВЕЧНОГО УПОКОЕНИЯ

ЭРЦ ГЕРЦОГА ФРАНЦА ФЕРДИНАНДА

ХОЛОДНОЕ ПИВО

СОДА

НАЖИВКА ДЛЯ РЫБЫ

Колин остановил машину около магазина, расстегнул ремень безопасности и сказал Гассану:

– Ага, сода и наживка для рыбы – это как раз для эрцгер цога.

Гассан расхохотался:

– Ушам не верю, Колин шутку отмочил! Похоже, это место действует на тебя волшебным образом. Жалко, что здесь нам предстоит умереть страшной смертью. Нет, серьезно. Араб и полуеврей входят в магазин в Теннесси. Готовая фраза для анекдота про геев!

Тем не менее он вошел в магазин вслед за другом.

Стоявшая за прилавком девчонка – длинный прямой нос и карие глаза размером с малую планету – оторвалась от журнала «Жизнь знаменитостей» и вежливо произнесла:

– Как дела?

– Ничего так? А у тебя? – спросил Гассан.

Колин в это время задумался над тем, найдется ли среди читателей журнала «Жизнь знаменитостей» хоть один достойный человек[16].

– Неплохо, – ответила девчонка.

Они обошли магазин, шаркая по пыльному полированному паркету и притворно интересуясь продуктами, напитками и живыми миногами в аквариумах, которые, очевидно, и были наживкой.

Присев за стойкой с чипсами, Колин подергал Гассана за футболку и, сложив руки рупором, прошептал:

– Поговори с ней.

Точнее, не прошептал, потому что так и не освоил до конца искусство шепота, а просто сказал это чуть тише обычного.

Гассан поморщился и в ответ прошептал по-настоящему:

– Площадь Канзаса в квадратных милях?

– Восемьдесят две тысячи двести, а что?

– Просто забавно, что это ты знаешь, но не умеешь разговаривать шепотом. Связки, что ли, бережешь?

Колин начал объяснять, что при шепоте голосовые связки тоже используются, но Гассан закатил глаза, а потом стал рассматривать картофельные чипсы, поэтому Колину пришлось взять все на себя.

Он подошел к стойке и робко произнес:

– Привет! Мы бы хотели увидеть эрцгерцога.

Девочка, читавшая «Жизнь знаменитостей», улыбнулась. Ее чересчур длинный нос теперь уже не так бросался в глаза. У нее была широкая улыбка, в искренность которой хотелось верить, и Колину захотелось рассмешить ее, чтобы она улыбалась подольше. Но желание быстро прошло.

– Экскурсии начинаются в начале каждого часа, цена одиннадцать долларов, но, если честно, этих денег экскурсия не стоит, – монотонно произнесла она.

– Мы заплатим, – сказал Гассан, внезапно оказавшийся за спиной Колина. – Просто этот парень очень хочет увидеть эрцгерцога. – Он наклонился вперед и театрально прошептал: – Понимаешь, у него нервный срыв.

Едва он выложил на прилавок двадцать два доллара, как девочка сунула их в карман шортов.

– Жарко на улице, – заметила она.

– Мы что, уже на экскурсии? – спросил Колин.

– Ага. И к моему глубочайшему сожалению, я и есть ваш экскурсовод.

Она вышла из-за прилавка.

Невысокая. Худая. Внешность не то чтобы привлекательная, но глаз все же цепляла.

– Давайте познакомимся. Колин Одинец.

– Линдси Ли Уэллс, – ответила девчонка, протягивая ему миниатюрную ладошку; ногти были выкрашены в розовый цвет с металлическим отливом.

Колин чуть сжал ее пальцы, как требовал этикет, и Линдси повернулась к Гассану.

– Гассан Харбиш. Мусульманин-суннит. Не террорист.

– Линдси Ли Уэллс. Христианка-методистка. И тоже не террористка.

Девчонка снова улыбнулась.

Колин думал о K. XIX и своем пропавшем кусочке, но улыбку этой девчонки невозможно было не заметить. Такая улыбка могла примирить войска и исцелить рак.

Они долго молча шагали по траве высотой по колено, которая росла за магазином. Трава щекотала чувствительную кожу Колина, и ему хотелось спросить, нет ли здесь тропинки, по которой можно пройти, но он знал, что Гассан сразу начнет говорить о «зитцпинклерстве», и поэтому молчал, хотя ему было не очень-то приятно. Он подумал о Чикаго, где можно прожить много дней, ни разу не ступив на незаасфальтированную землю. Но, признаться, он очень скучал по тротуарам.

Линдси Ли Уэллс бодро шагала впереди (типичная читательница «Жизни знаменитостей», даже не разговаривала с ними), а Гассан плелся рядом с Колином и, как ни странно, тоже молчал.

Чтобы пресечь возможные разглагольствования друга о «хлюпиках», Колин решил перейти в наступление.

– Я уже говорил сегодня, что тебе нужно учиться в колледже? – сказал он с вопросительной интонацией.

Гассан закатил глаза:

– Ну да, да, знаю. Слушай, хватит об этом! Ты учился на «отлично», и погляди, что с тобой стало.

Ничего остроумного в голову не пришло.

– Тебе надо начать учебу в этом году. Не можешь же ты вечно откладывать. Не обязательно записываться прямо сейчас, крайний срок – пятнадцатого июля. (Колин справился об этом в Интернете.)

– Да, откладывать вечно я и правда не могу. Не хочу повторяться, но ты, наверное, не понял: я люблю тупо смотреть телик и толстеть. Это и есть дело моей жизни, Одинец. И знаешь, почему я люблю путешествия, чувак? Это тоже безделие, но под видом активности. И вообще, мой папа университетов не кончал, а у него денег куры не клюют.

«А зачем курам клевать деньги?» – машинально подумал Колин, но вслух сказал:

– Твой папа не сидит сложа руки. Он работает по сто часов в неделю.

– Ну да. Спасибо папе – благодаря ему мне не нужно ни работать, ни учиться.

Колин пожал плечами. Он не понимал друга. Зачем вообще жить, если хотя бы не попытаться сделать что-нибудь выдающееся? Как странно – верить в то, что Бог, он же Аллах, даровал тебе жизнь, и всю эту жизнь посвятить тому, чтобы пялиться в телевизор.

Потом Колин подумал о том, что он, рискнувший отправиться в путешествие, чтобы избавиться от мыслей о девятнадцатой Катерине, бросившей его, и сейчас шагающий по южному Теннесси, направляясь к могиле эрцгерцога, которого застрелили в Сараеве, вряд ли имеет право считать что-либо странным.

Он стал искать анаграмму для слов «что-либо странное» – от боли ноет… – и вдруг на самом деле взвыл от боли, споткнувшись о кротовую нору. Он даже не успел вытянуть руки, чтобы смягчить падение, – просто повалился вперед, будто ему выстрелили в спину.

Первыми о землю ударились его очки. Затем – лоб, и конечно, его тут же вспорол маленький острый камешек.

– Ой! – вскрикнул Колин.

– Черт! – бросился к нему Гассан.

Когда Колин открыл глаза, он увидел мутные силуэты Гассана и Линдси. От девочки сильно пахло фруктовыми духами. Колин вспомнил, как они называются, – «Curve». Однажды он подарил их Катерине XVII, но ей они не понравились[17].

– Кровь течет, да? – спросил Колин.

– Хлещет, как из поросенка, – сказала Линдси. – Не шевелись.

Она повернулась к Гассану и попросила:

– Дай футболку.

Но Гассан затряс головой. Наверное, из-за сисек, решил Колин.

– Надави вот сюда, – показала девочка на лоб Колина, но Гассан продолжал трясти головой.

Тогда Линдси сказала:

– Ну ладно. – И она сняла блузку.

Колин прищурился, но, кроме мутных пятен, все равно ничего не смог разглядеть.

– Думаю, с этим лучше повременить до второго свидания, – сказал он.

– Извращенец! – возмущенно фыркнула она, но по голосу Колин догадался, что она улыбается.

Девочка осторожно обтерла блузкой его лоб и щеку, надавила на ранку над правой бровью, а потом прикрикнула:

– А ну, перестань вертеть головой! Нам нужно удостовериться, что у тебя нет повреждения позвоночника или субдуральной гематомы. И то и другое маловероятно, но нужно быть осторожным, потому что ближайшая больница – в часе езды отсюда.

Колин закрыл глаза и постарался не морщиться, а Линдси давила на рану все сильней.

– Прижми блузку вот сюда. Я вернусь через восемь минут, – сказала она Гассану.

– Может, врача позовем? – предложил Гассан.

– Я фельдшер, – ответила Линдси и отвернулась.

– Вау, и сколько же тебе лет? – удивился Гассан.

– Семнадцать. Ну ладно, вру. Я только учусь на фельдшера. Восемь минут, честное слово.

Она убежала. Если быть точным, Колину нравился не запах ее духов. Ему нравился тот аромат, который витал в воздухе даже после того, как Линдси ушла. В английском нет подходящего слова, но Колин вспомнил, как это называется по-французски: sillage – след или шлейф, остающийся, когда запах уже исчез.

Гассан сел рядом с ним и осторожно надавил на рану:

– Прости, что не пожертвовал своим бельишком.

– Из-за сисек? – спросил Колин.

– Ну, знаешь, я предпочитаю сначала узнать девушку поближе, а потом уже сиськи показывать. А где твои очки?

– Когда Линдси сняла блузку, я и сам подумал об этом, – сказал Колин.

– Значит, ты ее не разглядел?

– Не разглядел. Увидел только, что у нее фиолетовый лифчик.

– Фиолетовый, угу, – кивнул Гассан, и Колин тут же вспомнил, как K. XIX склонилась над ним на кровати в фиолетовом лифчике в тот момент, когда сообщила о своем решении бросить его. Он подумал о Катерине XIV, которая носила черный лифчик и черное все остальное. О Катерине XII, первой из Катерин, носившей лифчик, и вообще обо всех Катеринах, чьи лифчики он видел (если не считать бретелек, о четырех, если считать – о семи).

Многие считали его мазохистом, которому нравится, когда его бросают. Но на самом деле это было не так. Он просто не мог предвидеть, куда заведут отношения, и теперь, лежа в траве с разбитой головой и не имея возможности как следует разглядеть, что его окружает, наконец осознал свою проблему: близорукость. Будущее было для него туманным, оставаясь при этом неизбежным.

– Нашел, – сказал Гассан и неуклюже попытался надеть очки на Колина.

Но надеть очки на чужую голову очень сложно, и Колин в итоге сам водрузил их на переносицу, радуясь обретенному зрению.

– Эврика! – тихо сказал он.

Катерина XIX: Конец конца

Она бросила его восьмого числа двенадцатого месяца, когда до годовщины их отношений оставалось всего-то двадцать два дня. В тот день они окончили школу – школы, правда, были разными, – и их родители, которые были старыми друзьями, заказали для них столик в ресторане. Больше всего Колину нравилось, что они должны были остаться наедине. Предвкушая это, он побрился и побрызгался дезодорантом «Ливень», который нравился Катерине, и она всегда прижималась к его груди, чтобы насладиться ароматом.

Ближе к вечеру Колин заехал за Катериной на Сатанинском катафалке, и они поехали на юг на Лейкшор-драйв; окна в машине были открыты, и было слышно, как волны озера Мичиган бьются о каменистый берег.

Колину всегда нравилась панорама Чикаго. Хотя он был атеистом, при виде четких силуэтов небоскребов, первых в Америке, он испытывал то, что по латыни называется mysterium tremendum et fascinans – мистерией благоговейного страха и восхищения, от которой что-то переворачивалось в животе.

В деловом центре города им пришлось потратить десять минут на поиски паркомата, и в конце концов Колин, к неудовольствию Катерины, заплатил восемнадцать долларов за место в подземном гараже.

– Могли бы и на улице припарковаться, – сказала она, вызывая лифт.

– Ну, деньги у меня есть. Мы и так задержались.

– Зачем тратить деньги зря?

– Раз так, хочу сразу предупредить: я собираюсь потратить пятьдесят долларов на суши, – ответил он. – То есть потратиться на тебя.

Дверцы лифта открылись. Колин вошел вслед за Катериной, прислонился к деревянной стенке и раздраженно вздохнул. Они почти не разговаривали до тех пор, пока не вошли в ресторан. Заказанный родителями столик был около туалета.

– За окончание школы и прекрасный ужин, – сказала Катерина, поднимая стакан кока-колы.

– За конец привычной жизни, – ответил Колин, и они чокнулись.

– Боже, Колин, это же не конец света!

– Именно. Это конец света, – мрачно заявил он.

– Похоже, ты боишься, что не станешь самым умным студентом Северо-Западного университета? – Катерина вздохнула, и он внезапно ощутил острую боль в животе.

Теперь-то он по нимал – это был первый знак того, что скоро кусочек его пропадет.

– Почему ты вздыхаешь? – спросил он.

Подошла официантка с прямоугольным подносом; на подносе были маки по-калифорнийски и негири с копченым лососем. Катерина взяла палочки, Колин – вилку. Он мог поддержать беседу на японском, но так и не выучился есть палочками.

– Почему ты вздыхаешь? – снова спросил он.

– Да просто так, отстань.

– Нет, скажи.

– Ну… ты все время боишься, что тебя бросят или обойдут, и ты ни капли благодарности не испытываешь за то, что имеешь в жизни. Ты с отличием окончил школу и будешь бесплатно учиться в прекрасном университете. Ладно, может, ты больше не вундеркинд. Ну и хорошо. По крайней мере, ты уже не ребенок. Ну, теоретически.

Колин жевал. Ему нравилась водоросль, которой были обмотаны роллы: в меру жесткая, с терпким привкусом соленой океанской воды.

– Ты не понимаешь, – сказал он.

Катерина положила палочки на край блюдца с соевым соусом и с безграничной досадой посмотрела на него:

– Почему ты все время так говоришь?

– Потому что это правда, – ответил он.

Катерина ловко орудовала палочками, но она не понимала его.

Колин не был вундеркиндом – он оставался им.

Он хотел спросить Катерину, любит ли она его по-прежнему, но поборол в себе это желание, потому что больше слов «Ты не понимаешь» ее раздражали только слова «Ты меня любишь?».

Через семь секунд он все-таки решился:

– Ты все еще любишь меня?

– Да ладно тебе, Колин! Школа позади, мы счастливы. Радуйся!

– Ты боишься мне признаться?

– Я люблю тебя. – Она ни разу не говорила ему эти слова в таком порядке. – А из слова «суши» можно сделать анаграмму? – спросила она.

– Ус… ус… – замялся он.

Катерина улыбнулась:

– Ты не устаешь от моих дурацких вопросов?

– Нет. Я от тебя никогда не устаю, – сказал он. Ему захотелось добавить, что иногда ему кажется, будто она его не понимает, что он переживает, когда они ссорятся, и что она давно не говорила, что любит его. Но он промолчал.

– Придумал бы к «усу» еще что-нибудь, и мы могли бы поиграть в «Представь ситуацию».

Игру изобрела Катерина. Колин подбирал анаграмму, а Катерина – придумывала ситуацию, в которой эти слова могли бы встретиться.

– Ладно, – сказала она. – Обойдемся усом. Значит, один парень поехал рыбачить и поймал сома. Сом, конечно, отравлен пестицидами и всякой дрянью, но парень все равно везет его домой, потому что решил, что, если хорошенько его зажарить, ничего не будет. Он его моет, чистит и оставляет на кухонном столе, потому что ему позвонили. Поговорив, он кладет трубку, возвращается на кухню и видит, что его маленькая сестренка держит в руке большой кусок сырого сома и жует. А потом показывает на голову этой рыбины и говорит: «Вот это ус!»

Они засмеялись, и у Колина улучшилось настроение.

Позже они на цыпочках прошли в его дом. Колин поднялся наверх, чтобы сказать маме, что он вернулся, умолчав, правда, о Катерине, хотя это, возможно, было важно. Они забрались в постель, стянули рубашки и стали целоваться. Потом Катерина спросила:

– Ты правда расстроился из-за того, что окончил школу?

– Не знаю. Я не уверен, что моя жизнь стала бы лучше, если бы я все сделал по-другому – например, поступил бы в университет в десять, как, кажется, хотел папа. Мы тогда наверняка не были бы вместе. И я бы не познакомился с Гассаном. Многие вундеркинды пашут, пашут, пашут – и загоняют себя в тупик еще похлеще, чем я. Но некоторые становятся Джоном Локком[18] или Моцартом… А у меня больше нет шансов стать Моцартом.

– Кол, тебе всего семнадцать… – Катерина снова вздохнула.

Она часто вздыхала, но ничего плохого не могло случиться, потому что было так приятно, когда она клала голову ему на плечо, а он убирал шелковистые светлые пряди с ее лица. Опустив взгляд, он увидел фиолетовую бретельку ее лифчика.

– Это как в той истории про зайца и черепаху, K[19]. Я усваиваю все быстрее, чем другие, но они тоже учатся. Стоит чуть замешкаться, и они догоняют. Я знаю, что мне семнадцать. Но мое время уже прошло.

Катерина засмеялась.

– Нет, правда, – сказал он. – Есть же исследования. Вундеркинды достигают пика в двенадцать-тринадцать лет. А что сделал я? Год назад выиграл телевикторину? Это и есть след, который я оставил в истории человечества?

Она села и пристально посмотрела на него. Потом прикусила нижнюю губу и произнесла:

– Колин, может, проблема в нас?

– О, черт, – огрызнулся он.

Так все и началось.

А когда все закончилось, Катерина продолжала шептать, а Колин молчал – потому что шептать не умел и ему не хотелось разбудить родителей. Была еще одна причина – у него сперло дыхание. Ему казалось, что их расставание – единственное, что происходило сейчас на всей этой темной, безмолвной планете. И одновременно – будто его не происходило вовсе. Он задумался над тем, что все важное, непостижимое и трагическое – парадоксально. Это неправда, когда человек говорит «мне не больно», испытывая удары судьбы. Больно, и еще как! В животе его словно ледяной ком смерзся.

– Я очень сильно тебя люблю и хочу, чтобы ты любила меня так же, – сказал он тихо.

– Тебе не нужна девушка, Колин. Тебе нужен робот, который умеет говорить только «Я тебя люблю».

Ему стало еще больнее, а потом под ребрами кольнуло, и он физически ощутил, как пропал кусочек его самого.

Катерина постаралась уйти как можно быстрее, чтобы не причинять ему боли, но когда она сказала, что ей пора, он расплакался. И тогда она прижала его голову к своей груди.

Колин чувствовал себя смешным и жалким, но все же хотел, чтобы так продолжалось как можно дольше; он не сомневался в том, что ее отсутствие причинит ему еще более острую боль, чем само расставание.

Но она все же ушла, и, оставшись один, он принялся искать анаграммы для слов «мой пропавший кусочек», тщетно пытаясь уснуть.

[шесть]

Так бывало всегда: он искал и искал ключи от Сатанинского катафалка, а потом говорил:

– Ладно, поеду на автобусе, – и по пути к выходу обнаруживал ключи.

Ключи появляются в тот самый момент, когда решаешь ехать на автобусе; Катерины появляются тогда, когда ты уже не веришь в то, что в мире найдется еще одна Катерина; и, конечно, озарение приходит в тот момент, когда ты уже смирился с тем, что оно никогда не придет.

Колин изо всех старался запомнить пришедшую в голову мысль. Он по-прежнему лежал на спине, и то, что он сейчас ощущал, казалось ему приятней тысячи оргазмов. Эврика…

– Что, озарение пришло? – взволнованно спросил Гассан.

– Мне нужно это записать, – сказал Колин и сел.

Голова раскалывалась, но он все же сунул руку в карман и вытащил маленький блокнот, который всегда носил с собой. Карандаш, лежавший в блокноте, сломался пополам, но писал все равно прилично.

Он все еще чертил, когда услышал шаги, и, подняв глаза, увидел Линдси Ли Уэллс. На ней была футболка с надписью «Гатшот!». В руках у нее была аптечка с красным крестом.

Линдси склонилась над ним, предупредила: «Будет щипаться» – и вонзила в рану длинную ватную палочку, которую предварительно обмакнула, как показалось Колину, в соус чили.

– Ай! – крикнул он и заметил, что на ресницы больших карих глаз Линдси падают капли пота.

– Знаю, прости. Все, готово. Зашивать не надо, но маленький шрам останется. Ничего?

– Что мне еще один шрам? – рассеянно сказал Колин. – У меня такое чувство, будто меня ударили прямо в мозг.

– Сотрясение мозга не исключается, – заметила Линдси, бинтуя его. – Какой сегодня день недели? Где ты находишься?

– Сегодня вторник, а я в Теннесси.

– Кто был младшим сенатором от штата Нью-Гэмпшир в 1873 году? – спросил Гассан.

– Бэйнбридж Уодли, – ответил Колин. – По-моему, у меня нет сотрясения мозга.

– Серьезно? – спросила Линдси. – Ты знаешь, кто был младшим сенатором?

Колин кивнул.

– Ага, – сказал он. – Я всех сенаторов помню. А этого запомнить совсем легко, потому что только родители, которые люто ненавидят своего сына, могут назвать его Бэйнбриджем Уодли.

– Да ну, – засмеялся Гассан. – Быть Уодли – это уже и так стремно! А он еще и Бейнбридж – неудивительно, что бедняга так и не стал президентом.

– Зато президентом стал мужик по имени Миллард Филлмор. Ни одна любящая мать не назовет своего сына Миллардом, – добавила Линдси.

Она так легко нашла с ними общий язык, что Колин уже готов был пересмотреть свою теорию относительно тех, кто читает журнал «Жизнь знаменитостей».

Гассан сел рядом с Колином и выхватил у него из рук блокнот. Бросив в него мимолетный взгляд, он сказал:

– Ну вот, я-то обрадовался, а все твое великое открытие заключается в том, что тебе нравится, когда тебя бросают? Черт, Колин, да я бы и сам мог тебе об этом сообщить.

– Любовь можно изобразить в графике! – попытался оправдаться Колин.

– Погоди. – Гассан посмотрел на блокнот, а потом снова на Колина. – И ты говоришь, это сработает для кого угодно?

– Ну да. Любовь – это же предсказуемая штука, верно? Вот я и ищу способ ее предсказывать. Формулу, с помощью которой можно было бы для любой пары, пусть даже и для незнакомых друг с другом людей, определить, сколько они будут вместе, если вдруг начнут встречаться, и кто кого бросит, когда они расстанутся.

– Это невозможно, – сказал Гассан.

– Возможно. Зная закономерности поведения людей, можно предугадать будущее.

– Ага, ясно, – кивнул Гассан. – Что ж, это интересно. – Большего комплимента Колину он и сделать не мог.

Линдси Ли Уэллс выхватила блокнот из рук Гассана. Прочитав написанное, она спросила:

– Что такое К. XIX?

– Не что, а кто, – ответил Колин. – Катерина XIX. Я встречался с девятнадцатью девочками по имени Катерина.

Они долго-долго смотрели друг другу в глаза; потом улыбка Линдси сменилась тихим смехом.

– Ты что? – спросил Колин.

Она мотнула головой, продолжая смеяться:

– Ничего. Пойдем смотреть на эрцгерцога.

– Нет, скажи, – настаивал Колин. Ему не нравилось, когда от него что-то скрывали.

– Ничего. Просто… я встречалась только с одним мальчиком.

– А что в этом смешного? – спросил Колин.

– Смешно то, – объяснила она, – что его тоже зовут Колин.

Середина начала

К третьему классу неспособность Колина к «социальной адаптации» стала так очевидна, что в Кальмановской школе он бывал не больше трех часов в день. Остаток дня он проводил с Китом Картером, который обучал его с детства. Кит водил «вольво» с номерным знаком БЕЗУМН. И хотя Кит был уже взрослым, он до сих пор собирал волосы в хвостик. Еще он отращивал (или пытался отрастить) густые усы, и ему это почти удалось: когда он закрывал рот, они спускались до нижней губы, правда, рот он закрывал очень редко.

Кит любил поговорить, и Колин Одинец был благодарным слушателем.

Вообще-то Кит был другом отца Колина и преподавателем психологии. И если уж совсем начистоту, его интерес к Колину был не вполне бескорыстным – за годы наблюдения за мальчиком Кит написал о нем несколько научных статей. Колину нравилось, что он настолько особенный, что им интересуются ученые. Но Кит был не просто ученым – кроме него, у Колина не было друзей. Когда Кит приезжал, они с Колином шли в похожий на кладовку кабинет на третьем этаже Кальмановской школы, и Колин мог читать там все, что захочется. По пятницам они с Китом весь день обсуждали то, чему Колин научился за неделю. Учиться с Китом Колину нравилось гораздо больше, чем в обычной школе. Кит никогда не играл с ним в «Нежного человека».

У Безумного Кита была дочка, Катерина, и ей было столько же лет, сколько Колину, хотя на самом деле она была на восемь месяцев старше. Катерина ходила в другую школу, за городом, и познакомились они не сразу. Родители Колина часто приглашали Безумного Кита с женой в гости, чтобы обсудить за ужином «прогресс Колина» и тому подобное. После ужина взрослые подолгу сидели в гостиной и смеялись. Кит обычно кричал, что домой не доедет, потому что перебрал вина и теперь его нужно запить кофе.

Когда Колин учился в третьем классе, одним холодным ноябрьским вечером к ним в гости пришла Катерина. (С родителями, разумеется.) Поужинав курицей с рисом под лимонным соусом, они пошли в комнату Колина. Он лег на кровать и принялся учить латынь. Не так давно Кит сказал ему, что двадцатый президент США Джеймс Гарфилд, не отличавшийся особым умом, умел писать одновременно на латыни и на греческом: на латыни – левой рукой, а на греческом – правой. Колин собирался повторить это достижение[20]. Катерина, миниатюрная блондинка, унаследовавшая от отца хвостик и интерес к вундеркиндам, молча наблюдала за ним. Колина это не напрягало, потому что люди часто наблюдали за тем, как он учит что-то, будто хотели узнать тайну его успехов. (По правде говоря, тайна заключалась в том, что он был внимательнее других и уделял учебе больше времени.)

– Когда ты успел выучить латынь?

– Я усердно учился, – ответил он.

– Зачем и почему? – спросила она, присаживаясь на кровати у его ног.

– Она мне нравится.

– Почему? – спросила девочка.

Колин задумался. Тогда он еще не знал об игре в «почемучку» и старался отвечать на вопросы серьезно.

– Потому что она делает меня лучшим, не похожим на других. И потому что у меня есть способности.

– Почему? – пропела Катерина.

– Твой папа говорит, что это из-за того, что я хорошо запоминаю, потому что я внимателен и мне интересно.

– Почему?

– Потому что знания – это важно. Например, я недавно узнал, что римский император Вителлий однажды съел тысячу устриц за день. Неслыханное чревоугодие[21], – употребил он наверняка неизвестное Катерине слово. – А еще важно много знать, потому что это делает тебя особенным. Еще можно читать книги, которые обычные люди не понимают, например «Метаморфозы» Овидия, которые он написал на латыни.

– Почему?

– Потому что он жил в Риме, когда там говорили и писали на латыни.

– Почему?

Этот вопрос загнал его в тупик. Почему Овидий жил в Древнем Риме в 20 году до нашей эры, а не в Чикаго в 2006 году нашей эры[22]? Остался бы Овидий Овидием, если бы жил в Америке? Нет, не остался бы, потому что тогда он был бы коренным американцем, или американским индейцем, или первопоселенцем, или аборигеном, у которых тогда вообще не было письменности. Так почему Овидий был значимым – потому что он был Овидием или потому что жил в Древнем Риме?

– Это хороший вопрос, – сказал Колин, – и я попробую найти на него ответ позже. – Так говорил Безумный Кит, если не знал ответа.

– Хочешь быть моим мальчиком? – вдруг сказала Катерина.

Колин подскочил и вытаращился на нее, а она опустила свои ярко-голубые глаза. Позже он назовет ее Катериной I, Катериной Великой, Катериной Великолепной, хотя она была заметно ниже его.

Катерина сжала губы и казалась серьезной. Колина охватило какое-то неясное чувство. Нервные окончания пустили по коже мурашки. Диафрагма затрепетала. Но это, конечно, была не любовь, хотя и не дружеское чувство. Наверное, это было то, что ребята в школе называли «нра-нра».

– Да-да, хочу, – сказал он.

Катерина повернула к нему свое круглое веснушчатое лицо, наклонилась, сложила губы трубочкой и чмокнула в щеку. Для него это был первый поцелуй. Губы у Катерины были шершавые и холодные, и он вспомнил о приближающейся зиме. Если разобраться, этот поцелуй был не таким приятным, как вопрос о том, хочет ли он быть ее мальчиком.

[семь]

Внезапно за склоном холма возникло кладбище. Сорок с чем-то могил окружала каменная стена высотой по колено, поросшая скользким мхом.

– Здесь покоится прах эрцгерцога Франца Фердинанда, – голосом мымры-экскурсоводши, давным-давно заучившей свою речь наизусть, произнесла Линдси Ли Уэллс.

Колин и Гассан прошли за ней к двухметровому обелиску, перед которым лежал букет поблекших роз из розового шелка. Цветы были искусственными, но все равно казались увядшими.

– Ой, да вы, наверное, и так все знаете, – сказала девочка, бросив взгляд на Колина. – Но я вам все же расскажу эту историю. Эрцгерцог родился в декабре 1863 года в Австрии. Он был племянником австро-венгерского императора Франца-Иосифа, но это не имело никакого значения. То есть не имело до тех пор, пока единственный сын императора, Рудольф, не вздумал пустить себе пулю в висок, – а именно это и случилось в 1889 году. И Франц Фердинанд внезапно стал наследником престола.

– Его называли самым одиноким человеком в Вене, – сказал Колин.

– Ага. Он никому не нравился, потому что был ботаном, – подтвердила Линдси. – Только в отличие от большинства ботанов он даже не был умным. Обычный хлюпик весом в сорок килограммов, ну, что-то вроде того. В семье его считали рохлей, а в венском обществе держали за идиота – всамделишного, у которого слюни изо рта текут. А потом он окончательно все испортил, женившись по любви. В 1900 году он сыграл свадьбу с девушкой по имени София, хотя все считали ее дурнушкой-простушкой. Но в его защиту скажу: он ее и в самом деле любил. На экскурсиях я обычно об этом не говорю, но, судя по тому, что я читала о Франце Фердинанде, у него с Софией был самый счастливый брак за всю историю монархии. Это очень милая история, если не считать того, что в четырнадцатую годовщину их свадьбы – двадцать восьмого июня – их обоих застрелили в Сараеве. Сербский террорист Гаврило Принцип. Император запретил хоронить их в Вене. Он даже не пришел на похороны. Но ему, видимо, было не совсем плевать на племянника, потому что спустя месяц он предъявил ультиматум Сербии, развязав тем самым Первую мировую войну. Экскурсия окончена, – улыбнулась она. – Буду благодарна за чаевые.

Колин и Гассан вежливо похлопали, Колин подошел к обелиску, на котором было написано: «Эрцгерцог Франц Фердинанд. Будь ему пухом, земля, пусть он и взвалил на тебя тяжелое бремя».

Да, тяжелое бремя. В миллион тонн. Колин прикоснулся к граниту, который, несмотря на палящее солнце, оставался холодным. Мог ли эрцгерцог что-то изменить? Если бы он не думал только о своей любви, если бы не был таким хлюпиком… Как же он похож на меня, подумал он.

В сущности, у эрцгерцога, были две проблемы: на него всем было плевать (по крайней мере, до тех пор, пока его убийство не развязало войну) и у него в груди или в животе в тот злополучный день образовалась дыра.

Но он, Колин, заполнит дыру в своей груди, и люди узнают о нем. Он использует свой талант для чего-то гораздо более интересного и важного, чем анаграммы и перевод с латыни.

И его снова накрыло волной озарения: да! да! да! Он использует свое прошлое – и прошлое эрцгерцога, и все бесконечное прошлое, – чтобы повлиять на будущее. Он впечатлит Катерину XIX – ей нравилось считать его гением – и сделает мир безопаснее для Брошенных во всех уголках мира. И тогда он станет значимым.

На грешную землю его вернул Гассан:

– И как же это австрийского эрцгерцога занесло в штат Теннесси?

– Мы его купили, – сказала Линдси Ли Уэллс. – Году в двадцать первом. Владельцу замка, где он был похоронен, нужны были деньги, и он выставил Франца Фердинанда на продажу.

– Ну и почем нынче мертвый эрцгерцог? – поинтересовался Гассан.

– Говорят, обошелся в тридцать пять сотен.

– Дороговато, – сказал Колин, не отнимая руки от обелиска. – Доллар с тех пор подорожал почти в десять раз, то есть по нынешнему курсу это будет тридцать пять тысяч долларов. А сколько же экскурсий по одиннадцать баксов вам удалось провести?

– Ладно, ладно, впечатлил, – вместо ответа закатила глаза Линдси. – Знаешь, у нас тут есть такие штуки, калькуляторы называются. Может, слышал? На них что угодно можно вычислить.

– А я и не пытался никого впечатлить! – начал оправдываться Колин.

Тут глаза Линдси загорелись, она сложила руки рупором у рта и крикнула:

– Эй!

По склону холма спускались трое ребят и девочка.

– Это из нашей школы, – объяснила Линдси. – И мой парень.

Она побежала к ним, а Гассан и Колин быстро перекинулись информацией.

– Я студент по обмену из Кувейта, мой папа – нефтяной барон, – сказал Гассан.

Колин мотнул головой:

– Слишком банально. Я – испанец. Беженец. Мои родители погибли от рук баскских сепаратистов.

– Слушай, если уж я не знаю, кто такие эти баскские парашютисты, то им уж точно невдомек. Ладно, я только что приехал в Америку из Гондураса. Меня зовут Мигель. Мои родители сколотили состояние на бананах, а ты мой телохранитель, потому что профсоюз сборщиков бананов назначил награду за мою голову.

– Круто, но ты же не знаешь испанского, – заметил Колин. – В Гондурасе на испанском говорят. Ладно. Меня похитили эскимосы на Юкон… нет, фигня. Мы – двоюродные братья из Франции. Окончили школу, отправились в путешествие и в первый раз приехали в США.

– Это скучно, но у нас нет времени. Так, кто из нас говорит по-английски? Я? – спросил Гассан.

– Ладно, так и быть.

Теперь Колин слышал голоса, но главное – видел, как Линдси Ли Уэллс смотрит на высокого мускулистого парня в майке Tennessee Titans[23]. У него была белозубая улыбка и короткие волосы, уложенные гелем. Успех игры, которую они задумали, зависел от этой девчонки – если она не проговорится, все будет о’кей.

– Уже близко, – сказал Гассан. – Как тебя зовут?

– Пьер.

– Ладно. А я – Сэлинджер. Нет, лучше по-французски. Салинже!

– Вы на экскурсию, да? – спросил парень Линдси вместо приветствия.

– Да. Меня зовут Салинже, – сказал Гассан. Произношение у него было не идеальное, но вполне сносное. – А это мой кузен Пьер. Мы впервые в ваша страна и хотим смотреть эрцгерцога, который начал – как это по-английски? – Первый земляной война.

Колин взглянул на Линдси. Она жевала апельсиновую жвачку, едва сдерживая улыбку.

– Я – Колин, – представился футболист, протягивая руку.

Гассан наклонился к другу и шепнул:

– Его зовут Другой Колин, – а потом продолжил: – Мой кузен плохо говорить английский. Я его перевозчик.

Другой Колин засмеялся, засмеялись и два его приятеля. Одного из них звали Чейс, а другого Фултон.

– Чейса мы назовем Джинсы Слишком Узки, а Фултона – Коротышка, Жующий Табак, – шепнул Гассан Колину.

– Je m’appelle Pierre, – выпалил Колин. – Quand je vais dans le metro, je fais aussi de la musique de prouts[24].

– У нас тут часто бывают иностранные туристы, – сказала высокая, в стильном обтягивающем топике девочка. У этой девочки были просто огромные сиськи. Она была необыкновенно привлекательной, но такая привлекательность а-ля «малышка-с-отбеленными-зубами-и-анорексией» привлекала Колина меньше всего. – Кстати, меня Катрина зовут.

Не то, подумал Колин, но близко.

– Amour aime aimer amour![25] – громко произнес он.

– Пьер… – укоризненно произнес Гассан. – У него болезнь говорения плохих слов. Во Франции мы говорим «туреттс». Не знаю, как сказать на английский.

– У него синдром Туретта? – спросила Катрина.

– MERDE![26] – радостно прокричал Колин.

– Да! – воскликнул Гассан. – По-английски то же, что и геморрой. Это мы узнать вчера, когда у Пьер гореть попка. У него туретта и геморрой, но он славный парень.

– Ne dis pas que j’ai des hemorroides! Je n’ai pas d’hemorroide[27], – возмутился Колин, одновременно продолжая игру и пытаясь заставить Гассана сменить тему.

Гассан посмотрел на Колина, кивнул и сказал Катрине:

– Он сказал, что твое лицо прекрасно, как геморрой.

Тут Линдси Ли Уэллс рассмеялась и сказала:

– Ну ладно, хватит.

Колин повернулся к Гассану:

– Но почему геморрой? Как тебе это в голову взбрело?

Другой Колин (ДК), Джинсы Слишком Узки (ДСУ), Коротышка, Жующий Табак (КЖТ) и Катрина пооткрывали рты.

– Чувак, мой папа в прошлом году ездил во Францию, – объяснил Гассан, – и он рассказывал, как у него выскочил геморрой. Ему пришлось идти к врачу, показывать на попу и повторять «Огонь!» по-французски, а потом оказалось, что по-английски и по-французски геморрой будет одинаково. Да и не знаю я других французских слов. И потом, это ж умора – у тебя синдром Туретта и геморрой.

– Проехали, – сказал Колин и покраснел.

– Дико смешно, – сказал ДК. – Холлис они понравятся, да?

Линдси снова засмеялась и встала на цыпочки, чтобы поцеловать его.

– Здорово я тебя провела, зайчик?

– Ну, это они меня провели. – Увидев, что Линдси притворно надула губки, он наклонился и поцеловал ее в лоб. Колин подумал, что с ним тоже такое бывало, – только губы обычно надувал он.

С кладбища они пошли все вместе. Потная футболка Колина липла к спине, в висках все еще пульсировало. Теорема Предсказуемости Катерин, вспомнил он о своем озарении. Даже в названии было что-то настоящее. Он так долго ждал прорыва, что теперь ему хотелось остаться в тишине, наедине с карандашом, бумагой и калькулятором. Например, в машине.

Он осторожно дернул Гассана за штаны и многозначительно посмотрел на него.

– Нам нужен энергетический напиток, – сказал Гассан. – А потом мы, пожалуй, поедем.

– Тогда я открою магазин, – кивнула Линдси и повернулась к ДК. – Пойдем с нами, милый.

Ее приторно сладкий голос напомнил Колину о K. XIX.

– Я бы пошел, – сказал ДК, – да там на лестнице Холлис сидит, а мы с Чейсом сегодня работу прогуляли. Так что нам лучше не попадаться ей на глаза.

ДК повернул Линдси к себе и крепко обнял. Линдси поцеловала его. Потом, подмигнув новым знакомым, красавчик направился к красному пикапу, стоящему в отдалении. Свита последовала за ним.

Когда Линдси, Гассан и Колин подошли к магазинчику, на его ступенях сидела крупная женщина в цветастом платье. Она разговаривала с мужчиной, у которого была пугающе косматая борода.

– Значит, Старнс стрижет газон, – услышал Колин, – а потом отключает газонокосилку, задумывается и кричит мне: «Холлис! Что с этим чертовым псом?» Я ему говорю, что у пса воспалились анальные железы и из них только что откачали гной. Старнс покумекал немного и выдал: «Так пристрели этого пса и заведи другого, с нормальными железами». А я ему: «Старнс, если уж в этом городе нет приличных мужиков, я, пожалуй, ограничусь любовью к своей собаке».

Бородатый мужчина чуть не лопнул от смеха, а рассказчица наконец заметила Линдси.

– С экскурсии? – спросила она. Линдси кивнула, и женщина продолжила: – Домой ты, гляжу, не торопишься.

– Прости, – пробормотала Линдси.

Кивнув на новых друзей, она сказала:

– Холлис, это Гассан и Колин. Мальчики, это Холлис.

– Известная также как мама Линдси Ли Уэллс, – объяснила Холлис.

– Не хвастайся, Холлис, – засмеялась Линдси, открыла магазин, и все вошли в торговый зал, где – о счастье! – работал кондиционер.

Холлис неожиданно развернула Колина и уставилась ему прямо в лицо.

– Я тебя знаю, – сказала она.

– А я вас нет, – ответил Колин и, чтобы его не сочли невежливым, пояснил: – Я вообще-то всегда запоминаю лица.

– Он не шутит, – подтвердил Гассан, выглядывая из-за стойки с комиксами. – А вы газеты тут получаете?

Линдси вытащила из-за прилавка вчерашний номер USA Today. Небрежно пролистав первые страницы, Гассан аккуратно сложил газету так, что была видна только маленькая черно-белая фотография мужчины с густыми волосами и в очках.

– Ты знаешь этого мужика? – спросил он Колина.

Колин прищурился:

– Лично не знаю, но его зовут Гил Штабель, и он президент компании «Фортиском»

– Молодец. Только он не президент «Фортиском».

– Президент, – уверенно сказал Колин.

– Ни фига. Теперь уже не президент. Он помер.

