Дин Кунц

Дом ужасов

Эта книга посвящается Марион Буш и Френку Скафати, двум людям, души которых теплее калифорнийского климата. Ты обретаешь силу, мужество и уверенность в себе всякий раз, когда действительно перестаешь смотреть страху в лицо. Ты способен сказать себе: «Я пережил весь этот ужас. Я смогу пережить и то, что грядет следом».

Ты должен делать то, без чего, по твоему разумению, обойтись нельзя.

Энн Рузвельт

Все счастливые семьи похожи друг на друга,

каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Лев Толстой

Не оглядывайтесь. Что-то, возможно, вас настигает.

Сатчел Пейдж

Пролог

Эллен Стрейкер сидела за маленьким кухонным столом в жилом трейлере производства компании «Эйрстрим», прислушиваясь к ночному ветру, стараясь не слышать странные скрипы, которые доносились из плетеной кроватки для новорожденного.

Высокие дубы, клены, березы покачивались в темной роще, где припарковался трейлер. Листья шуршали, как накрахмаленные черные юбки колдуний. Ветер слетал с затянутого облаками пенсильванского неба, проталкивая августовскую темноту сквозь деревья, мягко покачивая трейлер постанывая, нашептывая, вздыхая, пропитанный запахом надвигающегося ливня. Он подхватывал перемешанные звуки ярмарочного шоу, благо находились шатры и павильоны неподалеку, отрывал их друг от друга, словно листочки бумаги, а потом бросал в сетчатый экран, вставленный в открытое окно над кухонным столом.

Несмотря на несмолкающий голос ветра, Эллен все равно слышала этот нервирующий шум, доносящийся из детской кроватки, которая стояла в дальнем конце двадцатифутового трейлера. Поскрипывание, потрескивание, сухое шуршание, хруст. Чем больше она прилагала усилий, чтобы отсечь эти звуки, тем громче и отчетливее их слышала.

Она испытывала легкое головокружение. Возможно, начало действовать спиртное. Обычно она пила мало, но за последний час уговорила четыре стопки бурбона. Может, и шесть стопок. Она не помнила, сколько раз подходила к бутылке, три или только два.

Посмотрела на свои трясущиеся руки и задалась вопросом, достаточно ли она выпила, чтобы что-то сделать с ребенком.

За окном полыхнула далекая молния. От темного горизонта долетел раскат грома.

Эллен медленно перевела взгляд на детскую кроватку, стоявшую в тени у изножия кровати, страх, который охватывал ее, постепенно уступал место злости. Она злилась на Конрада, своего мужа, и злилась на себя за то, что влипла в такую вот историю. Но больше всего злилась на младенца, потому что младенец был отвратительным, наглядным свидетельством ее греха. Она хотела убить эту тварь… убить, похоронить и забыть о том, что оно вообще существовало… но знала, что должна достаточно выпить для того, чтобы лишить жизни ребенка.

Эллен подумала, что уже достигла требуемой кондиции.

Не без труда она поднялась и направилась к кухонной раковине. Вывалила наполовину расплавившиеся кубики льда, включила воду, помыла стопку.

Хотя струя воды с грохотом разбивалась о металлическую раковину, Эллен все равно слышала младенца. Слышала, как он шипел. Слышала, как перебирал маленькими пальчиками по плетеным стенкам, пытаясь выбраться из кроватки.

Нет. У нее слишком разыгралось воображение. Не могла она слышать этих звуков за грохотом льющейся из крана воды.

Она закрыла кран.

На мгновение трейлер заполнила абсолютная, могильная тишина. Потом она вновь услышала ветер, который на этот раз донес и отчаянный автомобильный гудок: на трассе кто-то то ли требовал, чтобы ему уступили дорогу, то ли выражал недовольство по поводу того, что дорогу ему не уступают.

А из кроватки доносилось поскрипывание.

Внезапно младенец вскрикнул.

Грубо, резко, издал вопль раздражения и злобы. Потом замолчал. На несколько секунд застыл, не шевелился, после чего из кроватки вновь послышались эти странные, неприятные звуки.

Дрожащими руками Эллен положила в стакан несколько кубиков льда, добавила пару порций бурбона. Она не собиралась больше пить, но крик ребенка, словно мощный тепловой выброс, сжег алкогольный туман, который окутывал ее. Она разом протрезвела, а с трезвостью пришел страх.

Хотя ночь выдалась жаркой и влажной, Эллен трясло.

Она уже не могла убить ребенка. Более того, ей недоставало храбрости даже для того, чтобы подойти к кроватке.

«Но я должна это сделать!» — подумала она.

Вернулась к диванчику, на три четверти охватывающему кухонный стол, села и маленькими глотками принялась опустошать стакан, чтобы вернуть храбрость, приходящую с опьянением, единственный вид храбрости, который был ей доступен.

«Я слишком молода, чтобы нести такую ношу, — думала она. — У меня нет для этого сил. Я это признаю, у меня просто нет для этого сил».

В двадцать лет Эллен Стрейкер была не только слишком молода, чтобы попасться в ловушку того безрадостного будущего, которое теперь лежало перед ней, но и слишком красива и жизнерадостна, чтобы приговорить себя к такой ответственности. Стройная, фигуристая девушка-женщина, она была бабочкой, которая еще не имела шанса расправить крылышки и продемонстрировать их великолепие. Темно-каштановые, почти черные волосы так хорошо гармонировали с темно-кари- ми, почти черными большими глазами. Естественный румянец щечек отлично ложился на смуглую кожу. Прежде чем выйти замуж за Конрада Стрейкера, она была Эллен Терезой Марией Джавенетто, дочерью симпатичного италоамериканца и очаровательной, с лицом Мадонны, италоамериканки. Ее национальные корни определялись не только средиземноморской красотой: она обладала редким даром находить радость в мелочах, встречала людей с улыбкой и открытым сердцем, как это и свойственно итальянцам. Такая женщина по определению должна жить легко и весело, наслаждаясь танцами и вечеринками. Но в первые двадцать лет жизни смеяться Эллен приходилось нечасто.

Детство ей выпало мрачное.

Подростковые годы стали тяжелым испытанием.

Хотя Джозефа Джавенетто отличала душевная теплота и доброе сердце, он не мог похвалиться твердым характером. Никогда не был хозяином в собственном доме, не мог сказать веского слова в вопросах воспитания дочери. Добрый юмор отца и его спокойная любовь не уравновешивали яростного религиозного фанатизма матери. В семье Джавенетто всем заправляла Джина, и перед ней Эллен приходилось держать ответ за любую провинность, истинную или мнимую. Существовали правила, бесконечный список правил, которые регламентировали жизнь Эллен, и девочке не дозволялось выйти за жесткие рамки любого из них. Джина поставила перед собой цель: воспитать дочь высоконравственной, правильной, богобоязненной.

Джину всегда отличала религиозность, но после смерти ее единственного сына она стала набожной до фанатичности. Энтони, старший брат Эллен, умер от рака в семь лет. Эллен тогда только-только исполнилось четыре, она еще не могла понимать, что происходит с братом, но видела, как быстро ухудшается его состояние. Джина восприняла трагедию как кару Божью, насланное на нее наказание. Она чувствовала, что чем-то вызвала неудовольствие Господа, вот он и забрал ее маленького сына. Начала ходить к мессе каждое утро, не только по воскресеньям, и тащила с собой дочь. Зажигала свечку за упокой души Энтони каждый день недели. Дома она перечитывала Библию от корки до корки, снова и снова. Часто заставляла Эллен сидеть и часами слушать Святое Писание, даже до того как девочка достаточно повзрослела и могла воспринимать услышанное. Джина не переставала говорить об аде: как там ужасно, какие жуткие страдания ждут грешника, как легко непослушный ребенок может оказаться в этом провонявшем серой месте. Так что по ночам маленькой Эллен постоянно снились отвратительные, кровавые кошмары, вызванные рассказами матери об адском огне и осуждении на вечные муки. И по мере того, как религиозный фанатизм Джины набирал силу, она добавляла все новые правила к уже существующему списку тех, по которым жила Эллен. И любое отклонение от них, по словам Джины, являло собой еще один шаг по дороге в ад.

Джозеф, уступив жене главенство в семье, и раньше не решался ей перечить, а уж теперь, когда она стала религиозной фанатичкой, даже не пытался повлиять на ее решения. Поставленный в тупик происходящими в Джине изменениями, не зная, как вести себя с новой женщиной, какой она стала, Джозеф проводил дома все меньше и меньше времени. Ему принадлежала портняжная мастерская (не слишком прибыльный бизнес, но и не подвластный конъюнктуре), и он значительно удлинил свой рабочий день. А когда не работал, проводил время с друзьями — не с семьей, поэтому Эллен доставалась лишь малая толика его любви и добродушия. Зато с избытком хватало материнской жесткости, даже жестокости.

Долгие годы Эллен мечтала о том дне, когда сможет покинуть родительский дом; мечтала точно так же, как заключенный мечтает об освобождении из тюрьмы. Но теперь, когда она жила самостоятельно, уже более года как вырвалась из- под железного контроля матери, ее будущее (а ведь казалось, что такого просто быть не может выглядело еще более мрачным, чем прежде. Куда как более мрачным.

Что-то постучало в сетчатый экран в окне над кухонным столом.

Эллен повернулась, посмотрела вверх. Поначалу ничего не увидела. Только темноту.

Тук-тук-тук.

— Кто там? — испуганно спросила она, сердце учащенно забилось.

Молния исчертила небо ослепительно яркими венами и артериями. В пульсирующем свете Эллен увидела больших белых бабочек, бьющихся об экран.

— Господи, — выдохнула она. — Всего лишь бабочки.

Она содрогнулась, отвернулась от окна, выпила бурбона.

Она не могла жить в таком напряжении. Во всяком случае, так долго. Она не могла жить в постоянном страхе. Ей не оставалось ничего другого, как что-то с этим сделать.

Убить ребенка.

В плетеной кроватке младенец вновь вскрикнул; коротко, резко, словно гавкнула собака.

Далекий раскат грома вроде бы ответил ребенку; небесный грохот на мгновение заглушил усиливающийся голос ветра и отразился от металлических стен трейлера.

Ночные бабочки продолжали биться о сетчатый экран: тук-тук-тук.

Эллен быстро допила оставшийся бурбон и добавила в стакан еще пару унций.

Она с трудом могла поверить, что действительно находится в таком жалком жилище, тоскующая и несчастная; казалось, все это дурной сон. Лишь четырнадцать месяцев тому назад она начала новую жизнь, полная радужных надежд, за которыми, как выяснилось, не стояло ничего, кроме наивного оптимизма. Мир, который она себе построила, превратился в руины так внезапно и столь быстро, что Эллен до сих пор не могла прийти в себя.

За шесть недель до своего девятнадцатого дня рождения она покинула отчий дом. Выскользнула из него ночью, не потрудившись сообщить об отъезде, не решившись объявить об этом матери. Оставила Джине короткую злую записку и сбежала с мужчиной, в которого влюбилась.

Ничего не знающая и не умеющая девушка из маленького городка, жаждущая удрать из-под родительского гнета, не могла устоять перед Конрадом Стрейкером. Высоким, стройным, с густыми, иссиня-черными волосами, аристократическим лицом: высокие скулы, патрицианский нос, сильный подбородок плюс ярко-синие глаза, да еще и двигался он с грацией танцора.

Но больше всего Эллен поразила даже не внешность Конрада, а его обходительность, обаяние. Как он говорил! В его устах даже запредельная лесть звучала так искренне, что ему хотелось поверить.

Да и сама идея убежать с участником ярмарочного шоу казалась такой романтичной. Они будут колесить по стране. И за год она увидит больше, чем могла бы увидеть за всю свою жизнь, если б осталась дома. И никакой тебе скуки! Только дни, наполненные весельем, музыкой, светом. И мир карни, так разительно отличающийся от рутины ее маленького городка в сельской глубинке штата Иллинойс. В этом мире не могло быть бесконечного списка правил, отступление от которых жестоко каралось.

Она и Конрад поженились в лучших традициях карнавального шоу. Церемония заключалась в том, что после завершения рабочего дня и закрытия ярмарочного городка они вдвоем прокатились на карусели в присутствии остальных участников ярмарочного шоу. И этот ритуал, по мнению карни, освятил и скрепил их союз точно так же, как и венчание в церкви.

Став миссис Конрад Стрейкер, Эллен не сомневалась, что впереди ее ждет только хорошее. И ошиблась.

До того, как сбежать с Конрадом, она знала его только две недели. Слишком поздно выяснилось, что за этот короткий промежуток времени она познакомилась лишь с его хорошей стороной. И только после свадьбы узнала, что он частенько пребывает в отвратительном настроении, жизнь с ним — не сахар, да еще он дает волю рукам. Иногда он бывал таким же обаятельным, как в те недели, когда ухаживал за ней, но обаяние на удивление резко могло смениться злобой. И в первый год их совместной жизни периоды мрачного настроения повторялись все чаще. Голос сочился сарказмом, лицо напоминало грозовую тучу, и он использовал любой повод, чтобы причинить Эллен боль. Обожал отвешивать ей оплеухи, бить, щипать. В самом начале их совместной жизни, до того, как Эллен забеременела, даже несколько раз ударил кулаком в живот. Узнав, что у них будет ребенок, Конрад стал сдерживать силу ударов, но руки пускал в ход по-прежнему.

На сроке в два месяца Эллен уже отчаянно хотелось вернуться домой к родителям. Но когда она представляла себе, какие ее ждут унижения, как ей придется вымаливать у Джины еще один шанс, какой самодовольной усмешкой встретит ее мать, становилось понятным, что нет у нее никакой возможности покинуть Стрейкера.

Потому что идти ей было некуда.

По мере того, как младенец рос у нее в животе, она убедила себя, что его рождение окажет на Конрада благотворное влияние. Он любил детей: глядя на то, как он возится с отпрысками других карни, двух мнений тут быть не могло. Опять же, перспектива самому стать отцом зачаровывала его. Вот Эллен и думала, что в присутствии малыша Конрад станет мягче, его характер изменится к лучшему.

Но шестью неделями раньше, когда ребенок Г родился, эта надежда рухнула. Эллен не поехала в больницу. В мире карни действовали свои законы. Она родила дома, в трейлере, с помощью повитухи-карни. Роды прошли относительно легко. Угрозы ее здоровью не возникло. Все обошлось без осложнений. За исключением… Младенца.

Она содрогнулась от отвращения, подумав о младенце, и вновь взялась за стакан. И, словно почувствовав, что она думает о нем, младенец в очередной раз подал голос.

— Заткнись! — крикнула она, зажав уши руками. — Заткнись, заткнись!

Куда там.

Кроватка тряслась и раскачивалась, потому что младенец извивался и сучил ножками от злобы. В Эллен допила налитый в стакан бурбон, нервно облизала губы и опять почувствовала прилив пьяной храбрости. Вылезла из-за столика. Покачиваясь, стояла в крошечной кухне. Гром гремел все чаще, накладываясь на музыку ярмарочного шоу, заглушая ее. Она двинулась к детской кроватке, остановилась у изножия. Включила лампу. Мягкий янтарный свет заполнил трейлер, разогнав тени по углам.

Младенец перестал дергаться. Уставился на нее, глаза сверкали ненавистью.

Ей стало дурно.

«Убей его», — сказала она себе.

Но злобный взгляд младенца гипнотизировал, Эллен не могла отвести глаза, не могла шевельнуться, у нее возникло ощущение, что она обратилась в камень.

Молния осветила окно, первые большие капли дождя упали на крышу трейлера вместе с докатившимся раскатом грома.

Она в ужасе смотрела на своего ребенка, капли холодного пота выступили на лбу. Младенец не был нормальным, о нормальности вообще не могло быть и речи. Для его отклонений от нормы еще даже не нашли медицинского термина. Собственно, его нельзя было называть ребенком. Он был не человеческим младенцем, а неким существом, не уродом, а представителем разумной цивилизации, кардинально отличающейся от человеческой.

Он был отвратительным.

— Господи, — язык Эллен заплетался. — Господи, ну почему я? Что я сделала, чтобы заслужить такое?

Большие, зеленые, нечеловеческие глаза чудовища по-прежнему злобно сверлили мать взглядом.

Эллен хотела отвернуться от него. Хотела выбежать из трейлера, в грохочущую грозу, в темноту. Хотела вырваться из этого кошмара, начать жизнь с чистого листа.

Существо дернулось, его ноздри шевельнулись, словно у волка или собаки, Эллен буквально услышала, как громко оно втягивает воздух, словно выделяя ее запах из других запахов трейлера.

«Убей его!»

В Библии сказано: «Не убий!» Убийство — грех. Если бы она задушила младенца, то попала бы в ад. Вереница жутких образов пролетела перед ее мысленным взором, образов ада, которые мать рисовала ей по ходу тысяч лекций об ужасных последствиях греха: улыбающиеся демоны сдирали плоть с костей живых, кричащих женщин, их кожистые черные губы пятнала человеческая кровь; жаркое пламя пожирало тела грешников; бледные черви кормились мясом мертвецов, пребывающих в сознании; агонизирующие люди корчились в озерах невероятно вонючей грязи. Эллен давно уже не ходила в церковь, более того, сердцем уже не была католичкой. Но годы ежедневных посещений мессы и вечерней молитвы, девятнадцать лет безумных проповедей Джины и суровых наказаний не могли так легко забыться. Эллен все еще верила в Бога, небеса и ад. Библейские заповеди не потеряли для нее прежней важности.«Не убий».

Но, конечно же, спорила она с собой, эта заповедь не прилагалась к животным. Нам разрешалось убивать животных, убийство животных не было смертным грехом. И эта тварь в детской кроватке была всего лишь животным, чудовищем, монстром. Не человеческим младенцем. А потому его убийством она не могла обречь свою бессмертную душу на вечные муки.

С другой стороны, откуда такая уверенность, что это не человеческий младенец? Родился-то он от мужчины и женщины. И разве можно найти более фундаментальный критерий принадлежности к человечеству? Ребенок был мутантом, но человеческим мутантом.

Эта дилемма казалась неразрешимой.

В детской кроватке маленькое смуглое существо подняло ручку, потянулось к Эллен. Нет, не ручку. Лапу. С длинными костистыми пальцами, слишком большими для шестимесячного младенца, пусть и крупного для своего возраста. Как и лапы животного, руки этого маленького чудовища не соответствовали размерам тела. Грубая черная шерсть покрывала тыльные стороны ладоней, особенно густо росла она около костяшек пальцев. Янтарный свет блеснул на острых кромках ногтей. Младенец цапанул воздух, но не смог добраться до Эллен.

В голове у нее не укладывалось, как такая тварь могла выйти из ее чрева. Как вообще могла существовать? Она знала, что у людей иногда рождаются уроды. Некоторые работали в одном из павильонов их ярмарочного шоу. Действительно, выглядели более чем странно. Но разве можно было сравнить их с этим младенцем? Он мог дать сто очков форы любому из этих уродов. Почему такое случилось? Почему?

Убийство этого ребенка стало бы актом милосердия. В конце концов, не было у него никакой возможности насладиться радостями нормальной жизни. Он всегда оставался бы уродом, объектом насмешек и презрения. Проводил бы дни в горечи и одиночестве. Ему бы отказывали во всех удовольствиях, у него не было шанса обрести счастье.

Более того, если бы ей пришлось всю жизнь приглядывать за этим существом, она тоже не смогла бы найти своего счастья. Даже мысль о том, что она будет растить это чудовище, повергала Эллен в отчаяние. Убийство обещало стать актом милосердия и для нее, и для этого наводящего ужас мутанта, который сейчас смотрел на нее из детской кроватки.

Но римская католическая церковь не признавала убийств из милосердия. Даже самые благие мотивы не спасли бы ее душу от ада. И Эллен знала, что мотивы ее далеко не чисты. Она хотела избавиться от тяжелой ноши, то есть частично старалась и ради себя.

Существо продолжало смотреть на нее, и у нее, возникло тревожное чувство, что эти странные глаза смотрят не только на, но и сквозь нее, читают ее мысли и душу, как раскрытую книгу. Существо знало, что она задумала, и ненавидело ее за это. Бледный язык твари медленно облизнул темные губы.

Монстр воинственно зашипел на нее. Человеческий это был мутант или нет, сочли бы его убийство за грех или нет, Эллен знала, что видит перед собой зло. Не просто деформированного младенца. Что-то другое. Гораздо худшее. Монстр таил в себе опасность. Зло. Эллен это чувствовала и сердцем, и разумом. Существо росло с пугающей скоростью. Ему всегда хотелось есть, и Эллен кормила его в два раза чаще, чем кормят обычного младенца. Неделю за неделей она наблюдала происходящие в нем изменения. С удивительной быстротой оно училось владеть своим телом. Вскоре могло начать ползать, потом ходить.

И что дальше? Каким большим и подвижным станет это существо, прежде чем она потеряет над ним всякий контроль?

Во рту пересохло, Эллен попыталась выработать хоть немного слюны, но напрасно.

Струйка холодного пота скатилась по лбу в уголок глаза. Она моргнула, выжимая солоноватую жидкость.

Если бы она могла сдать ребенка в приют для неполноценных детей, где ему и следовало быть, то убивать не было бы нужды. Но Конрад никогда не согласился бы отдать младенца. У мужа он не вызывал ни малейшего отвращения. Муж его совершенно не боялся. Более того, радовался ему больше, чем нормальному ребенку. Гордился тем, что стал отцом такого вот существа, а Эллен гордость эту воспринимала как признак безумия.

Но даже если бы она сдала существо в приют, это решение не было бы окончательным. Зло осталось бы. Она знала, что ребенок — зло, не было у нее в этом ни малейших сомнений, и чувствовала свою ответственность за то, что дала жизнь такому существу. Не могла просто повернуться к нему спиной и уйти, чтобы кто-то другой имел с ним дело.

А если, став больше, существо кого-то убьет? Не на нее ли ляжет вина за это убийство?

После того как пошел дождь, температура воздуха, который проникал в трейлер через открытые окна, значительно понизилась. И теперь легкий, ветерок обдувал шею Эллен арктическим холодом.

Ребенок предпринимал первые попытки вылезти из кроватки.

Наконец-то, собрав в кулак вселенную бурбоном храбрость, стуча зубами, Эллен дрожащими руками взяла младенца. Нет. Существо. Не следовало ей думать об этом монстре как о ребенке. Не могла она позволить себе сентиментальности. От нее требовались действия. Хладнокровие. Неумолимость. Непреклонность. Железная воля.

Она собиралась поднять эту мерзкую тварь, достать из-под головы подушку с атласной наволочкой и задушить этой самой подушкой, не оставляя на теле следов насилия. Хотела, чтобы смерть выглядела естественной. Даже нормальные, здоровые дети умирали в кроватках без видимых причин. Никто бы не удивился и ничего бы не заподозрил, если бы этот жуткий уродец отошел во сне в мир иной.

Но едва Эллен подняла тварь с подушки, та отреагировала с такой дикой яростью, что план разом рухнул. Существо завизжало. Полоснуло ее когтями. Эллен вскрикнула от боли, когда острые ногти порезали кожу. Кровь. Из глубоких порезов тут же потекла кровь.

Младенец извивался, брыкался, и Эллен с трудом удерживала его на руках.

Тварь поджала губы и плюнула в нее. Сгусток густой, дурно пахнущей, желтоватой слюны угодил ей в нос.

Эллен содрогнулась, ее едва не вырвало.

А младенец-монстр растянул губы, обнажив испещренные темными пятнами десны, и зашипел.

Гром разорвал застывшую ночь, огни в трейлере мигнули, раз, другой, короткий период темноты подсветила молния, а потом вновь зажглись лампы.

«Пожалуйста, Господи, — взмолилась Эллен, — не оставляй меня в темноте с этой тварью».

Выпученные зеленые глаза, казалось, излучали какой-то особый, фосфоресцирующий свет, чего просто не могло быть.

Тварь кричала и извивалась.

Она обоссалась.

Сердце Эллен стучало, как отбойный молоток.

Тварь вырывалась из ее рук, царапаясь, нанося все новые раны. Рвала мягкую кожу ладоней, содрала один ноготь.

Эллен услышала какие-то странные, пронзительные крики, каких раньше никогда не было, и прошло несколько секунд, прежде чем поняла, что кричит она сама, охваченная паникой.

Если бы она могла бросить существо в кроватку, если б могла отделаться от него и убежать, она бы так и поступила, но внезапно выяснила, что не может освободиться от него. Тварь крепко держала ее руки и не отпускала.

Она вступила в борьбу с этим нечеловечески яростным младенцем, и детская кроватка едва не перевернулась. Тень Эллен дико отплясывала по большой кровати, по стене, захватывала даже потолок. Ругаясь, выбиваясь из сил, стараясь держать монстра на расстоянии вытянутой руки, Эллен сумела переместить левую руку на шею твари, потом правую, и тут уж она принялась сдавливать шею обеими руками, изо всех сил, скрипя зубами, испытывая отвращение к той дикой жестокости, что поднималась из глубин ее сознания, испуганная собственной, вновь открывшейся способностью творить насилие, но с твердой решимостью лишить эту тварь жизни.

Уродец умирать не соглашался. Эллен удивилась, какие у него на шее жесткие, неподатливые мышцы. Его пальцы ползли все выше по ее рукам, вновь и вновь протыкая ногтями кожу. Боль мешала Эллен вкладывать все силы в отчаянную попытку задушить тварь.

Уродец закатил глаза, потом вновь остановил взгляд на ней, и ненависти во взгляде только добавилось.

Серебряный поток густой слюны потянулся из уголка рта, вниз по подбородку.

Перекошенный рот широко раскрылся, темные, кожистые губы растянулись, змееобразный, в бледный, остроконечный язык скручивался и раскручивался.

Ребенок с невероятной силой тащил Эллен к себе. Она уже не могла удерживать его на безопасном расстоянии вытянутой руки. Он тянул ее к детской кроватке и одновременно поднимался ей навстречу.

«Умри, черт бы тебя побрал! Умри!» Теперь она наклонилась над кроваткой. Ушла головой в кроватку. В таком положении хватка ее пальцев ослабела. Лицо Эллен отделяли от лица уродца какие-то восемь или десять дюймов. Его вонючее дыхание било ей в нос. Он вновь плюнул в нее.

Что-то прошлось по ее животу.

Она ахнула, дернулась.

Затрещала рвущаяся материя. Блузка.

Ребенок пинался ногой с длинными пальцами, с острыми ногтями. Пытался расцарапать ей груди и живот. Она хотела бы отпрянуть, но тварь держала ее крепко, наделенная демонической силой и упорством.

У Эллен начала кружиться голова, от бурбона, от ужаса, перед глазами все поплыло, шум собственного дыхания оглушал, но как раз воздуха-то ей и не хватало: она понимала, что вот-вот лишится чувств. Пот лился со лба и капал на ребенка, с которым она боролась.

Тварь заулыбалась, предчувствуя победу.

«Я проигрываю, — в отчаянии подумала Эллен. — Как такое может быть? Господи, он же намерен убить меня!»

Громыхнул гром. Молния разорвала ночь. Порыв ветра качнул трейлер. Свет погас.

И не зажегся.

Ребенок продолжал яростно бороться за свою жизнь.

Он не был слабым, как человеческий младенец. При рождении весил одиннадцать фунтов, а за шесть недель набрал (такое трудно себе даже представить) еще двенадцать. И в этих двадцати трех фунтах не было ни жиринки. Только мышцы. Крепкий, жилистый младенец, прямо-таки юная горилла. Силой и энергией он не уступал шестимесячному шимпанзе, который выступал в одном из самых популярных номеров их ярмарочного шоу.

Детская кроватка с грохотом перевернулась. Эллен споткнулась об нее, упала на пол. Со вцепившимся в нее ребенком. Теперь он оказался в непосредственной близости. Какая там вытянутая рука! И он был наверху. В горле у него булькало. Он рычал. Его ноги упирались ей в бедра, и ногтями он пытался порвать плотную материю джинсов, которые были на ней.

— Нет! — закричала она.

В голове сверкнула мысль:«Я должна проснуться/»

Но Эллен знала, что она не спит.

Монстр продолжал держать ее правую руку, ногти впились в плоть, но отпустил левую. В темноте она почувствовала, что его пальцы с острыми ногтями тянутся к ее шее, к уязвимой яремной вене. Она резко дернула головой. И маленькая, но с очень уж длинными пальцами ручонка скользнула мимо шеи, острые ногти лишь на доли дюйма разминулись с ней.

Эллен перевернулась, и теперь ребенок-монстр оказался внизу. Всхлипывая, на грани истерики, она вырвала правую руку из пальцев твари, пусть и ценой новой боли, поймала в темноте маленькие запястья, развела в стороны, чтобы они никак не могли дотянуться до ее лица.

Тварь попыталась вновь ударить в живот, но Эллен избежала контакта с короткими, сильными ножками. Ей удалось поставить колено на грудь монстра, прижать его к полу. Коленом она давила изо всей силы, всем своим весом, и ребра и грудина младенца не выдержали. Она услышала, как в нем что-то хрустнуло. И он завопил, как баньши. Вот тут Эллен поняла, что у нее есть шанс выжить. Грудь под ее коленом подалась, в ней чавкнуло, и младенец прекратил всякое сопротивление. Руки, которые только что вырывались из ее пальцев, обмякли. Оборвался и крик. Существо застыло.

Эллен боялась убрать колено с груди. Она не сомневалась, что тварь только имитирует смерть. И, попытайся она встать, набросилась бы на нее, быстрая, как змея, вцепилась бы в горло, разорвала бы вены, артерии.

Прошли секунды.

Минуты.

В темноте Эллен начала молиться: «Иисус, помоги мне. Святая Елена, личная моя заступница, замолви за меня слово. Мария, Матерь Божья, услышь меня, помоги мне. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Мария, помоги мне, Мария, пожалуйста…»

Подача электричества восстановилась, Эллен вскрикнула, когда вспыхнул свет.

Под ней, на спине, все еще с бегущей из ноздрей и рта кровью, лежал ребенок-монстр и смотрел на нее выпученными, налитыми кровью глазами. Но не видел ее. Потому что смотрел в другой мир, в ад, куда она отправила его душу, если у него изначально была душа.

Крови было много. По большой части не Эллен.

Она убрала колено с ребенка-монстра.

Он не ожил, как с опаской ожидала она, не набросился на нее.

Выглядел, как большой раздавленный жук.

Эллен отползла от трупа, ни на секунду не выпуская его из виду, еще не в полной уверенности, что тварь мертва. Добралась до ближайшей стены, села, привалившись к ней спиной.

Воздух пропитался медным запахом крови, вонью ее собственного пота, озоном грозы.

Постепенно лихорадочное дыхание стало более упорядоченным: вдох-выдох, вдох-выдох…

Страх уходил, сердцебиение замедлялось, зато возрастала боль. Болели все мышцы и суставы: сказывалось напряжение борьбы с ребенком. Болел палец с содранным ногтем. Открытые участки кожи щипало, словно их полили кислотой. Поцарапанные пальцы и ладонь правой руки жгло, как огнем. Обе руки до локтя были разодраны в кровь острыми ногтями твари. Глубокие кровоточащие царапины остались и выше локтя.

Эллен заплакала. Не от физической боли. От душевной, от стресса, от страха. Слезами ей удалось снять значительную часть напряжения и малую — чувства вины.

— Я — убийца.

— Нет, он был животным.

— Он был моим сыном.

— Не сыном. Тварью. Проклятьем.

Она еще спорила с собой, пытаясь найти рациональное объяснение случившемуся, которое позволило бы ей жить дальше, примирить совесть с содеянным, когда дверь трейлера распахнулась, и вошел Конрад, подсвеченный вспышками молний. На нем был пластиковый плащ, с которого стекала вода. Черные волосы промокли и прилипли ко лбу. Ветер влетел в трейлер вместе с ним, будто большая собака, обежал все закоулки, все обнюхал.

Резкий, сжимающий горло страх вновь охватил Эллен.

Конрад закрыл за собой дверь. Повернувшись, увидел, что она сидит на полу, привалившись спиной к стене, в разорванной блузке, с обагренными кровью руками.

Она попыталась объяснить, почему убила ребенка. Но не смогла заговорить. Губы двигались, но ни одно слово с них не слетало, только сухой хрип. В синих глазах Конрада на мгновение застыло недоумение. Потом его взгляд сместился с Эллен на окровавленный труп ребенка, который лежал на полу в нескольких футах от нее.

Могучие руки сжались в большущие кулаки.

— Нет, — выдохнул он, не веря своим глазам. — Нет… нет… нет…

И медленно направился к маленькому трупику.

Эллен наблюдала за ним с нарастающей тревогой.

Потрясенный, Конрад опустился на колени рядом с мертвым существом и, казалось, целую вечность смотрел на него. Потом по щекам Конрада потекли слезы. Эллен никогда не видела его плачущим. Наконец он поднял с пола обмякшее тельце, прижал к груди. Ярко-алые капли крови ребенка-монстра падали на пластиковый плащ.

— Моя крошка, моя маленькая крошка, мой сладкий, маленький мальчик, — ворковал Конрад. — Мой мальчик… мой сын… что случилось с тобой? Что она с тобой сделала? Что она сделала?

Нарастающий страх Эллен придал ей сил, пусть и не так много. Опираясь о стену одной рукой, она поднялась. Ноги еще плохо держали ее. Колени обещали подогнуться при первом же шаге.

Конрад услышал ее движение. Вновь посмотрел на нее.

— Я… мне пришлось это сделать, — ее голос дрожал.

Синие глаза холодно смотрели на нее.

— Он напал на меня.

Конрад положил тельце на пол. Осторожно. Нежно.

«Со мной он таким нежным не будет», — подумала Эллен.

— Пожалуйста, Конрад. Пожалуйста, пойми.

Он встал и двинулся на нее.

Она хотела убежать. Не смогла.

— Ты убила Виктора, — просипел Конрад.

Он дал ребенку-монстру имя — Виктор Мартин Стрейкер. Эллен это казалось нелепым. Более чем нелепым. Опасным. Называя этого уродца по имени, ты начинаешь думать, что он — человеческий ребенок. А человеческим он не был. Не был, черт побери. Рядом с ним ни на секунду нельзя было терять бдительности. Сентиментальность делала уязвимым. Она отказывалась называть ребенка-монстра Виктором. Отказывалась признавать, что у него есть пол. Он не был маленьким мальчиком. Он был маленьким чудовищем.

— Почему? Почему ты убила моего Виктора?

— Он напал на меня, — повторила Эллен.

— Лгунья!

— Напал!

— Лживая сука!

— Посмотри на меня! — Она вытянула перед собой окровавленные руки. — Посмотри, что он со мной сделал.

Горе, написанное на лице Конрада, уступило место черной ненависти.

— Ты пыталась его убить, а он всего лишь защищал свою жизнь.

— Нет. Это было ужасно. Ужасно. Он рвал меня ногтями. Он пытался разорвать мне горло. Он пытался…

— Заткнись, — процедил Конрад сквозь зубы.

— Конрад, ты знаешь, каким неистовым он был. Иногда царапал и тебя. Если ты посмотришь правде в лицо, если заглянешь в свое сердце, тебе придется признать, что я права. У нас родился не ребенок. У нас родился монстр. Страшный. Злой. Конрад…

— Я велел тебе закрыть свой грязный рот, ты, гнусная сука!

Его трясло от ярости. На губах появились капельки вспененной слюны.

Эллен сжалась.

— Ты собираешься вызвать полицию?

— Тебе известно, что карни никогда не обращаются к копам. Карни сами решают свои проблемы. Я знаю, что делать с такой дрянью, как ты.

Он собирался ее убить. Она в этом уже не сомневалась.

— Подожди, послушай, позволь мне все объяснить. Какая у него могла быть жизнь? — пыталась она убедить его в своей правоте.

Конрад мрачно сверлил ее взглядом. В глазах стояла ярость, густо замешенная на безумии. Эллен чувствовала, что дело идет к взрыву. Последние остатки здравомыслия покидали Конрада.

Но телу Эллен пробежала дрожь.

— Всю свою жизнь он был бы несчастным. Всеми презираемым выродком. Не смог бы наслаждаться самыми обыденными радостями жизни. Я не сделала ничего плохого. Лишь избавила это существо от несчастий, которые выпали бы на его долю. Вот что я сделала. Спасла от долгих лет одиночества, от…

Конрад влепил ей крепкую пощечину.

В испуге она посмотрела налево, направо… бежать было некуда.

Его лицо более не выглядело аристократическим. Исказилось донельзя, стало волчьим, внушало дикий страх.

Он придвинулся ближе, вновь отвесил пощечину. Потом пустил в ход кулаки, бил в живот и по ребрам.

Она слишком ослабела, слишком вымоталась, чтобы сопротивляться. Соскользнула по стене на пол, как полагала, навстречу смерти.

«Мария, Матерь Божья!» Конрад схватил ее одной рукой, поднял, принялся отвешивать пощечины. Эллен потеряла им счет, потом потеряла способность отличать новую боль от мириада старых болей и наконец потеряла сознание.

После неопределенного периода времени очнулась, вернувшись из какого-то темного места, где гнусавые голоса угрожали ей на разных языках. Открыла глаза, не понимая, где находится.

Потом увидела маленький жуткий трупик на полу, лишь в нескольких футах от себя. Уродливое лицо, с застывшей навеки злобной ухмылкой, смотрело на нее.

Дождь барабанил по крыше трейлера.

Она лежала на полу. Поднатужилась и села. Чувствовала себя ужасно. Внутри все болело.

Конрад стоял у кровати, на которой Эллен увидела два открытых чемодана. В них он бросал ее одежду.

Он ее не убил. Почему? Собирался же забить ее до смерти. Почему передумал?

Со стоном она поднялась на колени. Во рту стоял вкус крови. Пара зубов шатались. С неимоверным усилием Эллен встала.

Конрад захлопнул крышки чемоданов, пронес их мимо нее, распахнул дверь трейлера, вышвырнул наружу. Ее сумочка лежала на кухонном столике. С ней он поступил точно так же. Повернулся к Эллен:

— Теперь ты. Убирайся отсюда и никогда не возвращайся.

Она не могла поверить своим ушам. Он отпускает ее живой. Это какой-то подвох.

Конрад возвысил голос:

— Убирайся отсюда, шлюха! Шевелись! Быстро!

Шатаясь из стороны в сторону, словно детеныш, делающий первые шаги, Эллен прошла мимо Конрада. В напряжении, ожидая, что сейчас на нее вновь посыпятся удары, но Конрад не поднял руки.

Заговорил, лишь когда она добралась до порога, обильно поливаемого дождем:

— И вот что еще.

Она повернулась к нему, прикрылась рукой от удара, который, она знала, рано или поздно последует.

Но он не собирался ее бить. По-прежнему кипел от ярости, но уже мог контролировать себя.

— Рано или поздно ты выйдешь замуж за мужчину из обычного мира. Родишь ребенка. Может, двоих или троих.

В его зловещем голосе ощущалась угроза, но она еще слишком плохо соображала, чтобы понять, о чем он. И молча ждала продолжения.

Его тонкие, бескровные губы разошлись в ледяной улыбке.

— Когда у тебя снова появятся дети, когда у тебя появятся дети, которых ты будешь любить и лелеять, я приду и заберу их. Куда бы ты ни уехала, как бы далеко ни поселилась, Какое бы новое имя ни взяла, клянусь, что заберу. Найду тебя и заберу твоих детей, как ты забрала моего маленького мальчика. Я их убью.

— Ты безумен, — выдохнула Эллен.

Жестокая улыбка продолжала изгибать его губы.

— Ты нигде от меня не спрячешься. Не будет для тебя в этом мире безопасного уголка. Ни одного. Всю жизнь тебе придется постоянно оглядываться. А теперь пошла вон, сука. Уберись отсюда прежде, чем я все-таки решу размозжить тебе голову.

И Конрад шагнул к ней.

Эллен как могла быстро покинула трейлер, спустилась по двум металлическим ступенькам в темноту. Трейлер стоял на поляне, вокруг росли деревья, но кроны не нависали над ним, не защищали от дождя. Так что промокла Эллен в считанные секунды.

Конрад эти секунды простоял в дверном проеме, подсвеченный янтарным светом. В последний раз бросил на нее злобный взгляд и захлопнул дверь.

Со всех сторон ветер тряс деревья. Листва шуршала, словно сминаемая и выбрасываемая надежда.

Эллен подобрала сумочку и оба выпачканных в земле чемодана. Прошла через моторизированный городок карни, мимо других жилых трейлеров, грузовиков, легковушек, нещадно поливаемая дождем.

В некоторых из трейлеров жили ее друзья. Ей нравились многие из встреченных ею карни, и она знала, что все они относились к ней хорошо. Шлепая по лужам, с надеждой смотрела на некоторые из освещенных окон, но не остановилась ни разу. Не знала, как отреагируют ее друзья-карни, узнав, что она убила Виктора Мартина Стрейкера. Большинство карни были изгоями, людьми, которые не смогли бы жить где-то еще, вне ярмарочных шоу. Вот почему они яростно защищали себе подобных, а во всех остальных видели чужаков. Их столь сильно развитое чувство общности могло распространяться и на ребенка-монстра. И они, скорее всего, встали бы на сторону Конрада, потому что его родителями были карни, то есть сам он с первого дня своей жизни находился среди карни, тогда как Эллен лишь четырнадцать месяцев тому назад избрала кочевой образ жизни.

Эллен шла и шла.

Оставила позади большую рощу, где расположился городок, вышла на центральную аллею между павильонами ярмарочного шоу. Дождь молотил по ней, по земле, по усыпанным гравием дорожкам, островкам опилок около некоторых павильонов.

Павильоны уже закрылись. Горели лишь несколько фонарей. Подвешенные на гибких тросах, они мотались из стороны в сторону, под ними плясали тени. И сотрудников, и зрителей разогнала непогода. Эллен увидела только двух карликов в желтых дождевиках. Они сновали между темной каруселью и аттракционом «Большие шаги». Посмотрели на Эллен, их глаза вопросительно поблескивали под капюшонами, но ничего не спросили.

Она направлялась к воротам. Несколько раз оглянулась, опасаясь, что Конрад передумает и бросится за ней.

Парусиновые стены павильонов прогибались под напором ветра, рвались с колышков. В пелену дождя начали вплетаться щупальца тумана, темное «Чертово колесо» напоминало доисторический скелет, странный, загадочный, его знакомый контур искажался ночью и сгущающимся туманом.

Она миновала и «Дом ужасов». Он принадлежал Конраду, который работал в нем каждый день, сверху на нее смотрело гигантское, хитро-злобное лицо клоуна. Шутки ради художник взял за основу лицо Конрада. Сходство Эллен видела даже в густом сумраке. У нее возникло неприятное ощущение, будто громадные, нарисованные клоунские глаза наблюдают за ней. И она поспешила миновать «Дом ужасов».

Добравшись до ворот ярмарочного комплекса, остановилась, внезапно осознав: она же не знает, что делать дальше. Не было места, куда бы она могла пойти, не было человека, к которому могла бы обратиться.

А вокруг, будто насмехаясь над ней, завывал ветер.

Той же ночью, только позже, когда грозовой фронт прошел и с неба накрапывал лишь мелкий дождик, Конрад залез на темную карусель. Сел на одну из весело раскрашенных скамей, не на лошадку.

Кори Бейкер, который запускал и останавливал карусель, встал за пульт управления. Включил огни, большой двигатель, повернул рукоятку, карусель начала обратное вращение. Зазвучала веселенькая музыка, которая, однако, не развеяла мрачности церемонии.

Деревянные жеребцы и кобылки мчались хвостами вперед, совершая круг за кругом.

Конрад, единственный пассажир, смотрел прямо перед собой, поджав губы, с каменным лицом.

Такая поездка на карусели символизировала семейный разрыв. Невеста и жених ехали в привычном направлении, вперед, если хотели пожениться. Любой из них мог получить развод, проехавшись на карусели задом наперед, в одиночку. Эти церемонии посторонним казались абсурдом, но карни в своих традициях видели куда меньше нелепого, чем в религиозных или юридических ритуалах окружающего их мира. Пять карни, свидетели развода, наблюдали за вращающейся в обратном направлении каруселью. Кори Бейкер и его жена, Зена Пенецки, молодая девушка, которая танцевала канкан, и два урода: невероятно толстая женщина, которая была еще и бородатой женщиной, и человек-крокодил, кожа которого действительно была очень толстой и чешуйчатой. Они стояли под моросящим дождем, молчаливо наблюдая, как Конрад кружится в холодном воздухе и тумане под веселенькую музыку.

После того как карусель сделала полдюжины оборотов, Кори выключил двигатель. Карусель начала замедлять ход.

И дожидаясь, пока она полностью остановится, Конрад думал о детях, которых со временем родит Эллен. Поднял руки и посмотрел на них, стараясь представить себе, как эти самые пальцы покраснеют от крови детей Эллен. Через пару лет она обязательно выйдет замуж, такие красотки не могут долго оставаться без мужского внимания. через десять лет у нее будет хотя бы один ребенок. Через десять лет он, Конрад, начнет ее искать. Наймет частных детективов, за ценой не постоит. Он точно знал, что уже к утру Эллен не будет воспринимать его угрозу серьезно, но совсем не шутил. И найдя ее годы спустя, когда она будет ощущать себя в полной безопасности, он намеревался отнять у нее самое дорогое.

Только ради этого Конрад Стрейкер и собирался жить дальше. Ради мести.

* * *

Эллен провела ночь в мотеле неподалеку от территории окружной ярмарки.

Спала плохо. Хотя перевязала раны, они горели, и она никак не могла найти удобного положения. Хуже того, стоило ей задремать на несколько минут, как ее начинали мучить кровавые кошмары.

Просыпаясь, смотрела в потолок, тревожась о будущем, все глубже погружаясь в депрессию. Куда ей идти? Что делать? Денег у нее было немного.

Однажды, в какой-то самый тяжелый для себя момент, подумала о самоубийстве. Но тут же отогнала эту мысль. Возможно, она не попала бы в ад за убийство ребенка-монстра, но вот, покончив с собой, прямиком отправилась бы туда. Для католика самоубийство — смертный грех.

Религиозный фанатизм матери стал причиной того, что Эллен отвернулась от церкви, давно не переступала ее порог, но теперь вдруг осознала, что верит. Вновь стала католичкой, жаждала очистить душу исповедью, ощутить духовную поддержку мессы. Рождение этого чудовища, а особенно борьба с ним не на жизнь, а на смерть, убедили ее, что добро и зло — не абстрактные понятия, что Божьи силы и силы Сатаны сражаются в этом мире.

Лежа в кровати в номере мотеля, натянув одеяло до подбородка, она часто молилась в ту ночь.

И ближе к рассвету ей удалось на пару часов провалиться в глубокий, без сновидений, сон. Когда проснулась, депрессию сняло как рукой. Золотой солнечный свет вливался в окно, падал на нее, яркий и теплый, и Эллен почувствовала надежду на будущее. Конрад остался в прошлом. Навсегда. Ребенок-монстр умер. Навсегда. Перед ней открывался целый мир, предлагая ей разные возможности. После той печали, боли и страха, которые выпали на ее долю, она имела право на свою толику счастья.

Угрозу Конрада она уже выкинула из головы. Происходило это во вторник, 16 августа 1955 года.

Часть 1. ЭМИ ХАРПЕР

Глава 1

После праздничного бала по случаю окончания последнего учебного года средней школы Джерри Гэллоуэю хотелось заняться с Эми любовью. Его желание не являлось для нее сюрпризом. Он постоянно ее лапал. И тащил в укромное местечко.

Но Эми уже думала, что Джерри получил от нее очень много. Если: на то пошло, слишком много. Она от него забеременела.

Стоило ей подумать, что она беременна, и у нее начинало сосать под ложечкой. Она боялась всего того, с чем ей предстояло столкнуться в ближайшее время: унижение, разочарование отца, ярость матери… и по ее телу пробегала дрожь.

По ходу вечера Джерри несколько раз замечал эту дрожь, даже подумал, что причина — слишком холодный воздух, который гнала в спортивный зал система кондиционирования. На Эми было платье из зеленого атласа с открытыми плечами, и он то и дело предлагал ей накинуть на плечи шаль.

Они станцевали лишь несколько быстрых танцев, но не пропустили ни одного медленного. Джерри нравились медленные танцы. Нравилось крепко прижимать к себе Эми, когда они плыли по танцполу. Во время танца он обычно что-то шептал ей на ушко: и выглядит она потрясающе, и она самая сексуальная девчонка из всех, кого он когда-либо видел, и все парни с завистью заглядывают в вырез ее платья на груди, и она его возбуждает, еще как возбуждает. После чего прижимался к ней еще сильнее, чтобы она почувствовала стоящий колом член. Он хотел, чтобы она почувствовала, хотел, чтобы она знала, что возбуждает его. По разумению Джерри, стоящий член являл собой высший комплимент, который она могла от него получить.

Каким же тупицей был этот Джерри.

Разрешая Джерри вести ее по танцполу, разрешая тереться своим телом о ее, она задавалась вопросом: а почему вообще позволила ему прикоснуться к себе? Такому, если уж на то пошло, козлу.

Разумеется, он был красавчиком. Одним из самых красивых парней среди выпускников. Многие девушки думали, что Эми сильно повезло, когда она заарканила Джерри Гэллоуэя.

«Но ты же не отдаешь свое тело парню только потому, что он — красавчик, — думала она. — Господи, у тебя должны быть более высокие стандарты».

Интеллект Джерри очень уж сильно уступал его внешности. Не хватало ему ни ума, ни остроумия, ни доброты, проблемы других заботили его по минимуму. Он полагал себя крутым парнем, хорошо играл Джо Колледжа, но фасад скрывал пустоту.

Эми смотрела на других девушек, в шелке, атласе, кружеве, шифоне, с низкими вырезами на груди, с оголенными спинами, длинными юбками и туфельками. Прически, макияж, позаимствованные у матерей и тетушек драгоценности. Все эти девушки смеялись, прикидывались ультраискушенными, гламурными, даже уставшими от мирской суеты. Эми им завидовала. Они отлично проводили время.

А она была беременна.

Боялась, что вот-вот заплачет. Прикусывала язык, чтобы сдерживать слезы.

Праздничный вечер намечали закончить в час ночи. Потом с половины второго до трех часов утра выпускников ждал роскошный шведский стол, накрытый в одном из лучших ресторанов города.

Эми разрешили пойти на бал, но не в ресторан. Отец ее отпускал, но, как обычно, возразила мать. Отец говорил, что она может гулять до трех ночи, потому что случай особый, но мать хотела, чтобы она вернулась домой в десять вечера, за три часа до окончания бала. Эми всегда приходилось возвращаться домой в десять вечера по выходным, в девять — в дни школьных мероприятий. На этот раз отец твердо встал на ее сторону, и мать с неохотой пошла на компромисс: Эми может гулять до часу ночи. Мать не любила идти на уступки, и Эми знала, что потом она найдет много способов отыграться.

«Если бы все было, как хотела мать, — думала Эми, — если бы папа иной раз не вступался за меня, мне бы не разрешали ходить на свидания. Мне бы никуда не разрешали ходить, за исключением церкви».

— Ты просто динамит, — нашептывал ей Джерри Гэллоуэй, обнимая ее в следующем танце. — Ты так меня возбуждаешь, беби.

«Дорогая, дорогая мама, — с горечью думала Эми, — ты только посмотри, сколько пользы принесли твои правила и наставления. Все твои молитвы, все годы, когда ты таскала меня к мессе три, четыре, а то и пять дней в неделю, все эти вечерние чтения Библии перед сном. Видишь, мама? Видишь, какой из этого вышел толк? Я беременна. Меня накачали. И что подумает об этом Иисус? И что подумаешь ты, когда узнаешь? Что ты подумаешь о незаконнорожденном внуке?»

— Ты опять дрожишь, — заметил Джерри.

— Вдруг стало холодно.

