Александр Варго

Альфа-самка (сборник)

© Варго А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Александр Варго

Папа

События, изложенные в этом рассказе, являются вымыслом автора. Любые совпадения случайны.

Только дурак может праздновать годы приближения смерти

Джордж Бернард Шоу

Все, что мы имеем в этой жизни, мы либо заслужили, либо допустили.

Изречение

19 апреля, понедельник, 19:45

Многие считают понедельник тяжелым днем, но Владимир Кузнецов не был согласен с подобным утверждением. Считаешь, что этот день для тебя будет трудным, – так обязательно и случится. Ибо не фиг ставить себе психологические установки, самовнушение – вещь заразная.

Сегодня он успел практически все, что запланировал, но небольшой сбой все же произошел. Последним пунктом в списке дел Владимира числился визит в магазин игрушек (Насте, его дочке, в это воскресенье должно было исполниться пять лет), но у его «Лексуса» неожиданно заклинила коробка передач.

«Вот попал», – отметил он, ругая себя за то, что в выходные не смог выкроить пару часов, чтобы отогнать автомобиль в ремонт. Ведь давно уже собирался!

После того как машину эвакуировали в сервис, он взглянул на часы. До закрытия детского торгового центра оставались считаные минуты. Владимир подумал о такси, после чего с неохотой был вынужден признать, что с покупкой подарка Настюше придется повременить. По крайней мере до завтра.

Ничего, все форс-мажоры предусмотреть нереально. Главное – не зацикливаться на эмоциях. Когда что-то идет вразрез с твоими планами, нужно вовремя принять единственно правильное решение и идти дальше.

К своим тридцати восьми годам Владимир имел все, о чем многие мужчины его возраста могли бы только мечтать. Работа в сфере пластической хирургии приносила ему хороший доход. Уютная, со вкусом обставленная квартира, загородный дом, строительство которого было закончено этим летом. И, конечно же, замечательная семья – обожаемые им жена Иринка и дочка Настюша. Точнее, Настеныш – так он ее любил называть. А скоро их семья пополнится еще одним человечком. При мысли об этом Владимир улыбнулся – он вспомнил, как Ира, задыхаясь от счастья, сообщила ему о беременности.

«Володя, этого малыша дарит нам Бог», – выпалила она, смахивая слезу. Он обнял ее, понимая правоту супруги – после рождения Насти все попытки зачать ребенка были, фигурально выражаясь, бесплодными. А Владимир всегда мечтал о сыне. И когда УЗИ подтвердило, что на свет появится мальчик, счастью его не было предела.

Поразмыслив, Владимир решил не брать такси, тем более что до дома оставалось не более трех кварталов. В конце концов, вечерняя ходьба весьма полезна, учитывая, что он и так не особенно балует свое тело физическими нагрузками.

Кузнецов спустился в подземный переход. Он был почти пустым, не считая нищего побирушки, который сидел в груде тряпья, прислонившись к стене. Владимир инстинктивно ускорил шаг – он презирал бомжей и прочих асоциальных личностей, хотя и не любил затрагивать эту тему. Будучи твердо убежденным, что каждый в своей жизни получает по заслугам, он никогда не подавал милостыню.

Поравнявшись с бродягой, он все же не удержался и скосил глаза, к своему внезапному удивлению заметив, как из тряпья выглянула детская головка.

Ребенок. Лет пять-шесть. Мальчик?

Владимир замешкался. Нищий хрипло закашлялся и приоткрыл заплывшие глаза.

– Дай десятку, парень, – прокуренным голосом проговорил он. – Хоть засранную десятку.

– Иди работать, – машинально ответил Владимир. Он смотрел на малыша, кутавшегося в рванину. Боже, он же совсем кроха!

– Я угробил себе позвоночник на сраном заводе, – без каких-либо эмоций, отрепетированным тоном парировал забулдыга, отсекая тем самым любые необоснованные обвинения в свой адрес. Он поскреб заросший подбородок. – Я ведь не прошу у тебя ключи от твоей тачки.

– И на том спасибо, – усмехнулся Владимир, пряча в карман ключи от «Лексуса», которые он все это время машинально крутил в руке. Он не сводил глаз с ребенка. Громадные глаза малыша, в свою очередь, не отрывались от мужчины. Они были светло-голубыми, словно Бог, создавая эту кроху, передал его глазам частичку небесной лазури. Необычайно красивый цвет глаз резко контрастировал с чумазым худым личиком мальчугана.