Гассан развернул газету, и Колин прочел заголовок: «Президент „Фортиском“ погиб в авиакатастрофе».

– «Умные дети»! – триумфально воскликнула Холлис.

Колин посмотрел на нее с удивлением. Это шоу никто не смотрел, шло оно всего один сезон, и в Чикаго, городе, население которого перевалило за три миллиона, Колина никто не узнавал. Но здесь, в Гатшоте, штат Теннесси…

– О! – вскричала Холлис. – Что ты здесь делаешь, вундеркинд?

Колин задумался. А в самом деле, что?

– У меня был нервный срыв, потом мы поехали в путешествие, увидели знак на дороге про могилу эрцгерцога и свернули сюда. Потом я поранил голову, и у меня было озарение. Потом мы встретили ее друзей, а теперь хотим вернуться в машину, но сначала купить… Гассан, что мы хотим купить?

Холлис шагнула вперед и стала осматривать его забинтованный лоб. На лице ее сияла улыбка. Она не выдержала и потрепала волосы Колина.

– Не спеши уходить, – сказала она. – Я приготовлю ужин.

Гассан хлопнул в ладоши:

– Здорово! Я как раз хочу есть.

– Закрывай магазин, Линдс.

Линдси закатила глаза, но, похоже, ничего не имела против предложения поужинать у них.

– Ты езжай с Колином, – распорядилась Холлис, обращаясь к дочери. – А я поеду с… как там тебя зовут?

– Я не террорист, – выпалил Гассан.

– Ох, ты меня успокоил, – улыбнулась женщина.

Холлис и Гассан ехали впереди в новом розовом пикапе, а Колин следовал за ними на своем Катафалке. Линдси сидела рядом с ним.

– Шикарная у тебя тачка, – с сарказмом заметила она.

Колин промолчал. Линдси Ли Уэллс ему нравилась, но иногда казалось, будто она нарочно действует ему на нервы[28]. С Гассаном была та же проблема.

– Спасибо, что ничего не сказала, когда я был Пьером, а Гассан – Салинже.

– Ну, это было забавно. К тому же Колин иногда ведет себя как козел, и его не мешало проучить.

– Ясно, – сказал Колин. Он всегда говорил так, когда сказать было нечего.

– Так ты, значит, гений? – спросила она.

– Я вундеркинд. Выдохшийся.

– Ну и чем же ты хорош, кроме того, что все на свете знаешь?

– Ну да, я знаю несколько языков и много забавных фактов. Умею играть словами. Так, ничего полезного.

Он ощутил на себе ее пристальный взгляд.

– Языки знать полезно, – сказала она. – Ты на каких говоришь?

– Хорошо знаю одиннадцать. Немецкий, французский, латынь, греческий, голландский, арабский, испанский, русский…

– Я поняла, – перебила его Линдси. – Кажется, meine Mutter denkt, dass sie gut fur mich sind[29]. Поэтому мы и сидим сейчас в этой машине вместе.

– Warum denkt sie das?[30]

– Ладно, мы только что доказали друг другу, что знаем немецкий. Она мне всю плешь проела, чтобы я поступила в колледж и стала… ну, не знаю, доктором, наверное. Только я никуда не поеду. Я уже решила. Останусь здесь. Может, она думает, что ты меня вдохновишь.

– Врачи зарабатывают больше денег, чем фельдшеры, – заметил Колин.

– Да, но мне деньги не нужны.

Линдси замолчала. Слышно было только урчание мотора. Колин оторвался от дороги и посмотрел на нее.

– Каждому человеку нужен дом, – объяснила она, – а мой дом здесь, мне здесь хорошо. Может, я и поступлю на курсы в Брэдфорде, чтобы Холлис успокоилась, но на этом точка.

Дорога круто забрала вправо, и за небольшой рощицей возник городок. Вдоль неширокой улицы стояли маленькие, ухоженные домики с крылечками, на которых сидели люди и пили чай, хотя было жарче, чем в аду. Колин заметил заправку с забегаловкой Taco Bell, парикмахерскую и местный почтамт, который размером был с просторный шкаф.

– А вон там – фабрика, – сказала Линдси, махнув рукой, и Колин увидел неподалеку кирпичный комплекс.

«Разве фабрики такими бывают?» – удивился он. Ни громадных стальных хранилищ, ни труб, извергающих клубы вредного газа, ни пикетов «зеленых» – ничего.

– И что же там делают?

– Там работают. Все нормальные рабочие места в городе – там. Мой прапрадедушка открыл эту фабрику в 1917 году.

Колин притормозил, пропуская вперед внедорожник.

– И все-таки что там делают? – спросил он.

– Ты будешь смеяться.

– Не буду.

– Поклянись.

– Клянусь.

– Это текстильная фабрика. Сейчас там изготавливают… э-э-э… шнуры для тампонов.

Колин не стал смеяться. Вместо этого он подумал: у тампонов есть шнуры? Зачем?

Из всех главных тайн Вселенной – касающихся ее происхождения, участия во всем этом Бога и т. д., – меньше всего он знал о тампонах. Для Колина тампоны были сродни медведям-гризли: он знал, что они существуют, но никогда не видел их собственными глазами, да ему не очень-то и хотелось.

В машине повисла мертвая тишина. Колин ехал вслед за розовым пикапом по мощеной улочке, которая круто уходила вверх. Старому двигателю Катафалка приходилось работать из последних сил. Когда они взобрались на холм, стало ясно, что эта уютная улочка – на самом деле длинная дорога к самому большому частному дому из тех, которые Колину приходилось видеть. И дом этот был вырвиглазно розовым.

Колин уставился на него, раскрыв рот, хорошо хоть успел поставить машину на тормоз.

Линдси пожала плечами так, будто ей стало стыдно.

– Не бог весь что, но это наш дом, – сказала она.

К парадному крыльцу с массивными колоннами вела широкая лестница. Они поднялись, Холлис открыла дверь, и вся компания зашла в огромную гостиную, где стоял такой длинный диван, что на нем можно было разместиться впятером.

– Устраивайтесь как дома, отдыхайте. А мы с Линдси приготовим ужин.

– Ты, наверное, и сама справишься, – сказала Линдси.

– Справилась бы, но не хочу.

Гассан сел на диван.

– Эта Холлис – просто что-то, чувак! По дороге сюда она мне сказала, что владеет фабрикой, где делают шнуры для тампонов.

Колин по-прежнему не видел в этом ничего смешного.

– А ты знаешь, что актриса Джейн Мэнсфилд живет в розовом особняке? – спросил он, чтобы переменить тему, и стал обходить гостиную, читая надписи на корешках книг и рассматривая фотографии.

Одна из них, над камином, особенно привлекла его внимание, и он подошел поближе. У Ниагарского водопада стояла Холлис – чуть моложе и стройнее себя нынешней. Рядом с ней была девочка, немного похожая на Линдси. На девочке было черное короткое пальто поверх старой изношенной футболки с логотипом Blink-182[31], черные обтягивающие джинсы и начищенные до блеска мартинсы. Глаза ее были подведены толстыми линиями туши, тянувшимися до висков.

– У нее есть сестра? – спросил Колин.

– У кого?

– У Линдси, – пояснил Колин. – Иди, покажу.

Гассан подошел, окинул взглядом фотографию и сказал:

– В жизни не видел такого жалкого позерства. Готы не слушают Blink-182, даже я это знаю!

– Вам нравится стручковая фасоль? – спросила Линдси, и Колин внезапно понял, что она стоит у них за спиной.

– Это твоя сестра? – спросил Колин.

– Нет, – ответила она. – Я единственный ребенок в семье. Разве ты не видишь, как я эгоистична?

– Он сам слишком эгоистичен, чтобы заметить это, – вмешался Гассан.

– Тогда кто это? – спросил Колин.

– Это я в восьмом классе.

– Вау, – одновременно произнесли юноши, и обоим стало неловко.

– Да, мне нравится стручковая фасоль, – быстро сказал Гассан.

Когда Линдси ушла, Гассан повернулся к Колину, пожал плечами, ухмыльнулся и снова сел на диван.

– Мне нужно работать, – сказал Колин. – Пойду поищу что-нибудь подходящее.

Коридор с розовыми обоями вывел его в комнату с огромным деревянным столом, за которым мог бы подписывать указы президент. Колин сел, вытащил из кармана блокнот, с которым не расставался, сломанный карандаш и начал писать.

Теорема основывается на верности моего давнего предположения о том, что в мире существуют два вида людей: Брошенные и Бросальщики. Конечно, не все люди АБСОЛЮТНЫЕ Брошенные или Бросальщики, но каждый человек имеет склонность к определенному типу.

Отсюда получаем следующую кривую:

Большинство людей расположатся на ней вблизи вертикальной разделительной черты; исключение (например, я) составляет очень небольшой процент. Человек с пятью баллами по этой шкале – ярко выраженный Бросальщик, а 0 баллов – мой результат. Следовательно, если результат Катерины Великой – 4 балла, а мой – 0, то итоговый дифференциал Бросальщика/Брошенного будет равняться минус 4. (Отрицательный результат свидетельствует о том, что к типу Брошенных принадлежит лицо мужского пола; положительный – что к нему принадлежит девушка или женщина.)

Затем Колин стал искать формулу, которая отразила бы его роман с Катериной Великой (самый простой из его романов) таким, каким он был на самом деле: отвратительным, жестоким и коротким[32].

Он писал, писал и писал уравнения. Марлевый бинт на его лбу промок от пота, и он сорвал его; из ранки потекла кровь, но Колин даже не заметил этого. Ему стало так жарко, что он снял футболку, не думая о том, то в комнату кто-то может войти. Его охватило чувство, что он наконец-то придумал что-то оригинальное. Конечно, он не первый заметил, что люди делятся на бросающих и брошенных. Но едва ли кому-то приходила в голову мысль о формуле, предсказывающей развитие романтических отношений. Любых! Он знал, что будет нелегко. Хотя бы потому, что он привык составлять анаграммы, а не воплощать идеи в виде цифр. Но он был уверен в своих силах. Он не отличался особыми способностями к математике[33], но был всемирно известным экспертом по расставаниям. И он знал, что стоит на пороге какого-то важного открытия. А когда он докажет всем, что его вклад в науку весом, Катерина начнет тосковать по нему. И, как раньше, будет считать его гением.

Через час он вывел формулу:

f(x) 5D³х² 2D

График Катерины I выглядел так:

Получилось почти идеально – несложный график простых отношений, отразивший даже мимолетность их романа.

Точность отображения времени не была обязательным условием: графики должны были давать лишь представление об относительной продолжительности отношений, то есть, к примеру, «роман с ней продлится дольше, чем с К. XIV, но не так долго, как с К. XIX»[34].

Но с Катериной II что-то вышло не так – график только единожды коснулся оси X.

Конечно, формула еще не была достаточно выверенной, чтобы сообщать о ней в журнал «Анналы математики», но Колин чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы снова натянуть майку. Он был гораздо счастливее, чем вчера и позавчера.

Линдси, Гассан и Холлис сидели в гостиной за столом. Колин подошел и сел перед тарелкой с рисом, стручковой фасолью и еще чем-то вроде крохотной курицы.

Гассан смеялся над чем-то, и Линдси с Холлис хохотали вместе с ним. Они его уже обожали. Колин давно заметил: Гассан нравится людям так же, как фастфуд и знаменитости, и это приводило его в восхищение.

– Хочешь поблагодарить Бога за пищу? – спросила Холлис Гассана.

– Конечно, – ответил Гассан, прочистил горло и сказал: – Бисмилла.

Потом взял в руку вилку.

– Что, это все? – удивилась Холлис.

– Ну да. Мы народ немногословный. И очень голодный.

Следующие несколько минут никто не проронил ни слова.

Никто, кроме Гассана, который раз пять повторил, что перепелка (это была перепелка) просто отличная. Колин подумал, что она и вправду ничего, если вам нравится выискивать редкие кусочки мяса в бесконечном лабиринте костей. Наконец ему удалось найти кусочек на один укус. Он жевал его медленно, жевал, жевал… ой! Что это было? Ой! Опять… Черт! Это кость?

– Тебе, наверное, дробинка, попалась, – догадалась Линдси.

– Дробинка?

– Дробинка, – кивнула Холлис.

– Эту птицу пристрелили? – спросил Колин, выплевывая на тарелку маленький металлический шарик.

– Ага.

– И я ем пули?

– Нет, ты их выплевываешь, – засмеялась Линдси.

Дальше Колин ел только рис со стручковой фасолью.

Холлис спросила:

– Что ты чувствовал, когда выиграл викторину? Когда я смотрела передачу, мне показалось, что ты не очень-то радовался.

– Мне просто было жалко ту девочку, которая проиграла. Она была милой и здорово расстроилась.

– За него я радовался, – заметил Гассан. – Я был единственным зрителем в студии, танцевавшим джигу. Мой друг Одинец разделался с этой девчонкой так, как будто она что-то скрала[35].

Разговор о передаче напомнил Колину о Катерине XIX, и он уставился перед собой с угрюмым видом. Долгую тишину нарушил голос Холлис, прозвучавший, как будильник.

– Думаю, этим летом вы могли бы поработать на меня здесь, в Гатшоте. Я задумала новый проект, и вы мне идеально подходите.

За прошедшие годы многие пытались извлечь из талантов Колина выгоду, взяв его на работу. Но a) летом он ездил в лагерь для умных детей, где становился еще умнее, б) настоящая работа могла бы отвлечь его от накопления знаний, что тоже было работой, и в) Колин не обладал никакими полезными умениями.

Редко встретишь такое, например, объявление:

«Требуется вундеркинд!

Могущественной всемирной корпорации требуется талантливый, амбициозный вундеркинд. Присоединяйтесь к нашему отделу вундеркиндов этим летом! Требования: четырнадцатилетний опыт пребывания в статусе сертифицированного вундеркинда, способность к быстрому поиску анаграмм (и аллитерации), свободное владение одиннадцатью языками. Обязанности: чтение, запоминание стихов, романов, энциклопедий и ста знаков числа пи»[36].

Так как такое объявление никто не размещал, каждое лето Колина отправляли в лагерь для одаренных детей, и с каждым годом ему становилось все яснее, что он совершенно не годен ни для какой работы, в чем честно признался Холлис Уэллс.

– Мне нужен кто-нибудь смышленый не из Гатшота, и вы подходите. Пятьсот долларов в неделю для каждого плюс бесплатное питание и проживание. Вы наняты! Добро пожаловать в дружный коллектив «Гатшот Текстайлс»!

Колин бросил взгляд на друга, который изящно держал перепелку в руках и обгладывал кость в тщетном поиске съестного. Заметив его взгляд, Гассан едва заметно кивнул; Колин наморщил губы; Гассан потер щетинку на подбородке; Колин укусил большой палец; Гассан улыбнулся – это у них был такой ритуал.

– Ладно, – наконец сказал Колин.

Они решили остаться. Нравится ему это или нет, подумал Колин, но у путешествий всегда есть пункт назначения. А этот пункт назначения был не самым худшим: милые, хотя и розовые комнаты, приятные хозяева, рядом с которыми он чувствовал себя знаменитостью, и самое главное – здесь он впервые в жизни испытал озарение. Как и Гассан, Колин не нуждался в деньгах, но он знал, что Гассан ненавидит выпрашивать деньги у родителей. И кроме того, никто из них раньше не зарабатывал себе на жизнь. Пора бы и попробовать, что это такое. Но по большому счету, все его мысли были заняты только теоремой.

– La ureed an uz’ij rihlatik, wa lakin min ajl khamsu ma’at doolar amreeki fi l usbu’, sawfa afa’al[37], – сказал Гассан.

– La ureed an akhsar kulla wakti min ajl watheefa. Yajib an ashtaghil ala mas’alat al-riyadiat[38], – ответил Колин.

– Мы можем удостовериться в том, что у моего друга останется время на почеркушки? – спросил Гассан, перейдя на английский.

– Что это за абракадабра? – удивленно прервала его Линдси.

Пропустив ее слова мимо ушей, Колин возразил Гассану:

– Это не почеркушки, и ты сам это понял, если бы…

– Да-да, если бы учился в колледже. Какой же ты предсказуемый, – поморщился Гассан. Потом повернулся к Линдси и ответил: – Это не абракадабра. Мы говорим на священном языке Корана, языке великих халифов и Саладдина, прекраснейшем и сложнейшем из языков.

– А звучит так, будто енот прочищает горло, – заметила Линдси.

Колин на мгновение задумался над этими словами.

– Мне нужно время на то, чтобы работать, – сказал Колин, и Холлис молча кивнула.

– Отлично, – воскликнула Линдси, вроде бы искренне. – Отлично. Но в мою комнату вам нельзя.

– Думаю, в этом доме нам найдется местечко, – произнес Гассан с полным ртом риса.

Через некоторое время Холлис предложила:

– Давайте сыграем с скрэббл!

Линдси издала недовольный стон.

– Я еще ни разу не играл, – сказал Колин.

– Гений, и ни разу не играл в скрэббл? – удивилась Линдси.

– Я не гений.

– Ладно. Умник.

Колин засмеялся. Прозвище ему подходило. Уже не вундеркинд, еще не гений, но по-прежнему умник.

– Я не играю в игры, – сказал Колин. – Не люблю.

– Ну и зря. Это весело. Хотя есть игры и повеселее скрэббла, – сказала Линдси.

* * *

Итоговый результат игры:

Холлис: 158

Колин: 521

Линдси: 193

Гассан: 0[39]

После того как он позвонил родителям и сказал, что находится в Гатшоте, умолчав о том, что поселился у незнакомых людей, Колин допоздна работал над теоремой в отведенной ему комнате на втором этаже. Там стоял замечательный дубовый письменный стол с пустыми ящиками. Колину почему-то всегда нравились столы с пустыми ящиками.

Работа над теоремой не ладилась. Но едва он начал волноваться, что его познаний в математике не хватит, чтобы справиться с задачей, как дверь отворилась. Подняв глаза, он увидел Линдси Ли Уэллс в пижаме салатового цвета.

– Как твоя голова? – спросила она, присаживаясь на его кровать.

Он закрыл правый глаз, потом открыл его и прижал палец к ранке:

– Болит. Спасибо, что помогла.

Скрестив ноги по-турецки, она пропела:

– Вот для чего нужны друзья-а! – Но потом вдруг приняла серьезный вид. – Слушай, можно тебе кое-что рассказать? – спросила она и куснула большой палец.

– Эй, я так же делаю, – воскликнул Колин.

– Да? Странно. Это как палец сосать, только не так стремно. Но я так делаю только, когда одна, – сказала Линдси, а Колин подумал, что сейчас она не одна. – Ну так вот. Это тупой вопрос, но можно рассказать тебе о той фотографии, чтобы ты не подумал, что я стерва? Просто я тут лежала и думала, что вы с Гассаном, наверное, считаете меня стервой и обсуждаете это.

– Ага, – сказал он, хотя, по правде говоря, у них с Гассаном было много других тем для разговоров.

– Я была страшная. Не жирная, без скобок, без прыщей, но все равно страшная. Я сама не понимаю, кто решает, кто страшный, а кто нет – наверное, тайное общество мальчишек, собирающееся в раздевалке, потому что, насколько я помню, привлекательных четвероклассников не существует.

– Это ты про Катерину I не знаешь, – прервал ее Колин.

– Ха-ха-ха. Маньяк! Первое правило слушанья историй: не прерывать. В общем, я была страшная. Меня часто дразнили. Я не буду докучать тебе рассказом про то, как все было ужасно, но все было ужасно. И поэтому в восьмом классе я стала альтернативщицей. Мы с Холлис поехали в Мемфис, купили мне новую одежду, я сделала стрижку как в «Зельде», ну, это такое японское аниме, если не знаешь, покрасила волосы в черный, перестала выходить днем на улицу и стала полуэмо, полуготом, полупанком, полухипстершей. Честно говоря, я сама не понимала, что делаю, но это было не важно, потому что в средней школе города Милан, штат Теннесси, отродясь не видали ни эмо, ни готов, ни панков, ни хипстеров. Я была не такой, как все, вот и все. Я всех ненавидела, и все весь год ненавидели меня. А потом я перешла в старшие классы и решила заставить всех меня полюбить. Просто так решила, и все. И знаешь, это оказалось легко! Я стала крутой. Тот, кто ходит как крутой, разговаривает как крутой, одевается как крутой и ведет себя чуть-чуть нахально, как крутой, становится крутым. Но я не стерва. Популярность в моей школе – вообще не проблема.

– Так, – сказал Колин, – говорят только популярные люди.

– Ну, хорошо. Но я не просто какая-то бывшая чувырла, которая продала душу, чтобы встречаться с красавчиками и ходить на лучшие вечеринки в Гатшоте… Я… не продавала душу. – Казалось, она пытается оправдаться.

– Ага. Но мне без разницы, – признался Колин. – Ботаны всегда говорят, что им плевать на популярность, но без друзей фигово. Лично мне «крутые ребята» в кавычках никогда не нравились – по-моему, они все придурки. Но, наверное, в чем-то я похож на них. Например, недавно я сказал Гассану, что хочу быть значимым – ну, чтобы обо мне помнили. И он сказал: «Слава – это новая популярность». Может, он прав, и я просто хочу прославиться. Сегодня я думал над этим. Может быть, я хочу, чтобы незнакомцы считали меня крутым, потому что мои знакомые меня таким не считают. В десять лет я ходил с классом в зоопарк и очень захотел писать, да? Кстати, в тот день мне несколько раз хотелось писать, наверное, из-за чрезмерной гидратации. Кстати, ты слышала, что правило восьми стаканов воды в день – научно необоснованная фигня?[40] Такое часто встречается. Многое кажется правдой, потому что люди ленивы и нелюбопытны, и, кстати, «нелюбопытны» – это правильное слово, хотя кто бы мог подумать.

– Так странно наблюдать за тем, как ты размышляешь, – сказала Линдси, и Колин вздохнул. Он знал, что не умеет рассказывать истории, что всегда перегружает их лишними деталями и отступлениями, которые интересны только ему.

– В общем, мой пенис чуть было не откусил лев. Я к чему – такое никогда не случается с популярными ребятами. Никогда.

Линдси засмеялась.

– Из этого вышла бы отличная история, если бы ты умел рассказывать. – Она снова куснула большой палец, как делала только наедине с собой. И, прикрыв лицо рукой, призналась: – Я думаю, что ты крут, и хочу, чтобы ты думал так же про меня, – вот и вся популярность.

Конец начала

После первого поцелуя Колин и Катерина I минуты две сидели молча. Катерина внимательно смотрела на Колина, а он пытался продолжить перевод Овидия, но столкнулся с беспрецедентной проблемой: он не мог сосредоточиться и все время смотрел на нее. Ее большие – слишком большие для такого юного лица – глаза пристально смотрели на него. Он подумал, что влюбился.

Наконец она заговорила:

– Колин.

– Да, Катерина.

– Нам нужно расстаться.

Тогда Колин еще не осознавал важность момента. Он погрузился в чтение Овидия, молча оплакивая свою потерю, а Катерина наблюдала за ним еще с полчаса, пока родители не забрали ее домой. Но несколько Катерин спустя он уже с ностальгией вспоминал о Великой как об идеальном представителе феномена Катерин. Их трехминутный роман был эталоном неизбежного танго между Бросальщиком и Брошенным: борьба, покорение и возвращение домой.

[восемь]

Тому, кто всю свою жизнь прожил в Чикаго, трудно понять некоторые особенности провинциальной жизни. Взять хотя бы злополучного петуха. Раньше Колин думал, что кукарекающий петух – просто литературно-киношное клише. Если писателю нужно, чтобы герой проснулся на заре, он, по старой литературной традиции, придумывает кукарекающего петуха. Писатели описывают все не так, как бывает на самом деле, думал Колин. Они никогда не говорят всей правды, им важен смысл. Сам он считал, что правда настолько же важна, как и смысл, и, наверное, именно поэтому не умел рассказывать истории.

В то утро он узнал, что петухи кукарекают не на заре. Начинают они гораздо раньше – часов в пять утра, а то и в четыре.

Колин заворочался в постели, вглядываясь в полумрак. Чувствовал он себя довольно сносно. Да, он устал и жутко злился на петуха. Но ему было хорошо. А потом он вспомнил, что К. XIX бросила его, и подумал, что сейчас она сладко спит в своей комнате и он ей не снится. Колин нащупал мобильник и включил его. Пропущенных звонков не было.

Снова прокукарекал петух.

– Заткнись, жопа, – пробормотал Колин.

Но петух продолжил кукарекать, и на рассвете его крики слились с приглушенным бормотанием: в соседней комнате Гассан читал утреннюю молитву. Спать было невозможно, и у Колина образовалось достаточно времени, чтобы подумать обо всем на свете: от Катерины (ему хотелось бы знать, когда она в последний раз вспоминала о нем) до количества грамматически правильных анаграмм слова «Кукареку»[41].

Примерно в семь часов, когда петух (возможно, не один) истошно кукарекал уже третий час, Колин поплелся в ванную, из которой можно было попасть в комнату Гассана. Гассан уже стоял под душем в кабине: несмотря на всю роскошь дома, собственно ванны в ванной комнате не было.

– Доброе утро, Гасс.

– Слышь, чувак, – завопил Гассан, – Холлис уснула в гостиной, пока смотрела «Магазин на диване». У нее дом за миллиард долларов, а она на диване спит.

– Штранные люди, – сказал Колин, не вынимая зубной щетки изо рта.

– Да брось ты! Холлис меня обожает. Я для нее – совершенство, а ты – гений. Если здесь мне будут платить пятьсот долларов в неделю, мне еще долгое время не придется работать. Дома я на пятисотку пять месяцев проживу, чувак! А на то, что заработаю у Холлис за лето, протяну, пока мне тридцатник не стукнет!

– Твоя неамбициозность поразительна, – поморщился Колин и пошел к себе.

Высунув руку из кабины, Гассан схватил полотенце с вышивкой ХЛВ и стал вытираться.

Потом открыл дверь в в комнату Колина:

– Слушай, кафир. Серьезно. Отстань уже со своим колледжем. Позволь мне быть счастливым. Поддевать друг друга – нормально, но есть же предел.

– Прости, может, я и правда пережал.

Колин натянул футболку с логотипом «Умных детей», которую еще вечером вручила ему Холлис.

– Ты мне про этот колледж уже не первый день талдычишь.

– А давай придумаем слово на случай, если зайдем слишком далеко. Первое попавшееся. Допустим, ты скажешь его, и я пойму, что уже перебор.

Какое-то время Гассан задумчиво смотрел в потолок и наконец выдал:

– Чупакабра.

– Ну, чупакабра так чупакабра, – согласился Колин, подбирая анаграммы в уме. Анаграммы посыпались, как из рога изобилия[42].

– Анаграммы небось ищешь, жопа с ручкой? – спросил Гассан.

Колин кивнул.

– Может, потому она тебя и бросила? Вечно ищешь анаграммы, а все остальное тебе по фигу.

– Чупакабра, – сказал Колин.

– Ага, проняло! Я просто хотел, чтобы ты слово опробовал. Ладно, пойдем перекусим. Я голоден, как толстяк из лагеря для худеющих.

Когда они спускались по спиральной лестнице, ведущей в гостиную, Колин спросил, понизив голос (что ему почти удалось):

– Как ты думаешь, с чего это Холлис решила дать нам работу?

Гассан остановился:

– Она просто хочет, чтобы я был счастлив. Между нами, жиртрестами, есть связь, чувак. Мы вроде тайного общества. У нас куча всего, о чем ты не знаешь. Рукопожатия со смыслом, особые танцы. А еще у нас есть тайные логовища, куда мы спускаемся по ночам и обжираемся там тортами и жареной курицей. Думаешь, почему Холлис все еще спит, кафир? Потому что мы с ней всю ночь наяривали масляный крем. Короче, она устроила нас на работу, потому что толстяк всегда доверяет толстяку.

– Ты не толстяк. Просто упитанный.

– Чувак, ты же видел мои сиськи.

– Да ничего такого, не преувеличивай.

– Ничего такого? – Гассан задрал футболку, демонстрируя волосатую грудь. Сиськи и правда были – первого размера. Парень довольно ухмыльнулся, опустил футболку и зашагал вниз.

Холлис в гостиной не было. После завтрака Гассан и Линдси болтали и смотрели The Today Show, а Колин читал одну из книг, которыми наполнил рюкзак перед отъездом из дому. Избранное Байрона, включавшее поэмы «Лара» и «Дон Жуан». Стихи ему нравились. Когда Линдси отвлекла его, он в шестой раз перечитывал строчку «Нет, вечность не дает тебе забыть!».

– Чего читаешь, умник? – спросила Линдси.

Колин поднял книгу.

– Дон Жван, – прочитала она. – Что, учишься у опытных соблазнителей, чтобы девочки не бросали?

– Жуан. Произносится «Дон Жуан»[43], – поправил ее Колин.

– Не интересно, – заметил Гассан.

Линдси закатила глаза.

Наконец появилась Холлис Уэллс. На ней было нечто вроде греческой туники в трогательный цветочек. Налив себе кофе, она стала рассказывать о своей задумке:

– Хочу собрать устные свидетельства очевидцев об истории Гатшота для будущих поколений. Раньше я поручала брать интервью работникам фабрики, но ничего хорошего из этого не вышло. Все только и судачили о том, кто что сказал, а что не сказал. Но вам, надеюсь, все равно, любила ли Элли Мэй своего мужа, когда вышла за него в тридцать седьмом году. Поэтому я решила поручить эту работу вам. И помогать вам будет Линдси, потому что она вызывает доверие.

– Я честная, – кинула Линдси.

– Нет сомнений, дорогая. В общем, если жителей нашего городка разговорить, то их уже не остановишь. Мои условия: шесть часов интервью каждый день. Но постарайтесь вытащить из них настоящую историю города. Хочу сделать это для своих внуков, а не для того, чтобы сплетни разносить.

– Херня, – кашлянув, пробормотала Линдси.

Холлис вытаращила глаза:

– Линдси Ли Уэллс, сию же секунду положи четвертак в матюгальник!

– Говно, дерьмо, херня. – Выдав эту тираду, Линдси подошла к камину и положила доллар в стеклянную банку. – У меня нет мелочи, Холлис, – объяснила она.

Холлис сердито посмотрела на дочь, а Колин не смог удержаться от смеха.

– Ладно, идите, – сказала Холлис. – Возьмете интервью и к ужину возвращайтесь.

– Подожди, а кто откроет магазин? – спросила Линдси.

– Я пошлю Колина.

– Но я же должен брать интервью, – удивился Колин.

– Другого Колина, – пояснила Холлис. – Бойфренда, – она вздохнула, – Линдси. На работу он все равно не ходит. Ну, идите, идите.

За рулем Сатанинского катафалка сидел Гассан.

– Нет, вы слышали, – сказала Линдси. – «Бойфренда – вздох – Линдси». Она все время так говорит: «Бойфренда – вздох – Линдси». Трагедия какая! Ладно, слушайте, высадите меня у магазина, о’кей?

Гассан поднял глаза к зеркалу заднего вида:

– Ни за что! Так обычно ужастики начинаются. Мы тебя высадим, зайдем в незнакомый дом, и через пять минут какой-нибудь психопат оттяпает мне яйца своим мачете, а его жена-шизофреничка заставит Колина отжиматься на горячих углях. Нет уж. Ты поедешь с нами.

– Но я же не видела Колина со вчерашнего дня!

– Вообще-то Колин сидит рядом со мной и читает «Дон ЖУАНА». А, ну да, ты же встречаешься с Другим Колином, также известным как ДК.

На самом деле Колин уже отложил книгу и слушал Гассана. Ему казалось, что Гассан его защищает. Но с Гассаном никогда нельзя сказать наверняка.

– Я к чему, – продолжил Гассан. – Мой друг Колин – главный Колин. Равных ему нет. Колин, скажи «уникальный» на всех языках, какие знаешь.

Колин легко справился с задачей:

– Unico, unico, einzigartig, unique, уникальный, singularis, farid…[44]

Его накрыло волной признания, и даже спина зачесалась, будто там крылья прорезались.

Линдси улыбнулась – Колин видел это в зеркале.

– Ох, вокруг сплошные Колины… А что, неплохо: один будет говорить со мной по-французски, а другой – по-французски целовать.

Посмеявшись над собственной шуткой, она сказала:

– Ну ладно, поеду с вами. Мне вовсе не хочется, чтобы Колину оттяпали яйца. Ни тому, ни другому. Но потом все равно отвезете меня в магазин.

Проехав мимо забегаловки, которую Линдси назвала «Taco Hell», хотя никакой вывески там не было, они свернули в переулок и остановились около одноэтажного домишки.

– Сейчас все на работе, – объяснила она. – Но Старнс должен быть дома.

Старнс встретил их у порога. У него не было нижней челюсти, но он все же попытался улыбнуться.

– Как дела? – спросил он, обращаясь к Линдси.

– Я всегда рада тебя видеть, Старнс, – сказала она, обнимая его.

Глаза старика загорелись, и Линдси представила ему своих приятелей.

Заметив, что Колин смотрит на его лицо, Старнс коротко объяснил:

– Рак. – И добавил: – Ну, проходите, проходите.

В доме пахло пылью и необструганными досками. И еще – смутными воспоминаниями, подумал Колин. Совсем как в подвале дома K. XIX.

Этот запах напомнил ему о том времени, когда она его любила (хотелось бы верить в это), и он снова ощутил сильную боль в животе. Он зажмурился и подождал, пока она пройдет. Но боль не проходила.

Начало конца

Катерина XIX еще не была девятнадцатой, когда они в третий раз остались наедине. Хотя все говорило о благоприятном исходе, он не мог решиться спросить ее, не против ли она встречаться с ним, и уж точно не мог наклониться и поцеловать ее. Колину этот шаг всегда давался с трудом. На сей счет у него была своя теория, которая называлась Теорией минимизации возможности отказа (ТМВО).

Наклон корпуса с целью поцеловать кого-либо или просьба об этом чреваты возможностью отказа, поэтому наклоняться или просить должен тот, для кого отказ наименее вероятен. В случае школьных гетеросексуальных отношений такой человек – неизменно девочка. Вдумайтесь: мальчики хотят целовать девочек. Всегда. Не считая Гассана. Редко встретишь придурка, который думал бы: «Ну, сегодня я целоваться с девочками не буду».

О поцелуях нормальный мальчик перестает думать, только если с ним случится что-то совсем уж непредвиденное, например, волосы на голове загорятся. Девочки же, когда дело доходит до поцелуев, непредсказуемы. Иногда они хотят целоваться, иногда – нет. Девочки – неприступные крепости непредсказуемости.

Следовательно, именно девочки всегда должны делать первый шаг, поскольку a) им отказывают гораздо реже, чем мальчикам, и б) в этом случае девочкам не придется целоваться, если они этого не хотят.

К несчастью для Колина, поцелуи не поддавались логике, поэтому, если честно, его теория не работала. Но Колин всегда так долго тянул с первым поцелуем, что ему почти не отказывали.

В ту пятницу он позвонил после школы Катерине XIX и пригласил ее на следующий день попить кофе; она согласилась. Две их первые встречи тоже прошли в этой кофейне и были исполнены такого сексуального напряжения, что от малейшего прикосновения Катерины у Колина бегали мурашки по спине. Он специально клал руки на стол, потому что хотел, чтобы она коснулась их.

Кофейня располагалась в паре миль от дома Катерины и через четыре дома от дома Колина. Она называлась «Кафе Сель Мари», и там подавали лучший кофе в Чикаго, но Колину было все равно, потому что ему кофе не нравился. Точнее, ему нравилась сама идея – бодрящий напиток много веков ассоциировался с интеллектуальными обладателями изысканного вкуса. Но на вкус этот напиток напоминал ему желудочный сок с кофеином.

Однако Колин нашел способ избавиться от неприятного вкуса, добавив в чашку тройную дозу сливок, из-за чего Катерина весь вечер подшучивала над ним. Сама она, разумеется, пила черный кофе. Все Катерины пили кофе без сливок. Вероятно, они ценили в нем то же, что и в расставаниях: горечь.

Несколько часов спустя, когда они выпили четыре чашки кофе на двоих, Катерина захотела посмотреть с ним кино.

– Называется «Семейка Тененбаум». Про семью гениев, – сказала она.

Они сели в электричку и поехали на юго-восток, к Ригливиллю, а потом прошли пять кварталов пешком к двухэтажному дому Катерины. Она отвела его в подвал. Пол сырого подвала с низким потолком (стовосьмидесятипятисантиметровый Колин едва не упирался в него) был устлан вздувшимся линолеумом. Окон не было, а из мебели – только старый диван. На этот диван они и плюхнулись, с головой погрузившись в кино.

Колину фильм понравился, он много смеялся; и ему, конечно, понравилось, что герои фильма, умные дети, со временем превратились в интересных, талантливых взрослых, хотя и с причудами. Когда фильм закончился, они с Катериной еще долго сидели в темноте. Этот подвал был по-настоящему темным местечком, потому что в Чикаго везде и всюду проникал серо-оранжевый свет.

– Саундтрек классный, – сказала Катерина. – Песни супер.

– Ага, – кивнул Колин. – И герои ничего так, даже этот жуткий папаша.

– Да, – согласилась Катерина.

В темноте он видел только ее светлые волосы и контур лица.

Через тридцать минут после начала фильма он взял Катерину за руку. Рука вспотела, но ему нравилось так сидеть.

– Этот папаша, конечно, эгоист, но с кем не бывает, – продолжила Катерина.

– Ага.

– Теперь-то я понимаю, что эти вундеркинды собой представляют…

– Это кино, а не жизнь. Например, все вундеркинды в этой картине привлекательные, – сказал он.

– Те вундеркинды, которых я знаю, – тоже, – рассмеялась она.

Колин посмотрел на нее и… нет. Он боялся, что она откажет ему.

– Они в этом фильме все талантливы от рождения. А я – нет. Я с трех лет работал над собой по десять часов в день, – не без гордости сказал он, умолчав, правда, о том, что все это – изучение языков, шлифовку произношения, запоминание фактов, тщательный анализ любого встретившегося ему текста – воспринимал как работу.

– Я понимаю, что ты все на свете знаешь, но какие у тебя есть таланты, кроме знания языков? – вдруг спросила Катерина.

– Ну, я хорошо разбираюсь в шифрах… И в лингвистических трюках вроде анаграмм. Искать анаграммы – мое любимое занятие. Могу подобрать анаграмму для чего угодно.

Он никогда раньше не рассказывал Катеринам об анаграммах. Ему казалось, что это им скучно.

– Для чего угодно?

– Дно – лед, я гогочу, – скороговоркой произнес он, и она засмеялась.

– А Катерина Картер? Слабо?

Ему так хотелось обнять ее и поцеловать в темноте полные, нежные губы. Но… он не был уверен. Сердце колотилось.

– Карета кретина Р. Ой, нет. Картина «Катер Ре»…

Она засмеялась и положила руку ему на колено. У нее были нежные пальцы. Сырой подвал вдруг наполнился ее запахом. От нее пахло фиалками, и он понял, что уже почти пора, но… не мог решиться. Он тянул время. Он хотел еще немного потянуть, потому что поцелуи – это приятно, но предвкушение еще приятнее.

– Как это у тебя получается? – спросила она.

– Практика. Я давно этим занимаюсь. Сначала пытаюсь сложить из букв слово, например, карате – ракета, а потом… Тебе, наверное скучно? – вдруг спросил он, надеясь, что это неправда.

– Вовсе нет.

– А потом пытаюсь составить фразу. Это просто трюк.

– Ладно. Анаграммы – раз. А все-таки другие таланты у тебя есть? – спросила Катерниа, и Колин, собрав в кучку все свое мужество, сказал:

– Ну, еще я неплохо целуюсь.

[девять]

– Устраивайтесь поудобнее. Холлис предупредила, что вы придете взять у меня интервью, – сказал Старнс, и Колин сел на пыльный диван, похожий на тот, на котором он впервые поцеловался с K. XIX. В комнате не было кондиционера, и, положив цифровой диктофон на кофейный столик, Колин почувствовал, как по шее скатилась первая капля пота. День обещался быть длинным и жарким.

– Когда ты приехал в Гатшот? – спросила Линдси.

– Я родился здесь[45] в тысяча девятьсот двадцатом. Родился, вырос, жил здесь, здесь и умру, – сказал старик и подмигнул Линдси.

– Ой, Старнс, не говори так, – покачала головой Линдси. – Что я без тебя буду делать?

– Полагаю, гулять с этим мальчишкой Лайфордом, – ответил Старнс. Развернувшись к ребятам, он добавил: – Я вообще-то невысокого мнения о его папаше.

– Да ты просто ревнуешь, – засмеялась Линдси. – Расскажи нам о фабрике, Старнс. Эти парни там не были.

– Фабрика открылась за три года до моего рождения, а я там работал с четырнадцати годков. Не будь ее, работал бы на ферме, как мой папаша. Тогда мы выпускали все: футболки, носовые платки, банданы – короче, трудились на износ. Но твоя семья всегда к нам хорошо относилась – сначала доктор Динцанфар, а потом Корвилл Уэллс, его зять. Да и этот прохиндей Алекс, который тебе приходится папашей, уж прости, Линдси. Теперь вот Холлис о нас заботится. Я проработал на фабрике шестьдесят лет. Это мировой рекорд. В честь меня даже назвали комнату отдыха, вот как. – Старнс улыбнулся верхней губой.