В самом начале одиннадцатого, когда оркестр играл «Ярмарку в Скарборо», Джерри, кружа Эми по танцполу, предложил ей покинуть зал и провести остаток вечера вдвоем, только он и она, доказывая (так это он назвал) свою любовь друг к другу. А ведь считалось, что бал по случаю окончания школы — это особый вечер для девушки, теплые воспоминания о котором должны остаться с ней на всю жизнь, а не просто еще одна возможность потрахаться на заднем сиденье автомобиля бойфренда. Кроме того, они пришли на танцы лишь два с половиной часа тому назад. Эгоистичность Джерри начинала зашкаливать. Но, с другой стороны, напомнила она себе, он — всего лишь озабоченный подросток, не настоящий мужчина и, уж конечно, не романтик. Опять же со всеми своими тревогами она не могла стать полноценной участницей царящего вокруг веселья. Вот Эми и согласилась уйти с ним, хотя собиралась продолжить вечер совсем не так, как рассчитывал Джерри.

Покидая спортивный зал, на превращение которого в бальный организационный комитет потратил столько усилий, Эми оглянулась, чтобы бросить последний взгляд на гирлянды из фольги и гофрированной бумаги, на цветы из бумажных салфеток. Огни притушили. Под потолком медленно вращался зеркальный шар, разбрасывая тысячи отраженных лучиков. Зал выглядел экзотическим, таинственным. Но у Эми зрелище это вызывало только грусть.

Джерри принадлежал «Шевроле», сошедший с конвейера двадцатью годами раньше. Он сам восстановил автомобиль и поддерживал его в идеальном рабочем состоянии. Они выехали из города по узкой, извилистой Блэк-Холлоу-роуд. Наконец он свернул на проселочную дорогу, ведущую к реке, и остановил «Шевроле» среди высоких кустов и редких деревьев. Выключил фары и подфарники, потом двигатель, на пару дюймов опустил стекло, чтобы в кабину поступал теплый ночной воздух.

Обычно они приезжали сюда. Здесь Эми и забеременела.

Джерри повернулся к ней. В лунном свете, который падал в кабину через ветровое стекло, зубы его, казалось, фосфоресцировали. Он взял правую руку Эми и положил себе на промежность.

— Пощупай, беби. Видишь, что ты со мной делаешь?

— Джерри…

— Ни одна девушка не заводила меня, как ты.

Вторая его рука уже нырнула в вырез платья,

щупая груди.

— Джерри, подожди минутку.

Он наклонился к ней, поцеловал в шею. От него пахло «Олд спайс».

Эми убрала руку с его промежности. Отодвинулась.

Намека он не понял. Убрал руку из выреза только для того, чтобы взяться за застежку «молнии» на спине.

— Джерри, черт побери! — Эми оттолкнула его.

Он тупо вытаращился на нее.

— А? Что не так?

— Ты пыхтишь, как паровоз.

— Ты меня возбудила.

— Тебя возбудило бы и дупло.

— Это ты о чем?

— Нам нужно поговорить.

— Поговорить?

— Люди это делают, знаешь ли. Говорят перед тем, как трахаются.

Он какое-то время смотрел на нее, потом вздохнул.

— Ладно. И о чем ты хочешь поговорить?

— Дело не в том, чего я хочу. Нам нужно об этом поговорить.

— Что-то я тебя не понимаю, беби. Это загадка или что?

Она глубоко вдохнула, а потом выдала плохую новость:

— Я беременна.

На несколько секунд ночь застыла, и Эми слышала тихое журчание реки, от которой их отделяли двадцать футов. Квакнула лягушка.

— Это шутка? — наконец спросил Джерри.

— Нет.

— Ты действительно беременна?

— Да.

— Ох, дерьмо.

— Да, да, — голос ее сочился сарказмом, — всеобъемлющая оценка сложившейся ситуации.

— Не пришли месячные или что?

— Не пришли в прошлом месяце и не пришли в этом.

— Ты была у врача?

— Нет.

— Может, ты не беременна.

— Беременна.

— Живот у тебя не растет.

— Еще слишком маленький срок.

Он молчал, глядя на деревья и черную реку за ними.

— Как ты могла так поступить со мной? — наконец вырвалось у него.

Ее этот вопрос поразил. Она изумленно глянула на него, а когда увидела, что спрашивает Джерри на полном серьезе, горько рассмеялась.

— Может, я что-то упустила на уроках биологии, но, насколько я это понимаю, так поступил со мной ты, а не наоборот. И не пытайся взвалить вину на партеногенез.

— Парте… что?

— Партеногенез. Когда женщина беременеет сама, не найдя мужчину, чтобы оплодотворить яйцеклетку.

— Слушай, а такое возможно? — спросил он с ноткой надежды в голосе.

«Господи, ну до чего же он тупой», — подумала Эми. Как только она могла отдаться ему? У них же не было ничего общего. Она увлекалась искусством, играла на флейте, Любила рисовать. Джерри не интересовало искусство. Он обожал автомобили и спорт, а Эми едва терпела и первое, и второе. Ей нравилось читать, он полагал, что книги для девчонок и маменькиных сынков. Ни о чем не мог говорить дольше десяти минут, за исключением секса, автомобилей и футбола. Ну почему она ему отдалась? Почему?

— Да, конечно, — ответила она на его вопрос. — Конечно, партеногенез возможен… будь я насекомым. Или одним из определенных видов растений.

— Ты уверена, что у людей такого не бывает?

— Джерри, не можешь же ты быть таким тупым. Ты меня разыгрываешь, так?

— Я же никогда не слушал эту старую Амебу Петерсон, — ответил Джерри. — Биология — такая скучища. — Он помолчал, потом спросил: — И что ты собираешься делать?

— Я собираюсь сделать аборт.

Он мгновенно расцвел.

— Да, да, так будет лучше всего. Действительно будет. Это правильно. Для нас с тобой это наилучший вариант. Я хочу сказать, ты понимаешь, мы слишком молоды, чтобы связывать себя ребенком.

— С понедельника мы уже не учимся, — продолжила она. — Найдем врача, и он назначит нам день.

— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Разумеется.

— Почему?

— Господи, Джерри, я не хочу идти сама. Не хочу взваливать все это только на себя.

— Бояться тут нечего. Ты прекрасно со всем справишься. Я знаю, что справишься.

Эми пристально смотрела на него.

— Ты пойдешь со мной. Ты должен. Во-первых, ты должен одобрить гонорар врача. Может, нам придется заехать в несколько мест, чтобы найти наиболее подходящую цену, — она содрогнулась. — Это твое дело.

— Ты… ты хочешь, чтобы я заплатил за аборт?

— Я думаю, это справедливо.

— Сколько?

— Не знаю. Возможно, несколько сотен.

— Я не могу.

— Что?

— Я не могу за это заплатить, Эми.

— Два последних лета у тебя была неплохая работа. Ты работаешь по уик-эндам чуть ли не круглый год.

— За то, что выставляешь товары на полку в бакалейном магазине, много не платят.

— Минимум, установленный профсоюзом.

— Да, но…

— Ты купил этот автомобиль и отремонтировал его. У тебя приличная сумма на банковском счету. Ты частенько этим хвалился.

Он отпрянул.

— Я не могу тратить мои сбережения.

— Почему?

— В Калифорнии мне понадобится каждый доллар.

— Не поняла.

— Через две недели после получения свидетельства об окончании школы я уеду из этого глупого города. Здесь будущего для меня нет. Ройял- Сити. Смех, да и только. Что может быть королевского в этой дыре? И это, конечно, не сити. Это пятнадцать тысяч человек, живущих в одной дыре в глубинке штата Огайо. Да и весь штат — тоже дыра, только больших размеров.

— Мне тут нравится.

— А мне — нет.

— А на что ты рассчитываешь в Калифорнии?

— Ты что, шутишь? Там на каждом углу миллион возможностей для любого парня с головой.

— Но на что рассчитываешь в Калифорнии ты?

Он не понял, о чем она спрашивает. Не почувствовал шпильки.

— Я же только что сказал тебе, беби. В Калифорнии возможностей больше, чем где бы то ни было. Лос-Анджелес. Это мой город. Да! Такой парень, как я, может многого добиться в Лос-Анджелесе.

— Делая что?

— Все.

— Например?

— Абсолютно все.

— И как давно ты решил, что после школы поедешь в Лос-Анджелес?

— Где-то с год, — после паузы ответил он.

— Мне ты ничего не говорил.

— Не хотел тебя расстраивать.

— То есть собирался исчезнуть по-тихому.

— Черт, нет. Нет, собирался остаться на связи. Даже думал, что, возможно, ты поедешь со мной.

— Думал, как же! Джерри, ты должен заплатить за аборт.

— Почему ты не можешь за него заплатить? — Он чуть не плакал. — Ты работала прошлым летом. Ты работала по уик-эндам. Как и я.

— Моя мать контролирует мой банковский счет. Я не могу снять с него наличные, не сказав, зачем они мне нужны. Ничего не выйдет.

— Так скажи ей.

— Господи, не могу. Она меня убьет.

— Она на тебя накричит, может, на какое-то время не будет никуда выпускать из дома. Но переживет.

— Нет. Она меня убьет.

— Не говори глупостей. Она тебя не убьет.

— Ты не знаешь моей матери. Она очень строгая. А иногда… и злая. Кроме того, у нас католическая семья. Моя мать очень набожная. Очень, очень набожная. А для верующего католика аборт — ужасный грех. Мой отец даже бесплатно консультировал по юридическим вопросам лигу «Право на жизнь». Он — парень нормальный, но тем не менее аборт тоже не одобрит. И я точно знаю, что не одобрит мать. Никогда в жизни. Она заставит меня родить. Я знаю, что заставит. А я не могу. Просто не могу. Господи, не могу.

Эми начала плакать.

— Эй, беби, это не конец света, — Джерри обнял ее. — Ты это переживешь. Все не так плохо, как ты думаешь. Жизнь продолжается, знаешь ли.

Ей не хотелось обращаться к нему ни за духовной, ни за физической поддержкой. Только не к нему. Но деваться ей было некуда. Она положила голову ему на плечо, презирая себя за слабость.

— Успокойся, — продолжил он. — Успокойся. Все будет хорошо.

Наконец поток слез иссяк.

— Джерри, ты должен мне помочь. Ты должен, вот и все.

— Ну…

— Джерри, пожалуйста.

— Знаешь, будь у меня такая возможность, я бы помог.

Она отпрянула от него, вытирая глаза носовым платком.

— Джерри, часть ответственности твоя. Часть ответственности…

— Не могу, — твердо заявил он, убирая руку, которой обнимал ее.

— Ты только одолжи мне деньги. Я их верну.

— Ты не сможешь вернуть их за две недели. А мне понадобится каждый доллар, когда первого июня я уеду в Калифорнию.

— Только одолжи, — молить ей не хотелось, но выхода не было.

— Не могу, не могу, не могу! — он кричал, как ребенок, устраивающий истерику. Высоким, пронзительным голосом. — Забудь об этом! Забудь об этом, Эми. Мне нужен каждый цент, чтобы выбраться из этого вонючего городка!

«Боже, как я его ненавижу!»

Она ненавидела и себя, за то что позволила ему это сделать.

— Если ты как минимум не одолжишь мне деньги, я позвоню твоим родителям. Скажу им, что беременна твоим ребенком. Переведу стрелки на тебя, Джерри. — Она не думала, что ей достанет духа на такое, но надеялась, что угроза на него подействует. — Да поможет мне Бог, я даже заставлю тебя жениться на мне, если ничего другого не останется, но одна я ко дну не пойду.

— Ради бога, чего ты от меня хочешь?

— Помощи. Достойного поведения. Вот и все.

— Ты не сможешь заставить меня жениться на тебе.

— Может, и нет, — признала она. — Но проблем у тебя прибавится, и я наверняка смогу заставить тебя выплачивать деньги на содержание ребенка.

— Ты не сможешь заставить меня что-либо делать, если я буду в другом штате. Ты не сможешь заставить меня присылать деньги из Калифорнии.

— А вот это мы еще посмотрим, — хотя она полагала, что он прав.

— И потом, ты не сможешь доказать, что отец ребенка — я.

— А кто еще?

— Откуда мне знать?

— Ты — единственный, с кем я этим занималась.

— Но я точно не был первым.

— Мерзавец.

— Эдди Тол бот был первым.

— Я ни с кем этим не занималась с тех пор, как начала встречаться с тобой шесть месяцев тому назад.

— Откуда мне знать, что это правда?

— Ты знаешь. — Эми презирала его. Хотела пинать его и царапать лицо, пока оно не превратится в кровавую маску, но сдерживала себя, надеясь, что сможет чего-то от него добиться. — Это твой ребенок, Джерри. В этом нет никаких сомнений.

— Я никогда не кончал в тебя, — настаивал он.

— Пару раз кончил. А достаточно и одного.

— Если ты попытаешься подать на меня в суд, я представлю пять или шесть друзей, которые скажут, что за последние пару месяцев побывали у тебя в трусах.

— За всю свою жизнь у меня это было только с Эдди и тобой!

— В суде твое слово будет столь же весомым; что и их.

— Они солгут под присягой, а это преступление.

— У меня хорошие друзья, которые сделают все, чтобы защитить меня.

— Даже уничтожив мою репутацию?

— Какую репутацию? — фыркнул он.

Эми стало дурно.

Безнадега. Не было способа заставить его поступить правильно. Она осталась одна.

— Отвези меня домой.

— С удовольствием.

Обратная дорога заняла полчаса. За это время они не перемолвились ни словом.

Дом Харперов находился на Кленовой аллее, в облюбованном средним классом районе, с ухоженными лужайками, аккуратно подстриженными кустами, гаражами на два автомобиля. Харперы жили в двухэтажном особняке, построенном в неоколониальном стиле, с белыми стенами и зелеными наличниками. В гостиной на первом этаже горел свет.

Эми заговорила, когда Джерри остановил «шеви» у тротуара перед домом:

— Мы, вероятно, еще увидимся в школе на экзаменационной неделе. И мы обязательно увидимся на выпускной церемонии. Но, полагаю, говорим мы с тобой в последний раз.

— Будь уверена, — холодно согласился он.

— Поэтому я не хочу упустить этой возможности, чтобы сказать тебе, какой же ты мерзкий сукин сын. — Она прилагала все усилия к тому, чтобы голос оставался спокойным.

Он смотрел на нее и молчал.

— Ты инфантильный маленький мальчик, Джерри. Ты не мужчина и, скорее всего, никогда им не станешь.

Он не отреагировал. Они стояли под уличным фонарем, и она ясно видела его лицо. Оно оставалось бесстрастным.

Отсутствие реакции на ее слова разозлило Эми. Ей хотелось уйти, зная, что причинила ему душевную боль, какую причинил ей он. Но, увы, ни поливать грязью другого человека, ни ссориться она не умела. Обычно предпочитала жить и давать жить другим, но Джерри обошелся с ней очень уж несправедливо, вот она и хотела поквитаться. Потому и предприняла последнюю попытку ужалить его:

— То, что я тебе сейчас скажу, возможно, пойдет на пользу твоей следующей подружке. Ты остался маленьким мальчиком и в другом, Джерри. Ты трахаешься, как маленький мальчик. Остался инфантильным и по этой части. Я все надеялась, что ты станешь лучше, но куда там. Ты знаешь, сколько раз тебе удалось довести меня до оргазма? Три раза. За все те вечера, которые мы занимались любовью, я кончила только три раза. Ты неуклюж, груб и очень уж быстр. Прямо-таки кролик какой-то. Чик-чирик, и полный абзац. Сделай одолжение своей следующей подружке, прочти пару книг по сексу. Эдди Толбот тоже не был половым гигантом, но в сравнении с ним ты — полный отстой.

Она видела, как от ее слов каменело и наливалось кровью лицо Джерри, и поняла, что наконец-то задела его за живое. Внутренне торжествуя, она открыла дверцу, чтобы выбраться из салона.

Он схватил ее за руку, удержал.

— Знаешь, ты кто? Ты — свинья.

— Отпусти меня, — она попыталась вырваться. — Если не отпустишь, я объясню тебе, какую жалкую штучку в сравнении с Эдди Толботом носишь ты между ног, а я уверена, тебе этого знать не хочется.

Она слышала себя, чувствовала, что говорит как последняя шлюха, и тем не менее получала невероятное, какое-то звериное удовольствие от того шока, который отразился на его лице.

За последние месяцы у нее несколько раз возникло ощущение, что. Джерри и сам не уверен, что по этой части у него все в порядке, а теперь она в этом окончательно убедилась. Его охватила ярость. Он не просто отпустил ее руку, а отшвырнул, словно держал змею.

И когда она выбралась из автомобиля, прошипел вслед:

— Сука! Я надеюсь, твоя мамаша заставит тебя сохранить ребенка. И знаешь что? Я надеюсь, что это чертово отродье родится неполноценным. Да. Я надеюсь, он родится неполноценным. Я надеюсь, он не будет нормальным. Ты слишком уж говорливая сука, и я надеюсь, что у тебя на шее теперь будет висеть слюнявый маленький говнюк, который еще и не будет нормальным. И что бы ты сейчас ни сказала, никуда тебе от него не деться.

Она посмотрела на Джерри:

— Какой же ты подонок, — и прежде чем он успел ответить, захлопнула дверцу.

Он тут же включил передачу, газанул и рванул с места в визге шин.

А когда шум отъехавшего автомобиля стих, где-то неподалеку закричала ночная птица.

Эми двинулась к дому сквозь облако сизого дыма, пахнущего жженой резиной. Через пару шагов ее начало трясти.

Когда отец разрешил ей прийти домой позже, чем обычно, он сказал: «Выпускной бал — особый вечер в жизни девушки. Это событие. Как шестнадцатый или двадцать первый день рождения. Нет другого такого вечера, как выпускной бал».

Так оно и вышло, пусть отец говорил совсем о другом. Такого вечера в жизни Эми никогда не было. И она надеялась, что больше и не будет.

Выпускной бал, 17 мая 1980 года.

Эми знала, что эта дата навеки останется у нее в памяти.

Подойдя к двери, она замерла, взявшись за ручку. Ей не хотелось входить в дом. Не хотелось встречаться с матерью лицом к лицу.

Эми не собиралась признаваться в том, что беременна. Пока не собиралась. Возможно, через несколько дней. Через неделю или две. Если только у нее не останется выхода. А пока она собиралась искать другой выход, пусть даже не питала особых надежд на то, что его удастся найти.

В этот вечер она не хотела говорить с родителями, потому что очень нервничала, очень расстроилась из-за отношения к ней Джерри, и опасалась, что проговорится. Могла сказать лишнее, случайно или из-за подсознательного желания понести наказание за содеянное.

Влажной от пота рукой она все держалась за ручку двери.

Подумала о том, чтобы уйти. Покинуть город, начать новую жизнь. Да только идти ей было некуда. И денег у нее не было.

Груз ответственности, который она взвалила на свои плечи, был слишком тяжел. И Джерри в своей попытке обидеть ее, когда пожелал ей родить неполноценного ребенка, только увеличил эту ношу. Разумеется, она не верила, что проклятие Джерри обладает реальной силой. Но если бы мать заставила ее сохранить ребенка, существовала вероятность того, что он родится неполноценным и до конца жизни будет зависеть от нее. Вероятность маленькая, но не настолько, чтобы она выкинула слова Джерри из головы. Такое случалось постоянно. Неполноценные дети рождались каждый день. Без ног и без рук. С деформированным телом и головой. Слабоумные. Список врожденных дефектов получался очень длинным… и пугающим.

Вновь закричала ночная птица. Печальный крик полностью соответствовал ее настроению.

Наконец Эми открыла дверь и вошла в дом.

Глава 2

Тощий, белокожий, с белыми волосами, одетый во все белое, Призрак спешил по запруженной толпой центральной аллее, вдоль которой располагались павильоны ярмарочного шоу. Он напоминал колонну бледного дыма, без труда просачиваясь в малейшие зазоры между людьми. Казалось, его несет вечерний ветерок.

С платформы зазывалы «Дома ужасов», поднятой на четыре фута над центральной аллеей, Конрад Стрейкер наблюдал за альбиносом. Увидев приближающегося Призрака, он даже замолчал на полуслове, перестав расхваливать острые впечатления, ожидавшие тех, кто решался переступить порог «Дома». За спиной Стрейкера гремела зловещая музыка. Каждые тридцать секунд гигантское лицо клоуна (куда больших размеров, более сложное, более живое, чем то, что возвышалось над его первым «Домом ужасов» двадцатью семью годами раньше) подмигивало прохожим, и записанный на пленку голос хрипло хохотал:«Ха-а, ха-а, ха-а, ха-ха-ха-а-а».

Дожидаясь альбиноса, Стрейкер закурил. Его руки тряслись. Спичка зажглась не сразу.

Наконец Призрак добрался до «Дома ужасов» и поднялся на платформу зазывалы.

— Все в ажуре, — доложил он. — Я дал ей бесплатный билет. — Его вроде бы тихий голос отчетливо слышался в ярмарочном шуме.

— Она ничего не заподозрила?

— Разумеется, нет. Обрадовалась тому, что судьбу ей предскажут бесплатно. Вела себя так, будто не сомневалась, что мадам Зена действительно может заглянуть в будущее.

— Я бы не хотел, чтобы она думала, что ее выделили из всех, — озаботился Стрейкер.

— Расслабься, — ответил Призрак. — Я рассказал ей обычную тупую байку, и она купилась. Мол, моя работа — слоняться по центральной аллее и время от времени раздавать бесплатные билетики, чтобы поддерживать интерес к нашим аттракционам. Рекламная акция.

— Ты уверен, что дал билетик нужной девушке? — нахмурился Стрейкер.

— Той, на которую ты указал.

Над ними вновь расхохоталось огромное лицо клоуна.

— Ей шестнадцать или семнадцать лет. — Стрейкер нервно затянулся. — Очень темные волосы. Почти черные. Темные глаза. Рост пять футов пять дюймов.

— Конечно, — кивнул Призрак. — Как и другие. в прошлом сезоне.

— Эта была в сине-сером свитере. С парнем- блондином примерно ее возраста.

— Та самая. — Призрак пригладил белые волосы длинными, тонкими, молочно-белыми пальцами.

— Ты уверен, что она использовала билет?

— Да, я отвел ее к шатру Зены.

— Может, на этот раз…

— А что делает Зена с теми подростками, которых ты посылаешь к ней?

— Предсказывая судьбу, выясняет о них все, что может: имена и фамилии, имена родителей, все такое.

— Зачем?

— Потому что я хочу знать.

— Но зачем тебе это нужно знать?

— Не твое дело.

За их спинами в огромном «Доме ужасов» закричали несколько молоденьких девушек: должно быть, что-то выехало на них из темноты. В криках этих чувствовалась фальшь. Как и тысячи других девушек-подростков, они только имитировали страх, с тем чтобы получить повод крепче прижаться к юношам, которые их сопровождали.

Игнорируя эти крики, Призрак пристально смотрел на Стрейкера. В почти бесцветных глазах альбиноса читалась тревога.

— Давно хотел спросить. Ты когда-нибудь… прикасался к кому-то из детей, которых посылал к Зене?

Стрейкер зыркнул на него.

— Если ты спрашиваешь, занимался ли я растлением девушек и юношей, к которым проявлял интерес, ответ — нет. Это нелепо.

— Я точно не хотел бы участвовать в таких делах.

— У тебя в голове слишком много мерзких, гаденьких мыслишек, — в отвращении бросил ему Стрейкер. — Господи, я ищу не свежатину, а одного ребенка, особенного ребенка.

— Кого?

— И это не твое дело. — Взволнованный, как всегда, возможным завершением долгих поисков, Конрад добавил: — Пойду к Зене. Она, должно быть, уже все узнала о девушке. Возможно, именно она мне и нужна. Ее-то я и искал.

Из «Дома ужасов», приглушенные стенами, вновь донеслись крики девушек.

Когда Стрейкер повернулся к лесенке, чтобы спуститься с платформы, ему не терпелось услышать отчет Зены, альбинос остановил его, положив руку на плечо.

— В прошлом сезоне в каждом городе, где мы останавливались, находился ребенок, который привлекал твое внимание. Иногда двое или трое. Как давно длятся твои поиски?

— Пятнадцать лет.

Призрак моргнул. На мгновение тонкие, почти прозрачные веки чуть ли не полностью закрыли эти странные, практически бесцветные глаза.

— Пятнадцать лет? В этом нет никакого смысла.

— Для меня очень даже есть, — холодно ответил Стрейкер.

— Послушай, прошлый сезон был первым, который я отработал у тебя. Привыкал, разбирался, что к чему. Но эта история с детьми действительно ставила меня в тупик. От нее у меня мурашки бежали по коже. А в этом году та же история. Не нравится мне в этом участвовать.

— Уходи, — резко ответил Стрейкер. — Работай у кого-нибудь еще.

— Но, если не считать этого, меня все устраивает. Хорошая работа и хорошая оплата.

— Тогда делай, что тебе говорят, получай заработанное и помалкивай, — мрачно глянул на него Стрейкер. — Или проваливай. Выбор за тобой.

Стрейкер попытался отвернуться, но Призрак не убрал руку с его плеча. Его костлявая, мертвенно-бледная рука была на удивление цепкой.

— Скажи мне только одно. Чтобы я успокоился.

— Что именно? — в голосе Стрейкера отчетливо звучало нетерпение.

— Если ты найдешь, кого ищешь… его или ее… ты не причинишь им вреда?

— Разумеется, нет, — солгал Стрейкер. — Зачем мне причинять им вред?

— Тогда я не понимаю, почему ты так одержим этими поисками, если…

— Послушай, — прервал его Стрейкер, — есть одна женщина, перед которой я в большом долгу. Я давным-давно потерял ее след. Я знаю, что у нее должны быть дети, и всякий раз, когда вижу ребенка, похожего на нее, выясняю, кто его мать. Считаю, что когда-нибудь мне повезет, судьба сведет меня с ее сыном или дочерью, и я смогу вернуть долг.

Призрак нахмурился.

— Ты слишком уж много вкладываешь…

— Долг чудовищно большой, — прервал его Стрейкер. — Совесть постоянно напоминает о нем. Не даст мне покоя, пока я не расплачусь.

— Но шансы на то, что ее ребенок похож на нее, шанс, что ее ребенок пройдет мимо твоего «Дома ужасов»… Ты понимаешь, сколь они малы?

— Да, тут ты прав, — кивнул Стрейкер. — Но мне не нужно платить ни цента за то, чтобы выискивать в толпе похожих на нее детей. А в жизни случалось и более невероятное.

Альбинос встретился со Стрейкером взглядом, пытаясь отыскать в его глазах признаки лжи или правды.

Стрейкер ничего не мог прочитать по глазам Призрака, слишком странными они были, чтобы хоть как-то истолковывать их выражение. Лишенные цвета, они не выдавали и характер. Белые и выцветше-розовые. Водянистые, Бездонные глаза. Взгляд альбиноса был пронизывающим, но холодным, лишенным эмоций.

Наконец Призрак заговорил:

— Хорошо. Как я понимаю, если ты стараешься вернуть кому-то давний долг… нет ничего предосудительного в том, что я тебе помогаю.

— Вот именно. Надеюсь, с этим все ясно? А теперь мне нужно перекинуться парой слов с Гюнтером, после чего я пойду к Зене. Побудь здесь за меня. — Вот тут Стрейкеру удалось вырваться из цепкой руки альбиноса.

В «Доме ужасов» в который уж раз заверещали девушки, имитируя охвативший их страх.

Под смех гигантской головы клоуна Стрейкер пересек платформу. Над ней висел транспарант со словами «САМЫЙ БОЛЬШОЙ В МИРЕ «ДОМ УЖАСОВ». Он спустился по лесенке. Прошел мимо красно-черной будки кассира, задержался на мгновение у входа, где обладатели билетов садились в ярко разрисованные гондолы, которые и везли их по «Дому ужасов».

Конрад посмотрел на Гюнтера. Тот стоял на платформе площадью в шесть квадратных дюймов, расположенной слева от входа на высоте в четыре фута. Гюнтер размахивал руками и злобно поглядывал на зевак, которые стояли внизу, притворяясь, будто угрожает им. Впечатление он, конечно, производил незабываемое. Ростом более шести с половиной футов, весом за двести пятьдесят фунтов, только мышцы и кости, с широченными плечами, в голливудской маске чудовища Франкенштейна, которая уходила под воротник. Руки были скрыты перчатками монстра, резиновыми, зелеными, с пятнами крови. Внезапно Гюнтер увидел, что Конрад смотрит на него снизу вверх, повернулся к хозяину и одарил его особо яростным взглядом.

Стрейкер улыбнулся. Большой и указательный пальцы правой руки сложил в букву О, давая понять Гюнтеру, что доволен им.

Гюнтер-монстр запрыгал по платформе в неуклюжем танце радости:

Люди, которые ожидали своей очереди сесть в гондолы, смеялись и аплодировали.

Прекрасно разбираясь в законах зрелища, Гюнтер вновь стал злобным и свирепым, зарычал на зрителей. Две-три девушки вскрикнули.

Гюнтер ревел, тряс головой, топал ногами, шипел и размахивал руками. Такая работа очень ему нравилась.

Улыбаясь, Стрейкер отвернулся от «Дома ужасов» и влился в людской поток, запрудивший центральную аллею. Но по мере приближения к шатру Зены улыбка его увядала. Он думал о темноволосой, темноглазой девушке, которую недавно увидел с платформы зазывалы. Может, это была та самая. Дочь Эллен. Даже по прошествии, стольких лет одна только мысль о том, что она сделала с его маленьким мальчиком, приводила Стрейкера в бешенство, а надежда отмщения убыстряла бег сердца, заставляла сжиматься кулаки. Так что задолго до того, как он вошел в шатер Зены, лицо его стало злобным и суровым.

* * *

Одетая в красное, черное и золотое, в шарфе с блестками, с множеством колец и густо накрашенными глазами, Зена сидела одна в тускло освещенном шатре, дожидаясь Конрада. Четыре свечи горели в четырех высоких стеклянных подсвечниках. Оранжевое сияние не разгоняло тени по углам. Кроме свечей, свет шел и от хрустального шара, который стоял по центру стола.

Музыка, возбужденные голоса, крики зазывал, грохот механических аттракционов пусть приглушенно, но проникали в шатер через парусиновые стены.

Слева от стола в большой клетке на жердочке сидел ворон, склонив голову, нацелившись блестящим глазом на хрустальный шар.

В Зене, которая нынче звалась мадам Зена и выдавала себя за цыганку-экстрасенса, не было ни капли цыганской крови, а о будущем она могла сказать только одно: завтра утром взойдет солнце, а вечером закатится за горизонт. По национальности она была полячкой, и звали ее Зена Анна Пенецки.

Она стала карни в пятнадцать, двадцать восемь лет тому назад, и никогда не искала для себя другой жизни. Ей нравились бесконечные переезды, свобода, люди ярмарочного шоу.

Впрочем, иногда ей надоедало предсказывать судьбу, надоедала безграничная глупость тех, кто приходил в ее шатер. Она знала тысячу способов задурить голову этим лохам и еще тысячу убедить любого из них (после того, как он уже расплатился за прогноз на будущее, составленный на основе линий на ладони) раскошелиться еще на несколько долларов, благодаря которым он мог узнать некие важные нюансы, упущенные в первом прогнозе. Легкость, с которой ей удавалось манипулировать людьми, раздражала Зену. Она убеждала себя, что все делает правильно, что это всего лишь лохи — не карни, то есть не настоящие люди.

Изредка она подумывала над тем, чтобы бросить предсказывать судьбу. Она могла найти партнершу, женщину, которая ранее гадала по ладони. Сие означало, что придется делиться прибылью, но Зену это не волновало. Ей принадлежали два популярных аттракциона, и за год, за вычетом налогов, она зарабатывала больше, чем полдюжины лохов, которые приходили сюда, чтобы потратить свои денежки. Но она продолжала изображать цыганку, чтобы делать хоть что-то: не относилась к тем женщинам, которые могли сидеть сложа руки и наслаждаться бездельем.

К пятнадцати годам у нее уже была хорошо развитая женская фигура, и свою карьеру в ярмарочном шоу она начала, танцуя канкан. И теперь, когда ее уж совсем доставала роль мадам Зены, она подумывала о том, чтобы открыть свое танцевальное шоу. И даже самой выйти на сцену. Почему нет?

Ей было сорок три, но она знала, что еще может возбуждать похотливых лохов. Выглядела она на десять лет моложе. Темно-каштановые густые волосы не тронула седина. Они обрамляли красивое, без морщинок лицо. И глаза у нее были редкого, фиолетового цвета. Давным-давно, когда она танцевала, у нее была фантастическая фигура. Зена ее сохранила благодаря диете и физическим упражнениям. Природа пошла ей навстречу и в другом: большая грудь с годами не обвисла под собственной тяжестью.

Но, даже представляя себе возвращение на сцену, Зена понимала, что это не для нее. Канкан был всего лишь иным способом манипулирования лохами, то есть в принципе ничем не отличался от предсказания судьбы. А ей хотелось чего-то другого. Оставалось только придумать, чего именно.

Ворон шевельнулся, ударил крыльями, оборвав ход ее мыслей.

В этот самый момент Конрад Стрейкер вошел в шатер. Сел на тот стул, который всегда занимали лохи, по другую сторону стола от мадам Зены. Наклонился вперед, на лице читалась озабоченность.

— Ну?

— Опять пролет, — ответила Зена.

Он наклонился еще ближе.

— Ты уверена, что мы говорим об одной и той же девушке?

— Да.

— Она была в сине-сером свитере.

— Да, да, — кивнула Зена. — И билет она получила от Призрака.

— Как ее звали? Ты выяснила?

— Конечно. Лаура Олвайн.

— Имя матери?

— Сандра. Не Эллен. И Сандра — натуральная блондинка, не брюнетка, какой была Эллен. Темные волосы и глаза Лаура, по ее словам, получила от отца. Мне очень жаль, Конрад. Я выкачала из девушки много информации, предсказывая ее судьбу, но нет ни малейшего соответствия тому, что ты ищешь. Ни малейшего.

— Я был уверен, что это она.

— Ты всегда уверен.

Он посмотрел на нее, и постепенно лицо его налилось кровью. Перевел взгляд на стол, ярость Конрада нарастала, словно структура дерева окончательно вывела его из себя. Он ударил кулаком по столу. Второй раз. Сильно. Ударил полдесятка раз. И продолжал ударять. Шатер наполнился грохотом его яростных ударов. Он тяжело дышал, потел, его трясло. Глаза остекленели. Он начал ругаться, слюна полетела через стол. Из его горла доносились странные, звериные звуки, и он продолжал дубасить кулаком стол, словно живое существо, которое чем-то сильно насолило ему.

Зену этот эмоциональный взрыв не удивил. Она привыкла к его приступам маниакальной ярости. Все-таки два года была его женой.

В ту грозовую ночь августа 1955 года она стояла под дождем, наблюдая, как он едет на карусели, вращающейся в обратную сторону. Выглядел он таким красивым, романтичным, ранимым, что в ней заговорили и животный, и материнский инстинкты. Зену потянуло к нему, как не тянуло ни к одному мужчине. В феврале следующего года они катились на карусели вместе, но уже как положено.

А через две недели после свадьбы Конрад из-за чего-то пришел в ярость и ударил Зену. Не единожды. Ее это изумило до такой степени, что она не защищалась. Потом он ужаснулся содеянному. Плакал и молил о прощении. Она решила, что этот случай — исключение, а не обычное поведение. Тремя неделями позже он, однако, снова напал на нее, и дело закончилось многочисленными синяками. Еще через две недели, охваченный приступом ярости, он опять попытался ее избить, но теперь уже она была начеку. Врезала ему коленом по яйцам и так исцарапала ногтями лицо, что он отступил. И потом решительно пресекала попытки Конрада пустить в ход кулаки.

Зена изо всех сил старалась сохранить семью, несмотря на взрывной характер мужа. Она словно жила с двумя Конрадами Стрейкерами: одного боялась и ненавидела, второго любила. Первого Конрада отличала жажда насилия, он был непредсказуем, как зверь, склонен к садизму. Второй был добрым, заботливым, обаятельным, отличным любовником, умным собеседником, большим выдумщиком. Какое-то время Зена верила, что любовь, терпение и хорошее отношение могут изменить его. Рассчитывала, что пугающий мистер Хайд полностью исчезнет и в Конраде останется только хороший доктор Джекиль. Но чем больше любви она дарила ему, тем чаще он стремился наброситься на нее с кулаками, будто хотел доказать, что не достоин этой любви.

Она знала, что он презирал себя. Неспособность нравиться себе и жить в мире с собственным разумом, раздражение, вызываемое ненавистью к себе, — вот что являлось причиной его приступов дикой ярости. Что-то чудовищное случилось с ним в стародавние времена, когда его характер только формировался, эта детская трагедия оставила слишком уж глубокие раны, и ничто, даже любовь Зены, не могло их затянуть. Какой-то ужас из его далекого прошлого, какое-то происшествие, за которое он чувствовал ответственность, каждую ночь вызывало у него кошмарные сны. Чувство вины ярким пламенем горело в нем год за годом, превращая в золу, кусочек за кусочком, сердце. Много раз Зена пыталась узнать секрет, который терзал душу Конрада, но он всегда боялся что-либо ей рассказать, боялся, что правда оттолкнет ее и она отвернется от него. Зена заверяла его, что ничего такого не будет, что бы он ей ни рассказал. Зато ему станет гораздо легче, если он наконец-то откроет кому-то душу. Но он так и не смог на это пойти. Зена узнала только одно: событие, воспоминания о котором преследовали его, произошло в канун Рождества, когда ему было двенадцать лет. С той ночи он переменился. День за днем становился более мрачным и склонным к насилию. На короткое время, после того как Эллен родила ему столь желанного ребенка, пусть и со значительными отклонениями от нормы, отношение Конрада к себе стало меняться в лучшую сторону. Но после того, как Эллен убила ребенка, Конрада еще глубже затянуло в трясину отчаяния и ненависти к себе, и, похоже, вытащить его из этой психологической трясины уже никто не мог. Поэтому, после двухлетней борьбы за сохранение семьи, устав от жизни в постоянном страхе перед очередным приступом ярости Конрада, Зена пришла к окончательному выводу, что развод неизбежен. Она от него ушла, но они остались друзьями. Некоторые связывающие их узы не порвались, но оба понимали, что на совместную счастливую жизнь рассчитывать не приходится. Она проехала на карусели, которая крутилась в обратную сторону.

И теперь, наблюдая, как вымещает Конрад свою ярость на столе, Зена осознала, что вся ее любовь к этому мужчине переродилась в жалость. Страсти к нему она более не испытывала, только печаль.

Конрад ругался, брызгал слюной, рычал, молотил кулаком по столу.

В клетке ворон махал черными крыльями и пронзительно кричал.

Зена терпеливо ждала.

Со временем Конрад устал и прекратил дубасить по столу. Откинулся на спинку стула, тяжело дыша, недоуменно моргая, словно не понимал, где находится.

После того как он спокойно просидел с минуту, угомонился и ворон.

— Конрад, тебе не найти ребенка Эллен, — сказала Зена. — Почему бы тебе не отказаться от поисков?

— Никогда, — просипел он.

— Десять лет ты нанимал частных детективов. Одно агентство за другим. Иногда несколько сразу. Потратил на них кучу денег. И они ничего не нашли. Ничегошеньки.

— Они все неделухи, — проворчал он.

— Долгие годы ты искал этого ребенка сам. С тем же результатом.

— Я найду того, кого ищу.

— Сегодня ты опять ошибся. Ты действительно думал, что наткнешься на ее детей здесь? В Угольном округе, штат Пенсильвания, на Весенней ярмарке? Если ты спросишь меня, едва ли она могла поселиться здесь.

— Этот округ ничем не хуже других.

— Может, Эллен и не прожила достаточно долго, чтобы выйти замуж и родить детей. Ты об этом не думал? Может, она давно умерла.

— Она жива.

— Откуда ты знаешь?

— Я в этом уверен.

— Даже если она жива, возможно, детей у нее нет.

— Есть. И они где-то живут.

— Черт побери, нет у тебя оснований для такой уверенности.

— Мне посылали знаки. Предзнаменования.

Зена взглянула в его холодные синие глаза, и по ее телу пробежала дрожь. Знаки? Предзнаменования? Конрад по-прежнему наполовину свихнувшийся… или полностью переступил черту?

Ворон постучал клювом по металлическим прутьям клетки.

— Если каким-то чудом ты найдешь одного из детей Эллен, что тогда?

— Я тебе уже говорил.

— Скажи снова, — она пристально смотрела на него.

— Я хочу рассказать ее детям о том, что она сделала, — ответил Конрад. — Хочу, чтобы они знали, что она — детоубийца. Хочу восстановить их против нее. Хочу убедить, что их мать отвратительна и относится к худшим из преступников. Она убила собственного ребенка. Я сделаю все, чтобы они возненавидели ее так же, как ненавижу я. Короче, я хочу забрать у нее детей, но не так жестоко, как забрала она моего маленького мальчика.

Как всегда, когда Конрад говорил о намерении открыть семье Эллен ее прошлое, слова его звучали убедительно.

Как всегда, они напоминали фантазию.

И, как всегда, Зена чувствовала, что он лжет. Она не сомневалась, что планы у него были совсем другие и месть он задумал даже более страшную, чем убийство маленького уродливого младенца, совершенное Эллен двадцать пять лет тому назад.

Если Конрад собирался убить детей Эллен, когда их найдет (при условии, что найдет), Зена не хотела в этом участвовать. Не хотела быть сообщницей убийцы.

Однако она продолжала помогать ему в его поисках. Помогала только потому, что не верила в успех. Не верила, что ему удастся их найти. Такая помощь ни к чему ее не обязывала. Его поиски не могли принести результат. Он не мог найти детей Эллен, даже если они и существовали.

Конрад перевел взгляд с нее на ворона.

Птица смотрела на него одним блестящим глазом и замерла, когда их взгляды встретились.

Снаружи доносилась музыка, которая звучала во многих выстроившихся вдоль центральной аллеи павильонах.

А вдалеке смеялся, смеялся и смеялся гигантский механический клоун, вознесенный над «Домом ужасов».

Глава 3

Войдя в дом без четверти двенадцать, Эми услышала доносящиеся из кухни приглушенные голоса. Подумала, что отец еще не спит, хотя по субботам он обычно ложился рано, чтобы успеть к первой воскресной мессе и посвятить день своему хобби: сборке миниатюрных моделей поездов. Но на кухне Эми нашла только мать. А голоса звучали по радио: какая-то станция транслировала очередное ток-шоу.

На кухне пахло чесноком, луком и томатной пастой.

Верхний свет не горел, только лампочка над раковиной и еще две — под вытяжкой. Дисплей радиоприемника излучал мягкое зеленое сияние.

Эллен Харпер сидела за кухонным столом. Точнее, ее руки лежали на столе, а голова — на руках. И лицом она повернулась не к двери, а в противоположную сторону. На столе стоял высокий стакан, наполовину заполненный желтой жидкостью. Что это за напиток, Эми могла сказать, не пробуя его. Ее мать всегда пила водку с апельсиновым соком, и в большом количестве.

«Она спит», — с облегчением подумала Эми.

И уже отвернулась от матери, собираясь подняться наверх и лечь спать, но Эллен подала голову: «Ты?»

Эми вздохнула и вновь посмотрела на мать.

Спиртное затуманило налитые кровью глаза Эллен. Тяжелые веки так и норовили их закрыть. Она в удивлении моргнула.

— Что ты делаешь дома? — спросила заплетающимся языком. — Ты вернулась слишком уж рано. До конца бала больше часа.

— Джерри стало нехорошо, — ответила Эми. — Ему пришлось отвезти меня домой.

— Но до конца бала еще больше часа, — мать в крайнем недоумении смотрела на нее, по-дурацки моргая, пытаясь разогнать алкогольный туман, застилавший мозг.

— Джерри стало нехорошо, мама. Что-то он съел на балу.

— Но бал — это танцы, не так ли?

— Конечно. Но была и еда. Закуски, пирожные, пунш, все такое. Вот он и съел что-то не то.

— Кто?

— Джерри, — терпеливо объяснила Эми.

Эллен нахмурилась.

— Ты уверена, что дело именно в этом?

— О чем ты?

— Мне кажется, это странно… — Она потянулась за стаканом. — Подозрительно.

— Что может быть подозрительного в разболевшемся животе Джерри? — спросила Эми.

Эллен глотнула водки с апельсиновым соком. Пристально посмотрела на Эми поверх стакана, и взгляд ее стал заметно острее.

В раздражении Эми заговорила до того, как на нее посыпались новые обвинения:

— Мама, я не пришла домой поздно. Я пришла домой раньше. Не думаю, что и по этому поводу я заслуживаю допроса с пристрастием.

— Не дерзи мне, — фыркнула Эллен.

Эми смотрела в пол, переминаясь с ноги на ногу.

— Или ты не помнишь, что сказал Наш Господин? — спросила Эллен. — «Почитай отца своего и матерь свою». Вот что Он сказал. Неужели после стольких лет посещения церковных служб и чтения Библии в голове у тебя ничего не отложилось?

Эми не ответила. По собственному опыту знала, что в такие моменты лучше всего помалкивать.

Эллен допила содержимое стакана и встала. Ножки отодвигаемого стула скрипнули по плиткам пола. Она обошла стол, чуть пошатываясь, остановилась перед Эми. От нее несло перегаром.

— Я старалась, очень старалась сделать из тебя хорошую девочку. Я заставляла тебя ходить в церковь. Я заставляла тебя читать Библию и молиться каждый день. Я до посинения наставляла тебя на путь истинный. Я учила тебя жить правильно. Я делала все, что могла, чтобы удержать тебя от греха. Я всегда знала, что ты можешь соскользнуть в любую сторону. Или к хорошему, или к плохому. — Ее качнуло, и, чтобы удержаться на ногах, она положила руку на плечо Эми. — Я видела это в тебе, девочка моя. Я видела, что ты можешь обратиться лицом ко злу. Я каждый день молилась Нашей Госпоже, чтобы она приглядывала за тобой и направляла тебя. Глубоко внутри у тебя есть тьма, и ей нельзя позволить подняться на поверхность.

Эллен наклонилась ближе, второй рукой, взявшись за подбородок дочери, приподняла ее голову, встретилась с ней взглядом.

Эми почувствовала, как внутри ее расползаются холодные змеи.

А Эллен сверлила ее душу горящим, пьяным взглядом, пытаясь высветить все секреты.

— Да, — прошептала Эллен, — в тебе есть тьма. Ты так легко можешь соскользнуть с пути истинного. Это в тебе есть. Слабина. Что-то плохое, с чем ты должна бороться каждую минуту. Ты должна быть осторожной, очень осторожной.

— Пожалуйста, мама…

— Ты позволила этому мальчику прикасаться к себе этим вечером?

— Нет, мама.

— Если только ты не замужем, это грязь, мерзость. Если соскользнешь, дьявол схватит тебя. Тьма, что таится внутри, выйдет на поверхность, и все ее увидят. А ее никто., не должен увидеть. Никто не должен знать, что у тебя внутри. Ты должна бороться с этим злом, держать его в клетке.

— Да, мама.

— Позволять этому мальчику прикасаться к тебе — ужасный грех.

Напиваться каждый вечер до беспамятства — тоже грех, мама. Уходить от тревог с помощью спиртного грешно. Ты используешь спиртное и церковь по одному назначению, мама. Ты используешь их, чтобы забыть свои проблемы, спрятаться от чего-то. От чего ты прячешься, мама? Чего ты боишься?

Как же Эми хотела задать все эти вопросы. Но не решалась.

— Он прикасался к тебе? — вновь спросила Эллен.

— Я сказала тебе… нет.

— Он прикасался к тебе.

— Нет.

— Не лги мне.

— Мы приехали на выпускной бал, ему стало нехорошо, он отвез меня домой. Это все, мама.

— Он не прикасался к твоей груди?

— Нет! — В Эми закипало раздражение.

— Ты не разрешала ему класть руки на твои ноги?

Эми покачала головой:

— Нет. Не разрешала.

Рука Эллен сжала ее плечо. Ногти впились в кожу.

— Ты не касалась его, — язык у нее опять начал заплетаться, — ты не касалась его между ног?

— Мама, я пришла домой рано!

Эллен несколько секунд смотрела на нее, пытаясь докопаться до правды, но наконец огонь в темных глазах потух. Выпитое спиртное взяло свое, веки накрыли глаза, лицо обвисло. Трезвой она выглядела очень даже неплохо, а вот пьяной — гораздо старше своих лет. Она отпустила Эми, развернулась, поплелась к столу. Взяла пустой стакан, с ним продолжила путь к холодильнику. Бросила пару кубиков льда, добавила апельсинового сока, для цвета, а потом много водки.

— Мама, я могу идти?

— Не забудь прочитать вечернюю молитву перед сном.

— Не забуду.

— Скажи и еще пару-тройку молитв. Они не помешают.

— Да, мама.

Шурша длинным платьем, Эми поспешила наверх. В спальне включила свет, села на кровать, дрожа всем телом.

Если ей не удастся достать деньги на аборт, если придется все рассказать матери, она не сможет рассчитывать, что отец встанет на ее сторону. На этот раз такого просто быть не может. Он разозлится и одобрит любое наказание, определенное матерью.

Пол Харпер был достаточно успешным адвокатом, в юридических битвах мог противостоять любому противнику, но дома передал жене практически всю полноту власти. Эллен принимала все домашние решения, большие или маленькие, и по большей части Пола радовало избавление от лишней ответственности. Если бы Эллен сказала, что Эми должна выносить ребенка, Пол Харпер поддержал бы это решение.

«И мама на этом настоит», — с тоской подумала Эми.

Она посмотрела на католические символы, которые мать развесила и расставила по комнате. Распятие висело над изголовьем кровати, еще одно, поменьше, над дверью. Статуэтка Девы Марии стояла на прикроватном столике. Еще две религиозные статуэтки — на комоде. Над ними висела картина, изображающая Иисуса. Он указывал на свое Священное сердце, выставленное на всеобщее обозрение и кровоточащее.

В голове Эми раздался голос матери: «Не забудь прочитать вечернюю молитву перед сном».

— Пошла она на хер! — воинственно воскликнула Эми.

О чем она могла попросить Бога? Чтобы Он дал ей деньги на аборт? Едва ли Он ответил бы на такую молитву.

Она разделась. Пару минут стояла перед высоким зеркалом, изучая свое обнаженное тело. Не видела никаких признаков беременности. Живот оставался плоским.

Но постепенно медицинская природа осмотра перешла в нечто более интимное, возбуждающее. Эми медленно провела руками по телу, обхватила ладонями полные груди, поиграла сосками.

Посмотрела на религиозные статуэтки, которые стояли на комоде.

Соски напряглись.

Руки пошли вниз, по бокам, сместились назад, сжали ягодицы.

Она посмотрела на картину, изображающую Иисуса.

Эми чувствовала, что, демонстрируя свое обнаженное тело образу Христа, она каким-то образом причиняет боль матери, глубоко ранит ее. Эми не понимала, откуда у нее такие ощущения. Вроде бы никакого смысла в этом не было. Картина — она и есть картина, сам Христос, конечно же, не мог лицезреть ее. Однако она продолжала крутиться перед зеркалом, принимая соблазнительные позы, лаская себя в интимных местечках.

Через пару минут поймала в зеркале отражение собственных глаз, и короткого мгновения, на которое она заглянула в собственную душу, вполне хватило, чтобы устыдиться. Эми быстро надела фланелевую ночную рубашку.

«Что со мной не так? — спросила она себя. — Внутри я действительно плохая, как и говорит мама? Я — зло?»

В замешательстве преклонила колени около кровати, помолилась.

Четверть часа позже, откинув с кровати покрывало, увидела на подушке тарантула. Ахнула, отпрыгнула и только потом поняла, что тарантул резиновый. Устало вздохнула, положила «паука» в ящик прикроватного столика и забралась в постель.

Ее десятилетний братец, Джой, никогда не упускал случая разыграть ее. Обычно, попавшись на один из его трюков, она отправлялась искать озорника, притворялась, будто страшно разозлена, угрожала поколотить. Конечно же, она не могла причинить ему вреда. Слишком сильно любила. Но ее напускная злость была той частью игры, которая Джою нравилась больше всего. Все заканчивалось тем, что Эми ловила его и щекотала, пока Джой не обещал быть хорошим мальчиком.