Дом уже напоминал баню – так было жарко. Да, не легко нам достанутся обещанные баксы, подумал Колин.

– Чаю хотите? – спросил Старнс и, не дожидаясь ответа, встал и прошел на кухню.

Чай у Старнса оказался горько-сладкий, немного похожий на лимонад, только для взрослых. Колину чай очень понравился, и он выпил несколько чашек. Старнс говорил и говорил, прерываясь только на то, чтобы выпить лекарство (один раз) и сходить в туалет (четыре раза; старики почему-то очень любят ходить в туалет).

– Во-первых, запомните, в Гатшоте мы никогда не бедствовали. Даже во время Великой депрессии я не голодал, потому что доктор Динцанфар увольнял с умом – не больше одного человека из каждой семьи.

Внезапно Старнс переменил тему:

– Этот городок зовется Гатшотом со времен царя Гороха, а ты, Линдси, наверное, и не знаешь почему?

Линдси кивнула, а Старнс, казалось, обрадовался:

– Ясное дело! Ну, тогда ты вообще ничего не знаешь! В старину, еще до моего рождения, бои за деньги были вне закона. А если кому чесалось нарушить закон, Гатшот для этого был самым подходящим местом. Я и сам пару раз попадал за решетку. В 1948-м напился, в 1956-м хулиганил, а в 1974-м угодил в кутузку на два дня за незаконное использование оружия, когда укокошил змеюку Кэролайн Клейтон. Ну откуда мне было знать, что она домашняя? Я зашел в дом Кэролайн, чтобы забрать молоток, который одолжил ей полгода назад, и вдруг вижу: по кухне ползет крысиная змея. Что бы ты сделал на моем месте, сынок? – спросил он Колина.

Колин задумался.

– Вы вошли в чужой дом, не постучавшись? – спросил он.

– Я стучался, но ее не было дома.

– Это тоже преступление, – заметил Колин. – Вторжение в частные владения.

– Хорошо, что тебя там не было, сынок, а то б ты меня арестовал, – заметил Старнс. – Видишь змею – убей ее. Так меня воспитали. Так что я ее пристрелил. Надвое перешиб. И в тот же вечер Кэролайн Клейтон заявилась ко мне в дом. Сейчас-то она уж померла, царствие ей небесное. Она кричала и причитала, что я, мол, убил Джейка, а я ей говорю, не трогал я никакого Джейка, я только пришиб чертову крысиную змею. Но оказалось, что Джейк – это змея, которую она любила как ребенка. Своего-то у ней не было, замуж она так и не вышла. Страшная была, как смертный грех, храни ее Господь.

– А змее, наверное, было все равно, что она страшная, – заметил Колин. – У них ведь очень плохое зрение.

Старнс повернулся к Линдси Ли Уэллс:

– Твой друг – просто ходячая энциклопедия.

– А то, – сказала она с выраженным южным акцентом.

– Так о чем я? – спросил Старнс.

– О Гатшоте. О боксе. О старых временах, – выпалил Колин.

– А, ну да. Пока здесь не появилась фабрика, в Гатшоте было несладко. Глухой фермерский городишко. Деревня, по сути. Моя мама говорила, что у него и названия-то не было. Я вам про боксеров рассказывал? Парни со всей Америки приезжали сюда и бились за пять – десять долларов. Чтобы хоть как-то обойти запрет, они придумали правило: нельзя бить ниже пояса и ниже плеч. Это был гатшотский[46] бокс, небось слышали о таком. Город этим прославился, отсюда и название.

Колин вытер потный лоб тыльной стороной ладони, но только размазал влагу. Потом сделал несколько глотков чая.

– Мы с Мэри поженились в 1944-м, – продолжил Старнс, – я тогда должен был идти на фронт.

Колин подумал, что Старнсу не помешал бы урок мистера Холтсклоу, который учил их английскому в одиннадцатом классе и рассказывал о смысловых связках. Из самого Колина рассказчик был никудышный, но ему, по крайней мере, было известно о связках. Правда, слушать Старнса все равно было интересно.

– Воевать я так и не пошел, отстрелив себе два пальца на ноге. Да, я трус, но и что с того? Я уже старый, так что могу признаться честно. Но вообще-то войны я не боялся. Война меня никогда не пугала. Мне просто не хотелось ехать к черту на кулички, чтобы там воевать, вот и все. Тогда у меня была дурная репутация. Я, конечно, притворился, что прострелил пальцы случайно, но все знали правду. От этой репутации я так и не избавился, но теперь те люди, что укоряли меня, мертвы и не смогут вам ничего рассказать, так что верить вам придется мне: они тоже были трусами. Все люди – трусы. Но мы с Мэри поженились и, видит Бог, любили друг друга. До самого конца. Я ей не очень-то нравился, но она меня любила, если вы понимаете, о чем я.

Колин и Гассан переглянулись. Глаза у них были круглыми от ужаса. Они оба боялись, что поняли, о чем говорит Старнс.

– Она умерла в 1997 году. Инфаркт. Она была хорошая, а я дурной, но она умерла, а я вот живу.

Потом он показал им фотографии; они столпились за его спиной, а он медленно перелистывал морщинистыми руками страницы фотоальбома. Самые старые фотографии уже выцвели, и Колин подумал, что люди на карточках даже в молодости выглядят старыми. На глазах у Колина рождались и вырастали дети, а у их родителей появлялись морщины и выпадали волосы. И везде, со дня свадьбы и до ее пятидесятилетней годовщины, Старнс и Мэри на фотографиях были вместе.

В моей жизни будет так же, подумал Колин. Обязательно будет. В нашей с Катериной жизни. И не только это. После меня останется больше, чем фотоальбом, где на всех фотографиях я буду старым.

Колин понял, что шесть часов уже истекли, потому что Линдси Ли Уэллс встала и сказала:

– Ну, нам пора, Старнс.

– Лады, – сказал он. – Рад был вас видеть. И, Линдси, ты очаровательна.

– Кондиционер не нужен, приятель? Тут ужасно жарко, а Холлис его для тебя в два счета раздобудет, – сказала она.

– Мне и так неплохо. Холлис и без того много для меня сделала.

Старнс встал и проводил их к двери. Колин пожал трясущуюся руку старика.

Он открыл окна и разогнал свой Катафалк, чтобы стало хоть немного прохладнее.

– По-моему, с меня шестьдесят фунтов пота сошло, – сказал Гассан.

– Ты только что получил сто долларов почти на халяву, такого в Гатшоте отродясь не было, можно и попотеть, – засмеялась Линдси. – Эй, нет, Колин, не поворачивай! Довези меня до магазина.

– Мы будем тусоваться с Другим Колином под кондиционером?

Линдси мотнула головой:

– Еще чего! Вы меня высадите и сгинете куда-нибудь часа на два, а потом мы что-нибудь придумаем для Холлис.

– Жалко, – сказал Гассан слегка раздраженно. – Нам будет не хватать твоей красоты и веселых шуток.

– Ой, прости, – ответила она. – Я пошутила. Ты мне нравишься, Гассан, а вот этого умника я не выношу.

Колин взглянул на заднее сиденье через зеркало. Линдси улыбалась ему. Он знал, что она шутит, но все равно разозлился, и это было заметно по его глазам.

– Колин, я пошутила!

– Когда девчонка называет его невыносимым, обычно это ее последние слова, – объяснил Гассан, словно Колина не было рядом. – Он на такое обижается.

– Чупакабра, – сказал Колин.

– Согласен.

Высадив Линдси, они поехали в «Хардис» и перекусили двойными чизбургерами. Первые полчаса Колин читал Байрона, а Гассан, вздыхая, повторял «Ну ты и зануда», до тех пор, пока Колин не отложил книгу.

У них оставался еще целый час свободного времени. Стоя посреди парковки, от битумного покрытия которой поднимались волны жара, Гассан обтер лоб и сказал:

– Думаю, надо двигаться в сторону магазина.

Они приехали на пятьдесят минут раньше, чем условились, и поднялись по лестнице в зал, где работал спасительный кондиционер. Линдси Ли Уэллс сидела за прилавком. Не на стуле, а на коленях своего бойфренда.

– Привет, – сказал Колин.

Выглянул из-за спины Линдси, ДК кивнул и выдал дежурную фразу:

– Как жизнь?

– Так себе, – ответил Колин.

– Повезло вам, что с Линдси живете.

Линдси весело усмехнулась.

– Когда-нибудь мы будем жить вместе, – сказала она.

– Если вы ее тронете, убью, – внезапно сказал ДК.

– Ну, это клише, – прокричал Гассан из кондитерского отдела. – А если мы случайно до нее дотронемся? Ну, проходя мимо по коридору?

ДК нахмурился.

– Что ж, – сказал он, – было весело. Но у нас с Линдси важный разговор, так что, если вы не против…

Чтобы разрядить обстановку, Колин сказал:

– А, извините. Мы… э-э-э… пойдем погуляем.

– Держите, – сказала Линдси, бросив им ключи. – В грузовике Колина есть кондиционер.

– Только никуда не уезжайте, – буркнул ДК.

Уже в дверях Колин услышал, как ДК спросил:

– Кто из них гений – тощий или жирный?

Но что ответила Линдси, он не разобрал.

Когда они шли к пикапу, Гассан сказал:

– Ну и слон этот ДК, а? Слушай, жирный пойдет в поле пописать.

– А тощий подождет жирного в кабине, – ответил Колин.

Он забрался в машину, повернул ключ зажигания и на полную мощность включил кондиционер.

Гассан вернулся и сел ряд с ним.

– Слушай, она такая разная. С ним – милашка, с нами – свойская девчонка, матюгается только так, а со Старнсом почему-то разговаривает с южным акцентом.

– Ты что, в нее втрескался? – спросил Колин.

– Нет, просто мысли вслух. Повторяю в последний раз – я не хочу встречаться с девушками, на которых не собираюсь жениться. Встречаться с Линдси – это харам[47]. Ну и кроме того, у нее большой нос. Не люблю носатых.

– По-моему, ты и так все время харамствуешь.

Гассан кивнул:

– Да, но как. Вот, собаку завел. Я же не курю крэк, не обсуждаю других за спиной, не краду, не вру маме и не кувыркаюсь с девочками.

– Это моральный релятивизм.

– Ничего подобного. По-моему, Аллаху плевать, есть у меня собака или нет и ходит ли женщина в шортах. Ему важно, чтобы я был хорошим человеком.

Слова «хороший человек» тут же напомнили Колину о Катерине XIX. Скоро она должна была уехать из Чикаго в летний лагерь в Висконсине, где каждое лето работала консультантом. Это был лагерь для детей-инвалидов. Там их учили ездить на лошадях. Катерина была хорошим человеком, очень хорошим, и он по ней безумно ску[48].

Однако пустота внутри говорила ему, что она не тоскует о нем. Наверное, даже облегчение почувствовала. Если бы она думала о нем, то позвонила бы. Если только…

– Я ей позвоню.

– Худшая идея в мире, – тут же отозвался Гассан. – Хуже некуда.

– Неправда. Что, если она ждет, пока я ей позвоню, как я жду, что позвонит она?

– Да, но ты – Брошенный. Брошенные не звонят. Ты сам это знаешь, кафир. Брошенные никогда, никогда не звонят. Исключений нет. Совсем. Не звони. Никогда. Нельзя.

Колин сунул руку в карман.

– Не делай этого, чувак. Ты выдергиваешь чеку гранаты. Ты облит бензином, а телефон – зажженная спичка.

Колин раскрыл телефон.

– Чупакабра, – сказал он.

Гассан воздел руки:

– Это нельзя зачупакабрить! Это какое-то злоупотребление чупакаброй! Я чупакабрю твой звонок Катерине!

Колин закрыл телефон и, погрузившись в раздумья, стал покусывать большой палец.

– Ладно, – сказал он, убирая телефон в карман. – Не буду.

Гассан тяжело вздохнул:

– Еле пронесло. Слава Аллаху за двойную обратную чупакабру.

Они недолго посидели молча, а потом Колин сказал:

– Я хочу домой.

– В Чикаго?

– Нет, к Линдси. Но нам еще сорок минут тут сидеть.

Гассан кивнул. Потом, помолчав немного, сказал:

– Ладно. Приступ астмы у жирдяя. Старый, но проверенный трюк.

– Чего-чего?

Гассан закатил глаза:

– Ты глухой? Приступ астмы у жирдяя. Самый старый трюк в жирдяйском арсенале. Подыграй мне.

Они вышли из машины, и Гассан начал громко хрипеть. Каждый его вдох был похож на крик умирающей утки. ИИИИХХХХХ; выдох; ИИИИХХХХХ; выдох. Он прижал руку к груди и забежал в гатшотский магазин.

– Что это с ним? – встревоженно спросила Линдси.

Продолжая хрипеть, Гассан ответил сам:

– ИИИИХХХХХ. Приступ. ИИИИХХХХХ. Астмы. ИИИИХХХХХ. Жуткий. ИИИИХХХХХ.

– О, черт! – воскликнула Линдси, спрыгнула с колен ДК, схватила аптечку и принялась искать лекарство от астмы.

Другой Колин молча сидел на стуле и, вне всякого сомнения, был не рад непрошеным гостям.

– Все будет хорошо, – сказал Колин. – С ним такое бывает. Нужно отвезти его домой, там есть ингалятор.

– Холлис не любит, когда гости отвлекают ее от работы, – сказала Линдси.

– Ничего, сделает исключение, – отрезал Колин.

Гассан хрипел по дороге домой и продолжал хрипеть, взбегая по лестнице Розового особняка.

Дожидаясь, пока он вернется из своей комнаты, Колин сидел в гостиной с Линдси. Они оба слышали, как Холлис на кухне говорит:

– Это американский продукт. Сделанный руками американских граждан. Это рыночное преимущество. Люди покупают то, что сделано в Америке. У меня есть исследование…

Раньше Колин думал, что Холлис целыми днями смотрит «Магазин на диване», поручив управление фабрикой другим, но, судя по всему, она все же работала.

Словно в подтверждение его мыслей Холлис вышла и сказала:

– Пожалуйста, не мешайте мне, когда я работаю, – хотя никто и не думал мешать.

Линдси сообщила, что у Гассана приступ астмы, а он забыл с утра прихватить свой аэрозоль. Холлис бросилась в его комнату, Колин бежал следом за ней и кричал:

– Надеюсь, тебе уже лучше, Гассан, – чтобы предупредить друга.

Когда они добрались до комнаты Гассана, тот уже мирно лежал в постели.

– Простите, забыл лекарство, – сказал он слабым голосом. – Больше такого не повторится.

Они поужинали гамбургерами и тушеной спаржей на заднем дворе. Задний двор дома Колина в Чикаго был размером двенадцать на десять футов, а этот – с целое футбольное поле. По левую руку от них тянулся густой лес с редкими просветами каменистых полян. По правую, до самого соевого поля (Колин узнал от Старнса, что здесь выращивают сою), тянулась ухоженная лужайка. Гатшот казался Колину бескрайним, и ему нравилось это. Солнце садилось, и Линдси поставила в центр стола ведерко с антимоскитной свечой. Закончив есть, она ушла, ушел и Гассан, а Колин снова вернулся к мыслям о К. XIX. Он взглянул на свой телефон, чтобы проверить, нет ли пропущенных вызовов, и решил, что пора звонить родителям.

В Чикаго, третьем по величине городе Америки, сигнал почему-то был слабым, но в Гатшоте, штат Теннесси, связь оказалась на пять баллов.

Трубку взял папа.

– Я в том же городе, что и вчера. В Гатшоте, – начал Колин. – Живу у женщины по имени Холлис Уэллс.

– Спасибо, что позвонил. Я ее знаю? – спросил папа.

– Нет, но она есть в телефонном справочнике. Я проверял. У нее тут своя фабрика. Наверное, мы тут еще пару дней поживем, – соврал Колин.

– Жить у незнакомых людей опасно, Колин.

Вообще-то Колин собирался соврать: снимаю комнату в отеле, работаю в ресторане, осваиваюсь потихоньку, – но он сказал правду.

– Она милая. Я ей доверяю.

– Ты каждому встречному доверяешь.

– Пап, я семнадцать лет прожил в Чикаго, и меня ни разу не ограбили, не пырнули ножом, не похитили, я не падал на рельсы, не…

– Поговори с мамой. – Папа Колина говорил так всегда.

Прошло немного времени (Колин ясно представил, как родители разговаривают и папа зажимает трубку рукой), и он услышал маму.

– Ты счастлив? – спросила она.

– Это слишком сильное слово.

– Счастливей, чем раньше? – уточнила мама.

– Чуточку, – признал Колин. – По крайней мере, я не лежу на полу лицом вниз.

– Мы с папой хотим поговорить с этой женщиной, – сказала мама.

Колин вошел в дом и передал трубку Холлис, сидевшей в гостиной.

После того, как папа поговорил с Холлис, было решено: ему можно остаться. Колин знал: мама всегда хотела, чтобы в его жизни были приключения. Она хотела, чтобы он рос нормальным ребенком. Колин подозревал даже, что она была бы рада, если бы он однажды приперся домой в три часа ночи, распространяя запах алкоголя, потому что это было нормально. Нормальные дети поздно приходят домой; нормальные дети пьют на улице с друзьями теплое пиво; у нормальных детей друзей больше одного. Но папа Колина хотел, чтобы его сын был выше всего этого, но, должно быть, теперь он осознавал, что гения из Колина не получится.

Колин зашел в комнату Гассана, чтобы сказать ему о разрешении родителей остаться, но Гассана там не оказалось. Тогда он принялся блуждать по огромному дому и в конце концов, спустившись на нижний этаж, очутился у закрытой двери, из-за которой доносился голос Линдси. Колин прислушался.

– Да, но как у него это получается? Он что, все на свете запоминает? – сказала Линдси.

– Нет, не совсем. Смотри. Представь, что мы с тобой сели читать книгу, например о президентах, и прочли в ней, что Уильям Говард Тафт был самым толстым президентом и однажды застрял в ванной[49]. Если нашим мозгам вдруг покажется, что это интересно, мы это запомним, так? – Линдси засмеялась. – Когда мы с тобой читаем книжку, то запоминаем из нее, например, три интересные вещи. Но Колину интересно все! Когда он читает книгу о президентах, то запоминает все, потому что ему вообще все интересно! Честное слово, я видел, как он читает телефонный справочник. Представь, он такой: «О! Двадцать четыре Тышлера. Как интересно!»

Колина охватило смятение. Получалось, что его талант одновременно и высмеивают и преувеличивают. Наверное, то, что говорил Гассан, было правдой. Но он мог запомнить телефонный справочник вовсе не потому, что считал его выдающимся литературным произведением. У его интереса было разумное объяснение. Например, взять историю про Тышлеров, которая была сущей правдой (Гассан все правильно запомнил). Tischler по-немецки – «плотник», и, когда они с Гассаном в тот день листали телефонный справочник, Колин подумал: как странно, что в Чикаго ровно двадцать четыре немецких плотника, а круглосуточный маникюрный салон на углу Оукли и Лоуренс называется «Ногти 24/7». Можно подумать, что это не ногти, а гвозди… Потом он подумал, нет ли в телефонном справочнике Чикаго семи плотников на каком-нибудь другом языке, и выяснилось, что Карпинтеро ровно семь. Это показалось ему интересным, но не потому, что он мог отличить интересное от скучного, а потому, что его мозг непроизвольно находил связи между самыми разными вещами.

– Однако это не объясняет, почему он хорошо играет в скрэббл, – заметила Линдси.

– Со скрэбблом у него сложилось, потому что он шарит в анаграммах. Но чем бы он ни занимался, он делает это с дьявольским усердием. Возьмем печатание. Он научился печатать только в девятом классе, когда мы уже дружили. Наш учитель английского требовал, чтобы мы печатали свои эссе, и Одинец выучился печатать за две недели. Но он не стал печатать всякую ерунду, потому что так виртуозно печатать не выучишься. Вместо этого он каждый день после школы садился за компьютер и перепечатывал пьесы Шекспира. И он их перепечатал все до единой. А потом перепечатал «Над пропастью во ржи». И продолжал перепечатывать и перепечатывать, пока не стал гением перепечатывания.

Колин подумал о том, что всю жизнь только этим и занимался: составлял анаграммы; плевался фактами, которые почерпнул из книг; запомнил девяносто девять знаков всем известного числа; перепечатывал то, что было написано другими. Его единственной надеждой на личное достижение была теорема.

Открыв дверь, он увидел, что Гассан и Линдси сидят на разных сторонах зеленого кожаного дивана в комнате, большую часть которой занимал бильярдный стол, покрытый розовым сукном. Они играли в компьютерный покер, глядя в огромный плоский экран, висевший на стене.

Колин сел между ними. Линдси и Гассан болтали о покере, о прыщах, о HD и DVD, а Колин достал блокнот и стал строить графики своего прошлого.

Усовершенствованная формула дала верный результат еще для двух K.: девятой и четырнадцатой. Продолжая писать, он не заметил, как ребята начали играть в бильярд. Ему нравилось, как карандаш скребет по бумаге. Когда он так сосредотачивается, это не могло не дать результата.

Часы пробили полночь. Колин поднял глаза и увидел, что Линдси, стоя на одной ноге, немыслимым образом перегнулась через стол, пытаясь загнать шар в лузу. Гассана в комнате не было.

– Привет! – сказал Колин.

– О, ты вернулся к жизни! – сказала Линдси. – Ну, как твоя теорема?

– Неплохо. Но я пока не знаю, работает она или нет. А где Гассан?

– Спать пошел. Я тебя спрашивала, не хочешь ли ты сыграть, но ты меня, похоже, не услышал, так что я решила поиграть сама с собой. И знаешь, я выигрываю с разгромным счетом.

Колин встал и принюхался:

– У меня, кажется, аллергия взыгралась.

– Может, это на Принцессу? Вообще-то это ее комната. Тише, она спит! – сказала Линдси.

Колин встал, заглянул под стол и обнаружил там большой лохматый клубок шерсти, казавшийся продолжением ковра.

– Она все время спит.

– У меня аллергия на шерсть, – предупредил Колин и сел на ковер, хотя это было нелогично.

Линдси ухмыльнулась:

– А, ну понятно. – Подогнув ноги, она села рядом с Колином и теперь казалась выше его. – Гассан сказал, что ты умеешь составлять анаграммы…

– Ага, – кивнул Колин.

Рука Линдси (ногти она теперь выкрасила в синий цвет) внезапно коснулась его предплечья, и Колин напрягся от удивления. Он повернулся к ней, но она снова положила руку на колени.

– Значит, – продолжила она, – ты гениально придумываешь слова из других слов, но не можешь выдумать новые слова, так?

Да, это была сущая правда. Наборщик, а не писатель. Вундеркинд, а не гений. Было так тихо, что он слышал, как дышит Принцесса. И он снова почувствовал, что внутри не хватает кусочка.

– Я хочу сделать что-нибудь значимое. Или быть кем-то значимым. Я просто хочу что-то значить.

Линдси наклонилась к Колину так, что он почувствовал запах ее фруктовых духов, а потом легла на спину рядом с ним, касаясь макушкой его шортов.

– Получается, что мы с тобой противоположности, – сказала она. – По-моему, быть значимым – это плохая идея. Я не хочу выделяться из толпы, потому что, стоит высунуться, и вся жизнь идет наперекосяк. И чем ты известнее, тем хуже живешь. Сам подумай, как плохо живется знаменитостям.

– Ты поэтому читаешь «Жизнь знаменитостей»?

Линдси кивнула:

– Именно! Это называется как-то по-немецки, слово на языке вертится…

– Schadenfreude, – подсказал Колин. – Наслаждение страданиями других.

– Да! Ну так вот, – продолжила Линдси, – например, возьмем наш Гатшот. Холлис вечно твердит, что, если я останусь в Гатшоте, со мной ничего хорошего не случится, и, возможно, она права. Но ничего плохого тоже не случится, и я на такой вариант согласна.

Колин не ответил, но подумал, что Линдси Ли Уэллс, несмотря на всю свою крутость, была какой-то… тряпкой. Но прежде чем он нашел нужные слова, чтобы это выразить, Линдси села и затараторила:

– Понимаешь, историям нужны начало, середина и конец. У твоих историй нет сюжетов. Они такие – вот я тут вспомнил, а вот еще подумал, и так далее. Так не пойдет. Ты, Колин Одинец, начинающий рассказчик, и тебе нужен стройный сюжет. Кроме того, тебе нужна мораль. Или тема, или как там это называется. А еще – любовь и приключения. Про это тоже не забудь. Если твоя история – про то, как ты писал в клетку льва, придумай себе подружку, которая заметит, какая огромная у тебя писька, и в самый последний момент оттолкнет льва, чтобы спасти твою восхитительную письку. – Колин покраснел, но Линдси продолжила: – В начале – ты хочешь писать; в середине – ты писаешь; в конце храбрая юная дева, которой движет горячая любовь к большим писькам, спасает твою письку от голодного зубастого льва. А мораль этой истории в том, что героическая подружка и большая пиписька – то, что выручит даже в самой сложной ситуации.

Закончив смеяться, Колин положил ладонь на руку Линдси, потом убрал и сказал:

– Моя теорема будет рассказывать истории. У графика тоже есть свое начало, середина и конец.

– Алгебра – это совсем не романтично, – ответила Линдси.

– Погоди, сама все увидишь.

Начало середины

Катерина I ему никогда особенно не нравилась. Он расстраивался из-за их расставания только потому, что так полагалось. Дети играют в домик, в войнушку, в любовь. Я хочу с тобой встречаться, ты меня бросила, мне грустно. Но все это было понарошку.

Папа Катерины был наставником Колина, и поэтому Колин и Катерина периодически виделись на протяжении нескольких лет. Они хорошо ладили, но он вовсе не пылал к ней жгучей любовью. Он не сох по ней, и ему совсем не хотелось снова, снова и снова[50] встречаться с девочками с таким же именем.

И все же именно это случилось. Сначала все это казалось чередой странных совпадений. Он встречал очередную Катерину, она ему нравилась. И он ей – тоже. А потом все заканчивалось. Но потом, когда это перестало быть простым совпадением, образовались две полосы, одну из которых (полосу свиданий с Катеринами) он хотел продлить, а другую (полосу расставаний) – прервать. Но отделить одно от другого оказалось невозможно. Это повторялось снова и снова и вскоре стало почти рутиной. Каждый раз его по очереди охватывали одни и те же чувства: злость, сожаление, тоска, надежда, отчаяние, тоска, злость, сожаление. Расставания, а особенно расставания с Катеринами, – монотонная штука.

Вот почему люди так быстро устают от рассказов Брошенных об их бедах: расставания – это предсказуемо и скучно. Они хотят остаться друзьями; хотят свободы; дело всегда в них и никогда в тебе; а потом ты чувствуешь боль, а они – облегчение; для них все кончено, а для тебя – только начинается. К тому же Колин заметил еще одну важную закономерность: Катерины каждый раз бросали его потому, что он им просто не нравился. Все они приходили к одному и тому же выводу: он был недостаточно крут, недостаточно красив или недостаточно умен – короче говоря, недостаточно значим. И это происходило с ним снова и снова, пока окончательно не наскучило. Но монотонность не избавляет от боли. В третьем веке нашей эры власти Рима наказали святую Аполлонию, раскрошив ее зубы щипцами. Колин часто вспоминал об этой истории, когда рассуждал о монотонности расставаний. У нас тридцать два зуба. Если выдирать их друг за другом, то скоро это станет предсказуемым, даже скучным. Но все равно будет больно.

[десять]

Колин так сильно устал, что на следующее утро встал в восемь, даже не услышав петуха. Спустившись вниз, он обнаружил, что Холлис спит на диване в гостиной в ярко-розовом халате, а по ее груди и полу разбросаны документы. Колин осторожно прошел мимо, мысленно добавив «халат» в список слов, для которых анаграмму подыскать невозможно.

Гассан сидел на кухне и завтракал яичницей с овсяной кашей. Не сказав ни слова, он протянул Колину записку на почтовой бумаге с тиснением «Холлис Л. Уэллс. Ген. директор и президент, „Гатшот Текстайлс“».

Мальчики!

Я, наверное, еще сплю, но, надеюсь, что вы встали вовремя. В девять часов вам нужно быть на фабрике. Спросите Зеке. Прослушала ваше интервью со Старнсом – вы хорошо справились, но я решила кое-что поменять. Мы никогда не успеем взять шестичасовое интервью у всех жителей города. Поэтому я хочу, чтобы вы ограничились четырьмя вопросами.

1) Где бы вы хотели жить, если бы могли жить где угодно?

2) Чем бы вы занимались, если бы не работали на фабрике?

3) Когда ваши родственники поселились здесь? И еще:

4) Что особенного в Гатшоте? Для хорошего интервью этого будет достаточно. На фабрике вас уже ждут. Линдси вас проводит.

Увидимся вечером, Холлис.

P. S. Я пишу эту записку в полшестого утра, так что меня не будите.

– Клевая шевелюра, кафир. Ты выглядишь так, будто не ту вилку в розетку сунул.

– Ты знаешь, что в 1887 году волосы Николы Теслы встали дыбом на целую неделю, когда он пропустил через себя пятьдесят тысяч вольт, чтобы доказать…

– Кафир, – сказал Гассан, положив вилку на тарелку, – это совершенно, ни капельки неинтересно. Вот если Никола Тесла, кем бы он ни был, завел многолетний роман с одноногим цыпленком и волосы у него на голове встали дыбом от страсти к этому цыпленку, тогда, конечно, поделись со мной этой уморительной историей. Но не рассказывай мне про электричество, кафир. Ты сам это знаешь[51].

Порыскав в лабиринте шкафчиков, Колин нашел тарелку, чашку и ложку. Переложил яйца со сковородки на свою тарелку и налил воды из хитроумного устройства типа «нажмите рычажок, и польется вода».

– Ну, как тебе яйца? – спросил Гассан.

– Отлично, чувак. Очень вкусно. Ты круто готовишь.

– Еще бы. Вот почему Папочка такой жирный. Кстати, с сегодняшнего дня я решил называть себя Папочкой. Каждый раз, когда Папочке нужно будет сказать «я», Папочка будет говорить «Папочка». Нравится?

– О да! Нравится!

– Что нравится? – спросила Линдси Ли Уэллс, входя в кухню. Она была одета в салатовую пижаму, волосы небрежно собраны в хвостик.

Колин заметил, что она выглядит необычно, но не сразу понял, в чем дело. А, так она без косметики… и стала еще красивее, чем раньше, – Колину всегда нравились девчонки без косметики.

Он чихнул и заметил, что следом за Линдси ковыляет Принцесса. У Катерины XIX тоже была собака – маленькая такса по имени Огневушка Робертс. Катерина никогда не пользовалась косметикой, ей это было не нужно. Боже, как красиво раздувались ее светлые волосы, когда они гуляли у озера после школы! Какими прекрасными были смешливые морщинки в уголках ее глаз, когда он впервые сказал «Я люблю тебя»! Как быстро и уверенно она ответила: «И я тебя тоже»! Все дороги, все тропинки вели к ней. Она была ступицей колеса, связующим звеном всех его мыслей.

Подняв глаза, Колин увидел, что Линдси читает записку Холлис.

– Упс, дайте я хоть штаны натяну, – сказала она и отправилась приводить себя в порядок.

Они сели в Сатанинский катафалк – Колин за рулем, рядом с ним Линдси, а Гассан сзади. На проходной «Гатшот Текстайлс» их встретил здоровяк с бородой, как у Санта-Клауса, только темной.

Приобняв Линдси одной рукой, он спросил: «Как ты, моя девочка?», и она ответила: «На-армальна, как сам, Зеке?»

Здоровяк засмеялся и пожал руку Гассану, потом Колину. Они прошли через шумный цех, где машины словно бы бились друг с другом, в комнатенку с маленькой пластмассовой табличкой на двери: «Комната отдыха имени Старнса Уилсона».

Колин положил диктофон на видавший виды кофейный столик. Комната была уставлена мебелью, которую работники фабрики, судя по всему, больше не хотели держать дома: желто-желчный вельветовый диван, пара потрескавшихся черных кожаных кресел с торчащим поролоном и, кроме кофейного столика, пластмассовый стол с шестью стульями. Над двумя торговыми автоматами висел портрет Элвиса Пресли, нарисованный на бархате.

Колин, Линдси и Гассан сели на диван, а Зеке – в одно из кожаных кресел. Он заговорил прежде, чем они успели задать ему один из вопросов от Холлис:

– Йезекия Уилсон Джонс, сорок два года, разведен, два сына, Коди и Коби, одиннадцать и девять, оба отличники. Я вырос в Брэдфорде и переехал сюда в тринадцать лет, когда отец проиграл свою бензоколонку в покер – такое с моим папашей случалось регулярно. Он устроился на эту фабрику. Сам я начал работать здесь в летние каникулы, а когда закончил школу, стал работать полную смену, с тех пор и работаю. Я стоял на конвейере, потом перешел в отдел контроля качества, а теперь я начальник дневной смены. Мы здесь, ребята, что делаем – мы обрабатываем хлопок, обычно из Теннесси или Алабамы… – Он замолчал, сунул руку в карман потертых джинсов и вытащил алюминиевый квадратик. Развернул его, сунул в рот жевательную резинку и снова заговорил: – Одиннадцать лет назад я бросил курить и до сих пор жую «Никоретте» – на вкус как дерьмо, да еще и дорогущая. Не курите ребята. Ну, пойдемте фабрику посмотрим.

За двадцать минут Зеке показал им, как хлопок превращается в полоски, как машина разрезает эти полоски, чтобы они получились длиной 5,4 сантиметра, и как эти полоски потом упаковывают и увозят. Четверть продукции, сказал он, поставляется напрямую самому крупному клиенту, фирме StaSure Tampons, а остальную отправляют на склад в Мемфисе, откуда она расходится по всему свету.

– Ну, мне пора работать, но через двадцать минут я пришлю вам наших ребят, и вы сможете поговорить с ними во время перерыва. Кстати, ко мне вопросы будут?

– Вообще говоря, да, – сказал Гассан. – Где бы вы хотели жить, если бы могли жить где угодно? Чем бы вы занимались, если бы не работали на фабрике? Когда ваши родственники поселились здесь? Ой, погодите, на этот вопрос вы уже ответили. А, вот еще: что особенного в Гатшоте?

Зеке прижал нижнюю губу к зубам, обсасывая «Никоретте».

– Жил бы я здесь, – сказал он. – А если б работал не на этой фабрике, так на другой. Ну, или открыл бы фирму по стрижке деревьев. У моего бывшего шурина есть такая, и дела у него идут неплохо. А чего в Гатшоте особенного? Ох, елки… Ну, например, у нас есть автомат с бесплатной колой. Нажимаешь кнопку – выпадает баночка. Такого почти нигде нет. Плюс у нас есть прекрасная мисс Линдси Ли, которую точно нигде больше не сыщешь. Ну ладно, ребята, пошел я, работать пора.

Когда Зеке ушел, Линдси встала:

– Было здорово, мальчики, но я – в магазин. Буду мечтательно смотреть в глаза своего парня. Заберете меня в полшестого, ладно?

И она ушла. Для девочки, которой точно не поздоровилось бы, если бы Холлис узнала о ее проделках, Линдси вела себя очень уверенно. А это, подумал Колин, означает, что мы друзья. Что она доверяет ему и Гассану. Почти по чистой случайности и всего за два дня у Колина появилась первая в жизни подруга.

За следующие даже не шесть, а семь часов Колин и Гассан взяли интервью у двадцати шести человек, задавая всем по четыре вопроса. Они выслушивали людей, которые хотели бы зарабатывать на жизнь, вырезая скульптуры цепной пилой или учительствуя в начальной школе. Колину показалось интересным, что все опрошенные – так же как и Линдси Ли Уэллс – хотели бы остаться в Гатшоте. Вопросы задавал в основном Гассан, поэтому Колин мог сконцентрироваться на своей теореме.

Он был по-прежнему убежден, что романтические отношения предсказуемы и по сути своей монотонны, поэтому их можно свести к несложной формуле, которая могла бы предсказать результат встреч любой пары.

Но он волновался, что его задатков гения не хватит, чтобы справиться с задачей. Он никак не мог придумать способ заставить теорему работать в случае остальных Катерин, не испортив того результата, которого он уже добился.

В этот момент ему почему-то особенно не хватало K. XIX. Не хватало так же сильно, как когда он лежал в своей спальне, уткнувшись лицом в ковер.

Пропавший кусочек причинял ему такую невыносимую боль, что он даже перестал думать о теореме, пытаясь понять, как то, чего нет, может болеть.

Примерно в половине пятого к ним в комнату вошла девушка и сказала, что она единственная сотрудница «Гатшот Текстайлс», у которой еще не взяли интервью. Стянув с себя толстые перчатки, она подула на челку и выдала:

– Говорят, один из вас гений.

– Я не гений, – равнодушно пожал плечами Колин.

– Ну, гениальнее тебя я лично никого не знаю. И у меня к тебе вопрос. Почему занавеска в душе все время засасывается внутрь, а не наоборот?

– Это одна из главнейших тайн в истории человечества! – патетично воскликнул Гассан.

– Вообще-то я знаю почему, – улыбнулся Колин. Он был рад снова чувствовать себя полезным.

– Не может быть! – восхитился Гассан. – Серьезно?

– Серьезно. Душ создает вихрь, ну, вроде урагана. А в центре этого урагана – зона низкого давления, которая засасывает занавеску внутрь и вверх. Есть исследования. Честное слово.

– Интересно, – сказал Гассан. – Получается, в каждом душе есть свой ураганчик?

– Именно.

– Вот это да! – просияла девушка. – А я-то всю жизнь гадала, почему так. Ну, ладно. Меня зовут Катерина Лейн, мне двадцать два, и я здесь десятый месяц работаю.

– Погоди, как пишется? – спросил Гассан.

– Ка-те-ри-на Лейн.

– Оп-па, – пробормотал Гассан.

Присмотревшись к Катерине получше, Колин понял, что она недурна собой. Но нет, нет. Колину она не могла понравиться. И вовсе не из-за разницы в возрасте, а из-за K. XIX. Осознав, что он сидит напротив вполне привлекательной девушки по имени Катерина (не важно, что она старше его!) и не испытывает к ней ровным счетом никаких чувств, Колин понял, что дело плохо.

Взяв интервью у Катерины Лейн, Колин и Гассан какое-то время бесцельно колесили в Сатанинском катафалке по двухполосной дороге, опустив окна. Они слушали кантри по радио, включив его так громко, что старые динамики захлебывались от звуков стил-гитар. Когда в песне был припев, они подпевали с южным акцентом, громко и фальшиво, но им было все равно. Было так здорово выть как одинокие псы на луну. Колин не избавился от грусти, но это была опьяняющая вселенская грусть, которая объединяла его с Гассаном, с дурацкими кантри-песенками и, самое главное, с Ней.

– Как землянииииичное вино, – прокричал Колин, а потом внезапно повернулся к Гассану и сказал: –Погоди-ка, остановись.

Гассан притормозил у обочины, Колин выпрыгнул из машины и вытащил из кармана телефон.

– Что ты делаешь? – встревоженно спросил Гассан с водительского кресла.

– Выйду в поле, поймаю сигнал и позвоню ей.

Гассан начал ритмично биться головой об руль. Колин отвернулся. В поле он услышал, как Гассан кричит «Чупакабра!», но не остановился.

– Папочка бросит тебя здесь, если ты сделаешь еще хоть шаг!

Колин сделал шаг и услышал, как заводится мотор. Но не обернулся. Он услышал, как шины скребутся о гравий, как сцепляются с асфальтом, как постепенно затихает вдали рев мотора. Прошагав пять минут, он нашел место, где сигнал хорошо ловился. Было необычайно тихо. В Чикаго так тихо бывает только, когда идет снег, подумал он. Потом нажал кнопку голосовой почты и сказал:

– Катерина.

Он произнес ее имя тихо, с почтением.

Пять гудков, а потом – ее голосовое сообщение. «Привет, это Катерина», – услышал он. Это сообщение она записала, когда они вместе возвращались из магазина. «Меня сейчас нет, ой!» Она тогда ойкнула, потому что он ущипнул ее за попу. «Меня сейчас нет у телефона. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню». Он вспомнил все о том дне, и о других днях, и о том, почему ему этого не забыть. И – бип.

– Привет, это Кол. Я стою посреди соевого поля около Гатшота, штат Теннесси, – долго объяснять. Тут жарко, K. Я потею так, будто у меня гипергидроз, болезнь, при которой много потеешь. Черт, это не интересно. В общем, здесь жарко, и я стараюсь думать о чем-нибудь холодном. Я вспомнил, как мы с тобой возвращались по снегу после того дурацкого фильма. Помнишь, K? Мы шли по Гиддингс-стрит, падал снег, и было так тихо, что я не слышал ни звука, кроме твоего голоса. Было холодно и тихо, и я тебя любил. А теперь снова тихо, хотя и жарко, и я все еще тебя люблю.

Пять минут спустя, когда он плелся назад, его телефон завибрировал. Он отбежал туда, где был нормальный сигнал, и, запыхавшись, спросил:

– Ты прослушала мое сообщение?

– Думаю, это необязательно, – ответила она. – Прости, Кол, но мне кажется, мы приняли верное решение.

Он даже не стал говорить, что они не принимали никаких решений, потому что ее голос звучал так приятно… хотя нет, неприятно. Он заставлял его чувствовать mysterium tremendum et fascinans, страх и восхищение. Благоговейный ужас.