Сейчас он точно лежал в кровати, скорее всего, не спал, несмотря на поздний час, ждал, когда же она ворвется к нему в комнату. Но этой ночью его ждало разочарование. У нее не было ни настроения, ни сил для их привычной игры.

Эми выключила свет.

Но заснуть не смогла.

Думала о Джерри Гэллоуэе. Она сказала ему правду, когда высмеивала его любовное мастерство. Оргазм она получала редко. Он был неуклюжим, невежественным, эгоистичным партнером. И при этом она подпускала его к своему телу вечер за вечером. Получала от этого минимум удовольствия, но позволяла использовать себя на полную катушку. Почему? Почему?

Она не была плохой девчонкой. Не жаждала плотских утех, во всяком случае в глубине души. Даже позволяя Джерри пользоваться ее телом, ругала себя за то, что идет у него на поводу. И когда занималась этим с парнем в припаркованном в укромном месте автомобиле, у нее создавалось ощущение, что это кто-то другой, а вовсе не она.

Не была она и ленивой. Лелеяла честолюбивые замыслы. Хотела поступить сначала в колледж Ройял-Сити, потом в университет штата Огайо, получить диплом по живописи. Собиралась работать в какой-нибудь фирме дизайнером или художником, а в свободное время, вечерами или по уик-эндам, рисовать для себя. А потом, если бы выяснилось, что у нее есть талант и находятся люди, готовые покупать ее картины, ушла бы с работы и уже все время посвящала творчеству, передавая созданные ею прекрасные картины в галереи, где бы они продавались за хорошие деньги. Она собиралась достигнуть в жизни успеха.

И вот забеременела. Все мечты пошли прахом.

Может, она не заслуживает счастья? Может, глубоко внутри у нее червоточина?

Разве хорошая девочка чуть ли не каждый вечер раздвигала бы ноги на заднем сиденье автомобиля? Разве хорошая девочка залетела бы, не окончив учебу в школе?

Ночь нанизывала одну минуту темноты на другую, а мысли Эми все не давали ей уснуть. Она никак не могла решить, хороший она все-таки человек или плохой.

В ее голове звучал голос матери: «В тебе есть тьма. Ты так легко можешь соскользнуть с пути истинного. Это в тебе есть. Слабина. Что-то плохое, с чем ты должна бороться каждую минуту».

Внезапно Эми подумала: а может, она вела себя как шлюха в пику матери? Это была тревожная мысль.

— Я позволила Джерри накачать меня только потому, что знала, как эта новость потрясет мать? — прошептала Эми в темноту. — Я уничтожила собственное будущее, чтобы досадить этой суке?

Только она могла знать точный ответ на любой из этих вопросов. И ответы эти предстояло искать внутри.

Она застыла под одеялом, глубоко задумавшись.

За окном ветер шелестел листвой кленов.

Издалека донесся гудок поезда.

* * *

Сначала скрипнула открывающаяся дверь, потом половицы под ковром. Кто-то вошел в спальню.

Шум разбудил Джоя Харпера. Он открыл глаза и посмотрел на часы, которые стояли на прикроватном столике, в свете ночника разглядел время. 12:36.

Он спал всего полтора часа, но сонливости не было. Проснулся он бодрым и энергичным, предвкушая сначала услышать, а потом увидеть реакцию Эми на резинового тарантула. Он поставил будильник на час ночи, потому что ей велели вернуться в это время. Но, судя по всему, она вернулась раньше.

Шаги. Мягкие. Осторожные. Приближающиеся.

Джой напрягся под одеялом, но продолжал притворяться, будто спит.

Шаги остановились у самой кровати.

В Джое нарастал смех. Он прикусил язык, чтобы еще ненадолго сдержать его.

Почувствовал, как сестра наклоняется над ним. Решил продержаться еще несколько секунд, а потом, когда она уже соберется пощекотать его, закричать ей в лицо, напугать до смерти.

Глаза он не раскрывал, дышал медленно и ровно, отсчитывая секунды: одна… две… три…

И уже собрался закричать, когда осознал, что над кроватью наклонилась вовсе не Эми. Ощутил запах перегара, и сердце его ускорило бег.

— Сладкий, сладкий, маленький Джой, — заговорила Эллен, не подозревая, что сын проснулся. — Маленький крошка-ангел. С нежным личиком маленького ангела, — слова растягивались, наползали друг на друга, она не говорила — напевно шептала.

Джою так хотелось, чтобы она ушла. Она крепко набралась, даже сильнее, чем обычно. Она приходила в его комнату и в другие ночи, когда достигала такой кондиции. Говорила с ним, думая, что он спит. Может, приходила гораздо чаще, чем он себе представлял. Может, тогда он действительно спал. Так или иначе, он знал, что последует за ее приходом. Знал, что она будет говорить и делать, и его это пугало.

— Маленький ангел. Ты выглядишь как маленький ангел, крошка-ангел, лежишь здесь такой невинный, нежный, сладкий. — Она наклонилась ниже, обдав лицо сына перегаром. — Но какой ты внутри, маленький ангел? Такой же сладкий, хороший и чистый, как и снаружи?

«Прекрати, прекрати, прекрати! — думал Джой. — Пожалуйста, не делай этого, мама. Уйди. Оставь меня в покое. Пожалуйста!»

Но он не мог с ней заговорить, не мог шевельнуться. Не хотел дать ей знать, что не спит, потому что боялся ее, когда она была в таком состоянии.

— Ты выглядишь таким чистым, — от выпитого язык у нее заплетался, слова еще сильнее растягивались. — Но, может, — это ангельское личико всего лишь… маска. Может, ты надеваешь ее для того, чтобы обмануть меня? А? Надеваешь? Может… под ней… ты совсем другой. Ты другой, маленький ангел? Под этим нежным личиком ты такой же, как тот монстр, тварь, которую он называл Виктором?

Джой понятия не имел, о ком она говорила, когда пьяная глубокой ночью заходила в его комнату. Кто был Виктором?

— Если я произвела на свет такого, как ты, почему не другого? — спросила она себя, повысив голос, и Джой подумал, что уловил в нем нотки испуга. — На этот раз… возможно, монстр внутри. В разуме. Внутренний монстр… прячущийся в нормальном теле… за этим ангельским личиком… он затаился и ждет. Ждет момента, чтобы выйти, когда его никто не заметит. Терпеливо ждет. И ты, и Эми. А? Волки в овечьей шкуре. Может, и так.

Почему нет? Может, и так. И что, если так? А? Когда это случится? Когда тварь выйдет из тебя, чтобы все ее увидели? Могу я повернуться к тебе спиной, маленький ангел? Могу почувствовать себя в безопасности? Господи! Иисус, Иисус. Помоги мне. Мария, помоги мне. Не следовало мне иметь детей. После того, первого. Я никогда не буду уверена, кто вышел из меня. Никогда. Что, если…

Под воздействием выпитого язык и губы все в меньшей степени могли озвучивать слова, которые она хотела сказать, и она понизила голос до такого тихого шепота, что Джой едва разбирал их, хотя их лица разделял какой-то фут.

— И вдруг… мне придется… убить… тебя… как пришлось убить… того… другого?..

Эллен начала плакать.

Джой внезапно похолодел до костей и испугался, что дрожь, которая сотрясала его тело, привлечет внимание матери и она поймет, что он слышал каждое слово.

Плач прекратился.

Джой не сомневался, что она слышит грохочущие удары его сердца.

Смешанные чувства охватили его. Он боялся матери, но при этом и жалел ее. Хотел обнять, сказать, что все будет хорошо… но не решался.

Наконец — казалось, прошли часы, но уместились они в одной-двух минутах — Эллен ушла из спальни сына, мягко прикрыв за собой дверь.

Под одеялом Джой свернулся калачиком.

Что все это означало? О чем она говорила? Она просто напилась? Или сошла с ума?

Испытывал он не только страх, но и стыд. Разве можно так думать о собственной матери?

Тем не менее его радовал теплый, молочный свет ночника. Ему определенно не хотелось оставаться в темноте в полном одиночестве.

* * *

В кошмарном сне Эми родила какого-то странного, уродливого младенца, что-то мерзкое и отвратительное, больше похожее на краба, чем на человеческое существо. Она находилась с ним в маленькой, плохо освещенной комнатушке, и этот монстр преследовал ее, щелкая клешнями и раскрывая паучьи челюсти. В стенах были узкие окна, и, проходя мимо них, она видела по ту сторону стекла свою мать и Джерри Гэллоуэя, которые смотрели на нее и смеялись. А младенец прибавил скорости, настиг ее и ухватился клешней за одну из ее лодыжек.

Она проснулась, села с рвущимся из горла криком. Едва успела сдержать его.

«Всего лишь сон, — сказала она себе. — Всего лишь дурной сон, спасибо Джерри Гэллоуэю. Черт бы его побрал!»

В темноте, справа от нее, что-то шевельнулось.

Она включила лампу на прикроватном столике.

Занавески. Она приоткрыла окно на пару дюймов, чтобы обеспечить приток свежего воздуха, и легкий ветерок раскачивал занавески.

На улице, в одном или двух кварталах отсюда, протяжно завыла собака.

Эми взглянула на часы. Три ночи.

Посидела, пока не успокоилась, но, выключив свет, заснуть не смогла. Темнота давила, таила в себе угрозу. Такого она не испытывала с далекого детства.

У нее возникло ощущение, будто под покровом ночи к дому Харперов приближается что-то ужасное. Вроде торнадо. Но не торнадо. Что-то другое. Что-то странное, куда хуже природного катаклизма. У нее возникло предчувствие (не совсем правильный термин, но наиболее близкий к тому, что испытывала она в тот момент), леденящее душу предчувствие, что какая-то безжалостная сила надвигается на нее и всю ее семью. Она попыталась представить себе, что это может быть, но не нашла никакого объяснения. Ощущение опасности оставалось бесформенным, безымянным, но очень уж явным.

Не в силах отделаться от него, Эми поднялась и подошла к окну, пусть и чувствовала, что ведет себя глупо.

Кленовая аллея мирно спала, укутанная тенями. За их улицей южная окраина Ройял-Сити поднималась чередой пологих холмов, на которых в этот поздний час горела лишь редкая россыпь огней.

Дальше на юг, практически за городской чертой, располагалась территория окружной ярмарки. Сейчас она пряталась в темноте, но в июле, когда прибывало ярмарочное шоу, Эми из своего окна могла видеть множество огней и, само собой, ярко освещенное, вращающееся «Чертово колесо».

В эту ночь Эми видела только то, что и всегда.

За окном не было ничего нового, ничего опасного.

Ощущение, что она стоит на пути надвигающегося разрушительного шторма, ушло, сменилось вдруг навалившейся усталостью. Эми вернулась в кровать.

Единственной угрозой, нависшей над домом Харперов, была ее беременность, следствие совершенного ею греха.

Эми положила руки на живот, подумала о том, что скажет мать, задалась вопросом, всегда ли сама она будет такой же одинокой и беспомощной, как сейчас, еще раз попыталась понять, что же грядет.

Глава 4

В очереди к лотку со сладостями, закусками и напитками, расположенному рядом с каруселью, перед Крисси Лэмптон и Бобом Дрю стояли пять человек.

— Разумеется, это ужасно — тратить время на очередь, — сказала Крисси, — но очень уж хочется печеного яблока в сахарной пудре.

— Долго стоять не придется, — заверил ее Боб.

— Нам нужно побывать еще в стольких местах.

— Расслабься. На часах только половина двенадцатого. Ярмарочное шоу не закроется раньше часа ночи.

— Но это их последняя ночь. — Крисси глубоко вдохнула, наслаждаясь смесью ночных ароматов: попкорна, сахарной ваты, картофеля-фри с чесноком, жареных орешков и многих других. -

А-а-а-ах! У меня просто слюнки текут. Я ем весь вечер, но по-прежнему умираю от голода. Не могу поверить, что так много съела!

— Это все волнение, — ответил Боб. — Волнение сжигает калории. И все эти аттракционы. Каждый пугает до смерти, а страх сжигает калории быстрее тяжелого физического труда, — он на полном серьезе анализировал ее непомерный аппетит. Работал Боб бухгалтером.

— Послушай, почему бы тебе не постоять в очереди и не купить мне печеное яблоко, а я пока найду женский туалет. Встретимся у карусели через несколько минут. Таким образом мы одновременно убьем двух зайцев.

— Одним выстрелом.

— Что?

— Мы убьем двух зайцев одним выстрелом. Поговорка такая.

— Да, конечно.

— Я не думаю, что она здесь уместна, — продолжил Боб. — Не совсем. Но ты все равно иди. Встретимся у карусели, как ты и сказала.

«Дерьмо! — подумала Крисси. — Неужели все бухгалтеры такие?»

Она отошла от лотка, зашагала по влажным опилкам, лежащим на земле, сквозь грохот музыки, мимо аттракциона, где мускулистый молодой мужчина бил молотом по наковальне, измеряющей силу удара, дабы загнать шарик на максимальную высоту и тем самым произвести должное впечатление на свою девушку. Десятки зазывал приглашали посетителей шоу к различным игровым аттракционам, где те могли выиграть множество призов, от плюшевого мишки и большой куклы до всякой ерунды. Из сотни павильонов доносилась сотня различных песен, и вся эта какофония каким-то образом ублажала слух, сливалась в единую, странную, но приятную мелодию. Ярмарочное шоу являло собой звуковую реку, и Крисси с наслаждением плыла по ее водам, улыбаясь во весь рот.

Нравилась Крисси Лэмптон Весенняя ярмарка Угольного округа. Она относила ярмарку к главным событиям года. Ярмарка, Рождество, Новый год, День благодарения, ночь Хэллоуина с танцами в клубе «Лось», ночи Лас-Вегаса в церкви Святого Томаса (одна — в апреле, вторая — в августе) — вот и все интересное, что случалось за год, и больше за весь год в Угольном округе ничего не происходило.

Она вспомнила смешную песенку, которую пели в те времена, когда она училась в школе. Речь в ней шла о том, что все умные давно сбежали из Угольного округа, а остались лишь те, у кого одна извилина, да и та прямая.

В школе она смеялась над этой песенкой. Теперь, в двадцать один год, прекрасно отдавала себе отчет в том, какое ее ждало будущее, если она и дальше останется в этом Богом забытом месте.

Конечно, со временем она хотела уехать в Нью-Йорк или Лос-Анджелес, где возможностей было куда больше. Собиралась сделать это, как только на ее банковском счету набралась бы сумма, на которую она смогла бы прожить шесть месяцев в одном из этих мегаполисов. На пять месяцев денег Крисси уже накопила.

Подсвеченная ярким, многоцветным сиянием павильонов, Крисси продвигалась к концу центральной аллеи, где и ожидала найти нужное ей заведение. Общественные туалеты, здания, построенные из шлакоблоков, располагались по периметру территории, отведенной под ярмарочное шоу.

Когда она лавировала в толпе, зазывала тира громко свистнул ей чуть ли не в ухо.

Она улыбнулась, помахала рукой.

Настроение у Крисси было преотличным. Пусть пока она и застряла в Угольном округе, ее ожидает самое радужное будущее. Она знала, что смотрится очень даже неплохо. И ума ей тоже хватало. Так что не приходилось сомневаться, что с такими достоинствами уж за шесть-то месяцев она найдет себе место в любом большом городе. Пока она работала машинисткой, но, конечно же, временно.

Другой зазывала, приглашавший на игру «Колесо фортуны», тоже свистнул ей. Потом третий.

Ну разве можно было пожаловаться на такую жизнь?

Впереди пронзительно рассмеялось большое лицо клоуна, вознесенное над «Домом ужасов».

Располагался он рядом с павильоном «Шоу уродов», на восточном конце центральной аллеи, и Крисси полагала, что найдет туалет где-то за ними. Поэтому и свернула в узкий проулок между павильонами, уходя от толпы, света, музыки.

Воздух более не благоухал ароматами готовки. Здесь пахло мокрыми опилками, маслом и выхлопными газами, которые в немалом количестве исторгали большие гудящие генераторы.

В самом «Доме ужасов» звякали цепи, вопили баньши, жутко смеялись призраки, визжали вампиры. Загробная музыка набирала силу и затихала, набирала силу и затихала. Закричала девушка. Потом вторая. Наконец три или четыре вместе.

«Они ведут себя как маленькие дети, — пренебрежительно подумала Крисси. — Им так хочется испугаться, что они готовы принять за правду любую иллюзию, лишь бы на какое-то время уйти от серых реалий жизни в Угольном округе, штат Пенсильвания».

Часом или двумя ранее, проезжая по «Дому ужасов» с Бобом Дрю, она тоже кричала. И теперь не без стыда вспоминала собственные крики.

Переступая через веревки, кабели, осторожно продвигаясь к заднему фасаду «Дома ужасов», Крисси вдруг осознала, что несколько лет спустя, после того как она побывает в стационарных парках развлечений больших городов, познакомится с куда более изощренными аттракционами, такое вот ярмарочное шоу покажется ей безвкусным и занюханным, а отнюдь не экзотическим и великолепным.

Она добралась практически до конца длинного, узкого проулка. Здесь было куда темнее, чем она ожидала.

Споткнулась о толстый электрический кабель.

— Черт!

Крисси удержалась на ногах, вглядываясь в темноту.

Света определенно не хватало. Со всех сторон к ней подступали непроницаемые лилово-черные тени.

Она уж подумала, а не повернуть ли назад, но очень хотелось облегчиться, и она не сомневалась, что за павильонами окажется туалет.

Наконец Крисси вышла из проулка и сразу повернула в темноту за «Домом ужасов», в полной уверенности, что увидит поблизости один из ярко освещенных туалетов.

И чуть не столкнулась с мужчиной.

Тот стоял, привалившись к заднему фасаду «Дома ужасов», практически полностью скрытый тенями.

От удивления Крисси вскрикнула.

Лица мужчины она разглядеть не могла, но увидела, что мужчина крупный. Очень крупный. Просто гигант.

А через мгновение после того, как обнаружила мужчину, когда поняла, какой он огромный, до нее дошло, что мужчина подкарауливал ее. Она начала кричать.

Он ударил ее в висок с такой силой, что только чудом не сломал ей шею.

Крик застрял в горле. Она упала на колени, потом повалилась в грязь, потрясенная, обездвиженная, из последних сил пытаясь не лишиться чувств. Перед глазами все поплыло.

Смутно она осознала, что ее подняли с земли и куда-то несут.

Сопротивляться она не могла; полностью лишилась сил.

Шумно скрипнула дверь.

Она заставила глаза открыться, увидела, что из темной ночи ее принесли в еще более темное место.

Сердце билась так сильно, что, казалось, вышибало воздух из легких всякий раз, когда она пыталась вдохнуть.

Мужчина грубо бросил ее на твердый деревянный пол.

«Вскакивай! Беги!» — сказала она себе.

Не могла шевельнуться. Ее словно парализовало.

«Такого просто не может быть!» — подумала она.

Зашуршал засов, отрезав их от окружающего мира, и мужчина, как ей показалось, удовлетворенно буркнул. Она осталась с ним наедине в запертой комнате.

С путающимися мыслями, слабая, как младенец, но уже не боясь, что потеряет сознание, Крисси попыталась сообразить, где же она находится. В комнате царила абсолютная тьма, словно они попали в карман к дьяволу. Деревянный пол из необструганных досок вибрировал, слышался приглушенный гул работающей техники.

Кто-то закричал. Потом кто-то еще. Раздался маниакальный хохот. Громыхнула музыка. Послышался стук стальных колес по рельсу.

Она находилась в «Доме ужасов». Вероятно, в служебном помещении. Недалеко от рельсового пути, по которому двигались гондолы.

Сил у Крисси чуть прибавилось, хватило на то, чтобы поднять руку к ушибленному виску. Она думала, что кожа и волосы будут влажными и липкими от крови, но нашла их сухими. Боль от ушиба чувствовалась, но и кожа, и кости остались целыми.

Незнакомец опустился рядом с ней на колени.

Она слышала его, чувствовала, но не видела. Однако и в кромешной тьме ощущала его габариты. Он навис над ней.

«Он собирается меня изнасиловать, — подумала Крисси. — Господи, нет. Пожалуйста. Пожалуйста, не позволяй ему».

Дышал незнакомец как-то странно. Сопел. Фыркал. Как животное. Как собака, пытающаяся поймать ее запах.

— Нет, — прошептала она.

Он пробурчал что-то неразборчивое.

«Билл будет меня искать и придет сюда, — сказала она себе с надеждой. — Билл придет, должен прийти. Должен прийти и спасти меня, старина Билли. Пожалуйста, Господи, пожалуйста».

Охватившая ее паника нарастала по мере того, как развеивался туман, застилавший мозг после удара, и приходило осознание нависшей над ней чудовищной опасности.

Незнакомец коснулся ее бедра.

Она попыталась отодвинуться.

Он ее удержал.

Она тяжело дышала, дрожа всем телом. Временный паралич отступил, онемение в конечностях исчезло. Боль сосредоточилась в области виска, куда пришелся удар.

Незнакомец переместил руку с ее живота на грудь, разорвал блузку.

Она вскрикнула.

Он отвесил ей оплеуху.

Крисси понимала, что звать на помощь в «Доме ужасов» бесполезно. Если бы люди и услышали ее крики, прорвавшиеся сквозь музыку и записанные на магнитофонную пленку вопли и завывания призраков и монстров, они бы подумали, что кричит еще одна искательница острых впечатлений, напуганная вдруг возникшим перед ней пиратом или вампиром.

Мужчина сорвал с нее бюстгальтер.

Силы, конечно, были неравные, но не могла же она просто лежать и ждать, пока он овладеет ею. Крисси схватила его за кисти рук, попыталась их отвести и тут же испытала еще одно потрясение: кисти были не человеческими. Какими-то другими.

Боже!

И тут же она увидела в темноте два зеленых овала. Две светящиеся в темноте точки. Плавающие над ней.

Глаза.

Она смотрела в глаза незнакомца.

«Что же это за человек, у которого глаза светятся в темноте?»

* * *

Боб Дрю стоял у карусели, держа в каждой руке по печеному яблоку в сахарной пудре, дожидаясь Крисси. Через пять минут принялся есть свое яблоко. Через десять от нетерпения заходил взад- вперед. Через пятнадцать уже злился на Крисси: девушка, конечно, роскошная, проводить с ней время — одно удовольствие, но иногда взбалмошная и частенько не думающая о других.

Через двадцать минут злость начала сменяться сначала озабоченностью, потом тревогой. Может, ей стало нехорошо. Она же столько съела! А ведь качество ярмарочной еды оставляло желать лучшего. Вдруг ее сейчас выворачивает наизнанку. Может, ей попался тухлый хот-дог или просто кусок земли в чилибургере.

От таких мыслей его самого начало поташнивать. Он посмотрел на недоеденное печеное яблоко и бросил его в урну.

Он хотел найти Крисси и убедиться, что с ней все в порядке, но не думал, что ей захочется его видеть, пока от нее воняло блевотиной. Если ее вырвало в женском туалете, ей, конечно, требовалось время, чтобы прийти в себя и подкраситься.

Через двадцать пять минут печеное яблоко, купленное для Крисси, полетело в ту же урну.

Через полчаса, когда ему до смерти надоели вращающиеся лошадки и медные стойки, а тревога за Крисси все возрастала, он отправился на ее поиски. Ранее, наблюдая, как отходит она от лотка с едой и напитками, он восхищался ее круглой попкой и стройными ножками. Потом Крисси затерялась в толпе, но через минуту-другую он вроде бы заметил, как ее золотистая голова свернула налево за «Домом ужасов». Там он и решил начать поиски.

Между «Домом ужасов» и павильоном, где желающие могли посмотреть на уродов, проулок шириной в пять футов уходил к периферии территории ярмарки. Там и располагались туалеты. В дальнем конце проулка тени так сгустились, что напоминали черные портьеры, и Боба охватило острое чувство одиночества, хотя запруженная людьми центральная аллея находилась в каких-то пятидесяти или шестидесяти футах за его спиной.

Вглядываясь в темноту, Боб задался вопросом: а вдруг у Крисси возникли более серьезные неприятности, чем внезапный приступ рвоты? Она была очень красивой девушкой, а в эти дни, когда столько людей потеряли всякое уважение к закону, хватало мужчин, которые думали только о том, как бы получить от красотки то, что им хочется, независимо от ее желаний. И Боб подозревал, что на территории ярмарочного комплекса таких могло быть даже больше, чем на городских улицах.

С нарастающей тревогой он добрался до конца проулка и вышел на открытое пространство за «Домом ужасов». Посмотрел направо, налево, увидел туалет, расположенный в каких-то шестидесяти ярдах, сложенный из серых блоков, залитый ярким желтым светом. Здание он видел не все, только треть, остальную часть загораживали выстроившиеся в ряд десять или двенадцать большущих грузовиков, на которых разобранные павильоны перевозили из одного города в другой. За «Домом ужасов» темнота еще больше сгустилась, и Боб с трудом различал только силуэты грузовиков, которые напоминали спящих доисторических животных.

Он сделал только два шага к туалету, когда его нога за что-то зацепилась, и он едва не упал. Удержавшись на ногах, он наклонился и поднял предмет, который чуть не поверг его на землю.

Это была красная сумочка Крисси.

Сердце Боба Дрю ухнуло и упало в бездонную пропасть.

Над фасадом «Дома ужасов», в другом конце проулка, у центральной аллеи, гигантское лицо клоуна в очередной раз дико захохотало.

Во рту у Боба пересохло. Он шумно сглотнул, попытался выжать из себя капельку слюны.

— Крисси?

Она не ответила.

— Крисси, ради бога, где ты?

За спиной, открываясь на несмазанных петлях, скрипнула дверь.

При открытой двери музыка и крики, доносящиеся из «Дома ужасов», стали громче.

Боб повернулся на шум, охваченный чувством, которого не испытывал много лет. Последний раз такое случилось, когда маленьким мальчиком, в темной спальне, он вдруг осознал, что в шкафу затаилось жуткое чудовище.

Он увидел лес теней, все неподвижные, за исключением одной, но эта единственная перемещалась очень уж быстро. Надвигалась на него. Схватила могучими руками.

— Нет.

Боба бросили в стену «Дома ужасов» с такой силой, что у него перехватило дыхание. И затылком он крепко приложился к стене. Пытаясь прийти в себя, он жадно хватал ртом ночной воздух.

Тень опять надвинулась на него.

Боб понял, что имеет дело не с человеком.

Не могло быть у человека зеленых светящихся глаз.

Он поднял руку, чтобы защитить лицо, но нападающий нанес удар ниже. Боб почувствовал, что на живот обрушился паровой молот. По крайней мере, в тот момент он подумал, что это был паровой молот. Потому что неведомое существо ударило его не кулаком. Если бы. Оно разорвало ему живот. Разорвало, оставив жуткую дыру. Потрясенный, он поднес руку к животу, обмер от отвращения и ужаса, нащупав вываливающиеся из брюшины кишки, осознав размеры раны.

«Боже, сейчас они все вывалятся!»

Тень отступила, пригнулась, наблюдая, сопя и принюхиваясь, как собака, хотя для собаки была слишком уж велика.

Истерически визжа, Боб Дрю пытался удержать вылезающие из брюшины внутренности. Если бы они окончательно вывалились, никто не смог бы вернуть их на место, зашить рану и спасти его.

Тень зашипела на него.

В таком шоковом состоянии Боб практически не чувствовал боли, но красная пелена уже застилала глаза. Ноги превратились в воду, а потом просто начали испаряться. Он привалился спиной к заднему фасаду «Дома ужасов», понимая, что у него мало шансов на выживание, если он устоит на ногах, и полностью отдавая себе отчет: если упадет, лишится и этих шансов. Что от него требовалось, так это не дать вывалиться внутренностям. И добраться до врачей. Может, они сумеют зашить ему живот. Может, вернут все на место и не допустят перитонита. Вероятность такого исхода была невелика. Очень невелика. Но… если он не упадет… Он не мог позволить себе упасть. Он не должен падать. Ему нельзя падать. Он упал.

* * *

Эту ночь карни называли «ночью выползка» и ждали ее, как настоящие цыгане. Последняя ночь на старой площадке. Ночь, когда они сворачивали шатры и павильоны. Паковали вещички и готовились к переезду на новую площадку. Ярмарочное шоу оставляло за собой город точно так же, как змея сбрасывает старую кожу, отмершую, грязную, ненужную.

В половине второго ночи последний посетитель покинул территорию ярмарки Угольного округа, штат Пенсильвания. Но даже раньше некоторые заведения завершили работу, хотя основные сборы начались, само собой, когда посторонних не осталось.

Конрад, которому, помимо огромного «Дома ужасов», принадлежали тир и киоск, торгующий закусками и напитками, закрыл оба еще около часа ночи.

Убедившись, что их разборка близится к завершению, вернулся к «Дому ужасов», где уже вовсю трудились Гюнтер, Призрак, другие постоянные сотрудники, а также тройка местных жителей, решивших заработать по сорок долларов за одну ночь, и парочка карни, путешествовавших с ярмарочным шоу, но не имевших постоянного места работы. Они разбирали «Дом» и укладывали составные элементы на два грузовика, которым предстояло отвезти их на следующую площадку.

«Дом ужасов» Конрада по праву считался самым большим в мире. Посетители действительно получали острые ощущения, экскурсия длилась достаточно долго, темных мест хватало для того, чтобы юноши-подростки могли вдоволь полапать своих подружек, так что этот аттракцион пользовался популярностью и приносил приличный доход. Конрад потратил немало времени и денег на его усовершенствование и гордился своим творением.

Тем не менее всякий раз, когда «Дом ужасов» разбирали на составные части, Конрад испытывал к нему дикую ярость. Хотя инженеры неплохо поработали над конструкцией «Дома ужасов» и разборка (соответственно, и сборка) не требовала сверхъестественных усилий и не представляла особой сложности, Конраду казалось, что задача эта соизмерима со строительством египетской пирамиды.

Еще четыре часа Конрад и его команда из двенадцати человек разбирали «Дом» при свете работающих от генераторов фонарей центральной аллеи. Спустили на землю и размонтировали лицо клоуна, гирлянды цветных огней, смотали пару тысяч ярдов тросов. Сняли и сложили парусиновую крышу. Пыхтя и потея, разобрали и перенесли на грузовики рельсы, по которым гондолы передвигались по «Дому ужасов». Вынесли механических вампиров, призраков, убийц с топорами, которые пугали посетителей, уложили их в специальные коробки или завернули в одеяла.

Сняли деревянные панели, балки и стойки, разобрали пол, унесли будку кассира, запаковали все генераторы и трансформаторы и загрузили в грузовики, к которым иногда подходил Макс Фрид или один из его помощников.

Макс, суперинтендант по перевозкам Большого американского ярмарочного шоу, БАЯШ для его участников, руководил разборкой и погрузкой гигантского комплекса. Своими размерами БАЯШ могло потягаться с крупнейшими передвижными развлекательными парками Соединенных Штатов, а следовательно, и всего мира. Для перемещения БАЯШ из одного в города в другой требовалось более сотни большегрузных восемнадцатиколесных трейлеров. Хотя некоторые аттракционы принадлежали независимым владельцам, а не БАЯШ, загрузка каждого из трейлеров проходила под контролем Макса Фрида, поскольку за любое происшествие на дороге ответственность несло именно БАЯШ.

Пока Конрад и его люди демонтировали «Дом ужасов», работа кипела на всей центральной аллее. Сотни две других карни занимались тем же самым, благо павильонов и аттракционов хватало. В работе участвовали все: владельцы павильонов и аттракционов, повара, их сотрудники, стриптизеры, танцовщицы, карлики, даже слоны. Крепко спали только те мужчины, которым через несколько часов предстояло сесть за руль громадных грузовиков. А вот из работающих никто не собирался лечь спать до завершения подготовки к отъезду.

Разбиралось и «Чертово колесо». Часть диска уже сняли, и теперь оно напоминало гигантские челюсти, кусающие небо.

Так же быстро шел демонтаж и других движущихся аттракционов: «Петли в петле», «Ракетного круга», карусели… Технические устройства, приводящие их в движение, обеспечивающие работу и безопасность, исчезали в кузовах трейлеров.

Парусиновые стены шатров и павильонов, которые только что высились вдоль центральной аллеи, уже лежали на земле, ожидая, пока их сложат. Гротескные транспаранты «Шоу уродов», нарисованные знаменитым Дейвидом Уайэттом, все еще трепыхались на ветру. На некоторых красовались жуткие физиономии участников шоу, и они, казалось, подмигивали и улыбались карни, работавшим внизу. Но растяжки ослабили, и по тросам, натянутым вдоль стоек, транспаранты сползли на землю, где их скатали и убрали в большие картонные тубусы.

В половине шестого утра, вымотанный донельзя, Конрад оглядел участок, на котором стоял «Дом ужасов», и решил, что может идти спать. Разборка практически завершилась. Оставшуюся кучку оборудования убрали бы за полчаса, и в этом он мог положиться на Призрака, Гюнтера и других постоянных сотрудников. Конрад расплатился с местными жителями и карни, пришедшими со стороны. Дал Призраку последние инструкции, в том числе распоряжение получить у Макса Фрида «добро» на отъезд, велел Гюнтеру в точности выполнять указания Призрака. Заплатил авансом и двум свеженьким водителям, которые, хорошо выспавшись, готовились к тому, чтобы перегнать грузовики в Клиафилд, штат Пенсильвания, где предстояло вновь собирать «Дом ужасов». Конрад намеревался приехать туда позже, в своем большущем, длиной в тридцать четыре фута, «Тревелмастере». Наконец, на гудящих ногах, выжатый как лимон, он поплелся к дому на колесах, припаркованному среди двух сотен жилых трейлеров на задней стоянке, в восточном конце территории ярмарочного комплекса.

Чем ближе он подходил к «Тревелмастеру», тем заметнее замедлялся его шаг. Он откровенно тянул время. Наслаждался тишиной и спокойствием ночи. Ветер отправился на прогулку в другую часть страны, так что воздух вокруг застыл. Приближалась заря, хотя небо на востоке еще не просветлело. Совсем недавно по небу плыла луна, но она уже успела закатиться за горы. Так что на небе он видел лишь чуть фосфоресцирующие облачка, серебристо-черные на совсем уж черном фоне. Он остановился у двери дома на колесах, несколько раз глубоко вдохнул чистый, прохладный воздух. Ему не хотелось входить в дом, он боялся того, что может там найти.

Наконец понял, что тянуть дальше нельзя. Приготовившись к худшему, открыл дверь, забрался в «Тревелмастер», включил свет. В кабине — никого. Кухня пустовала. Как и другие миниатюрные помещения дома на колесах.

Конрад двинулся в заднюю часть жилого трейлера, остановился перед сдвижной дверью в спальню. Дрожа всем телом, открыл ее. Включил свет.

Увидел аккуратно застеленную кровать, в том самом виде, в каком он оставил ее вчерашним утром. На матрасе не лежала мертвая женщина, как он того ожидал.

Конрад облегченно выдохнул.

Последнюю мертвую женщину он нашел неделей раньше. Знал, что скоро найдет еще одну. Нисколько не сомневался в этом. Жажда насиловать, калечить и убивать теперь приходила с недельными перерывами, гораздо чаще, чем раньше. Но, судя по всему, в эту ночь ничего такого не произошло.

Настроение у него разом улучшилось, он направился в крохотную ванную, чтобы принять горячий душ перед тем, как улечься в постель… и увидел, что раковина забрызгана кровью. А полотенца, все в темных пятнах, брошены на пол.

Значит, произошло.

В углублении для мыла кусок «Айвори» лежал в коричнево-красной жиже.

С минуту Конрад стоял на пороге, подозрительно глядя на задернутую шторку душевой кабины. Знал, что должен отдернуть ее и посмотреть, нет ли чего за шторкой, но не решался протянуть руку.

Закрыв глаза, привалился к дверному косяку, собираясь с духом, говоря себе: это нужно сделать.

Уже дважды в душевой его ждал неприятный сюрприз. Что-то изорванное, изувеченное, измочаленное, искусанное. Это что-то в свое время было живым человеческим существом, но до того, как очутилось в душевой.

Конрад услышал, как застучали колечки шторки, перемещаясь по металлическому стержню.

Тут же открыл глаза.

Шторка висела в прежнем положении, отгораживая душевую. Источником звука было его воображение.

Он шумно выдохнул.

«Закончи с этим», — сердито сказал себе.

Нервно облизнул губы, оттолкнулся от дверного косяка, шагнул к душевой кабинке. Схватился за шторку одной рукой и резко отодвинул ее.

Увидел, что душевая пуста.

На этот раз, по крайней мере, тела не было. За это стоило поблагодарить судьбу. Конрад терпеть не мог избавляться от человеческих останков.

Разумеется, предстояло выяснить, что сталось с последним трупом. Если его не унесли достаточно далеко от территории ярмарки, подозрения могут пасть на участников шоу, а вот тогда ему следовало бы побыстрее убираться отсюда.

Он отвернулся от душевой и взялся за уборку ванной.

Пятнадцать минут спустя, ощущая острую необходимость выпить, принес из кухни в спальню стакан, вазочку с ледяными кубиками и бутылку виски «Джонни Уокер». Сел на кровать, налил в стакан две или три унции шотландского, привалился спиной к подушкам, приставленным к изголовью, попытался успокоиться хотя бы до такой степени, чтобы кубики льда в стакане, который он держал в руке, не стучали о стекло.

На прикроватном столике лежал лист бумаги с расписанием сезона Большого американского ярмарочного шоу. Измятый и затертый от частого использования. Конрад взял его свободной рукой.

С начала ноября до середины апреля БАЯШ, как и другие парки развлечений, не работало. Большинство карни, из самых разных передвижных шоу, собирались в Гибсонтоне, штат Флорида (карни называли его Гибтаун). Там они чувствовали себя как дома, и понятно почему: в Гибтауне бородатая дама и джентльмен с тремя глазами могли зайти в бар и пропустить по стаканчику- другому, не привлекая к себе изумленных взглядов. Но с апреля по октябрь Большое американское ярмарочное шоу непрерывно переезжало из города в город, появлялось в новом каждую неделю, чтобы по прошествии шести дней сняться с места.

Стрейкер маленькими глотками пил шотландское, скользил глазами по строчкам, внимательно прочитывал название каждого города, пытаясь предугадать, в каком же (в конце концов) он найдет детей Эллен.

Он надеялся, что у нее будет хотя бы одна дочь. Знал, что сделает с ее сыном, если у Эллен есть сын, но насчет дочери строил особые планы.

Постепенно, уже после того, как Конрад добавил в стакан еще пару унций, виски начало оказывать требуемый эффект. Но, как всегда, череда названий городов, которые еще предстояло посетить в текущем сезоне, успокаивала его нервы даже лучше, чем спиртное.

Наконец он положил список на прикроватный столик, посмотрел на распятие, которое висело над изножием его кровати. Головой вниз. И лицо страдающего Христа тщательно закрасили черной краской.

На прикроватном столике в стеклянном стаканчике горела свеча. Круглыми сутками. Черная свеча, которая давала необычное, черное пламя.

Конрад Стрейкер был человеком верующим. Молился каждый вечер. Но не Иисусу.

Двадцатью двумя годами раньше он стал сатанистом, вскоре после того, как Зена развелась с ним. С нетерпением ждал смерти, ему очень хотелось спуститься в ад. Он предвкушал вечность, которую ему предстояло там провести. В аду. Его истинном доме. Ада Стрейкер нисколько не боялся. Знал, что душа найдет там мир и покой. А Сатана примет его с распростертыми объятьями. Если на то пошло, с того самого трагического кануна Нового года, когда ему было двенадцать лет, он жил то в одном аду, то в другом, днем и ночью, ночью и днем.

Наружная дверь дома на колесах, в его передней части, открылась, дом качнулся, словно в него вошел еще один жилец, дверь закрылась.

— Я здесь! — позвал Конрад, не потрудившись встать с кровати.

Ответа не последовало, но он и так знал, кто пришел.

— Ты напакостил в ванной, когда мылся! — крикнул Конрад.

Тяжелые шаги двинулись к спальне.

* * *

В следующее воскресенье мужчина, которого звали Дейвид Клипперт, и его собака по кличке Лось гуляли по холмам Угольного округа примерно в двух милях от территории ярмарочного комплекса.

Около четырех часов дня, когда они поднимались на покрытый весенней травкой холм, Лось, обогнавший своего хозяина, нашел в маленьком островке кустов что-то интересное. Он обежал островок по кругу, оставаясь на траве, не залезая в кусты, но и не отходя от них. Гавкнул несколько раз, остановился, что-то вынюхивая, вновь обежал островок и наконец громким лаем объявил о своем открытии.

Находясь в двадцати ярдах позади собаки, Дейвид не мог понять, чем вызвана вся эта суета. Однако кое-какие идеи у него появились. Возможно, в кустах летали бабочки. Или ящерица замерла на ветке, но не укрылась от зорких глаз пса. Но, скорее всего, Лось заметил мышь-полевку. Рядом с более крупкой живностью он бы не остался. Этот большой, с шелковистой шерстью ирландский сеттер мог похвастаться силой, дружелюбием, добрым сердцем, но не храбростью. Наткнувшись на змею, лису и даже зайца, он убегал, поджав хвост.

Когда Дейвид приблизился к кустам, как выяснилось, ежевики (высотой они доходили до груди), Лось попятился от них и заскулил.

— Что ты нашел, малыш?

Собака остановилась в пятнадцати футах от находки, умоляюще посмотрела на хозяина, продолжая скулить.

«Странное поведение», — нахмурившись, подумал Дейвид.

Обычно Лося бабочки или ящерицы не пугали. Для такой дичи он был страшным противником, бросался на нее яростно, не ведая страха.

Еще через несколько секунд Дейвид добрался до кустов, увидел, что привлекло внимание пса, и остановился как вкопанный.

— Господи…

Казалось, ледяной воздух с заоблачных высот вдруг спустился к самой земле, потому что теплый майский день вдруг сменился январской стужей.

Два мертвых тела, мужчины и женщины, полулежали в гуще кустов. Лицом вверх, с раскинутыми руками, словно их распяли на утыканных шипами ветках. Мужчине вспороли живот.

По телу Дейвида пробежала дрожь, но он не отвел глаз от страшного зрелища. В конце 1960-х он служил военным медиком и воевал во Вьетнаме, пока его не ранили. Так что ему доводилось видеть животы, вспоротые и пулями, и штыками, и осколками противопехотных мин. Этим его пронять не представлялось возможным.

Но когда он посмотрел на женщину и увидел, что с нею сделали, с губ сорвался непроизвольный крик, он быстро развернулся, пошатываясь, отошел на несколько шагов, упал на колени, и его начало рвать.

Глава 5

«Погребок» — так назывался бар, где собирались подростки Ройял-Сити. Располагался он на Главной улице, в четырех кварталах от средней школы. По мнению Эми, ничего особенного в нем не было. Стойка с газировкой. Прилавок блюд быстрого приготовления. Десять столиков под клеенкой. Восемь кабинок с красной дерматиновой обивкой. У задней стены ниша с пятью автоматами для пинбола. Музыкальный автомат. Вот и все. Ничего необычного. Эми полагала, что в стране миллион таких баров. Она могла назвать четыре только в Ройял-Сити. Но по какой-то причине, вероятно благодаря стадному инстинкту, подростки Ройял-Сити собирались именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте.

Два последних лета Эми проработала в «Погребке» официанткой, намеревалась работать и в это. С первого июня до начала учебы в колледже, в сентябре. Подрабатывала она в «Погребке» и во время учебы, несколько часов по уик-эндам и во время каникул. Из этих денег брала самую малость, которой не хватало даже на карманные расходы, остальное шло на банковский счет, для оплаты будущей учебы в колледже.

В воскресенье, на следующий после выпускного бала день, Эми работала с полудня до шести вечера. Народу в «Погребок» набилось даже больше, чем всегда. К четырем часам она совершенно вымоталась. В пять удивлялась, что еще может держаться на ногах. В последний час смены заметила, что смотрит на часы каждые несколько минут, мечтая о том, чтобы стрелки ускорили свой бег.

Она задалась вопросом: а не является ли этот упадок сил следствием беременности? Решила, что такое возможно. Ребенок мог отбирать часть энергии. Даже такой маленький. Почему нет?

Мысли о беременности вгоняли Эми в депрессию. А время, когда она пребывала в таком состоянии, ползло медленнее.

За несколько минут до шести вечера в «Погребок» зашла Лиз Дункан. Выглядела она сногсшибательно. Во французских джинсах, которые обтягивали ее, как вторая кожа, и розовато-лиловом свитере, связанном, похоже, прямо на ней. Ослепительно красивая блондинка с потрясающей фигурой. Эми видела, как на ней скрестились взгляды всех парней, которые сидели в зале.

Лиз пришла одна: одного бойфренда бросила, следующего еще не нашла. Такое случалось часто, но одна она оставалась недолго. Бойфрендов она меняла постоянно. Вот и того, с кем приходила на выпускной бал, ей хватило только на одну ночь. Эми казалось, что и со всеми другими Лиз расставалась так же быстро, хотя некоторым парням удавалось удержаться месяц, а то и два. Лиз не терпела постоянства. В отличие от других выпускниц школы, ее ужасала сама мысль об обручальных кольцах и необходимости все время видеть рядом с собой одно и то же мужское лицо. Она любила разнообразие. По праву считалась «Плохой девчонкой» выпускного класса, а о ее похождениях ходили легенды. Но она плевать хотела на то, что о ней думают.

Эми наливала две кружки рутбира, когда Лиз подошла к стойке.

— Привет, детка, как дела?

— Я в запарке.

— Скоро освободишься?

— Через несколько минут.

— Есть потом дела?

— Нет. Я рада, что ты пришла. Мне нужно с тобой поговорить.

— Звучит загадочно.

— Дело важное.

— Думаешь, заведение может угостить нас стаканом вишневой колы?

— Наверняка. Вот там пустая кабинка. Ты ее займи, а я приду, как только закончится смена.

Через несколько минут Эми принесла два больших стакана вишневой колы и села напротив Лиз.

— Что случилось? — спросила та.

Эми поболтала колу соломинкой.

— Ну… мне нужно…

— Что?

— Мне нужно… занять денег.

— Нет проблем. Могу дать десятку. Это поможет?

— Лиз, мне нужно триста или четыреста баксов. Может, больше.

— Ты серьезно?

— Да.

— Господи, Эми, ты меня знаешь. Когда дело касается денег, руки у меня становятся скользкими, как лед. Деньги просто из них выскальзывают. Мои старики мне никогда не отказывают, но проходит какое-то мгновение… и остается только гадать, куда что подевалось. Просто чудо, что сейчас я могу одолжить тебе десятку. Но три или четыре сотни!

Эми вздохнула.

— Я боялась, что ты так и скажешь.

— Послушай, если б у меня были такие деньги, я бы тебе одолжила.

— Я знаю.

Какими бы ни были недостатки Лиз (а у нее их, само собой, хватало), жадность в этот перечень не входила.

— А твои сбережения? — спросила Лиз.

Эми покачала головой.

— Я не могу снять деньги без ведома матери. И я надеюсь, что она об этом не узнает.

— О чем? Для чего тебе такие бабки?

Эми начала говорить, но у нее перехватило горло. Не хотелось ей выдавать свой секрет, особенно Лиз. Она пила колу, тянула время, гадая: а мудро ли довериться подруге?

— Эми?

«Погребок» бурлил: гремела музыка, звякали автоматы, на которых подростки играли в пинбол, звенел смех, кто-то пытался перекричать весь этот шум.

— Эми, что не так?

Эми залилась краской.

— Я понимаю, это нелепо, но… я… я просто… мне стыдно рассказывать тебе.

— Конечно, нелепо. Мне ты можешь рассказывать все. Я же твоя лучшая подруга, не так ли?

— Да.

И действительно, Лиз была ее лучшей подругой. Более того, единственной подругой. Эми не проводила много времени с девушками своего возраста. Общалась исключительно с Лиз, и вот это, если вдуматься, казалось довольно странным. Очень уж сильно отличались они друг от друга. Эми усердно училась и получала хорошие отметки; Лиз отметки совершенно не волновали. Эмми собиралась идти в колледж; Лиз эта идея повергала в ужас. Эми нравилось побыть одной, в компании она часто стеснялась; Лиз всегда старалась быть на виду, со свойственной ей смелостью, а иногда и безрассудством. Эми любила книги; Лиз предпочитала фильмы и глянцевые журналы. Несмотря на тот факт, что Эми не нравился избыточный религиозный фанатизм матери, она по-прежнему верила в Бога, Лиз же заявляла, что сама концепция Бога и загробной жизни — чушь собачья. Эми прекрасно обходилась без спиртного и травки, могла выпить и покурить только по настоянию Лиз, которая говорила: если и есть Бог (она заверяла Эми, что Бога нет), ему стоит поклоняться только за то, Что он создал алкоголь и марихуану. Но, несмотря на бессчетные различия, дружба девушек только расцветала. Прежде всего по той причине, что Эми прилагала к этому немало усилий. Делала то, что хотела делать Лиз, говорила то, что Лиз хотела услышать. Никогда не критиковала Лиз, всегда старалась ее рассмешить, смеялась над ее шутками и практически всегда соглашалась с ее мнением. Эми тратила массу времени и энергии для того, чтобы укрепить их отношения, но не переставала спрашивать себя: а почему, собственно, ей так уж хочется быть лучшей подругой Лиз Дункан?

Прошлой ночью Эми спросила себя: а не возникало ли у нее подсознательного желания залететь от Джерри Гэллоуэя, чтобы досадить матери? Тогда эта мысль поразила ее. Теперь же пришла другая: может, и дружбу с Лиз Дункан она водила по той же причине? В школе у Лиз (и ее это только радовало) была самая худшая репутация. Она сквернословила, с учителями вела себя вызывающе, была неразборчива в связях. И, общаясь с ней, Эми тем самым могла бунтовать против традиционных ценностей и морали матери.

Как и прежде, Эми обеспокоилась: получила еще одно подтверждение, что могла поставить под удар свое будущее, лишь бы причинить матери боль. Если так оно и было, тогда негодование и злость, которые она испытывала по отношению к матери, сидели в ней гораздо глубже, чем она это осознавала. Опять же получалось, что она не контролировала свою жизнь: контроль принадлежал черной ненависти и горечи, которые ей не подчинялись. Эти умозаключения так разволновали Эми, что она не пожелала их развивать; быстренько вышвырнула из головы.

— Так ты собираешься рассказать мне, что случилось? — спросила Лиз.

Эми моргнула.

— Э… ну… я порвала с Джерри.

— Когда?

— Прошлой ночью.

— После того, как вы ушли с бала? Почему?

— Он глупый, злобный сукин сын.

— Он всегда таким был, — указала Лиз. — Но раньше тебя это не волновало. С чего такая перемена? И какое это имеет отношение к трем или четырем сотням баксов?

Эми огляделась, боясь, что кто-то еще услышит ее слова. Они сидели в последней кабинке, так что позади нее никого не было. А впереди, за спиной Лиз, четверо футболистов мерялись силой рук. За ближайшим столиком две пары увлеченно и, похоже, со знанием дела обсуждали последние фильмы. Никто не подслушивал.

Эми посмотрела на Лиз.

— В последнее время меня тошнит по утрам.

Лиз сразу все поняла.

— Ох, нет. А месячные?

— Не пришли.

— Срань господня.

— Теперь ты понимаешь, почему мне нужны деньги?

— Аборт, — кивнула Лиз. — Ты сказала Джерри?

— Потому мы и расстались. Он говорит, что ребенок не его. И помогать не будет.

— Он просто мерзкая тварь.

— Я не знаю, что мне делать.

— Черт! — вырвалось у Лиз. — Лучше бы ты пошла к врачу, которого я тебе рекомендовала. Взяла бы рецепт на противозачаточные таблетки.

— Я боюсь этих таблеток. Ты слышала все эти истории о раке и тромбах.

— Как только мне исполнится двадцать один, я собираюсь стерилизоваться. Но пока таблетки — необходимость. Что хуже — риск тромба или залет?