– Ты сказала об этом маме? – спросил он, потому что ее маме он очень нравился. Он всем мамам нравился.

– Да. Она расстроилась. Но она сказала, что ты как будто прирос ко мне, а в этом есть что-то ненормальное.

«Все лучше, чем так», – сказал Колин про себя и представил, как она закатила глаза.

– Впервые вижу человека, которому хочется стать сиамским близнецом, – сказала она.

– Сросшимся близнецом, – поправил ее Колин. – Кстати, ты знаешь, как называется человек, если он не сросшийся близнец?

– Нет. А как? Обычный человек?

– Одинец, – сказал он. – Он называется одинец.

– Очень забавно, Кол. Слушай, мне пора. Надо собираться в лагерь. Поговорим, когда вернусь. Думаю, тебе нужно немного от всего этого отвлечься.

И хотя ему хотелось сказать: «Мы же ДРУЗЬЯ, разве нет? Что случилось? Новый мальчик? Я люблю тебя всем сердцем», он пробормотал только: «Пожалуйста, прослушай сообщение», и она сказала: «Ладно, пока», а он не сказал ничего, потому что не хотел заканчивать разговор.

А потом тишина. Все закончилось.

Колин лег на землю. Пот, лившийся с его лица, был неотличим от слез. Он наконец – наконец! – заплакал. Он вспомнил их объятия, вспомнил глупые шутки, которые понимали только они, вспомнил, как приходил к ее дому после школы и видел через окно, как она читает. Ему не хватало этого.

Он подумал о том, как здорово было бы учиться вместе с ней в Северо-Западном университете и спать в одной комнате, когда захочется. Он тосковал и по этому тоже, хотя этого никогда, никогда не случалось. Он тосковал по своему воображаемому будущему.

Любить можно очень сильно, подумал он. Но тоскуешь всегда сильнее.

Он прождал у обочины целых двадцать минут, прежде чем подъехал Гассан. Линдси сидела рядом с ним.

– Ты был прав, – сказал Колин, усаживаясь назад. – Это плохая идея.

– Папочке жаль, – кивнул Гассан. – Фиговая ситуация. Наверное, и правда стоило ей позвонить.

Линдси развернулась:

– Ты так сильно любишь эту девочку, да?

Колин снова заплакал. Линдси перебралась на заднее сиденье и обняла его. Колин положил голову ей на плечо. Он старался не плакать, потому что понимал, что хнычущий юноша, почти мужчина, – это непривлекательно.

Линдси сказала:

– Не стесняйся, реви, если хочется.

Но Колин ответил:

– Не буду. Если я зареву, это будет похоже на брачный зов лягушки-быка.

И все, включая самого Колина, засмеялись.

Вернувшись домой, он до одиннадцати вечера проработал над теоремой.

Линдси принесла ему салат с курицей и тако из «Taco Hell», но Колин почти не притронулся к еде. Он вообще не очень-то любил есть, и тем более во время работы. Но в тот вечер весь его труд оказался напрасным. Он не мог закончить теорему – и понял, что его озарение ложное. Придумать теорему мог и вундеркинд, но завершить ее – только гений. Иначе говоря, кто-то гораздо более значимый, чем Колин.

– Я сожгу тебя! – громко сказал он блокноту. – Брошу в огонь!

Это была неплохая идея – вот только огня поблизости не было. Горящих каминов летом в Теннесси не найдешь, а спичек у Колина под рукой не оказалось, потому что он не курил.

Он пошарил в пустых ящичках своего стола, который считал приемным, как приемного ребенка, в поисках спичек или зажигалки, но ничего не нашел. Но он все равно был полон решимости спалить этот чертов блокнот с проклятой теоремой. Поэтому он прошел через ванную и приоткрыл дверь в темную комнату Гассана.

– Чувак, спички есть? – спросил Колин, как всегда, не сумев перейти на шепот.

– Папочка спит.

– Знаю. Спички есть? Или зажигалка?

– Папочка изо всех сил пытается придумать не леденящую кровь причину, по которой ты мог бы разбудить его среди ночи, чтобы задать свой гребаный вопрос. Нет. У Папочки нет ни спичек, ни зажигалки. Ладно, забудем о Папочке. Если ты вздумал облиться бензином и провести самосознание, то тебе придется подождать до утра.

– Самосожжение, – поправил его Колин и захлопнул дверь.

Он спустился вниз и тихо прошаркал мимо Холлис Уэллс, которая, с головой погрузившись в изучение документов под убаюкивающие звуки «Магазина на диване», не заметила его. Пройдя по коридору, он подошел к комнате, которая предположительно принадлежала Линдси. Он там не бывал, но Линдси всегда приходила в гостиную с этой стороны дома. И кроме того, там горел свет. Он осторожно постучался.

– Да, – отозвалась она.

Линдси сидела в плюшевом кресле под огромной, во всю стену, доской, на которой были прикреплены фотографии. Линдси с Катриной, Линдси с ДК, Линдси в камуфляжном костюме… Здесь была куча фотографий, но Колин сразу заметил, что все они сделаны в последние несколько лет. Никаких фоток в ползунках или с бантиками и ничего из мрачного периода альтерно-эмо-гото-панка. У противоположной стены стояла широкая кровать. Что интересно, в комнате почти не было розового.

– У тебя тут не так уж много розового, – так и сказал Колин.

– Ну да, это единственное место во всем доме, где от него можно скрыться.

– Спички есть?

– До фига. А что?

– Я хочу сжечь вот это. – Он поднял блокнот. – Если я не могу закончить теорему, то я ее сожгу.

Линдси вскочила, выхватила блокнот из рук Колина и принялась листать:

– Разве выкинуть не проще?

Колин вздохнул. Она явно не поняла, в чем суть.

– Ну да, можно и выкинуть. Но слушай, если уж я не могу стать гением – а теперь совершенно ясно, что я им стать не могу, – то, по крайней мере, могу сжечь свой труд, как настоящий гений. Вспомни, сколько гениев успешно или безуспешно пытались сжечь свои труды!

– Ага, – рассеянно пробормотала Линдси, продолжая листать блокнот. – Ты посмотри-ка!

– Карлейль, Кафка, Вергилий. Лучше компании и не придумаешь.

– Угу. Слушай, объясни вот это, – сказала она, присаживаясь на кровать и жестом приглашая его сесть рядом. Она просматривала страницу с ранним вариантом формулы и несколькими неточными графиками.

– Идея в том, чтобы взять пару и выяснить, Брошенные они или Бросальщики. Используется шкала от минус 5 для ярко выраженных Брошенных до плюс 5 для ярко выраженных Бросальщиков. Разность между этими числами дает значение переменной D, а если подставить D в формулу, получается график, предсказывающий развитие отношений. Только… – Он умолк, пытаясь найти слова, которые образно описали бы его неудачу. – Только эта формула ни фига не работает.

Линдси закрыла блокнот.

– Жги, – сказала она, – но не сегодня. Я возьму на пару дней.

– Э… ну ладно, – кивнул Колин и подождал, пока Линдси не скажет что-нибудь еще.

Наконец она добавила:

– Это же просто клевый способ рассказывать истории. Ненавижу математику, но вот это круто.

– Ладно. Но скоро мы его сожжем! – сказал Колин, театрально подняв палец вверх.

– Обязательно. А теперь марш спать, пока день вконец не испортился.

[одиннадцать]

В пятый вечер в Гатшоте Гассан и Колин разделились. Гассан отправился с Линдси в «круиз», который заключался в том, что они ездили на розовой машине Холлис от гатшотского магазина до заправки и «Taco Hell», снова до магазина, оттуда до заправки и «Taco Hell» – и так до бесконечности.

– Вышел бы хоть на улицу, – сказал Гассан Колину.

Он стоял рядом с Линдси в гостиной. Она надела большие синие сережки и нарумянилась так, что можно было подумать, что ей стыдно.

– Я отстал от графика чтения, – объяснил Колин.

– Отстал от графика чтения? Ты же все время читаешь! – сказала Линдси.

– Очень сильно отстал, потому что усердно работал над теоремой и собирал устные свидетельства. С семи лет я стараюсь читать по четыреста страниц в день.

– Даже по выходным?

– По выходным – особенно. В выходные можно читать ради удовольствия.

Гассан мотнул головой:

– Чувак, ты жуткий ботан. И это тебе говорю я, жирный фанат «Стартрека», который получил пятерку по алгебре. Знай – плохо твое дело. – Он шутливо взъерошил шевелюру Колина.

– Езжай с ними, проследишь, чтобы не попали в передрягу, – сказала Холлис с дивана.

Не сказав ни слова, Колин схватил книгу (биографию Томаса Эдисона[52]) и направился наверх. В своей комнате он лег на кровать и принялся мирно читать. Пять часов спустя он дочитал книгу и начал читать другую, которую обнаружил на полке в комнате. Она называлась «Огни костров» и рассказывала о том, как люди жили в древности в Аппалачах.

Чтение его немного успокоило. Без Катерины и теоремы, без надежд на значимость в его жизни не оставалось почти ничего. Но с ним оставались книги. Книги – настоящие Брошенные: уйди – и они вечно будут ждать тебя; удели им внимание – и они всегда ответят взаимностью.

Когда Колин, читая «Огни костров», учился свежевать енота и обрабатывать его шкуру, в его комнату ворвался хохочущий Гассан; за ним семенил серый комок шерсти, который почему-то звался Принцесса.

– Не буду врать, кафир. Я выпил полбанки пива.

Колин наморщил нос:

– Пить – это харам! Я же говорил, ты все время харамствуешь!

– Ну, знаешь, в Гатшот со своим уставом не суются.

– Твое религиозное рвение чрезвычайно вдохновляет, – сострил Колин.

– Да ладно. Не внушай мне чувство вины. Мы распили банку пива на двоих с Линдси, и я даже ничего не почувствовал. Харам – напиваться, а не выпить полбанки пива. Кстати, круизы – это весело. Офигенно весело. А еще я часа полтора сидел в пикапе с ДК, ДСУ и КЖТ, и они не такие уж плохие парни. По-моему, я им всем понравился. К тому же Катрина, оказывается, очень мила. И под словом «мила» я подразумеваю «сногсшибательная». Только не пойму, почему все так носятся с этим ДК, как будто он – дар божий. По-моему, он полузащитник, или угловой, или кто-то там еще в школьной футбольной команде, но школу он только что закончил, так что теперь он никто. Может, угловой или полузащитник – это как морпех, на всю жизнь? А еще, когда Линдси нет рядом, ДК постоянно твердит о ее попе. Других тем для разговора у него нет. Видимо, он часто хватает ее за попу, теперь я это ясно представляю. А раньше на ее попу внимания не обращал.

– И я тоже, – сказал Колин.

Он обычно вообще не замечал поп, если только они не были очень уж большими.

– Ну так вот, – продолжил Гассан, – тут в лесу есть охотничий лагерь, и мы пойдем охотиться. Мы, ребята, Линдси и еще какой-то мужик с фабрики. Охотиться! С ружьями! На кабанов!

Колин не имел ни малейшего желания стрелять ни в кабанов, ни в кого бы то ни было.

– Э-э-э… Вообще-то я стрелять не умею, – сказал он.

– Ну, я тоже, но разве ж это сложно? Даже полные идиоты постоянно в кого-нибудь стреляют. Из-за этого и умирает столько людей.

– Может, вместо этого мы с тобой просто пойдем в лес на выходные? Разобьем палатку, разведем костер.

– Издеваешься?

– Нет. Кто знает, может, будет весело. Будем читать у огня и готовить еду на костре. Я знаю, как развести костер даже без спичек. Вот в этой книжке прочитал, – сказал Колин, указывая на «Огни костров».

– Я похож на бойскаута-восьмиклассника, зитцпинклер? Мы поедем на природу. Будем веселиться. Встанем рано, выпьем кофе, будем охотиться на кабанов, и все, кроме нас, будут пьяными и смешными.

– Ты не заставишь меня пойти, – поморщился Колин.

Гассан шагнул к двери:

– Ты прав, зитцпинклер. Можешь не идти с нами. Я не буду тебя винить в том, что ты просиживаешь штаны. Видит Аллах, я и сам люблю это дело. Но сейчас мне хочется приключений.

Колин почувствовал, будто его снова бросили. А ведь он только пытался прийти к компромиссу. Он бы с удовольствием пошел в лес с Гассаном, но без «крутых» ребят.

– Не понимаю, – сказал Колин. – Ты что, хочешь с Линдси целоваться?

Гассан наклонился и взъерошил Принцессу, чтобы шерсть поднялась в воздух и Колин принялся чихать:

– Опять заладил? Нет же. Ни с кем не хочу встречаться! Я же вижу, что с тобой стало. Ты же знаешь, я храню палку-громыхалку для Единственной.

– А еще ты веришь в то, что пьянство – грех.

– Туше, мон ами. Гребаное туше.

Середина середины

Самый масштабный эксперимент по изучению одаренных детей провел Льюис Терман, психолог из Калифорнии. С помощью учителей штата он выбрал семь тысяч одаренных детей, и наблюдение за ними ведется до сих пор, без малого шестьдесят лет. Конечно, не все эти дети были вундеркиндами – их IQ колебался в пределах от 145 до 190, а IQ Колина, для сравнения, составлял более 200 баллов, – но для того поколения американцев это были умнейшие дети. Результаты оказались неожиданными: одаренные дети имели не больше шансов стать заметными интеллектуалами, чем дети обычные. Позже большинство из них добились успеха в своем деле – они стали банкирами, врачами, юристами и преподавателями колледжей, – но никто из них не стал гением, и никакой зависимости между уровнем IQ и достижениями в жизни обнаружено не было. Короче говоря, одаренные дети Термана очень редко оправдывали ожидания.

Взять, к примеру, удивительный случай Джорджа Геделя. От обладателя едва ли не самого высокого IQ среди всех подопытных ждали, что он расшифрует структуру ДНК или что-то в этом роде. Но он стал доктором, правда вполне преуспевающим, и жил сначала в Калифорнии, а потом в Азии. Не проявив себя как гений, он все же сумел заслужить дурную славу: вполне возможно, что он был серийным убийцей[53]. Вот и все плюсы вундеркиндства.

Папа Колина был социологом и изучал людей. У него была собственная теория насчет того, как вырастить гения из вундеркинда. Он считал, что необходимо соблюдать баланс между «активным, ориентированным на результаты воспитанием» и поощрением естественного интереса Колина к учебе.

Это означало, что Колину позволяли учиться в свое удовольствие, но устанавливали «маркеры», которые отличались от обычных целей только названием. Папа Колина верил, что такой вундеркинд, как Колин, – в случае, если его врожденный потенциал будет реализован благодаря правильному воспитанию и образованию, – может стать гением, которого будут помнить вечно. Иногда, когда Колин приходил домой уставшим от роли «нежного человека» и от притворства в том, что ему и без друзей неплохо, папа напоминал ему об этом.

– Но ты победишь, – говорил папа. – Однажды, Колин, все они вспомнят о тебе и захотят оказаться на твоем месте. А ты в конце концов добьешься того, чего желают все.

Но оказалось, что ждать конца концов совершенно не обязательно. Достаточно поучаствовать в шоу «Умные дети».

Когда Колин учился в десятом классе, в самом конце рождественских каникул ему позвонили с кабельного канала «КреаТиВный», о котором он никогда раньше не слышал. Он не любил смотреть телевизор, но это не имело значения, потому что о канале «КреаТиВный» никто ничего не слышал. Они узнали его номер от Безумного Кита, с которым связались, прочитав его научные статьи о вундеркиндах. Они хотели, чтобы Колин поучаствовал в их телевикторине. Его родители были против, но их «активное, ориентированное на результат воспитание» предоставляло Колину возможность принимать решения самому. А Колин хотел участвовать в шоу, потому что а) гран-при в десять тысяч долларов – это очень много денег, б) его покажут по телевизору и в) десять тысяч долларов – это и правда очень много денег.

Когда Колин пришел на съемки, ему сменили имидж, превратив его в крутого высокомерного вундеркинда-задиру. Ему купили очки в прямоугольной проволочной оправе и вылили на волосы целое ведро лака, сделав такую же прическу, как у самых крутых парней в школе. Ему выдали пять костюмов, включая фирменные джинсы, которые липли к его попе, как приставучая подружка, и футболку с надписью будто бы от руки: «Бездельник». Шесть отборочных раундов сняли за один день, прерываясь только на то, чтобы переодеть вундеркиндов. Колин выиграл все шесть раундов и прошел в финал, где его соперницей была Карен Аронссон, двенадцатилетняя блондинка, писавшая кандидатскую по математике. Карен создали имидж милашки. Всю неделю между съемками первых и финальных выпусков программы Колин ходил в новой модной рубашке на пуговицах и джинсах в школу, и все спрашивали его:

– Тебя правда покажут по телевизору?

А потом крутой парень по имени Херби[54] сказал Гассану, что Колин нравится девочке по имени Мари Караволли. Колина совсем недавно бросила Катерина XVIII, и он пригласил Мари на свидание. Мари, вечно загорелая итальянская красотка, запросто могла бы стать королевой бала выпускников, если бы Кальмановская школа проводила такие балы, и была самой красивой девочкой из тех, кого он видел в своей жизни. И тем более из тех, с кем разговаривал. И уж тем более из тех, с кем встречался. Конечно, ему хотелось продолжать встречаться с Катеринами. Но ради таких девочек, как Мари Караволли, мальчики бросали свои привычки.

А потом произошло то, чего Колин не ждал. В день, когда у него было назначено свидание, он вышел из метро после школы. Все было идеально спланировано. Ему как раз хватало времени на то, чтобы убрать банки из-под колы и пустые коробки от фастфуда из Катафалка, принять душ, купить цветы и заехать за Мари. Но, свернув на свою улицу, он увидел, что на лестнице у дверей его дома сидит Катерина I. Прищурившись, он заметил, что она поджала коленки почти до самого подбородка, и вдруг понял, что никогда раньше не видел ее у своего дома одну, без Безумного Кита.

– Все нормально? – спросил Колин, подойдя к ней.

– Ну да, – сказала она. – Прости, что пришла без предупреждения. Просто у меня контрольная по французскому, да? – сказала она почему-то вопросительным тоном. – Завтра. А я не хочу, чтобы мой папа узнал, что я тупица и ничего не понимаю во французском, так что я подумала… я хотела позвонить, но не нашла твоего номера. Так вот, я подумала, что раз уж я знаю всемирно известного победителя телевикторины, может быть, он поможет мне подготовиться.

Она улыбнулась.

– Ну да, – сказал Колин.

В следующие несколько секунд он представлял, что встречается с Мари. Колин всегда завидовал людям вроде Гассана, которые умели заводить новых друзей. Но тот, кто может подружиться с кем угодно, подумал он, рискует подружиться не с теми людьми.

Колин вообразил самый благоприятный исход событий: каким-то невероятным образом он все-таки понравится Мари, они с Гассаном поднимутся по социальной лестнице, и их станут приглашать на вечеринки.

Колин видел много фильмов и знал, что бывает, когда ботаны приходят на вечеринку, где полно крутых ребят. Обычно их бросают в бассейн[55] или они сами становятся пьяными крутыми тупицами. Ни тот, ни другой вариант Колина не устраивал. И кроме того, Мари, по большому счету, Колину не нравилась. Он даже не знал ее как следует.

– Подожди, – сказал он Катерине I.

И он позвонил Мари. Свой номер телефона она дала ему во время их второго в жизни разговора[56] – знаменательное событие, если учесть, что они почти десять лет проучились в одной школе.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Но я не могу прийти по семейным обстоятельствам… Нет, просто мой дядя в больнице, и мы идем его навестить… Да, он скоро поправится… Ага. Ладно. Извини. Ну, пока.

Так что если кого-то в своей жизни он и бросил, то это была Мари Караволли, по общему мнению, самая красивая девочка за всю историю Америки. Вместо того чтобы встречаться с ней, он натаскивал Катерину I. Одно занятие превратилось в одно в неделю, потом в два в неделю, а в следующем месяце она уже пришла к нему в гости с Безумным Китом, чтобы посмотреть вместе с родителями Колина и Гассаном, как Колин расправляется с беднягой по имени Санджив Редди в первом выпуске «Умных детей». Позже в тот вечер, когда Гассан ушел домой, а родители Колина пили красное вино с Безумным Китом, Колин и Катерина Картер тайком вышли из дома, чтобы выпить кофе в «Кафе Сель Мари».

[двенадцать]

В следующий четверг Колин проснулся под кукареканье петухов, сливавшееся с бормотанием молившегося Гассана. Он скатился с кровати, надел футболку, пописал и прошел в комнату Гассана через ванную. Гассан уже вернулся в кровать и лежал, закрыв глаза.

– Может, будешь молиться потише? – спросил Колин. – Богу же все равно, хоть шепотом молись, правда?

– Я возьму больничный, – сказал Гассан, не открывая глаз. – По-моему, у меня гайморит, и мне нужен выходной. Ох… Работа – это, конечно, круто, но должен же я посмотреть «Судью Джуди». Ты хоть понимаешь, что я уже дней двенадцать не видел судью Джуди? Представь, что было бы, если бы тебя разлучили с любовью всей жизни на целых двенадцать дней!

Колин молча уставился на Гассана. Гассан моргнул:

– А, ну да. Извини.

– Ты не можешь отпроситься по болезни. Твоя начальница работает здесь. Дома. Она поймет, что ты не болеешь.

– По четвергам она на фабрике, дубина. Будь внимательнее! Сегодня отличный день, чтобы взять больничный. Мне нужно перезарядить батарейки.

– Ты весь год батарейки перезаряжаешь! Бездельничаешь уже двенадцатый месяц!

Гассан ухмыльнулся:

– Тебе разве не пора на работу?

– Слушай, позвони маме, скажи, чтобы заплатила за университет. Крайний срок – через четыре недели. Я смотрел в Интернете.

Гассан даже глаз не открыл:

– Я тут слово вспоминаю. На языке вертится. Чу… Па… Па. А, вот. Чупакабра, чувак. Чупа. Кабра.

Когда Колин спустился вниз, он увидел, что Холлис уже встала– а может, и вовсе не ложилась – и успела нарядиться в розовый брючный костюм.

– Прекрасный сегодня денек, – сказала она. – Но какое же счастье, что четверг бывает только раз в неделю.

Колин сел за стол рядом с ней и спросил:

– А чем вы занимаетесь по четвергам?

– Ой… Утром я иду на фабрику, проверить, как идут дела. А в полдень еду на наш склад в Мемфисе.

– А почему склад в Мемфисе, а не в Гатшоте? – спросил Колин.

– Боже, сколько вопросов! – засмеялась Холлис. – Слушай. Всех рабочих с фабрики вы уже опросили. Поэтому теперь настала очередь других гатшотцев: тех, кто на пенсии, к примеру. Задавать будете те же четыре вопроса, но оставаться придется подольше, просто из вежливости.

Колин кивнул. Выдержав паузу, он сказал:

– Гассан болеет. У него гайморит.

– Бедняжка. Ладно. Ты поедешь с Линдси. Ехать дальше обычного. Навестите старичье.

– Старичье?

– Так их Линдси называет. Это старики из дома престарелых в Брэдфорде, многие из них живут на пенсию от «Гатшот Текстайлс». Линдси их часто навещала… до того, как она начала, – Холлис вздохнула, – встречаться с этим… – снова вздох, – мальчишкой.

Потом Холлис выгнула шею и крикнула, повернувшись к коридору:

– ЛИНДССССИ! ВЫЛЕЗАЙ ИЗ ПОСТЕЛИ, ЛЕНИВАЯ ЗАСРАНКА!

И хотя голосу Холлис нужно было преодолеть целый коридор и две закрытые двери, чтобы добраться до Линдси, всего секунду спустя Линдси прокричала в ответ:

– ПОЛОЖИ ЧЕТВЕРТАК В МАТЮГАЛЬНИК, ХОЛЛИС. Я ПОШЛА В ДУШ.

Холлис встала, положила четвертак в банку на каминной полке, подошла к Колину, потрепала его кудрявую шевелюру и сказала:

– Слушайте, я буду поздно. Дорога из Мемфиса долгая. Телефон не выключаю. Все будет хорошо.

Когда Линдси пришла в гостиную в шортах хаки и черной обтягивающей футболке с надписью «Гатшот!», Гассан уже сидел на диване и смотрел повторный выпуск шоу «В воскресенье вечером в прямом эфире».

– Кто сегодня наши жертвы? – спросила Линдси.

– Старичье.

– О, клево. Я у них частая гостья. Слезай с дивана, Гасс.

– Прости, Линдс. Я на больничном.

Я никогда не называл ее Линдс, подумал Колин.

По телевизору кто-то пошутил, и Гассан засмеялся. Линдси сдула с лица волосы, схватила Колина за руку и пошла с ним к Катафалку.

– Поверить не могу, что он отпросился, – сказал Колин, заводя машину. – Я устал, потому что полночи читал гребаную книгу об изобретении гребаного телевидения[57], а он берет гребаный больничный!

– Слушай, чего вы с Гассаном постоянно говорите «гребаный»?

Колин надул щеки и медленно выдохнул.

– Читала «Нагие и мертвые» Нормана Мейлера?

– Впервые слышу. А кто это?

– Американский писатель. Родился в 1923 году. Я читал его книжку «Нагие и мертвые», когда познакомился с Гассаном. А потом Гассан тоже ее прочитал, потому что она про войну, а Гассан любит книжки, где много стреляют. В ней 872 страницы, и слово «гребаный» встречается там примерно тридцать семь тысяч раз. Считай, каждое второе слово – «гребаный». Кстати, прочитав роман, я обычно читаю литературную критику.

– Ну надо же…

– Ага. Ну так вот. Когда Мейлер написал эту книжку, в ней не было слова «гребаный». Но потом он разослал ее издателям, и они отвечают: «Вы написали превосходную книгу, мистер Мейлер. Но ее здесь никто не купит, потому что непристойностей в ней еще больше, чем взрывов». И Норман Мейлер, решив отомстить издателю, поменял все неприличные слова в книге на слово «гребаный». Я рассказал Гассану эту историю, когда он читал книгу, и он решил говорить «гребаный», чтобы выразить свое почтение к Мейлеру. И еще потому, что так можно говорить в классе и за это ничего не будет.

– Это хорошая история. Вот видишь, ты можешь рассказать историю, – сказала Линдси. Боковым зрением Колин увидел, что она улыбается, и ее улыбка в этот момент была похожа на яркие белые огни салюта в беззвездном небе. – У нее нет морали, и ничего про любовь, и приключения тоже нет, но, по крайней мере, это настоящая история, и ты ничего не сказал о чрезмерной гидратации. Ладно, поворачивай налево. Дальше долго-долго едем по этой гребаной дороге, а потом… стой, стой, это машина Чейса!

Их догонял двухцветный «шевроле бронко», за рулем которого сидел ДК. Колин неохотно остановился и приспустил окно.

– Эй, Лесс! – сказал ДК.

– Не смешно, – возмутилась Линдси.

Словно опровергая ее слова, Чейс, развалившийся на пассажирском кресле, громко заржал.

– Слушай, мы с Чейсом сегодня встречаемся с Фултоном в лагере. Увидимся там?

– Я лучше останусь дома, – сказала Линдси, а потом повернулась к Колину: – Поехали уже.

– Да ладно, Линдс, я пошутил.

– Езжай, – повторила она, и Колин нажал на газ.

Он как раз собирался спросить, что все это значит, когда Линдси повернулась к нему и очень тихо сказала:

– Ничего такого, просто шутка между нами. Так вот, я читала твой блокнот. Почти ничего не поняла, но, по крайней мере, все просмотрела.

Колин тут же позабыл о странных словах ДК и спросил:

– И что ты подумала?

– Сначала я вспомнила, о чем мы говорили, когда ты сюда приехал. Тогда я сказала тебе, что быть значимым – плохая идея. Беру свои слова обратно, потому что, прочитав записи, я решила усовершенствовать твою теорему. Мне просто жутко захотелось исправить ее и доказать, что в отношениях есть закономерности. Эта теорема обязана работать, ведь люди чертовски предсказуемы. Но тогда эта теорема уже не будет твоей – она станет нашей, и тогда я… ох, ну и тупо звучит. Получается, что мне и самой хочется стать немного значимой – чтобы обо мне знали не только в Гатшоте, – иначе я бы о ней так долго не думала. Наверное, я просто хочу прославиться, не уезжая из города.

Колин сбавил скорость, увидев знак СТОП, а потом посмотрел на девушку.

– Жаль, – сказал он.

– Чего жаль?

– Жаль, что ты не смогла ее исправить.

– Но я это сделала! – сказала она.

В двадцати футах от знака СТОП Колин притормозил и спросил:

– Ты уверена?

Но она молчала и улыбалась.

– Расскажи! – взмолился он.

– Ну, я ее не то чтобы ИСПРАВИЛА, но у меня есть идея. Я ничего не смыслю в математике – ничегошеньки, – так что поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, твоя формула учитывает только то, что Бросальщик или Брошенный человек – да?

– Ну да. В этом и есть смысл формулы. В том, кто кого бросит.

– Но ведь в отношениях важно не только это! Еще важен, например, возраст. В девять лет отношения гораздо короче и несерьезней, чем в сорок один, когда срочно надо замуж выходить, пока не прихватил климакс, так?

Колин отвернулся от Линдси и посмотрел на перекресток впереди. Он задумался. Теперь все казалось ему таким очевидным! Так часто бывает с открытиями.

– Больше переменных! – радостно воскликнул он.

– Ну да. Как я и сказала, например, возраст. Ну и много чего еще. Извини, но привлекательность тоже важна. Я знаю одного парня, который недавно ушел служить на флот, но в прошлом году учился в выпускном классе. Я люблю Колина и все такое, но тот парень был просто сногсшибательным: милый, веселый, точеная фигура, мускулы и шикарная тачка «монтеро».

– Ненавижу этого парня, – сказал Колин.

Линдси засмеялась:

– Да, ты бы его точно ненавидел. Он был образцовый Бросальщик. Самопровозглашенный сторонник теории четырех «З»: заметить, запудрить мозги, засадить и забыть. Только он совершил ошибку, когда начал встречаться с единственной девушкой в Центральном Теннесси, которая была еще привлекательней его: с Катриной. И он стал самым приставучим бойфрендом на свете. Понимаешь, смотрел на нее таким щенячьим взглядом, что Катрине пришлось бросить его.

– Но дело не только во внешности, – сказал Колин и привычно потянулся в карман за карандашом и блокнотом (он завел новый блокнот). – Дело в том, насколько привлекательны люди друг для друга. Допустим, я знаю очень красивую девочку. Но у меня бзик – мне нравятся только девочки с тринадцатью пальцами на ногах. Так вот, если у нее вдруг окажется всего десять пальцев, мне придется ее бросить, даже если ей нравятся только худые парни в очках.

– И с красивыми зелеными глазами, – беспечно добавила Линдси.

– Чего, чего?

– Я сделала тебе комплимент, – засмеялась она.

– А, мои. Ну да. Зеленые.

Круто, Одинец, круто.

– Так вот, я думаю, что формула должна быть гораздо сложней. Такой, чтобы полная бестолочь в математике вроде меня в ней ничегошеньки не поняла.

Подъехавшая сзади машина посигналила, и Колин тронулся с места.

Когда они припарковались на просторной стоянке у дома престарелых, было решено оставить пять переменных:

Возраст (A)[58]

Дифференциал популярности (C)[59]

Дифференциал привлекательности (H)[60]

Дифференциал Бросальщика/Брошенного (D)[61]

Дифференциал Интровертности/Экстравертности (P)[62]

Они сидели в машине, опустив стекла. Воздух был теплым и липким, но не душным. Колин делал наброски новых идей и объяснял их Линдси, наблюдавшей за тем, как он чертит графики, и время от времени что-то подсказывающей.

Через полчаса он уже чертил один за другим хмурые графики подвида «она-бросила-меня». Но все эти графики неверно отображали время. Роман с Катериной XVIII, продолжавшийся несколько месяцев, казался ничуть не длиннее и не важнее романа с Катериной V, в объятьях которой он провел три с половиной недели. Похоже, он создал слишком простую формулу. И изменял ее совершенно беспорядочным образом. Что, если возвести привлекательность в квадрат? Что, если добавить синусоиду сюда и дробь туда? Он попытался смотреть на формулу так, будто она была связана не с математикой, которую он терпеть не мог, а с языками, которые обожал. Постепенно он стал воспринимать ее как попытку что-то сообщить. И принялся дробить переменные, чтобы с ними было легче работать. Он предвидел, как будет выглядеть график еще до того, как подставлял значения переменных, и формула становилась все сложнее и сложнее, пока не стала казаться ему – как бы сказать, чтобы не прозвучало тупо, – красивой.

После часа работы в машине формула выглядела вот так:

– По-моему, почти то, что нужно, – сказал он наконец[63].

– Да, я в ней ничегошеньки не понимаю, так что, мне кажется, ты точно добился успеха, – засмеялась Линдси. – Ладно, пойдем к старичью.

Колин бывал в доме престарелых лишь однажды. Когда ему было одиннадцать, они с папой поехали в выходные в Пеорию, штат Иллинойс, чтобы навестить троюродную тетку Колина, Эстер, которая в то время лежала в коме, и поэтому с ней было не очень весело.

Но этот дом – он назывался «Закатные земли» – произвел на него самое благоприятное впечатление. На лужайке за столиком играли в карты четыре премилые старушки в широкополых соломенных шляпах.

– Неужели это Линдси Ли Уэллс? – воскликнула одна из них, и Линдси поспешила к столу.

Женщины тут же отложили карты, чтобы обнять девочку, потрепать ее за пухлые щечки. Оказывается, Линдси знала их по именам – Джолин, Глэдис, Карен и Мона. Джолин сняла шляпу, обмахнула лицо и сказала:

– Линдси, какой у тебя красивый мальчик! Неудивительно, что ты теперь так редко нас навещаешь.

– Ох, Джолин, он не мой мальчик. Простите, что редко бываю у вас. В школе грузят, да еще Холлис заставляет работать в магазине до седьмого пота.

Женщины принялись обсуждать Холлис. Только через пятнадцать минут Колин смог включить диктофон и задать первый из четырех вопросов. Он вовсе не возражал, что Джолин назвала его красавчиком, да и вообще старичье показалось ему очень милым.

Мона, женщина с пигментными пятнами на коже и марлевой повязкой на левом глазу, на вопрос «Что особенного в Гатшоте?» ответила так:

– Ну, например, фабрика платит мне неплохую пенсию. Я на пенсии без малого тридцать лет, а Холлис все еще покупает мне подгузники. Да, я ими пользуюсь! Когда я смеюсь, всегда писаюсь! – весело сказала она и громко засмеялась.

Линдси, как показалось Колину, была для старичья кем-то вроде рок-звезды. Весть о том, что она приехала, распространилась по дому престарелых, и все больше его обитателей выползало на лужайку, чтобы побыть рядом со своей любимицей. Колин ходил от одного старика к другому, записывая ответы, но в конце концов уселся и стал ждать, когда Линдси подведет к нему следующего.

Больше всего ему понравилось интервью с мужчиной по имени Рой Уокер.

– Ума не приложу, – сказал Рой, – что такого интересного я могу рассказать. Но я с удовольствием поболтаю с вами.

Рой начал говорить о том, как работал начальником ночной смены в «Гатшот Текстайлс», но потом внезапно умолк и сказал:

– Видишь, как мы все любим малышку Линдси? Мы ее вырастили, мы помним ее с рождения, помним, когда ее было от мальчишки не отличить, помним и с синими волосами. Раньше я видел ее раз в неделю, а то и чаще. Каждую субботу она приносила мне баночку «будвайзера», благослови ее Господи. Я точно знаю одно, сынок, – сказал он, и Колин подумал, что старики всегда говорят «одно» про то, что точно знают, – на свете есть люди, которых любишь, несмотря ни на что.

Закончив интервью, Колин последовал за Роем к Линдси. Она беспечно крутила локон меж пальцев, но при этом пристально смотрела на Джолин.

– Так что ты сказала, Джолин?

– Я говорила Хелен, что твоя мама собирается продать двести акров земли на Епископском холме моему Маркусу.

– Холлис продает землю на Епископском холме?

– Ну да. Маркус хочет построить там… Забыла, как называется.

Линдси прикрыла глаза и вздохнула.

– Недвижимость? – спросила она чуть погодя.

– Ее самую, недвижимость. Прямо на холме. Вид оттуда красивый…

После этих слов Линдси утихла. Она сидела и смотрела большими глазами на поля за домом престарелых, а Колин слушал, как разговаривают старики. Наконец Линдси схватила его за руку чуть повыше локтя и сказала:

– Нам пора идти.

Когда дверцы Катафалка захлопнулись, Линдси пробормотала:

– Мама никогда бы не стала продавать землю. Никогда. – Колин подумал, что она впервые назвала при нем Холлис мамой. – Зачем ей продавать землю этому парню?

– Может, ей деньги нужны? – предположил он.

– Ага. А мне – дыра в башке. Завод построил мой прадедушка, доктор Фред Н. Динцанфар. Денег у нас хватает, уж поверь на слово.

– Он что, араб?

– Чего?

– Ну, Динцанфар.

– Нет, не араб. Немец или вроде того. По крайней мере, говорил по-немецки. Холлис тоже говорит по-немецки, от нее я об этом и узнала. Почему ты все время задаешь дурацкие вопросы?

– Ох, прости.

– Да ладно, я просто запуталась. Какая разница. Сменим тему. Со старичьем весело, правда? Так сразу и не скажешь, но они клевые. Раньше я почти каждый день ходила к ним в гости – тогда они еще не жили в доме престарелых. Просто ходила от дома к дому, и меня кормили и обнимали. Тогда у меня еще не было друзей.

– Тебя они явно обожают, – сказал Колин.

– Меня? Да старушенции только и говорили о том, какой ты красавчик. Ты упускаешь из виду множество Катерин, не учитывая тех, кто старше восьмидесяти.

– Они подумали, что мы встречаемся. Смешно, – сказал Колин, взглянув на нее.

– И что же тут смешного? – спросила Линдси, не отрывая от него глаз.

– Гм, – хмыкнул Колин.

Он отвлекся от дороги, и Линдси одарила его едва заметной, но неподражаемой улыбкой.

[тринадцать]

В то воскресенье Гассан отправился в «круиз» с Линдси, Катриной, ДК, ДСУ и КЖТ. На следующий вечер, вернувшись домой за полночь, он застал Колина за работой над теоремой, которая теперь давала верный результат в семнадцати случаях из девятнадцати. Колин все еще не мог заставить ее работать применительно к Катерине III или, что еще важнее, Катерине XIX.

– Чё так? – спросил Гассан.

– Нет такого слова – «чё», – ответил Колин, не поднимая глаз.

– Ты, Одинец, солнышко ясное в жизни моей. Пришли эсэмэску, и мне станет теплей, – пропел Гассан.

– Отстань, я занят, – нахмурился Колин.

Он не мог точно сказать, когда это началось, но Гассан все больше походил на других, и это явно раздражало.

– Я поцеловал Катрину, – сказал Гассан.

Колин отложил карандаш.

– Ты поцело… чё? Кого?

– Нет такого слова: «чё», – передразнил его Гассан.

– В губы?

– Нет, дубина, в пупиллярный сфинктер. В губы, конечно.

– Но как?

– Мы сидели на заднем сиденье пикапа Колина и играли в «бутылочку». Но мы ехали через лес, и дорога была ухабистая. Понимаешь, бутылочка все время скакала из конца в конец, и никто не целовался. Короче, я решил, что можно играть, ничего не боясь. Но потом я крутанул бутылочку, и, Аллахом клянусь, она выписала такой ровненький круг – честно, только Аллах мог поспособствовать тому, что она не подпрыгнула в воздух! – выписала и указала на Катрину, а Катрина сказала: «Мне везет». И это был не сарказм, кафир, она это серьезно сказала. А потом наклонилась ко мне – тут, правда, мы налетели на кочку, – потянулась к моим губам и, Аллахом клянусь, облизала языком мои зубы!

Колин уставился на него, не веря своим ушам. Он решил, что Гассан все это выдумал.

– Это было странно и мокро, но круто. И самое крутое было то, что, когда я дотронулся до нее, она закрыла глаза! Наверное, она любит упитанных мужчин. Так вот, завтра вечером у нас свидание в «Taco Hell». Она за мной заедет. Так-то! Завидуй мне. – Гассан ухмыльнулся. – Девочки сами идут к Большому Папочке, потому что у Папочки нет машины.

– Ты не шутишь? – спросил Колин.

– Я не шучу.

– Подожди, так ты считаешь, что бутылка в машине не случайно повернулась плавно? – Гассан кивнул, а Колин постучал по столу ластиком на конце карандаша. – Так, давай разовьем эту тему. Ты всегда говорил, что Аллах не позволит тебе поцеловать девочку, если тебе на ней не суждено жениться, да? А теперь выходит, что Аллах хочет, чтобы ты женился на девочке, которая поверила, что я француз с геморроем и синдромом Туретта?

– Не будь козлом, а, – почти угрожающе сказал Гассан.

– Да ничего такого. Я просто удивлен, что мистер Набожность кувыркается с девочками в пикапах, вот и все. Ты еще, наверное, хлестал дешевое пиво…

– Какого черта, чувак? Я поцеловал девочку. Наконец-то. Милую, красивую девочку. Чупакабра. Не нарывайся.

Колин сам не знал почему, но ему до жути захотелось нарваться.

– Ладно, ладно. Я просто не верю, что ты целовался с Катриной. Она что, не такая тупая, как мне показалось?

Услышав это, Гассан схватил Колина за волосы, проволок через комнату и прижал к стене. Затем, стиснув зубы, с силой надавил на солнечное сплетение, как раз туда, где была дыра в животе.

– Я сказал «чупакабра», кафир. Повинуйся гребаной чупакабре. А сейчас я пойду спать, пока мы не подрались. Зна ешь, почему я не хочу с тобой драться? Потому что ты меня побьешь.

Все еще шутит, подумал Колин, он все время шутит, даже когда в ярости.

Гассан пошел через ванную к себе, а Колин снова сел за работу над теоремой. Но работа не клеилась, и он расплакался. Колин всегда расстраивался, если не мог достичь своих «маркеров». В четыре года отец задал ему «дневной маркер»: выучить спряжение двадцати пяти неправильных латинских глаголов. Но день прошел, а Колин выучил только двадцать три. Папа не стал его упрекать, однако Колин знал, что потерпел неудачу. Возможно, теперь «маркеры» стали сложнее, но они по-прежнему оставались довольно простыми: он хотел, чтобы у него были лучший друг, Катерина и теорема. И после относительно хороших дней в Гатшоте все, похоже, стало еще хуже, чем раньше.

На следующее утро Колин и Гассан не сказали друг другу ни слова, и Колин понял, что Гассан все еще злится, и злится так же сильно, как он сам.

Стиснув зубы, Колин наблюдал за тем, как Гассан яростно расправляется с завтраком. Позже Гассан со стуком поставил диктофон на столик в доме какого-то бывшего рабочего, который был стар, но все же еще недостаточно стар для дома престарелых, и монотонным голосом человека, которому скучно до отвращения, спросил его, какой была жизнь в Гатшоте, когда тот был маленьким. Колин ясно расслышал раздражение в его голосе. Судя по всему, лучших рассказчиков они уже опросили, и остались только те, кто пять минут не мог решить, когда же была поездка в Эшвилль, штат Северная Каролина, – в июне или июле 1961 года.

Колин все равно внимательно слушал – он все в жизни делал внимательно, – но мысли его были заняты другим. Он пересчитывал случаи, когда Гассан был с ним груб, насмехался над ним, отпускал свои вечные шуточки по поводу его любви к Катеринам. А теперь, вдобавок ко всему, Гассан стал катринить и круизить, и Колин остался позади.

Линдси в тот день не поехала с ними, оставшись в магазине с ДК. А этот старый пень отнял у них целый день. Он говорил без остановки почти семь часов, и Колин молчал, но когда они вышли от него и собрались заехать за Линдси – он не сдержался.

– Может, это прозвучит глупо, но ты изменился, – сказал он, когда они с Гассаном шли к машине. – И мне не нравится, что ты водишься со мной только ради того, чтоб смеяться надо мной. Я устал от этого.

Гассан молча сел на пассажирское сиденье и с силой захлопнул дверцу. Колин сел на водительское место и завел двигатель, и тут Гассан вышел из себя:

– А ты не думал, сволочь неблагодарная, что, когда я затирал блевотину после твоих нервных срывов, когда отрывал твою жалкую задницу от пола твоей спальни, когда слушал твое бесконечное нытье о каждой гребаной девчонке, которая соизволила уделить тебе хоть минуту своего времени, я все это делал ради тебя, а не потому, что мне не терпелось узнать, как тебя на этот раз бросили? Ты когда-нибудь выслушивал мои жалобы, козлина? Ты что, сидел со мной часами и слушал, как я ною про то, что я жирный и что мой лучший друг бросил меня, потому что нашел себе новую Катерину? Ты хотя бы на секунду задумывался о том, что мне так же тяжело, как тебе? Представь, что ты не гребаный гений, что ты одинок и что никто никогда тебя не слушает. Ну да. Я поцеловал девочку. Пристрели меня. Я вернулся домой и на радостях хотел рассказать об этом тебе, потому что я четыре года слушал твои истории, и вот наконец у меня появилась своя собственная. Но ты такая самовлюбленная сволочь, что даже на секунду не можешь допустить, что моя жизнь не вертится вокруг сияющей звезды Колина Одинца.

Гассан сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и Колин упомянул о том, что весь день его тревожило.

– Ты назвал его Колином, – сказал он.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – продолжил Гассан, не слушая его. – Ты не можешь смириться с тем, что от тебя могут уйти. И поэтому, вместо того чтобы радоваться за меня, как любой нормальный человек, ты злишься: о нет, о нет, Гассану я больше не нравлюсь. Ты такой зитцпинклер! Ты так боишься, что тебя бросят, что вся твоя жизнь вертится вокруг того, чтобы тебя не бросили. А это не только тупо, но и неэффективно. Потому что из тебя не выйдет ни хорошего друга, ни хорошего бойфренда, если ты все время будешь думать: о-боже-я-им-не-нравлюсь-я-им-не-нравлюсь. И знаешь что? Когда ты так себя ведешь, ты никому не нравишься. Вот и вся твоя тупая теорема.

– Ты назвал его Колином, – повторил Колин, запинаясь.

– Кого?

– ДК.

– Не может быть.

Колин кивнул.

– Правда?

Колин кивнул.

– Ты уверен? Ну да, конечно, ты уверен. Ох. Ну, извини. Вот я козел.

Колин заехал на парковку у магазина и остановился, но не стал вылезать из машины:

– Ты прав. Насчет того, что я неблагодарная сволочь.

– Ну, только иногда. Но все равно перестань.

– Я не знаю как, – сказал Колин. – Как можно перестать бояться, что тебя бросят и ты после этого навечно останешься один и не будешь ничего значить для мира?

– Ты ж у нас умный. Придумай что-нибудь.

– Это здорово, – сказал Колин чуть погодя. – Ну, насчет Катрины. Ты поцеловал гребаную девочку. Девочку. Я, если честно, всегда думал, что ты гей, – признался он.

– Я, может, и стал бы геем, если бы мой лучший друг не был такой образиной, – сказал Гассан.

– А я стал бы геем, если бы твой член можно было найти среди складок жира.

– Да я триста кило могу набрать, все равно палка-громыхалка до колен отвисать будет!

Колин улыбнулся:

– Повезет же ей.

– Жаль, что она никогда не узнает, как ей повезло, если только мы не поженимся.

Тут Колин вернулся к прежней теме:

– Иногда ты ведешь себя как козел. Вовсе не обязательно вести себя так, будто ты меня ненавидишь.

– Чувак. Ты хочешь, чтобы я сидел и повторял, что ты мой лучший друг и зашибенный гений, что я тебя люблю и хочу обнимать по ночам? Я так делать не буду. Это зитцпинклерство. Но я правда считаю тебя гением. Стопудовым. Честное слово!

– Спасибо, – сказал Колин. Они вышли из машины и встретились у капота. Колин протянул руку, Гассан игриво толкнул его, и они направились в магазин.

ДК привез в магазин сушеную говядину, а Линдси сидела на стуле и читала журнал о знаменитостях, закинув босые ноги на прилавок рядом с кассой.

– Эй, – сказал ДК. – Я слыхал, у тебя сегодня свидание, парень.

– Да, и все благодаря тебе. Если бы ты не заехал в ту яму, она никогда не оказалась бы в моих объятьях.

– Ну, спасибо. Она красотка, правда?

– Эй! – сказала Линдси, не отрывая глаз от журнала. – Это я красотка!

– Тише, тише, детка, – засмеялся ДК. – Слушай, Колин, Гасс говорит, ты не любишь «круизы», но айда с нами на охоту в следующие выходные?

– Спасибо за приглашение, – поблагодарил Колин.

Приглашение и вправду было необычным. Его раньше никогда и никуда не приглашал ни полузащитник, ни угловой, ни любой другой футболист. Но Колин тут же вспомнил причину, по которой он предпочел Катерину I Мари Караволли. Он считал, что в этом мире лучше держаться поближе к своим. Вспомнил и сказал:

– Только я стрелять не умею.

– Ну, свинозавра ты завалишь без проблем, – сказал ДК.

Гассан округлил глаза и едва заметно кивнул. Долю секунды Колин размышлял о том, чтобы отказаться от охоты, но все же решил, что должен пойти ради друга. Тот, кто не хочет быть эгоистичной сволочью, рассудил он, должен проводить время с друзьями, даже если не очень-то хочется. Даже если это может привести к гибели дикого кабана.

– Ладно, – сказал Колин, глядя не на ДК, а на Гасса.

И ДК сказал:

– Договорились. Слушайте, присмотрите тут за магазином, а я пойду. У меня встреча с пацанами у фабрики. Мы идем играть в боулинг.

Линдси отложила журнал:

– Мне тоже нравится боулинг.

– У нас мальчишник, детка.

Она притворно надула губки, затем улыбнулась и встала, чтобы поцеловать ДК на прощание. Он перегнулся через прилавок, чмокнул ее и вышел.

Закрыв магазин раньше обычного, они пошли домой, хотя Холлис не одобряла, когда ее тревожили до полшестого. Она лежала на диване в гостиной и говорила кому-то:

– Нам нужна твоя помощь. Посмотри цену… – Увидев ребят, она сказала: – Я перезвоню, – и повесила трубку.

– Вы что, забыли: до половины шестого я работаю, и мне нельзя мешать.

– Почему ты продаешь землю этому Маркусу, Холлис?

– Это не твое дело, и не уходи, пожалуйста, от темы разговора. До полшестого в дом ни ногой. Помните, что я плачу вам за работу. И, Линдси Ли Уэллс, я прекрасно знаю, что сегодня тебя в доме мистера Джаффи не было. Не думай, что от меня что-то можно скрыть.

– У меня сегодня свидание, так что на ужин не ждите, – вмешался Гассан.

– А я сегодня ужинаю с Колином, – сказала Линдси. – С этим Колином, – пояснила она, ткнув Колина указательным пальцем в бицепс.

Холлис широко улыбнулась; Колин удивленно и сконфуженно посмотрел на Линдси.

– Если вас вечером не будет, я смогу поработать! – сказала Холлис.

Оставшееся до свидания время Колин посвятил работе над теоремой.

За тридцать минут он решил проблему K. XIX. Проблема эта, как оказалось, заключалась не в математическом просчете, а в напрасных надеждах: Колин пытался исправить теорему, чтобы график K. XIX выглядел так:

Короче говоря, он решил, что теорема способна предвидеть будущее, и надеялся, что К. XIX к нему вернется. Но потом он пришел к выводу, что теорема уж точно не могла принимать в расчет свое собственное влияние.

Поэтому, воспользовавшись формулой, придуманной в машине вместе с Линдси[64], он построил верный график своих отношений с Катериной вплоть до сегодняшнего дня:

К пяти часам он был, как никогда, близок к успеху. Восемнадцать Катерин покорились теореме. Но ему еще оставалось сделать нечто очень важное – правильно отразить на бумаге роман с Катериной III. Нобелевскому комитету нельзя предъявить формулу, которая верна только для восемнадцати из девятнадцати Катерин[65]. В следующие два часа он вспоминал Катерину III (урожденную Катерину Мутсенсбергер) с той точностью и ясностью мысли, которая и делала его особенным. Но ему все же не удалось исправить то, что он теперь называл Аномалией III. График формулы, дававшей верный результат в случае восемнадцати других Катерин, был таким:

Этот график говорил о том, что Катерина III не бросала Колина, а, наоборот, он бросил ее, что было просто смешно. Колин помнил все о Катерине III, и, конечно, обо всех остальных Катеринах – он помнил все обо всем, – но, должно быть, что-то все же ускользнуло от него.

Работая над теоремой, Колин так сосредоточивался на своих записях, что мир за пределами его блокнота переставал для него существовать. Поэтому он вздрогнул от удивления, услышав, как Линдси за спиной сказала:

– Пора ужинать, чувак.

Он повернулся и увидел, что она заглядывает в открытую дверь. Линдси была одета в синий хлопковый топ, синие обтягивающие джинсы, кеды Converse All Stars, и на ней – как будто бы она знала, что ему нравится, – не было косметики. Выглядела она, надо признать, симпатично, даже когда не улыбалась. Колин посмотрел на свои джинсы и желтую футболку «Умные дети».

– Ты ради меня не наряжайся, – сказала Линдси с улыбкой. – Нам уже пора.

Они спустились вниз как раз вовремя, чтобы увидеть через прозрачную перегородку, как Гассан садится в машину Катрины. Гассан протянул девушке розовую увядшую розу, которую сорвал в саду. Она улыбнулась, и они поцеловались. Колин видел это собственными глазами: Гассан поцеловал девочку, которая вполне могла оказаться королевой бала выпускников.

– Катрина была королевой бала выпускников?

– Нет, королевой была я, – тут же ответила Линдси.

– Правда?

Линдси наморщила губы:

– Ну, на самом деле нет, но почему ты так удивился? Катрина была фрейлиной. – Она остановилась, повернулась к кухне и крикнула: – Эй, Холлис! Мы ушли. Вернемся поздно. Нас ждет страстный секс и все такое!

– Веселого вечера! – ответила Холлис. – Задержитесь за полночь – позвоните!

Они доехали до заправки/«Taco Hell» и сделали заказ, не выходя из машины. Заглянув в окно, они увидели, что Гассан и Катрина едят за столиком.

– Он ей, похоже, нравится, – сказала Линдси. – То есть… не в обиду ему сказано. Мне он тоже нравится. Просто странно. Обычно ей нравятся… м-м-м… тупоголовые красавцы.

– Значит, у нее такой же вкус, как у тебя?

– Придержи язык, за ужин плачу я.

Они забрали тако с курицей и уехали, и Колин наконец решил спросить, что происходит:

– А чего это мы вдруг ужинаем вместе?

– Ну, есть три причины. Во-первых, я думала о нашей теореме, и у меня есть вопрос. Как она работает, если ты гей?

– Чего, чего?

– Ну, если график идет вверх, значит, мальчик бросает девочку, а если вниз – значит, девочка бросает мальчика, так? А если они оба – мальчики?

– Это не важно. Просто у каждого свое расположение на графике. Вместо m и d можно написать m1 и m2. Это же алгебра.

– Ну, теперь ты понимаешь, почему по алгебре у меня тройка с минусом. Ладно, слава богу. А то я подумала, что теорема только для гетеросексуалов – а что ж это тогда за теорема? Причина номер два в том, что я хочу нравиться Холлис, а ей нравишься ты, поэтому если мне ты тоже понравишься, то ей понравлюсь я. – Колин озадаченно смотрел на нее. – Тройка с минусом по алгебре, пятерка с плюсом по крутологии. Популярность – сложная штука. Нужно много времени уделять мыслям о том, чтобы понравиться; нужно, чтобы тебе нравилось нравиться. И не нравиться – тоже.

Колин внимательно слушал ее, покусывая большой палец. Рассказ Линдси о популярности даже заставил его ощутить легкий mysterium tremendum.

– Так вот, – продолжила она, – я должна понять, почему Холлис продает землю. Этот Маркус застроил землю к югу от Брэдфорда жуткими одинаковыми блевотными домами. Холлис никогда не стала бы поддерживать такую идею.

– Ясно, – сказал Колин, чувствуя себя пешкой.

– И третья причина, – сказала Линдси, – в том, что мне надо научить тебя стрелять, чтобы ты не опозорился.

– Стрелять из ружья?

– Из двустволки. Я ее тебе в багажник положила.

Колин нервно оглянулся назад.

– Оно не кусается, – сказала Линдси.

– А где ты достала ружье?

– Где я достала ружье? Умник, да в Гатшоте раздобыть ружье проще, чем подцепить хламидию у шлюхи.

Двадцать минут спустя они сидели на зеленом поле; за полем начинался густой лес, который, как сказала Линдси, принадлежит Холлис, но скоро будет принадлежать Маркусу. Поле поросло дикими цветами и молодыми деревцами, но все же было огорожено бревенчатым забором.

– А зачем этот забор?

– У нас раньше был конь по кличке Хоббит. Он умер.

– Твой конь?

– Ну да, мой. И Холлис тоже. Папа подарил его Холлис на свадьбу, а когда мне исполнилось шесть месяцев, Холлис подарила его мне. Славный был коняшка, наш Хоббит. Я в три года научилась на нем кататься.

– Значит, твои родители развелись?

– Официально – нет. Но, знаешь, как говорят о Гатшоте? Численность населения здесь никогда не увеличивается и не падает, потому что каждый раз, когда женщина беременеет, мужчина уезжает из города. – Колин засмеялся. – Он ушел от нас, когда мне был год. Звонит пару раз в год, но Холлис не дает мне с ним разговаривать. Я его не знаю, и мне плевать. А твои родители?

– Мои родители все еще женаты. Каждый вечер в одно и то же время я должен им звонить – кстати, через тридцать минут пора. Они, наверное, жутко заботливые, но обычные. Мы скучные.

– Ничего ты не скучный. Не наговаривай, а то еще поверят. Так вот, ружье.

Линдси пробежала по полю и перемахнула через забор. Колин шел за ней размеренным шагом. Он считал, что не стоит бегать без надобности.

– Открывай багажник, – крикнула Линдси.

Колин открыл багажник и увидел длинную двустволку с запятнанным деревянным прикладом. Линдси взяла ружье, протянула его Колину и сказала:

– Целься в небо.

Она взяла квадратную картонную коробочку, и они снова вышли в поле, перемахнув через забор.

С видом эксперта Линдси раскрыла ружье и зарядила его двумя патронами из коробочки.

– Только не тычь в меня этой штукой, когда она заряжена, усек?

Закрыв затвор, Линдси осторожно передала ружье Колину, встала позади него и помогла прижать приклад к плечу. Он почувствовал, как она коснулась грудью его лопаток, животом – спины, а стопами – его стоп.

– Прижми к плечу, – сказала она, и он так и сделал. – Вот предохранитель. – Она направила его руку к стальному рычажку сбоку ружья.

Колин никогда еще не держал в руках ружье. В этом было что-то волнующее и порочное.

– Когда будешь стрелять, – сказала она, дыша ему прямо в затылок, – не дергай за спусковой крючок. Просто осторожно надави. Я сейчас отойду, а ты попробуй, ладно?

– Куда целиться?

– Да ты и в слона не попадешь, так что целься прямо.

Колин почувствовал, что Линдси больше не стоит за его спиной, и – очень осторожно – надавил на спусковой крючок.

Взрыв оглушил его в ту же секунду, когда ружье ударило в плечо, его рука дернулась вверх, ноги подкосились, и он плюхнулся на попу прямо посреди диких цветов, нацелив ствол в небо.

– Ух ты, – сказал он. – Весело!

Линдси рассмеялась:

– Вот для того мы и здесь, чтобы ты не плюхнулся на задницу перед Колином, Чейсом и остальными. К отдаче надо готовиться.

Следующий час Колин посвятил зверскому расстрелу ближайших дубов, прервавшись только на то, чтобы перезарядить ружье и позвонить родителям. Он выпустил в лес сорок четыре патрона, а потом, когда его правая рука онемела, а плечо ныло так, будто он выдержал серию ударов от чемпиона по боксу, он сказал:

– Попробуй сама.

Линдси мотнула головой и села на траву. Колин сел рядом с ней.

– Не, сама я стрелять боюсь, – сказала она.

– Шутишь?

– Нет. Плюс это десятый калибр. Из ружья десятого калибра я ни за какие коврижки стрелять не стану. Они лягаются, как чертовы мулы.

– Тогда почему…

– Я же сказала, не хочу, чтобы ты опозорился.

Колин хотел продолжить разговор, но не знал как, поэтому лег и потер ноющее плечо. Гатшот был к нему неласков: вздувшийся шрам над глазом, сорок четыре синяка на плече и, конечно, дыра в животе, все еще причинявшая жуткую боль. Но все же ему почему-то здесь нравилось.

Он заметил, что Линдси лежит рядом, подложив руки под голову. Она игриво лягнула его, чтобы привлечь внимание.

– Чего тебе? – спросил он.

– Я думаю о той девочке, которую ты так сильно любишь, – сказала она, – и об этом городе, который так люблю я. И о том, как это бывает. Как иногда накатывает это чувство. Насчет этой земли, которую продает Холлис… Я злюсь не только потому, что не хочу, чтобы там построили какую-то дурацкую недвижимость, но еще и потому что там у меня есть тайное убежище.

– Чего?

– Мое секретное убежище. Суперсекретное укрытие, о котором никто на свете не знает. – Линдси умолкла и, оторвав взгляд от звездного неба, повернулась к Колину: – Хочешь увидеть?

Конец середины

– Не думай, что я зазналась, – сказала Катерина I между глотками кофе в «Кафе Сель Мари», – но мне очень льстит то, что все началось с меня.

– Ну, – сказал Колин, который пил молоко с добавлением кофе, – на это можно посмотреть с трех сторон. Либо 1) то, что всех девочек, которые мне нравились, объединяли восемь букв – большое совпадение, 2) мне просто нравится имя «Катерина», либо же 3) я так и не разлюбил тебя после нашего двух-с-половиной-минутного романа.

– Знаешь, ты тогда был очень милым, – сказала она и подула на кофе, сложив губы трубочкой. – Я помню, что тогда так подумала. Ты был хипстером раньше хипстеров.

– Мне кажется, дело все же в третьей причине.

Колин улыбнулся. Вокруг них гремела посуда. Посетителей было множество. Официант курил на кухне длинную тонкую сигарету.

– Мне кажется, ты нарочно пытаешься быть странным. Тебе это нравится. Это делает тебя собой, а не кем-то другим.

– Ты говоришь, как твой отец, – сказал он, вспомнив о Безумном Ките.

– Я подумала, что ты безумно привлекательный, еще тогда, когда переживала из-за контрольной по французскому, – ответила она.

Она не отвела от него глаз и даже не моргнула. Ее глаза были голубыми, как небо. А потом она улыбнулась:

– А сейчас я тоже говорю, как папа?

– Как ни странно, да. У него тоже ужасный французский.

Она засмеялась. Официант потушил сигарету и подошел к их столику, чтобы спросить, не нужно ли им чего-нибудь еще. Катерина I сказала, что нет, а потом повернулась к Колину и спросила:

– Ты знаешь что-нибудь о Пифагоре?

– Да, я знаю его теорему, – сказал Колин.

А она сказала:

– Нет, про самого Пифагора. Странный был мужик. Он считал, что математика – ключ к тайнам мира и все на свете можно выразить числами. То есть вообще все.

– Что, даже любовь? – спросил Колин, чуть расстроившись из-за того, что она знала то, чего не знал он.

– И особенно любовь, – сказала Катерина I. – Ты научил меня французскому, так что я уже могу сказать: 10-5 пробел 16-5-14-19-5 пробел 17-21-5 пробел 10-5 пробел 20-1-9-13-5.

Колин долго смотрел на нее молча. Шифр он разгадал быстро, но молчал, пытаясь понять, когда она его придумала и успела запомнить. Даже он не мог так быстро переводить французские буквы в арабские цифры. Je pense que je t’aime, сказала она числами: мне кажется, ты мне нравишься. Или: мне кажется, я тебя люблю. У французского глагола aimer два значения. И поэтому она ему и нравилась, поэтому он ее и любил. Она говорила с ним на языке, понять который до конца невозможно, сколько его ни изучай.

Он молчал до тех пор, пока не сформулировал готовый ответ, который помог бы ему сохранить ее интерес к себе, не удовлетворив его до конца. Колин Одинец еще ни разу не выстоял в финальном раунде отношений, но в первом раунде всегда сражался как настоящий чемпион.

– Ты так говоришь, потому что я участвовал в телешоу, которое никто не смотрит, – сказал он.

– Возможно.

– Или, может быть, – сказал он, – потому что тебе льстит, что я восемь лет жизни гонялся за буквами твоего имени.

– Может быть, – признала она.

А потом у Колина зазвонил телефон. Мама. Их вылазка была окончена. Но было уже слишком поздно. Катерина I уже начала превращаться в Катерину XIX. Она собиралась вернуть себе по праву принадлежавшее ей место на троне.

[четырнадцать]

– С твоими историями вот какая штука, – сказала Линдси в сумерках, когда они с Колином подошли к лесу. – В них до сих пор нет морали, ты не умеешь разговаривать за девочек, да и вообще ни о ком, кроме себя, почти не рассказываешь – все истории только о тебе. Но я уже представляю твою Катерину. Она умная. И немножечко вредная. Мальчикам это нравится. Почти всем. Я сама так заполучила Колина. Катрина была привлекательней и сильнее хотела быть с ним. Они даже недолго встречались перед тем, как он влюбился в меня. Но она слишком простая. Я знаю, что она моя подруга и, возможно, даже девушка Гассана и все такое, но Катрина проще пазла из четырех кусочков. – Колин засмеялся, и Линдси продолжила: – Нравиться людям – это так легко. Даже странно, почему не у всех получается.

– Для меня это не так уж легко.

– Да ну, фигня. Мне ты нравишься, хотя обычно мне не нравится никто. И Гассану, я вижу, тоже никто не нравится, но ты – исключение. Тебе просто нужно больше людей, которым не нравятся другие люди.

– Значит, тебе вообще никто не нравится?

Они зашли в лес; узкая тропинка то и дело пропадала из виду. Линдси махнула рукой в сторону деревьев и сказала:

– Ты круто расстрелял лес, умник. Вот было бы круто, если б ты завалил кабана!

– Я не хочу убивать свинью, – признался Колин. Он конечно же читал «Паутинку Шарлотты», про поросенка, которого спасла девочка.

– Значит, тебе вообще никто не нравится? – повторил он свой вопрос.

– Ну, это преувеличение, – ответила она. – Просто я давно уже поняла, что лучший способ нравиться людям – не очень-то их любить.

– Но тебе же на многих не наплевать. Например, на старичье, – напомнил Колин.

– Ну, старичье – это другое, – сказала она, а потом остановилась и повернулась к Колину, который запыхался, взбираясь по крутому склону. – Со старичьем такая штука: они меня ни разу в жизни не подводили, так что за них я не переживаю. Так что да, младенцы и старичье – исключение.

Они долго шли в тишине. Всюду вокруг них высились тонкие прямые стволы деревьев. Тропинка становилась все круче, петляя по склону холма, и наконец впереди показалась скала футов в пятнадцать высотой.

– А теперь придется заняться альпинизмом, – сказала Линдси.

Колин окинул взглядом отвесный склон. «Наверное, на свете есть люди, способные взобраться на этот камень, но я явно не из их числа», – подумал он, а вслух сказал:

– Ну ладно!

Линдси повернулась к нему, ее щеки блестели от пота.

– Шучу.

Она взобралась на сырой, поросший мхом валун, и Колин, последовавший за ней, заметил узкую, заросшую расщелину.

– Я тебя сюда привела, потому что ты единственный, кто сможет сюда пролезть. Пролезай! – сказала она.

Колин убрал паутину – прости, Шарлотта, – повернулся боком, присел и медленно протиснулся в расщелину, удаляясь от меркнущего света. Вскоре он совершенно ослеп и уперся коленями, спиной и головой в камень. На мгновение он запаниковал, решив, что Линдси обманула его, замуровала, а теперь бросит здесь. Но все же продолжал двигаться вперед.

Что-то проскользнуло, коснувшись его спины. Он вскрикнул.

– Расслабься, это я, – засмеялась Линдси. Ее руки нащупали в темноте его плечи. – Сделай еще шаг, – сказала она.

Колин послушался, и камень больше не сдавливал его.

– Иди дальше, – сказала Линдси. – Можешь выпрямиться.

Потом он услышал, как она шарит по земле.

– У меня тут есть фонарик, но что-то я его не… а, вот он!

Линдси всучила ему фонарик, он повертел его в руках, и мир осветился.

– Ух ты! – сказал Колин.

В почти квадратной пещере можно было разлечься, хотя выпрямиться во весь рост удалось бы не везде – серо-коричневый потолок был наклонным. Колин заметил одеяло, спальный мешок, несколько старых подушек и банку с какой-то жидкостью. Он легонько толкнул ее ногой.

– Выпивка, – объяснила Линдси.

– Где ты ее достала?

– В Дэнвилле есть мужик, который варит самогон из кукурузы. Серьезно. Продает за десять долларов любому, кто выучился ходить. Эту бутылку мне Колин подарил. Я сказала ему, что все выпила, но на самом деле отнесла сюда – для атмосферы.

Колин медленно провел лучом фонарика по стенам пещеры.

– Садись, – сказала Линдси. – И выключи фонарик.

Стало так темно, что глазам ни за что не привыкнуть.

– Как ты нашла это место?

– Просто лазила здесь. В детстве я любила гулять по маминой земле со старичьем. А потом стала приходить сюда одна. Я сто раз проходила мимо этого камня и ничего не замечала. Но однажды, в восьмом классе, наткнулась на эту пещеру. Так странно с тобой разговаривать – я тебя совсем не вижу.

– Я тебя тоже не вижу.

– Значит, мы невидимы. Я никогда еще не была здесь с кем-то. Быть невидимой с кем-то – это совсем другое.

– Чем ты тут занимаешься?

– В каком смысле?

– Ну, тут слишком темно, чтобы читать. Можно, конечно, надеть каску с фонариком, но…

– Нет, я тут просто сижу. Когда я была ботаной, то приходила сюда, чтобы меня никто не нашел. А теперь… не знаю, наверное, по той же причине.

– …

– …

– Хочешь попробовать? Самогон?

– Я раньше никогда не пил.

– Ну надо же!

– А еще от самогона можно ослепнуть, а мне быть слепым не очень улыбается.

– Да, будет стремно, если ты больше не сможешь читать. Но ты часто попадал в пещеру с самогоном? Наслаждайся жизнью.

– И это говорит девочка, которая даже из города не хочет уезжать!

– Да ну тебя. Ладно, бутылка у меня. Говори со мной, я пойду на твой голос.

– Привет, меня зовут Колин Одинец, и здесь очень темно, так что тебе придется идти на мой голос, хотя, конечно, акустика здесь очень стра… ой, это я. Это мое колено.

– Привет.

– Привет.

– Сначала дамы.

– Ладно… Ёшкин кот, вкус такой, будто кукурузу керосином запила.

– Ты не ослепла?

– Понятия не имею. Ладно. Твоя очередь.

– Акххххххаааакхххх. Кххх. Оххх. Фу. Фу. Будто с драконом поцеловался.

– Это твоя самая смешная шутка, Колин Одинец.

– Раньше я шутил смешнее. А теперь потерял уверенность в себе или как это там говорится.

– …

– …

– Хочешь, расскажу историю?

– О-о-о, история от Линдси Ли Уэллс. Про эрцгерцога?

– Не-а, про Линдси, но в ней есть все что нужно для первоклассной истории. Ты где? А, вот. Привет. Привет, колено. Привет, лодыжка. Ну, так вот. Начальная школа, в которой мы все учились, была в Данвилле, и все ребята из Гатшота держались там вместе, потому что остальные думали, что мы грязные, нищие и вшивые. А потом, классе примерно в третьем – когда, как я уже говорила, я была страшилкой, – Колин и его друзья начали называть меня псиной.

– Ненавижу. Ненавижу таких парней.

– Правило Номер Один. Не перебивать. В общем, они прозвали меня Лесс – это сокращение от Лесси.

– Он же назвал тебя так вчера, ну, по пути к старичью!

– Да, помню. Но повторюсь. Правило. Номер. Один. Так вот, значит, четвертый класс. День святого Валентина. Мне очень захотелось валентинок. Я спросила Холлис, что мне делать, и она сказала, что мне нужно просто подарить валентинки всем ребятам в классе, и тогда они подарят валентинки мне.

Так что Холлис накупила валентинок с Чарли Брауном, и я подписала всем по одной, хотя почерк у меня был ужасный и мне потребовалось до фигища времени. И конечно, никто мне ничего не подарил. Я вернулась домой расстроенной, но не хотела говорить об этом Холлис, так что просто села у окна в своей комнате, и мне было так паршиво – даже вспоминать не хочу. И тут я вижу, что Колин бежит к моему дому с картонной коробочкой в руках. Самый симпатичный мальчик в школе и единственный популярный мальчик в Гатшоте. Он кладет коробку на порог моего дома, нажимает кнопку дверного звонка и убегает. Я бегу к двери, сердце в груди стучится, я надеюсь, что он тайно влюблен в меня. Открываю дверь и вижу красивую картонную коробочку, украшенную красными бумажными сердечками… Боже, я об этом даже и не вспомнила бы, если бы он не назвал меня Лесс.

– Погоди, так что было в коробке?

– Собачий корм. Банка «Альпо». Но теперь он встречается с этой псиной, так что моя взяла.

– Ух ты. Жесть.

– Чего?

– Ничего. Просто я думал, только у меня такая жесть с личной жизнью.

– И тогда я решила во что бы то ни стало заполучить его. Поцеловать его. Выйти замуж. Сама не знаю почему.

– И ты это сделала.

– Да. И теперь он другой. Ведь тогда нам было по восемь. Мы были детьми. Теперь он очень милый, заботливый.

– …

– …

– Ты никогда не думала, что было бы, если бы люди могли заглянуть тебе в душу? Потому что мне всегда казалось, что Катерины бросают меня именно в тот момент, когда они понимают, какой я в душе… ну, кроме K. XIX. Но я часто думал над этим. Если бы люди видели меня таким, каким вижу себя я – если бы они могли жить в моих воспоминаниях, – меня хоть кто-нибудь в жизни полюбил бы?

– Не знаю, любит ли он меня. Мы встречаемся два года, и он ни разу не признался мне в любви. Но он никогда не полюбил бы меня, если бы мог заглянуть мне в душу. Потому что он – настоящий. Что ни говори про Колина, но он всегда остается собой. Он всю жизнь проработает на фабрике, у него всю жизнь будут одни и те же друзья, и он рад этому и считает себя значимым. Но если бы он знал…

– Что? Договаривай.

– Я притворщица. Я никогда не бываю собой. Со старичьем я разговариваю с южным акцентом, с тобой я без ума от графиков и умных мыслей, с Колином – болтушка-хохотушка. Я – никакая. Когда всю жизнь хамелеонишь, все становится ненастоящим. Твоя проблема в том, что – как ты сказал? – ты не значителен.

– Не значим.

– Да, не значим. Ну вот, про тебя, по крайней мере, можно так сказать. Про вас всех: про тебя, Колина, Гассана и Катрину можно сказать, какие вы. Катрина общительная. Гассан смешной. А я никакая. Такая, какой мне нужно быть, чтобы не выделяться на фоне остальных. Про меня ничего и не скажешь, кроме того что я притворщица.

– …

– …

– …

– …

– Ну, мне ты нравишься. Со мной ты не хамелеонишь. Я только сейчас это понял. Например, ты кусаешь палец только наедине, но при мне ты это делаешь, потому что не считаешь меня чужаком. Я сижу в твоем тайном убежище. И ты не против того, чтобы я заглянул тебе в душу.

– Ну, немножко.

– Ты не против потому, что я не представляю опасности. Я – ботан.

– Неправда.

– Правда. Именно поэтому.

– Может быть. Я об этом не думала.

– Я тебя не упрекаю, это просто интересно. Я тебя тоже не стесняюсь, хотя мне никогда раньше не нравились популярные девочки. Но ты не похожа на них. Ты как будто украла у них секрет крутизны. И это офи…

– Привет.

– Привет.

– Может, не надо?

– Ну, ты сама начала.

– Да, но только ради того, чтобы драматично сказать «Может, не надо?».

– Ха.

– Соприкоснемся лбами и носами, и ты положишь руку мне на колено, а остального – может, не надо?

– У тебя изо рта пахнет выпивкой.

– А у тебя изо рта пахнет так, как будто ты целовался с драконом.

– Эй, это моя шутка!

– Прости. Хотела разрядить обстановку.

– …

– …

– Что ты делаешь?

– Палец кусаю. Дурная привычка.

Когда они вышли из пещеры, луна светила так ярко, что Колин моргал и щурился. По пути к машине их сопровождала неловкая тишина, а потом они вернулись к Розовому особняку.

Едва они остановились, Линдси сказала:

– Конечно, ты мне нравишься, ты отличный парень, но… нам не суждено быть вместе.

И он кивнул, потому что не мог заводить себе подругу, не закончив прежде теорему.

Ну и кроме того, ее звали Линдси.

Они тихо распахнули дверь, надеясь не потревожить занятую работой и просмотром телемагазина Холлис. Когда Колин закрыл дверь, зазвонил телефон.

– Алло, – раздался голос Холлис из кухни.

Линдси схватила Колина за плечи и прижала его к стене. Теперь можно было подслушивать незаметно.

– Ну, тогда пусть этим занимаются мусорщики, – сказала Холлис. – Ну и херня… Ты не обязан убирать мусор; для этого мы и платим налоги… Нет, прости, Рой, но это херня… Нет, этого мы себе позволить не можем, поверь мне… Нет. Исключено… Ну, не знаю, Рой… Нет, я понимаю проблему… Подожди, я думаю. Боже, дочка с минуты на минуту вернется… А что насчет поля за складом? Оно же наше, так?.. Да, именно… Понадобятся только чертов бульдозер и погрузчик… Ну да, мне тоже не нравится, но у тебя есть другая идея?.. Ладно. До встречи в четверг.

Трубка с грохотом опустилась на рычаг.

– Холлис, – прошептала Линдси, – задолжала матюгальнику целую кучу денег.

Потом провела Колина по коридору в комнату Принцессы.

– Вылезем в окно, – прошептала она.

Стараясь действовать как можно тише, Колин открыл окно, выходящее во двор, и жестом указал на противомоскитную сетку. Может, он и сказал бы что по этому поводу, но воздержался, так как не умел шептать.

– Ты что, никогда раньше не выбирался из дома тайком? – прошептала Линдси.

Она надавила на уголки сетки и подняла ее. Затем протиснулась в окно головой вперед, болтая худыми ногами, и скользнула на лужайку перед домом. Колин решил пролезть следом ногами вперед, хотя и оказалось, что это довольно дурацкий способ.

Успешно выбравшись из дома, они отряхнулись, прошли к входной двери и открыли ее.

– Холлис, – крикнула Линдси, – мы дома!

Холлис сидела на диване с кипой бумаг на коленях. Она развернулась к ним и улыбнулась.

– Привет, – сказала она беззлобно. – Ну, как повеселились?

Линдси смотрела на Колина, а не на Холлис.

– В жизни так не веселилась, – сказала она.

– Еще бы, – кивнула Холлис, которая, судя по всему, и не слышала ее.

– Она ходила на склад, – тихо, как мог, произнес Колин, когда они поднимались по лестнице. – По четвергам она ходит на склад.

Линдси ухмыльнулась:

– Я знаю. Ты тут три недели живешь, а я – семнадцать лет. Не знаю, что здесь происходит, но она продает землю и все время на кого-то кричит по телефону, когда мы приходим домой. Ей бы в путешествие, – сказала Линдси.

– Да, путешествия могут многое исправить, – признал Колин.

– Путешествие? Кто сказал путешествие? – на верху лестницы стоял Гассан. – Я с вами. И Катрина тоже. Она учится в колледже, знаешь ли. Я встречаюсь со студенткой.

– Она учится на курсах медсестер в данвилльском медучилище, – пренебрежительно сказала Линдси.

– Вот я и говорю – это колледж! А ты, Одинец, еще говорил, что я никогда не стану встречаться со студенткой, если сам не поступлю в колледж.

– Как прошло свидание? – спросил Колин.

– Прости, брат, не могу рассказать. У меня все губы от поцелуев онемели. Эта девочка целуется так, будто душу из тебя высосать собирается.

После того как Линдси прошла к себе и легла спать, Колин тут же прошмыгнул в комнату Гассана, и они обсудили ситуацию (Гассану разрешили потрогать, не снимая футболки), а потом Колин рассказал ему о Линдси, но умолчал о тайном убежище, посчитав, что это секрет.

– Ну, – сказал Колин, – было темно, и мы соприкоснулись лицами, не считая губ. Она просто вдруг с чего-то приблизила ко мне свою голову.

– Так тебе она нравится?

– Даже не знаю. Тогда нравилась.

– Чувак, ты только подумай. Если твоя теорема заработает, ты сможешь предсказать, что будет дальше! – Колин улыбнулся при мысли об этом. – Теперь ты просто обязан ее закончить!

[пятнадцать]

В следующие несколько дней общаться с Линдси Колину было немного неловко. Они оставались друзьями, но все казалось каким-то поверхностным. Колин считал, что они должны разговаривать о серьезных вещах, таких как значимость, любовь, Правда, если ее писать с большой буквы, но вместо этого говорили только о скучных интервью. Они больше не подтрунивали друг над другом, и Гассан постоянно жаловался, что ему «приходится хохмить за всю семью». Постепенно все вернулось на круги своя: у Линдси был мальчик, а у Колина – разбитое сердце и теорема, которую он должен был закончить. Хотя нет, у Гассана была девушка. И они собирались охотиться на кабанов.

В день перед первой в своей жизни охотой Колин Одинец готовился к этому событию так, как это мог делать только Колин Одинец: он читал. Он просмотрел десять томов «Огней костров» в поисках информации о повадках диких кабанов. Набрал слова «дикий кабан» в Гугле и узнал, что диких кабанов в Теннесси так сильно не любили, что их разрешалось убивать при первой встрече. Дикий кабан считается вредителем, поэтому запреты на охоту, как, например, на оленей или на людей, на него не распространялись.