— Ты права, — вздохнула Эми. — Не знаю, почему я не последовала твоему совету.

«Да только, возможно, я хотела забеременеть, пусть даже не догадывалась об этом».

Лиз наклонилась к ней.

— Господи, детка, я сожалею. Чертовски сожалею. Мне просто дурно. Действительно дурно. Дурно от того, что ты вляпалась в эту историю.

— Представляешь себе, что чувствую я?

— Господи, вот уж не повезло так не повезло.

— Я не знаю, что мне делать, — повторила Эми.

— Я скажу тебе, что тебе делать. Ты пойдешь домой и расскажешь обо всем отцу и матери.

— Ох, нет. Я не смогу. Это будет ужасно.

— Слушай, я понимаю, веселого тут мало. Будут крики, вопли, обзывания. Они вывалят на тебя кучу вины. Это будет что-то, можешь не сомневаться. Но они не поколотят тебя и не убьют.

— Моя мать может.

— Не говори ерунды. Старая сука станет рвать и метать, так что какое-то время ты будешь чувствовать себя самой несчастной на земле. Но не стоит забывать о том, что у нас самое главное. А самое главное — доставить тебя в клинику и выскрести этого ребенка как можно быстрее.

От такого подбора слов Эми передернуло.

— Все, что от тебя требуется, — продолжала Лиз, — так это стиснуть зубы и молчать, пока на тебя будут лить помои, а потом они заплатят за аборт.

— Нет. Ты забываешь, что мои родители — католики. Они думают, что аборт — грех.

— Они могут думать, что это грех, но они не заставят такую молодую девушку, как ты, сломать себе жизнь. Католики постоянно делают аборты, что бы они там ни говорили.

— Я уверена, что ты права, — кивнула Эми. — Но моя мать слишком набожна. Она никогда на это не согласится.

— Ты действительно думаешь, что она захочет, чтобы в ее доме жил незаконнорожденный внук? Не устыдится этого?

— Чтобы причинить мне боль… а главное, дать мне урок… не устыдится.

— Ты уверена?

— Более чем.

Какое-то время они, помрачнев, молчали.

В музыкальном автомате Донна Саммер запела о цене, которую ей пришлось заплатить за свою любовь.

Внезапно Лиз щелкнула пальцами:

— Есть идея!

— Какая?

— Даже католики одобряют аборт, если жизнь матери в опасности, не так ли?

— Не все католики. Только самые либеральные одобряют аборт даже при таких обстоятельствах.

— И твоя маман — не из либеральных.

— Нет.

— Но отец-то более вменяемый? Во всяком случае, в религиозных вопросах.

— Он не такой фанатик, как мать. Может согласиться на аборт, если придет к выводу, что беременность будет грозить мне потерей здоровья.

— Хорошо. Так ты внуши ему, что беременность чревата потерей психического здоровья. Понимаешь? Пригрози, что покончишь с собой, если не сможешь сделать аборт. Веди себя как безумная. Устраивай истерики. Совершай иррациональные поступки. Кричи, вопи, смейся безо всякой причины для смеха, снова кричи, бей посуду… Если все это не убедит их, имитируй попытку самоубийства. Надрежь вены. Не так, чтобы совсем, но до крови. Они не будут знать наверняка, сделала ты это сознательно или случайно, и не захотят рисковать.

Эми медленно покачала головой:

— Не сработает.

— Почему?

— Я плохая актриса.

— Готова спорить, ты их проведешь.

— Так себя вести, притворяться… Знаешь, я буду чувствовать себя полной дурой.

— То есть ты предпочитаешь чувствовать себя беременной?

— Должен быть другой выход.

— Например?

— Не знаю.

— Поверь мне, детка, это наилучший вариант.

— Не знаю…

— А я знаю.

Эми, задумавшись, пила колу.

— Может, ты права, — выдавила она из себя через пару минут. — Может, я попробую провернуть этот трюк с самоубийством.

— И все получится. Даже не сомневайся. Вот увидишь. Когда ты им скажешь?

— Я думаю, сразу после вручения аттестатов, если не найду более удобного случая.

— Через две недели! Послушай, детка, чем раньше, тем лучше.

— Две недели ничего не изменят. Может, за это время я сумею раздобыть денег.

— Не сумеешь.

— Как знать.

— Не сумеешь, — отрезала Лиз. — И потом, тебе только семнадцать. Тебе, скорее всего, не сделают аборт без согласия родителей, даже если ты раздобудешь деньги, чтобы оплатить его. Готова спорить, тебе должно исполниться восемнадцать, прежде чем ты получишь право решающего голоса.

Эми как-то об этом не подумала. Она не считала себя несовершеннолетней. Наоборот, ей казалось, что она уже прожила сто десять лет.

— Перестань витать в облаках, детка, — продолжила Лиз. — Ты не послушалась моего совета насчет таблеток. Так хоть теперь постарайся внять голосу разума. Пожалуйста, пожалуйста, ради всего святого, послушай меня. Чем скорее, тем лучше.

Эми понимала, что Лиз права. Она откинулась на спинку сиденья, обмякла, словно марионетка с перерезанными нитями.

— Ладно. Чем скорее, тем лучше. Я скажу им сегодня вечером или завтра.

— Сегодня.

— Не думаю, что у меня хватит на это сил. Если я собираюсь имитировать самоубийство, я должна все четко спланировать. А это можно сделать только на свежую голову и собравшись с силами.

— Тогда завтра, — согласилась Лиз. — Не позже, чем завтра. И покончи с этим. Послушай, у нас впереди отличное лето. Если я поеду на запад в конце года, как я и надеюсь, это будет последнее лето, которое мы проведем вместе. Так что нужно сделать так, чтобы воспоминаний нам хватило надолго. Солнце, травка, пара-тройка новых парней. Все должно быть тип-топ. И ничего такого не будет, если ты начнешь раздуваться, как воздушный шарик.

* * *

Для Джоя Харпера это воскресенье стало отличным днем.

Утро началось с мессы и воскресной школы, как обычно скучной, но потом все быстро пошло на лад. Когда его отец заглянул в «Ройял-Сити ньюс» за воскресными газетами, Джой нашел на полке новые комиксы, а в кармане — достаточно монет, чтобы купить два лучших. Потом на ленч мать приготовила курицу и блины, его самые любимые блюда.

После ленча отец дал ему денег на кино и разрешил поехать в «Риалто». Этот кинотеатр (показывали в нем только старые фильмы) находился в шести кварталах от их дома, и ему разрешали ездить туда на велосипеде, но не дальше. В это воскресенье в «Риалто» крутили фильмы про монстров, «Тварь» и «Пришельцы из далекого космоса». Оба выше всяких похвал.

Джой любил такие вот пугающие истории. Почему — сказать не мог. Иногда, сидя в темном зале кинотеатра, он едва сдерживался, чтобы не надуть в штаны от страха, когда какая-нибудь склизкая тварь подкрадывалась к герою, но все равно любил.

После кино Джой вернулся домой, и на обед мать приготовила чизбургеры и тушеную фасоль, которые нравились ему даже больше курицы и блинов. Больше всего на свете. Он ел, пока не понял, что после следующего куска просто лопнет.

Эми вернулась из «Погребка» в восемь вечера. Джою полагалось идти спать в половине десятого, поэтому он еще бодрствовал, когда она нашла резиновую змею, повешенную в ее стенном шкафу. Выскочила в коридор, выкрикивая его имя, потом бегала за ним по комнате, пока не поймала. После того как сестра долго щекотала Джоя и заставила пообещать никогда больше так ее не пугать (оба знали, что обещание это останется невыполненным), он уговорил ее поиграть в «Монополию», с условием закончить игру ровно через шестьдесят минут. Как обычно, обыграл ее, потому что она, пусть и почти взрослый человек, слишком уж мало знала о законах финансового мира.

Эми он любил больше всех. Даже думал, что это неправильно. Больше всех полагалось любить мать и отца. Разумеется, после Бога. Бог шел на первом месте. Потом мать и отец. Но любить маму было так трудно. Она все время молилась с тобой, или молилась за тебя, или читала лекцию о том, как должно себя вести, и говорила снова и снова, как ей хочется, чтобы ты вырос добропорядочным человеком, но только говорила, никогда не прижимала к себе, не ласкала. Любить папу было куда легче, но общались они очень уж мало. Он слишком много времени отдавал юриспруденции, возможно спасая невинных людей от электрического стула, а дома любил побыть в одиночестве, занимаясь миниатюрными моделями поездов. Не нравилось ему, когда кто-то появлялся в его мастерской.

Оставалась Эми. Вот к ней он всегда мог обратиться, она всегда была рядом, и Джой не знал и другого такого милого человека, полагал, что никогда не узнает, и оставалось только радоваться, что у него такая сестра, а не злобная, похожая на краба, Вероника Калп, с которой приходилось жить в одном доме Томми Калпу, его лучшему другу.

Позже, после игры в «Монополию», уже в пижаме, с почищенными зубами, он помолился перед сном с Эми, что было куда лучше, чем молиться с мамой. Эми произносила молитвы быстрее мамы и иногда меняла слова, отчего они становились смешнее. Скажем, вместо «Мария, Матерь Божья, услышь мою мольбу», она могла сказать: «Мария, Матерь Божья, услышь мою пальбу». Она всегда смешила Джоя, но он, конечно же, понимал, что смеяться в полный голос нельзя, иначе мать услышала бы, спросила, что такого забавного в молитвах, а потом всем досталось бы на орехи.

Эми подоткнула ему одеяло, поцеловала, и наконец он остался один в лунном свете ночника. Устроился удобнее и мгновенно заснул.

Воскресенье прошло великолепно.

Но вот понедельник начался плохо. Вскоре после полуночи, буквально в первые минуты нового дня, Джой проснулся от наводящего ужас шепота матери. Как и прежде, он не открывал глаз, притворяясь, что спит.

— Мой маленький ангел… может, совсем и не ангел… внутри…

Она опять набралась. Как говорится, напилась в стельку. Едва держалась на ногах.

Бормотала, что никак не может решить, плохой он или хороший, доброе у него сердце или злое, насчет того, что внутри его может затаиться что-то ужасное, ожидающее удобного момента, чтобы вынырнуть на поверхность, о том, как не хотела она приносить дьяволов в этот мир, о том, что работа на службе Богу состоит в том, чтобы всеми силами избавлять мир от зла, о том, как когда-то она убила кого-то по имени Виктор и надеялась, что ей не придется проделать то же самое с ее драгоценным ангелочком.

Джоя начала бить дрожь, он испугался, как бы она не заметила, что он не спит. Он не знал, что она сделает, осознав, что он слышал ее странное бормотание.

Почувствовав, что терпеть больше мочи нет и сейчас он предложит ей замолчать и уйти, Джой попытался сосредоточиться на чем-то другом, отключив голос матери. Представил себе огромное, злобное инопланетное существо из фильма «Тварь», который этим днем посмотрел в «Риалто». Существо напоминало человека, но превосходило его размерами. Гигантскими руками могло в минуту разорвать тебя на куски. Запавшие глаза горели огнем. И при этом оно было растением. Инопланетным. Практически неуничтожимым растением, которое питалось кровью. Джою живо вспомнился эпизод, когда ученые искали инопланетянина за различными дверями; не нашли, прекратишь поиски, а когда открыли следующую дверь, за которой никого не ожидали найти, монстр прыгнул на них, рыча, брызжа слюной, с твердым намерением кого-нибудь сожрать. Вспоминая эту яростную и неожиданную атаку монстра, Джой, почувствовал, что кровь застыла у него в жилах, как случилось и в кинотеатре. Эпизод этот внушал дикий страх, в сравнении с которым пьяное бормотание матери казалось невинным детским лепетом. Да и вообще, если подумать о том, что случалось с людьми в фильмах-ужастиках, то в реальной жизни просто не было поводов для боязни. И внезапно Джой подумал: а не в этом ли причина его любви к страшным историям?

Глава 6

Мама всегда вставала первой. Каждый день ходила к мессе, даже когда болела, даже когда мучилась от похмелья. Летом, во время школьных каникул, она считала, что Эми и Джой тоже должны ходить на службу и причащаться так же часто, как и она.

В утро того майского понедельника Эми, однако, лежала в кровати, слушая, как мать ходит по дому, потом прошла в гараж, который находился прямо под ее спальней. «Тойота» завелась со второго раза, потом начала подниматься автоматическая гаражная дверь, дошла до упора с ударом, от которого задребезжали оконные стекла.

После отъезда матери Эми выбралась из кровати, приняла душ, оделась для школы и спустилась на кухню. Отец и Джой уже заканчивали завтрак из поджаренных в тостере оладий и апельсинового сока.

— Что-то ты этим утром припозднилась, — заметил отец. — Быстренько принимайся за еду. Мы уезжаем через пять минут.

— Утро такое чудесное, — ответила Эми. — Пожалуй, я пойду в школу пешком.

— Ты уверена, что успеешь?

— Да. Времени предостаточно.

— Я тоже, — примкнул к сестре Джой. — Я хочу прогуляться с Эми.

— Начальная школа в три раза дальше средней, — покачал головой Пол Харпер. — Когда ты доберешься туда, ноги у тебя сотрутся до колен.

— Нет, — качнул головой Джой. — Все будет в порядке. Я парень крепкий и тренированный.

— Возможно, так оно и есть, — не стал спорить Пол Харпер, — но ты поедешь со мной.

— Никакой личной свободы, — вздохнул Джой.

— Бах. — Эми нацелила на него палец.

Джой улыбнулся.

— Поднимайся из-за стола, парень, — отец потрепал Джоя по волосам. — Нам пора.

Эми постояла у окна гостиной, наблюдая, как мужчина и мальчик отъезжают от дома в семейном «Понтиаке».

Отцу она солгала. Она не собиралась идти в школу пешком. Собственно, в этот день она вообще не собиралась идти в школу.

Вернулась на кухню, сварила кофе, налила себе кружку. Потом села за кухонный стол, чтобы дождаться возвращения матери.

Поздно вечером, ворочаясь в кровати, раздумывая над тем, как лучше всего признаться, она решила, что первой скажет матери. Если бы Эми усадила их рядком и одновременно рассказала о случившемся, мать могла отреагировать так, чтобы произвести впечатление не только на дочь, но и на мужа. Могла бы повести себя даже более жестко, чем при разговоре один на один. Эми также знала, что не может обратиться только к отцу. Выглядело бы это как попытка вбить клин между отцом и матерью, превратить его в союзника. Если бы мать восприняла ситуацию таким образом, уговорить ее пойти навстречу дочери стало бы в два раза сложнее. Но, сказав матери первой, выказав ей тем самым максимальное доверие, Эми надеялась повысить свои шансы получить разрешение на столь необходимый ей аборт.

Она допила кофе, налила себе вторую кружку, почти допила и ее.

Кухонные часы тикали все громче и громче, пока наконец не превратились в удары барабана, которые действовали ей на нервы.

Когда Эллен наконец-то вернулась из церкви и вошла на кухню через дверь в гараж, нервы Эми напоминали натянутые струны. Блузка на спине и под мышками увлажнилась от пота. Несмотря на выпитый горячий кофе, в желудке, похоже, лежал большой кусок льда.

— Доброе утро, мама.

Мать в удивлении остановилась, даже не закрыв дверь.

— Что ты здесь делаешь?

— Я хочу…

— Ты должна быть в школе.

— Я осталась дома, чтобы…

— Разве экзамены не на этой неделе?

— Нет. На следующей. На этой неделе мы повторяем материалы для тестов.

— Это тоже важно.

— Да, но сегодня я в школу не пойду.

Эллен закрыла дверь в гараж.

— А что такое? Ты заболела?

— Не совсем. Я…

— Что значит… не совсем? — спросила мать, ставя сумочку на столик у раковины. — Или ты больна, или нет. А если ты не больна, то должна быть в школе.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Эллен подошла к столу. Сверху вниз посмотрела на дочь.

— Поговорить? О чем?

Эми не смогла встретиться с матерью взглядом. Отвела глаза, потом уставилась на холодную кофейную жижу на дне кружки.

— Ну? — спросила мать.

Хотя Эми выпила много кофе, во рту у нее так пересохло, что язык прилип к нёбу. Она шумно сглотнула, облизнула губы, откашлялась.

— Я должна взять часть денег с моего банковского счета.

— Что ты такое говоришь?

— Мне нужны… четыреста долларов.

— Это нелепо.

— Они мне действительно нужны, мама.

— Зачем?

— Я бы не хотела говорить.

На лице матери отразилось изумление.

— Ты бы не хотела говорить?

— Совершенно верно.

Изумление перешло в недоумение.

— Ты хочешь взять четыреста долларов, предназначенных для оплаты твоего обучения в колледже, и ты не хочешь сказать, что собираешься делать с этими деньгами?

— Мама, пожалуйста. В конце концов, я их заработала.

Недоумение уступило место злости.

— А теперь слушай меня, и слушай внимательно, юная леди. Твой отец зарабатывает неплохо своей адвокатской практикой, но не так, чтобы очень много. Он — не Эф Ли Бейли. Ты хочешь пойти в колледж. А обучение в колледже нынче стоит дорого. И тебе придется поучаствовать в оплате своего обучения. Собственно, тебе придется оплатить большую часть. Разумеется, мы позволим тебе жить здесь, и мы заплатим за твою еду, твою одежду, за обращения к врачам, пока ты будешь учиться в колледже, но за обучение тебе придется платить самой. А когда через несколько лет ты продолжишь учебу в университете, мы будем посылать тебе деньги на жизнь, но обучение, опять же, ты оплатишь сама. Большее нам просто не под силу. Это все, на что ты можешь рассчитывать.

«Если бы ты не тратила столько денег, стараясь произвести впечатление своей набожностью на отца О'Хару из церкви Святой Марии, если бы ты и папа не отдавали пятнадцать процентов своих доходов, чтобы показать, какие вы хорошие люди, тогда, возможно, вы смогли бы сделать побольше и для собственных детей, — подумала Эми. — Благотворительность начинается дома, мама. Не об этом ли говорится в Библии? А кроме того, если бы ты не заставляла меня отдавать десятую часть заработанных мною денег церкви Святой Марии, у меня были бы те самые лишние четыреста долларов, которые мне так необходимы».

Мысли эти, конечно же, остались невысказанными. Эми не хотела окончательно настроить против себя мать до первого упоминания о беременности. Да и потом, в какие бы слова ни облекла она эти мысли, прозвучали бы они так, словно она — законченная эгоистка.

А ведь она не была эгоисткой, черт побери.

Она знала, что жертвовать деньги церкви — это хорошо, но до разумных пределов. И деньги нужно отдавать не корысти ради, а из благих побуждений. Иначе они ничего не значили. Эми иногда подозревала, что ее мать надеялась купить место на небесах, а вот это никак не могло считаться благим побуждением.

Эми заставила себя взглянуть на мать и улыбнуться.

— Мама, я уже получила небольшую стипендию на следующий год. Если я буду хорошо учиться, то мне будут давать стипендию каждый год, пусть и маленькую. И я буду работать в «Погребке» летом и по выходным. С тем, что я заработаю, плюс те деньги, которые уже лежат на моем счету, мне с лихвой хватит на оплату обучения в колледже. К тому времени, когда я поеду в университет Огайо, мне не придется просить тебя и папу о финансовой помощи, даже на каждодневные расходы. Я могу позволить себе потратить четыреста долларов прямо сейчас, мама. Безо всяких проблем.

— Нет, — покачала головой Эллен. — И не думай, что ты сможешь снять деньги без моего ведома. Моя фамилия тоже упомянута на этом счете. Ты еще несовершеннолетняя, не забывай. А пока это в моих силах, я буду оберегать тебя от тебя самой. Не позволю тратить деньги, отложенные на твое обучение, на новую одежду, которая тебе не нужна, или на какие-то вещицы, которые приглянулись тебе в магазинной витрине.

— Мне нужна не новая одежда, мама.

— Не важно. Я не позволю…

— И вещицы мне не нужны.

— Мне все равно, на что нужны…

— Они мне нужны на аборт.

Мать вылупилась на нее.

— На что?

Страх послужил пусковым механизмом потока слов, вырвавшихся из Эми:

— Меня тошнит по утрам, ко мне не пришли месячные, я точно беременна, знаю, что беременна, меня накачал Джерри Гэллоуэй, я не хотела, чтобы так вышло, мне очень жаль, что так вышло, очень, очень жаль, я просто ненавижу себя, но мне нужно сделать аборт, я должна сделать аборт, пожалуйста, пожалуйста, я должна его сделать.

Внезапно лицо матери побледнело, стало белым как мел. Кровь отлила даже от губ.

— Мама? Ты понимаешь, что я не могу оставить этого ребенка? Не могу его рожать, мама.

Эллен закрыла глаза. Покачнулась, казалось, она вот-вот грохнется в обморок.

— Я знаю, что вела себя плохо, мама, — Эми начала плакать. — Я чувствую себя так, будто вывалялась в грязи. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь отмыться от этой грязи. Я ненавижу себя. И я знаю, что аборт — еще худший грех по сравнению с тем, что я сделала. Я это знаю и боюсь за свою душу. Но еще больше я боюсь оставить ребенка. У меня есть жизнь, которую я должна прожить, мама. Я хочу прожить свою жизнь!

Эллен открыла глаза. Посмотрела на Эми, попыталась что-то сказать, но потрясение было столь велико, что дар речи к ней еще не вернулся. Губы двигались, но с них не слетало ни звука.

— Мама?

С невероятной скоростью Эллен вскинула руку и влепила дочери пощечину. Потом вторую, третью.

Эми вскрикнула от боли и удивления, подняла руку, чтобы защититься.

Эллен схватила ее за блузку и рывком, демонстрируя невероятную силу, поставила на ноги.

Стул отлетел назад.

Мать тряхнула дочь, как мешок с тряпками.

— Мама, пожалуйста, не бей меня! — в испуге заверещала Эми. — Прости меня, мама. Пожалуйста.

— Грязная, мерзкая, неблагодарная маленькая сучка!

— Мама…

— Ты глупа, глупа, чертовски глупа! — кричала Эллен, слюна, горячая и жгучая, как змеиный яд, летела на лицо дочери. — Ты невежественная девчонка, глупая маленькая шлюшка! Ты не знаешь, что может случиться. Не имеешь ни малейшего представления. Ничего не понимаешь. Ты не знаешь, что ты можешь родить. Не знаешь!

Эми не хотела, да и не могла защищаться. Эллен дергала ее, толкала, а потом начала трясти и трясла, пока у девушки не застучали зубы и не разорвалась блузка.

— Ты не знаешь, что может появиться из тебя на свет Божий! — кричала Эллен. — Только Богу известно, что это может быть!

«О чем это она?» — гадала Эми. Создавалось ощущение, будто мать услышала проклятье Джерри и поверила в его силу. В чем же дело? Что с ней было не так?

А ярость Эллен только нарастала. Честно говоря, Эми не верила, что мать может ее убить. Да, она сказала Лиз, что мать ее убьет, но, конечно же, преувеличивала. Во всяком случае, тогда думала, что преувеличивала. Теперь же, когда Эллен продолжала крыть ее последними словами и трясти, Эми испугалась, что мать может серьезно покалечить ее, и попыталась вырваться.

Но Эллен и не думала ее выпускать. Обеих женщин повело в сторону, они наткнулись на кухонный стол. Кружка с кофейной гущей и остатками кофе упала с него, дважды перевернулась, расплескивая капли холодного кофе, и разлетелась на десяток осколков, ударившись об пол.

Эллен перестала трясти Эми, но глаза ее по-прежнему застилало безумие.

— Молиться! — яростно прошипела она. — Мы должны молиться, чтобы у тебя в животе не было ребенка. Мы должны молиться, что все не так, что ты ошибаешься.

Она резко потянула Эми к полу, и через мгновение обе стояли на коленях на холодных плитках. Эллен громко молилась, держа дочь одной рукой так крепко, что ее пальцы, казалось, впивались в плоть и доставали до кости, а Эми плакала и просила мать отпустить ее, но Эллен вновь влепила ей оплеуху и велела молиться, потребовала, чтобы та молилась, и продолжила просить Деву Марию о милосердии, но сама милосердия не проявила, увидев, что дочь недостаточно склонила голову, схватила за волосы на затылке и с силой наклонила лицо к полу, наклоняла до тех пор, пока лоб Эми не коснулся холодных плиток, пока нос не прижался к лужице разлитого кофе. Эми продолжала бубнить: «Мама, пожалуйста! Мама, пожалуйста!» — но мама не слушала, потому что мама была слишком занята, молясь всем, кому только можно: Марии, и Иисусу, и Иосифу, и Богу Отцу, и Богу Святому Духу, и многим, многим другим святым. Когда Эми попыталась вдохнуть, ей в нос попало несколько капель кофе из лужицы на полу, к которой ее прижала мать, она закашлялась, ее чуть не вырвало, но мать не отпускала ее, держала еще крепче, визжала, выла, кричала, била об пол свободной рукой, просила, молила о милосердии, милосердии к ней и ее беспутной дочери, и эта «молитва» продолжалась, пока у Эллен окончательно не сел голос, а сама она не обмякла, полностью выбившись из сил.

Внезапно воцарившаяся тишина ударила по барабанным перепонкам сильнее раската грома над головой.

Эллен отпустила волосы дочери.

Поначалу Эми не шевельнулась, стояла на коленях, согнувшись, прижимаясь лбом к полу, потом подняла голову, распрямилась.

Руку Эллен, которая железной хваткой держала дочь, свело судорогой. Она смотрела на нее, похожую на птичью лапу, массировала свободной рукой. Тяжело дышала.

Эми поднесла руки к лицу, вытерла кофе и слезы. Ее трясло.

На небе облако заслонило солнце, и свет, который вливался в окна, как яркая вода, чуть померк.

Гулко тикали часы.

Эми эта тишина пугала даже больше, чем крики. Она напоминала ей промежуток между ударами сердца, когда не знаешь, а произойдет ли следующее сокращение этого жизненно важного органа.

И когда мать наконец-то заговорила, Эми дернулась, словно от удара хлыстом.

— Вставай, — холодно бросила Эллен. — Пойди наверх и умойся. Причешись.

— Да, мама.

Они обе встали.

У Эми подгибались ноги. Юбка задралась. Она разгладила материю трясущимися руками.

— Переоденься в чистую одежду, — из голоса матери начисто исчезли все эмоции.

— Да, мама.

— Я позвоню доктору Спенглеру и узнаю, сможет ли он принять нас этим утром. Если сможет, мы сразу поедем к нему.

— К доктору Спенглеру? — в недоумении переспросила Эми.

— Ты должна пройти тест на беременность. Месячные могли не прийти и по другой причине. Мы не можем быть полностью уверенными до результатов теста.

— Я знаю, что беременна, — с дрожью в голосе ответила Эми. — Я знаю, что у меня будет ребенок.

— Если тест будет положительным, — ответила мать, — мы договоримся о том, чтобы сделать все как можно быстрее.

Эми не верила своим ушам:

— Договоримся о чем?

— Будет тебе аборт, которого ты так хочешь! — Глаза матери горели огнем, в котором не было прощения.

— Правда?

— Да. Ты должна сделать аборт. Это единственный выход.

Эми чуть не заплакала от облегчения. Но одновременно и испугалась, предположив, что мать запросит за свое неожиданное согласие неприемлемую цену.

— Но… аборт… разве это не грех? — спросила Эми, пытаясь понять логику рассуждений матери.

— Мы не сможем рассказать об этом твоему отцу, — Эллен пропустила вопрос мимо ушей. — Сохраним в секрете от него. Он не одобрит.

— Но… я не думаю, что и ты одобряешь, — Эми ничего не понимала.

— Я не одобряю, — резко ответила Эллен, эмоции начали возвращаться в ее голос. — Аборт — это убийство. Это смертный грех. Я совершенно не одобряю. Но пока ты живешь в этом доме, я не желаю, чтобы над моей головой висел такой дамоклов меч. Я этого просто не выдержу. Не смогу жить в страхе перед тем, что может из этого выйти. Второй раз я не переживу такого ужаса.

— Мама, я не понимаю. Ты говоришь так, словно знаешь, что ребенок родится неполноценным или уродливым.

На какое-то мгновение взгляды их встретились, и Эми увидела в темных глазах матери нечто большее, чем злость и укор. В этих глазах она увидела страх, да такой сильный, что у нее самой по спине побежал холодок.

— Когда-нибудь, в должное время, я тебе все расскажу.

— Расскажешь что?

— В должное время, когда ты собралась бы выйти замуж, обручившись, как положено, я объяснила бы тебе, почему ты не можешь иметь детей. Но ты не захотела ждать должного времени, так? Ох, нет. Только не ты. Ты не пожелала хранить девственность. Задрала юбку при первой возможности. Ты сама почти что ребенок, однако легла под другого школьника. Ты прелюбодействовала, как паршивая шлюшка, на заднем сиденье автомобиля. Ты ничем не лучше животного. А теперь никто не знает, что растет у тебя в животе.

— О чем ты говоришь? — Эми подумала: а не обезумела ли ее мать?

— Говорить тебе не имело смысла, — продолжила Эллен. — Ты бы не стала слушать. Возможно, ты бы даже порадовалась такому ребенку. Ты бы открыла ему объятья, совсем как он. Я всегда говорила, что в тебе живет зло. Я всегда говорила, что ты должна держать это зло в узде. Но ты ослабила хватку, и темная твоя часть, это зло, теперь правит бал. Ты выпустила зло из-под контроля, и, рано или поздно, так или иначе, у тебя будет ребенок. Ты приведешь одного из них в этот мир, что бы я тебе ни сказала, как бы я тебя ни молила. Но в этом доме ты этого не сделаешь. Здесь такого не случится. Я об этом позабочусь. Мы поедем к доктору Спенглеру, и он сделает тебе аборт. А если это грех, если это смертный грех, и кому-то придется нести за него ответственность, так знай, что грех этот полностью твой — не мой. Ты понимаешь?

Эми кивнула.

— Для тебя это значения не имеет, так? — злобно спросила мать. — Одним грехом больше, одним меньше, правильно? Потому что тебе и так уготована прямая дорога в ад, не правда ли?

— Нет. Нет, мама, не…

— Да, да. Тебе суждено стать одной из женщин дьявола, одной из его служанок. Теперь я это вижу. Вижу. Все мои усилия пошли прахом. Тебя нельзя спасти. Что для тебя еще один грех? Ничто. Для тебя — ничто. Ты тут же про него забудешь.

— Мама, не надо так со мной говорить.

— Я говорю с тобой, как ты этого заслуживаешь. Девушка, которая ведет себя, как вела себя ты… с чего ты решила, что с тобой будут говорить по-другому?

— Пожалуйста…

— Иди наверх, — приказала Эллен. — Приведи себя в порядок. Я позвоню доктору.

Не понимая, почему мать с такой готовностью пошла ей навстречу, недоумевая, откуда у нее такая уверенность в неполноценности ребенка, сомневаясь, что мать в здравом уме, Эми поднялась на второй этаж. В ванной умылась. От слез покраснели глаза.

В спальне взяла другую юбку и чистую блузку. Сняла пропитанную потом, мятую одежду. Какие-то мгновения, в трусиках и бюстгальтере, постояла перед большим, в рост человека, зеркалом, глядя на свой живот.

«Почему мама так уверена, что мой ребенок будет неполноценным? — озабоченно спрашивала себя Эми. — Как может она знать об этом наверняка? Все потому, что она видит во мне зло и считает, что я этого заслуживаю — неполноценного ребенка, чтобы весь мир увидел, что я — прислужница дьявола? Бред какой-то, извращенное мышление. Это нелепо и несправедливо. Я не такой уж плохой человек. Да, я совершила какие-то ошибки. И признаю это. Для своего возраста я сделала множество ошибок, но я не порочная, черт побери. Я не порочная.

Или порочная?»

Эми всматривалась в отражение собственных глаз.

«Или порочная?»

Дрожа всем телом, она начала одеваться.

Глава 7

В воскресенье парк развлечений переехал в Клиафилд, штат Пенсильвания, с тем чтобы в понедельник «возродиться» на новом месте. Большое американское ярмарочное шоу установило своим людям и владельцам павильонов и аттракционов, которые работали по контракту с БАЯШ, крайний срок — четыре часа пополудни. Сие означало, что к этому моменту все составные части парка развлечений, от заштатного киоска с закусками до самого сложного аттракциона, должны были полностью подготовиться к приходу посетителей.

Все три заведения Конрада Стрейкера, включая «Дом ужасов», уже к трем часам стояли на отведенных им местах, получив свидетельство о готовности. День выдался теплый и безоблачный. Теплый ожидался и вечер. «Денежная погода», — говорили карни про такие дни. Хотя самыми прибыльными для бизнеса были пятницы и субботы, в погожий теплый вечер горожане валом валили в парк развлечений и в любой будний день, даже в начале недели.

Имея в своем распоряжении час свободного времени, остающийся до открытия ярмарочного шоу для публики, Конрад использовал его, как использовал всегда в первый день на новом месте. Покинул «Дом ужасов» и направился к соседнему павильону, «Шоу уродов», принадлежащему Янси Барнету. Перед павильоном, во всю его длину, растянулся сверкающий яркими красками транспарант: «СТРАННЫЕ ЛЮДИ ЭТОГО МИРА».

К крайним срокам, устанавливаемым администрацией, Янси относился с тем же уважением, что и Конрад, поэтому в павильоне все было готово к работе, за исключением присутствия тех самых странных людей, которые не собирались покидать свои жилые трейлеры раньше положенного времени. И любой, наверное, их бы понял, узнав, что сам Янси Барнет и несколько его уродов вечером в воскресенье всегда садились играть в покер и игра заканчивалась глубоко за полночь, причем игроки не отказывали себе ни в холодном пиве, ни в виски, а сочетание этих двух напитков дает едва ли не самое сильное похмелье.

Павильон Янси делился на четыре больших помещения, через которые извивался обтянутый канатами проход. Каждая комната делилась на две или три кабинки с платформой и поставленным на нее стулом. За каждым стулом всю ширину кабинки занимал ярко разрисованный щит, на котором подробно объяснялось, с каким невероятным отклонением от нормы имеет дело посетитель этой конкретной кабинки. За одним исключением все эти отклонения от нормы были живыми людьми, человеческими уродами, у которых нормальные разум и душа пребывали в деформированных телах: самая толстая в мире женщина, трехглазый мужчина-аллигатор; мужчина с тремя руками и тремя ногами, бородатая женщина и (как выкрикивал зазывала двадцать или тридцать раз за час) многое, многое другое, чего не может представить себе человеческий разум.

Только один из участников «Шоу уродов» не принадлежал миру живых. Его можно было найти в центре павильона, оставив позади половину извилистого прохода, в самой узкой из кабинок. Мертвец находился в большом, специально выдутом для него стеклянном сосуде, наполненном раствором формальдегида. Сосуд стоял на платформе, безо всякого стула, подсвеченный сверху и сзади.

Именно на этот экспонат и пришел посмотреть Конрад Стрейкер в Последний час перед открытием ярмарочного шоу в Клиафилде. Встал у каната, отделявшего проход от платформы, как стоял сотни раз до этого, и печально всмотрелся в своего давно умершего сына.

Как и в других кабинках, заднюю стенку занимал большой щит. Прочитать слова, в которые складывались крупные буквы, не составляло труда.

ВИКТОР

«Уродливый ангел»

ЭТОТ РЕБЕНОК, КОТОРОГО ОТЕЦ НАЗВАЛ ВИКТОРОМ,

РОДИЛСЯ В 1955 ГОДУ ОТ НОРМАЛЬНЫХ РОДИТЕЛЕЙ.

УМСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ ВИКТОРА БЫЛИ НОРМАЛЬНЫМИ.

ОН БЫЛ НЕЖНЫМ, ЛАСКОВЫМ МЛАДЕНЦЕМ.

ЧАСТО СМЕЯЛСЯ, МАЛЕНЬКИЙ АНГЕЛОЧЕК.

ВЕЧЕРОМ ПЯТНАДЦАТОГО АВГУСТА 1955 Г.

МАТЬ ВИКТОРА, ЭЛЛЕН, УБИЛА ЕГО. ФИЗИЧЕСКИЕ

НЕДОСТАТКИ РЕБЕНКА ВЫЗЫВАЛИ У НЕЕ ОТВРАЩЕНИЕ И

УБЕДИЛИ ЕЕ, ЧТО ОН — МОНСТР.

ОНА НЕ СМОГЛА УВИДЕТЬ В НЕМ ДУШЕВНУЮ КРАСОТУ.

КТО ЖЕ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ БЫЛ ЗЛОМ?

БЕСПОМОЩНЫЙ РЕБЕНОК? ИЛИ МАТЬ, КОТОРОЙ ОН ДОВЕРЯЛ,

ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ УБИЛА ЕГО?

КТО БЫЛ РЕАЛЬНЫМ МОНСТРОМ?

ЭТОТ БЕДНЫЙ РЕБЕНОК? ИЛИ МАТЬ, КОТОРАЯ ОТКАЗАЛАСЬ ЛЮБИТЬ ЕГО?

РЕШАЙТЕ САМИ.

Конрад написал этот текст двадцать пять лет тому назад, и текст этот полностью выражал его чувства на тот момент. Он хотел показать миру, что Эллен была детоубийцей, безжалостным чудовищем. Он хотел, чтобы все узнали, что она сделала, и осудили за ее жестокость.

В межсезонье стеклянный сосуд находился у Конрада в Гибсонтоне, штат Флорида, дома. А во время сезона путешествовал с шоу Янси Барнета — публичное свидетельство вины Эллен.

На каждой новой площадке, когда все павильоны выстраивались вдоль центральной аллеи и до появления первых посетителей оставалось совсем ничего, Конрад приходил сюда, чтобы убедиться, что сосуд с тельцем Виктора благополучно перенес путешествие. И проводил несколько минут в компании своего мертвого сына, беззвучно повторяя про себя клятву отмщения.

Виктор смотрел на отца широко раскрытыми, ничего не видящими глазами. Когда-то зелень этих глаз ярко блестела. Когда-то это были шустрые, любопытные глаза, в них читались далеко не младенческие решительность и уверенность в себе. Теперь глаза заметно потускнели. Яркость зелени ушла. Она выцвела от воздействия формальдегида, да и безжалостные процессы разложения затуманили радужки.

Наконец, преисполненный желанием отомстить, Конрад покинул павильон и вернулся к «Дому ужасов».

Гюнтер уже стоял на платформе у входа, в маске и перчатках чудовища Франкенштейна. Увидев Конрада, он тут же запрыгал и замахал руками в танце, которым привлекал гостей ярмарочного шоу.

Призрак находился в будке кассира, высыпал в ящик для сдачи четвертаки, десяти и пятицентовики. Его бесцветные глаза поблескивали отсветом серебряных монет.

— Они собираются открыть ворота на полчаса раньше, — сообщил Призрак. — Все готовы взяться за дело, и, говорят, у ворот уже целая толпа жаждущих попасть к нам.

— Похоже, неделя будет удачной.

— Да, — Призрак провел рукой по белоснежным волосам. — У меня такое же ощущение. Может, тебе даже выпадет шанс вернуть долг.

— Что?

— Я про женщину, у которой ты в долгу, — пояснил Призрак. — Ту, чьих детей ты ищешь. Может, тебе повезет и ты найдешь ее здесь.

— Да, — кивнул Конрад. — Может, и найду.

* * *

В понедельник в половине девятого вечера Эллен Харпер сидела в гостиной своего дома на Кленовой аллее, пытаясь прочитать статью в последнем номере «Редбук». Сосредоточиться не могла. Всякий раз, доходя до конца абзаца, не могла вспомнить, о чем в нем шла речь, и ей приходилось возвращаться к началу. Наконец она сдалась и начала пролистывать журнал, глядя только на картинки, не забывая прикладываться к высокому стакану с водкой и апельсиновым соком.

Хотя час был не поздний, она уже прилично набралась. Но расслабление все не приходило. Только отупение. Но и отупела она еще не столь сильно, как хотелось.

В гостиной она сидела одна. Пол работал в мастерской. Эллен знала, что вернется он, как обычно, только к одиннадцати, чтобы посмотреть вечерние новости, а потом ляжет спать. Джой был у себя, тоже трудился над моделью, пластиковым Лоном Чейни из «Призрака оперы». Эми сидела в своей комнате тихо, как мышка. После возвращения от доктора Спенглера она спустилась вниз только к обеду.

Эта девчонка. Эта паршивая, дерзкая, распутная девчонка — беременная!

Разумеется, результата теста они еще не получили. На это требовалась пара дней. Но Эллен знала. Ее дочь забеременела.

Журнал зашуршал в трясущихся пальцах Эллен. Она отложила его в сторону и пошла на кухню, чтобы наполнить опустевший стакан.

Ее крайне тревожила щекотливая ситуация, в которую она попала. Она не могла позволить Эми оставить ребенка. Но если бы Пол узнал, что она без его ведома устроила дочери аборт, его бы это не порадовало. Дома он, по большей части, не лез ни в какие семейные дела, позволял ей принимать все решения, которые касались как домашних проблем, так и вообще их жизни. Но мог сказать свое веское слово, если его очень уж сильно доставали, и в тех редких случаях, когда выходил из себя, очень жестко настаивал на своем.

Если бы Полу стало известно об аборте после того, как его сделали бы Эми, он пожелал бы знать, как и почему она такое одобрила. И ей, чтобы оправдаться, предстояло привести очень убедительное объяснение. В данный момент Эллен понятия не имела, что она скажет мужу, если тот узнает про аборт.

Двадцатью годами раньше, когда она выходила замуж за Пола, ей следовало рассказать о том годе, который она провела в передвижном парке развлечений. Рассказать о Конраде и об отвратительной твари, которую она родила. Но она не сделала того, что следовало сделать. Не решилась. Скрыла от Пола правду. Испугалась, что он почувствует к ней отвращение и бросит, узнав о ее прошлом. Но если бы тогда, в самом начале их отношений, она бы все ему рассказала, то сейчас не попала бы в столь серьезную передрягу.

Не раз и не два во время их совместной жизни она была на грани того, чтобы открыть мужу свои секреты. Когда он заводил разговор о большой семье, на кончике ее языка уже вертелись слова: «Нет, Пол. Я не могу иметь детей. Видишь ли, я уже родила одного, и ничего хорошего из этого не вышло. Только плохое. Это был кошмар. Я родила что-то нечеловеческое. Оно попыталось меня убить, так что мне пришлось убить его первой. Может, причину появления на свет этого отвратительного младенца нужно искать в поврежденных генах моего первого мужа. Может, на моем генетическом вкладе никакой вины нет. Но я не могу пойти на такой риск». И хотя ей многократно хотелось сделать такое признание, она ни разу не озвучила его, более того, придерживала язык, наивно полагая, что все как-то образуется.

Потом, беременная Эми, она чуть не сошла с ума от тревоги и страха. Но девочка родилась нормальной. Какое-то время, несколько благословенных недель, она испытывала безмерное облегчение. Все сомнения насчет собственной генетической полноценности рассеивались как дым при виде этого розовенького, здоровенького, абсолютно нормального человеческого дитя.

Но достаточно быстро в голову Эллен пришла мысль, что у выродков отклонения от нормы могут быть не только физическими. Недостатки эти, отличающие выродка от нормального человека, могли находиться исключительно в мозгу. Ребенок, которого она родила от Конрада, был не просто уродом. У него и разум был нечеловеческим, он буквально излучал зло, так что тот ребенок был монстром во всех смыслах этого слова. А вдруг у этой девочки разум такой же, как был у Виктора, пусть никаких внешних отклонений от нормы нет? Может, червь зла угнездился в ее разуме, где его никто не может видеть, затаился там и ждет удобного момента, чтобы выползти наружу?

Мысль эта жгла, как кислота. И от счастья Эллен, от ее оптимизма не осталось и следа. Скоро гуканье младенца перестало ее радовать. Она неусыпно наблюдала за дочерью, гадая, каких неприятных сюрпризов можно от нее ждать. Вдруг эта милая девочка, когда подрастет и станет сильной, как-нибудь ночью прокрадется в спальню к родителям и убьет их во сне?

А может, безумна она сама. Может, ребенок у нее совершенно нормальный, а вот с головой у нее явный непорядок. Эта мысль приходила к Эллен довольно часто. Но всякий раз, сомневаясь в своем психическом здоровье, она вспоминала ту кошмарную ночную битву со злобным, жаждущим крови отродьем Конрада, и эти жуткие, яркие воспоминания всегда убеждали ее, что повод для тревоги и страха у нее очень даже веский.

Не так ли?

Семь лет она сопротивлялась желанию Пола завести второго ребенка, но забеременела, несмотря на все меры предосторожности. Вновь прошла через девять месяцев ада, гадая, что за странное существо растет в ее чреве.

Джой, разумеется, родился нормальным маленьким мальчиком.

Внешне.

Но внутри?

Этого она не знала. Наблюдала, ждала, боялась самого худшего.

И по прошествии стольких лет Эллен не знала, что думать о своих детях.

Так что жила она словно в аду.

Иногда ее переполняли гордость и любовь. Она хотела обнимать их, целовать, прижимать к груди. Хотела отдать им всю любовь, которой они не видели от нее в прошлом… Но после стольких лет постоянных подозрений обнаружила, что ей просто не под силу раскрыть им свои объятия, сократить до нуля то безопасное расстояние, на котором она их всегда держала. Иногда она сгорала от любви к Джою и Эми, страдала от любви, которую не могла выплеснуть на них, плакала ночью тихонько в подушку, чтобы не разбудить Пола, скорбя по своему холодному, мертвому сердцу.

Но случалось, она видела в своих детях зло, сверхъестественное зло. В эти ужасные дни убеждала себя, что они хитрые, расчетливые твари, прячущиеся за личиной детской невинности.

Качели.

Качели.

А хуже всего было ее одиночество. Она не могла поделиться своими страхами с Полом. Тогда ей пришлось бы рассказать ему о Конраде, и он пришел бы в ужас, узнав, что она двадцать лет прятала от него свое прошлое. Эллен достаточно хорошо знала мужа, чтобы понимать: содеянное ею в молодости расстроит его не так сильно, как тот факт, что она обманула его насчет прошлого и так долго продолжала обманывать. Ей не оставалось ничего другого, как в одиночку бороться со страхом.

Вот и жила она словно в аду.

Если бы она смогла заставить себя поверить, раз и навсегда, что Эми и Джой — два обычных ребенка, ничем не отличающиеся от других детей, то и тогда не смогла бы полностью избавиться от тревоги. Поскольку существовала вероятность, что дети Эми и Джоя будут такими же монстрами, как Виктор. Проклятие могло передаваться через поколение, от женщины — не к ребенку, а к внуку или внучке. Могло дать о себе знать, когда этого никто не будет ждать. Современная медицина выявила наследственные болезни, которые проявлялись не в каждом поколении, с промежутком в несколько десятилетий.

Будь у нее полная уверенность в том, что первый, чудовищный ребенок появился у нее исключительно по вине дегенеративных генов Конрада, а у ее хромосом не было отклонений от нормы, Эллен смогла бы забыть о своих страхах. Но, разумеется, знать об этом наверняка она не могла.

Иногда у нее возникали мысли, что жизнь слишком трудна и жестока, а потому и незачем прилагать столько усилий, чтобы прожить ее.

Вот почему теперь, стоя на кухне вечером того дня, когда она узнала о беременности Эми, Эллен допила водку с апельсиновым соком, которые налила в стакан лишь несколькими минутами раньше, и быстро наполнила его вновь. Она опиралась на два костыля: спиртное и религию. Без этих подпорок она бы не протянула последние двадцать пять лет.

Поначалу, в первый год после ухода от Конрада, ей хватало одной религии. Ее взяли официанткой, деньги на жизнь появились, и большую часть свободного времени она проводила в церкви. Обнаружила, что молитва успокаивает нервы, исповедь — бальзам для души, а облатка Причастия, положенная на язык во время мессы, насыщает сильнее, чем обед из шести блюд. В конце этого первого года, который она прожила одна, через два года после побега из дома с Конрадом, Эллен более-менее обрела душевный покой. Правда, по ночам ей все еще снились кошмары. Она все еще боролось с совестью, пытаясь решить, то ли она жутко согрешила, то ли выполнила Божью волю, убив Виктора. Но, по крайней мере, работая официанткой, она впервые в жизни обрела независимость и, соответственно, повысила уровень самооценки. Более того, обрела достаточную уверенность в себе, чтобы съездить домой в надежде наладить отношения с родителями.

Именно тогда она и узнала, что в ее отсутствие они умерли. Джозефа Джавенетто свалил обширный инсульт через месяц после ее побега.

Джина, ее мать, умерла шестью месяцами позже. Так иногда случается: муж и жена уходят друг за другом, потому что не выдерживают одиночества.

Хотя Эллен никогда не была близка с родителями и хотя строгость и набожность Джины вызывали напряженность в отношениях матери и дочери, Эллен потрясло известие о смерти отца и матери. У нее возникло ощущение холодной пустоты, которая окружила ее со всех сторон. За случившееся она принялась винить себя. Убежала из дома, оставив матери короткую, резкую записку, не попрощалась с отцом… все это могло послужить причиной инсульта. Возможно, она преувеличивала свои «заслуги» в смерти родителей, но не могла отделаться от чувства вины.

И поскольку одна религия более не могла ее утешить, она подкрепила милосердие Иисуса милосердием бутылки. Пила Эллен много: в этом году больше, чем в предыдущем, а в следующем ставила новый рекорд. Только в семье знали о ее пристрастии к алкоголю. Женщины-прихожанки, с которыми она работала четыре дня в неделю по различным благотворительным проектам, пришли бы в ужас, узнав, что тихая, уравновешенная, трудолюбивая, набожная Эллен Харпер по вечерам в собственном доме, за закрытыми дверями, становилась совсем другим человеком: святая превращалась в алкоголичку.

Она презирала себя за возрастающую тягу к водке. Но без спиртного она не могла спать, спиртное блокировало ночные кошмары и давало ей несколько блаженных часов забытья от тревог и страхов, которые пожирали ее живьем последние двадцать пять лет.

Эллен поставила на кухонный стол бутылку водки и пакет апельсинового сока, отодвинула стул, села. Теперь, когда в стакане оставалось на донышке, ей не приходилось вставать, чтобы вновь наполнить его. И необходимость подходить к холодильнику возникала, лишь когда кубики льда превращались в воду.

Какое-то время она посидела, прикладываясь к стакану, а потом, когда посмотрела на стул по другую сторону стола, вспомнила, как утром на нем сидела Эми и говорила: «Меня тошнит по утрам, ко мне не пришли месячные, я точно беременна, знаю, что беременна…» Очень живо Эллен вспомнила, как ударила дочь, как трясла ее, ругала последними словами. Если бы закрыла глаза, увидела бы, как заставляет Эми встать на колени, как тычет головой в пол, кричит, словно безумная, молится во весь голос…

По ее телу пробежала дрожь.

«Господи, — внезапно ее пронзила мысль, от которой защемило сердце. — Я ведь такая же, как моя мать! Я веду себя совсем как Джина. Руковожу мужем, как руководила моим отцом Джина. Строга с детьми и так увлечена религией, что построила стену между собой и своей семьей… точно такую же стену, какую построила моя мать».

Голова Эллен пошла кругом, и не только от водки. Ее поразило сходство жизненного уклада семьи, в которой она воспитывалась, и той, которую создала сама.

Она закрыла лицо руками, устыдилась, взглянув на себя со столь неожиданной стороны. Руки похолодели.

Кухонные часы тикали, как часовой механизм бомбы.

«Совсем как Джина».

Она яростно замотала головой, словно решила отогнать эту неприятную мысль. Она не была такой же суровой, отстраненной и все запрещающей, как ее мать. Не была. Но даже если и была, в настоящий момент думать об этом, что-то менять она не могла. С беременностью Эми забот и так хватало. И такие серьезные проблемы следовало решать по одной. Если в чреве дочери росло что-то ужасное, избавление от плода, конечно же, стояло на первом месте. И вот после аборта, возможно, у нее появилась бы возможность заново переосмыслить свою жизнь и решить, какой женщиной она в итоге стала. Может, она даже сможет дать оценку тому, как повлияла на собственную семью. Но не теперь. Господи, пожалуйста, не теперь.