Но лучшее описание дикого кабана Колин нашел в библиотеке Холлис, в книге, которая называлась «Наши южные земли»: «Всякому очевидно, что он[66], когда не спит и не роет землю, строит сатанинские козни. Он демонстрирует поразительное понимание человеческой речи, особенно бранной, и даже необъяснимый дар чтения мыслей, если мысли эти имеют целью нарушение покоя и ущемление достоинства кабаньего рода».

Такого врага определенно не стоило недооценивать.

Но Колин совершенно не собирался нарушать покой и ущемлять достоинство кабаньего рода. Даже если ему и вправду встретился бы кабан, строящий сатанинские козни, Колин не стал бы ему мешать. Именно поэтому он ничего не сказал родителям о том, что пойдет на охоту, когда позвонил им вечером. Он все равно не собирался охотиться. Только прогуляться по лесу. С ружьем.

Наутро перед охотой Колин встал в полпятого, по будильнику. Впервые после приезда в Гатшот он проснулся раньше петуха, и поэтому не отказал себе в удовольствии открыть окно, прижаться лицом к противомоскитной сетке и прокричать:

– КУКАРЕКУ! НУ, КАКОВО ТЕБЕ, ЖОПА С РУЧКОЙ?

Затем он почистил зубы и встал под душ. Воду он не подогревал, чтобы проснуться.

В ванную зашел Гассан.

– Кафир, могу сказать с полной уверенностью: сегодня ни одна свинья не пострадает, – крикнул он, заглушая шум воды. – Мне даже есть этих гребаных свиней нельзя[67], а уж убивать их я точно не собираюсь.

– Аминь, – откликнулся Колин.

В пять часов они сели в Катафалк. Линдси примостилась на заднем сиденье с Принцессой.

– А Принцесса зачем? – спросил Гассан.

– Чейс и Фултон ходят с ней на охоту. Толку от нее никакого – бедняжка беспокоится о собственных кудряшках, а не о том, чтобы выслеживать свиней, – но им нравится.

Они проехали мимо магазина и через несколько миль поднялись на маленький холм, поросший густой растительностью.

– Холлис не продала эту землю, – сказала Линдси, – только потому, что здесь всем нравится.

В конце дороги стояла длинная, узкая одноэтажная деревянная хижина. Около нее уже припарковались два пикапа и «блейзер» ДСУ.

ДК и ДСУ, джинсы которого, как всегда, были слишком узки, сидели на багажнике одного из пикапов и болтали ногами. Напротив них на пластиковом стуле, словно бы украденном из начальной школы, сидел мужчина средних лет, изучавший дуло своей двустволки. На всех (кроме ДСУ) были камуфляжные штаны, камуфляжные рубашки с длинными рукавами и ярко-оранжевые жилеты.

Когда мужчина повернулся, чтобы заговорить с ними, Колин узнал в нем Таунсенда Лайфорда, одного из тех, у кого они брали интервью на заводе.

– Ну, как вы? – спросил он, когда они вышли из машины.

Он пожал руки Колину и Гассану, а потом обнял Линдси.

– Отличный денек для охоты на кабанов, – сказал мистер Лайфорд.

– Рановато немного, – сказал Колин, но солнце к тому времени уже осветило склон холма. Небо было ясным, и денек обещал быть и вправду отличным, но жарким.

Катрина выглянула из-за двери хижины и сказала:

– Завтрак готов!

– Привет, красотка, – подмигнул ей Гассан.

– Ну ты сердцеед, – ухмыльнулся Колин.

Когда Колин и Гассан вошли в хижину, КЖТ вручил им камуфляжные костюмы и жуткие ярко-оранжевые жилеты. Такой же костюм он выдал ДСУ.

– Переоденьтесь в туалете, – сказал он.

Под словом «туалет» КЖТ имел в виду «деревянный туалет во дворе». Там так воняло, что Колин не чувствовал запаха камуфляжной одежды, который напоминал ему о худших минутах, проведенных в спортзале Кальмановской школы.

Но он все же сбросил шорты и натянул штаны, рубашку и оранжевый жилет стрелочника. Перед тем как выйти из туалета, Колин опустошил карманы. К счастью, карманы у камуфляжных штанов были огромными – хватило места для кошелька, ключей от машины и диктофона, который он теперь всюду носил с собой.

После того как Гассан и ДСУ тоже переоделись, все расселись по самодельным скамейкам, а мистер Лайфорд встал. Говорил он важно и с сильным акцентом. Видно было, что он очень любит подчеркивать важность своих слов.

– Дикий кабан – опаснейшее животное. Его недаром сравнивают с медведем гризли. Я не охочусь с собакой, предпочитая выслеживать добычу индейским способом. Но Чейс и Фултон – собачники, и это нормально. В любом случае, нельзя забывать, что это опасный спорт.

Да, подумал Колин. У нас есть ружья, а у кабанов – пятаки. В самом деле, опасный спорт.

– Эти свиньи – вредители, даже правительство так считает, – и их нужно истребить. Выследить кабана днем сложно, но мы здесь давно не охотились, поэтому у нас есть все шансы. Я пойду с Колином и Гассаном, – он сказал «Хассаном», – и мы попробуем взять его след. А вы можете пойти в разные стороны, если хотите. Но будьте осторожны и не недооценивайте дикого кабана.

– Может, ему просто яйца отстрелить? – спросил ДСУ.

– Нет, так делать нельзя. В таком случае дикий кабан бросится в атаку, – ответил мистер Лайфорд.

– Боже, пап, да он просто шутит. Мы умеем охотиться, – сказал ДК.

Только сейчас Колин понял, что ДК и мистер Лайфорд – родственники.

– Ну, сынок, я просто боюсь отправлять тебя на охоту с этими йеху.

Потом он затянул долгую и скучную речь о том, какими патронами пользоваться и как важно не забывать заряжать оба ствола. Выяснилось, что Линдси и ДК сговорились сесть под деревьями и караулить кабана около «приманки», что бы это ни значило, а ДСУ и КЖТ планировали уйти в другую сторону с милым и совершенно не страшным лабрадуделем. Катрина отказывалась идти на охоту по этическим причинам и оставалась в лагере. Не так давно она призналась Колину, что она вегетарианка.

– По-моему, это преступление, – сказала Катрина об охоте на кабанов. – Хотя эти свиньи, конечно, ужасные. Но диких свиней и не было бы, если бы мы не ели домашних.

– Теперь я тоже подумываю о том, чтобы стать вегетарианцем, – сказал сидевший рядом с Катриной Гассан и приобнял ее за талию.

– Только худеть не вздумай, – ответила Катрина, и они поцеловались на глазах у Колина. (Все это по-прежнему не укладывалось в его голове.)

– Ну что, мальчики? – сказал мистер Лайфорд, хлопнув Колина по спине и явно не рассчитав силы. – Готовы отправиться на свою первую в жизни охоту?

Колин неохотно кивнул, помахал на прощание Линдси и остальным и вышел вместе с Гассаном, которому оранжевый жилет был явно маловат. Они спустились по склону холма, но шли не по следу, а куда глаза глядят.

– Начнем с поиска лунок, – объяснил мистер Лайфорд. – Мест, где кабан разрыл землю своим пятаком.

Он разговаривал с ними как с девятилетками, но едва Колин задумался, не принял ли мистер Лайфорд их за детишек, как тот повернулся к ним с банкой жевательного табака в руках и предложил обоим по щепотке. Колин и Гассан вежливо отказались.

На протяжении следующего часа они почти не разговаривали, потому что мистер Лайфорд сказал, что «дикий кабан может испугаться звуков человеческого голоса» (как будто другие голоса, например марсиан, для этих милых животных – привычное дело). Руки на прикладах ружей, стволы которых были обращены вниз, вспотели. Наконец Гассан что-то заметил.

– Мистер Лайфорд, – прошептал он и показал на ямку в земле. Отец ДК присел и внимательно осмотрел ее, затем принюхался и пропустил землю сквозь пальцы.

– То самое, – прошептал он, – лунка. Молодец, ХАССАН, совсем свежую нашел. Кабан здесь недавно проходил. Теперь нам надо идти по его следу.

Мистер Лайфорд ускорил шаг.

Вскоре уже сам мистер Лайфорд нашел лунку, а потом еще одну и наконец убедился, что они взяли след. Ребята с трудом поспевали за ним. Так продолжалось минут пять, а потом Гассан сказал:

– Может, пора завязывать с этим бегоходством?

– Да, – кивнул Колин, и они вместе закричали:

– Мистер Лайфорд!

– Что случилось, мальчики? – Отец ДК развернулся и сделал несколько шагов в их сторону. – Мы взяли след. Кабан близко, я его чую.

– Не могли бы вы идти чуть помедленнее? – спросил Гассан. – А может, передохнем? Или сначала передохнем, а потом снова пойдем, но помедленнее?

– Мальчики, если вы не настроены на поиски кабана, я могу оставить вас здесь, – вздохнул мистер Лайфорд. – Мы взяли его след, и у нас нет времени тянуть резину.

– Тогда, может, оставите нас позади? Мы готовы защитить вас с флангов, если кабан нападет, – предложил Колин.

Мистер Лайфорд грустно покачал головой, словно жалея тех несчастных, которые не способны пойти на все ради того, чтобы пройти по следу до самого конца.

– Так и быть, я за вами вернусь. Вернусь, потому что мне понадобится ваша помощь, чтобы вынести отсюда великолепного подстреленного кабана!

Он уже отошел на несколько шагов, но потом вдруг остановился и вытащил из кармана банку с табаком.

– Вот, – сказал он, протягивая ее Колину. – А то я боюсь, что кабан учует гаультерию[68].

Когда мистер Лайфорд убежал в поисках свежих лунок. Гассан произнес, усаживаясь на полусгнившее поваленное дерево:

– Ох, ну и веселуха… Мне и в голову не пришло, что на охоте нужно так много ходить. Нам бы такую малину, как у Линдси: сидишь себе под деревом, целуешься и ждешь, пока кабан мимо не пробежит.

– Ага, – рассеянно кивнул Колин.

– Эй, ты взял диктофон? – спросил Гассан.

– Да, а что?

– Дай-ка сюда.

Колин вытащил диктофон из кармана и протянул Гассану. Тот нажал на кнопку записи и, стараясь как можно сильнее походить на капитана Жан-Люка Пикара из «Звездного пути», сказал:

– Журнал капитана. 9326.5 по звездному календарю. Охота на кабана – это скучно, очень скучно. Пожалуй, я вздремну. Мой смышленый компаньон-вулканец[69] даст мне знать, если поблизости обнаружится эта опасная тварь. – Вернув Колину диктофон, Гассан лег на землю и закрыл глаза. – Вот это я понимаю, охота! – сказал он перед тем, как заснуть.

Колин сидел, наблюдая за лениво плывущими по небу облаками. Мысли были те же, что и всегда: он тосковал по К. XIX. Она сейчас была в лагере, где ей – по крайней мере, в прошлом году было так – не разрешалось пользоваться мобильным. На всякий случай он все-таки достал телефон из кармана камуфляжных штанов. Сигнал, как ни странно, ловился, но пропущенных звонков не было. Ему хотелось позвонить ей, но он сдержался. Он позвонит, когда теорема будет закончена, но чтобы закончить ее, надо еще подумать над Аномалией III. С восемнадцатью из девятнадцати Катерин все было в полном порядке, но в случае с третьей Катериной, которая на фоне других играла совсем уж незначительную роль, почему-то каждый раз получался издевательски ухмыляющийся график.

Вспоминая ее, он подумал, не упустил ли в своих расчетах какую-нибудь черту ее характера. Конечно, они были знакомы всего двенадцать дней, но весь смысл теоремы был в том, что для получения верного результата совершенно не обязательно было близко знать человека. Катерина III… Катерина III… Кто бы мог подумать, что именно она станет причиной краха его теоремы?

Следующие девяносто минут Колин беспрестанно думал о девочке, которую знал меньше двух недель. Но в конце концов устал от этого. Чтобы убить время, он стал искать анаграммы ее длинного имени: Катерина Мутсенсбергер. Раньше он никогда этого не делал, и очень удивился, когда нашел в ее имени слова «Не берег Катерину». Совершеннейшая неправда! Всех Катерин он берег одинаково.

Гассан шмыгнул носом, распахнул глаза и с удивлением огляделся:

– Черт, мы что, все еще охотимся? Жирный Папочка хочет есть. – Он сел и вытащил из карманов два расплющенных сэндвича в пакетиках. – Прости, чувак, что-то я уснул на нашем ланче.

Колин открыл контейнер, висевший у него на поясе, и они принялись перекусывать сэндвичами с индюшатиной, запивая их водой.

– Сколько я проспал? – спросил Гассан.

– Почти два часа, – ответил Колин, жуя.

– А ты что все это время делал?

– Жаль, книжку не взял. Пытался закончить теорему. Осталась одна проблема – Катерина III.

– Ыхто это? – спросил Гассан с полным ртом.

– Лето после четвертого класса. Она из Чикаго, но училась дома. Катерина Мутсенсбергер. Есть брат. Жила на Линкольн-сквер, но я ни разу не был у них, потому что она бросила меня в лагере для одаренных детей в Мичигане. В предпредпоследний день смены. Волосы светлые, немного вьются, кусала ногти, в десять лет ее любимой песней была Stuck with You Хьюи Льюиса и группы The News[70]. Ее мама была куратором в Музее современного искусства, а еще она хотела стать ветеринаром, когда вырастет.

– Как долго вы были знакомы? – спросил Гассан, стряхивая крошки с брюк.

– Двенадцать дней.

– Хе. Знаешь, что самое смешное? Я эту девчонку знаю.

– Чего, чего?

– Да. Катерина Мутсенсбергер. Мы вместе ходили на разные стремные встречи детей, учившихся дома. Ну там, сводите своего домашнего ребенка в парк, чтобы он не рос таким ботаном. Или отправьте вашего кроху мусульманина на пикник, чтобы его там избили христиане-евангелисты.

– Подожди, ты ее знаешь?

– Ну, мы, конечно, не общаемся, но в толпе я бы ее узнал.

– Такая замкнутая, немного с заумью, и в семь лет у нее был парень, который ее бросил…

– Ага, – кивнул Гассан. – Насчет парня, правда, не знаю, но брат у нее был. Тот еще шизик, кстати. Участвовал в национальной олимпиаде по английскому, даже в финал вроде прошел.

– Понимаешь, странно. Похоже, в ее случае формула не работает.

– Может, ты что-нибудь забыл? Почему ты не позвонил ей и не спросил о том, что тебя интересует?

«Потому что я об этом как-то не подумал». Такой ответ был бы возмутительно туп, поэтому Колин молча достал телефон и набрал 773.555.1212

– Город?

– Чикаго, – сказал он.

– Абонент?

– Мутсенсбергер. Мут-сенс-бер-гер.

– Ждите.

Компьютерный голос произнес номер телефона, и Колин нажал нужную кнопку, чтобы его соединили с абонентом бесплатно.

После третьего звонка трубку взяла девочка.

– Алло, – сказала она.

– Привет. Это Колин Одинец. Э-э-э… Катерину можно?

– Это я. Как, ты сказал, тебя зовут?

– Колин Одинец.

– Имя знакомое… Я тебя знаю?

– Когда ты училась в четвертом классе, я, кажется, две не дели был твоим мальчиком в летнем лагере для одаренных детей.

– Колин Одинец! Ну надо же! Тот самый!

– Э-э-э… это, конечно, странный вопрос, но насколько популярной ты была в четвертом классе, если по шкале от одного до пяти?

– Чего? – спросила она.

– У тебя есть брат, который участвовал в олимпиадах по английскому?

– Брат… Ну да, есть. А кто это говорит? – снова спросила она.

– Колин Одинец. Честное слово. Я знаю, это странный вопрос, ну, про шкалу популярности.

– Ну, пара друзей у меня была. Мы были немного заучками, наверное.

– Ясно. Спасибо, Катерина.

– А ты что, пишешь книгу?

– Нет, я ищу математическую формулу, по которой можно вычислить, когда пара расстанется и кто кого бросит, – ответил он.

– Ага… А ты вообще где? Что с тобой?

– И правда, что это со мной? – ответил он и повесил трубку.

– Ну и ну, – покачал головой Гассан. – Она наверняка подумала, что ты ОПАСНЫЙ ДЛЯ ОБЩЕСТВА ПСИХ!

Колин погрузился в раздумья. Что, если формула… верна?

Он снова набрал номер.

– Катерина Мутсенсбергер, – сказал он.

– Да.

– Это снова Колин Одинец.

– А… Привет.

– Последний странный вопрос. Я тебя, случайно, не бросал?

– Ну… да.

– То есть я тебя бросил?

– Угу. Мы сидели и пели песни у костра, вдруг ты подошел ко мне и перед всеми моими друзьями сказал, что никогда раньше такого не делал, но ты хочешь бросить меня, потому что решил, что у нас не получится ничего серьезного. Ты так сказал: «Ничего серьезного». Боже, я тогда все глаза выплакала. Я была без ума от тебя.

– Мне очень жаль. Очень жаль, что я тебя бросил, – сказал Колин.

Катерина засмеялась:

– Ну, нам было тогда по десять. Я смогла это пережить.

– Ну да, но все равно. Прости, если я сделал тебе больно.

– Что ж, спасибо, Колин Одинец.

– Не за что.

– Еще о чем-нибудь поговорим? – спросила Катерина.

– Да нет.

– Ясно. Ну, удачи, – сказала она так, будто говорила с бездомным шизофреником, которому только что подала доллар.

– И тебе, Катерина Мутсенсбергер.

Гассан не мигая уставился на друга:

– Ехали медведи на велосипеде! Да ты гребаный Бросальщик, Колин!

Колин поднял голову к небу. Его подвела собственная хваленая память! Он действительно не берег Катерину. Как он мог запомнить о ней все на свете, кроме того, что бросил ее? И какой же сволочью надо быть, чтобы бросить такую милую девочку, как Катерина Мутсенсбергер?

– Раньше меня можно было описать в два счета, – тихо сказал он. – Я вундеркинд, и я человек, которого бросают Катерины. Но теперь я…

– Ни тот ни другой, – улыбнулся Гассан. – И будь благодарен за это. Ты Бросальщик, а я целуюсь с офигенно привлекательной девочкой. Весь мир перевернулся! Во дела! Мы как будто живем в стеклянном шаре со снегом, и Бог встряхнул его, потому что захотел увидеть вьюгу!

Оказывается, не только про Линдси нельзя было сказать ничего определенного. Все, что Колин знал о себе, внезапно обернулось неправдой. Вместо одного вдруг появились тысячи пропавших кусочков. Колин должен был понять, что случилось с его головой, и устранить сбой.

Он снова вернулся к главному вопросу: как он мог забыть, что бросил ее? Или, точнее, почти забыть, потому что, когда Катерина рассказывала ему о том, как он бросил ее на глазах друзей, Колина охватило странное чувство – такое испытываешь, когда слово, которое вертится на языке, кто-то вдруг произносит.

Ветви деревьев над его головой раскололи небо на миллион маленьких кусочков. Ему показалось, что у него вертиго[71]. Собственная память, которой он безоговорочно доверял, подвела его. И он мог бы думать об этом битый час или, по крайней мере, до тех пор, пока не вернется мистер Лайфорд, как вдруг услышал странное хрюканье. И в ту же секунду Гассан похлопал его по колену.

– Чувак… – тихо сказал он. – Khanzeer[72].

Колин выпрямился. Ярдах в пятидесяти от них рыло землю огромное серо-коричневое животное. Зверюга с густой свалявшейся шерстью и страшными клыками, торчавшими из пасти, была похожа на гибрид медведя и вампиросвина. И она хрюкала так, будто страдала гайморитом.

– Matha, al-khanazeer la yatakalamoon araby?[73] – спросил Колин.

– Какая это свинья, – ответил Гассан по-английски. – Это гребаное чудовище.

Кабан перестал рыть землю и посмотрел на них.

– Вилбур в «Паутинке» – это свинья. Бэйб – это свинья. А это… это отродье Иблиса[74].

Было ясно, что кабан их заметил. Колин видел черные бусинки его глаз.

– Главное – не ругаться. Кабан демонстрирует поразительное понимание человеческой речи, особенно бранной, – пробормотал он, цитируя книгу.

– Да ладно, херня все это, – сказал Гассан, и кабан сделал два тяжелых шага в их сторону. – Хорошо, хорошо, не ругаюсь. Слушай, ты, сатанинская свинья. Мы пришли с миром. Мы не хотим в тебя стрелять. Ружья – это всего лишь бутафория, чувак.

– Встань, чтобы он понял, что ты больше его, – сказал Колин.

– Ты это в той же книжке прочитал? – спросил Гассан.

– Нет, в книжке про медведей гризли.

– Нас сейчас эта тварь разорвет на части, а ты не придумал ничего лучшего, чем притвориться, что это медведь гризли?

Они задрали ноги, чтобы переступить через упавшее дерево, которое сейчас оставалось единственной защитой. Но свинью это, похоже, не впечатлило, потому что в ту же самую секунду она ринулась прямо на них. Для коротконогой зверюги, весившей не меньше двухсот килограммов, свинья бежала весьма проворно.

– Стреляй, – спокойным тоном произнес Колин.

– Я не умею…

– Черт!

Колин поднял ружье, прижал его к плечу, которое ужасно ныло, снял предохранитель и нацелился на бегущего кабана, до которого оставалось футов пятьдесят. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул – расстояние еще сократилось, – а потом направил ружье вверх, потому что не мог заставить себя пристрелить животное. Он плавно нажал на спусковой крючок, как учила Линдси, и… ружье так сильно ударило в его и без того покрытое синяками плечо, что навернулись слезы, и он даже не сразу понял, что произошло. Свинья, к его удивлению, остановилась как вкопанная, развернулась на девяносто градусов и бросилась бежать.

– Круто ты раскрушил эту серую штуку, – сказал Гассан.

– Какую серую штуку?

Колин проследил взглядом за пальцем Гассана, который указывал на дуб футах в пятнадцати от них. Между стволом и веткой примостилось что-то вроде серого бумажного мешка с круглой дырой с диаметром в дюйм.

– Что это? – спросил Гассан.

– Кажется, оттуда что-то лезет, – сказал Колин.

На то, чтобы мысль добралась до голосовых связок, и они издали звук, требуется доля секунды. Но между мыслью «Шершни!» и словом «Шершни!», которое он так и не успел произнести, Колин почувствовал острую, обжигающую боль. Его укусили в шею.

– АЙ! – крикнул он.

– АЙ! ОЙ! АЙ! ФУ! НОГА! ЧЕРТ! РУКА! – завопил Гассан.

Они побежали вниз по склону холма, как полупарализованные марафонцы. После каждого шага Колин брыкался ногами по сторонам, как суматошный лепрекон[75], тщетно пытаясь отогнать кровожадных шершней. Шершни жалили его не только в ноги, но и в руки, голову и шею. Размахивая руками над головой, Гассан бежал гораздо быстрее и проворнее, чем мог бы предположить Колин. Огибая деревья и перепрыгивая через кусты, они спустились по склону холма, но шершни не отставали. Несколько минут они бежали куда глаза глядят под несмолкаемое жужжание. Колин старался не отставать от Гассана, потому что хуже смерти от укусов шершней во время охоты на кабанов, о которой твои родители даже не подозревают, может быть только смерть в одиночестве.

– КАФИР, – вдох, – Я, – вдох, – ТЕРЯЮ, – вдох, – СОЗНАНИЕ.

– ОНИ ВСЕ ЕЩЕ ЛЕТЯТ ЗА НАМИ! БЕГИБЕГИБЕГИБЕГИ БЕГИ!

Но вдруг жужжание прекратилось – шершни, вероятно, направились в свое разрушенное гнездо.

Гассан упал в колючий терновый куст, полежал немного и медленно выкатился на траву. Колин тяжело дышал, согнувшись и уперев руки в колени.

А Гассан по-прежнему задыхался.

– Настоящий, – вдох, – приступ, – вдох, – астмы, – вдох, – у, – вдох, – жирдяя, – с трудом проговорил он.

Колин встревожился:

– Нет, скажи мне, у тебя нет аллергии на ос? Ох!

Он вытащил телефон. Сигнал был, но что сказать оператору службы 911? «Мы где-то в лесу. Трахея моего друга закрывается, а у меня даже нет ножа, чтобы провести экстренную трахеотомию, потому что тупой мистер Лайфорд убежал с ножом в лес за дурацкой свиньей, из-за которой мы во все это влипли»?

Ему отчаянно хотелось, чтобы Линдси была рядом – она смогла бы помочь. У нее с собой была бы аптечка. Но прежде чем он смог оценить последствия подобных мыслей, Гассан сказал:

– У меня нет аллергии, – вдох, – на ос, – вдох, – зитцпинклер. Я просто, – вдох, – запы… – вдох, – …хался.

– Фу, слава богу.

– Ты не веришь в Бога.

– Хорошо, слава удаче и ДНК, – быстро поправился Колин и только тогда, удостоверившись, что Гассан не умирает, ощутил жжение от укусов. Всего их было восемь: четыре на шее, три на руках и один – на мочке левого уха. И каждый из них пылал настоящим костром.

– А у тебя сколько? – спросил он Гассана.

Гассан сел и осмотрел себя. Руки он исцарапал, когда упал в куст. Он по очереди дотронулся до следов от укусов и ответил:

– Три.

– Три?! Да я защитил тебя, приняв удар на себя!

– Ой, не строй из себя мученика, – вздохнул Гассан. – Ты попал в пчелиное гнездо.

– В гнездо шершней, – поправил его Колин. – Это шершни, а не пчелы. Такие вещи проходят в колледже.

– Чупакабра. И кроме того, неинтересно[76]. – Гассан ненадолго замолчал, а потом снова заговорил: – Фу ты, ну и ЖГУТСЯ же эти укусы. Знаешь, что я ненавижу? Природу. Вообще, в целом. Я домосед. Мне бы поближе к сантехнике, холодильнику и судье Джуди.

Колин засмеялся, сунул руку в левый карман и вытащил банку с жевательным табаком мистера Лайфорда. Взяв щепотку, он прижал табак к мочке. Ему сразу, пусть и немного, полегчало.

– Сработало! – удивленно воскликнул он. – Помнишь, Мэй Гуди рассказывала нам об этом, когда мы брали у нее интервью?

– Правда? – спросил Гассан.

Колин кивнул, и Гассан взял у него банку. Скоро все укусы были замазаны влажным табаком со вкусом гаультерии.

– Вот это другое дело, это интересно. Думал бы лучше не о том, кто был премьер-министром Канады в 1936 году[77], а о том, как сделать мою жизнь лучше.

Ребята решили спуститься по склону холма. Они знали, что лагерь находится выше, но Колин не обратил внимания, в какую сторону они бежали, к тому же облачность усилилась, и Колин не мог ориентироваться по солнцу. Они начали спускаться, потому что а) это легче, чем подниматься, и б) они знали, что где-то там, внизу, дорога и у них больше шансов ее найти, чем лагерь.

Они медленно шли через лес, перешагивая через поваленные стволы деревьев и перепрыгивая ручейки.

– Если мы продолжим идти в одном направлении, – сказал Колин, – то рано или поздно выйдем к цивилизации.

Гассан вскоре затянул песню под названием «Мы на дороге слез, мой подбородок вымазан табачным соком, и мы здесь умрем».

В шесть часов вечера уставший, злой, искусанный шершнями Колин заметил дом по левую руку от них.

– Я знаю этот дом, – сказал он.

– Мы что, брали там у кого-то интервью?

– Нет, просто его видно, когда идешь к могиле эрцгерцога, – уверенно заявил Колин и, собрав последние силы, трусцой подбежал к дому.

Сам по себе заброшенный старый дом был ничем не примечателен. Но, встав у двери, Колин смог разглядеть кладбище вдали. И на кладбище, как ему показалось, что-то двигалось.

Гассан подошел к Колину сзади и свистнул:

– Wallahi[78], кафир, тебе повезло, что мы нашлись. Еще десять минут – и я бы тебя убил и съел.

Они спустились по покатому склону и быстрым шагом зашагали к магазину.

Вдруг Колин снова заметил, как на кладбище что-то шевелится, повернул голову и остановился как вкопанный. Гассан, судя по всему, заметил то же самое.

– Колин, – сказал он.

– А? – спокойно отозвался Колин.

– Скажи мне, что я ошибаюсь. Это не моя девушка там на кладбище?

– Твоя, ты не ошибаешься.

– И она сидит верхом на каком-то парне?

– Ну да, – сказал Колин.

Гассан сморщил губы и кивнул:

– Пойми меня правильно, я просто хочу, чтобы не осталось недомолвок, – она голая?

– Точно так.

[шестнадцать]

Ее попа двигалась, то и дело пропадая из виду. Колин никогда раньше не видел, как люди занимаются сексом. С его точки зрения, это выглядело довольно смешно, хотя он подозревал, что мужчина на его месте думал бы иначе.

Гассан усмехнулся. Судя по всему, увиденное его позабавило, и Колин решил, что не будет ничего страшного, если он тоже засмеется.

– Я прав, мы живем в гребаном стеклянном шаре, – сказал Гассан. Потом он пробежал метров пять вперед, сложил руки рупором и закричал: – МЕЖДУ НАМИ ВСЕ КОНЧЕНО!

Глупая ухмылка не сошла с его лица, и Колин подумал, что Гассан ни к чему не относится серьезно.

Катрина заметила их и скрестила на груди руки, взгляд у нее был испуганный. Гассан отвернулся и посмотрел на Колина, который на минуту застыл: он не мог не признать, что обнаженная девушка, несомненно, привлекательна.

– Вот только оставь ее одну, – сказал Гассан и снова засмеялся. Но на этот раз Колин не стал смеяться вместе с ним. – Нет, зацени, друг, какая умора. Я в камуфляже, искусан шершнями, вывозился в земле и исцарапался об этот чертов терновый куст. Кабан, шершни и вундеркинд провели меня через лес прямиком к первой в моей жизни девушке, которая оседлала ДК, как жеребца, у могилы австро-венгерского эрцгерцога. Это офигенно смешно!

– Стоп, ДК?

Колин присмотрелся и – ни фига себе! – увидел ДК, натягивающего камуфляжные штаны.

– Ах ты гад. Засранец!

Колина охватила ярость, и он побежал к кладбищу. Перескочил через каменную стену высотой по колено и уставился ДК прямо в глаза. А что делать дальше – он понятия не имел.

– Мой папа с вами? – спокойно спросил ДК.

Колин мотнул головой, и ДК вздохнул.

– Слава богу, – сказал он, – а то он бы мне всыпал. Ладно, садись.

Колин сел. Катрина уже оделась и, прислонившись к обелиску, курила сигарету, держа ее в дрожащих руках.

ДК заговорил:

– Ты никому не скажешь ни слова. Потому что это не твое дело. Твой арабский дружок пускай все обсудит с Кэт, это нормально, но они тоже все будут держать при себе. Ты же не хочешь, чтобы Линдси узнала, да?

Колин уставился на обелиск эрцгерцога. Он устал, хотел пить и еще писать.

– Все-таки я ей скажу, – сказал он задумчиво. – Она моя подруга. И на ее месте я бы хотел обо всем узнать. Это золотое правило.

ДК встал и подошел к Колину. Вид у него был еще какой внушительный.

– Ну вот что, – сказал он, и только тут Колин понял, что Гассан стоит за спиной. – Могу пояснить, почему вы никому не скажете ни слова. Короче, если скажете, то я вас так изобью, что вы будете первыми хромыми калеками в аду.

– Sajill[79], – пробормотал Гассан.

Колин незаметно сунул руку в карман и пошевелил диктофон; руку он не стал вынимать, чтобы не вызывать подозрений.

– Я хочу знать, – обратился Гассан к Катрине, – как давно это продолжается.

Катрина потушила сигарету об обелиск и подошла к ДК.

– Давно, – сказала она. – Мы встречались в десятом классе и с тех пор иногда спим вместе. Но когда мы пришли сюда, я хотела порвать с ним. Честно. И мне очень жаль, потому что ты мне правда нравишься, а после него мне больше никто не нравился, – сказала она, подняв глаза на ДК. – Я бы не стала тебе изменять, но… не знаю, это было что-то вроде прощания. Мне очень жаль.

Гассан кивнул.

– Мы можем остаться друзьями, – сказал он, и Колин впервые услышал, как эти слова произносят искренне. – Это не беда. – Гассан посмотрел на ДК. – Мы ведь не договаривались, что не будем встречаться с другими.

– Слушай, она только что сказала, что между нами все кончено, да? Значит, так и есть. Все кончено. И я никому не изменяю, – парировал ДК.

– Ты изменял пять минут назад. У тебя очень узкое представление об изменах, – заметил Колин.

– Заткнись, а не то зубы выбью, – злобно прошипел ДК.

Колин стал изучать свои грязные ботинки.

– Слушай, – продолжил ДК, – скоро все вернутся сюда из Брэдфорда. Так что мы все сядем здесь, как большая дружная семья, и, когда они объявятся, ты начнешь отмачивать свои тупые шутки, горбиться и строить дебильные рожи, как обычно. И ты тоже, Гасс.

Повисла долгая тишина, и Колин подумал: хотел бы он знать? Если бы он встречался с Катериной XIX и она изменила бы ему, а Линдси знала бы об этом и ей грозило бы получить физическое увечье, если она расскажет… тогда нет, он предпочел бы не знать.

Возможно, золотое правило все-таки гласило, что ему стоит молчать. Золотое правило было единственным правилом, которое Колин соблюдал. Именно из-за него он так злился на себя из-за Катерины III: раньше ему казалось, что он никогда не поступил бы с Катеринами так, как они поступали с ним. Это и было его золотым правилом.

Но кроме золотого правила нужно было учесть еще кое-что: Линдси ему нравилась. Конечно, такие причины не должны влиять на принятие этических решений. Но эта – влияла.

Он еще не принял решения, когда рядом с ним возникла Линдси с картонными упаковками пива в каждой руке. Следом за ней шли КЖТ и ДСУ.

– Ты когда приехал? – спросила она ДК.

– А, да всего минуту назад. Меня Кэт подвезла, а потом мы наткнулись на них, – сказал ДК, кивнув в сторону Колина и Гассана, сидевших на каменной стене.

– Я волновалась, что ты умер, – невозмутимо сказала Гассану Линдси.

– Поверь мне, – ответил Гассан, – волновалась не ты одна.

Линдси наклонилась к Колину, и он подумал, что она собирается поцеловать его в щеку, но девушка сказала:

– Это табак?

Колин дотронулся до уха:

– Да.

Линдси рассмеялась:

– Им не мажут уши, Колин.

– Шершень укусил, – мрачно буркнул он.

Ему стало так жалко ее, веселую, улыбающуюся, с пивом для любимого в руках, что захотелось отвести ее в пещеру и рассказать ей все там. Тогда ей не пришлось бы выслушивать это перед всеми.

– Эй, кстати, кабана-то кто-нибудь подстрелил? – спросил Гассан.

– Нет. Ну, если только ты, – сказал КЖТ. И засмеялся.

– Зато мы с Чейсом подстрелили белку. Разорвали на куски эту мелкую сволочь. Принцесса загнала ее на дерево.

– Не мы, а я, – поправил его ДСУ. – Я ее подстрелил.

– Да ладно. Зато я ее первым увидел.

– Смотрите, они похожи на старую женатую пару, – засмеялась Линдси. – Только оба влюблены не друг в друга, а в Колина.

ДК расхохотался, а КЖТ и ДСУ стали клясться в своей гетеросексуальности. Потом все взяли по пиву. Даже Колин выпил почти целую банку. Только Гассан воздержался.

– Я снова трезвенник, – сказал он.

Солнце быстро садилось за горизонт, появились комары. Вспотевший и окровавленный Колин стал для них лучшей мишенью.

Линдси прижалась к ДК, положив голову ему на плечо, а он приобнял ее за талию. Гассан сидел рядом с Катриной. Они перешептывались, но друг друга не касались. Колин по-прежнему думал.

– Ты сегодня неразговорчивый, – сказала ему Линдси. – Что, укусы жгутся?

– Пылают огнем десяти тысяч солнц, – мрачно отшутился он.

– Слабак, – сказал ДК, демонстрируя красноречие и учтивость, которыми славился.

Может быть, он поступил правильно, а может, и нет. Но в ту же секунду Колин вытащил диктофон из кармана и перемотал запись.

– Мне очень-очень жаль, – сказал он Линдси и нажал на «Пуск».

– …Мы встречались в десятом классе и с тех пор иногда спим вместе. Но когда мы пришли сюда, я хотела порвать с ним.

Линдси резко выпрямилась, уставившись на Катрину разъяренным взглядом.

ДК, как ни странно, стоял не двигаясь. Он не ожидал, что Колин Одинец, известный зитцпинклер, скажет хоть слово.

Колин перемотал запись и снова нажал на «пуск».

– …Она только что сказала, что между нами все кончено, да? Значит, так и есть. Все кончено. И я никому не изменяю.

Линдси осушила банку пива, смяла и отбросила. Потом шагнула к ДК, который все еще стоял с невозмутимым видом, опираясь на обелиск.

– Детка, – сказал он, – ты не догнала. Я сказал, что не изменяю тебе, и это правда.

– Да пошел ты, – бросила она, а потом развернулась, чтобы уйти.

ДК схватил ее сзади, но она попыталась вырваться:

– Отпусти меня сейчас же! – Однако ДК держал ее крепко, и тогда она закричала: – УБЕРИТЕ ЕГО ОТ МЕНЯ! УБЕРИТЕ!

– Отпусти ее, – тихо сказал Колин.

И услышал голос ДСУ за спиной:

– Да, Колин, отпусти ее. – ДСУ подошел к ДК и схватил его за шиворот. – Угомонись, а! – приказал он.

Оттолкнув Линдси, ДК ударил ДСУ по лицу. ДСУ упал; он лежал на земле и не шевелился, а Колин не мог поверить тому, что ДСУ подрался с ДК. Оказывается, он, Колин, недооценивал его.

ДК быстро развернулся и успел схватить Линдси за лодыжку.

– Отпусти ее, paardenlul[80], – сказал Колин.

Линдси изо всех сил пыталась вырваться, но ДК держал ее крепко.

– Детка, стой. Ты не понимаешь, – сказал он.

Гассан посмотрел на Колина, и они вместе ринулись к ДК. Гассан хотел врезать ему в живот, а Колин – нанести мощный удар в голову. Но в последний момент ДК размахнулся и так сильно ударил Колина в челюсть, что тот уже не чувствовал боль от укусов. А потом ДК сбил Гассана с ног подножкой.

Спасатели дам, попавших в беду, из Колина и Гассана были никудышные. Но, по правде сказать, Линдси тоже не очень-то походила на даму в беде.

Упав на землю, Колин открыл глаза и увидел, как Линдси исхитрилась схватить ДК за яйца, сжала пальцы и повернула. ДК упал на колени, согнулся пополам и отпустил девушку.

Голова Колина пошла кругом, теперь у него точно начиналось вертиго. Он подполз к обелиску эрцгерцога, единственной точке во всем мире, которая не вращалась, и схватился за него обеими руками. Он увидел, что ДСУ все еще лежит на земле, а Линдси и Катрина склонились над ним.

Потом Колин почувствовал, как ангелы подняли его за подмышки, вознося в свой небесный чертог, и ему стало легко и свободно. Повернувшись налево, он увидел Гассана. Повернувшись направо, обнаружил КЖТ.

– Эй, – сказал КЖТ, – ты цел?

– Угу, – промычал Колин. – Даже хорошо, что твой друг так… э-э-э… подставился. Мило с его стороны.

– Да ладно, он нормальный парень. Просто накосячил. Эта пурга с Кэт уже года два продолжается. Колин – мой кореш, но это просто смешно. Зря он так с Линдси.

– Не разговаривай ты с этим сучонком, – прервал его ДК. Судя по всему, он уже пришел в себя.

– Да ладно, Кол. Ты сам накосячил, он тут ни при чем.

– Вы все просто сопливые девчонки! – крикнул ДК, и Гассан скомандовал:

– Ну, трое на одного!

Конечно, их было трое, а ДК один, но какой! Разбежавшегося Гассана остановил мощный удар в живот – такие, наверное, бывают только в аниме. Гассан начал падать, но не смог, потому что ДК обхватил его шею. Колин бросился к нему, собираясь врезать правой. Но 1) он забыл сжать кулак, поэтому не ударил, а дал пощечину, и 2) пощечину он дал не ДК, а Гассану, который после этого все-таки упал.

А потом на спину ДК прыгнул КЖТ, и ненадолго показалось, что драка может окончиться вничью. Однако ДК схватил КЖТ за руку и перебросил через полкладбища, и теперь Колин и ДК оказались почти что лицом к лицу.

Колин решил воспользоваться только что придуманной тактикой под названием «мельница». Она заключалась в том, чтобы махать руками, как мельница, отгоняя соперника. Тактика отлично работала целых восемь секунд, пока ДК не схватил его за руки. И квадратная красная физиономия теперь в прямом смысле была в нескольких сантиметрах от лица Колина.

– Я не хочу этого делать, придурок, – с завидным спокойствием объявил ДК. – Но, сам понимаешь, ты меня заставил.

– Технически, – пробормотал Колин, – я исполнил обещание. Я ничего не ска…

Его рассудительное объяснение прервал резкий удар. За мгновение до удара Колин ощутил фантомную боль в паху, а потом колено ДК с такой силой вонзилось ему в пах, что Колин даже ненадолго оторвался от земли. Я лечу, успел подумать он, а потом, еще до того как упасть, Колина стошнило. И оказалось, что это даже хорошо, потому что ДК от него наконец отстал.