Она подняла стакан и осушила его, словно в нем была чистая вода. Нетвердой рукой налила немного апельсинового сока и гораздо больше водки.

Обычно Эллен напивалась где-то между одиннадцатью вечера и полуночью, но в этот день уже в половине десятого была хороша. В голове шумело, язык не слушался. Она словно куда-то плыла. Достигла того приятного состояния, к которому так стремилась: когда в голове не остается ни одной мысли.

Взглянув на часы и увидев, что они показывают половину десятого, она вспомнила, что в это время Джой должен ложиться спать. Решила подняться наверх, убедиться, что он помолился перед сном, подоткнуть одеяло, пожелать спокойной ночи, рассказать сказку. Она с давних пор не рассказывала ему сказку на ночь. Ему, наверное, понравилось бы. Он еще не настолько вырос, чтобы уже не слушать сказки на ночь, так? Он все еще ребенок. Маленький ангелочек. У него такое нежное, ангельское, детское личико. Иногда она любила его так сильно, что любовь едва не разрывала ее. Как вот теперь. Ее переполняла любовь к маленькому Джою. Она хотела поцеловать его милое личико. Хотела присесть на край кровати и рассказать сказку про эльфов и принцесс. Как же это будет хорошо и приятно — сидеть на краешке кровати и смотреть, как он ей улыбается.

Эллен допила стакан и поднялась. Встала слишком уж быстро, и кухня закружилась у нее перед глазами, так что ей пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть.

Пересекая гостиную, она врезалась бедром в приставной столик и сшибла прекрасную, ручной работы, деревянную статуэтку Иисуса, которую купила давным-давно, когда еще работала официанткой. Статуэтка упала на ковер, и, хотя она была лишь в фут высотой и совсем не тяжелая, Эллен пришлось затратить немало усилий в попытке ухватить ее и поставить на столик; пальцы напоминали сосиски и отказывались гнуться как положено.

Тут она задалась вопросом: а может, сказка на ночь — идея не из лучших? Может, не стоит ей подниматься наверх? Но потом подумала о нежном личике Джоя и его ангельской улыбке и поднялась по лестнице. Ступени так и норовили ускользнуть из-под ног, но ей удалось добраться до второго этажа, не упав.

Войдя в комнату сына, Эллен обнаружила, что он уже в постели. Горел только миниатюрный ночник, маленькую лампочку которого окружала сфера призрачного, лунно-бледного света.

Эллен переступила порог. Прислушалась. Обычно он тихонько похрапывал, когда спал, но в этот момент дышал тихо. Наверное, еще не уснул.

Покачиваясь на каждом шагу, она подошла к кровати. Посмотрела на него сверху вниз. Мало что могла разглядеть в густом сумраке.

Решив, что он спит, а потому придется ограничиться лишь легким поцелуем в лоб, Эллен наклонилась над кроватью…

И тут же из темноты на нее выпрыгнуло страшное, светящееся, нечеловеческое лицо, визжащее на нее, как рассерженная птица.

Эллен вскрикнула и отшатнулась. Наткнулась на комод, сильно ударилась бедром.

Перед мысленным взором пронесся калейдоскоп жутких образов: детская коляска, которую в ярости раскачивало лежащее в ней существо; огромные зеленые звериные глаза, горящие ненавистью; раздувающиеся, принюхивающиеся, сопящие ноздри; бледный, в трещинах язык; длинные костлявые пальцы, тянущиеся к ней в свете молнии; когти, рвущие ее…

Зажглась лампа на прикроватном столике, отгоняя ужасные воспоминания.

Джой сидел на кровати.

— Мама? — удивленно спросил он.

Эллен тяжело привалилась к комоду и жадно хватала ртом воздух, который несколько секунд, показавшиеся ей вечностью, не могла протолкнуть в легкие. Тварь в темноте на поверку оказалась Джоем. Он надел хэллоуиновскую маску, покрытую фосфоресцирующей краской.

— Что, черт побери, ты творишь? — пожелала узнать Эллен, оттолкнувшись от комода и шагнув к кровати.

Джой быстро снял маску. Его глаза широко раскрылись.

— Мама, я думал, это Эми.

— Дай мне ее, — она вырвала маску из его рук.

— Я положил резинового червя в банку с кольдкремом на туалетном столике Эми и подумал, что она пришла, чтобы посчитаться со мной.

— Когда ты перерастешь эти глупости? — спросила Эллен, сердце ее по-прежнему билось слишком уж быстро.

— Я не знал, что это ты! Я не знал!

— Это дурные шутки! — сердито рявкнула она. Приятный туман в голове, вызванный водкой, рассеялся. Мечтательная расслабленность уступила место напряженности, сковывающей все мышцы. Она по-прежнему была пьяна, но настроение поменялось с плюса на минус. Добродушие уступило место злобе. Хотелось рвать и метать. — Дурные, — повторила она, глядя на маску. — Дурные и извращенные.

Джой привалился спиной к деревянному изголовью, двумя руками схватился за одеяло, словно в любой момент мог отбросить его, чтобы выпрыгнуть из кровати и бежать со всех ног.

Все еще дрожа от шока, вызванного появлением из темноты лыбящегося, зубастого, светящегося лица, Эллен оглядела комнату мальчика. Пугающие постеры на стенах. Борис Карлофф в роли чудовища Франкенштейна. Бела Лугоши в роли Дракулы. Еще одно существо из фильмов ужасов, идентифицировать которое она не смогла. На комоде, на столе, на книжных полках стояли модели монстров, трехмерные пластиковые фигурки: они продавались в виде набора элементов, которые Джой собирал и склеивал.

Отец разрешил мальчику это ужастиковое хобби, утверждая, что в возрасте Джоя такое естественно. Эллен не протестовала. Хотя увлеченность мальчика ужасами и кровью ее тревожила, она полагала, что это относительно мелкий вопрос, из тех, где она всегда шла навстречу Полу, льстила его самолюбию, чтобы потом он с легкой совестью соглашался с ней в более серьезных и важных для нее делах.

Но теперь, в ярости, вызванной страхом, который нагнал на нее Джой, расстроенная нежеланными воспоминаниями, вызванными маской, по-прежнему пьяная, то есть неспособная на адекватную реакцию, Эллен бросила маску в корзину для мусора.

— Пора положить конец этому безобразию. Пора тебе перестать играться в этих чудовищ и начать вести себя, как и положено нормальному, здоровому мальчику. — Она взяла с комода две пластиковые модели и тоже отправила их в корзину для мусора. Смахнула туда же миниатюрных вампиров и гоблинов с его письменного стола. — Завтра утром, перед школой, сними эти ужасные постеры и избавься от них. Будь осторожен и не повреди штукатурку, когда будешь вынимать скобы из стен. Я куплю красивые, нормальные постеры, чтобы повесить на их место. Ты понимаешь?

Он кивнул. Большие слезы катились по щекам Джоя, но он не произнес ни слова.

— И чтоб больше никаких дурацких шуток! — рубила Эллен. — Никаких резиновых пауков на подушках. Никаких резиновых змей под одеялом. Никаких резиновых червей в баночках с кольдкремом. Ты меня слышишь?

Он опять кивнул. Его лицо побледнело как полотно. Он слишком уж резко реагировал на ее наставления. Не выглядел мальчиком, который видит перед собой строгую мать. Больше напоминал мальчика, перед которым стояла смерть. Похоже, нисколько не сомневался в том, что вот-вот она схватит его за горло и задушит.

Ужас на лице Джоя потряс Эллен.

«Я совсем как Джина».

Нет! Это не так.

Она делала лишь то, что должна. Ребенка следовало направить на путь истинный. Она выполняла родительские обязанности.

«Совсем как Джина».

Эллен вытолкала из головы эту мысль.

— Ляг, — приказала она.

Джой послушно скользнул под одеяло.

Она подошла к прикроватному столику и положила руку на выключатель лампы.

— Ты помолился перед сном?

— Да, — ответил Джой.

— Прочитал все молитвы?

— Да.

— Завтра вечером ты прочитаешь больше молитв, чем обычно.

— Хорошо.

— Я буду молиться с тобой, чтобы знать наверняка, что ты не пропустил ни слова.

— Хорошо, мама.

Она выключила свет.

— Я не знал, что это ты, мама, — еще раз попытался оправдаться Джой.

— Спи.

— Я думал, это Эми.

Внезапно ей захотелось наклониться, поднять его с кровати, прижать к груди. Крепко обнять, поцеловать и сказать, что все хорошо.

Но, начав нагибаться, она вспомнила хэллоуиновскую маску. Увидев эту жуткую образину, она подумала, что демон, сидевший в Джое, наконец-то проявил себя. Она в этом не сомневалась… лишь секунду или две, но достаточно долго для того, чтобы решить, что с Джоем произошла трансформация, которую она давно ожидала. И теперь она боялась, что, наклонившись и обняв его, столкнется нос к носу еще с одной образиной… только на этот раз не с маской. Может, на этот раз демон схватит ее и потянет на себя, чтобы острыми когтями вспороть живот. Поток любви разом пересох, оставив пустоту и страх. Она боялась собственного ребенка.

Качели.

Качели.

Внезапно до нее дошло, в очередной раз, до чего же она пьяна. Руки-ноги не слушались. Ее качало. Перед глазами все плыло.

За пределами крошечной молочно-белой сферы ночника темнота пульсировала и наползала на нее, как живое существо.

Эллен отвернулась от кровати и быстро покинула спальню Джоя, прошмыгнула сквозь тени. Закрыла за собой дверь, несколько мгновений постояла в коридоре. Сердце хлопало, словно открывшаяся ставня на сильном ветру.

«Я безумная? — спрашивала она себя. — Я совсем как моя мать — вижу руку дьявола во всех, во всем, там, где ничего такого нет и в помине? Я хуже Джины?»

«Нет, — решительно ответила она себе. — Я не сошла с ума, я не такая, как Джина. У меня была причина. И в тот момент… ну… может, я слишком много выпила и плохо соображала».

Во рту чувствовался неприятный привкус и пересохло от спиртного, но снова хотелось выпить, вернуть пьяную беспечность, которую она испытывала перед тем, как Джой напугал ее хэллоуиновской маской.

Она уже чувствовала признаки похмелья: ее подташнивало, тупая пульсирующая боль в висках грозила распространиться на всю голову. Поэтому срочно требовалось поправить здоровье, поправить здоровье содержимым бутылки, которое изготавливалось из картофеля. Водку же делали из картофеля, так? Картофельный сок, вот что ей требовалось, чтобы взбодриться. Смазанная картофельным соком, она сумеет вернуть себе то приятное настроение, в котором пребывала совсем недавно.

Эллен знала, что она — грешница. Пить спиртное в таком количестве, безусловно, грех, и она прекрасно это понимала. Протрезвев, всегда отдавала себе отчет, что делает с ней алкоголь.

«Господи, помоги мне, — подумала она. — Господи, помоги мне, потому что сама я себе, похоже, помочь не могу».

Она спустилась вниз, чтобы наполнить стакан.

* * *

После того как мать вышла из его комнаты, Джой оставался в кровати еще десять минут. Потом, убедившись, что она не вернется, включил лампу и встал.

Подошел к корзине для мусора, которая стояла у комода, посмотрел на груду своих моделей. Они в корзине не поместились, вылезали из нее. Голова Дракулы отлетела. Еще парочка фигурок тоже получила повреждения.

«Я не заплачу, — твердо сказал себе Джой. — Я не начну вопить, как младенец. Ей бы это понравилось. Я не собираюсь делать ничего такого, что могло бы ей понравиться».

Слезы продолжали сползать по щекам, но он не считал, что плачет. Под плачем Джой подразумевал рыдания, когда ты совершенно не контролируешь себя, лицо у тебя красное, ты вопишь, из носа течет.

Он отвернулся от корзины для мусора и направился к столу, с которого мать смела всю его коллекцию миниатюрных монстров. Остался только его личный банк. Джой взял его и перенес на кровать.

Деньги он хранил в большой, с галлон, стеклянной банке с наворачивающейся крышкой. В основном монеты, сэкономленные от маленьких еженедельных сумм, которые он получал, если прибирался в своей комнате и помогал по дому. Он также получал четвертаки от миссис Дженнисон, старушки, которая жила по соседству, если бегал для нее в магазин. В банке лежало и несколько долларовых бумажек, главным образом подарки на день рождения от бабушки Харпер, дяди Джона Харпера, тети Эммы Уильяме, папиной сестры.

Джой вывалил содержимое банки на кровать, пересчитал. Двадцать девять долларов. И десять центов. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что это не богатство, но тем не менее полагал, что деньги приличные.

На двадцать девять долларов можно уехать далеко. Джой не знал точно, сколь далеко, но думал, что как минимум на двести миль.

Он принял решение собрать вещички и удрать из дома. У него не оставалось другого выхода. Если бы он остался, однажды ночью мать обязательно пришла бы в его комнату, действительно пьяная, пьяная в стельку, и убила его.

Точно так же, как когда-то убила Виктора.

Кем бы ни был этот Виктор.

Он подумал о том, каково это будет — оказаться одному в незнакомом городе, далеко от дома. Во-первых, будет одиноко. Он знал, что по матери скучать не станет. Пожалуй, не очень-то будет скучать и по отцу. А вот Эми ему точно будет недоставать. Когда он подумал, что уйдет и больше никогда не увидит Эми, у него туго перехватило горло, и он испугался, что сейчас разрыдается.

«Прекрати! Возьми себя в руки!»

Джой прикусил язык и не разжимал зубы, пока желание разрыдаться не пропало и он не убедился, что эмоции под контролем.

Побег из дома не означал, что он не увидит Эми до конца своей жизни. Она ведь тоже уйдет из дома, через пару лет, будет жить одна, и вот тогда он переедет к ней. Они поселятся в квартире в Нью-Йорке или где-то еще, Эми станет знаменитой художницей, а он будет расти под ее присмотром. Если через пару лет он появится на ее пороге, она не отвезет его к маме. Эми не отвезет.

Настроение у него улучшилось.

Он сложил деньги в банку и плотно навернул крышку. Поставил банку на стол.

Решил, что раздобудет в городском банке бумажки, в которые заворачивают монетки рассортирует четвертаки, десяти и пятицентовики, завернет в валки, потом поменяет на бумажные деньги. Не мог же он убежать из дома, гремя в карманах мелочью. Это было бы очень уж по-детски.

Джой лег в кровать, выключил свет.

Теперь побегу мешало только одно: он пропускал окружную ярмарку в июле. Чуть ли не с год Джой с нетерпением ждал эту ярмарку.

Мама не одобряла походы на ярмарку и общение с людьми из передвижного парка развлечений. Говорила, что они грязные, опасные, просто мошенники.

Джой не очень-то верил тому, что говорила мама о ком бы то ни было. По мнению мамы, не было в мире человека, за которым не водились грехи.

Несколько лет тому назад отец привел его в парк развлечений в субботу, последний день ярмарки. Но в другие годы у него было слишком много работы, и он не мог уйти из офиса.

В этом году Джой намеревался оправиться в парк развлечений в одиночку. Территория ярмарки, расположенная на холме, находилась менее чем в двух милях от дома Харперов, так что добраться туда труда не составляло. Джой сказал бы матери, что идет в библиотеку на целый день (иногда действительно ходил), но вместо этого поехал бы на велосипеде на ярмарку и прекрасно провел время в парке развлечений, вернувшись лишь к ужину. Мама ничего бы не узнала, и все остались бы довольны.

Ему особенно не хотелось пропускать ярмарку этого года, потому что к ним приезжал один из самых больших передвижных парков развлечений. Большое американское ярмарочное шоу числом павильонов и аттракционов в два, а то и в три раза превосходило тот паршивенький парк развлечений, который из года в год появлялся в Ройял-Сити на время ярмарки. Джой рассчитывал покататься на новых аттракционах и увидеть новые шоу.

Но он ни на чем бы не покатался и ничего не увидел, находясь в двухстах милях от Ройял-Сити, в незнакомом городе, начиная новую жизнь.

Больше минуты Джой лежал в темноте, жалея себя, а потом вдруг сел: в голове сверкнула блестящая идея. Он может убежать из дома и при этом побывать в парке развлечений. Он может одним выстрелом убить двух зайцев. И так просто. Идеальное решение. Он убежит с парком развлечений!

Глава 8

В среду утром доктору Спенглеру из лаборатории прислали результаты теста, подтвердившие беременность Эми.

После полудня Эллен и Эми поехали в банк и сняли со счета Эми необходимую для оплаты аборта сумму.

В субботу утром они сказали отцу Эми, что проведут несколько часов в магазинах. Вместо этого поехали в клинику доктора Спенглера.

Эми чувствовала себя преступницей. Ни доктор Спенглер, ни его ассистенты, доктора Уэст и Льюис, ни медсестры католиками не были. Аборты они делали каждую неделю, из месяца в месяц, не задумываясь над моральным аспектом этой операции. А вот Эми, после стольких лет церковных служб, чтения Библии и молитв, осознавала, что становится соучастницей убийства, и не сомневалась, что очень долго ей придется испытывать чувство вины, которое будет омрачать ее жизнь.

Ей все еще с трудом верилось, что мама разрешила сделать аборт. И гадала, чем вызван страх в глазах матери, который она увидела.

Медицинская сестра отвела Эми в комнатку, где она разделась и повесила одежду в шкафчик. Эллен осталась в приемной.

После того как медсестра взяла кровь на анализ, пришел доктор Спенглер, веселый толстяк с лысой головой и седеющими бакенбардами. Он попытался успокоить Эми, снять напряжение:

— Срок у тебя маленький. Операция будет простой. Никакого риска осложнений. Не волнуйся об этом, хорошо? Все закончится до того, как ты поймешь, что началось.

В операционной Эми ввели легкий анестетик. Она почувствовала, как выплывает из своего тела, превращается в воздушный шарик, который ветерок уносит в высокое синее небо.

Издалека, сквозь солнечный свет и шелест ветра, до Эми донесся голос медсестры:

— Она очень красивая, не так ли?

— Да, очень красивая, — голос доктора Спенглера едва слышался. — И такая милая девочка. Я лечу ее с самого детства. Она всегда была такой вежливой, такой скромной…

Уплывая от них, Эми пыталась сказать доктору, что он ошибается. Она совсем не милая. Наоборот, очень плохая. Ему следует спросить маму. Мама скажет правду. Эми Харпер — плохая девочка, порочная, необузданная, ничего хорошего в ней нет и в помине. Эми попыталась сказать доктору Спенглеру, что она — никчемность, но губы и язык ей не подчинялись. Она не могла произнести ни звука…

…пока не сказала: «Ах» — и не открыла глаза в крошечной палате. Лежала она на каталке, с поручнями с обеих сторон, на спине, смотрела в выложенный звукоизоляционными плитками потолок. Мгновение не могла понять, где находится.

Потом все вспомнила и удивилась, что аборт — такая быстрая и легкая процедура.

Ее продержали в послеоперационной палате час, чтобы убедиться, что нет риска кровотечения.

В три тридцать пополудни она уже сидела в «Понтиаке» рядом с матерью. Первую половину короткой поездки домой обе молчали. Лицо Эллен напоминало каменную маску.

Первой не выдержала Эми:

— Мама, я знаю, что ты захочешь, чтобы пару месяцев я сидела дома, но надеюсь, ты позволишь мне по вечерам работать в «Погребке», если мистер Даннателли определит меня в такую смену.

— Ты можешь работать, когда хочешь, — холодно ответила Эллен.

— После работы я буду сразу приходить домой.

— Можешь и не приходить. Мне все равно, что ты будешь делать. Без разницы. Ты и раньше меня не слушала. Поступала, как тебе того хотелось. Ослабила контроль над тем, что у тебя внутри, и теперь хода назад нет. Я ничего не могу поделать. Просто умываю руки. Умываю руки.

— Мама, пожалуйста. Пожалуйста. Не надо меня ненавидеть.

— У меня нет к тебе ненависти. Вообще ничего нет. Никаких чувств.

— Не отворачивайся от меня.

— На небеса есть только одна дорога. Но если ты хочешь попасть в ад, туда ведут тысячи дорог. Я не могу перекрыть их все.

— Я не хочу попадать в ад.

— Это твой выбор, — отчеканила Эллен. — Отныне все решения ты будешь принимать сама. Делать что заблагорассудится. Ты и дальше не будешь меня слушать, поэтому я умываю руки. — Она свернула на подъездную дорожку к их дому на Кленовой аллее. — Я с тобой не пойду. Мне нужно купить кое-что из продуктов. Если отец вернулся с работы, скажи ему, что причина твоей бледности — гамбургер, который ты съела в торговом центре, после чего тебе стало нехорошо. Иди в свою комнату и не высовывайся. Старайся поменьше попадаться ему на глаза. Тогда, возможно, у него не возникнет никаких подозрений.

— Хорошо, мама.

Войдя в дом, Эми обнаружила, что отца еще нет. А Джой по-прежнему играл с Томми Калпом у него дома. Так что она была одна.

Эми переоделась в пижаму и халат, потом позвонила Лиз Дункан.

— Уже все.

— Правда? — спросила Лиз.

— Я только что вернулась домой.

— Тебя вычистили?

— Ну зачем ты так грубо? — спросила Эми.

— Но ведь они это и делают, — беспечно ответила Лиз. — Чистят тебя. Как ты себя чувствуешь?

— Вычищенной, — призналась Эми.

— В животе болит?

— Немного. И болит… внизу.

— Хочешь сказать, что болит манда? — уточнила Лиз.

— Тебе обязательно так говорить?

— Как?

— Грубо.

— Это один из краеугольных камней моего обаяния — никаких запретных слов. Слушай, а если не считать живота и манды, какие ощущения?

— Жуткая усталость.

— И это все?

— Да. Все прошло гораздо легче, чем я думала.

— Слушай, я так рада. Я волновалась о тебе, крошка. Действительно волновалась.

— Спасибо, Лиз.

— На лето ты под замком?

— Нет. Я думала, что какое-то время придется сидеть дома, но мама сказала, ей без разницы, что я делаю. Она умыла руки.

— Она так сказала?

— Да.

— Господи, это потрясающе!

— Почему? — удивилась Эми.

— А как же иначе, глупая ты наша. Теперь ты сама устанавливаешь правила. Ты свободна, детка! — Лиз вдруг перешла на южный диалект: — Твоя масса-ах отпустил тебя на свободу, детка-ах!

Эми не рассмеялась.

— Сейчас я хочу только одного — поспать. Я не спала всю прошлую ночь и немалую часть позапрошлой. И сегодняшняя поездка в клинику… я едва стою на ногах.

— Конечно, — согласилась Лиз. — Я тебя понимаю. И не буду держать тебя час на телефоне. Отдыхай. Позвони мне завтра. Мы составим планы на лето. Это будет что-то, детка. От нашего последнего лета вдвоем воспоминания останутся на всю жизнь. У меня уже есть на примете пара парней, которые очень даже тебе подойдут.

— Не думаю, что сейчас мне нужен парень.

— В ближайшие десять минут, конечно же, нет, — не стала спорить Лиз. — Но через пару недель ты придешь в себя, и вот тогда без них никак не обойтись.

— Я так не думаю, Лиз.

— Конечно, не обойтись. Ты же не собираешься стать монашкой. Время от времени тебе нужно почувствовать внутри твердое салями, детка. Тебе это нужно так же, как и мне. По этой части мы с тобой одинаковые. Ни одной из нас долго без парня не прожить.

— Мы посмотрим.

— Только на этот раз ты сделаешь все, как я скажу. Возьмешь рецепт на противозачаточные таблетки.

— Не думаю, что они мне понадобятся.

— Вот это ты подумала в последний раз, бестолковка.

Через несколько минут, в своей комнате, Эми опустилась на колени у кровати и начала молиться. Через минуту или две замолчала: впервые в жизни ощутила, что Бог ее не слушает. Задалась вопросом: а услышит ли когда-нибудь?

В кровати она плакала, пока не уснула, и никто не разбудил ее ни к обеду, ни к мессе следующим утром. Когда она вновь открыла глаза, на часах было одиннадцать, и за окном по синему небу плыли облака. Она проспала восемнадцать часов.

Насколько помнила Эми, она пропустила воскресную мессу второй раз в жизни. В первый, в девять лет, она находилась в больнице после того, как ей вырезали аппендикс. Выписку назначили на понедельник, и мать просила отпустить девочку на день раньше, чтобы ее могли отвезти в церковь, но врач сказал, что церковь — не лучшее место для ребенка, поправляющегося после хирургической операции.

Эми обрадовалась, что мама не разбудила ее к мессе. Вероятно, решила, что порочной дочери в церкви делать нечего.

И, возможно, правота была на ее стороне.

* * *

В понедельник, двадцать шестого мая, два художника начали разрисовывать большой щит, который возвышался у входа на территорию окружной ярмарки, расположенной за административной границей Ройял-Сити, практически вплотную к ней. Во второй половине дня работу они закончили:

СКОРО СКОРО СКОРО С 30 ИЮНЯ ПО 5 ИЮЛЯ

ЕЖЕГОДНАЯ ЯРМАРКА ОКРУГА РОЙЯЛ

СКАЧКИ БЕЗ УПРЯЖИ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ВЫСТАВКА АУКЦИОНЫ ДОМАШНЕГО СКОТА ИГРЫ, АТТРАКЦИОНЫ

НА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЛЛЕЕ БОЛЬШОЕ АМЕРИКАНСКОЕ ЯРМАРОЧНОЕ ШОУ

Часть 2. ШОУ НАЧИНАЕТСЯ…

Глава 9

Через месяц после аборта, в последнюю неделю июня, Эми работала в «Погребке» с девяти до пяти с понедельника по пятницу и с полудня до шести в субботу. В баре постоянно толпились загорелые, полные энергии подростки.

В субботу, в шесть вечера, когда Эми уже собиралась домой, в «Погребке» появилась Лиз Дункан. Выглядела она потрясающе в красных обтягивающих шортах и белой футболке, без бюстгальтера.

— У меня свидание с моим новым дружком — Ричи. Он должен подъехать сюда в половине седьмого. Посидишь со мной, чтобы я не мучилась одиночеством?

— Одинокой ты не останешься, — покачала головой Эми. — Если одна сядешь за столик, к тебе потянутся все парни.

Лиз задумчиво оглядела парней, собравшихся в «Погребке», покачала головой.

— Нет. Если я встречаюсь с парнем, а потом бросаю его, он знает, что снова подваливать ко мне смысла нет. Ничего не обломится.

— И что?

— А то, что большинство находящихся здесь парней не подойдут ко мне, если я сяду одна, потому что я с ними уже трахалась.

— Со всеми?

— Ну, почти.

— Ты плохая.

— Вот почему парни меня и любят. Так составишь мне компанию до прихода Ричи?

— Конечно, — кивнула Эми.

Она прошла к стойке с газировкой, налила два стакана колы и вместе с Лиз села в первую из кабинок, с окном на Главную улицу. Автомобиль Лиз стоял у тротуара. Желтая «Тойота Селика». Родители сделали ей такой подарок по случаю окончания школы.

— Знаешь, как я ни стараюсь, не могу представить тебя и Ричи Эттебери парой.

— Почему нет? В школе мы были двумя уникумами. Он — гением класса с ай-кью сто восемьдесят, я — шлюхой класса со ста восьмьюдесятью фамилиями в послужном списке.

— Не понимаю, почему ты так принижаешь себя. Не могла же ты переспать со ста восьмьюдесятью парнями.

— Я себя не принижаю, — покачала головой Лиз. — Честно говоря, я этим наслаждаюсь. Нравлюсь себе такой, какая я есть. По-другому жить нельзя.

— Ричи всегда был таким застенчивым.

— Теперь он не застенчивый, — Лиз подмигнула Эми. — Ты и представить себе не можешь, как мне понравилось обучать Ричи всем премудростям этого дела. Поначалу он был таким неуклюжим и наивным! Пришлось поднапрячься. Но он делает большие успехи. Разврат ему очень даже по вкусу.

— Так ты его развращаешь?

— Именно так.

— Звучит мелодраматично.

— Нет. Потому что именно этим я и занимаюсь. Развращаю Ричи Эттебери, мальчика-гения.

— Элизабет Энн Дункан, знойная искусительница, всезнающая распутная женщина из экзотического Ройял-Сити, — в голосе Эми явственно слышался сарказм.

Лиз ослепительно улыбнулась.

— Это я. Знаешь, еще три недели тому назад, когда я начала встречаться с Ричи, он ни разу не курил травку. Теперь каждый вечер не обходится без «косячка».

— По этой причине ты с ним и встречаешься? Только для того, чтобы развратить его?

— Нет, — ответила Лиз. — Это же так интересно, так забавно — открывать для него новый мир. Но пусть он уже многое знает, с ним так приятно проводить время. Он в курсе всего, такой остроумный. И, похоже, знает все обо всем в привычном ему мире. Никогда раньше не встречалась с гением. С ним все иначе.

— Получается, он может протянуть дольше остальных.

— Ни в коем разе, — покачала головой Лиз. — Я полагаю, еще месяц, максимум шесть недель.

Потом бай-бай, Ричи. Каким бы умным он ни был, мне с ним станет скучно. А кроме того, даже если бы я захотела с кем-либо постоянства отношений, чего я не хочу, но даже если бы захотела, мне не нужно ничего постоянного с парнем из этого говняного города. Не хочу, чтобы кто-то удерживал меня здесь, когда придет время уезжать на запад.

— Ты по-прежнему собираешься уехать?

— Черт, конечно. Я поработаю в конторе отца до середины декабря, накоплю деньжат и уйду с работы за пару недель до Рождества. После праздников положу вещички в мой маленький желтый автомобиль и отправлюсь в землю солнца и возможностей.

— В Калифорнию?

— Я остановилась на Вегасе.

— Лас-Вегасе?

— Это единственный Вегас, который я знаю.

— И что ты там будешь делать?

— Торговать этим самым, — Лиз вновь широко улыбнулась.

— Торговать чем?

— Не тупи.

— Я не туплю.

— Тупее не бывает.

— Я не понимаю. Чем ты собираешься торговать?

— Своей задницей.

— Чем?

— Подамся в проститутки.

— Проститутки?

— Господи! Послушай, детка, ты и представить себе не можешь, как много денег может заработать в Вегасе первоклассная девушка по вызовам. За год набегает шестизначная сумма, вот сколько.

Эми недоверчиво смотрела на нее.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты собираешься поехать в Вегас и стать там шлюхой?

— Верь во что хочешь, детка. Я просто излагаю факты. И потом, я не собираюсь становиться обыкновенной шлюхой. Шлюха — простонародное слово. Шлюха — это дешевка. Я собираюсь стать личной сопровождающей, интимной компаньонкой джентльмена на вечер. Такие компаньонки дороги, знаешь ли. И я надеюсь быть более дорогой, чем большинство.

— Ты шутишь.

— Разумеется, нет. У меня хороший характер, чертовски милое лицо, длинные ноги, аккуратная попка, узкая талия и вот это. — Она развернула плечи, и большие груди натянули тонкую материю футболки. — Если я научусь не тратить каждый заработанный цент, если смогу удачно инвестировать мои деньги, то к двадцати пяти годам буду стоить как минимум миллион долларов.

— Ты этого не сделаешь.

— Как раз наоборот.

— Ты меня разыгрываешь.

— Нет. Послушай, я же настоящая нимфоманка. Я сама это знаю. Ты знаешь. Практически все знают. Я не могу без парней и люблю разнообразие. Раз уж я все равно трахаюсь каждый день недели, так лучше я буду получать за это деньги.

Эми пристально смотрела на нее, но Лиз не отвела глаз.

— Господи, ты серьезно, — выдохнула Эми.

— Почему нет?

— Лиз, жизнь проститутки не такая уж приятная. Веселого в ней мало. Только одиночество и грязь.

— И кто это говорит?

— Ну… все говорят.

— Они ни хрена не знают.

— Если ты уедешь и сделаешь что-то такое… Лиз, это будет трагедия. Вот что это будет. Ты погубишь свою жизнь, погубишь все.

— Ты говоришь прямо-таки как твоя мать, — презрительно бросила Лиз.

— Да нет же.

— Да, говоришь, — настаивала Лиз. — Совсем как она.

Эми нахмурилась.

— Правда?

— Самодовольно, высоконравственно, с абсолютной уверенностью в собственной правоте.

— Я просто тревожусь за тебя.

— Я знаю, что делаю, — твердо заявила Лиз. — Послушай, если ты — высокооплачиваемая девушка по вызовам, жизнь у тебя — сплошной праздник. И никакого одиночества и грязи. Только веселье и развлечения. Особенно в Вегасе, где не поскучаешь даже минуту.

Эми была в трансе. Она и представить себе не могла, что ее лучшая подруга мечтает стать проституткой. Какое-то время они молчали, пили колу и слушали Боба Сигера. Музыка гремела, как отбойный молоток.

— Знаешь, что было бы здорово? — спросила Лиз, когда песня закончилась.

— Что?

— Если бы ты поехала со мной в Вегас.

— Я?

— Конечно. Почему нет?

— Господи! — Эта идея потрясла Эми до глубины души.

— Послушай, я же знаю, что ты — чертовски лакомый кусочек. Я ничуть не сексуальнее тебя. У тебя есть все то, что будет иметь в Вегасе огромный успех.

Эми нервно рассмеялась.

— Действительно есть, — настаивала Лиз.

— Только не у меня.

— Они будут стоять в очереди, чтобы получить шанс забраться тебе в трусики. Послушай, детка, в том городе ты будешь котироваться выше Либрейса и Френка Синатры вместе взятых.

— Лиз, я не смогу этого сделать. Никогда в жизни.

— Ты это делала с Джерри.

— Не за деньги.

— И это глупо.

— И потом, с ним было по-другому. Джерри был моим постоянным бойфрендом.

— И что хорошего в постоянстве? — спросила Лиз. — Для Джерри это что-то значило? Он бортанул тебя, как только услышал, что ты залетела. Не выказал ни заботы, ни сочувствия, ни верности, ничего такого, что подразумевает постоянство. Я тебе гарантирую: ни один из мужчин, которых ты будешь сопровождать в Вегасе, не отнесется к тебе с таким пренебрежением.

— При моей удачливости моим первым клиентом окажется маньяк-убийца с мясницким ножом, — улыбнулась Эми.

— Нет, нет и нет, — покачала головой Лиз. — Все твои клиенты будут получать «добро» от менеджеров отеля и казино. Тебя будут посылать только к проверенным и богатым клиентам — докторам, адвокатам, знаменитым артистам, крупным бизнесменам… Ты будешь иметь дело с лучшими людьми.

— Тебя, возможно, это удивит, но даже крупный бизнесмен может оказаться маньяком-убийцей с мясницким ножом. Это, конечно, редкость. Я понимаю. Но случается и такое.

— Так сама носи нож в сумочке. Если он поведет себя странно, нанеси удар первой.

— Похоже, у тебя на все есть ответ.

— Я всего лишь девушка из маленького города Ройял-Сити, штат Огайо, — ответила Лиз, — но я же не дура.

— Тем не менее я не думаю, что поеду с тобой в Вегас в конце года. И пройдет очень, очень много времени, прежде чем я решусь на тихое, спокойное свидание безо всякого секса. Ныне я вычеркнула мужчин из своей жизни.

— Ерунда, — отмахнулась Лиз.

— Чистая правда, — настаивала Эми.

— Пока ты сидела тихо как мышка, но это быстро пройдет.

— И не надейся.

— На прошлой неделе ты же сходила к доктору, которого я тебе рекомендовала, — напомнила Лиз.

— И что?

— А то, что ты взяла рецепт на противозачаточные таблетки. Ты взяла бы рецепт, если б действительно собиралась изображать монашку?

— Ты меня уговорила.

— Для твоего же блага.

— Лучше бы я не ходила к этому доктору. Ни таблетки, ни что-то еще не понадобится мне, пока я не начну учебу в колледже. Я собираюсь держаться особняком, сдвинуть колени и никого к себе не подпускать.

— Черта с два, — хмыкнула Лиз. — Через две недели ты будешь лежать на спине, широко раскинув ноги, под одним или другим жеребцом. Максимум через две недели. Я это знаю. Знаю тебя как облупленную. Знаешь, почему я могу читать тебя, как открытую книгу? Потому что ты такая же, как я. Мы с тобой одного поля ягоды. Две горошины в одном стручке. Внешне, разумеется, нет. Но глубоко внутри ты, моя дорогая, точно такая же, как я. Вот почему нам будет так хорошо в Вегасе. Мы отлично проведем время.

Ричи Эттебери подошел к столу. Высокий, тощий, не красавец, но и не урод. С густыми темными волосами и в очках с роговой оправой, чуть похожий на Кларка Кента.

— Привет, Лиз. Привет, Эми.

— Привет, Ричи. Отличная у тебя рубашка.

— Ты действительно так думаешь?

— Да. Мне она очень нравится.

— Спасибо. — Ричи неловко улыбнулся. Взглянул на Лиз большими, коровьими глазами. — Можем ехать?

— Конечно. — Она встала, повернулась к Эми. — Мы собрались в авто кино. Классное, знаешь ли, местечко. — Она похотливо улыбнулась. — И не только для того, чтобы смотреть фильмы.

Ричи покраснел.

Лиз рассмеялась и продолжила:

— Я увижу большую часть фильма, если только системой зеркал изображение спроецируют на потолок кабины.

— Лиз, ты ужасная! — воскликнула Эми.

— Ты думаешь, я ужасная? — спросила Лиз Ричи.

— Я думаю, ты потрясающая. — Ричи решился обнять ее за талию. Он по-прежнему стеснялся, держался скованно, пусть Лиз и познакомила его с сексом и наркотиками.

Лиз посмотрела на Эми.

— Видишь? Он думает, я потрясающая, а он — классный гений, так разве можно твое мнение сравнивать с его?

Эми не могла не улыбнуться.

— Послушай, когда ты снова захочешь начать жить, когда тебе надоест играть сестру Целомудрие, позвони мне. Я тебе кого-нибудь найду. Будем гулять вчетвером.

Эми наблюдала, как Ричи и Лиз вышли из бара, сели в желтую «Селику». Лиз — за руль. И рванула с места в таком визге шин, что все посетители «Погребка» повернулись к окнам, выходящим на Главную улицу.

Покинув «Погребок» без двадцати семь, Эми сразу домой не пошла. Бесцельно больше часа бродила по улицам, не особо поглядывая на витрины магазинов, не особо наслаждаясь теплым весенним вечером. Просто ходила и думала о будущем.

Когда появилась дома в восемь вечера, отец уже ушел в свою мастерскую. Мать сидела за кухонным столом, пролистывала журнал, слушала какое-то ток-шоу по радио. Перед ней на столе стоял ополовиненный стакан с водкой и апельсиновым соком.

— Если ты не пообедала на работе, в холодильнике есть ростбиф, — Эллен не оторвалась от журнала, чтобы посмотреть на дочь.

— Спасибо, я не голодна, — ответила Эми. — Много съела за ленчем.

— Как хочешь, — и Эллен прибавила громкости на радиоприемнике.

Эми поняла, что ее больше не задерживают. Поднялась наверх.

Провела час с Джоем, поиграла с ним в карты. Мальчик был сам не свой. Прежний кипучий, радующийся жизни Джой исчез после того, как мать заставила его избавиться от моделей и постеров монстров. Эми приходилось прилагать немало усилий, чтобы рассмешить брата, и он смеялся, но смех этот казался ей лишь ширмой. Внутреннее напряжение никуда не девалось, и Эми это очень не нравилось, но она не знала, как достучаться до него и поднять ему настроение.

Позже, в своей комнате, она вновь стояла обнаженной перед большим зеркалом. Критическим взглядом оценивала свое тело, пытаясь решить, действительно ли ни в чем не уступает Лиз. Ноги длинные, стройные. Бедра подтянутые, вообще у тела отменный мышечный тонус. Попка круглая, эротичная, очень упругая. Живот не просто плоский, но даже чуть вогнутый. Груди не такие большие, как у Лиз, но идеальной формы, торчащие вперед, с большими темными сосками.

Такое тело определенно создано для секса, для привлечения и удовлетворения мужчин. Тело куртизанки? Или, как сказала Лиз, интимной компаньонки? Ноги, бедра, ягодицы и груди проститутки? Для этого она рождена? Чтобы торговать собой? И податься ей некуда, кроме как в проститутки? Ей суждено проводить тысячи ночей, обнимая потных незнакомцев в номерах отелей?

Лиз говорила, что видит порок в глазах Эми. То же самое говорила и мама. Но мама считала, что порок — это чудовищное зло, которое нужно всеми силами подавлять. Лиз утверждала, что бояться порока нечего, наоборот, надо раскрыть ему объятья. Не было, наверное, двух более разных людей, чем мама и Лиз, но тем не менее обе увидели в ее глазах одно и то же.

И теперь Эми вглядывалась в собственное отражение в зеркале, заглядывала в окна своей души. Заглядывала старательно, но не увидела ничего, кроме поверхности двух темных и красивых глаз. Не смогла увидеть ни ужасов ада, ни благолепия небес.

Она мучилась одиночеством, раздраженная, пребывающая в полном замешательстве. Она хотела понять себя. Более того, хотела найти свое место в мире и впервые в жизни расслабиться, осознать, что теперь все будет хорошо.

Если ее надежды пойти в колледж и стать художницей относились к области фантазий, ей не хотелось затрачивать время и усилия ради того, чтобы занять не положенное ей место. В ее жизни и без того хватало борьбы.

Она коснулась грудей, и соски тут же отреагировали, встали, затвердели, большие, как первые фаланги ее мизинцев. Да, это плохо, грешно, как и говорила мама, но до чего же приятно.

Будь у нее уверенность, что Бог услышит ее, она бы опустилась на колени и попросила Его дать ей знак, святой знак, который позволит уяснить, раз и навсегда, хороший она человек или плохой. Но она не думала, что Бог прислушается к ней после того, что она сделала с ребенком.

Мама говорила, что она — плохая, что в ней живет зло, что она ослабила узду, которая сдерживала это зло. Мама видела в ней порочность. А матери положено знать такое о дочери.

Положено?

Положено?

* **

Прежде чем лечь в постель, Джой пересчитал деньги в банке. За последний месяц он добавил к ее содержимому два доллара и девяносто центов, так что теперь у него было ровно тридцать два доллара.

Он гадал, придется ли подкупать кого-то из Парка развлечений, чтобы ему позволили убежать с карни, когда парк будет покидать город. Он полагал, что ему понадобятся хотя бы двадцать долларов для того, чтобы удержаться на поверхности, пока он не начнет зарабатывать деньги, как каркни, скажем убирая слоновье дерьмо или выполняя какую-то другую работу, посильную десятилетнему мальчику. То есть на взятку оставалось двенадцать долларов.

Джой не знал, хватит ли этого.

Решил попросить у отца два доллара на дневной воскресный сеанс в «Риалто», но поехать не в кинотеатр, а к Томми Калпу, поиграть с ним всю вторую половину дня, а отцу, если он спросит, сказать, что был в кино. Таким образом его фонд побега мог увеличиться до тридцати четырех долларов.

Джой вернул банку на стол.

Помолился, а перед тем, как лечь в кровать, попросил Бога сделать так, чтобы мама больше не напивалась в стельку и не приходила в его комнату.

* * *

На следующий день, в воскресенье, Эми позвонила Лиз.

— Алло, — услышала в трубке.

— Это сестра Целомудрие, — представилась Эми.

— А-а, приветик, сестра.

— Я решила покинуть монастырь.

— Аллилуйя!

— В монастыре холодно и сквозняки.

— Не говоря о скуке.

— Так кто у тебя есть? С кем мне не придется скучать?

— Как насчет Базза Клеммета?

— Я его не знаю.

— Ему восемнадцать, скоро, думаю, исполнится девятнадцать. Он учился на класс впереди нас…

— Ага, так он старик!

— …но ушел из школы в одиннадцатом классе. Работает на бензозаправочной станции «Арко» на углу Главной и Бродвея.

— Знаешь ты, где их находить, — саркастически заметила Эми.

— Место работы у него, возможно, и не впечатляет, но подожди, пока ты его увидишь. У него такая кувалда.

— Кувалда?

— Она самая.

— А говорить он может?

— Очень даже.

— И шнурки сам завязывает?

— Вот в этом я не уверена. Но обычно он носит мокасины, так что об этом ты можешь не беспокоиться.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Доверься мне. Он тебе понравится. На какой вечер договариваться?

— Неважно. Я работаю днем.

— Завтра?

— Отлично.

— Встретимся вчетвером. Я и Ричи, ты и Базз.

— И куда поедем?

— Как насчет моего дома? Послушаем пластинки, посмотрим кино на родительском видике, выкурим пару «косяков». У меня есть потрясающая травка, от которой мы сразу заторчим.

— А родители? — спросила Эми.

— Завтра они уезжают на две недели в отпуск. В Новый Орлеан. Так что дом остается в полном моем распоряжении.

— Они оставляют тебя одну на две недели?

— Они уверены, что дом я не сожгу, — ответила Лиз. — И это все, что их действительно волнует. Слушай, детка, я рада, что ты наконец-то вняла голосу разума. Я уж боялась, что лето пойдет прахом. А с тобой мы отлично повеселимся.

— Не уверена, что мне хочется всего, ты понимаешь, о чем я, но поразвлечься желание есть. И я хочу ходить на свидания. Но не думаю, что буду трахаться со всеми подряд. Во всяком случае, до колледжа.

— Конечно, конечно.

— Я серьезно.

— Разумеется, решать тебе. А вот развлечемся мы отлично, пока мои старики будут в отъезде.

— Через неделю начинается окружная ярмарка, — напомнила Эми.

— Точно! Накурюсь травки и пойду кататься на аттракционах.

— Подозреваю, так и будет.

— А ты ни разу после «косяка» не заходила в «Дом ужасов», со всеми этими монстрами, которые набрасываются на тебя?

— Никогда.

— Это так весело.

— Хочется попробовать.

Глава 10

Джанет Миддлмеир работала окружным инженером по эксплуатационной безопасности. Проверяла, чтобы все общественные сооружения, здание суда, пожарные станции, библиотеки, школы, отделения Управления шерифа, принадлежащие округу спортивные арены и стадионы и так далее содержались в чистоте, хорошо освещались и не представляли угрозы ни для посетителей, ни для сотрудников.

Она несла ответственность как за конструкционную прочность самих сооружений, так и за надлежащее состояние и соответствие установленным требованиям всего технического и нетехнического оборудования, смонтированного в этих стенах. Джанет лишь несколько лет тому назад окончила колледж, эту должность занимала только два года и к своей работе все еще относилась столь же ответственно, как и в первый день на новом месте. Возложенные на нее обязанности она выполняла в точном соответствии с многочисленными инструкциями, а слова «общественное доверие» по-прежнему значили для нее очень и очень много, даже если они и превратились в пустой звук для многих чиновников как в округе, так и на уровне штата, с которыми ей доводилось иметь дело. Она еще недостаточно долго проработала на государственной службе и обязанности свои выполняла не формально, а с душой.

23 июня, в понедельник, когда в Роквилл, штат Мэриленд, прибыл передвижной парк развлечений, Джанет Миддлмеир появилась в административном трейлере, который служил офисом мистеру Фредерику Фредериксону, седовласому владельцу и директору-распорядителю Большого американского ярмарочного шоу. С присущей ей прямотой и резкостью Джанет выразила желание провести инспекцию на территории, отведенной парку развлечений, с тем чтобы проверить, что все возводимые аттракционы и павильоны отвечают установленным требованиям по эксплуатационной безопасности. Не могла она допустить открытие парка развлечений для посетителей, не убедившись, что он не представляет угрозы для жизни и здоровья жителей округа.

Наверное, в этом Джанет несколько выходила за пределы своих полномочий. У нее не было полной уверенности, что она имеет право инспектировать техническое состояние оборудования парка развлечений, пусть он и расположился на участке земли, принадлежащем округу. Раньше Никто из сотрудников департамента безопасности общественных сооружений не заглядывал по служебным делам к приезжающим в округ паркам развлечений, но Джанет посчитала, что без этого обойтись нельзя. Лишь несколькими неделями раньше в Виргинии рухнул один аттракцион, и при этом погибла молодая женщина. И хотя тот передвижной парк развлечений не имел никакого отношения к Большому американскому ярмарочному шоу, Джанет твердо решила, что досконально все проверит, прежде чем даст разрешение на открытие БАЯШ для посетителей.

Излагая все это мистеру Фредериксону, она боялась, как бы он не подумал, что она просто вымогает у него взятку, и, откровенно говоря, не знала, как ей поступить, если бы он действительно попытался откупиться от нее. Она знала, что у каждого парка развлечений есть специальный человек, чья работа — подкупать местные власти. Его называли «штопальщиком», потому что в город он приезжал раньше парка развлечений и «заштопывал» возможные прорехи, которые могли появиться в отношениях, с полицией и некоторыми ключевыми чиновниками, снабжал их как деньгами, так и бесплатными билетами для друзей и родственников. Если «штопальщик» не справлялся со своей работой, полиция обычно приезжала в парк развлечений и останавливала его работу, даже когда посетителей ни в чем не обманывали и карни честно отрабатывали свои деньги. Придраться к какой-то мелочи не составляло труда, а час простоя парка развлечений приносил большие убытки. Так что полицию всегда старались ублажить заранее. Но Джанет не хотела, чтобы в БАЯШ подумали, будто она приехала срубить быстрый доллар.

К счастью, у мистера Фредериксона, образованного, обходительного, вежливого джентльмена (руководителя передвижного парка развлечений она представляла себе совсем другим человеком), таких мыслей и не возникло. Он ни на секунду не усомнился в искренности и чистоте ее намерений. Взятку ей не предложили. Мистер Фредериксон заверил ее, что и для него, и для его сотрудников здоровье и безопасность посетителей парка развлечений стоят на первом плане, поэтому он очень хорошо понимает ее тревогу. И она тут же получила его разрешение проверять все, что ей захочется и сколь угодно долго. Мак Фрид, сотрудник мистера Фредериксона, который отвечал за перевозку парка развлечений с одной площадки на другую, дал ей бейдж с буквами «VIР», чтобы все карни оказывали ей всяческое содействие.

И вот практически все утро и часть второй половины дня, в каске, с большим фонарем и блокнотом, Джанет прочесывала территорию, отведенную под парк развлечений, наблюдая, как вдоль центральной аллеи, словно птица Феникс, растут павильоны и аттракционы. Она проверяла болты, заклепки, шарнирные соединения, при необходимости залезая в темные, труднодоступные места, ничего не упуская. Она обнаружила, что Фредерик Фредериксон говорил правду: в Большом шоу надежности уделялось максимум внимания.

В четверть четвертого Джанет подошла к «Дому ужасов», который за час с четвертью до открытия парка развлечений выглядел полностью готовым к приему посетителей. Рядом она не увидела ни души. Хотела, чтобы кто-нибудь провел ее по «Дому ужасов», но не смогла найти ни одного человека и даже подумала о том, чтобы пройти мимо. За целый день ей не удалось найти хотя бы одно упущение по части надежности, поэтому она сомневалась, что «Дом ужасов» выбьется из общего ряда. То есть она, скорее всего, зазря потратила бы время. И тем не менее…

Джанет отличало очень уж сильное чувство долга.

Она поднялась по пандусу, ведущему к входной двери, мимо будки кассира, вошла в коридор, где стояли гондолы, на которых посетители совершали экскурсию по «Дому ужасов». Коридор вел к большим дверям из фанеры, разрисованным так, что они напоминали массивные, подвешенные на железных петлях ворота грозного замка. При включенном механизме движения двери раскрывались, когда к ним подъезжала очередная гондола, и захлопывались за ней. Подойдя к дверям, Джанет нашла одну половинку приоткрытой. Заглянула за нее.

В «Доме ужасов» еще не царила темнота. Лампы горели вдоль рельсов, по которым двигались гондолы, и исчезали за поворотом в пятидесяти футах от дверей. Но даже с лампами интерьер «Дома ужасов» выглядел мрачным.

Джанет всунулась в щель.

— Эй!

Никто не ответил.

— Есть тут кто-нибудь? — спросила она.

Тишина.

Она включила фонарь, замялась разве что на секунду, шагнула вперед.

В «Доме ужасов» пахло сыростью и машинным маслом.

Она наклонилась и проверила соединение двух секций рельсов. Претензий у нее не возникло.

Джанет поднялась и двинулась дальше.

По обеим сторонам рельсов в чуть поднятых над ними нишах стояли механические, в рост человека фигуры. Уродливый, с похотливой улыбкой пират, держащий в руке саблю. Вервольф с когтями, покрытыми серебристой, фосфоресцирующей краской, которые сверкали в темноте. Из раскрытой пасти вервольфа торчали зубы в два с половиной дюйма длиной. Улыбающийся, залитый кровью убийца с топором стоял над трупом одной из жертв. И такие фигуры встречались через каждые несколько шагов. Хотя ни один моторчик не работал и они не могли шевельнутся, у Джанет возникло ощущение, что они изготовились для того, чтобы выпрыгнуть из своих ниш и наброситься на нее. Чего уж там говорить, нагнали эти механические куклы на нее страху. Но тем не менее не помешали проверить надежность анкерных болтов и убедиться, что ни одна из кукол не упадет на проезжающую мимо гондолу и не придавит пассажиров.

Поглядывая по сторонам, Джанет добралась до первого поворота и продолжила путь, миновала второй поворот, третий, восхищаясь выдумкой и изобретательностью создателей «Дома ужасов». Помещение было огромным, никак не меньше склада средних размеров, и напичканным всякими страшилками. И посетители, безусловно, получали острые ощущения, за которыми, собственно, и шли сюда.

Джанет оказалась в самом центре «Дома ужасов», стояла на рельсах, смотрела на огромного паука, зависшего над ее головой, когда чья-то рука опустилась ей на плечо. Она ахнула, подпрыгнула, отскочила в сторону, повернулась и закричала бы, если б крик не застыл у нее в горле.

Перед ней стоял мужчина. Очень высокий, в шесть с половиной футов, с широкими плечами, грудью колесом, в костюме чудовища Франкенштейна: черный костюм, перчатки и маска, полностью закрывающая голову.

— Испугалась? — спросил мужчина. Низким, хриплым голосом.

Джанет шумно сглотнула слюну.

— Да! Вы испугали меня до полусмерти.

— Моя работа.

— Что?

— Пугать посетителей. Моя работа.

— Ага. Так вы работаете здесь, в «Доме ужасов»?

— Моя работа.

Джанет решила, что он слабоумный, олигофрен, может, и дебил. Постаралась быть дружелюбной, в надежде, что дружелюбным останется и он.

— Меня зовут Джанет. А вас?

— Что?

— Как вас зовут?

— Гюнтер.

— Хорошее имя.

— Не нравится.

— Вам не нравится ваше имя?

— Нет.

— А какое нравится?

— Виктор.

— Тоже хорошее.

— Виктор — любимчик.

— Чей любимчик?

— Его.

Джанет осознавала, что положение у нее незавидное: странное, плохо освещенное место, где их никто не увидит и, скорее всего, не услышит, а рядом психически неполноценный мужчина таких габаритов, что может переломить ее пополам, как спичку.

Он шагнул к ней.

Она отступила.

Он остановился. Остановилась и она, дрожа всем телом, понимая, что не сможет убежать от него. И ноги у него были длиннее, и «Дом ужасов» он знал куда лучше, чем она.

Из-под маски донесся какой-то странный звук. Мужчина сопел, словно собака, ловящая запах.

— Я — официальное лицо, — проговорила Джанет медленно. В надежде, что он ее поймет. — Очень важное официальное лицо.

Гюнтер молчал.

— Очень важное, — нервно повторила Джанет. Постучала пальцем по бейджу с буквами «VIP», который дал ей Макс Фрид. — Мистер Фредерик- сон сказал мне, что я могу заходить в любой павильон на центральной аллее. Вы знаете мистера Фредериксона?

Гюнтер не ответил. Просто стоял, большой, как грузовик. Лицо скрывала маска, руки висели, как плети.

— Мистеру Фредериксону принадлежит этот парк развлечений, — продолжила Джанет. — Вы должны его знать. Он же ваш босс. Он сказал, что я могу заходить, куда пожелаю.

Наконец Гюнтер заговорил:

— Пахучая женщина.

— Что?

— Пахучая женщина. Хорошо пахнешь. Сладко.

— Ох, нет, — Джанет начала потеть.

— Хочу сладкую.

— Нет, нет. Нет, Гюнтер. Это нехорошо. Вас это приведет к беде.

Он вновь начал принюхиваться, как собака. Маска чудовища Франкенштейна, похоже, мешала ему поймать нужный запах, и он стянул ее с головы, открыв свое лицо..

Увидев, что скрывалось под маской, Джанет отшатнулась и закричала.

Но прежде чем кто-то услышал бы Джанет, Гюнтер прыгнул на нее и коротким ударом оборвал ее крик.

Джанет упала.

И тут же Гюнтер накрыл ее своим телом.

* * *

За пятнадцать минут до открытия парка развлечений Конрад всегда обходил «Дом ужасов», проверяя его готовность к приему посетителей. Вот и теперь он шел по рельсам, чтобы убедиться, что все чисто и никто не оставил на них инструменты и доску, которые могли помешать движению гондол.

В Зале гигантских пауков он нашел мертвую женщину. Она лежала на рельсах, под одним из громадных тарантулов. Лежала на окровавленной одежде, голая, в синяках, рваных ранах, обезглавленная. Оторванная голова, лицом вверх, валялась в ярде от тела.

Поначалу он подумал, что Гюнтер убил женщину-карни. Хуже этого ничего просто быть не могло. От тел посторонних не составляло труда избавиться таким образом, чтобы подозрения полиции не пали на участников Большого американского ярмарочного шоу. Но если будет найдено изнасилованное и изувеченное тело женщины-карни, полицию вызовут на территорию ярмарки, и Гюнтер рано или поздно заинтересует копов. Карни считали юношу обычным уродом, потому что ничего не знали о его неконтролируемой потребности насиловать, убивать и пить кровь. Таким он был далеко не всегда. Карни знали его другим, не подозревая, что за последние три года, после того как у него возникли сексуальные желания, он кардинально изменился. Никто и никогда не обращал внимания на Гюнтера, к нему привыкли, его не замечали. Однако в случае убийства женщины-карни кто-нибудь присмотрелся бы к Гюнтеру, и вот тогда не удалось бы скрыть правду.

Но едва начальный приступ паники миновал, Конрад понял, что эта женщина не имеет отношения к их парку развлечений. Он никогда не видел ее лица. Так что оставался шанс, что ему и на этот раз удастся уберечь Гюнтера от беды.

Понимая, что времени для сокрытия улик минимум, он обошел кровавые останки и поспешил к дальнему концу Зала гигантских пауков. Там, где рельсы поворачивали, рядом с ними стояли две механические куклы: борющиеся человек и гигантский тарантул. Пока неподвижные, поскольку мимо них еще не проезжали гондолы с купившими билет в «Дом ужасов». Человека и паука поставили на раскрашенные валуны из папье-маше. Конрад обошел их и опустился на колени.

Свет от ламп, которые висели над рельсами, за кучу «валунов» не проникал. Конрад пошарил рукой по полу и нащупал кольцо крышки люка. Ухватился за него, поднял крышку. Люк, один из шести, разбросанных по «Дому ужасов», вел в подвальное помещение.

Конрад нащупал ногой первую ступеньку лестницы и спустился по ней в чернильную тьму. Добравшись до пола, покрутил в воздухе правой рукой, пока не поймал веревку выключателя. Дернул за нее, и по всему подвалу зажглись двенадцать лампочек. Конрад стоял в комнатке с низким потолком, набитой самыми разными техническими устройствами, в механическом чреве «Дома ужасов».

Нырнул в узкий проход, который вел к северо-западному углу, где находились верстак, стойка с инструментами и запасными частями, лежали полотнища брезента и пара комбинезонов.

Конрад быстро снял с себя пиджак и брюки, надел комбинезон. Не хотелось ему объяснять Понтеру, откуда на его одежде взялись пятна крови.

Схватил одно из брезентовых полотнищ и поспешил к лестнице. Наверху направился к мертвой женщине, которая лежала на рельсах.

Посмотрел на часы. Парк развлечений открывался в половине пятого, именно это время и показывали часы. Ворота ярмарки открывались, жители городка вливались в центральную аллею. Через десять минут первые из них начали бы покупать билеты в «Дом ужасов».

Призрак не подал бы электричество на все системы «Дома», не получив подтверждения, что путь для гондол свободен. Наверняка он уже задавался вопросом: а где же Конрад? И через пару- тройку минут отправился бы на поиски босса.

Конрад расстелил брезент. Поднял еще теплое тело и бросил на середину. Схватил за длинные волосы голову с раззявленным ртом и выпученными глазами, добавил к телу. За головой последовала окровавленная одежда, фонарь, записная книжка и каска. Почему эта женщина была в каске? Что она вообще делала в «Доме ужасов»? Конрад поискал сумочку. Ни одна женщина не могла обойтись без сумочки. Но нет, не нашел. Закатал женщину в полотнище, взялся за края и, тяжело дыша, потянул за «валуны», на которых боролись человек и тарантул.

Уже огибал их, когда услышал, что его зовут по имени: «Конрад!»

Призрак. Альбинос стоял в пятидесяти футах, у дальнего конца прямого участка рельсов, там, где начинался Зал гигантских пауков. Конрад видел лишь силуэт, разглядеть лица Призрака не мог.

«Значит, и он тоже не может меня разглядеть, — с облегчением подумал Конрад. — Если и видит брезент, то не поймет, что в нем».

— Конрад?

— Да. Я здесь.

— Что-то не так?

— Нет, нет. Все в порядке.

— Ворота открыты. Через пару минут у нас выстроится очередь.

Конрад присел перед завернутым в полотнище телом убитой женщины, чтобы перекрыть обзор Призраку.

— На рельсах лежал мусор. Но я об этом позаботился. Уже убрал.

— Тебе нужна помощь? — спросил Призрак, двинувшись к нему.

— Нет! Нет. Все под контролем. Ты иди, поверни рубильник и начинай продавать билеты. Мы готовы к работе.

— Ты уверен?

— Разумеется, уверен! — рявкнул Конрад. — Шевелись. Я подойду через несколько минут.

Призрак замялся на секунду-другую, потом повернулся и двинулся в том направлении, откуда пришел.

Как только альбинос скрылся из виду, Конрад потащил завернутое в полотнище тело дальше, за валуны из папье-маше, к люку. Не без проблем протиснул тело в люк, сбросил вниз. При падении брезентовое полотнище раскрылось, на Конрада глянула оторванная голова с раззявленным в безмолвном крике ртом.

Конрад спустился по лестнице в подвал, закрыл за собой крышку. Наклонился, собрал концы полотнища, оттащил тело в мастерскую в северо-западном углу подвала «Дома ужасов».

Над головой зазвучала записанная на магнитофонную ленту загробная музыка: Призрак запускал в работу системы «Дома».

Морщась, Конрад принялся перебирать окровавленную одежду убитой женщины. Проверил карманы джинсов, куртки, блузки в поисках документов.

Ключи от автомобиля нашел сразу. На кольце висел брелок с миниатюрной пластиной с номерными знаками. Такие продавала какая-то ветеранская организация. Номера на пластине брелка соответствовали реальным номерам.

Еще до того, как Конрад закончил обыск, на глаза попался бейдж с буквами «VIP», выданный администрацией Большого американского ярмарочного шоу. Вот тут Конрад испугался по-настоящему. Если она имела какое-то отношение к руководству, скрыть секрет Гюнтера более не представится возможным.

Нужное Конраду удостоверение личности он нашел в последнем кармане. Прочитал, что звали женщину Джанет Ли Миддлмеир и работала она в окружном департаменте безопасности общественных сооружений инженером по эксплуатационной безопасности, что бы это ни означало.

Государственная служащая. Плохо, конечно, но не так плохо, как он опасался. По крайней мере, она не была сестрой или кузиной кого-то из карни. В парке развлечений у нее не было ни родственников, ни знакомых, и никто не стал бы ее искать. Вероятно, она приехала сюда исключительно по делам, возможно, проверить эксплуатационную безопасность аттракционов. Никто не мог знать, что она исчезла во время инспекции, потому что никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Так что Конрад мог вывезти тело с территории ярмарочного комплекса и обставить все так, чтобы полиция, найдя тело, пришла бы к выводу, что ее убили после работы.

Но до наступления темноты он ничего сделать не мог. И даже тогда перевозка тела была сопряжена с немалым риском. А сейчас ему следовало поспешить на платформу зазывалы, до того, как Призрак подумает, не случилось ли с ним чего, и не вернется в Зал гигантских пауков.

Конрад взял с полки бухту веревки, протащил конец через череду отверстий по краям полотнища. Натянул веревку, завязал в узел, превратив полотнище в мешок, внутри которого находились останки женщины и окровавленная одежда. Оттащил в угол. Снял с себя измазанный в крови комбинезон, бросил к мешку. Руки, тоже в крови, как мог вытер грязными тряпками, которые лежали на верстаке. Сами тряпки сунул в комбинезон. Потом навалил на мешок и комбинезон другие брезентовые полотнища, так что со стороны могло показаться, что в углу куча брезента. Сделал все, чтобы за несколько часов его отсутствия никто не наткнулся на убитую женщину.

Надел пиджак и брюки, вышел из «Дома ужасов» через заднюю дверь. Поскольку подвал находился выше уровня земли, за дверью Конрада встретил теплый послеполуденный солнечный свет.

Он направился к ближайшему туалету. Ворота парка развлечений открылись лишь несколько минут тому назад, так что посетителей в туалете еще не было. Конрад оттирал руки, пока они не стали чистыми, будто у хирурга.

Потом вернулся к «Дому ужасов», по проулку вышел к фасаду. Гигантское лицо клоуна смеялось. Элтон, один из сотрудников Конрада, продавал билеты. Призрак стоял у входа, рассаживал тех, кто уже их купил, по гондолам. Гюнтер, в костюме чудовища Франкенштейна, корчил злобные рожи прогуливающимся по центральной аллее. Увидел Конрада, встретился с ним взглядом, и, несмотря на расстояние, они друг друга поняли.

— Я снова это сделал.

— Знаю. Я ее нашел.

— Что теперь?

— Я тебя защищу.

* * *

До наступления ночи Конрад стоял на платформе зазывалы, расхваливал чудеса «Дома ужасов». Но как только стемнело, пожаловался на головную боль и сказал Призраку, что пойдет полежать в жилой трейлер.

Вместо этого направился на большую автостоянку, примыкающую к территории ярмарки, и принялся искать автомобиль Джанет Миддлмеир. Номерные знаки он знал, спасибо миниатюрной пластине на брелке, и, пусть машин на стоянке хватало, обнаружил нужный ему «Додж Омни» за каких-то полчаса.

Выехал со стоянки через служебные ворота, понимая, что оставляет улики в памяти людей, но другого выхода у него не было. Припарковался в тени за задним фасадом «Дома ужасов». В проулке между павильонами никого не было. Он надеялся, что никто не воспользуется этим проулком, чтобы добраться до туалета.

Вошел в подвал «Дома ужасов» через заднюю дверь и вытащил через нее брезентовый мешок с мертвой женщиной под крики посетителей, на которых в темных тоннелях «Дома ужасов» набрасывались механические куклы. Уложил мешок в багажник «Омни» и выехал с территории ярмарки.

Хотя никогда раньше демонстрировать такую смелость ему не приходилось, Конрад решил, что лучше всего оставить труп женщины в ее доме. Если бы копы пришли к выводу, что убийца — незваный гость, они никак не связали бы произошедшее с парком развлечений. Все выглядело бы как акт бессмысленного насилия, с чем полиция сталкивается каждодневно.

В двух милях от ярмарочного комплекса, на автостоянке супермаркета, Конрад обыскал салон автомобиля. Сумочку обнаружил под передним сиденьем, куда Джанет сунула ее перед тем, как отправиться на инспекцию. В сумочке лежало и водительское удостоверение с указанием адреса.

С помощью карты, купленной на автозаправочной станции «Эксон», Конрад нашел жилой комплекс, в котором обитала молодая женщина. Двух- и трехэтажные дома располагались на ухоженной территории, прямо-таки в парке. Квартира Джанет находилась на первом этаже, на углу здания, буквально в пятнадцати футах от кухонной двери на стоянке пустовала одна «клеточка».

В окнах квартиры свет не горел, и Конрад надеялся, что Джанет жила одна. Тем более что никаких свидетельств ее замужества он не нашел. Ни кольца на руке, ни «миссис» на каких-то бумагах или документах в сумочке. Разумеется, она могла снимать квартиру на двоих с подругой или у нее мог быть бойфренд. В этом случае могли возникнуть проблемы. Но Конрад намеревался убить любого, кто наткнулся бы на него, когда он станет избавляться от тела.

Он вышел из машины, оставив труп в багажнике «Омни», открыл дверь, вошел в квартиру. Быстрый осмотр стенного шкафа и спальни убедил его, что Джанет Миддлмеир жила одна.

Он постоял у окна кухни, наблюдая, как автомобиль въехал на стоянку. Двое людей вышли из (него и вошли в квартиру, находящуюся через две двери от угловой. Еще из одной квартиры вышел мужчина, сел в «Фольксваген Рэббит» и уехал. Когда все успокоилось, Конрад вернулся к «Омни», вытащил брезентовый мешок из багажника, занес в квартиру, надеясь, что никто не наблюдает за ним из окон.

Оттащил мешок в маленькую ванную, развязал веревки. Стараясь не запачкаться, выгрузил содержимое в ванну. Крови хватало, так что он измазал и стены, и пол.

Конраду понравился собственный план. Если бы он оставил убитую в спальне, патологоанатомы сразу бы определили, что убили женщину совсем в другом месте, на что указал бы недостаток крови на ковре (немалая часть крови Джанет вылилась в, «Доме ужасов», на рельсы и деревянный пол). Но, найдя труп в ванне, копы решили бы, что недостающие пинты крови утекли в канализацию.

Вспомнил Конрад и про бейдж «VIP» на блузке Джанет. Вытащил из ванны и сунул в карман пиджака.

Достал также каску, фонарь и блокнот, на которых остались пятна крови. Смыл кровь в раковине, отнес все в прихожую, положил на полку над вешалкой. Он не знал, где она обычно держала эти предметы, но не знала и полиция, а место он вроде бы подобрал адекватное.

Конрад сложил брезентовое полотнище.

На кухне, под ярким флуоресцентным светом, пристально оглядел руки. Он уже вымыл их в ванной, но под ногтями все-таки осталась запекшаяся кровь. Он подошел к раковине и вымыл руки еще раз, уделяя особое внимание ногтям.

Нашел ящик, в котором Джанет держала кухонные полотенца. Обернул одним правую руку, взял в левую второе, подошел к кухонной двери. Открыл дверь с тремя маленькими декоративными окошечками по центру. Посмотрел на автостоянку, залитую светом натриевых ламп: ни звука, ни движения. Приложил полотенце к одной из стеклянных панелей изнутри, а снаружи ударил правой рукой, стараясь обойтись без шума. Стекло глухо треснуло, осколки, попавшие на полотенце, он разбросал по полу, чтобы все выглядело так, будто незваный гость вышиб стекло, открыл замок и проник в квартиру через кухонную дверь. Закрыв ее, Конрад стряхнул оба полотенца, чтобы на них не осталось даже мельчайших осколков, сложил и вернул в ящик, из которого и доставал.

Автомобильные ключи Джанет Миддлмеир он оставил на столике в кухне, подхватил уже сложенное брезентовое полотнище. Выходя из квартиры, носовым платком протер дверные ручки. Его никогда не арестовывали, отпечатков пальцев не было ни в одном архиве, но тем не менее он соблюдал предельную осторожность.

Вышел с территории жилого комплекса. Ярмарка находилась в девяти милях к западу, но Конрад не собирался идти туда на своих двоих. Хотел взять такси, но, конечно же, не рядом с домом Джанет Миддлмеир: таксист мог вспомнить маршрут и даже описать пассажира. В миле от квартиры убитой женщины он бросил сложенное брезентовое полотнище в большой мусорный контейнер, который стоял на задворках многоквартирного дома. Отшагав еще милю, зашел в «Холидей инн». В баре выпил две порции виски, потом на такси доехал до ярмарочного комплекса.

В такси перебрал в памяти все то, что сделал после того, как нашел труп, и не обнаружил серьезных ошибок. Его план должен был сработать. То есть свободе Гюнтера ничто не угрожало, во всяком случае еще на какое-то время.

Конрад не мог позволить полиции забрать у него Гюнтера. Гюнтер был его сыном, его особым дитем, родной кровинушкой. А главное, Гюнтер был подарком из глубин ада, инструментом мести Конрада. Найдя детей Эллен, он намеревался похитить их, увезти в укромное место, где их крики никто не мог услышать, и отдать Гюнтеру, с тем чтобы тот поиграл с ними, как кошка с мышками. Помучил несколько дней, изнасиловал, независимо от того, мальчиками они будут или девочками, а потом, и только потом, разорвал на части.

Сидя в темноте заднего сиденья такси, Конрад улыбался. В эти дни улыбался он редко. И давно, очень давно не смеялся. Не веселило его все то, что вызывало смех у других. Только смерть, уничтожение, жестокость (деяния бога зла, которому он поклонялся) могли изогнуть его губы в улыбке. С двенадцатилетнего возраста он не мог получать удовольствие от невинных радостей жизни.

С той самой ночи.

В канун Рождества.

Сорок лет тому назад.

Стрейкеры всегда украшали свой дом к Рождеству. Елка упиралась вершиной в потолок, во всех комнатах благоухали венки из еловых веток, горели свечи, висели картинки с рождественскими сюжетами, открытки, полученные от друзей и родственников.

В тот год, когда Конраду исполнилось двенадцать, его мать купила еще одно рождественское украшение: стеклянный масляный фонарь. Огонек отражался от многогранных стенок, и казалось, что в фонаре не один огонек, а добрая сотня.

Юного Конрада фонарь зачаровал, но ему строго-настрого наказали не прикасаться к нему, потому что он мог обжечься. Он-то знал, что сможет управляться с фонарем, не подвергая себя опасности, но ему не удалось убедить в этом мать. Поэтому, когда все уснули, Конрад прокрался вниз, чиркнул спичкой, зажег фонарь и случайно перевернул его. Горящее масло разлилось по гостиной. Поначалу он решил, что сможет справиться с огнем, ударяя по нему диванной подушкой, но уже минутой позже понял, что ничего из этого не выйдет.

Только он остался целым и невредимым. Мать умерла в огне. Три сестры умерли. Как и два брата. Отец не умер, но на груди, левой руке, шее, левой половине лица остались шрамы от ожогов.

Потеря семьи оставила жуткие шрамы не только на теле, но и на душе и сердце отца. Он не мог представить себе, что Бог, в которого он истово верил, допустил, чтобы такой трагический случай произошел в канун Рождества. Отказался верить, что это случайность. Решил, что Конрад — зло в образе человеческом и поджег дом сознательно.

С этого момента и до того дня, когда несколько лет спустя Конрад убежал из дома, жизнь мальчика превратилась в ад. Отец постоянно винил его. Не давал ни на минуту забыть о случившемся. Напоминал ему об этом по сотне раз на дню. Конрад задыхался от чувства вины и ненависти к себе.

Он так и не смог убежать от своего стыда. Стыд этот возвращался к нему каждую ночь, даже теперь, когда ему исполнилось пятьдесят два года. Его кошмары были заполнены огнем, истошными криками и обезображенным шрамами лицом отца.

Когда Эллен забеременела, Конрад не сомневался, что Бог наконец-то дает ему шанс на искупление грехов. Создавая семью, окружая детей любовью и счастьем, он, возможно, сумеет загладить вину за смерть матери, сестер и братьев. Месяц за месяцем, с ростом живота Эллен, у Конрада крепла уверенность, что ребенок — начало его пути к спасению души.

Потом родился Виктор. В первые несколько часов Конрад думал, что Бог продолжает наказывать его. Вместо того чтобы дать ему шанс искупить грехи, Бог, похоже, швырял их ему в лицо, говоря, что он не заслуживает ни милосердия, ни душевной умиротворенности.

Но едва прошел первый шок, Конрад смог иначе взглянуть на своего сына-мутанта. Виктор пришел не с небес. Виктор пришел из глубин ада. Младенец — не наказание Бога. Младенец — благословенный дар Сатаны. Бог повернулся спиной к Конраду Стрейкеру, но Сатана послал ему этого младенца, демонстрируя свое благорасположение.

Для нормального человека такая логика могла показаться извращенной, но для Конрада, жаждущего избавиться от чувства вины и стыда, все выглядело более чем логично. Если небесные врата навсегда для него закрылись, он мог повернуться к воротам ада и без колебания принять свою судьбу. Ему хотелось стать частью чего-то большого, пусть и ада. Если бог света и красоты не собирался давать ему отпущение грехов, тогда он соглашался получить это отпущение у бога темноты и зла.

Конрад прочел десятки книг по сатанинским религиям и быстро узнал, что ад — не то место, где пахнет серой и мучаются грешники, как это утверждали христиане. В аду, говорили сатанисты, грешников вознаграждают за их грехи, там реализуются все их грезы. А главное, в аду нет такого понятия, как чувство вины. В аду неизвестно, что такое стыд.

Едва приняв Сатану за своего спасителя, Конрад понял, что сделал правильный выбор. Ночные кошмары с пожаром и болью не прекращались, но теперь он находил куда больше удовольствия в повседневной жизни, чего не случалось с той злополучной предрождественской ночи. Впервые с тех давних пор жизнь обрела для него смысл. Он находился на земле, чтобы служить дьяволу, и если тот мог предложить взамен самоуважение, Конрад соглашался положить все силы на дело антихриста.

Когда Эллен убила Виктора, Конрад знал, что она выполнила Божью работу, и пришел в ярость. Едва не убил ее. Но осознал, что за убийство может попасть в тюрьму, даже на электрический стул, то есть он более не смог бы осуществлять роль, написанную для него Сатаной. В голову пришла здравая мысль: если он женится снова, Сатана, возможно, пошлет ему еще один знак своего благорасположения, еще одного демонического ребенка, который вырастет, чтобы стать карой человечества.

Конрад женился на Зене, и со временем Зена родила ему Гюнтера. Стала дьявольской Марией, пусть этого и не осознавала. Конрад так и не сказал ей правды. Себя он видел Иосифом антихриста, отцом и защитником. Зена думала, что ребенок — обычный уродец, и, хотя в его присутствии чувствовала себя не в своей тарелке, приняла его отклонения от нормы с тем самым хладнокровием, с каким карни обычно относились к уродам.

Но Гюнтер был не просто уродом.

Он был больше чем урод. Гораздо больше.

Он был святым.

Мессией. Мессией зла.

Такси мчалось к ярмарочному комплексу, Конрад смотрел на тихие дома и задавался вопросом, а есть ли здесь хоть один человек, который знает, что прежний мир, мир Господа Бога, доживает последние дни. Чувствует ли, что сын Сатаны уже на Земле и недавно вступил в период зрелости.

Гюнтер лишь закладывал основы своего режима ужаса. На Землю спускалось тысячелетие тьмы.

И да, Гюнтер был нечто большее, чем просто урод.

Будь он просто урод, получалось бы, что двадцать пять последних лет Конрад вел себя неправильно. Чего там, получалось бы, что Конрад вел себя как безумец.

Так что Конрад не признавал Гюнтера уродом. Для Конрада Гюнтер был легендарным черным зверем.

Гюнтер являл собой уничтожение мира.

Гюнтер был герольдом эры Тьмы.

Гюнтер был антихристом.

Должен был быть. Должен был, ради спасения души Конрада.

Глава 11

Для Джоя неделя, предшествующая ярмарке, ползла, словно улитка. Он всей душой стремился стать карни и навсегда покинуть Ройял-Сити, но создавалось ощущение, что удобный момент для побега придет уже после того, как мать убьет его.

И никто не мог помочь ему скоротать время. Мамы он, само собой, избегал. Папа, как всегда, или был на работе, или ретировался в мастерскую, занимался моделями поездов. Томми Калп, его лучший школьный друг, уехал с родителями в отпуск.

Даже Эми он в эти дни практически не видел. Каждый день, кроме воскресенья, она работала в «Погребке». И на этой неделе по вечерам уходила из дома на свидания с каким-то парнем по имени Базз. Джой не знал, какая у него фамилия. Может, Со?

Джой не собирался идти на ярмарку до субботы, последнего дня пребывания парка развлечений, чтобы никто не понял бы, куда он подевался, пока парк не уехал бы далеко-далеко, в другой штат. Но когда неделя таки прошла и наступил понедельник, 30 июня, запас выдержки иссяк. Джой сказал матери, что едет в библиотеку, оседлал велосипед и промчался две мили, которые отделяли дом Харперов от территории ярмарочного комплекса. Он по-прежнему не собирался сбегать раньше субботы. Но именно понедельник уходил на монтаж павильонов и аттракционов, вот Джой и решил, что ему стоит посмотреть, как это делается, раз уж он вознамерился стать карни.

Два часа он бродил по центральной аллее, стараясь не мешаться под ногами, и смотрел во все глаза, поражаясь тому, с какой скоростью обретают форму «Чертово колесо» и другие аттракционы. Двое карни, здоровенные мужчины с литыми мышцами и множеством татуировок, отпустили какую-то шутку на его счет, он ответил, они втроем посмеялись. И вообще, ему нравились люди, которых он видел вокруг.

К тому времени, когда он добрался до той части центральной аллеи, где возводили «Дом ужасов», на крыше как раз устанавливали огромное лицо клоуна. Один из рабочих был в маске Франкенштейна, и Джой засмеялся. Другой был альбиносом, и он окинул Джоя взглядом бесцветных, водянистых, холодных, как окна зимой, глаз.

Эти глаза стали первым, что не понравилось Джою в парке развлечений. Они, казалось, смотрели сквозь него, и ему вспомнилась история женщины, взгляд которой превращал мужчин в камень.

Он задрожал, отвернулся от альбиноса и направился в среднюю часть центральной аллеи, где собирали «Осьминога», один из любимых его аттракционов. Сделал лишь несколько шагов, когда его окликнули:

— Эй, парень.

Джой продолжал идти, хотя и не сомневался, что обращаются к нему.

— Эй, сынок! Подожди.

Вздохнув, предчувствуя, что его сейчас вышвырнут с центральной аллеи, Джой оглянулся и увидел мужчину, спрыгивающего на землю с платформы перед «Домом ужасов». Высокий, стройный, незнакомец был лет на десять старше отца Джоя. Его иссиня-черные волосы серебрились только на висках. А глаза синевой напомнили Джою язычки газового пламени на кухонной плите.

— Ты не из парка развлечений, не так ли, сынок?

— Нет, — признал Джой. — Но я никому не мешаю. Действительно не мешаю. Может… когда-нибудь… я захочу работать в парке развлечений. Вот я и смотрю, как что делается. Если вы позволите мне остаться и…

— Подожди, подожди, — незнакомец встал перед мальчиком, наклонился к нему. — Ты думаешь, я собираюсь прогнать тебя?

— А вы не собираетесь?

— Господи, нет!

Джой облегченно выдохнул.

— И я могу сказать тебе, что ты — не зевака, — продолжил мужчина. — Я вижу, что ты — молодой человек, которого живо интересует жизнь парка развлечений.

— Правда?

— Да, конечно. Это видно невооруженным глазом.

— Вы думаете, я смогу… когда-нибудь стать карни?

— Ты? Безусловно. В тебе это заложено. Ты сможешь стать карни в любое время, как только у тебя возникнет такое желание. Вот почему я тебя и позвал. Я же сразу увидел это в тебе. Точно увидел. Еще с платформы.

— Ну… здорово, — Джой смутился.

— Вот, возьми. — Мужчина сунул руку в карман и достал два прямоугольника из плотного розового картона.

— Что это? — спросил Джой.

— Два бесплатных пропуска в парк развлечений.

— Вы шутите.

— А с чего, по-твоему, мне шутить?

— Почему вы даете их мне?

— Говорю тебе, ты прирожденный карни. В тебе это есть. Когда я вижу человека, который сердцем — карни, я всегда даю ему пару бесплатных пропусков. Приходи в любой вечер и приводи приятеля. Или брата. У тебя есть брат Просто Джой?

— Джой Алан Харпер.

— А я — Конрад Стрейкер. Я должен расписаться на обороте пропусков, — он достал из другого кармана шариковую ручку и расписался на обоих пропусках. Протянул их Джою.

— Премного благодарен, — тот просиял. — Это фантастика!

— Желаю тебе провести хороший вечер в нашем парке развлечений, — незнакомец улыбнулся, продемонстрировав белоснежные зубы. — Может, когда-нибудь ты станешь карни и тогда будешь сам раздавать бесплатные пропуска тем, в ком увидишь сердце карни.

— Э… а сколько человеку должно быть лет? — спросил Джой.

— Чтобы стать карни?

— Да.

— Им можно стать в любом возрасте.

— А может ребенок присоединиться к парку развлечений, если ему только десять лет?

— Легко, если он сирота, — ответил Конрад. — Или если родителям на него наплевать. Но если у него семья, которой он небезразличен, его начнут искать и заберут домой.

— А не можете ли вы… те, кто работает в парке развлечений… спрятать мальчика? — спросил Джой. — Если самое худшее для него — возвращение домой, могут карни спрятать его, когда приедут родители?

— Нет, так не делается, — покачал головой Конрад. — Против закона. Вот если о мальчике никто не думает, он никому не нужен, тогда парк развлечений увезет его с собой. Так было всегда и всегда будет. А насчет тебя… Готов спорить, родители о тебе заботятся.

— Не так чтобы сильно.

— Это ты зря. Наверняка заботятся. Скажем, твоя мать.

— Нет.

— Заботится, заботится. Готов спорить, она гордится таким симпатичным, смышленым мальчиком, как ты.

Джой покраснел.

— Красота у тебя от матери, так? — спросил Конрад.

— Ну… да… я больше похож на нее, чем на отца.

— Эти темные глаза, темные волосы?

— Да, — кивнул Джой. — Как у мамы.

— Знаешь, в прошлом я знал одного человека, который чем-то напоминал тебя.

— Кого? — спросил Джой.

— Очень милую женщину.

— Я не выгляжу как женщина!

— Нет, нет, разумеется, ты так не выглядишь, — быстро заверил его Конрад. — Но у тебя ее темные волосы и глаза. И что-то в чертах лица… Знаешь, вполне возможно, что ее сын того же возраста, что и ты. Да, вполне возможно. Вот было бы здорово, если бы ты оказался сыном моей подруги, с которой я не виделся столько лет! — Он еще ближе наклонился к Джою. Мальчик обратил внимание на то, что белки глаз мужчины желтоватые. На плечах перхоть. В усах застряла хлебная крошка. А голос стал еще сердечнее, когда он задал следующий вопрос: — Как зовут твою мать?

И внезапно Джой увидел в глазах незнакомца нечто такое, что понравилось ему даже меньше увиденного в глазах альбиноса. Он смотрел в эти два синих кристалла, и у него создалось впечатление, что дружелюбие мужчины наигранное. Как в телевизионном сериале «Досье Рокфорда», где частный детектив Джим Рокфорд демонстрировал обаяние и дружелюбие, с тем чтобы получить у кого-то ценную информацию, да так, чтобы человек и не понял, что происходит. Вот и Джой осознал, что незнакомый мужчина ведет себя точь-в- точь как Рокфорд. Так что этот Конрад совсем не тот хороший парень, каким хочет показаться. И в глубине синих глаз не было ни теплоты, ни дружелюбия, а только… только тьма.

— Джой?

— Что?

— Я спросил тебя, как зовут твою маму.

— Леона, — солгал Джой, не понимая, почему он не должен говорить правду. Просто почувствовал: если сейчас скажет правду, то совершит самую ужасную ошибку в своей жизни. Леоной звали мать Томми Калпа.

Конрад пристально смотрел на него.

Джой хотел отвести глаза, но не мог.

— Леона? — переспросил Конрад.

— Да.

— Ну… может, моя подруга изменила имя. Ей никогда не нравилось полученное при рождении. Может, твоя мать — это она. А сколько ей лет?

— Двадцать девять, — без запинки ответил Джой, вспомнив, что мать Томми Калпа недавно отметила двадцать девятый день рождения, на котором, по словам Томми, все гости «напились в стельку».

— Двадцать девять, — повторил Конрад. — Ты уверен?

— Я это точно знаю, потому что день рождения мамы за день до дня рождения сестры, поэтому каждый год мы одновременно празднуем два дня рождения. В последний раз моей сестре исполнилось восемь, а маме — двадцать девять. — Его удивило, что он может так складно врать. Обычно ему это не удавалось, его сразу же разоблачали. Но сейчас вроде бы получалось хорошо. Словно его устами говорил кто-то другой, старше возрастом и мудрее.

Джой не знал, почему должен врать этому совершенно незнакомому человеку. Мама не могла быть той женщиной, которую искал Конрад. У мамы не могло быть друзей среди карни. Она думала, что все они грязные и грешные. Однако Джой солгал Конраду, ощущая при этом, что кто-то другой направляет его язык, тот, кто присматривает за ним… если на то пошло, Бог. Глупая, конечно, мысль. Чтобы нравиться Богу, нужно всегда говорить правду. Разве Бог мог перехватить контроль над языком, чтобы заставить лгать?

Глаза карни потеплели, напряженность ушла из его голоса, когда он узнал, что матери Джой двадцать девять лет.

— Нет, твоя мать не может быть моей давней подругой. Той женщине, о которой я говорю, должно быть порядка сорока пяти лет.

Еще какие-то мгновения они смотрели друг на друга, мальчик и склонившийся к нему мужчина, и наконец Джой оборвал паузу:

— Ну… премного благодарен за пропуска.

— Конечно, конечно, — мужчина выпрямился, очевидно, мальчик его больше не интересовал. — Воспользуйся ими, сынок. — Повернулся и зашагал к «Дому ужасов».

А Джой двинулся по центральной аллее, посмотреть, как собирают «Осьминога».

Позже встреча с синеглазым мужчиной уже воспринималась как сон. И реальными остались только два пропуска, прямоугольники из розового картона с аккуратной надписью ручкой «Конрад Стрейкер» под напечатанными словами: «Этот пропуск выдан». Он помнил, что испугался незнакомца и солгал ему, но ощущение необходимости лжи безвозвратно ушло и Джой даже стыдился, что не сказал правду.

* * *

В тот вечер, в половине седьмого, Базз Клеммет приехал за Эми к дому Харперов. Молодой парень, волосатый и мускулистый, с грубоватым, но симпатичным лицом, культивирующий образ «крутого». Мама видела его однажды, когда он заехал за Эми во второй раз, и он совершенно ей не понравился. Но, верная своему слову (что бы теперь ни случилось с Эми, ей без разницы), ничего о нем не сказала, хотя Эми увидела в глазах матери презрение. В этот вечер Эллен осталась на кухне, даже не вышла, чтобы мрачно глянуть на Базза.

Ричи и Лиз уже устроились на заднем сиденье кабриолета Базза. Крыша была опущена.

— Эй, давайте поднимем крышу, — предложил Ричи, как только Базз и Эми сели в машину. — Тогда мы сможем выкурить «косячок» по пути к ярмарке, и никто нас не увидит.

— Старый добрый Ройял-Сити, штат Огайо! — фыркнула Лиз. — Все еще пребывает в Средних веках. Не знаю, поверите ли вы, но в этой стране есть места, где можно в открытую курить травку, не боясь, что тебя упекут в тюрьму.

Базз крышу поднял, но предупредил:

— Не раскуривайте «косяк», пока мы не заправимся.

В полумиле от дома Харперов они свернули на автозаправочную станцию «Юнион-76». Базз выбрался из-за руля, чтобы проверить масло, Ричи — с заднего сиденья, чтобы залить бензин.

Как только девушки остались вдвоем, Лиз наклонилась к Эми:

— Базз думает, что ты самая горячая из всех, кто ему попадался.

— Да брось ты.

— Точно.

— Он сам тебе это сказал?

— Да.

— Мы ничего не делали.

— Это одна из причин, по которой он думает, что ты самая горячая. Он же привык к тому, что девушки так и норовят подлезть под него. А ты его динамишь, даешь себя полапать, а потом останавливаешь, лишая сладкого. Он к такому не привык. Для него это внове. Вот он и надеется на что-то необыкновенное, когда ты все-таки отдашься ему.

— Если я отдамся, — поправила подругу Эми.

— Отдашься, — уверенно заявила Лиз. — Ты все еще отказываешься это признавать, но ты такая же, как я.

— Возможно.

— Ты встречаешься с ним каждый вечер и каждый вечер позволяешь больше, чем днем раньше. Так что скоро вылезешь из своего кокона.

— Базз в точности рассказывал тебе о том, что я ему позволяла?

— Да, — ухмыльнулась Лиз.

— Ну и ну, — покачала головой Эми.

— Да перестань, он же не сплетничает о тебе. И рассказывает не постороннему человеку. Я — твоя лучшая подруга. И с Баззом мы давно знакомы. Раньше трахались, и все еще друзья. Послушай, детка, давай после парка развлечений поедем ко мне. Стариков-то по-прежнему нет. Ты и Базз можете воспользоваться их спальней. Хватить динамить парня. Дай ему оттянуться. И сама оттянись. Ты же хочешь, чтобы тебе вставили, ничуть не меньше, чем я.

Базз и Ричи вернулись, Ричи раскурил «косяк». И пока Базз вез их к ярмарке, они, передавая друг другу самокрутку, сделали по нескольку затяжек, максимально долго задерживая дым в легких. На стоянке ярмарочного комплекса посидели в машине, пока не выкурили еще один «косячок».

И к тому времени, когда подошли к кассе, Эми казалось, что она не идет, а плывет. В теле воцарилась необыкновенная легкость, ее постоянно разбирал смех. А вот когда они ступили в гам и суету парка развлечений, у Эми вдруг появилось ощущение, что вечер этот станет одним из самых важных вечеров в ее жизни. Сегодня ей предстояло сделать решающий выбор. То ли принять роль, к которой она, по мнению матери и Лиз, более всего подходила, то ли стать добропорядочной, ответственной личностью, какой ей всегда хотелось быть. Она балансировала на тонкой грани, и вот пришло время шагнуть в ту или иную сторону. Она не знала, откуда ей это известно, но не сомневалась, что решать придется именно сегодня. Поначалу мысль эта чуть отрезвила ее, даже напугала, но Лиз отпустила шуточку насчет толстухи, которая шла перед ними по центральной аллее, Эми засмеялась и уже не могла остановиться: сказывалось действие травки, а в тело вернулась необыкновенная легкость.

Часть 3. «ДОМ УЖАСОВ»

Глава 12

Эми на себе узнала, что Лиз была права, когда говорила, что от травки ощущения, которые испытываешь, катаясь на аттракционах, становятся острее. Они проехались на «Осьминоге», «Качелях», «Петле в петле», «Бомбардировщике», «Кнуте», «Колоссе» и других. Подъемы казались более высокими, чем прежде, спуски — более крутыми, повороты — более резкими, не говоря уж о дикой скорости. Эми держалась за Базза и радостно визжала. Базз крепко прижимал ее к себе, использовал страх Эми и резкие рывки для того, чтобы быстренько полапать ее. Как и Лиз, Эми была в шортах, футболке и без бюстгальтера. Так что руки Базза то сжимали ей грудь, то перемещались на длинные загорелые ноги. Всякий раз, когда поездка на аттракционе заканчивалась и Эми поднималась с сиденья, минуту или две она не могла удержаться на ногах без посторонней помощи, и ей приходилось прижиматься к Баззу. Ему это нравилось, да и ей тоже, потому что у Базза были такие большие, крепкие, мускулистые руки и плечи.

Через сорок минут после прибытия в парк развлечений они ушли с центральной аллеи по проулку между павильонами на заднюю автостоянку, где рядами стояли грузовики, на которых карни перевозили оборудование. Обойдя грузовики, направились к оплетенному плющом проволочному забору, который тянулся по всему периметру ярмарочного комплекса. Там и раскурили на всех еще один «косяк», который Лиз выудила из сумочки. Затягивались сладковатым дымком, максимально задерживали его в легких, а потом выдыхали в несколько приемов.

— Вкус немного другой, — заметил Ричи, когда самокрутка пошла по второму кругу.

— У чего? — спросила Эми.

— У «косяка», — ответил Ричи.

— Да, — кивнула Лиз. — Я кое-чего добавила.

— Что? — спросил Базз.

— Доверьтесь мне.

— Ангельского порошка? — полюбопытствовал Ричи.

— Доверьтесь мне.

— Знаешь, все-таки хочется знать, что куришь, — пробурчал Базз.

— Доверьтесь мне, — в третий раз повторила Лиз.

— Я-то тебе доверяю, но уж больно не хочется потом блевать.

— Теперь это уже не имеет значения. «Косячок» мы почти докурили.

Базз держал в руке маленький окурок. Помялся, сказал:

— Черт, чему быть — того не миновать, — и сделал последнюю затяжку.

Ричи начал целовать Лиз в шею, Базз поцеловал Эми, и, не заметив, как это произошло, Эми каким-то образом оказалась прижатой спиной к борту одного из грузовиков, руки Базза блуждали вверх-вниз по ее телу, он крепко целовал ее, всовывая язык ей в рот, потом вытащил футболку из шортов, сунул под нее руку, начал сжимать груди, крутить соски, и она тихонько постанывала, тревожась о том, что кто-то может выйти из-за грузовика и увидеть их, но не могла выразить своей тревоги, реагируя на ласки Базза.

— Достаточно, парни, — внезапно раздался рядом голос Лиз. — Займемся этим позже. Я не собираюсь раскладываться здесь, при свете дня, чтобы меня трахали на земле.

— Земля — лучшее место, — возразил Ричи.

— Да, — согласился с ним Базз.

— Все животные делают это на земле.

— Да, — кивнул Базз. — Надо быть ближе к природе. Забудем условности.

— Хрена с два. Мы еще не обошли весь парк развлечений. Тут нам делать больше нечего. Пошевеливайтесь.

Эми заправила футболку в шорты, и Базз поцеловал ее еще раз.

Когда они вернулись на центральную аллею, у Эми сложилось впечатление, что скорость движения аттракционов увеличилась. Цвета стали более яркими, а музыка зазвучала куда громче.

«Я уже не полностью контролирую себя, — озабоченно подумала Эми. — Частично еще контролирую, но, боюсь, скоро совсем потеряю контроль над собой. Я должна быть осторожной. Благоразумной. Держаться подальше от этого наркотика. Этой чем-то одобренной травки. Если я потеряю контроль, то вечер закончится для меня в спальне родителей Лиз с Баззом на мне, независимо от того, хочу я этого или нет. И я не думаю, что хочу. Я не хочу быть тем человеком, каким видят меня мама и Лиз. Не хочу. Точно не хочу?»

Они вновь прокатились на аттракционе «Петля в петле».

Эми прижималась к Баззу.

* * *

Проведя утро и часть второй половины понедельника в ярмарочном комплексе, наблюдая, как возводятся павильоны и аттракционы, Джой уже не собирался возвращаться в парк развлечений до субботнего вечера, чтобы навсегда покинуть Ройял-Сити. Но вечер понедельника заставил его передумать.

Точнее, передумать заставила мать.

Он сидел в гостиной, смотрел телевизор, пил пепси и случайно перевернул стакан. Газировка разлилась по креслу и выплеснулась на ковер. Он принес с кухни бумажные полотенца, как мог все вычистил и не сомневался, что пятен не останется ни на обивке кресла, ни на ковре.

Несмотря на то что урон был более чем незначительным, мама пришла в ярость, когда, войдя в гостиную, увидела его с ворохом пропитанных пепси бумажных полотенец. Хотя на часах было только половина восьмого, она уже крепко набралась. Схватила Джоя, тряхнула, сказала, что он вел себя как животное, и отправила спать на два часа раньше положенного срока.

Он чувствовал себя таким несчастным. Не мог даже обратиться к Эми за сочувствием, потому что она отправилась на очередное свидание с Баззом. Джой не знал, куда они поехали, а если б и знал, то не мог побежать за ней, хныча и жалуясь, что мама тряхнула его и напугала.

В комнате Джой какое-то время поплакал, лежа на кровати, рассерженный столь вопиющей несправедливостью… а потом подумал о двух бесплатных розовых пропусках, которые днем дал ему карни. Два бесплатных пропуска. Одним он собирался воспользоваться в субботу, когда попытался бы присоединиться к парку развлечений, сказав карни, что он — сирота и деваться ему некуда. Но оставался второй, и если бы он не воспользовался им на этой неделе, то пропуск бы пропал.

Джой сел, перекинул ноги через край кровати, задумался на несколько минут и решил, что тайком удерет в парк развлечений, хорошо проведет время, а потом незаметно проникнет в дом, и все без ведома матери. Он поднялся, задернул шторы, чтобы свет заходящего солнца не проникал в комнату, достал из стенного шкафа одеяло и подушку, подложил под одеяло на кровати, создавая муляж, включил ночник, отошел на пару шагов, критически оглядел результат своих трудов. Даже при лучиках света, которые прорывались сквозь щели между шторами и стенами, муляж в глазах мамы мог сойти за Джоя. Обычно она не появлялась в его комнате раньше одиннадцати, и если бы и на этот раз пришла так поздно, после наступления темноты, то муляж, конечно же, обманул бы ее.

Теперь оставалось самое трудное: выскользнуть из дома незамеченным. Джой достал несколько долларовых бумажек из своего банка, сунул деньги в карман джинсов. Также взял с собой один из пропусков, а второй положил под стеклянную банку, которая стояла на его письменном столе. Тихонько открыл дверь спальни, посмотрел вправо-влево, убедился, что коридор второго этажа пуст, вышел в него, закрыл за собой дверь. Прокрался к лестнице и начал долгий-долгий путь к первому этажу.

* * *

Эми, Лиз, Базз и Ричи остановились перед павильоном, в котором выступал фокусник, называющий себя Марко Великолепный. На огромном транспаранте гильотина отсекала голову кричащей женщине, а улыбающийся маг стоял рядом, положив руку на рычаг, приводящий нож в движение.

— Я люблю фокусников, — сказала Эми.

— Я люблю всех, кого могу ухватить кое за что, — засмеялась Лиз.

— Мой дядя Арнольд был фокусником и выступал на сцене. — Ричи поправил очки и всмотрелся в транспарант с улыбающимся Марко.

— Заставлял предметы исчезать и все такое? — спросил Базз.

— Он был таким плохим фокусником, что у него исчезали зрители, — вставила Лиз.

После травки, чем-то сдобренной Лиз, Эми смеялась безо всякой на то причины, а уж шутка Лиз показалась ей такой забавной, что она просто зашлась от смеха и заразила весельем остальных.

— Нет, правда, — продолжил Базз, когда все отсмеялись. — Твой дядя Арнольд зарабатывал этим на жизнь? Или фокусы были его хобби?

— Не хобби, — покачал головой Ричи. — Дядя Арнольд выступал перед зрителями. Называл себя Фантастическим Арнольдо. Но, полагаю, большими заработками он похвалиться не мог и вскоре возненавидел все эти фокусы. Так что последние двадцать лет он продает страховые полисы.

— Я думаю, уметь делать фокусы — это круто, — заметила Эми. — Почему твой дядя проникся к ним ненавистью?

— У каждого известного фокусника должен быть собственный фокус, особый номер, благодаря которому он выделяется среди остальных фокусников. У дяди Арнольда такой фокус был. Двенадцать белых голубей появлялись из ниоткуда, один за другим, в языках яркого пламени. Зрители вежливо аплодировали при появлении первого голубя, ахали на второго и третьего, а уж после материализации первых шести ревели от восторга. И вы можете представить себе, какой была овация после того, как из тайников в одежде моего дяди вылетали все двенадцать, каждый в ореоле пламени.

— Не понимаю, — нахмурился Базз.