Упав, Колин застонал. От его живота во все стороны расходились волны. Ему показалось, что дыра в животе выросла в размерах от пулевого ранения, как у Франца Фердинанда, до Большого каньона. Боль усиливалась до тех пор, пока Колин сам не превратился в дыру, в пространство сплошной боли.

– Боже! – наконец воскликнул Колин. – Боже, мои яйца!

Колин оговорился. Не будь ему плохо, он, конечно, понял бы, что болели у него не яйца, а мозг. Туда передавались нервные импульсы, которые стимулировали болевые рецепторы, и это мозг приказал телу Колина ощутить боль в яйцах (что тело и сделало, потому что оно всегда слушается мозга). Живот, яйца, зубы – все это никогда не болит само по себе. Вся боль – от мозга.

От боли Колин ослаб и теперь лежал на боку в позе эмбриона. Его мутило, и он на мгновение уснул. Но, услышав, как стонет Гассан, принимавший на себя удар за ударом, он понял, что должен подняться. Он подполз к обелиску и с трудом подтянулся, уцепившись за могильную плиту.

– Эй, я все еще здесь, – слабым голосом сказал Колин, закрыв глаза и вцепившись в обелиск, чтобы сохранить равновесие. – Подходи.

Но когда он открыл глаза, ДК исчез. Цикады стрекотали без умолку в такт его пульсирующим яйцам. В серых сумерках Колин увидел Линдси Ли Уэллс и аптечку с красным крестом. Линдси ухаживала за сидящим Гассаном, камуфляжная куртка и оранжевый жилет которого были перепачканы кровью. КЖТ и ДСУ сидели рядом и курили одну сигарету на двоих – над глазом ДСУ вздымалась большая шишка, из которой, казалось, вот-вот что-то вылупится. У Колина закружилась голова, и он отвернулся, обхватив руками обелиск. Когда он снова открыл глаза, то понял, что очков на нем нет, и буквы перед его глазами заплясали. Эрцгерцог Франц Фердинанд. Чтобы заглушить боль, он начал искать анаграммы.

– Ого, – пробормотал он чуть погодя, – вот это совпадение!

– Кафир проснулся, – заметил Гассан.

Линдси побежала к Колину, обтерла его ухо от земли и прошептала ему на ухо:

– Mein held[81], спасибо за то, что защитил мою честь. Ничего не болит?

– Болит. Мозг, – сказал Колин, и на этот раз не ошибся.

[семнадцать]

Следующее утро, утро понедельника, было тридцать вторым утром в Гатшоте, и, несомненно, худшим. Болели не только яйца. Все тело ныло после суток беспрестанной ходьбы, бега, стрельбы и драк. Голова тоже раскалывалась – каждый раз, когда Колин открывал глаза, лучи адской боли пронзали мозг. Накануне вечером (будущий) фельдшер Линдси Ли Уэллс, изучив множество медицинских сайтов, диагностировала у Колина умеренную контузию и ушиб яичка. У ДК она обнаружила козлит и заявила, что никогда-больше-не-будет-с-ним-говорить.

Встав, Колин проковылял в ванную и обнаружил там Гассана, глядящего на себя в зеркало. Нижняя губа Гассана была разбита, отчего он выглядел так, будто жевал большую щепотку табака, а его распухший правый глаз утратил способность открываться.

– Как дела? – спросил Колин.

Гассан повернулся, вместо ответа демонстрируя свое изувеченное лицо.

– А, ну да, да, – сказал Колин и протянул руку, чтобы включить душ, – теперь мы точно как близнецы-братья.

Гассан слабо улыбнулся.

– Если бы я мог все пережить заново, – неразборчиво из-за распухшей губы сказал он, – то предпочел бы погибнуть под копытами сатанинской свиньи.

Когда Колин спустился вниз, чтобы позавтракать, Линдси сидела за дубовым столом и пила апельсиновый сок.

– Не хочу об этом говорить, – упреждающе сказала она. – Но надеюсь, что твои яйца в порядке.

– Я тоже на это надеюсь, – кивнул Колин.

Он проверял их под душем. На ощупь такие же, как и всегда, разве что покраснели немного.

Холлис оставила им записку с новым заданием: взять интервью у женщины по имени Мэйбл Бертран.

– Ох, – сказала Линдси, когда Колин зачитал ей имя. – Она в другом доме престарелых, для совсем-совсем старых. Сегодня я этого не выдержу. Я не могу… Боже, давайте никуда не поедем. Лучше снова ляжем спать.

– Я – за, – пробормотал Гассан.

– Ей, наверное, нужно общение, – возразил Колин, пытаясь использовать во благо свой опыт одиночества.

– Ох, умеешь же ты внушить чувство вины, – вздохнула Линдси. – Ладно, пойдем.

Мэйбл Бертран жила в доме престарелых в пятнадцати милях от Гатшота, за поворотом к югу от «Харди». Линдси знала дорогу, и поэтому села за руль Катафалка. По дороге никто не разговаривал. Слишком многое нужно было обсудить. Колин чувствовал себя препаршиво. Он попытался вернуться к злополучной проблеме Катерины III, но голова болела так сильно, что думать не хотелось ни о чем.

Встретивший ребят медбрат провел их наверх.

Этот дом престарелых был гораздо более мрачным местом, чем тот, где они уже были. Не было слышно ни звука, не считая шума работающей техники, коридоры – почти пустынны, а двери закрыты. В холле надрывался телевизор, но его никто не смотрел. У стариков, сидевших там, был отсутствующий или – хуже того – испуганный вид.

– Мисс Мэйбл, – нараспев произнес медбрат, постучав в одну из комнат, – к вам гости.

Колин включил диктофон. Он использовал ту же пленку, что и вчера, стирая признание ДК.

– А, – сказала Мэйбл.

Комната напоминала студенческое общежитие – одна кровать, деревянный стол и холодильник. Мэйбл сидела в кожаном кресле. Ее редкие седые кудри были уложены во что-то вроде старушечьего афро. Она наклонилась вперед. От нее пахло старостью – чем-то похожим на формальдегид. Линдси тоже наклонилась, обняла мисс Мэйбл и поцеловала ее в щеку. Колин и Гассан представились. Мисс Мэйбл улыбнулась, но промолчала.

Некоторое время спустя она наконец спросила:

– Ты Линдси Уэллс?

– Да, – сказала Линдси, присаживаясь рядом с ней.

– Линдси, дорогуша! Мы так давно не виделись! Много лет, да? Как же я рада тебя видеть!

– И я вас тоже, Мэйбл.

– Я часто думала о тебе и очень хотела, чтобы ты меня навестила, но ты все никак не приходишь. Как же ты выросла и похорошела! Волосы-то в синий уже не красишь, а? Как дела, деточка?

– Неплохо, Мэйбл. А у вас?

– Мне девяносто четыре! Как, по-твоему, у меня дела? – рассмеялась Мэйбл, а за ней и Колин.

– Как тебя зовут? – спросила она у Колина, и он назвал свое имя.

Мисс Мэйбл указала кривым пальцем на Гассана.

– Холлис, – спросила она Линдси, – это зять доктора Динцанфара?

– Нет, мисс Мэйбл. Я Линдси, дочь Холлис. Грейс, дочка доктора Динцанфара, – моя бабушка, а Корвилл Уэллс – дедушка. А это мой друг Гассан, который хочет поговорить с вами о вашей молодости.

– Ясно. Я иногда путаюсь, – объяснила Мэйбл.

– Ничего страшного, – сказала Линдси. – Рада вас видеть.

– Линдси! Как же ты похорошела и поправилась!

Линдси улыбнулась, и Колин заметил слезы на ее глазах.

– Расскажите нам что-нибудь о том, как в Гатшоте жили раньше, – попросила Линдси, и Колин понял, что сейчас не время задавать четыре вопроса.

– Доктор Динцанфар… До того как он открыл здесь фабрику, он был владельцем магазина. Я тогда была совсем еще крохотной, от горшка два вершка. А он, знаете, одноглазый был. Воевал еще в первой войне. Однажды мы с папой зашли в магазин, и папа дал мне рыжий такой пенс. Я подбежала к прилавку и сказала: «Доктор Динцанфар, у вас есть конфетки за один пенс?» И он посмотрел на меня и сказал: «Прости, Мэйбл. Конфетки за один пенс кончились. Остались только бесплатные конфетки». – Мэйбл закрыла глаза, она как будто бы задремала – дышала медленно и размеренно, – но вдруг сказала: – Линдси, я так скучала по тебе. Мне так хотелось подержать тебя за руку.

И тут Линдси расплакалась по-настоящему.

– Нам пора идти, мисс Мэйбл, но я еще зайду на этой неделе, обещаю. Простите, что долго не навещала.

– Ничего, милая. Не расстраивайся. В следующий раз приходи в полдвенадцатого, и я угощу тебя желе. Оно без сахара, но очень вкусное.

Мэйбл наконец отпустила руку Линдси, та послала ей воздушный поцелуй и ушла.

Колин и Гассан задержались еще ненадолго, чтобы попрощаться, и, войдя в холл, обнаружили, что Линдси ревет вовсю. Она скрылась в ванной, а Колин вышел на улицу вслед за Гассаном. Гассан сел на обочину дороги.

– Жуткое место, – сказал он. – Надеюсь, мы никогда больше сюда не вернемся.

– А что в нем страшного?

– Оно мрачное и не смешное, – сказал Гассан. – Ни капельки не смешное. И меня от этого жуть берет.

– А с чего это все должно быть смешным? – спросил Колин. – Может, ты просто хочешь сделать вид, что тебе на все наплевать?

– Чупакабра, доктор Фрейд. Все попытки психоанализа моей персоны зачупакабрены наперед.

– Ага-ага, Мистер Хохмач.

К ним вышла Линдси. Она быстро пришла в себя.

– Я в порядке и не хочу об этом говорить, – сказала она без всякого на то повода.

В ту ночь он закончил теорему. Это далось ему сравнительно легко, потому что впервые за несколько дней его никто не отвлекал. Линдси заперлась в своей комнате. Холлис сидела внизу, и так увлеклась работой/телевизором, что не сказала ни слова ни о подбитом глазе Гассана, ни о синяке в форме кулака на челюсти Колина. Гассан тоже куда-то ушел. В Розовом особняке можно было запросто заблудиться.

Это оказалось даже слишком легко – распознав в себе Бросальщика, он понял, что формула была почти завершена. Ее нужно было только немного исправить.

С виду результат получался верным, то есть график Катерины Мутсенсбергер выглядел так:

Прекрасный график для романа четвероклассников.

Отложив карандаш, он поднял кулаки в воздух. Как марафонец, выигравший гонку. Как заяц, который выныривает из-за черепашьей спины, обгоняет ее и портит всю историю.

Он отправился на поиски Линдси и Гассана и нашел их в игровой комнате.

– Я закончил нашу теорему, – сказал он Линдси, которая сидела на розовом сукне бильярдного стола. Глаза ее по-прежнему были распухшими. Гассан развалился на зеленом кожаном диване.

– Правда? – спросила Линдси.

– Ну да. Там работы осталось на восемь секунд. На самом деле я ее почти закончил еще две недели назад, просто не понял, что она уже верна.

– Кафир, – сказал Гассан, – я так рад это слышать, что хочется слезть с дивана и пожать тебе руку, но уж больно удобно пристроился. Говоришь, с помощью твоей формулы про кого хочешь узнать можно?

– Ага.

– И ты можешь предсказывать будущее?

– Конечно, – подтвердил Колин. – С кем ты хочешь встречаться?

– Ну уж нет, чувак. Я пробовал жить, как ты: свидания, девочки, поцелуи, скандалы, – и, видит Аллах, мне это не понравилось. К тому же мой лучший друг – живое предостережение о том, что бывает, когда романтические отношения не завершаются свадьбой. Как ты сам всегда говорил, кафир, все заканчивается расставанием, разводом или смертью. Я хочу ограничиться разводом или смертью, вот и все. Хотя можешь протестировать формулу на мне и Линдси Лохан[82]. Я был бы не прочь обратить ее в ислам, если ты понимаешь, о чем я.

Колин засмеялся, но в остальном проигнорировал эту тираду.

– Проверь меня и Колина, – тихо сказала Линдси, опустив взгляд на свои загорелые коленки. – Другого Колина, – добавила она.

Так Колин и сделал. Он сел на диван и положил на колени книгу, а потом вытащил блокнот и карандаш. Вписывая переменные, он сказал:

– Да, учти, измена – это все равно что расставание. Не расстраивайся, просто так устроена теорема.

– Логично, – коротко ответила Линдси.

Колин так долго работал над теоремой, что с первого взгляда на числа знал, как будет выглядеть график, но все же тщательно отметил все нужные точки.

Когда он показал ей, что получилось, Линдси спросила:

– Подожди, а вот это что?

– Это ДК тебя бросает, – ответил Колин.

– Значит, работает, – равнодушно сказала она. – Странно… Мне грустно, но не из-за него. Мы расстались, а я чувствую только… облегчение.

– Облегчение – эмоция Бросальщиков, – обеспокоенно заметил Колин.

Линдси спрыгнула с бильярдного стола и плюхнулась рядом с Колином.

– Я только что поняла, что не хочу встречаться с подонком, который меня даже не привлекает. Это два отдельных озарения: я не хочу встречаться с подонками, и меня на самом деле не привлекают накачанные мускулы. Хотя в доме престарелых я расплакалась как двухлетка, так что облегчение, наверное, временное.

Гассан выхватил блокнот из рук Колина:

– Вау, она в самом деле работает.

– Я знаю.

– Слушай, не хочу портить тебе праздник, но ты доказал то, что мне и так было известно – что футболисты умеют забивать голы, а Катерины бросают Колинов так же, как Гассаны едят монстробургеры: жадно, часто и с большим удовольствием.

– Ну, настоящее испытание теоремы – предсказание развития отношений, – признал Колин.

– Эй! – Линдси словно что-то вспомнила. – Спроси Гассана, что он делал в этой комнате за двадцать минут до твоего прихода.

– Что ты делал в этой комнате за двадцать мин…

– Кафир, не воспринимай все так буквально, – сказал Гассан. – Я сидел в Интернете.

– В Интернете? Зачем?

Гассан встал, улыбаясь разбитой губой, потрепал шевелюру Колина, направился к выходу, но в дверях остановился и сказал:

– Мы с палкой-громыхалкой решили задать жару в колледже.

Колин открыл рот, собираясь ему ответить, но Гассан предупредил его:

– Я записался только на два курса осенью, так что ты не шибко радуйся. Нужно начать с малого. Не говори мне, как ты рад. Я сам знаю[83].

[восемнадцать]

В утро четверга Колин проспал петухов, а проснулся оттого, что Линдси вскочила на его кровать и закричала:

– Вставай! Мы едем в Мемфис!

Она ловко подпрыгнула, приземлилась попой на матрас и пропела:

– Мемфис, Мемфис. Мы не пойдем работать, а поедем в Мемфис! Шпионить за Холлис и узнать, почему она так резво наполняет матюгальник.

– Угу, – притворно сонно пробормотал Колин.

Когда Колин спустился вниз, Гассан уже успел встать, одеться и поесть. За пару дней его лицо почти восстановилось. Он ворошил кипу бумаг.

– Помоги найти адрес склада, кафир, – громко сказал он. – Я уже запутался в этих таблицах.

Колину потребовалось примерно тридцать секунд, чтобы найти адрес склада в Мемфисе. Он нашел его в деловом письме, адресованном «Гатшот Текстайлс инкорпорейтед».

Чуть позже Гассан закричал:

– 2246 Бульвар Триал, 37501, Мемфис, Теннесси. В Map quest!

И Линдси Ли Уэллс крикнула ему в ответ:

– Отлично! Молодец, Гассан!

– Ну, чисто технически, я первый нашел адрес, – заметил Колин.

– Да ладно, признай мои заслуги. У меня и так выдалась тяжелая неделя, – сказал Гассан, театрально рухнув на диван. – Кстати, зацени, Одинец. Ты единственный Брошенный в доме, которого на днях не бросали.

Это было правдой. Но поскольку Гассан мигом позабыл о Катрине, а Линдси утром вбежала в его комнату, весело напевая песенку, Колин считал, что имеет право носить звание Самого Опустошенного Брошенного в этом доме. Но он должен был признать, что ему не очень-то и хотелось, чтобы K. XIX вернулась к нему. Ему хотелось, чтобы она позвонила, хотелось, чтобы она по нему скучала. Но ему и без нее было неплохо. Одинокая жизнь еще никогда не казалась ему такой интересной.

Гассан крикнул «водитель», а Линдси – «пассажир», так что Колину пришлось удалиться на заднее сиденье собственной машины, где он свернулся калачиком у окна и читал «Симор. Введение» Сэлинджера. Он дочитал ее в тот момент, когда на горизонте показалась панорама Мемфиса. Не Чикаго, конечно, но Колин соскучился по небоскребам.

Они проехали в ту часть города, которая будто бы целиком состояла из низеньких домишек. Окон в них почти не было. Табли чек, помогающих разобраться, что находится внутри зданий, было еще меньше, чем окон. Линдси жестом указала на одно из них, и Гассан заехал на пустую четырехместную парковку.

– Ты уверена, что это склад?

– Адрес тот, что ты нашел, – ответила Линдси.

Они зашли в маленький офис. На ресепшене никого не было, поэтому они вышли оттуда и обошли склад со стороны.

Было жарко, но ветрено. Колин услышал урчание и, подняв глаза, увидел бульдозер позади склада. За бульдозером – погрузчик, на котором стояли три большие картонные коробки. Колин нахмурился.

– Холлис не видно? – прошептала Линдси.

– Нет.

– Спроси вон тех мужиков, не слышали ли они о «Гатшот Текстайлс».

Колину не особенно нравилось разговаривать с работягами-незнакомцами, но он все же молча двинулся выполнять поручение Линдси.

Бульдозер зачерпнул ковшом последнюю кучу земли и отъехал в сторону, уступив место погрузчику. Погрузчик подъехал к яме, и Колин тоже подошел к ней.

Он стоял на расстоянии плевка от ямы[84], когда погрузчик остановился, и его водитель вышел и сбросил в яму первую коробку. Она с грохотом упала. Колин подошел ближе.

– Как жизнь? – спросил его невысокий черный мужчина с сединой на висках.

– Неплохо, – ответил Колин. – Вы работаете в «Гатшот Текстайлс»?

– Угу.

– И что вы бросаете в эту яму?

– А тебе-то что, яма ж не твоя.

Колин замялся, яма и правда ему не принадлежала. Поднялся ветер, и их накрыло облако пыли. Колин повернулся на 180 градусов и увидел, что Гассан и Линдси быстрым шагом идут к нему.

В яму с грохотом обрушилась еще одна коробка, но он не обер нулся. Он не хотел, чтобы в глаза попала пыль.

Но потом все же обернулся, потому что в воздух поднялась не только пыль. Коробка лопнула, и вверх взлетело облако из тысячи плетеных шнуров для тампонов. Они были похожи на рыб-игл или яркие лучи белого света. Колин подумал об Эйнштейне. Эйнштейн, стопроцентный гений (который совершенно точно никогда не был вундеркиндом), доказал, что свет парадоксальным образом может вести себя как частица и как волна. Раньше Колин не понимал, как такое возможно, но теперь вокруг него порхали тысячи шнуров, которые в самом деле были одновременно тонкими лучами и колышущимися волнами.

Он попытался ухватить один шнур, но схватил целую горсть. Шнуры колыхались, опадали на землю, кружились и вновь поднимались в воздух, потом опускались, и так снова и снова. Никогда прежде столь прозаический предмет не казался столь прекрасными.

– Елки-палки! – воскликнул мужчина. – Красота-то какая!

– Ага, – согласилась Линдси, вдруг возникшая рядом с Колином. Тыльные стороны их ладоней соприкоснулись. Из коробки еще вылетали одинокие шнуры, но большая часть выпущенной на свободу стаи уже скрылась вдали.

– А ты вылитая мамаша, – сказал мужчина.

– Ох, помолчали бы, – пожала плечами Линдси. – А вы, кстати, кто?

– Рой меня звать. Я управляющий «Гатшот Текстайлс». Мамаша твоя скоро подъедет. Лучше с ней поговори. Пойдемте со мной, выпьем колы.

Они хотели шпионить за Холлис, а не просто приехать на склад раньше нее, но Колин решил, что элемент неожиданности упущен окончательно.

Рой столкнул в яму последнюю коробку, и она не раскрылась. Потом он сунул два пальца в рот, пронзительно свистнул и махнул в сторону бульдозера, который ожил и загрохотал.

Они вернулись в душный офис. Рой велел им сидеть смирно и снова вышел.

– Она чокнулась, – сказала Линдси. – Ее управляющий – какой-то мужик, которого я ни разу в жизни не видела, и она велела ему закопать нашу продукцию за складом? Она точно чокнулась. Она что, хочет, чтобы город вымер?

– Не думаю, – сказал Колин. – То есть я согласен, что она чокнулась, но не думаю, что она хочет, чтобы город…

– Детка, – раздалось у Колина за спиной, он развернулся и увидел Холлис Уэллс в фирменном розовом брючном костюме, который она носила по четвергам. – Что ты здесь делаешь? – совсем не сердито спросила Холлис.

– Что с тобой, Холлис? Ты рехнулась? Что за тип этот Рой? Почему ты все зарываешь?

– Линдси, доченька, у моей компании плохо идут дела.

– Боже, Холлис, ты не спишь ночами из-за того, чтобы разработать план, как испортить мне жизнь? Продать землю, обанкротить фабрику? Тогда город вымрет, и мне придется отсюда уехать?

Холлис поморщилась:

– Что? Линдси Ли Уэллс, нет. Нет! Нашу продукцию некому покупать. У нас только один клиент – StaSure, и они покупают лишь четверть того, что мы производим. Остальных клиентов у нас отбили иностранные компании. Всех до единого.

– Что? – тихо спросила Линдси, хотя все расслышала.

– Наша продукция остается на складе. Груды коробок все выше, выше и выше. А теперь вот дошло до этого.

И тогда Линдси все поняла:

– Ты не хочешь увольнять работников.

– Правильно, доченька. Если мы сократим производство до тех объемов, которые продаем, то большинство наших сотрудников останется без работы. Гатшот окажется в беде.

– Подожди, если уж у нас так туго с деньгами, зачем ты тогда выдумала для них какую-то ненужную работу? – спросила Линдси, кивнув на Колина и Гассана.

– Она вовсе не ненужная. Я хочу, чтобы твои дети и внуки помнили, кто мы и как мы жили. Пройдут годы, и нашей фабрики уже не будет. Мир не всегда будет таким, каким ты его знаешь, доченька. И мальчики мне понравились. Я подумала, что тебе с ними будет весело.

Линдси шагнула в сторону мамы.

– Теперь я понимаю, почему ты работаешь дома, – сказала она. – Чтобы никто не узнал, что происходит. И никто не знает?

– Только Рой, – сказала Холлис. – И ты никому не говори. Мы сможем продержаться не меньше пяти лет, и мы продержимся. А я буду искать новые способы заработать деньги. Изо всех сил.

Линдси обняла маму и прижалась лицом к ее груди.

– Пять лет – это долго, мам, – сказала она.

– И да и нет, – ответила Холлис, поглаживая Линдси по волосам. – И да и нет. Но это не твоя борьба, доченька, а моя. Прости. Я знаю, что уделяла тебе мало внимания.

В самом деле, этот секрет, в отличие от измены ДК, лучше не выдавать, подумал Колин. Люди вовсе не хотят знать, что три четверти шнурков, которые они производят, зарывают в землю, а зарплату они получают не потому, что их фабрика процветает, а потому, что у владелицы доброе сердце.

Холлис и Линдси поехали домой вместе, оставив Колина и Гассана одних в Катафалке. Не успели они отъехать от Мемфиса и пяти миль, как Гассан сказал:

– Меня осенило ослепительное, божественное откровение.

Колин посмотрел на него:

– Чего?

– Следи за дорогой, кафир. Это произошло пару дней назад, так что, наверное, не было таким уж внезапным откровением. Помнишь, в доме престарелых ты сказал, что я Мистер Хохмач, потому что не хочу чувствовать боли? Так вот, это фигня. Я сразу знал, что это фигня, но потом задумался над тем, почему же я все-таки Мистер Хохмач, и не смог ответить на этот вопрос. Но потом я задумался о Холлис. Она все свое время и деньги тратит на то, чтобы жители города сохранили работу. Она что-то ради них делает.

– Ага… – озадаченно промычал Колин.

– А я – бездельник. То есть лентяй, у которого хорошо получается не делать то, что делать не положено. Я никогда не пил, не принимал наркотиков, не гулял с девчонками, никого не избивал, не крал, ничего такого. В этом я всегда был мастер, хотя в это лето и потерял сноровку. Но потом я решил, что как-то переборщил с деланьем, так что теперь я снова ничего не делаю. Я ведь никогда не был дельником. Ни разу в жизни ничего не делал ради других. Даже те религиозные штуки, которые нужно делать, я не делаю. Я не подаю закят[85], не соблюдаю пост в Рамадан. Я полный бездельник. Я просто пожираю еду и деньги, а в ответ только говорю: «Эй, я мастер безделья! Вы только посмотрите, сколько всего плохого я не делаю! Давайте я расскажу вам анекдот!»

Гассан замолчал. Колин повернулся и увидел, что его друг потягивает из банки газировку. Чувствуя, что ему непременно нужно что-то сказать, он заметил:

– Это хорошее божественное откровение.

– Я еще не закончил, дубина. Просто пить захотел. Так вот, шутки – это вид безделья. Сидишь себе Мистером Хохмачом и ржешь над остальными. Например, над тобой, когда ты заводишь себе новую Катерину. Или над Холлис – ну, что она каждый вечер засыпает за работой. Я хохотал над тобой, что ты попал в гнездо шершней, хотя сам-то вовсе не стрелял. Все, решено. Я начинаю делать.

Гассан допил газировку, смял банку и бросил ее себе под ноги.

– Видишь, я только что что-то сделал. Обычно я выбрасываю эту хрень на заднее сиденье, с глаз долой, – сказал он, – ты ведь все равно убираешь машину перед свиданием с очередной Катериной. Но сейчас я оставлю эту банку здесь, чтобы не забыть забрать, когда мы вернемся в Розовый особняк. Боже, мне нужно вручить Медаль Конгресса за ДЕЛАНЬЕ.

Колин рассмеялся.

– Ты все такой же смешной, – сказал он. – И ты уже много чего сделал. Например, записался на занятия.

– Ну да, я сделал первый шаг. Хотя, чтобы стать настоящим дельником, мне, наверное, придется записаться на три курса. Жизнь тяжела, кафир, – мрачно заметил Гассан и рассмеялся.

[девятнадцать]

Линдси и Холлис вернулись домой раньше ребят, потому что те заехали в «Харди» перекусить монстробургерами.

Когда Колин и Гассан вошли в гостиную Розового особняка, Холлис сказала:

– Линдси пошла ночевать к своей подруге Дженет. Когда мы ехали домой, она была совершенно разбита. Из-за того мальчика, наверное.

Гассан кивнул и сел рядом с Холлис на диван. Колин зашевелил мозгами. И понял, что должен как можно скорее найти повод выбраться из Розового особняка.

– Вам помочь? – спросил Гассан, и Холлис радостно ответила:

– Конечно, конечно. Можете сидеть здесь со мной и подавать идеи – всю ночь, если вы свободны.

– Круто, – сказал Гассан.

Колин кашлянул и быстро проговорил:

– Я, пожалуй, отлучусь. Мне понравилось ходить в походы. Наверное, все просплю в машине, как настоящий зитцпинклер, но все равно – попробую.

– Ты чего? – переспросил Гассан, не веря своим ушам.

– Хочу отдохнуть на природе, – сказал Колин.

– С кабанами, шершнями, ДК и всем таким прочим, да?

Колин бросил на Гассана многозначительный взгляд.

Тот поморгал и сказал:

– Я с вами не пойду. Как вы все убедились, я – домосед.

– Телефон не выключай. Палатка у тебя есть? – сказала Холлис.

– Нет, я спальный мешок возьму, если можно.

Прежде чем Холлис успела возразить, он взлетел по лестнице, перемахивая разом через две ступени, покидал в рюкзак вещи и вышел.

Был ранний вечер, и поля на горизонте таяли в розовой дымке. Колин чувствовал, как колотится сердце в груди. Он подумал, захочет ли она вообще его видеть? «Ночевать у Дженет» – это намек, но, может, он ошибся? Может, Линдси и вправду решила пойти к какой-то неведомой ему Дженет, а значит, ему придется зря скакать по скалам.

Через пять минут он доехал до огороженного поля, где когда-то жил конь по кличке Хоббит. Перелез через бревенчатый забор и пробежал по полю. Колин, конечно, считал, что не стоит бежать, если можно идти, но в тот момент без бега было не обойтись. Но потом он все же замедлил шаг, взбираясь по склону холма и освещая себе путь тонким дрожащим лучом фонарика. Он держал фонарик прямо перед собой, обходя кусты и деревья, и почему-то думал о том, что рано или поздно все животные и растения станут землей. И не смог удержаться от поиска анаграмм. Животные и растения станут землей… Живот зарастет… Обрадовавшись тому, что его живот действительно может еще зарасти, он зашагал быстрее, хотя стало так темно, что он больше не различал ни камней, ни деревьев, а видел только их силуэты.

Впереди показалась скала. Осветив ее лучом фонарика, он увидел расщелину, просунул голову внутрь и крикнул:

– Линдси?

– Боже, я думала, это медведь.

– Вовсе нет. Я тут проходил мимо и решил зайти, – сказал он и услышал веселый смех. – Но я не хочу навязываться.

– Проходи, – сказала Линдси, и он боком протиснулся в расще лину. Она тоже включила фонарик, и они ослепили друг друга.

– Я тебя ждала, – сказала Линдси.

– Ты же сказала маме, что будешь ночевать у Дженет.

– Ну да, – сказала она. – Это у нас вроде шифра.

Линдси указала лучом фонаря на место рядом с собой, как будто помогала самолету зайти на посадку. Когда Колин подошел, она сложила из пары подушек подобие кресла, и он сел рядом с ней.

– Прочь, проклятый свет, – сказала она, и снова стало темно.

– Самое ужасное, что я даже не расстроилась. Ну, насчет Колина. Потому что мне… мне на самом деле наплевать. На него, на то, нравлюсь я ему или нет, на то, что он спит с Катриной. Мне… все равно. Эй, ты тут?

– Да.

– Где?

– Здесь. Привет.

– Привет.

– Продолжай.

– Ага. Ну, не знаю. Просто я так легко на все это плюнула. Я думала, что расстроюсь, но прошло три дня, а я о нем даже не вспоминаю. Помнишь, я сказала тебе, что он, в отличие от меня, настоящий? Это неправда. На самом деле он просто скучный. Я ужасно зла, потому что, ну… я столько времени и сил потратила на него, а потом обнаружила, что он мне изменяет, и даже совсем не расстроилась.

– Вот бы мне так.

– Не думаю, что это хорошо – плевать на других. Так не должно быть. Когда люди для тебя что-то значат, когда скучаешь по ним, если их нет рядом, – вот это хорошо. Но я не скучаю по Колину. Ни капельки. Мне нравилось быть его девочкой, а это такая ерунда! По дороге домой я расплакалась из-за того, что поняла это. Посмотри на Холлис – сколько всего она делает ради других. Она все время работает, и теперь я знаю, что она делает это не ради себя, а ради старичья в «Закатных землях», ради того, чтобы они получали пенсию и покупали подгузники. И ради всех рабочих с фабрики.

– Раньше я была нормальная. Но теперь я… Никогда. Ничего. Не делаю. Ради других. Кроме идиотов, на которых мне все равно плевать.

– Но ты все равно всем нравишься. И старичью, и рабочим с фабрики…

– Ну да. Только им нравится та я, какой они меня помнят, а не я сейчас. Нет, честно, Колин, я самый эгоистичный человек в мире.

– …

– Ты еще тут?

– Это не может быть правдой. Потому что самый эгоистичный человек в мире – это я.

– А?

– Или, может быть, между нами ничья. Я ведь такой же. Я когда-нибудь что-нибудь делал для других?

– Разве не ты защитил Гассана, приняв на себя укусы злобных шершней?

– А. Ну да. Было такое. Ладно, самый эгоистичный человек на свете – все-таки ты. Но я на втором месте!

– Иди сюда.

– Я и так здесь.

– Ближе.

– Ладно. Так?

– Да. Так лучше.

– Знаешь, о чем я думала до того, как ты пришел. Я думала о значимости. По-моему, твоя значимость определяется тем, насколько для тебя значимы окружающие. А я все перепутала и хотела стать значимой только для него, хотя все это время могла заботиться о других, хороших людях, которым я небезразлична. Так легко зациклиться на чем-нибудь: на крутизне, уникальности или чем-нибудь таком! Тогда уже не понимаешь, зачем тебе это нужно, просто хочешь этого – и все.

– То есть ты даже не понимаешь, зачем тебе быть знаменитой, просто хочешь, да?

– Да. Именно. Мы с тобой товарищи по несчастью, Колин Одинец. Хотя я стала популярной, это не решило проблемы.

– Мне кажется, пустоту внутри нельзя заполнить тем, что потерял. Ты встречалась с ДК, но это не исправило то, что он подарил тебе собачий корм. Мне кажется, однажды пропавшие кусочки уже не могут заполнить пустоту, которая остается после них. Как Катерина. Именно это я теперь понял: даже если она вернется, то не заполнит пустоту внутри.

– Наверное, ее не сможет заполнить ни одна девочка.

– Да. И став всемирно известным создателем Теоремы, Теоремы с большой буквы, ее тоже не заполнишь. Я как раз думал об этом. Может быть, смысл жизни вовсе не в том, чтобы выполнять какие-то дурацкие маркеры. Эй, что тут смешного?

– Ничего, просто, ну… Ты похож на героинового наркомана, который внезапно говорит: «Знаете, может, вместо того чтобы колоться, лучше перестать?»

– …

– …

– …

– …

– Кажется, я знаю, кто похоронен в могиле эрцгерцога Франца Фердинанда. Это вовсе не эрцгерцог.

– Я так и знала, что ты догадаешься! Я тоже знаю. Это мой прадедушка.

– Это Фред Н. Динцанфар, чертов любитель анаграмм. Так ты знала?!

– Старичье знает. Говорят, он настоял на этом в завещании. Но несколько лет назад Холлис установила знак и начала проводить экскурсии – теперь я понимаю, что ей, наверное, нужны были деньги.

– На что только люди не готовы пойти ради того, чтобы о них помнили. Смешно.

– Ну, или ради того, чтобы о них забыли, потому что когда-нибудь никто уже не будет знать, кто здесь похоронен на самом деле. Многие школьники уже сейчас думают, что здесь и правда покоится эрцгерцог, и мне это нравится. Мне нравится, когда я знаю правду, а все остальные – нет. Вот почему те интервью, которые мы записали, в будущем станут очень важны, потому что со временем эти истории забудутся или исказятся.

– Ты зачем руку убрал?

– Она потная.

– Ничего стра… ой, привет!

– Привет.

– …

– …

– Я тебе рассказывал, что сам бросил одну из Катерин?

– Что? Нет, не рассказывал.

– Получается, что бросил. Катерину III. Я просто все неправильно запомнил. Раньше я думал, что все всегда помню правильно.

– Гм.

– Что?

– Ну, если ты ее бросил, тогда это не такая интересная история. Как я запоминаю истории? Я соединяю точки, и получается история. А на лишние точки просто не обращаю внимания. Это как… Вот представь, что ты хочешь найти созвездие. Видишь несколько звезд, а вокруг большая звездная каша. Но тебе хочется разглядеть среди звезд фигуры, хочется увидеть истории, поэтому ты и находишь созвездия на небе. Гассан говорил мне, что ты тоже так мыслишь – что ты везде видишь связи, – значит, ты прирожденный рассказчик.

– Об этом я не задумывался… Я… ммм… Наверное, да.

– Так расскажи мне историю.

– Что, про все сразу?

– Ага. Про любовь, приключения и про все сразу, с хорошей моралью.

Начало, середина и конец

Катерина I была дочкой моего наставника, Безумного Кита, и однажды вечером у меня дома она спросила меня, хочу ли я быть ее мальчиком, и я сказал «да», а потом, примерно две минуты и тридцать секунд спустя, она меня бросила, что тогда казалось смешным, но сейчас я думаю, что те две минуты и тридцать секунд – самое важное время в моей жизни.

K. II была пухлой девчонкой восьми лет из школы, и однажды около моего дома она сказала, что в подворотне дохлая крыса, а мне тоже было восемь, и я выбежал посмотреть, но в подворотне была не дохлая крыса, а ее подруга Эми, которая сказала: «Катерине ты нравишься, хочешь быть ее мальчиком?», и я сказал «да», а потом, восемь дней спустя, Эми пришла ко мне домой, чтобы сказать, что Катерине я уже не нравлюсь и гулять со мной она больше не хочет.

Катерина III была милой миниатюрной блондинкой, которую я встретил в первое лето в лагере для умных детей; со временем этот лагерь стал местом, где вундеркинды знакомились с девочками, и чтобы история стала интересней, я сделаю вид, что помню, как она бросила меня утром после занятий по стрельбе из лука, потому что вундеркинд по имени Джером встал на пути ее стрелы и упал, а потом сказал, что его сразила стрела Купидона.

Катерина IV, также известная как Катерина Рыжая, была тихой рыжей девочкой в очках в красной пластмассовой оправе; ее я встретил на уроках игры на скрипке, и она играла прекрасно, а я почти совсем не умел, потому что мне было лень заниматься, и четыре дня спустя она бросила меня, потому что предпочла пианиста-вундеркинда по имени Роберт Воэн, который потом сыграл сольный концерт в Карнеги-холле в одиннадцать лет, так что, наверное, она сделала правильный выбор.

В пятом классе я гулял с K. V, которую считали самой противной девчонкой в школе, из-за которой начинались эпидемии вшей, но она внезапно поцеловала меня в губы на продленке, когда я пытался читать «Гекка Финна» в песочнице, и это был мой первый поцелуй, а позже в тот же день она меня бросила, потому что мальчики противные.

Потом, после шестимесячного затишья, я встретил Катерину VI во время третьей поездки в лагерь для умных детей, и мы встречались семнадцать дней, это рекорд; она отлично лепила горшки и подтягивалась на турнике, а я никогда не умел ни того, ни другого, и хотя из нас получился бы прекрасный атлетически-интеллектуальный гончарный дуэт, она все равно меня бросила.

А потом я перешел в средние классы, и начались жуткие проблемы с популярностью, но когда ты в самом низу шкалы, есть один плюс – иногда тебя жалеют, как, например, шестиклассница Катерина Добрая, очень милая девочка; она носила спортивный купальник, за который ее все время дергали сзади и называли пиццей, потому что у нее были проблемы с прыщами, хотя все было вовсе не так уж страшно, и она бросила меня даже не потому, что подумала, что я порчу ее и без того плохую репутацию, а потому, что считала, что наш одномесячный роман плохо сказался на моей учебе.

Катерина VIII была не такой уж милой, и мне, наверное, сразу нужно было это понять, потому что ее звали Катерина Баркер, как злую собаку, которая лает, но она пригласила меня на свидание, хотя потом назвала уродом без лобковых волос и сказала, что никогда не станет с таким встречаться, – и все это было чистой правдой.

K. IX училась в шестом классе, а я в седьмом, и она на тот момент была самой красивой из моих Катерин, потому что у нее был милый подбородок, ямочки на щеках и кожа всегда загорелая, как у тебя, и она думала, что если будет встречаться с мальчиком постарше, то станет крутой, но ошибалась.

Катерину X – и да, я уже тогда понял, что это ужасно странная статистическая аномалия, но мне в этот раз хотелось не Катерину, а просто девочку, – так вот, Катерину Х я завоевал в лагере для умных детей, да, ты правильно догадалась, встав перед ней во время занятий по стрельбе из лука и сказав, что меня пронзила стрела Купидона; она была первой девочкой, которую я поцеловал по-французски, но я не знал, что делать, и просто высовывал язык как змея, и совсем скоро она сказала, что хочет, чтобы мы были просто друзьями.

С K. XI мы даже не встречались, а просто ходили в кино и держались за руку, а потом ее мама сказала, что ее нет дома, и эта Катерина мне больше никогда не звонила, но, по-моему, она тоже считается, потому что она держала меня за руку и она называла меня гением.

В начале второго семестра девятого класса у нас появилась новенькая из Нью-Йорка, она была богатой, но ее саму это бесило; она любила «Над пропастью во ржи» и сказала, что я напоминаю ей Холдена Колфилда, наверное потому, что мы оба – самовлюбленные лузеры, и я ей нравился, потому что знал много языков и прочитал много книг, а потом она бросила меня через двадцать пять дней, потому что хотела мальчика, который не тратил бы столько времени на чтение и изучение языков.

Тогда я уже познакомился с Гассаном и был влюблен в брюнетку с голубыми глазами из школы, которую всегда называл Катериной Несравненной; Гассан был как Сирано[86] и подсказал мне, как завоевать ее любовь, потому что, как мы знаем по истории с Катриной, Гассан в этом неплохо разбирается, и это сработало, я любил ее, и она любила меня, и это продолжалось три месяца, до ноября десятого класса, когда она наконец порвала со мной, потому что – цитирую – я был для нее одновременно «слишком умен и слишком туп», и это была первая из дурацких абсурдных причин, по которым Катерины меня бросали.