— Да, — кивнула Эми. — Если у твоего дяди был такой роскошный фокус, почему он ушел со сцены и продает страховку?

— Иногда, нечасто, но один раз на тридцать или сорок выступлений, у какого-то голубя вспыхивали перья, и он сгорал заживо, прямо на сцене. Зрителям это не нравилось, и они освистывали дядю Арнольда.

Лиз засмеялась, Эми засмеялась, Лиз замахала руками, изображая горящего голубя на сцене, и Эми знала, что это не смешно, знала, какой ужасной смертью умирала несчастная птица, знала, что не должна смеяться, но ничего не могла с собой поделать, потому что никогда в жизни не слышала более веселой истории.

— Для дяди Арнольда все было не столь забавно, — ввернул Ричи между взрывами смеха. — Как я и говорил, случалось такое нечасто, но он никогда не знал заранее, когда это произойдет, поэтому постоянно пребывал в напряжении. В результате нажил себе язву. И опять же, даже когда голуби не сгорали, они срали ему в карманы.

Тут все четверо расхохотались вновь, ухватившись друг за друга, чтобы не упасть. Люди, которые проходили мимо, бросали на них странные взгляды, от которых их только сильнее разбирал смех.

Ричи купил всем билеты на следующее шоу Марко Великолепного.

Землю в павильоне присыпали опилками, пахло плесенью. Ярко подсвеченные пластиковые флаги и постеры с изображением Марко украшали брезентовые стены.

Эми, Лиз, Базз и Ричи присоединились к двум десяткам зрителей, собравшихся у небольшой, поднятой над землей сцены в конце павильона.

Мгновением позже в облаке синего дыма появился Марко. Он поклонился под записанные на магнитофонную пленку фанфары. Увы, все заметили, что вошел он через разрез в заднике сцены, использовав дым как прикрытие. Да еще и споткнулся.

Лиз и Эми переглянулись. Обе захихикали.

— Слава богу, он — фокусник, а не канатоходец, — прошептал Ричи.

Эми казалось, что она стоит на надутых воздушных шариках, осторожно балансируя, и удержаться на них — тоже неслабый трюк.

Что же такого Лиз добавила в «косяк»?

Внешне Марко выглядел таким же жалким, как и его выход к зрителям. Мужчина средних лет, с налитыми кровью глазами, загримированный под дьявола. Ярко-алые губы. Белое как мел лицо. Густо подведенные черной тушью глаза. И врезающийся в лоб треугольник черных, похоже крашеных волос. Компанию поношенному фраку составляли белые перчатки, в нескольких местах замаранные чем-то желтым.

— Не следовало ему надевать эти перчатки, когда он гонял шкурку, — прошептала Лиз.

Все четверо рассмеялись.

— Какая ты грубая, — упрекнул Лиз Ричи.

— Судя по его виду, он вполне может это делать, — шепнул Базз.

Марко нервно глянул на них, разобрать, о чем они шепчутся, он не мог. Улыбнулся им, коснулся шляпы-цилиндра, в надежде завоевать их внимание и оборвать разговоры.

— Что бы он ни делал в этих перчатках, — добавила Лиз, — ради бога, не позволяйте ему пожать вам руку.

Они снова рассмеялись.

Несколько других зрителей уже поглядывали на Эми, кто-то с любопытством, кто-то неодобрительно, но ее не волновало, что они там думали. Она развлекалась.

Марко решил проигнорировать их. Взял колоду карт с маленького столика, который стоял по центру сцены. Перетасовал карты и завернул их в шелковый носовой платок, так что видимым остался один торец колоды. Положил сверток в стеклянную чашу. Каждое движение сопровождалось выразительным жестом. Когда он отступил на шаг и указал на чашу, карты начали по одной подниматься из колоды: сначала туз бубен… потом туз треф… туз червей… и наконец, ошибочно, валет бубен. Марко смутился, перетасовал колоду, перешел к следующему фокусу.

— Слушайте, от него тошнит, — прошептал Базз.

— Тебя тошнит от вони его перчаток, — уточнила Лиз.

— Ричи, этот тип действительно твой дядя Арнольд? — спросила Эми.

Марко надул воздушный шарик и завязал горловину. Потом коснулся шарика зажженной сигаретой, шарик шумно лопнул, и из эпицентра взрыва вылетел живой голубь. Получилось лучше, чем с картами, но Эми успела заметить, что голубь вылетел из-под фрака фокусника.

После еще двух фокусов Марко, которые вызвали жидкие аплодисменты, Лиз спросила:

— Вы готовы свалить?

— Еще нет, — ответил Ричи.

— Но ведь чертовски скучно, — резонно указала Лиз.

— Я хочу увидеть финал, — стоял на своем Ричи. — Гильотину.

— Какую гильотину? — спросил Базз.

— Ту, что на транспаранте снаружи, — ответил Ричи. — Он отрубает голову какой-то девахе,

И тут впервые Марко заговорил. Голос у него был на удивление сильный и властный.

— А теперь для тех, кто любит странное, жуткое, гротескное… я завершу мое выступление номером, который нежно называю «ПротыкатеЛь».

— А как же гильотина? — спросил Ричи Базза.

— Говнюк, — фыркнула Лиз. — Он нас просто надул.

Марко выкатил в центр сцены большой ящик, лишь на фут или около того короче гроба, но в остальном полностью напоминающий главную принадлежность любых похорон.

— Я слышу, как вы тут бормочете, — продолжил Марко. — Я слышу, вы говорите… гильотина… гильотина. К сожалению, это устройство принадлежало моему предшественнику. И его, и само устройство задержала полиция после трагического инцидента. Последняя дама, которая ассистировала ему, лишилась головы и все перепачкала своей кровью.

Зрители нервно рассмеялись.

— Действительно тошниловка, — недовольно буркнула Лиз. — Господи.

Но Эми как раз казалось, что с Марко происходит странная метаморфоза. Он уже не выглядел таким жалким, как в тот момент, когда впервые появился на сцене. Что-то произошло и с грубым макияжем. Лицо Марко становилось все более демоническим, в глазах появился злобный, наводящий ужас блеск. Нервная улыбка превратилась в отвратительную ухмылку. Когда он встретился взглядом с Эми, той показалось, что она смотрит в два окна, за которыми открывается вид на ад, и похолодела до мозга костей.

«Это нелепо, — убеждала себя Эми, содрогаясь всем телом. — Марко Великолепный не изменился. Изменилось мое восприятие. Это же галлюцинация. Вызванная наркотиком. Чертов «косяк». Наркотики. Чем это Лиз сдобрила травку?»

Марко поднял заостренный, длиной в два фута, деревянный стержень.

— Дамы и господа, обещаю вам, что этот номер доставит вам даже большее наслаждение, чем гильотина. Он действительно лучше, гораздо лучше, — фокусник усмехнулся, но в этой усмешке Чеширского кота было что-то очень уж мрачное. — Мне нужен доброволец. Молодая женщина, — его злобные глаза скользнули по зрителям. Он нацеливался то на одну женщину, то на другую, вроде бы остановился на Эми, но потом взгляд двинулся дальше, к Лиз… но в конце концов Марко выбрал симпатичную рыжеволосую девушку.

— Нет, нет, — замотала она головой.

— Я не смогу. Только не я.

— Разумеется, сможете, — возразил Марко. — А ну-ка, друзья, поддержите эту храбрую юную особу.

Тут же все громко захлопали, и рыжеволосая с неохотой поднялась по ступеням на сцену.

Марко взял ее за руку.

— Как вас зовут?

— Дженни, — и девушка смущенно улыбнулась зрителям.

— Вы не боитесь, не так ли, Дженни?

— Нет, — покраснев, ответила она.

Марко широко улыбнулся.

— И правильно. — Он повел ее к гробу, стоявшему на узком торце, чуть отклонившись назад на металлических кронштейнах. Марко откинул крышку: — Пожалуйста, встаньте в ящик, Дженни. Обещаю вам, что вы не почувствуете никакой боли.

С помощью фокусника рыжеволосая встала в ящик, спиной ко дну, лицом к зрителям. Ее шея легла на U-образную скобу в верхней части ящика. Поскольку гроб был коротким, голова Дженни осталась снаружи, когда Марко закрыл крышку.

— Удобно? — спросил фокусник.

— Нет, — нервно ответила девушка.

— Хорошо. — Марко улыбнулся аудитории и прикрепил крышку к гробу большим висячим замком.

Предчувствие беды, ощущение, что смерть рядом, охватило Эми невидимыми ледяными руками.

«Чертовы наркотики», — сказала она себе.

Марко Великолепный обратился к зрителям:

— В пятнадцатом веке Влад Пятый, правитель Валахии, известный своим испуганным подданным как Влад Протыкатель, замучил десятки тысяч мужчин и женщин, захваченных в плен в боях с чужеземцами, армии которых вторгались на территорию его страны. Однажды турки повернули назад, наткнувшись на поле, на котором стояли тысячи врытых в землю колов. И на каждый был насажен человек. Когда Владу надоело собственное имя, он выбрал себе новое, почти такое же, как было у его отца, не менее жуткого человека, которого звали Дракул, что на языке Валахии означало — дьявол. Добавив букву «а», он стал Дракулой, то есть сыном дьявола. Вот так, друзья мои, рождаются легенды.

— Чушь, — бросила Лиз.

Но Эми зачаровало это странное, новое и опасное существо, которое вроде бы (во всяком случае, для ее глаз) захватило контроль над телом Марко. Бездонные, всезнающие, злые глаза вновь встретились с глазами Эми и, казалось, просветили ее насквозь, прежде чем фокусник отвел взгляд.

А Марко вновь продемонстрировал зрителям двухфутовый деревянный заостренный стержень.

— Дамы и господа, я представляю… «Протыкатель».

— Давно пора, — пробормотала Лиз.

Другой рукой Марко взялся за маленький, но

тяжелый молоток.

— Если вы приглядитесь к передней части ящика, то увидите маленькое отверстие, просверленное в крышке.

Эми увидела отверстие. С нарисованным вокруг ярко-красным сердцем.

— Дыра находится напротив сердца добровольца. — Марко облизал губы, повернулся и осторожно вставил заостренный конец в отверстие. — Вы чувствуете острие кола, Дженни.

С ее губ сорвался нервный смешок.

— Да.

— Хорошо, — кивнул фокусник. — Помните… никакой боли вы не почувствуете. — Держа стержень левой рукой, он поднял правую, сжимающую ручку молотка. — Абсолютная тишина! Слабонервных прошу закрыть глаза. Боли она не почувствует… но это не означает, что не будет крови!

— Что? — переспросила Дженни. — Эй, подождите, я…

— Тишина! — воскликнул Марко и изо всей силы ударил молотком по торцу деревянного стержня.

«Нет!» — подумала Эми.

С чавкающим, леденящим душу звуком кол глубоко вонзился в грудь рыжеволосой.

Дженни вскрикнула, из перекошенного рта хлынула кровь.

Зрители ахнули. Раздались крики ужаса.

Голова Дженни склонилась набок. Язык вывалился. Глаза, уже невидящие, смотрели на собравшихся в павильоне людей.

Смерть чудесным образом трансформировала лицо женщины, согласившейся участвовать в смертельном представлении. Волосы из рыжих стали белокурыми. Более того, Эми видела перед собой не Дженни, незнакомку, которую выбрал из толпы Марко, а Лиз Дункан. Именно ее голова теперь торчала из ящика-гроба. И дело было не в игре света и тени. В гробу была Лиз. Именно ее сердце проткнул колом Марко. Именно Лиз умерла, а кровь струилась между ее полными губами.

У Эми перехватило горло. Она повернула голову и изумилась, увидев, что ее подруга все еще рядом. Лиз стояла среди зрителей… и при этом каким-то образом была на сцене, в ящике-гробе, мертвая. Ничего не понимая, совершенно сбитая с толку, Эми выдохнула:

— Но это ты. Это ты… там.

— Что? — спросила Лиз-среди-зрителей.

Лиз-в-гробу смотрела в вечность, и по ее подбородку стекала кровь.

— Эми? — спросила Лиз-среди-зрителей. — Ты в порядке?

«Лиз должна умереть, — подумала Эми. — Скоро. Это предчувствие… ясновидение… как ни назови. Неужели это правда? Такое может случиться? Лиз убьют? Скоро? Этим вечером?»

Шок и ужас, которые отразились на лице Марко в тот самый момент, когда кровь хлынула изо рта Дженни, теперь уступили место широкой улыбке. Фокусник щелкнул пальцами, и женщина в ящике внезапно ожила. Боль стерлась с лица, она тоже улыбнулась… более ничем не напоминая Лиз Дункан.

«Она никогда и не выглядела как Лиз, — подумала Эми. — Все дело во мне. Наркотическая галлюцинация. Никакое не предчувствие: Лиз скоро не умрет. Господи, нужно с этим завязывать».

Зрители облегченно выдохнули, когда Марко вытащил деревянный стержень из дыры в крышке. Вся его жуткость исчезла. Он вновь превратился в потрепанного жизнью, нескладного, жалкого человечка, который десятью или пятнадцатью минутами раньше споткнулся, выходя на сцену через разрез в брезенте. И никакое всемогущее злое существо более не смотрело на мир через глаза Марко. Он уже ничем не напоминал дьявола.

«Воображение, — говорила себе Эми. — Иллюзии. Это ничего не значит. Абсолютно ничего. Лиз не умрет. Никто из нас не умрет. Мне нужно держать себя в руках».

Марко помог Дженни выйти из ящика и представил зрителям. Это была его дочь.

— Еще один дешевый трюк, — Лиз перекосило от отвращения..

Когда они вышли из павильона Марко, Эми почувствовала, что ее спутники разочарованы увиденным. Словно ожидали, что сердце женщины действительно проткнут колом или голову отрубят ножом гильотины. Лиз добавила в марихуану какой-то очень сильный наркотик, потому что они уже не находили себе места. Им требовались новые острые ощущения, чтобы хоть как-то стравить распиравшую их нервную энергию. Обезглавливание или пролитая кровь — вот что требовалось увидеть Лиз, Баззу и, возможно, Ричи, чтобы сжечь отраву, которая сейчас бурлила у них в крови. Только такие впечатления, возможно, могли их хоть как-то остудить.

«Сегодня больше никаких наркотиков, — дала себе зарок Эми. — Вообще больше никаких наркотиков. Чтобы быть счастливой, наркотики мне не нужны. Зачем я вообще притрагиваюсь к ним?»

Они пошли на еще одно шоу, которое называлось «Странные животные», и от увиденного по коже Эми побежали мурашки. Коза с двумя головами, бык с тремя глазами, отвратительная свинья с двумя пятачками по бокам головы и второй парой глаз на лбу, из пасти у нее текла зеленоватая слюна, две лишние ноги подпирали левый бок. Наконец они подошли к загону, в котором стоял вроде бы нормальный барашек. Эми даже наклонилась, чтобы погладить его, но барашек повернул голову, она увидела третий, выпученный, затянутый бельмом глаз около виска и отдернула руку. Эти чудовищные животные только усилили действие наркотика, как пиво усиливает действие виски. Из павильона Эми вышла еще более оторванной от реальности, еще более навеселе.

Они прокатились на «Ракетном круге». Эми устроилась перед Баззом на сиденье, напоминающем мотоциклетное, в двухместной пулеобразной кабинке. Воспользовавшись относительным уединением, которое обеспечивали эти быстро вращающиеся кабинки, Базз положил руки на ее обтянутые только футболкой груди. Центробежная сила прижимала Эми к Баззу, и спиной и ягодицами она чувствовала, какой он разгоряченный и какой твердый у него член.

— Я тебя хочу! — прокричал он, прижимаясь ртом к ее уху, перекрывая рев «Ракетного круга» и вой ветра.

Эми радовало, что она такая желанная, и она подумала: а может, это и хорошо, быть такой, как Лиз. По крайней мере, рядом всегда находился человек, которому ты была для чего-то нужна.

В аттракционе «Клоун Бозо» и Базз, и Ричи смогли попасть бейсбольным мячом в центр мишени и утопить ухмыляющегося клоуна в чане с водой. Базз первые три мяча бросил мимо, но не отступился, купил еще три, потом еще и только девятым добился своего. Ричи такой подход не понравился. Он поступил более расчетливо. Не попал раз, другой, внес необходимые поправки, и третий бросок не оставил клоуну никаких шансов.

Позже, когда их кабинка на мгновение остановилась на вершине «Чертова колеса» и они могли полюбоваться залитой ярким светом центральной аллеей, Базз поцеловал Эми, поцеловал крепко, жадно, сунув язык ей в рот. Его руки гуляли по ее телу. Она знала, что этот вечер должен стать поворотным в их отношениях. Сегодня она должна или расстаться с ним, или дать ему то, чего он хотел. Тянуть она больше не могла. Предстояло решать, по какому она пойдет пути, кем станет.

Однако она пребывала в столь хорошем настроении, была столь раскована, что у нее не возникало ни малейшего желания (да она и не могла) думать о таких сложных проблемах. Ей хотелось плыть по течению, наслаждаться светом, шумом, суетой парка развлечений, пребывать в бесконечном движении.

После «Чертова колеса» они расселись по маленьким электрокарам на «Автодроме», принялись носиться друг за другом. От контактной сети над головой летели искры. Пахло озоном. И каждое столкновение вызывало у Эми дикий смех и приносило чувственное наслаждение.

С одной стороны «Автодрома» крутилась карусель, с другой раскачивались «Качели». Ярко сияли огни, музыка смешивалась с гулом толпы и пронзительными криками зазывал.

Эми нравился парк развлечений. И когда она погналась за электрокаром Ричи и врезалась в борт, после чего ее электромобиль развернуло, в голове мелькнула мысль, что парк развлечений, со всей его суетой, чем-то похож на Лас-Вегас. На смену этой мысли пришла другая: может, ей стоит поехать с Лиз в Неваду? Может, ей там понравится?

С «Автодрома» они пошли на «Шоу уродов», и от увиденного там Эми, пожалуй, окончательно утратила связь с реальностью: трехглазый мужчина с кожей будто у аллигатора; самая толстая в мире женщина, действительно невероятных размеров; мужчина со второй парой рук, которые торчали из живота; мужчина с двумя носами и без губ…

Лиз, Базз и Ричи думали, что «Шоу уродов» — это лучшее, что смогло предложить им Большое американское ярмарочное шоу. Они тыкали пальцами и смеялись над существами, выставленными на всеобщее обозрение, словно люди, над которыми они насмехались, не видели и не слышали их. А вот у Эми желания смеяться не возникало, хотя кайф, вызванный травкой, никуда не делся. Она помнила проклятие Джерри Гэллоуэя и уверенность матери в том, что ребенок будет дефективным. Вот почему «Шоу уродов» совершенно ее не веселило. Эми жалела и себя, и этих несчастных уродов, которым приходилось выставлять себя напоказ, чтобы заработать на жизнь. Она хотела бы найти какой-то другой способ помочь им, но, естественно, ничего путного предложить не могла, вот ей и не оставалось ничего другого, как; слушать шуточки друзей, вежливо улыбаться, прилагать все силы к тому, чтобы они все побыстрее добрались до выхода.

И как-то вышло, что самое пугающее впечатление произвел на Эми трупик ребенка, выставленный в огромном стеклянном сосуде. Все остальные участники «Шоу уродов» были живыми и потенциально, в силу своих размеров, могли представлять собой угрозу, но мертвый ребенок уж точно никому не угрожал, однако напугал Эмми больше всего. Его большие зеленые глаза слепо смотрели из стеклянной тюрьмы. Ноздри раздулись, словно ловя запах Эми, Лиз, Базза и Ричи. Черные губы чуть разошлись, открыв бледный, в трещинах, язык. Ребенок словно рычал на них, ни на кого другого, только на них, и, казалось, закрыл бы рот после того, как все они прошли бы мимо.

— Жуть! — вырвалось у Лиз. — Господи.

— Он не настоящий, — уверенно заявил Ричи. — Не могло быть такого ребенка. Слишком уж он странный. Ни одно человеческое существо не могло произвести его на свет.

— Может, он родился и не от человека, — предположила Лиз.

— Как раз от человека, — Базз смотрел на большой щит, установленный за стеклянным сосудом. — «Родился в 1955 году от нормальных родителей».

Они все посмотрели на щит.

— Эй, Эми, — воскликнула Лиз, — его мать звали Эллен. Может, это твой брат?

Все засмеялись… кроме Эми. Она уставилась на щит, на пять больших букв, которые складывались в имя матери, и вновь по ее телу пробежала дрожь предчувствия. Внезапно она поняла, что ее присутствие в парке развлечений не случайность, а судьба. Ей вдруг стало совершенно ясно, что она прожила семнадцать лет только для того, чтобы оказаться здесь именно в эту ночь. Ею постоянно манипулировали, и если бы она сейчас подняла руки, то нащупала бы нити, за которые дергал кукольник.

Неужели это страшилище в бутылке действительно было ребенком мамы? И вот она, истинная причина, по которой мама настояла на немедленном аборте?

«Нет. Это безумие. Абсурд», — думала Эми.

Не нравилась ей сама идея, что жила она только для того, чтобы оказаться здесь и сейчас, в эту самую минуту из тех триллионов минут, которые составляют поток истории. Такие идеи особенно остро заставляют ощутить собственную беспомощность.

Нет, нет, причина — наркотики. Из-за наркотиков она более не могла доверять своим ощущениям. Больше никакой травки. Никогда.

— Я не виню его мать за то, что она убила такое страшилище, — Лиз не отрывала глаз от детского трупа в стеклянном сосуде.

— Это всего лишь резиновая модель, — настаивал Ричи.

— Я хочу взглянуть поближе, — и Базз поднырнул под ограждающую веревку.

— Базз, не надо, — пискнула Эми.

Базз подошел к возвышению, на котором стоял сосуд, наклонился к нему. Протянул руку, коснулся сосуда, медленно провел пальцами по стеклу перед лицом монстра. Резко отдернул руку.

— Сукин сын!

— Что такое? — спросил Ричи.

— Базз, пожалуйста, иди сюда, — позвала Эми.

Базз вернулся, показывая им поднятую руку,

по одному пальцу стекала кровь.

— Что случилось? — спросила Лиз.

— Может, острый выступ на сосуде, — ответил Базз.

— Тебе лучше пойти в медпункт, — предложила Эми. — В ранку может попасть инфекция.

— Нет, — Базз не мог подвергнуть опасности культивируемый им образ мачо. — Это всего лишь царапина. Странно, однако, острых выступов я не видел.

— Может, тебя поцарапало не стекло, — предположил Ричи. — Может, тебя укусил монстр.

— Он мертв.

— Тело мертво, — согласился Ричи. — Но душа, возможно, еще жива.

— Минуту тому назад, ты говорил, что в сосуде — резиновый муляж, — напомнила Эми.

— Мне тоже свойственны ошибки.

— А как он мог укусить через стекло?

— Психический укус, — ответил Ричи. — Укус призрака.

— Не пугай меня, — Лиз стукнула Ричи по плечу.

— Укус призрака? — переспросил Базз. — Это глупо.

Тварь в стеклянном сосуде наблюдала за ними затуманенными изумрудными глазами.

На щите имя Эллен, похоже, горело ярче других слов.

«Совпадение», — сказала себе Эми.

Должно быть совпадением. Потому что если нет, если это действительно ребенок мамы, если Эми привела в парк развлечений какая-то сверхъестественная сила, тогда и другие предчувствия могли реализоваться. Лиз могла умереть. А вот это было немыслимо, неприемлемо. Значит, совпадение.

Эллен.

Совпадение, черт побери!

На душе Эми полегчало, когда они покинули «Шоу уродов».

Они заглянули в «Сезам», покатались на «Качелях», а потом осознали, что умирают от голода. Те, кто курит травку, знают, как разжигает она аппетит. Вот они и набросились на хот-доги, мороженое, печеные яблоки в сахарной пудре.

И в какой-то момент оказались перед «Домом ужасов».

Крупный мужчина в костюме Франкенштейна прыгал на поднятой над уровнем земли платформе, строил жуткие рожи тем, кто рассаживался по гондолам и прогуливался по центральной аллее.

При этом размахивал руками, подпрыгивал и рычал, стараясь подражать Борису Карлоффу.

— Старается, — усмехнулся Ричи.

Они прошли несколько футов, оказались напротив платформы зазывалы. Высокий, представительный мужчина предлагал получить порцию острых ощущений, купив билет в «Дом ужасов». Посмотрел на них, продолжая говорить. Таких синих глаз Эми видеть еще не доводилось. А через несколько секунд она поняла, что гигантское лицо клоуна над «Домом ужасов» срисовано с лица зазывалы.

— Ужаснитесь! Ужаснитесь! — кричал зазывала. — Гоблины, призраки, вампиры! Пауки, размерами больше, чем люди. Монстры с других планет. Все это ждет вас здесь! Все ли чудовища, которые бродят по «Дому ужасов», механические… или одно из них живое? Посмотрите сами! Узнайте правду, подвергнув себя опасности! Сможете выдержать испытание, не поддаться страху? Проверьте, настоящий ли вы мужчина! Женщины, достаточно ли сильны ваши мужчины, чтобы успокоить вас в «Доме ужасов»… или вам придется успокаивать их? Ужаснитесь! Ужаснитесь!

— В «Дом ужасов» нужно идти, когда ты в полном улете, — сказала Лиз. — Только тогда можно поверить, что эти грубые пластиковые монстры бросаются на тебя.

— Так пошли, — предложил Ричи.

— Нет, нет, — покачала головой Лиз. — Пойдем туда, когда действительно закайфуем.

— Я и так хороша, — заметила Эми.

— Я тоже, — поддержал ее Базз.

— Мы не получим удовольствия, — стояла на своем Лиз. — Зря потратим деньги.

— Если я сегодня еще покурю, то меня отправят в дурдом, — сказал Ричи.

— Надеюсь, нас определят в одну палату, — пробурчал Базз.

— Отличная мысль! — воскликнула Лиз. — В полной мере оценить «Дом ужасов» можно лишь со съехавшей крышей.

«Только не я, — напомнила себе Эми. — Сегодня больше никаких наркотиков. Вообще никаких наркотиков».

Они купили билеты на аттракцион «Скользящая змея». За пультом управления аттракциона стоял карлик, и Лиз отпустила несколько шуточек насчет его роста. Тот услышал, бросил на Лиз злобный взгляд, и Эми подумала, что напрасно ее подруга обидела человека. А когда «Скользящая змея» тронулась с места, карлик воспользовался возможностью отомстить. Пустил аттракцион с максимальной скоростью, и сцепленные вместе вагончики при поворотах так кидало из стороны в сторону, что Эми насмерть перепугалась, как бы их не снесло с рельсов. Вцепилась в поручни так, что побелели костяшки, ее прошиб пот, а содержимое желудка норовило проделать обратный путь по пищеводу. А вот Базз, когда «змея» на несколько мгновений оказалась в тоннеле, воспользовался моментом, чтобы в очередной раз полапать Эми.

«Эта ночь похожа на «Скользящую змею», — подумала Эми. — Все вышло из-под контроля».

Потом они прокатились на «Осьминоге», вновь врезались друг в друга на электрокарах «Автодрома» и наконец еще раз оказались у обвитой плющом ограды за грузовиками, где Лиз достала из сумочки и раскурила второй чем-то сдобренный «косяк». Наступила ночь, и они видели только силуэты друг друга, когда передавали самокрутку по кругу. Шутили насчет того, что любой незнакомец может подойти к ним, затянуться и уйти, а они об этом даже не узнают. Парни пугали девушек тем, что под грузовиками могут прятаться извращенцы, только и ждущие, как бы наброситься на них.

Эми только сделала вид, что затягивается. Когда «косяк» попал к ней, набрала дым в рот, а потом выдохнула.

Даже в темноте, видя только красный кончик самокрутки и слыша дыхание, Лиз поняла, что Эми не затянулась как должно.

— Не сачкуй, детка, — резко бросила она. — Будь как все.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Черта с два. Затянись еще раз. Когда я в улете, мне нравится, чтобы все были в одной кондиции.

Вместо того чтобы спорить с Лиз, Эми затянулась уже как положено. Пусть и ненавидела себя за безволие.

«Но я не хочу терять Лиз, — подумала она. — Мне нужна Лиз. Кто еще у меня есть?»

Вернувшись на центральную аллею, они чуть не столкнулись с альбиносом. Его тонкие белоснежные волосы шевелил теплый июньский ветерок. Он оглядел их прозрачными глазами, напоминающими холодный дым.

— Бесплатные билеты к мадам Зене. Бесплатные билеты, по которым она предскажет вам будущее. Один для каждой дамы, с наилучшими пожеланиями от администрации парка развлечений. Скажите всем своим друзьям и подругам, что Большое американское ярмарочное шоу любит своих гостей.

С удивлением Эми и Лиз взяли билетики из белых, как навозные черви, рук предлагавшего.

Альбинос растворился в толпе.

Глава 13

Все четверо набились в маленький шатер гадалки. Лиз и Эми сидели на двух стульях у стола, на котором светился хрустальный шар. Ричи и Базз стояли за стульями.

Эми не показалось, что мадам Зена выглядит как цыганка, за которую себя выдавала, несмотря на цветастые шарфы, широкие юбки и кричащую бижутерию. Но женщина она была красивая и загадочная.

Лиз предсказывали судьбу первой. Мадам Зена задала ей разные вопросы, как о ней самой, так и о семье. Эти сведения (по ее словам) требовались ей, чтобы настроиться на психическую волну Лиз. Когда вопросы иссякли, Зена уставилась на хрустальный шар. Наклонилась так близко, что странный свет шара и отбрасываемые им тени изменили ее лицо, оно стало намного более хищным.

В большой клетке, справа от стола, ворон переступил лапками по жердочке и издал воркующий звук.

Лиз посмотрела на Эми и закатила глаза.

Эми захихикала, последний «косяк» добавил ей веселья.

Мадам Зена напряженно всматривалась в шар, словно пыталась пробить взглядом завесу, которая скрывала от нее мир будущего. Но потом лицо ее вновь изменилось, теперь на нем отражалось искреннее недоумение. Она моргнула, замотала головой, наклонилась еще ближе к светящемуся шару, чуть ли не ткнулась в него носом.

— В чем дело? — спросила Лиз.

Мадам Зена не ответила. И ужас, который вдруг проступил на ее лице, настоящий ужас, напугал Эми.

— Нет… — вырвалось у мадам Зены.

Но Лиз полагала, что мадам Зена следует привычному ритуалу, призванному внушить доверие к гадалке. Никакого ужаса, который, безусловно, испытывала Зена, она, в отличие от Эми, не замечала.

— Я не… — начала мадам Зена, замолчала, облизала губы. — Я никогда…

— Так какой я стану? — спросила Лиз. — Богатой или знаменитой? Или и той, и другой?

Мадам Зена на мгновение закрыла глаза, медленно покачала головой, вновь всмотрелась в хрустальный шар.

— Господи… я… я…

«Мы должны выметаться отсюда, — подумала Эми. — Уйти до того, как эта женщина скажет нам что-то такое, чего мы не хотим услышать.

Мы должны встать, развернуться и бежать со всех ног».

Мадам Зена отвела глаза от хрустального шара. Лицо побледнело как мел.

— Какая актриса! — прокомментировал Ричи.

— Чистое мумбо-джумбо! — поддакнул Базз.

Мадам Зена их реплики проигнорировала, обратилась к Лиз:

— Я… я сейчас… не буду предсказывать твою судьбу… пока не буду. Мне нужно… время. Время, чтобы истолковать увиденное в магическом шаре. Сначала я предскажу будущее твоей подруге, а потом… я снова займусь тобой, если ты не возражаешь.

— Конечно, — кивнула Лиз, в полной уверенности, что это очередной трюк, цель которого — произвести впечатление и вытрясти из клиента лишний доллар. — Как вам будет удобно.

Мадам Зена повернулась к Эми. В глазах предсказательницы застыл страх.

Эми хотела встать и покинуть шатер. У нее возникли те же необычные ощущения, что и во время представления Марко Великолепного. Перед мысленным взором замелькали могилы, гниющие трупы, лыбящиеся скелеты — кадры фильма, которые проецировались на экран в ее голове.

Она попыталась подняться. Не смогла.

Сердце стучало, как отбойный молоток.

Снова наркотики. В этом все дело. Только наркотики. Какая-то гадость, которую Лиз добавила к травке. Эми жалела, что вновь затянулась. Жалела, что пошла на поводу у Лиз, не настояла на своем.

— Я должна задать тебе несколько вопросов… о тебе… о твоей семье, — мадам Зена говорила отрывисто, без театральных интонаций, которые слышались в ее голосе, когда она готовилась предсказать судьбу Лиз. — Как я и сказала твоей подруге… мне нужны эти сведения, чтобы настроиться на твою психическую волну. — По голосу мадам Зены чувствовалось, что ей хотелось вскочить и выбежать из шатра ничуть не меньше, чем Эми.

— Задавайте, — прошептала девушка. — Я не хочу знать… но на вопросы отвечу.

— Эй, что тут происходит? — спросил Ричи, который почувствовал, что атмосфера в шатре разительно изменилась.

А вот Лиз ничего не замечала.

— Ш-ш-ш, Ричи! Не порти шоу.

— Как тебя зовут? — начала мадам Зена.

— Эми Харпер.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Где ты живешь?

— Здесь, в Ройял-Сити.

— У тебя есть сестры?

— Нет.

— Братья?

— Один.

— Как его зовут?

— Джой Харпер.

— Сколько ему лет?

— Десять.

— Твоя мать жива?

— Да.

— Сколько ей лет?

— Думаю, сорок пять.

Мадам Зена моргнула, облизала губы.

— Какого цвета волосы у твоей матери?

— Темно-каштановые, почти черные, как и у меня.

— Какого цвета ее глаза?

— Очень темные, как мои.

— Как… — Зена откашлялась.

Ворон захлопал крыльями.

Наконец мадам Зена заговорила вновь:

— Как зовут твою мать?

— Эллен Харпер.

Это имя определенно что-то значило для гадалки. На ее лбу заблестели капельки пота.

— Ты знаешь девичью фамилию матери?

— Джавенетто, — ответила Эми.

Мадам Зена побледнела еще сильнее, ее начала бить дрожь.

— Какого черта… — Ричи почувствовал страх гадалки, но, естественно, не мог понять его причину.

— Ш-ш-ш! — оборвала его Лиз.

— Какая лажа, — пробормотал Базз.

Мадам Зене определенно не хотелось смотреть в хрустальный шар, но в конце концов она заставила себя опустить на него глаза. Моргнула, ахнула, вскрикнула. Отодвинула стул от стола, вскочила. Смахнула хрустальный шар со стола. Он упал на земляной пол, но не разбился.

— Вы должны уйти отсюда! — возбужденно воскликнула мадам Зена. — Вы должны уйти отсюда. Уходите из парка развлечений! Поезжайте домой, заприте двери и не выходите на улицу, пока парк не покинет город.

Лиз и Эми встали.

— Что за ерунда? Нам обещали бесплатно предсказать судьбу. Вы так и не сказали, как нам удастся стать богатыми и знаменитыми.

Стоявшая по другую сторону стола мадам Зена смотрела на них широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Послушайте меня. Я — не настоящая гадалка. Одна видимость. Нет у меня сверхъестественных психических способностей. Я только дурю голову лохам. Никогда не заглядывала в будущее. Никогда ничего не видела в хрустальном шаре, кроме света от лампочки, которая вмонтирована в деревянную подставку. Но этим вечером… минутой раньше… Господи, я что-то увидела. Не понимаю что. Не хочу понимать. Господи, Иисус, Дева Мария, да кому охота обладать способностью видеть будущее? Это проклятие, а не дар. Но я увидела. Вы должны уйти из парка развлечений, немедленно. Не останавливайтесь даже у лотка с мороженым. Не оглядывайтесь.

Они смотрели на нее, изумленные этой тирадой.

Мадам Зена покачнулась, ее ноги, похоже, стали ватными, она плюхнулась на стул.

— Уходите, черт бы вас побрал! Убирайтесь отсюда к чертовой матери, а не то будет поздно! Уходите, чертовы дураки! Поторопитесь!

Выйдя на центральную аллею, стоя в ярких мигающих огнях, в окружении радостных, смеющихся, наслаждающихся жизнью людей, слыша громкую музыку, они переглядывались, ожидая, кто что скажет.

Ричи заговорил первым:

— И что все это значит?

— Она чокнутая, — высказал свое мнение Базз.

— Я так не думаю, — покачала головой Эми.

— Говорю тебе, она рехнулась, — упорствовал Базз.

— Эй, неужели вы не понимаете, что произошло? — Лиз весело рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Если у тебя есть объяснение, поделись. — Эми никак не могла забыть того страха, что появился на лице мадам Зены, когда она перевела взгляд на хрустальный шар.

— Все подстроено. Охранники парка развлечений засекли, как мы курили травку. Им не нужны лишние проблемы, но и копов они звать не захотели. Карни стараются не общаться с копами. Вот они и подослали к нам альбиноса, чтобы он мог дать нам бесплатные билетики к Зене, а та — попытаться выгнать нас из парка развлечений.

— Да! — воскликнул Базз. — Будь я проклят, так оно и есть!

— Ну, не знаю, — покачал головой Ричи. — Какая-то бессмыслица. Я хочу сказать, почему они просто не вышвырнули нас отсюда?

— Потому что нас слишком много, дурачок. Им бы понадобилось как минимум трое вышибал. Было бы слишком много шума.

— А может, она говорила искренне? — спросила Эми.

— Мадам Зена? — Лиз пожала плечами. — То есть ты поверила, что она что-то увидела в этом хрустальном шаре? Чушь собачья!

Еще какое-то время они поговорили об этом, но в итоге согласились с версией Лиз. На тот момент она казалась очень даже логичной.

Но Эми оставалось только гадать, останется ли эта версия столь же логичной после того, как прекратится действие наркотика. Подумала о Марко Великолепном, о лице Лиз у женщины в гробу, о Баззе, порезавшем палец о сосуд, в котором находился труп младенца-монстра. Мыслей было много, и все пугающие. Даже если версия Лиз не соответствовала действительности, она была ясной и понятной, и Эми с радостью ее приняла.

— Я хочу пописать, — сказала Лиз. — Потом хочу съесть мороженое и проехаться по «Дому ужасов». А вот после этого мы можем отправиться домой. — Она пощекотала Ричи под подбородком: — Когда мы туда доберемся, я устрою тебе куда более захватывающий аттракцион, чем все то, что есть у них здесь. — Она повернулась к Эми: — Пойдем со мной.

— Мне не хочется, — ответила Эми.

Лиз взяла ее за руку:

— Пойдем. Составь мне компанию. И потом, нам нужно поговорить, детка.

— Встретимся у того киоска с мороженым, — Ричи указал на киоск рядом с каруселью.

— Мы вернемся через минуту, — заверила его Лиз и потащила Эми за собой.

* * *

Конрад стоял в тени за шатром Зены, когда четверо подростков вышли из шатра и остановились под мигающими красно-желтыми огнями соседнего аттракциона. Он услышал, как блондинка сказала, что сначала она хочет заглянуть в туалет, а потом съесть мороженое и пойти в «Дом ужасов». Как только подростки разделились и ушли, Конрад проскользнул в шатер Зены. Войдя, задернул вход портьерой. Снаружи на ней было написано: «ЗАКРЫТО. ВЕРНУСЬ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ».

— Ну? — спросил он.

— Еще один тупик, — нервно ответила Зена.

— Эта похожа на Эллен больше всех других, которых я к тебе посылал.

— Просто совпадение.

— Как ее зовут?

— Эми Харпер.

Канрад разом напрягся. Вспомнил мальчишку, которому дал два бесплатных пропуска в парк развлечений. Его звали Джой Харпер, и он говорил, что у него есть сестра Эми. Внешне он тоже напоминал Эллен.

— Что ты о ней узнала? — спросил Конрад Зену.

— Не так чтобы много.

— Расскажи мне.

— Это не она.

— Все равно расскажи. Братья? Сестры?

Ответила Зена после короткой заминки:

— Один брат.

— Как его зовут?

— Какое это имеет значение? Она — не та, кого ты ищешь.

— Мне любопытно, — бесстрастно ответил Конрад, чувствуя, что она говорит не все, но боясь поверить, что ему все-таки удалось найти тех, кого он искал столько лет, — Как зовут ее брата?

— Джой.

— Имя матери?

— Нэнси.

Конрад знал, что она лжет. Уставился на нее.

— Ты уверена, что не Леона?

Зена моргнула.

— Что? Почему Леона?

— Потому что днем, когда у меня состоялся дружелюбный разговор с Джоем Харпером — он наблюдал, как мы собираем «Дом ужасов», — я узнал от него, что его мать зовут Леона.

Зена вытаращилась на него, удивленная, в замешательстве.

Конрад обошел стол, положил руку ей на плечо.

Она смотрела на него снизу вверх.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, мальчик солгал мне. Я думаю, он почувствовал опасность и солгал насчет имени и возраста своей матери. А теперь мне лжешь ты.

— Конрад… дай им уйти.

Ее слова послужили признанием, что он нашел детей Эллен, и его охватила радость.

— Я что-то увидела в хрустальном шаре, — в голосе Зены слышались страх и благоговейный трепет. — Это даже не хрусталь, а дешевое стекло. В нем нет ничего магического. Однако… этим вечером… я увидела образы. Жуткие, страшные. Я увидела кричащую блондинку. Она выставляла руки перед собой, будто пыталась защититься от чего-то ужасного, надвигающегося на нее. И я увидела другую… Эми… в порванной одежде, покрытую кровью, — Зена содрогнулась. — И я думаю… парни тоже… на заднем плане я увидела… парней… которые были с девушками… тоже окровавленных.

— Это знамение, — ответил Конрад. — Я рассказывал тебе, что мне были знамения. Это — еще одно. Оно говорит, что ждать нельзя. Оно говорит, что я должен добраться до Эми сегодня. Даже если мне придется разобраться и с остальными.

Зена покачала головой:

— Нет. Нет, Конрад, я не могу позволить тебе это сделать. Так мстить нельзя. Это ужасно. Не можешь же ты взять и убить четверых подростков.

— Сам я их убивать и не буду.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ими займется Гюнтер.

— Гюнтер? Он никому не причинит вреда.

— Наш сын изменился, — заявил Конрад. — И только я знаю, как сильно. Он теперь мужчина. Ему нужны женщины, и он берет то, что ему нужно. Он не просто их трахает. Превращает в кровавое месиво. Последние несколько лет я его прикрывал. И теперь буду вознагражден. Я отомщу Эллен его руками, и это будет страшная месть, как я всегда и надеялся.

— Как тебя понимать? Что значит — он берет женщин?

— Использует их, а потом рвет в клочья, — ответил Конрад, зная, что Зена из тех родителей, которые чувствуют себя морально ответственными за поступки детей. Улыбнулся, увидев боль в ее глазах.

— Скольких он убил? — спросила Зена.

— Я потерял счет. Несколько десятков.

— Господи! — Слова Конрада потрясли Зену до глубины души. — Что я сделала? Кого принесла в этот мир?

— Антихриста, — ответил Конрад.

— Нет, — она покачала головой. — Ты просто не в своем уме. Отсюда и мания величия. Он, конечно же, не антихрист. Он всего лишь злобный, безумный зверь. Мне надо было последовать примеру Эллен, которой хватило ума и здравого смысла. Мне надо было убить его, как Эллен убила Виктора. А теперь… Я несу ответственность за всех, кого он уже убил и кого еще убьет. Пока этому не будет положен конец.

Конрад обеими руками ухватился за ее шею.

— Я не позволю тебе все испортить.

Зена боролась. Но у нее не было сильного желания жить, тогда как Конрад очень хотел убить ее. Он чувствовал, что его переполняет демоническая энергия. Зена отбивалась, пиналась, царапала ему лицо, но умерла гораздо быстрее, чем он ожидал. Конрад оттащил ее тело в самый темный угол шатра. Решил, что позже найдет способ избавиться от него.

Ворон истерично каркал.

Опасаясь, что птица привлечет чье-то внимание и тело найдут до того, как он его вывезет, Конрад открыл клетку, сунул руки в дверцу, схватил ворона и свернул ему шею.

Вышел из шатра Зены и поспешил к «Дому ужасов». Эми Харпер и ее друзья могли прибыть в самом скором времени, и он хотел подготовиться к их приходу.

* * *

В этот вечер Джою везло. Он выиграл шестьдесят пять центов, бросая монетки на точность. Он выиграл маленького плюшевого медвежонка, попав дротиком в воздушный шарик. Он выиграл бесплатное катание на карусели, когда при первой поездке его лошадка остановилась под бронзовым кольцом, за которое следовало ухватиться.

Именно с карусели он и увидел Эми. Джой даже не подумал о том, что Базз мог привести ее в парк развлечений, но увидел, как сестра проходила мимо, в темно-зеленых шортах и салатной футболке. Шла она, правда, не с Баззом, а с Лиз, и направлялись девушки к концу центральной аллеи. Джой потерял их из виду, потому что карусель продолжала вращаться, а когда она вынесла его на то же место, девушки уже растворились в толпе.

Сойдя с карусели парой минут позже, Джой отправился на поиски сестры. Знал, что она с удовольствием выслушает его рассказ о том, как он обманул маму. Похвалит за ум и смелость, которые он продемонстрировал, придя в одиночку в парк развлечений. Похвалу Эми он ценил, как никакую другую, и ему не терпелось услышать, что она скажет, когда увидит его перед собой.

Глава 14

В туалете ярко горели лампы. Пахло сырым бетоном, плесенью и мочой. На раковинах темнели пятна ржавчины от воды с избытком железа.

Помыв руки, Эми и Лиз наклонились к зеркалам, чтобы подкраситься. Две другие, более старшие по возрасту женщины вышли из туалета, и девушки остались одни.

— Тебя торкнуло? — спросила Лиз.

— Не то слово.

— Меня тоже, я просто в улете. До предела.

— Как и я. — Прищурившись, трясущейся рукой Эми красила губы.

— Это хорошо. Я рада. Может, ты наконец расслабишься.

— Я уже так расслабилась, что дальше некуда.

— Класс. Тогда мне не придется тебя на это уговаривать.

— Уговаривать на что?

— На оргию.

Эми резко повернулась к ней, Лиз ухмыльнулась.

— На оргию? — переспросила Эми.

— Я уже подписала на эту идею двух любителей сладкого, которые сейчас дожидаются нас.

— Базза и Ричи?

— Они оба за.

— Ты хочешь сказать… вчетвером в одной постели?

— Конечно. — Лиз убрала помаду в сумочку, щелкнула замком. — Это будет фантастика!

— Лиз, я не знаю. Я не…

— Не отнекивайся, детка.

— У меня впереди колледж и…

— У тебя противозачаточные таблетки. Больше ты не залетишь. Не будь чертовой ханжой. Не отрывайся от народа, детка. Будь сама собой. Перестань изображать сестру Целомудрие.

— Я не могу…

— Разумеется, можешь, — оборвала ее Лиз. — И все будет хорошо. Ты же этого хочешь. Ты такая же, как я. Признай это и наслаждайся жизнью.

Эми схватилась одной рукой за раковину, чтобы сохранить равновесие. Голова пошла кругом не только от наркотиков. Закружилась от мысли: почему бы не плыть по течению, не стать как Лиз, не думать о будущем, жить сегодняшним днем, не ведая ни чувства вины, ни угрызений совести? Очень даже неплохая жизнь. Беззаботная, свободная.

Лиз шагнула к ней.

— У меня дома. Как только уедем с ярмарки. Мы вчетвером. У моих родителей двуспальная кровать. Подумай об этом, сладенькая. Ты сможешь поиметь этих парней одновременно. Им не терпится вставить тебе. Это будет круто. Ты будешь на седьмом небе. Я знаю, что будешь, потому что сама туда попаду, а ты — такая же, как я.

Мелодичный, завораживающий голос Лиз вытягивал из Эми всю энергию, всю силу воли. Она привалилась к раковине, закрыла глаза, а соблазняющий голос продолжал тянуть ее в то место, куда ей вроде бы и не хотелось попасть.

А потом Эми почувствовала пальцы на своей груди. Резко открыла глаза.

Лиз, улыбаясь, ласкала ее сосок.

Эми хотелось отбросить похотливую ручонку подруги, но у нее не было сил на сопротивление.

— Я всегда думала, на что это будет похоже, ты и я, только мы, две девушки.

— Ты просто в ауте, — выдохнула Эми. — Обкурилась и не знаешь, что говоришь.

— Я точно знаю, что говорю, детка. Меня всегда это интересовало… и этой ночью я могу все выяснить. От этой ночи у нас останутся удивительные воспоминания, детка. — Она наклонилась ближе, легонько поцеловала Эми в губы, ее язычок, как змея, скользнул по ним и вернулся обратно, а потом, вертя попкой, Лиз направилась к выходу из туалета.

Эми почувствовала себя грязной, но при этом каждой клеточкой своего тела испытывала сладостное удовольствие.

Вновь посмотрела на себя в зеркало, прищурилась, потому что яркий свет флуоресцентных ламп резал глаза. Лицо выглядело мягким, словно стаивало с костей. Вновь поискав ту порочность, что видели в ней другие, Эми всмотрелась в отражение своих глаз. Всю ее жизнь мать говорила, что в ней живет ужасное зло, которое нужно подавить любой ценой. Год за годом выслушивая эти слова, Эми не испытывала к себе большой любви. Ее самоуважение превратилось в тоненькую палочку: мать обстрогала ее здоровенным ножом. И теперь Эми решила, что углядела намек на зло, которое видели в ней мама и Лиз. То была какая-то особенная тень в глубине ее темных глаз.

«Нет! — в отчаянии подумала она, в испуге от того, с какой скоростью сходит на нет ее решимость быть хозяйкой своей судьбы. — Я не такая. У меня планы, честолюбивые замыслы, мечты.

Я хочу рисовать прекрасные картины и приносить людям счастье».

И тут же живо вспомнила, какое испытала наслаждение, когда язычок Лиз прошелся по ее губам.

Подумала о том, как лежит в кровати с Ричи и Баззом, которые одновременно трахают ее, и легко представила себя в такой ситуации.

Она стояла в женском туалете, где ярко светили флуоресцентные лампы и неприятно пахло плесенью и мочой, а ей казалось, что находится она в прихожей ада.

Наконец Эми направилась к двери, открыла ее.

Лиз ждала в двух шагах. Улыбнулась подруге, протянула руку.

** *

Конрад отправил Призрака в киоск с едой, где народу было даже больше, чем в «Доме ужасов». Как только альбинос ушел, он закрыл кассу и велел Элтону идти в тир, который также принадлежал Конраду.

Элтон недоуменно глянул на босса. «Дом ужасов» приносил слишком много денег, и его закрытие в столь ранний час не имело смысла. Но, в отличие от Призрака, Элтон никаких вопросов не задавал, делал то, что ему говорили.

Когда гондолы с последними посетителями, находившимися в тот момент в «Доме ужасов», выехали из высоких дверей, Конрад отключил электроснабжение приводного механизма. Но не свет и не музыку. Наоборот, увеличил громкость и музыки, и смеха клоуна, изображенного над «Домом ужасов».

Гюнтер в изумлении наблюдал за происходящим, но, как только Конрад объяснил ему ситуацию, сразу все понял и ушел в «Дом ужасов», дожидаться визита четверки.

Конрад встал у закрытой будки кассира. Отваживал тех, кто подходил и спрашивал, можно ли купить билет. В этот вечер «Дом ужасов» мог принять только особых гостей.

Съев мороженое, Лиз, Эми, Ричи и Базз направились к «Дому ужасов».

Зазывала, мужчина с удивительными синими глазами, которого раньше они видели на поднятой над уровнем земли платформе, более никого не приглашал в «Дом ужасов». Он стоял рядом с будкой кассира, вроде бы закрытой.

— Черт! — в голосе Лиз слышалось разочарование. — Мистер, вы же не собираетесь закрываться?

— Нет, — ответил зазывала. — Просто у нас маленькие механические поломки.

— И когда их исправят?

— Уже исправили, — ответил зазывала. — Я должен дождаться возвращения босса, прежде чем запущу машину.

— И как долго ждать? — спросил Ричи.

Зазывала пожал плечами:

— Трудно сказать. Босс любит, как мы говорим, пропустить стаканчик-другой. Если пропустит слишком много, пока мы занимались ремонтом, может и вообще не вернуться.

— Черт! — снова вырвалось у Лиз. — Мы оставляли «Дом ужасов» напоследок, потому что это мой любимый аттракцион.

Зазывала посмотрел на Эми, и той совершенно не понравилось увиденное в его глазах. Очень уж пристальный был взгляд, даже где-то угрожающий, какой-то голодный.

«Мне следовало надеть бюстгальтер, — подумала она. — Зря я вырядилась, как Лиз. Короткие шорты, обтягивающая футболка, никакого бюстгальтера. Я словно выставляю себя напоказ. Неудивительно, что он так на меня пялится».

— Значит, так. — Синие глаза зазывалы пробежались по всем четверым. — Вот что я вам скажу. Вижу, вы ребятки хорошие.

— Будьте уверены, — ответила Лиз.

— А раз так, задерживать вас не хочется. Пожалуй, босса ждать не будем. Платите за билеты, и вперед.

Базз и Ричи полезли в карманы за деньгами.

Зазывала вновь окинул Эми голодным взглядом.

Эми скрестила руки на груди, чтобы он не видел сосков, которые выпирали из салатной футболки.

* * *

Джой уже потерял надежду найти Эми в толпе, которая запрудила центральную аллею, когда увидел ее в компании Лиз, Базза и еще одного парня. Карни, который дал ему бесплатные пропуска, усаживал их в гондолу у въездных ворот «Дома ужасов».

Джой застыл на месте, вспомнив, как странно вел себя этот карни днем. Но ему не терпелось рассказать Эми о том, как обвел маму вокруг пальца, поэтому он поборол сомнения и зашагал к «Дому ужасов».

* * *

Каждая гондола предназначалась для четверых: два места впереди — два сзади. Лиз и Ричи расположились впереди, Эми и Базз — у них за спиной.

Тронулись с резким толчком, заставившим Лиз вскрикнуть и рассмеяться. Псевдоворота замка открылись, пропустили гондолу и закрылись вновь.

Поначалу гондола быстро двигалась в чернильной тьме, но потом сбавила ход. Свет вспыхнул слева от рельсов, бородатый пират расхохотался и замахнулся саблей.

Лиз заверещала, Базз воспользовался возможностью обнять Эми.

Справа от них, чуть ли не сразу за пиратом, появился изготовившийся к прыжку вервольф. Его подсвечивала находящаяся позади луна. Глаза вервольфа светились красным, на громадных зубах блестела кровь, когти, которыми он скребанул по гондоле, сверкали, как осколки зеркала.

— Защити меня, Ричи! — в притворном ужасе закричала Лиз. — Защити мое девственное тело от этого жуткого зверя! — и рассмеялась, довольная собой.

Гондола еще сбавила ход, и они подъехали к тому месту, где убийца с топором в руках стоял над одной из своих жертв. Лезвие топора наполовину ушло в голову убитого мужчины, раскроив его лоб надвое.

Гондола остановилась.

— В чем дело? — спросила Лиз.

— Должно быть, опять что-то сломалось, — ответил ей Ричи.

Они сидели в лилово-коричневых тенях. Свет шел только от убийцы с топором, пугающее зеленоватое сияние.

— Эй! — крикнула Лиз в темноту, в накатывающие на них волны загробной музыки. — Эй, когда мы двинемся с места?

— Да! — поддержал ее Базз. — Чего стоим?

Минуту или две они все звали зазывалу, который остался снаружи, за закрытыми воротами- дверями, находившимися в каких-то тридцати или сорока футах от них. Им не ответили, и, накричавшись, они замолчали.

— Дерьмо, — проворчала Лиз.

— Что же нам делать? — спросила Эми.

— Оставаться на месте, — ответил Ричи. — Рано или поздно гондола тронется.

— Может, нам следует вернуться к дверям? — предложил Базз.

— Ни в коем случае, — возразил Ричи. — Если они исправят поломку, то наша гондола уедет, а следующая, миновав ворота, нас раздавит.

— Я надеюсь, долго нам ждать не придется. — Эми вспомнила взгляд зазывалы. — Тут страшно.

— Черт знает что, — пробурчала Лиз.

— Не дергайся, — посоветовал Ричи. — Скоро поедем.

— Если уж мы должны сидеть здесь, лучше бы они выключили эту чертову музыку. Слишком громкая.

Над головами что-то скрипнуло.

— Что это? — спросила Эми. Они все посмотрели наверх, в темноту.

— Ничего. Завывание ветра, — предположил Базз.

Скрип повторился. Потом наверху грохнуло, раздалось какое-то животное сопение.

— Не думаю, что нам… — начал Ричи. Что-то вырвалось из темноты и схватило его за горло. Рука, большая волосатая рука, которая заканчивалась длинными пальцами с убийственно острыми ногтями. Хотя двигалась рука быстро, все они разглядели ее в зеленом сиянии, которое подсвечивало убийцу с топором, но, кроме руки, в темноте над головой ничего не видели. А ногти тем временем впились в шею Ричи, рука потянула его вверх, в темноту. Ричи пытался вырваться, пытался зацепиться ногами, но рука утащила его вверх, вероятно сквозь люк в потолке, словно весил он несколько фунтов.

А потом у них над головами грохнула закрывшаяся крышка люка.

Все началось и закончилось в течение трех-четырех секунд.

Эми остолбенела, не могла ни двинуться с места, ни произнести хоть слово. Смотрела в темноту, в которой исчез Ричи, не в силах поверить тому, что увидела. Это, конечно же, был трюк, элемент поездки по «Дому ужасов», невероятно искусная иллюзия.

Должно быть, Лиз и Базз придерживались того же мнения, потому что и они как зачарованные смотрели в темноту.

Но постепенно до Эми дошло, что Ричи действительно исчез, и ни один парк развлечений не пошел бы на то, чтобы подвергать посетителя такому риску.

— Кровь, — вырвалось у Лиз.

Одного слова хватило, чтобы чары рухнули.

Эми и Базз посмотрели на нее.

Лиз сидела к ним вполоборота. Вытянув руки перед собой. На руках темнели влажные пятна. Даже в зеленом свете не вызывало сомнений, что на руках Лиз пятна крови.

Крови Ричи.

Эми закричала.

Глава 15

Отключив подачу электроэнергии на приводной механизм и остановив гондолу с подростками, Конрад двинулся вниз по пандусу, ведущему к центральной аллее. Он хотел обойти «Дом ужасов», через дверь в заднем фасаде попасть в подвал и найти Гюнтера. Он хотел, чтобы его сын убил трех подростков, но не Эми Харпер. Эми предстояло помучиться несколько дней, а уж потом умереть. Конрад собирался не раз и не два изнасиловать ее, на пару с Гюнтером, как он и мечтал все эти годы. Гюнтер, конечно, получил от него подробные инструкции, но Конрад не знал, сможет ли тот сохранить контроль над собой, начав убивать. Гюнтеру следовало постоянно напоминать, что можно, а чего нельзя. Во всяком случае, в следующий, критический час.

Но когда Конрад спустился с пандуса и уже собрался повернуть к проулку между «Домом ужасов» и «Шоу уродов», он увидел мальчишку, Джоя Харпера. Младший брат Эми стоял у тех ворот-дверей, через которые выезжали гондолы.

«Должно быть, он видел, как гондола с сестрой уехала в «Дом ужасов», — подумал Конрад. — И теперь ее ждет? А как он поступит, если гондола не появится? Обратится за помощью? Начнет искать охранника?»

Джой посмотрел на него.

Конрад улыбнулся и помахал рукой.

Надо что-то делать с этим паршивым мальчишкой, и быстро!

* * *

Базз забрался на выступ, где в зеленом свете купался убийца, выдернул топор из его рук и из черепа жертвы. С топором в руках спрыгнул на рельсы, где его ждали прижавшиеся друг к другу Лиз и Эми.

— Топор настоящий, — сообщил он. — Не очень острый, но сгодится.

— Я не понимаю, — голос Лиз дрожал. — Что здесь происходит? Что все это значит?

— Наверняка не знаю, — ответил Базз. — Могу только догадываться. Но ты же видела ту руку…

— Это была не рука.

— Рука, лапа, как ни назови. Во всяком случае, она была точно такой же, как руки той твари в стеклянном сосуде, мертвого монстра, которого мы видели в «Шоу уродов» замаринованным в формалине. Только эта рука была гораздо больше.

Эми пришлось сделать над собой усилие, чтобы заговорить. И она удивилась тому, что не лишилась дара речи.

— Ты хочешь сказать… ты думаешь, что нас заперли здесь с каким-то выродком, который убивает людей?

— Да, — кивнул Базз.

— Он не убил Ричи! — взвизгнула Лиз. — Ричи не мертв. Он жив. Он… где-то… и он жив.

— Такое возможно, — согласился Базз. — Может, это похищение или что-то в этом роде. Может, Ричи захватили ради выкупа. Такое возможно.

Он и Эми переглянулись, и хотя в зеленой полутьме прочесть выражение лица было непросто, Эми поняла, что мнение Базза не расходится с ее. Ричи наверняка мертв. И нет даже одного шанса на миллион, что он еще улыбнется им. Ричи умер, ушел навсегда.

— Мы должны выбраться отсюда и позвать копов, — вскинулась Лиз. — Мы должны спасти Ричи.

— Пошли к дверям, — предложил Базз. — Если они не откроются, может, мне удастся их вырубить.

От дверей их отделяли тридцать футов темноты. Зеленым сиянием подсвечивался только убийца, теперь лишившийся топора, слева от них.

Лиз посмотрела в могильную темноту тоннеля.

— Нет. Нет, я не пойду в эту темень. Вдруг он нас там поджидает?

— У тебя в сумочке есть спички, — напомнила Эми. — Мы сможем освещать ими путь.

— Дельная мысль, — откликнулся Базз.

Трясущимися руками Лиз порылась в сумочке и нашла два коробка спичек, один полный, второй наполовину опустевший.

Базз взял у нее спички. Отошел в темноту, исчез, чиркнул спичкой, появился вновь.

— Пошли.

— Подожди, — остановила его Лиз. — Подожди минуту. А если…

— Если что? — спросила Эми.

Лиз потрясла головой. Словно хотела разогнать туман, застилавший мозг.

— Я так обкурилась. Ничего не соображаю. Если это невозможно, может, ничего этого и не случилось? Может, все дело в наркотиках? В эф-це-пэ, который я добавила в два последних «косяка»? Может, все это глюки? Может, нам все это чудится?

— У нас у всех не может быть одна и та же галлюцинация, — резонно заметил Базз.

— Откуда мне знать, что ты — настоящий? — спросила Лиз. — Может, и ты существуешь только у меня в голове. Может, настоящий Базз сидит рядом с Эми на задних сиденьях той гондолы, которая едет по «Дому ужасов». Может, я тоже в той гондоле, такая обкуренная, что не соображаю, где я.

Эми мягко шлепнула Лиз по щеке.

— Послушай. Послушай меня, Лиз. Тебе это не чудится. Это не глюк. Все взаправду, и я напугана до полусмерти, поэтому перестань нести чушь. Нам нужно выбираться отсюда.

Лиз моргнула, облизала губы.

— Да. Ты права. Извини. Просто… Так обкурилась, что ничего не соображаю.

Базз зажег еще одну спичку, потом еще и еще, и они последовали за ним в темноту, которая вела к въездным воротам.

* * *

Джой стоял рядом с зазывалой перед «Домом ужасов», стараясь вспомнить, что так напугало его в этом мужчине. Теперь-то карни держался очень дружелюбно и так обаятельно улыбался, что Джой не смог не улыбнуться в ответ.

— Ты еще не побывал в моем «Доме ужасов», сынок? — спросил зазывала.

— Нет, — ответил Джой, — но я побывал во многих других местах.

Он избегал «Дома ужасов», потому что подсознательно старался держаться подальше от Конрада Стрейкера, пусть Конрад и дал ему два бесплатных пропуска.

— Мой «Дом ужасов» — лучший аттракцион на центральной аллее, — заметил Конрад. — Хочешь, я устрою тебе специальную экскурсию? Проедешься по нему не как все, а рядом с владельцем? Я покажу тебе, как что работает. Такое мало кто видел. Я покажу тебе, как монстры устроены, что заставляет их двигаться, рычать, скалить зубы. Я покажу тебе все. Прирожденному карни это должно быть интересно.

— Правда? — воскликнул Джой. — Действительно покажете?

— Безусловно. Как ты, конечно, заметил, на сегодня я закрыл «Дом ужасов». Сам видишь, билетная будка закрыта. Только что уехала последняя гондола, с четырьмя подростками.

— Среди них моя сестра.

— Правда? Попробую догадаться. Да, одна девушка похожа на тебя. Темноволосая, в зеленых шортах.

— Это она, — кивнул Джой. — Она не знает, что я пришел сюда этим вечером. Я хотел дождаться ее… и поздороваться. Послушайте, а вдруг она тоже захочет пойти на эту экскурсию? Может она пойти с нами? Готов спорить, Эми понравится.

* * *

Ворота-двери «Дома ужасов» открывались внутрь гидравлическими поршнями. Они не увидели ни ручек, ни чего-то такого, за что могли ухватиться, чтобы открыть их.

— Была бы щелочка, я бы, возможно, сумел просунуть в нее лезвие, надавить и открыть двери. Но все хорошо пригнано, — пожаловался Базз.

— Щелочка бы тебе не помогла, — возразила Эми. — Ты все равно не смог бы открыть двери. Готова спорить, они такие же, как автоматические ворота гаража. Пока они удерживаются гидравлической системой, вручную открыть их невозможно.

— Да, — вздохнул Базз, — ты права. Мне следовало подумать об этом.

Эми удивилась, что так хорошо держится. Она, конечно, боялась, и у нее начинало сосать под ложечкой, стоило ей подумать о случившемся с Ричи, но она не теряла головы. Несмотря на выкуренный наркотик, полностью сохраняла контроль над собой. Собственно, соображала лучше Базза. Она не относила себя к сильным личностям. Мама всегда говорила, что она слабая, зависимая. И теперь проявляемая ею выдержка поражала.

Лиз, с другой стороны, «сыпалась» буквально на глазах. Из глаз текли слезы. Лицо осунулось, она разом постарела на несколько лет. И пищала, как испуганный котенок.

— Без паники, — сказал Базз. — Топор по-прежнему у меня.

Эми зажигала спички, а Базз пытался прорубить дверь: нанес с десяток ударов. Наконец, тяжело дыша, опустил топор.

— Без толку. Лезвие слишком тупое.

— Кто-то должен был услышать весь этот грохот, — подала голос Лиз.

— Я в этом сомневаюсь, — возразила Эми. — Вспомни, «Дом ужасов», по существу, начинается в пятнадцати футах от будки кассира и центральной аллеи, за пандусом, за коридором, где рассаживаются по гондолам. Так что на центральной аллее этих ударов никто не услышит, тем более что их заглушают музыка и смех клоуна.

— Но зазывала же здесь, — гнула свое Лиз. — Он-то услышит.

— Ради бога, Лиз, приди в себя, — бросил Базз. — Зазывала не на нашей стороне. Он, очевидно, в этом завязан. Заманил нас сюда, вот что он сделал!

— Чтобы какой-то урод мог нас убить? — спросила Лиз. — В этом нет никакого смысла. Это нелепо. Почему он наобум выбрал группу подростков и отправил их к… к этой твари?

— Ты не смотришь новости по ти-ви? — спросил Базз. — Сейчас ни в чем не найти смысла. В мире полно безумцев.

— Но почему он это сделал? — не унималась Лиз.

— Может, ему это в кайф, — предположила Эми.

— Давайте кричать, — предложила Лиз. — Давайте кричать во весь голос.

— Да, да, — покивал Базз.

— Нет, — отрезала Эми. — Это бесполезно. Музыка более громкая, чем обычно, и клоунский смех тоже. Никто нас не услышит… а если и услышит, подумает, что нам тут очень даже нравится. В «Доме ужасов» людям положено кричать.

— Так что же нам делать? — спросила Лиз. — Мы ведь не можем ждать, пока эта тварь вернется. Мы должны что-то делать, черт побери!

— Мы можем подойти к этим механическим монстрам и посмотреть, а нет ли чего другого для защиты, помимо топора, — предложил Базз.

— Топор даже не острый, — раздраженно фыркнула Лиз. — Какой, на хрен, от него прок?

— Он достаточно острый, чтобы не подпускать эту тварь. — Базз взялся за топор обеими руками. — Может, дерево он и не разрубит, но уж с липом этого говнюка справится.

— Ружье — единственное, что может удержать этого урода, — плаксивым голосом ответила Лиз.

Когда пламя приблизилось к пальцам Эми, она выронила спичку, которую держала. Догорела спичка по пути к полу, и пару секунд они провели в темноте, с которой Эми еще не сталкивалась. Темнота не просто таила в себе угрозу — сама была угрозой. Казалось, что это живая, злобная, целенаправленная темнота, которая сжимается вокруг нее, трогает холодными черными пальцами.

Лиз тихонько скулила.

Эми зажгла новую спичку.

— Базз прав. Нам нужно вооружиться. Но этого недостаточно. Даже ружье может нам не помочь, если урод спрыгнет на нас с потолка или выскочит из люка в полу так быстро, что не успеешь нажать на спусковой крючок. Нам нужно искать другой выход.

— Выхода нет, — обреченно ответила Лиз. — Вторая дверь, за которой заканчивается поездка, такая же, как первая. Сама она не откроется, И вырубить ее не удастся.

— Здесь наверняка есть аварийный выход, — возразила Эми.

— Точно! — воскликнул Базз. — Аварийная дверь есть обязательно. И, возможно, какие-то двери для технического обслуживания.

— Сначала мы вооружимся, — решения уже принимала Эми, — а потом начнем искать выход.

— Вы хотите углубиться в «Дом ужасов»? — Лиз не верила своим ушам. — Вы совсем рехнулись? Тварь набросится на нас, если мы пойдем туда.

— Она с тем же успехом может наброситься на нас, если мы останемся здесь, — пожала плечами Эми.

— Правильно, — кивнул Базз. — Пошли.

— Нет, нет, нет! — Лиз отчаянно замотала головой.

Спичка догорела.

Темнота.

Эми зажгла следующую.

Лиз уже сидела на корточках у самой двери, смотрела в потолок, дрожа, как загнанный в угол кролик.

Эми взяла подругу за руку, подняла на ноги.

— Послушай, детка, Базз и я не собираемся просто стоять и ждать возвращения этой твари. Так что ты должна идти с нами. Если ты останешься здесь одна, для тебя все будет кончено. Ты хочешь остаться одна в темноте?

Лиз вытерла ладонями слезы.

— Хорошо, — обреченности в голосе не уменьшилось. — Я пойду. Но только не первой.

— Первым пойду я, — успокоил ее Базз.

— И не последней.

— А последней — я, — сказала Эми. — Между нами ты будешь в безопасности, Лиз. А теперь — в путь.

Но уже через три шага Лиз остановилась.

— Господи, как же она узнала?

— Кто что узнал? — нетерпеливо спросила Эми.

— Как гадалка узнала, что с нами может что- то случиться?

Они застыли в недоуменном молчании, спичка догорела, и Эми довольно долго возилась со следующей, прежде чем сумела зажечь руки вдруг затряслись. Оставшийся без ответа вопрос Лиз о гадалке вызвал в Эми странное чувство: по спине побежал холодок, но не от страха, а от ощущения дежавю. Она точно знала, что уже попадала в такую ситуацию: темнота, она и этот жуткий урод. Несколько секунд чувство это было таким сильным, таким сокрушающим, что Эми боялась потерять сознание. А потом оно ушло.

— Неужели мадам Зена действительно могла видеть будущее? — задала Лиз еще один вопрос. — Такое возможно, не так ли? Все это так странно. Что тут, черт побери, происходит?

— Не знаю, — ответила Эми. — Но у нас сейчас нет времени волноваться об этом. Есть дела поважнее. Мы должны найти аварийный выход и выбраться отсюда.

У них над головами захохотал клоун.

Эми, Лиз и Базз все дальше продвигались в глубь «Дома ужасов».

* * *

С минуту после того, как Джой согласился на экскурсию по «Дому ужасов», Конрад стоял рядом с мальчиком, озабоченно глядя на двойные двери, вроде бы ожидая появления гондолы с подростками.

— Почему их так долго нет? — спросил Джой.

— По времени поездка по «Дому ужасов» — самый длинный аттракцион в этом парке развлечений, — Конрад указал на постер, где как раз и упоминалось на это достоинство «Дома ужасов».

— Я это знаю, но не такая же долгая.

— Двенадцать минут.

— Их нет уже дольше.

Конрад взглянул на часы и нахмурился.

— И почему другие гондолы не выезжают? — спросил Джой. — Где те, что уехали раньше?

Конрад заглянул в центральный канал для гондол и воскликнул, изображая изумление:

— Приводная цепь не двигается!

— И что это значит? — озабоченно спросил Джой, тоже заглядывая в центральный канал.

— Это значит, что чертова техника опять сломалась. Такое случается постоянно. Твоя сестра и ее друзья застряли там. Я должен пойти туда и посмотреть, что не так. — Он повернулся и двинулся к углу «Дома ужасов». Потом остановился, оглянулся, посмотрел на Джоя: — Пойдем, сынок. Мне, возможно, понадобится твоя помощь.

Мальчик замялся.

— Пойдем, — повторил Конрад. — Нельзя же оставлять твою сестру сидящей в темноте.

Мальчик последовал за ним к заднему фасаду «Дома ужасов». Конрад открыл дверь, которая вела в подвал, вошел, нащупал веревку-выключатель, дернул.

Джой вошел следом.

— Bay! — вырвалось у мальчика. — Я и представить себе не мог, что здесь так много машин.

Конрад закрыл дверь, запер на засов. Улыбаясь во весь рот, повернулся к Джою.

— Паршивый маленький лгунишка. Твою мать зовут не Леона!

* * *

Эми, Лиз и Базз ушли довольно далеко от въездных дверей-ворот, когда над рельсами зажглись лампы. Подростки уже миновали несколько резких поворотов, два длинных темных прямых участка и сейчас поднимались по склону, мимо муляжей монстров из различных научно- фантастических фильмов. Лампы разгоняли темноту не полностью. Густые тени по-прежнему находились в опасной близости. Но любой свет был в радость, тем более что у Эми осталась лишь одна спичка.

— Что происходит? — озабоченно спросила Лиз. Ее пугало любое изменение ситуации, даже смена темноты светом.

— Не знаю, — ответила Эми.

— Эта тварь включила свет, чтобы побыстрее найти нас, — продолжила Лиз. Вот что происходит, и ты это знаешь.

— Если это так, то найти нас будет труднее, если мы не застынем, как памятники, а продолжим путь.

— Точно, — кивнул Базз. — Пошли. Нужно найти выход.

— Его нет, — сказала Лиз, но вместе с ними продолжила подъем.

Наверху они нашли шесть монстров размером с человека, с выпученными глазами и щупальцами. Инопланетяне выгрузились из летающей тарелки, поблескивая под светом ламп, которые висели над рельсами.

— Чертовски большая летающая тарелка, — заметил Базз. — Готов спорить, мы втроем можем в ней спрятаться.

— Они наверняка заглянут туда, — ответила Эми. — Мы не можем стоять на месте и не можем прятаться. Мы должны искать выход.

Едва она произнесла эти слова, приводная цепь, протянутая между рельсами, дернулась и начала двигаться.

Они аж подпрыгнули от неожиданности.

Издалека донесся шум гондолы, катящейся по рельсам: стук-стук-стук. Эти резкие звуки прорывались сквозь музыку и смех клоуна, громкость их нарастала с каждой секундой.

— Он едет к нам, — пискнула Лиз. — Господи, Господи, этот урод едет, чтобы убить нас.

Тупой ржавый нож, который Эми позаимствовала у одного из монстров, теперь выглядел уж очень жалким оружием.

Стук-стук-стук…

— Быстро! — крикнул Базз. — Уходим с рельсов.

Они забрались на широкий выступ, где расположились шестеро инопланетян и летающая тарелка.

Стук — стук-стук…

— Вы двое подойдите к космическому кораблю, — скомандовал Базз. — Оставайтесь на виду.

— А что будешь делать ты? — спросила Эми.

Базз улыбнулся. Улыбка вышла натянутая, испуганная, безо всякого веселья. Он по-прежнему пытался остаться в образе мачо. Указал на валун из папье-маше:

— Я встану вон за той скалой. Когда гондола преодолеет подъем… когда этот подонок увидит вас двоих, я зарублю его топором до того, как он успеет прыгнуть на выступ.

— Может сработать, — кивнула Эми.

— Конечно. Развалю его башку надвое.

Стук-стук — стук…

Гондола выехала из-за ближайшего поворота и начала подниматься.

Лиз попыталась убежать и спрятаться.

Эми ухватила ее за запястье и потащила к летающей тарелке, где пассажир гондолы мог увидеть их с вершины подъема.

Базз расположился за валуном. Лиз и Эми видели его, а вот от гондолы его скрывал валун. Топор Базз держал обеими руками.

Стук-стук… стук-стук… стук… стук…

Гондола замедляла ход, потому что нагрузка на цепь возрастала, а тяговое усилие оставалось прежним.

Базз поднял топор над головой.

Эми увидела расписанный яркими красками нос гондолы.

— Господи, отпусти меня, отпусти меня, Эми, — взмолилась Лиз.

Эми еще крепче вцепилась в ее запястье.

Она уже видела переднее сиденье. Вроде бы пустое.

Стук… стук… стук…

Очень медленно. Скорость гондолы снизилась чуть ли не до нуля.

Наконец в поле зрения попало и заднее сиденье.

Эми прищурилась. Будь свет чуть тусклее, не смогла бы разглядеть тварь на заднем сиденье. А так разглядела. Изготовившуюся к прыжку. Бесформенную тень. Она сидела на полу, согнувшись в три погибели, пытаясь застать их врасплох.

Базз тоже увидел тварь. С криком разъяренного каратиста выступил из-за валуна, и топор пошел вниз. Гондола находилась ниже его ног, а силы в удар он вложил столько, что рукоятка вырвалась из рук Базза, после того как удар достиг цели.

Тварь на заднем сиденье не шевельнулась, сама гондола остановилась.

— Я его сделал! — прокричал Базз.

Лиз и Эми поспешили к нему.

Базз опустился на колени, руками потянулся вниз, в канал, по которому двигалась гондола, вновь ухватился за рукоятку топора. Рванул его вверх, и тварь, с насаженной на лезвие головой, поднялась вместе с топором.

Голова.

Голова не урода.

Урода на заднем сиденье не было.

Тупое лезвие топора засело в черепе Ричи. Мозги и кусочки кости стекали по окровавленному лицу.

Лиз закричала.

Базз выронил топор и отвернулся от гондолы. Его вырвало на валун из папье-маше.

Эми так опешила от увиденного, что выпустила запястье Лиз.

А Лиз теперь кричала на Базза:

— Кретин! Ты его убил! Ты убил Ричи! — и Лиз, и Эми вооружились тупыми ржавыми ножами, и теперь Лиз подняла свой, словно собралась напасть на Базза. — Безмозглый козел! Ты убил Ричи!

— Нет, — вступилась за Базза Эми. — Нет, Лиз. Детка, послушай, Базз его не убивал. Послушай, Ричи умер раньше. В гондоле приехал его труп.

Рыдая от ужаса, в жутком страхе, усиленном действием наркотиков, Лиз развернулась и убежала, прежде чем Эми успела ее схватить, проскочила между двумя инопланетянами и исчезла в тенях за валунами из папье-маше.

— Лиз, черт бы тебя побрал! — крикнула вслед Эми.

Шаги Лиз быстро затихали. Она исчезла в чреве «Дома ужасов».

Эми повернулась к Баззу.

Тот все еще стоял на коленях. Но уже проблевался. Так что воняло ужасно. Тыльной стороной ладони он вытер слюняво-блевотный рот.

— Как ты? — спросила Эми.

— Святой Боже, — простонал Базз. — Это был Ричи.

— Он уже умер, — напомнила Эми.

— Но это был Ричи

— Только не наблюй на меня.

— Я… не наблюю.

— Ты оклемался?

— Вроде бы… да.

— Возьми себя в руки.

— Я в порядке.

— Мы должны сохранять хладнокровие, если хотим выжить.

— Но это безумие.

— Безумие, — согласилась Эми. — И реальность.

— Оказаться запертыми в «Доме ужасов» с… монстром.

— Мы оказались и теперь должны из этого выпутываться.

Базз кивнул, глубоко вдохнул, попытался вернуть себе уверенность мачо.

— Да. Должны выпутываться. И выпутаемся. Я этого урода не боюсь.

Как только он произнес эти слова, по центру его лба расцвела алая кровяная роза. Поначалу Эми даже не поняла, что это кровь. Ей показалось, что на лбу Базза появилось чернильное пятно. Но потом свет упал на него чуть под другим углом, и пятно заалело.

За появлением пятна последовал хлопок, чуть более громкий, чем стук колес гондолы.

Челюсть Базза отвисла.

А еще через секунду — Эми все не понимала, что происходит, — взорвался правый глаз Базза, из него выплеснулись кровь и кусочки кости, а пустая глазница превратилась в раззявленный рот.

И снова раздался хлопок.

Капли крови долетели и до салатной футболки Эми.

Она развернулась.

Зазывала стоял в каких-то десяти футах от нее. Направив маленький пистолет на Базза. Совсем маленький, прямо-таки игрушечный.

За спиной Эми Базз вздохнул, в горле у него забулькало, и он повалился лицом в собственную блевотину.

«Такого не может быть» — подумала Эми.

Но она знала, что может. Знала, что ей не разминуться с этой ночью, что ночь эту вписали в ее жизнь до того, как она родилась.

Зазывала ей улыбнулся.

— Кто ты? — спросила она.

— Новый Иосиф.

— Кто?

— Я — отец нового Бога. — Улыбка его напоминала змеиную.

Эми прижимала нож к боку, надеясь, что зазывала не увидит его, а она каким-то образом сумеет приблизиться и пустить в ход лезвие.

— Поздоровайся со своим маленьким братиком. — Во второй руке зазывала держал веревку. Дернул за нее. Джой вышел из темноты, привязанный к другому концу.

— Господи, — выдохнула Эми. — Господи, помоги нам.

— Он не сможет тебе помочь, — заверил ее зазывала. — Бог слаб. Сатана силен. На этот раз Бог тебе не поможет, сука.

Глава 16

В темноте Лиз на кого-то наткнулась. Кого-то большого. Испуганно взвизгнула, прежде чем поняла, что это не урод. Наткнулась она на механического монстра, который стоял как столб.

Лиз потела, дрожала, не понимая, где находится. Продолжала на что-то наталкиваться в темноте, и всякий раз ее сердце чуть не останавливалось. Она знала, что должна сесть и успокоиться… или вернуться к каналу для гондол, где был свет, но страх мешал ей принять правильное решение.

Она продолжала идти, выставив руки перед собой, зажав в одной нож, подавляя тошноту, которая подкатывала к горлу всякий раз, когда она вспоминала Ричи с топором в голове, тяжело дыша, взвизгивая, ахая, отдавая себе отчет, что шум выдает ее и может стать причиной смерти, но не в силах молчать. Она пыталась спастись, надеялась, что ей повезет и она найдет выход, ведь она всегда была такой счастливицей. Потом подумала о том, что хорошо бы присесть и выкурить «косячок», и тут же зацепилась за что-то ногой и упала, крепко приложилась к деревянному полу. А когда попыталась освободить ногу, обнаружила, что зацепилась за металлическое кольцо, ввинченное в пол, большое кольцо, в которое и угодила нога. И уже собралась идти дальше, когда увидела полоску света, проникающего сквозь пол, света, который горел внизу, и осознала, что кольцо служит для того, чтобы поднимать крышку люка.

Выход!

С истеричным смехом Лиз поднялась с крышки, на которой распласталась. Встала на колени, ухватилась за кольцо. Крышка сидела плотно, никак не хотела подниматься. Лиз дернула ее еще раз, изо всех сил, и крышка пошла вверх.

Снизу ударил свет.

Огромный, отвратительный урод стоял на лестнице под крышкой люка. Протянул руку, быстрый, как змея, ухватился за длинные волосы Лиз и утащил ее, вопящую, через дыру в полу в подвал «Дома ужасов».

* * *

— Отпусти моего брата, — потребовала Эми.

— Как бы не так, — ответил зазывала.

Джою связали руки за спиной. Еще одну веревку накинули на шею. Свободный конец этой веревки зазывала и держал в руке. Петля стягивала горло Джою, он плакал.

Лиз заглянула в ярко-синие, но нечеловеческие глаза зазывалы, и впервые в жизни осознала, что мать, вне всякого сомнения, не права. Не было в ней никакого зла. Зло она видела перед собой. Этот мужчина был злом. Этот маньяк. И еще урод, который убил Ричи. На пару они составляли квинтэссенцию зла, и зло это так же сильно отличалось от нее, как сама она отличалась от… Лиз.

И внезапно, путь даже Эми не могла в это поверить, пусть даже она и Джой находились на волоске от смерти, ее заполнило ощущение абсолютной уверенности в себе, светлое и доброе чувство, которого раньше она никогда не испытывала. Чувство это смыло все горькие сомнения, которые так долго терзали ее.

И одновременно она вновь испытала дежавю. У нее появилось сверхъестественное ощущение, что она уже попадала в такую же ситуацию, пусть не в деталях, но по сути такую же. И еще она почувствовала, что с зазывалой у нее куда более давние счеты, корни которых уходят в прошлое.

Вновь она знала, что такова ее судьба, что родилась и жила она именно для того, чтобы оказаться в этом месте и в это время. Странное это было чувство, но Эми ему только порадовалась.

«Двигайся, действуй, ничего не бойся», — прозвучал в голове голос.

Скрывая нож, прижав его к боку, надеясь, что зазывала не видел его, она двинулась к Джою.

— Маленький, как ты? Он не причинил тебе боли? Не плачь, не бойся, — все свое внимание она сосредоточила на мальчике, чтобы зазывала и не подумал, что она собирается атаковать его, уже начала наклоняться к Джою, а потом резко повернулась, прыгнула на карни и полоснула ржавым ножом ему по шее, разорвав сонную артерию.

Ненавистные глаза вылезли из орбит.

Указательный палец правой руки непроизвольно нажал на спусковой крючок.

Эми почувствовала, как пуля пролетела у самой щеки, но не испугалась. Она точно знала, что находится под защитой.

Зазывала захрипел, выронил пистолет, схватился руками за шею. Грохнулся на пол и остался лежать, мертвый.

* * *

Лиз пятилась на руках и ногах, как прекрасный паук, по земляному полу подвала «Дома ужасов», пока не уперлась в вибрирующий металлический кожух какой-то большой машины. Там и застыла, сжавшись в комок, а сердце ее билось так сильно и быстро, что, казалось, могло разнести изнутри грудную клетку.

Урод наблюдал за ней. Втащив в люк, он отбросил ее в сторону. Но интереса к ней не утратил. Хотел посмотреть, что она будет делать. Дразнил ее, создавая иллюзию, будто она может убежать. Играл, как кошка с мышкой.

Теперь, когда Лиз отделяло от урода пятнадцать футов, она встала. Ноги не слушались. Ей пришлось опереться на гудящую машину, чтобы не упасть.

Существо стояло на границе тени и желтого света, зеленые глаза светились. Урод был таким высоким, что ему приходилось чуть пригибаться, чтобы не стукнуться головой о потолок.

Лиз огляделась в поисках выхода. Не нашла. Подвал «Дома ужасов» представлял собой механический лабиринт. Попытайся она бежать, урод без труда настиг бы ее.

Тварь шагнула к ней.

— Нет, — выдохнула Лиз.

Еще шаг.

— Нет. Остановись.

Остановился урод лишь в шести футах от нее, склонил голову, прошелся по ней взглядом.

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Пожалуйста, позвольте мне уйти. Пожалуйста.

Она и думать не могла, что будет кого-то о чем-то молить. Всегда гордилась своей силой и уверенностью. Но теперь молила и нашла, что это совсем несложно, если на карту поставлена жизнь.

Урод начал принюхиваться, как принюхивается кобель, уловив запах суки. Широкие ноздри подрагивали, когда он с нарастающим возбуждением втягивал воздух.

— Пахнет хорошо.

Лиз изумилась его способности говорить.

— Пахучая женщина.

Искра надежды затеплилась в Лиз.

— Красивая. Хочу красивую.

«Господи, — подумала Лиз. — Так вот к чему все идет? К сексу? Может, для меня это выход? Почему нет? Да, конечно! Не впервой же. Для меня это всегда было выходом».

Урод приблизился, поднял руку с гигантскими когтями. Мягко погладил ее по лицу.

Лиз попыталась скрыть отвращение.

— Ты… я тебе нравлюсь, не так ли? — спросила она.

— Красивая, — урод улыбнулся, обнажив острые желтые зубы.

— Ты меня хочешь?

— Очень даже.

— Может, я смогу хорошо тебя ублажить? — Она возвращалась в роль соблазнительницы, которую давно уже довела до совершенства.

Жуткая когтистая лапа спустилась с лица на Грудь.

— Только не причиняй мне боли, и тогда все у нас так хорошо получится.

Тварь облизнула черные губы. Бледным, в трещинах языком, который ничем не напоминал человеческий. Лапой она подцепила ворот футболки и разорвала ткать. Один острый как бритва коготь оставил длинную кровавую полосу на правой груди Лиз.

— Подожди, — она дернулась от боли, — подожди секунду! — В ней вновь поднялась волна паники.

Урод толкнул ее на урчащую машину.

Лиз дернулась, попыталась оттолкнуть существо. Но его словно сделали из железа. Она ничего не могла поделать.

Кровь, похоже, возбудила урода куда больше, чем голая грудь. Он разорвал на Лиз шорты.

Она закричала.

Урод влепил ей крепкую оплеуху, от которой Лиз едва не потеряла сознание, а потом бросил на пол.

Чуть позже, когда Лиз ощутила, что тварь раздвинула ей ноги и входит в нее, она также почувствовала, как когти рвут ее бока. А потом Лиз накрыла холодная красная темнота.

* * *

Эми показалось, что она услышала крик Лиз. Он донесся издалека, короткий и резкий крик ужаса и боли. И растворился в загробной музыке и клоунском смехе.

Еще с мгновение Эми продолжала прислушиваться, но крик не повторялся, и она вновь повернулась к Джою. Он стоял слева от трупа зазывалы, стараясь не смотреть на него. Эми уже развязала мальчика. И хотя слезы продолжали течь по его щекам, а нижняя губа дрожала, он старался держаться молодцом. Она знала, что ее мнение о нем значило для Джоя куда больше, чем любое другое, и видела, что даже в такой ситуации он стремится не упасть в ее глазах. А потому не рыдал. Не паниковал. Не собирался поддаться страху. Старался демонстрировать спокойствие. Поплевал на покрасневшие от веревок кисти, растер слюну по красным отметинам.

— Джой?

Он вскинул на нее глаза.

— Пойдем, милый. Нам нужно выбираться отсюда.

— Хорошо, — у него перехватило дыхание. — Как? Где дверь?

— Не знаю, — ответила Эми. — Но мы ее найдем.

Чувство, что за ней приглядывают, ее защищают, никуда не делось. И Эми полагалась на него.

Джой взялся за ее левую руку.

Держа пистолет в правой, Эми повела мальчика через «Дом ужасов», мимо механических монстров с Марса, восковых зомби, деревянных львов и резиновых морских чудищ. В конце концов увидела колонну света, поднимающуюся из пола, в темноте слева от рельсов, куда не доставал свет ламп. Надеясь, что свет этот — тот самый желанный выход, она с Джоем обогнула кучу валунов из папье-маше и нашла в полу люк с откинутой крышкой.

— Это выход? — спросил Джой.

— Возможно, — ответила она.

Встала на колени, наклонилась вперед, оглядела тускло освещенный подвал «Дома ужасов». Там гудели моторы, урчали машины. Она видела приводные колеса и шестерни, конвейерные ленты и цепные передачи. Да и теней хватало. Все это нагоняло страх. Но вселяющий уверенность внутренний голос убеждал не отступать, и Эми поняла, что должна спуститься в подвал: больше ей идти было некуда.

Джоя она отправила по лестнице первым, прикрывая сверху. Когда он добрался до земли, быстро последовала за ним. Очень быстро, потому что не знала, защищает ли Джоя та невидимая сила, что защищала ее. Возможно, Джой мог попасть под удар.

— Это подвал, — сказал Джой.

— Да, — кивнула Эми. — Но мы не под землей. Подвал на самом деле первый этаж, так что здесь наверняка есть дверь наружу.

Они вновь взялись за руки и пошли по проходу между двумя рядами машин, повернули в другой проход… и увидели Лиз. Девушка лежала на земле, на спине, с неестественно повернутой головой, широко открытыми глазами, вспоротым животом, одетая только в собственную кровь.

— Не смотри, — предупредила Эми Джоя, постаралась закрыть от него это жуткое зрелище, хотя у самой желудок подкатился к горлу.

— Я видел, — простонал Джой. — Я видел.

Эми услышала глухое рычание. Оторвала взгляд от мокрого от слез лица Джоя.

Мерзкий урод возник в проходе позади них. Ему приходилось сутулиться, чтобы не удариться огромной шишковатой головой о потолок. Глаза горели зеленым огнем. Слюна текла на жесткую шерсть вокруг рта.

Эми не удивилась, увидев тварь. Сердцем она знала, что столкновение неизбежно. И она повела себя так, будто репетировала эту сцену тысячу раз.

— Сука. Красивая сука, — хриплые слова срывались с черных потрескавшихся губ.

Эми заслонила собой Джоя.

— Пахнет женщиной. Хорошо пахнет.

Эми и не думала отступать. Отведя руку с пистолетом за спину, надеясь, что об оружии урод не знает, шагнула к нему.

— Хочу, — прохрипел он. — Хочу красивую.

Второй шаг, третий.

Урода, похоже, удивила ее смелость. Он склонил голову, пристально глядя на нее.

Четвертый шаг.

Существо угрожающе подняло руку. Сверкнули когти.

Эми сделала еще два шага и оказалась на расстоянии вытянутой руки от урода. На последнем шаге подняла пистолет и трижды выстрелила твари в грудь.

Урода отбросило назад; на какую-то машину. Руки непроизвольно задели несколько рычагов. По всему подвалу пришли в движение колеса и шестерни, транспортерные ленты и цепные передачи.

Но урод не упал. Из трех ран в груди хлестала кровь, но он остался на ногах. Оттолкнулся от машины и двинулся на Эми.

Джой закричал.

С гулко бьющимся сердцем Эми вновь подняла пистолет, но не сдвинулась с места. Урод буквально навис над ней. Его качало, глаза смотрели в разные стороны, изо рта текла кровь. Она даже ощутила его зловонное дыхание. Тварь махнула рукой, пытаясь разорвать ей лицо, и промахнулась на считанные дюймы. А Эми, убедившись, что с такого расстояния не промахнется, выстрелила уроду в голову.

И опять того отбросило назад. На этот раз он упал на массивную, тяжелую цепь, которая приводила в движение гондолы. Цепь потянула его за собой, по проходу, подальше от Эми и Джоя. Существо брыкалось, кричало, но не могло освободиться. Левая рука хрустнула, попав между цепью и металлическим валком. На мгновение механизм заклинило, но мощные моторы вновь привели цепь в движение, размолотив уроду руку. Потом урода потащило уже к Эми и Джою. Он больше не сопротивлялся, сил не осталось, выл от боли, умирая. Тем не менее, когда его протаскивало мимо брата и сестры, урод попытался схватить Эми за щиколотку. Промахнулся, но его когти зацепили штанину джинсов Джоя. Мальчик вскрикнул, упал, и его потащило за уродом. Но Эми действовала быстро: схватила брата и держала крепко. На мгновение цепь опять застыла, а потом один из когтей твари вырвало, ткань штанины порвалась, и урода унесло дальше. И в конце концов насадило на главное цевочное колесо, зубья которого перемололи его, окончательно лишив жизни, превратив в разодранную тряпичную куклу.

Эми отбросила пистолет, который взяла у зазывалы.

Джой смотрел на нее широко раскрытыми глазами.

— Не бойся, — успокоила она его.

Он бросился к ней, обнял.

Несмотря на ужас и кровь, окружавшие ее, Эми переполняла радость. Зазывала ошибся, говоря, что Бог ей здесь не поможет. Бог помог ей… Бог или какая-то другая вселенская сила, которая иногда называлась Богом. И теперь Он был с ней рядом. Она чувствовала, что находится бок о бок с Богом. Но это был совсем не тот Бог, каким Его описывала их бедная мама. Не тот мстительный Бог, вводящий миллион правил и наказывающий за их нарушение. Этот Бог был добрым, любящим… заботящимся.

Удивительный момент прошел, аура божественного присутствия исчезла, Эми вздохнула. Подняла Джоя на руки и вынесла из «Дома ужасов».

АВТОРСКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

В 1980 году, когда мои романы еще не появлялись в списках бестселлеров, в издательстве «Джоув букс» меня попросили написать роман по сценарию Ларри Блока (не Лоренса Блока, который пишет прекрасные детективные романы о Мэттью Скаддере и другую детективную прозу, а Ларри Блока, специализирующегося на киносценариях). Фильм поставил Тоуб Хупер. Молодой режиссер, сделавший себе имя малобюджетным фильмом ужасов «Техасская резня бензопилой». Мне всегда казалось, что превращение сценария в настоящий роман — дело интересное и очень непростое, поэтому с радостью откликнулся на предложение. Честно говоря, соблазнили меня и финансовые условия, куда более выгодные, чем те, что мне предлагали по другим моим романам. Когда я подписал контракт на «Дом ужасов», инфляция достигала 18 %, кредиты выдавались под куда более высокий процент и казалось, что неминуемо крушение экономики. К тому времени я уже получал значительно более высокие гонорары, чем в начале моей литературной карьеры, хватало, можно сказать, не только на арахис, но и на кешью. Тем не менее за «Дом ужасов» мне предложили куда больше денег, и с учетом экономической обстановки отказаться от такого заказа я, конечно же, не мог.

Да, иногда писателям приходится принимать во внимание денежный вопрос, как само собой, и творческие аспекты. Приходится, если они хотят ходить в обуви, время от времени что-то есть и изредка наведываться в магазины и уходить оттуда с нужными им вещами. Да, я знаю нескольких писателей, которые выше этого. Разумеется, у каждого из них есть инвестиционный фонд, доходы от которого поступают на его счет, богатые родители, богатые дедушки и бабушки. Вы же понимаете, что позволяет творческому человеку игнорировать важность денег? Прежде всего, и в наибольшей степени, наличие их в достаточном количестве. Я-то всегда думал, что забота о деньгах на хлеб насущный, как ничто другое, оттачивает писательское мастерство, особенно в первые десять или двадцать лет профессиональной карьеры. Писатель становится ближе к простым гражданам и их проблемам, и, тем самым, становится ближе к жизни и его проза.

Короче, я принял предложение написать «Дом ужасов». Сюжет был весьма хорош для сценария и предоставлял достаточно материала для десяти, может, даже для двадцати процентов романа. Это обычное дело. Фильмы не столь глубоки, как романы, тени историй в сравнении с самими историями. Мне пришлось «наращивать» персонажи, создавать для каждого прошлое, выстраивать цепочку событий, приводящих к кульминации в последних главах, тогда как в фильме основное внимание уделялось именно происходящему на центральной аллее парка развлечений в первый день работы в Ройял-Сити. Я начал использовать сценарий лишь после того, как написал четыре пятых романа.

Проект привлек меня и потому, что я давно и серьезно интересовался передвижными парками развлечений и собирал о них материал. Несчастный ребенок из неблагополучной семьи, живущий совсем рядом с ярмарочным комплексом, в котором каждый август устраивалась окружная ярмарка, я часто мечтал о том, чтобы убежать с парком развлечений, оставив позади бедность, страхи и каждодневное бытовое насилие. В «Доме ужасов» я куда в большей степени использовал знания, касающиеся парков развлечений, чем в «Сумеречном взгляде». Причем сведения эти были не только точными, но и интересными для читателей, так как мало кто из писателей мог со знанием дела написать об этом элементе американской субкультуры.

Когда издательство «Джоув» (это издательство, выпускающее только книги в обложке, принадлежало более крупному издательству «Беркли паблишинг груп», которое, в свою очередь, являлось отделением издательского дома «Патнамс санс», принадлежащего «МСА», медиагиганту, владеющему и кинокомпанией «Универсал студиос» сами видите, как сложно все устроено) впервые опубликовало «Дом ужасов», предполагалось, что книга появится в магазинах одновременно с выходом фильма на экраны. Однако на одном из завершающих этапов выход фильма задержали из-за проблем с монтажом, и книгу выпустили за три месяца до выхода фильма. Что удивительно, «Дом ужасов» быстро выдержал восемь переизданий общим тиражом, превышающим миллион экземпляров, и попал в список бестселлеров «Нью- Йорк таймс» по категории книг в обложке. Это был успех для книги, ранее не издававшейся в переплете. Она очень хорошо продавалась… и это до выхода фильма.

Вы должны понимать, что обычно фильм продает книги. Если книга хорошо расходится до выхода фильма, то она начинает потрясающе хорошо расходиться после появления фильма. С «Домом ужасов» такого не случилось. После выхода фильма продажи заметно упали.

Загадка?

Отнюдь.

Давайте скажем, что фильм не оправдал надежд мистера Хупера и мистера Блока. И послужил для книги антирекламой. Через несколько месяцев «Дом ужасов» исчез с прилавков магазинов, и там его уже не увидели.

Точнее, долго не увидели.

Книга вышла под именем Оуэна Уэста, потому что издательство «Джоув» хотело создать новое имя (или новый бренд) в жанре «ужастиков», с тем чтобы фильм «продвинул» первую книгу автора, а потом и остальные. Второй книгой Уэста стала «Маска». И хотя продавалась она неплохо, успех первой книги мистера Уэста не смог компенсировать того удара, который нанес по его репутации фильм «Дом ужасов». К тому времени, когда я передал в издательство третью книгу Уэста, «Ловушка», романы, выходящие под моим собственным именем, стали пользоваться куда большим успехом, и я полагал, что пришла пора отказаться от Уэста в пользу Кунца. Название «Ловушка» изменяли на «Сошествие тьмы» и книгу опубликовали уже под моей фамилией.

Теперь я говорю людям, что Уэст умер трагически, затоптанный овцебыками в Бирме, где он собирал материал для романа о гигантской доисторической утке с ориентировочным названием «Квакзилла».

Со временем «Маску» опубликовали под моим именем, и продавалась книга лучше, чем когда на титуле стояла фамилия несчастного, затоптанного овцебыками Уэста.

Теперь и «Дом ужасов» вышел под моим именем благодаря усилиям сотрудников «МСА паблишинг», «Беркли букс» и содействию Ларри Блока. По уровню продаж эта книга не сравнялась с «Ангелами-хранителями», «Логовом» и несколькими другими моими лучшими романами, но она продается не хуже, а может, и лучше многих других. Мне книга нравится. У меня есть книги, которые я больше никогда не хочу видеть в печати. Читателям не стоит платить деньги за истории, написанные автором в период его обучения мастерству. Они могут только увидеть, как далеко его заносило до того, как он нашел свой путь в литературе. «Дом ужасов», думаю, к моим неудачам отнести нельзя. Книга читается с интересом, события развиваются на достоверном фоне, а кроме того, это действительно страшная история. Надеюсь, вам она понравилась.

А теперь, пожалуйста, минуту молчания, в память о мистере Уэсте, чьи останки продолжают разлагаться на том безымянном поле, где стадо овцебыков (и киноверсия «Дома ужасов») втоптало его смертную плоть в жирную, черную землю.

Content

Дин Кунц
Дом ужасов

Пролог

Часть 1. ЭМИ ХАРПЕР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 2. ШОУ НАЧИНАЕТСЯ…

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 3. «ДОМ УЖАСОВ»

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16