Череду таких причин продолжила всегда одетая в черное Катерина XIV, с которой я познакомился той весной, когда она подошла ко мне в кофейне и спросила, читал ли я Камю[87], а я читал его и сказал об этом, а потом она спросила, читал ли я Кьеркегора[88], Кьеркегора я тоже читал и сказал об этом; когда мы вышли из кофейни, то уже держались за руки, и в моем новом сотовом был записан ее номер телефона; она любила гулять со мной по берегу озера, где мы наблюдали за тем, как волны бьются о берег, и именно там она сказала, что в жизни есть только одна главная метафора – вода, бьющаяся о камни, потому что, сказала она, и вода и камни от этого страдают; а потом она бросила меня в той же кофейне, где мы встретились тремя месяцами ранее, сказав, что она – вода, а я – камень и мы будем биться друг о друга, пока от нас ничего не останется, а когда я заметил, что воде ничего не делается от того, что она вызывает эрозию камней у озера, К. XIV с этим согласилась, но все равно меня бросила.

Тем же летом в лагере я познакомился с K. XV, у которой были большие карие глаза, как у щенка, и о ней хотелось заботиться, но она не хотела, чтобы я о ней заботился, потому что она была очень независимой феминисткой, и я нравился ей потому, что она считала меня великим мыслителем своего поколения; но потом она решила, что я никогда не стану – снова цитирую – художником, и это, видимо, плохо, хотя я никогда и не заявлял, что я художник, и если ты меня внимательно слушала, то знаешь, что я сам признаю, что горшки лепить не умею.

После ужасного затишья я встретил Катерину XVI на крыше отеля в Ньюарке, Нью-Джерси, во время Академического декатлона, когда учился в десятом классе; у нас был настолько бурный и страстный роман, какой только может случиться за четырнадцать часов во время Академического декатлона, то есть нам даже пришлось выгнать из комнаты трех ее соседей, чтобы там целоваться, но потом, когда я завоевал только девять золотых медалей, облажавшись в риторике, она бросила меня, потому что дома в Канзасе у нее был мальчик и она не хотела бросать его, так что бросить пришлось меня.

С Катериной XVII я познакомился, не буду врать, в Интернете, в январе следующего года; у нее был проколотый нос с кольцом, еще она знала много необычных слов, связанных с инди-роком, кстати, слово «инди» я узнал от нее, и было интересно слушать, как она рассуждает о музыке, а однажды я помог ей красить волосы, но потом, три недели спустя, она бросила меня, потому что я был эмо-ботаник, а она искала тру-эмо.

Хотя я избегаю использовать слово «сердце», если речь идет не об органе, перекачивающем кровь, Катерина XVIII, несомненно, разбила мне сердце, потому что я ее безумно любил с той самой секунды, как увидел на концерте, куда Гассан заставил меня сходить в летние каникулы; она была невысокой рыжей женщиной, которая терпеть не могла, когда ее называют девочкой, и я ей нравился; она понимала мою нерешительность, поэтому я на многое вознадеялся и писал ей очень длинные и ужасающе философские письма, а потом она бросила меня по электронной почте после всего двух свиданий и четырех поцелуев, и я продолжил писать ей очень длинные и ужасающе жалкие письма.

* * *

Всего через две недели после этого на пороге моего дома возникла Катерина I и вскоре стала K. XIX; она – хорошая девочка с добрым сердцем, которая любит помогать людям, и никто другой не заставлял мое сердце – боже, я не могу остановиться! – пылать, как это вышло с ней; я очень хотел, чтобы она всегда была рядом, но она переменчива, а я не уверен в себе – люди с такими характерами плохо подходят друг другу, но я все равно любил ее, думал только о ней и положил все свои яйца в ее корзину, и 343 дня спустя остался с пустой корзиной и бездонной дырой в животе, но теперь я решил, что буду вспоминать о ней как о хорошем человеке, с которым мы здорово проводили время, пока не попали в неисправимо плохое положение.

Мораль этой истории в том, что помнишь не то, что случилось. Наоборот, случается то, что ты помнишь. И вторая мораль этой истории, если у истории бывают две морали, в том, что Бросальщики ничем не хуже Брошенных. Расставание – это не то, что кто-то делает с тобой, а то, что происходит с вами обоими.

– И третья мораль этой истории, Умник, в том, что ты только что рассказал отличную историю и доказал, что, выслушивая истории бывших и нынешних работников «Гатшот Текстайлс», любой– любой! – сможет после нескольких уроков научиться рассказывать первоклассные истории.

– Когда я рассказал эту историю, дыра в моем животе заросла.

– Чего?

– Ничего. Так, мысли вслух.

– Вот кто нам на самом деле нравится. Люди, рядом с которыми можно думать вслух.

– Люди, которые были в наших тайных убежищах.

– Люди, при которых можно кусать большой палец.

– Привет.

– Привет.

– …

– …

– Ух ты. Моя первая Линдси.

– Мой второй Колин.

– Ух ты, здорово. Давай еще раз.

– Давай.

– …

– …

– …

– …

– …

– …

– …

– …

Поздно ночью они вместе вышли из пещеры, но поехали домой порознь, Колин – в Катафалке, Линдси – в розовом пикапе. Они снова поцеловались около дома, и этот поцелуй оказался очень приятным, как и обещала улыбка Линдси, а потом прошли в дом и уснули.

[эпилог, или глава о Линдси Ли Уэллс]

Колин проснулся с петухами, совершенно разбитый, и еще целый час лежал в постели, прежде чем спуститься вниз. Гассан уже сидел за дубовым столом, и перед ним лежала кипа бумаг. Колин заметил, что Холлис не спала на диване – может быть, у нее все же была своя спальня.

– Бухгалтерский баланс, – объяснил Гассан. – Кстати, очень интересная штука. Холлис мне вчера вечером объяснила. Ну что, ты с ней целовался или как?

Колин улыбнулся.

Гассан встал, глупо ухмыльнулся и весело хлопнул Колина по спине:

– Ты стервятник, Одинец. Ты кружишь, детка. Кружишь и спускаешься все ниже и ниже, выжидая момента, когда сможешь опуститься на тушу романа и начать пировать. Это восхитительное зрелище, и особенно в этот раз, потому что мне нравится эта девчонка.

– Пойдем позавтракаем, – предложил Колин. – В «Хардис».

– В «Хардис», это неплохо, – радостно согласился Гассан и крикнул: – Эй, Линдс, вставай, мы идем в «Хардис»!

– Мне утром к Мэйбл идти, – откликнулась Линдси. – Съешь за меня семь монстробургеров.

– Будет сделано, – пообещал Гассан.

– Слушай. Вчера вечером, придя домой, я протестировал формулу на нас с Линдси, – сказал Колин. – Она меня бросит. Кривая длиннее, чем с K. I, но короче, чем c К. IV. Она бросит меня в ближайшие четыре дня.

– Вполне возможно, друг. Мы же живем в этом гребаном стеклянном шаре.

Три дня спустя, в день, когда, согласно теореме, Линдси и Колину суждено было расстаться, Колин снова проснулся с петухами и, ворочаясь в постели, обнаружил около щеки листок, сложенный в форме конверта.

Впервые в жизни Колин все предвидел. Осторожно разворачивая записку, он уже знал, что пророчество теоремы сбылось. Но от этого произошедшее почему-то не казалось ему менее ужасным. Почему? Все было так замечательно. Лучшие четыре дня в моей жизни. Я сошел с ума? Наверное, я сошел с ума. Разворачивая записку, он уже думал о том, не лучше ли ему немедленно уехать из Гатшота.

Колин!

Мне очень жаль исполнять пророчество теоремы, но я не думаю, что мы можем быть вместе. Проблема в том, что я тайно влюблена в Гассана. Я ничего не могу с собой поделать. Я трогаю твои костлявые лопатки и думаю о его пухлой спине. Я целую тебя в живот и думаю о его восхитительном пузе. Ты мне нравишься, Колин. Правда. Но… Прости, но у нас ничего не получится.

Надеюсь, мы сможем остаться друзьями.

С уважением,

Линдси Ли Уэллс

P. S. Шутка.

* * *

Колин очень хотел быть счастливым в эту минуту – потому что когда он увидел кривую своего романа с Линдси, то в душе сразу стал надеяться, что теорема ошибочна. Но теперь, сидя на кровати и держа записку в руках, он не мог удержаться от мысли, что ему никогда не бывать гением. И хотя он согласился с Линдси, что значимость определяется тем, насколько для тебя значимы окружающие, ему все равно хотелось, чтобы теорема оказалась верна, ведь он все еще хотел доказать, что он особенный, как про него всегда и говорили.

На следующий день Колин отчаянно пытался исправить теорему, пока Гассан и Линдси играли в покер на пенсы на крытой веранде Розового особняка. Вентилятор под потолком взбивал теплый воздух, нисколько не охлаждая его. Колин наблюдал за игрой вполглаза, продолжая чертить графики, пытаясь заставить теорему отразить тот факт, что Линдси Ли Уэллс, как это было ни удивительно, по-прежнему оставалась его девушкой. И покер наконец помог ему увидеть неисправимый изъян в теореме.

– Она идет ва-банк, Одинец! Тринадцать центов, огромная ставка! Мне делать ответную ставку, что скажешь? – крикнул Гассан.

– Вообще говоря, она любит жульничать, – ответил Колин, не поднимая глаз.

– Надеюсь, ты прав, Одинец. Ну давай кажи карты! У Гатшотской Куколки три королевы! Крутые карты, но сравнятся ли они с этим? ФУЛЛ-ХАУС!

Когда Гассан продемонстрировал карты, Линдси охнула от досады.

Колин не знал о покере ничего, кроме того, что игра, в которой все зависит от вероятности и решений игроков, – это что-то вроде полузакрытой системы, в которой должна действовать теорема, похожая на его Теорему Предсказуемости Катерин. И когда Гассан продемонстрировал свой фулл-хаус, Колина внезапно осенило: можно создать теорему, объясняющую, почему ты выиграл в покер в прошлом, но ни одна теорема не предскажет, выиграешь ли ты в будущем. Прошлое, как и говорила ему Линдси, это логичная история. Это ощущение того, что произошло. А будущее вовсе не обязано быть логичным, ведь его еще никто не помнит.

И в этот момент будущее, неописуемое ни одной теоремой на свете, протянулось перед Колином: бесконечное, непознаваемое и прекрасное.

– Эврика, – сказал Колин, и только потом понял, что ему удалось сказать это шепотом.

– Я кое-что понял, – теперь уже громко сказал он. – Будущее предсказать невозможно.

– Кафир любит говорить очевидные вещи важным голосом, – изрек Гассан.

Колин засмеялся, а Гассан продолжил пересчитывать выигрыш.

Затем Колин стал размышлять о следствиях того, что ему открылось: если будущее бесконечно, то когда-нибудь оно всех нас поглотит. К примеру, он сам мог перечислить только нескольких людей, живших, скажем, 2400 лет назад. А еще через 2400 лет, даже Сократ, самый известный гений V века до нашей эры, может оказаться забытым. Бесконечное будущее сотрет все – от забвения не уберегут ни слава, ни гениальность.

Но есть и другой способ. Есть истории. Колин смотрел на Линдси, которая хитро улыбнулась, когда Гассан одолжил ей девять центов, чтобы они могли продолжить игру. Колин вспомнил уроки историй, которые давала ему Линдси.

Истории, которые они рассказывали друг другу, сыграли огромную роль в том, что она ему понравилась… ну, хорошо, он ее полюбил. Прошло всего четыре дня, но он уже несомненно любил Линдси. И он вдруг подумал, что истории не только делают нас значимыми друг для друга. Может быть, они – тот самый единственный способ оставаться значимым в бесконечном будущем, способ, который он так долго искал.

И Колин подумал: допустим, я расскажу кому-нибудь о моей первой охоте на кабанов. Даже если это будет тупая история, те, кто ее услышит, хоть чуточку изменятся, так же как изменился я, прожив эту историю. Это будет едва заметная перемена. Но от этой перемены, как по воде, пойдут круги перемен – все меньше и меньше, но круги бесконечные. Меня забудут, но истории останутся. И поэтому мы все значимы – может быть, не так уж сильно, но хотя бы чуточку.

Но важны не только те истории, которые помнят. В этом и состояло истинное значение Аномалии III: сразу получив верный график, он доказал не то, что теорема верна, а то, что в нашем мозгу есть место для того, что мы не можем вспомнить.

И почти неосознанно он начал писать. Графики в его блокноте теперь сменились словами. Колин поднял глаза и вытер единственную каплю пота с загорелого лба. Гассан повернулся к Колину и сказал:

– Я, конечно, понимаю, что будущее непредсказуемо, но интересно, найдем ли мы в нашем будущем монстробургер?

– Предсказываю – найдем, – засмеялась Линдси.

Они вышли на улицу, Линдси крикнула: «Пассажир», Колин сказал: «Водитель», а Гассан сказал: «Черт». Линдси пробежала до дверцы машины, чмокнув по пути Колина в губы, открыла и придержала ее.

Колин знал, что этот короткий путь – от крыльца до его Сатанинского катафалка – он запомнит навсегда и будет рассказывать о нем истории. Ничего не происходило, но эта минута казалась невероятно значимой. Линдси сжала пальцами его руку, Гассан запел: «Я люблю / монстробургеры в „Ха-ардис“. / Для моего живота / это настоящий пра-аздник», и они наконец сели в Катафалк.

Когда они проехали мимо магазина, Гассан сказал:

– Не обязательно ехать в «Хардис». Можем поехать куда угодно.

– Здорово. Я, честно говоря, совсем не хочу в «Хардис», – сказала Линдси. – Кормят там так себе. В двух поворотах отсюда, в Милане, есть «Вендис», там намного лучше. У них хотя бы салаты есть.

Поэтому Колин проехал мимо «Хардис» и выехал на шоссе, ведущее на север. Мимо него, одна за другой, мчались машины, а он думал о промежутке между тем, что мы помним, и тем, что случилось, между нашими предсказаниями и тем, что случится. В этом промежутке, подумал Колин, есть место для преображения – он мог перестать быть вундеркиндом и придумать себе новую интересную историю, перерождаться снова и снова. Например, он мог стать змееборцем, эрцгерцогом, победителем ДК – и даже гением. Кем угодно – только не тем, кем уже был раньше. Из путешествия в Гатшот Колин извлек один урок – будущее нельзя предотвратить. И впервые в жизни он улыбнулся, думая о вечно приближающемся, бесконечном будущем, которое простиралось перед ним.

Они ехали дальше. Линдси повернулась к Колину и сказала:

– Знаешь, а ведь вовсе не обязательно останавливаться.

Между сиденьями просунулся Гассан:

– Кстати, да. Не будем останавливаться.

Колин нажал на педаль газа, думая о том, как много дорог открыто для них и как не скоро кончится лето. Линдси Ли Уэллс, сидевшая рядом, коснулась его руки и сказала:

– Да. В самом деле. Едем дальше.

И по спине Колина побежали мурашки. Он вдруг ощутил родство со всеми, кто сидел сейчас в его машине. И со всеми, кто в ней не сидел. И понял, что он не уникален, – в самом лучшем смысле этого слова.

[примечание автора]

Одна из сносок в романе, который вы только что закончили читать, если, конечно, не заглянули в конец (вернись и читай с начала и до конца, не пытайся узнать, чем все закончилось, хитрый плут!), обещала математическое приложение. Вот и оно.

Так уж вышло, что в одиннадцатом классе я получил тройку с минусом по алгебре, несмотря на героические усилия моего учителя математики мистера Лантрипа. А потом я учил что-то под названием «конечная математика», потому что этот курс был намного проще алгебры. После школы я выбрал тот университет, где не нужно было сдавать математику. Но после того, как я его закончил – знаю, это прозвучит странно, – я даже немного заинтересовался математикой. Но, к сожалению, я до сих пор ничего не смыслю в ней. Я интересуюсь математикой так же, как в девять лет интересовался скейтбордом. Я много о ней говорю и много о ней думаю, но на самом деле совсем ей не занимаюсь.

К счастью, я дружу с парнем по имени Дэниэл Бисс, одним из лучших молодых математиков Америки. Дэниэл – математик с мировым именем, которое он заслужил благодаря опубликованной несколько лет назад научной работе, в которой, судя по всему, доказал, что окружности – это жирные, раздутые треугольники. А еще он – один из моих самых лучших друзей. Именно благодаря Дэниэлу Колин в моей книге использует настоящие математические формулы. Я попросил Дэниэла написать приложение о математических основаниях теоремы Колина. Это приложение, как и любые другие приложения, читать совершенно не обязательно. Но оно жутко интересное. Вам понравится.

Джон Грин

[приложение]

Озарение Колина имеет три составляющие.

Во-первых, он заметил, что отношения – это такая штука, для которой можно построить график; один из таких графиков приведен ниже.

Согласно теории Колина, горизонтальная линия (называемая осью Х) обозначает время. Первый раз, когда кривая пересекает ось Х, – это начало отношений, а когда второй – расставание. Если в промежутке кривая проходит над осью X (как в нашем примере), значит, девочка бросает мальчика; если же кривая проходит под осью X, это означает, что мальчик бросает девочку. («Мальчик» и «девочка» в нашем случае – обозначения условные; в случае однополых отношений, они могут быть «мальчик 1» и «мальчик 2», или «девочка 1» и «девочка 2».) На нашем графике пара впервые целуется во вторник, и девочка бросает мальчика в среду. (В целом, вполне типично для романа между Колином и Катериной.)

Поскольку кривая пересекает ось X только в начале и конце отношений, то, чем дальше проходит кривая от оси, тем дальше момент расставания, или, говоря иначе, тем лучше развиваются отношения.

Вот более сложный пример, график моего романа с одной из моих бывших.

Первый всплеск произошел в феврале, когда через считаные часы после нашей встречи вдруг началась метель и она, разбив машину на заледеневшей дороге, сломала руку. Нам пришлось запереться в моей квартире. Она глотала обезболивающие, а я пытался сжиться с новыми для себя ролями медбрата и бойфренда, что основательно вскружило мне голову. Но этот период закончился внезапно, когда, две недели спустя, снег растаял, рука зажила, и, выбравшись из моей квартиры во внешний мир, мы немедленно обнаружили, что у нас совершенно разный образ жизни и не так уж много общего.

Следующий, менее сильный всплеск произошел, когда мы поехали отдыхать в Будапешт. Отдых быстро подошел к концу, когда мы заметили, что наши романтические каникулы состоят из того, что мы примерно двадцать три часа в день ссоримся из-за мелочей.

Кривая наконец пересекает ось X в августе, когда я бросил ее и она ровно в полночь выставила меня, бездомного и нищего, из квартиры на улицы Беркли.

Второй ингредиент озарения Колина – тот факт, что графики (в том числе и графики романтических отношений) можно представить в виде функций. Сейчас я объясню, потерпите.

Во-первых, когда мы рисуем подобную диаграмму, то

каждую точку на ней можно представить в виде чисел. Отметим числа на горизонтальной (ось X) и на вертикальной (ось Y) оси. Теперь, чтобы обозначить точку на плоскости, нам достаточно указать два числа: одно, указывающее на расстояние от точки до оси X, и второе – до оси Y. Например, точка (2,1) находится около точки (2) на оси X и точки (1) на оси Y. Иначе говоря, она находится на два пункта правее и на один пункт выше точки пересечения осей X и Y, которая обозначается (0,0). Точка (0, -2) расположена на оси Y на два пункта ниже точки пересечения осей, а точка (-3, 2) – на три пункта левее и на два пункта ниже точки пересечения осей.

Теперь поговорим о функциях. Функция – это нечто вроде машины, превращающей одни числа в другие. Это правило очень простой игры: я даю вам одно число, а вы возвращаете мне другое.

Например, функция может сказать: «Возьмите число и умножьте его на него же» (то есть возведите в квадрат). Тогда наш диалог будет примерно таким.

Я: 1

Вы: 1

Я: 2

Вы: 4

Я: 3

Вы: 9

Я: 9 252 459 984

Вы: 85 608 015 755 521 280 256

Многие функции можно представить в качестве алгебраических уравнений. Например, функцию, о которой шла речь выше, можно записать так:

f(x) = x²

Это означает, что я даю вам число x, а вы умножаете его на него же (возводите в квадрат) и возвращаете получившееся число мне. Используя эту функцию, мы сможем отметить все точки вида (x,f(x)). Вместе эти точки образуют некую кривую на плоскости, и мы называем эту кривую «графиком функции». Возьмем функцию

Отметим точки (1, 1), (2, 4) и (3, 9). Также отметим (0, 0), (-1, 1), (-2, 4) и (-3, 9). (Помните, что если отрицательное число умножить на это же число, получится число положительное.)

Как вы, наверное, уже догадались, график будет иметь вид вот такой кривой:

Вы могли заметить, что этот график, к сожалению, довольно плохо годится для отображения отношений. Графики, которые Колин использует для своей теоремы, должны пересечь ось Х дважды (в первый раз – когда пара начинает встречаться, и во второй – в момент расставания), а наш график коснулся ее только единожды. Но это можно легко исправить, используя чуть более сложные функции. Возьмем, например, функцию:

График Колину знаком – это график короткого романа, который завершается тем, что его бросает девочка (нам известно, что девочка бросает Колина, потому что в промежутке между первым поцелуем и расставанием график проходит над осью Х). В общих чертах этот график верно описывает историю жизни Колина. Теперь остается только немного подправить ее, чтобы уточнить детали.

Одно из главнейших направлений математики в двадцатом веке – изучение семейств объектов. (Когда математики говорят «семейство», они имеют в виду «любое количество сходных объектов». Например, стул и стол принадлежат к семейству «мебель».)

Вот в чем идея: линия – это не более чем множество (семейство) точек; плоскость – семейство линий и так далее. Это аргумент в пользу того, что если вам интересен один объект (например, точка), то еще интереснее будет изучать все семейство сходных объектов (например, линию). В последние шестьдесят лет этой точки зрения придерживаются все ведущие математики мира.

Самое время поговорить о третьем кусочке пазла под названием «Эврика, или Озарение Колина». Каждая Катерина уникальна, и каждая из них бросает Колина уникальным образом. Это означает, что, как бы тщательно Колин ни работал над усовершенствованием одной функции или одного графика, результат будет касаться только одной Катерины. На самом деле Колину нужно изучить всех возможных Катерин со всеми их функциями. Другими словами, ему нужно исследовать все семейство функций Катерин.

Итоговое открытие Колина таково: романтические отношения можно отобразить на графике, а графики – это отображения функций, и все эти функции можно свести к одной (очень сложной) формуле, которая позволит ему предсказать, когда его бросит следующая Катерина (и, что важнее, бросит ли она его вообще)[89].

Давайте я объясню на примере, что это значит. Возьмем первую формулу Колина. Она выглядит так:

f(x) 5 D³x² 2D

Для того чтобы ее объяснить, мне предстоит ответить на множество вопросов.

Во-первых, что такое D? Это дифференциал Бросальщика/ Брошенного: число, определяющее, где находится человек на нашей Шкале Разбитых Сердец.

Если вы пытаетесь предсказать, как будут развиваться отношения между мальчиком и девочкой, вы берете дифференциал Б/Б мальчика и вычитаете из него дифференциал Б/Б девочки. (Если дифференциал Б/Б мальчика = 2, а дифференциал Б/Б девочки = 4, то мы получим D = минус 2.)

Теперь посмотрим, как это отразится на графике. В вышеприведенном примере мы имеем функцию

f(x) 5 28x² + 2,

график которой выглядит так:

Как видите, роман длится недолго, и девочка бросает мальчика (ситуация, знакомая Колину).

Если же дифференциал Б/Б мальчика = 5, а дифференциал Б/Б девочки = 1, то мы получим D = 4 и функцию

f(x) 5 64x² 24

с таким графиком:

Этот роман – еще короче, но, судя по всему, еще напряженней (вершина очень крутая), и на этот раз мальчик бросает девочку. К сожалению, у этой формулы есть изъяны. Во-первых, если D = 0, то есть пара имеет одинаковый результат на Шкале Разбитых Сердец, то мы получим функцию

f(x) = 0,

график которой – простая горизонтальная линия, и по ней невозможно определить, когда отношения начинаются или заканчиваются.

Главная проблема в том, что совершенно абсурдно думать: отношения настолько просты, что их графики совершенно однотипны, – и именно это Линдси Ли Уэллс помогает Колину понять. И итоговая формула Колина гораздо сложнее.

Но уже здесь заметно главное: поскольку D может быть разным, эта формула описывает целое семейство функций, каждая из которых, в свою очередь, описывает отношения с одной из Катерин. Так что Колину осталось только добавить больше переменных (ингредиентов вроде D) в эту формулу, чтобы она описывала более обширное семейство функций и, возможно, смогла бы охватить весь сложный и труднопредсказуемый мир расставаний с Катеринами. Именно это Колину и помогает понять Линдси.

Такова история Колина Одинца, его Эврики и Теоремы Предсказуемости Катерин. Должен заметить, что хотя ни один разумный взрослый математик (по крайней мере, тот, у кого есть сердце) не станет всерьез утверждать, что развитие романтических отношений можно предсказать с помощью единственной формулы, в последнее время над этим вопросом кое-кто задумывался. Говоря точнее, психолог Джон Готтман (долгое время возглавляющий «Лабораторию любви» Вашингтонского университета) вместе с математиком Джеймсом Мюрреем и другими соавторами написал книгу «Математика брака», в которой сделана попытка математическими методами предсказать, распадется ли брак[90]. В общих чертах идея напоминает теорему Колина, но математически она гораздо более сложна, а итоговый результат – гораздо более скромен (авторы не берутся предсказать каждый развод, а просто делают некоторые обоснованные предположения)[91].

И последнее, о чем хотелось бы сказать: несмотря на известную привычку Джона пользоваться биографиями друзей в качестве материала для своих книг и на то, что я был развитым ребенком, Колин – это вовсе не я. Если на то пошло, я за всю жизнь поцеловал только двух Катерин. И что интересно, за всю мою карьеру патологического Бросальщика, только Катерины бросили меня сами. Странно. Даже интересно, не скрыта ли где-то здесь формула…

Дэниэл Бисс,

младший преподаватель Чикагского университета и научный сотрудник Института математики Клея

[благодарности]

1. Моей подруге и несравненному редактору, Джули Стросс-Гейбл, которая работала над этой книгой во время беременности. Я так сильно полагаюсь на Джули, что однажды – чистая правда! – попросил ее отредактировать электронное письмо, написанное женщине, для которой тогда я был «просто другом», но сейчас связан с ней «священными узами брака». Кстати…

2. Саре (см. посвящение).

3. Моему учителю, соавтору и лучшей подруге Айлин Купер. Почти все хорошее, что случалось в моей жизни, случалось благодаря ей. И именно она помогла мне завоевать сердце той, кому предназначена Благодарность #2.

4. Дорогому другу Дэниэлу Биссу, который, к моему счастью, является одним из лучших математиков Америки и одним из лучших педагогов по этому предмету. Без Дэниэла я бы никогда не задумал эту книгу и тем более не написал бы ее.

5. Моей семье – Майку, Сидни и Хэнку Гринам.

6. Саре Шамуэй, моему талантливейшему редактору в Dutton, а также всем остальным в Dutton, и особенно Маргарет «Две буквы» Вуллатт.

7. Давнему другу из Объединенных Арабских Эмиратов, Гассану аль-Равасу, помогавшему мне с переводами на арабский.

8. Адриану Лаудермилку.

9. Биллу Отту.

10. Линдси Робертсон.

11. Шеннон Джеймс и Сэму Холлгрену.

12. Дэвиду Левитану и Холли Блэк.

13. Джессике Тучински.

14. Брайану Деррису.

15. Левину О’Коннору и Рэнди Риггсу.

16. Розмари Сэндберг.

17. Booklist.

18. Библиотекарям всего мира, и конечно же…

19. Катеринам. Мне бы хотелось их всех перечислить, но a) мне не хватит места и б) я опасаюсь судебных исков.

Сноски

1

«Нашел!» (греч.)

2

Подробности позже.

3

Немецкое слово, означающее «хлюпик». Буквально: «мужчина, писающий сидя». Странный народ эти немцы – у них на все слово найдется.

4

Кафир – нехорошее арабское слово, означающее «немусульманин»; обычно переводится как «неверный».

5

Транслитерированное исламское утверждение веры, означающее «Нет Бога, кроме Аллаха».

6

Как бы смешно это ни звучало, но Колин на самом деле очень хотел выучить санскрит. Среди мертвых языков санскрит – нечто вроде Эвереста.

7

Я люблю тебя (арабск.).

8

«Судья Джуди» – американское телевизионное шоу, представляющее собой имитацию гражданского судебного процесса. Ведущая шоу – судья Джудит Шейндлин. – Примеч. пер.

9

Возможно, стоит представить это в виде графика. Колин представлял деление людей на Бросальщиков и Брошенных в виде колокола. Большинство людей находятся в его середине, то есть имеют слабо выраженную склонность к одному из типов. Но, кроме того, есть еще Катерины и Колин:

10

Колин, как умная обезьянка, знал очень много слов, но ничего не смыслил в грамматике. А еще он не выговаривал букву «р». Простим его. Ему было два года.

11

Это название, кстати, невольно придумал Колин. Раньше это называлось «растяжкой», но однажды, когда ему делали растяжку, Колин закричал: «Не мучайте нежного человека!» С тех пор так и пошло.

12

Эта штука, fetor hepaticus, – симптом того, что печень вот-вот откажет. Изо рта реально начинает вонять трупным запахом.

13

Подробности позже, но если вкратце – годом раньше Колин заработал немалую сумму денег.

14

Среди многого прочего ни малейшего интереса не вызывали: пупиллярный сфинктер, митоз, архитектура барокко, анекдоты про физические формулы, британская монархия, грамматика русского языка и роль соли в истории человечества.

15

Опознавание злаков не входило в число талантов Колина.

16

С точки зрения Колина, мир можно было представить в виде следующей диаграммы.

17

«Пахнет так, будто я потерла шею малиновой жвачкой», – сказала она. Но это была неправда. Просто у духов был запах малиновой жвачки, и очень приятный, кстати.

18

Британский философ и политолог, который выучился читать и писать на латыни и греческом в том возрасте, когда остальные еще шнурки завязывать не умеют.

19

Вы наверняка заметили, что Колин уже догадался, что в истории о зайце и черепахе есть какой-то скрытый смысл, хотя какой именно – понял еще не совсем.

20

Но у него ничего не получилось, потому что, увы, он не был амбидекстром.

21

Редко употребляемое слово, которое означает «слишком много есть».

22

Теперь не говорят «до Рождества Христова» или «Рождества Христова», это уже не модно. Модно говорить «до нашей эры» и «такой-то год нашей эры».

23

«Титаны из штата Теннесси», футбольная команда г. Нэшвилл. – Примеч. пер.

24

Меня зовут Пьер. Когда я еду в метро, то музыкально пержу.

25

«Любовь любит любить любовь». Переведенная на французский цитата из «Улисса» Джеймса Джойса.

26

Дерьмо!

27

Не говори, что у меня геморрой. У меня нет геморроя.

28

Мама Колина называла это «заигрыванием», но Колин никогда не понимал почему.

29

Моя мама считает, что ты мне подходишь.

30

И почему это она так решила?

31

Американская поп-панк группа, известная веселыми легкомысленными песнями. – Примеч. пер.

32

Колин цитирует философский трактат «Левиафан» английского философа Томаса Гоббса. – Примеч. пер.

33

Хотя, конечно, он был гораздо способнее большинства его соучеников.

34

Подробное объяснение математического обоснования графика будет скучным и ужасно длинным. Для скучного и ужасного длинного в книгах обычно имеется отдельный раздел, который называется «Приложение». Именно в таком разделе вы найдете исчерпывающее объяснение всего, что в этой истории касается математики. В самой же истории математики больше не будет. Совсем. Обещаю.

35

«Украла», хотел поправить его Колин. Но грамотная речь – это не интересно.

36

Колин это сделал в десять лет, придумав предложение из ста слов, первая буква каждого из которых соответствовала знаку числа пи (а = 1, б = 2 и так далее, и = 0). Вот это предложение, если интересно: «В Африке гордые антилопы давно завидуют бронированным ежам, даже в детстве жуткая зависть ежикам заразна, в будущем желательно гладить ежей бритых, если гладить вообще, в жизни всякое бывает, ежики заводятся; дикие и бедные животные, жалкие грустные антилопы завидуют ежикам автоматически; если заметить в зарослях завидующую воинственным ежикам дикую антилопу и дать жалкой беззащитной измученной завистнице ежиков горсть замечательной горной голубики, даже завистница будет восторгаться, и ежики, жалея антилоп, едят голубику; и если б жили ежи богаче и жалели заморских завистниц, жевали б ежи желтый изюм, всю голубику жертвовали бы даром, величали б героями африканские антилопы ежиков и ели ежиков закуску!»

37

Я вовсе не хочу портить твое путешествие, но за пятьсот долларов в неделю я готов.

38

Путешествие и так вышло довольно фиговое, но я не хочу, чтобы работа отнимала у меня много времени. Мне нужно заниматься теоремой.

39

Нет уж, играть в скрэббл с Одинцем я не буду. Если я захочу напомнить себе, как я туп, лучше уж вспомню школьные оценки, спасибо.

40

Насчет восьми стаканов – сущая правда. Нет никаких причин пить по восемь стаканов воды в день, если вы, конечно, не большой любитель воды. Эксперты сходятся во мнении, что если с вами не произошло что-то ужасное, пить воду стоит только тогда, когда вам – сюрприз! – хочется пить.

41

Он нашел сорок, но понравились ему только две: «руке Кука» и «куку каре».

42

Например: «Чуб арапа К.», «Ч., раб паука», «Пачка рабу» и т. д.

43

Это правда. В слове «Жуан» два слога, это важно для метрической организации поэмы.

44

Испанский. Итальянский. Немецкий. Французский и английский. Русский. Латынь. Арабский…

45

Колин быстро понял, что Старнс имеет в виду не Соединенные Штаты Америки, а южный район штата Теннесси.

46

Gutshot – дословно: «удар в живот». – Примеч. пер.

47

Харам – арабское слово, означающее «Запрещено исламом».

48

Звучит глупо, но они всегда говорили друг другу «Я тебя лю», «Я по тебе ску» и т. д.

49

Чистая правда.

50

И снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова…

51

Как ни странно, Никола Тесла на самом деле любил птиц, правда не одноногих цыплят. Тесла, сделавший для электричества не меньше, чем Томас Эдисон, имел квазиромантическую привязанность к голубям. Особенно сильные чувства он испытывал к одной белой голубке. Он писал о ней: «Я любил эту голубку. Любил так, как мужчина любит женщину».

52

Который не был вундеркиндом, но все же оказался вполне всамделишным гением. Впрочем, не все открытия Эдисона на самом деле принадлежали ему. Например, лампочку, строго говоря, изобрел сэр Хамфри Дэви в 1811 году, но у него она вышла неважнецкой и все время гасла, а Эдисон ее усовершенствовал. Кроме того, он воровал идеи у Николы Теслы, того самого любителя голубей, о котором уже упоминалось ранее.

53

Скорее всего, Гедель стоит за делом о «Черном георгине», одним из самых знаменитых нераскрытых убийств в истории Калифорнии. Будучи вундеркиндом, он оказался весьма способным серийным убийцей, потому что его так и не поймали, и никто бы не узнал о его преступлениях, если бы его родной сын – чистая правда! – не работал детективом, расследующим убийства в Калифорнии. Благодаря серии невероятных совпадений он провел блестящее расследование и окончательно убедился в том, что его отец – убийца.

54

Как у парня по имени Херби получается быть крутым? Одна из величайших тайн мира, как людям с именем Херби, или Дилворт, или Вагина удается так легко преодолеть ужасность их имен, а Колину при этом навечно суждено быть Клоуном.

55

Хотя в Чикаго, по правде говоря, не так уж много бассейнов.

56

Во время первого он пригласил ее на свидание.

57

Телевидение изобрел школьник. В 1920 году мальчишка с запоминающимся именем Фило Т. Фарнсуорт придумал катодно-лучевую вакуумную трубку, использовавшуюся почти во всех телевизорах ХХ века. Ему было четырнадцать. Первый работающий экземпляр он собрал, когда ему был всего двадцать один год. А вскоре после этого он начал долгую и успешную карьеру хронического алкоголика.

58

Значение этой переменной Колин собирался получить, вычислив средний возраст пары и вычтя из него пять. Кстати, все сноски на этой странице имеют отношение к математике, поэтому читать их совершенно не обязательно.

59

Значение этой переменной Колин собирался получить, вычислив разницу в популярности между индивидами А и Б по шкале от минус 1000 до плюс 1000 (округленно), а потом разделив получившееся на 75. Положительное число означало, что более популярна девочка, отрицательное – что мальчик.

60

Значение этой переменной определялось как разница в привлекательности пары относительно друг друга на шкале от минус 5 до плюс 5. Положительное число означало, что девочка больше привлекает мальчика, а отрицательное – наоборот.

61

Расстояние между парой (в диапазоне от минус 1 до плюс 1) на шкале Бросальщика/Брошенного. Отрицательное число означало, что мальчик – более выраженный Бросальщик, положительное – что девочка.

62

Разница в общительности между парой в диапазоне от минус 5 до плюс 5. Положительное число означало, что девочка более общительна, отрицательное – что мальчик.

63

Это не считается математикой, и, чтобы счесть эту формулу по-своему красивой, вовсе не обязательно понимать, как она работает.

64

Той самой, красивой, с буквами.

65

Хотя Нобелевской премии по математике не существует, у него был бы шанс получить Премию мира.

66

То есть кабан.

67

Есть свинину – это харам в исламе. В иудаизме это тоже запрещено, но а) Колин был только наполовину евреем и б) он не был верующим.

68

Гаультерия – род растения семейства вересковых. Используется, в частности, как вкусовая добавка при изготовлении одного из видов жевательного табака. – Примеч. пер.

69

Вулканцы – вымышленная инопланетная раса из сериала «Звездный путь». Отличите льными особенностями вулканцев являются почти религиозная вера в логику и аргументацию и полное устранение из всех сфер жизни каких-либо эмоций. – Примеч. пер.

70

Хьюи Льюис и группа The News (Huey Lewis and The News) – американская поп-группа, пик популярности которой пришелся на восьмидесятые годы. – Примеч. пер.

71

Вертиго – потеря равновесия, которая сопровождается ощущением вращения тела вокруг предметов или предметов вокруг тела. – Примеч. пер.

72

Свинья (араб.).

73

Что, свиньи не говорят по-арабски? (араб.).

74

Сатана (араб.).

75

Лепрекон – маленький человечек, персонаж ирландского фольклора. – Примеч. пер.

76

Между шершнями и пчелами все же было одно важное различие, которое сейчас проявлялось в пульсирующей боли, которую чувствовал Колин. Пчелы жалят единожды, а потом умирают. Шершни же могут жалить многократно. Кроме того, шершни, как показалось Колину, намного злее. Пчелы хотят делать мед. Шершни хотят убивать.

77

Уильям Лайон Макензи Кинг, имен у которого хватило бы на двоих обычных людей (или на четырех Мадонн).

78

Клянусь Аллахом (араб.).

79

Записывай (араб.).

80

Букв.: лошадиный пенис (голл.).

81

Мой герой (нем.).

82

Линдси Лохан (род. 1986) – американская киноактриса, поп-певица, модель и дизайнер одежды. – Примеч. пер.

83

Девятого сентября в десять утра Гассан уже сидел на занятиях по английскому, хотя для этого ему пришлось пропустить встречу с любимой подругой и, возможно, тайной возлюбленной – судьей Джуди.

84

Мировой рекорд по плевку арбузной косточкой принадлежит Джиму Дитцу, который в 1978 году плюнул косточкой на расстояние 68 футов 11 дюймов. Колин явно стоял гораздо ближе к яме.

85

Подаяние беднякам, один из столпов исламской веры.

86

Сирано де Бержерак, герой комедии Эдмона Ростана; помогает красавцу Кристиану завоевать сердце его кузины Роксаны, в которую сам влюблен. – Примеч. пер.

87

Альбер Камю (1913–1960) – французский писатель и философ-экзистенциалист, лауреат Нобелевской премии по литературе. – Примеч. пер.

88

Сёрен Кьеркегор (1813–1855) – великий датский философ. – Примеч. пер.

89

Да, я знаю, что все это очень трудно запомнить. Джон же сказал, что Колин – вундеркинд.

90

Их опыт слишком сложен, чтобы его можно было пересказать здесь (сам я, например, не понял ни слова), но если вы хотите прочитать о нем, то можете поискать колоссальный и труднейший для восприятия том «Математика брака» авторства Готтмана, Мюррея, Свонсона, Тайсона и (еще одного) Свонсона или же прочитать гораздо более простую и увлекательную рецензию на эту книгу, написанную Джорданом Элленбером и доступную в Интернете по адресу http://slate.msn.com/id/2081484/.

91

Тоже мне, достижение! Я и сам могу строить предположения по поводу того, когда расстанутся мои друзья. Видимо, вся соль в том, что они смогли математически обосновать свои предположения.

Content

Джон Грин
Многочисленные Катерины

Сноски