Попрошайка продолжал что-то бубнить про урода-начальника и несовершенство пенсионной системы, смачно вплетая в свою речь непечатные выражения, но Владимир не слушал этот бред – его рука уже потянулась к борсетке.

– Купи что-нибудь своему сыну, – он положил перед нищим пятисотрублевую купюру. Бомж мгновенно умолк, изумленно таращась на деньги, словно незнакомец вытащил их не из борсетки, а как минимум из заднего прохода.

– Слышишь? Не пропивай все, – потребовал Владимир. Он еще раз взглянул на малыша. Тот полностью высвободил голову из-под рванья, и Кузнецов изумленно выдохнул. Теперь, когда он увидел волосы ребенка, стало ясно, что это девочка.

– Не пропью, – энергично закивал бомж, сграбастав купюру своей грязно-мозолистой лапой.

– Папа…

Владимир вздрогнул. Девочка с надеждой заглядывала ему в глаза.

Он повел плечом, словно стряхивая с себя вязкое оцепенение, и торопливо зашагал прочь.

(папа)

– Эй, парень! Спасибо! – хрипло донеслось ему в спину.

Оставшуюся часть пути до дома Кузнецова одолевала только лишь одна мысль.

Кого имела в виду девочка?

В эту ночь он плохо спал.

20 апреля, вторник

Машина была готова уже к обеду, и Владимир тотчас же отправился в сервис.

– Открою вам секрет, – понизив голос, произнес мастер, когда Кузнецов усаживался в автомобиль. У парня был такой вид, словно он сообщал Владимиру некую страшную тайну, за разглашение которой грозит неминуемая смерть. – У этих моделей все коробки – говно.

Владимир сдержанно улыбнулся, пообещав, что примет во внимание сей непреложный факт.

«Нужно заехать за игрушкой Насте», – мелькнула у него мысль. Он потер покрасневшие от недосыпа глаза.

Конечно. Сегодня он точно это сделает.

Его выбор остановился на роликах (Настя давно канючила, выпрашивая их) с полной защитной экипировкой к ним – шлемом, наколенниками и налокотниками.

Проезжая мимо подземного перехода, Кузнецов неожиданно нажал педаль тормоза. Зашипели покрышки, «Лексус» послушно остановился. Владимир смотрел на уходящие вниз ступеньки, чувствуя, как где-то глубоко внутри у него что-то царапнуло, и он почему-то подумал о котенке, который случайно зацепился коготочком за диванную подушку.

Ребенок, девочка.

Интересно, они так и сидят в переходе? Тот вчерашний бомж с малышкой?

«Нужно было позвонить куда-нибудь, – внезапно подумал он и в какой-то момент испытал нечто похожее на угрызение совести. – В полицию, больницу, например…»

Перед ним вдруг ясно встала ужасающая картина – этот вонючий алкаш с оплывшей рожей, получив вчера от него деньги (угробленный на заводе позвоночник у него, конечно же, чудесным образом, излечился), наверняка помчался в ближайший магазин за бутылкой, оставив кроху одну в загаженных тряпках. А потом этот козел напился в хлам, начисто забыв о девочке, и она осталась одна в подземном переходе.

Теперь ему было по-настоящему стыдно. Стыдно и страшно.

Я пошел домой, даже не обернувшись. В теплую квартиру, где меня ждали ужин и семья. А малолетняя девочка осталась фактически на улице. Полуголая, наверняка голодная. Им и идти-то, наверное, некуда…

Владимир чуть ли не бегом бросился вниз.

Из его груди вырвался вздох облегчения, когда он увидел знакомую фигуру вдали. Клошар сидел в точно такой же позе, в которой находился вчера вечером.

Владимир остановился возле него, выискивая среди рваной одежды девочку. Он приподнял край старого заплесневелого пальто и увидел головку ребенка, обрамленную светлыми волосами. Несмотря на то, что они буквально лоснились от грязи, Владимир не сомневался, что после хорошей ванны и сушки эти волосы будут необычайно красивыми.

Бездомный и его дочь спали.

Кузнецов присел на корточки, с трудом преодолевая брезгливость, – вонь от тряпок шла несусветная.

Ему почему-то захотелось дотронуться до щеки девочки, но он боялся реакции разбуженного ребенка.

(папа)

Владимир с отвращением взглянул на нищего. Ему даже не хотелось допускать мысли о том, что это спившееся ничтожество является отцом или еще каким-либо родственником малышки.

Он повнимательнее взглянул на бомжа и нахмурился. Неподвижно застывшее тело и слегка приоткрытый рот мужчины показались ему неестественными. Неестественными для…

(для живого человека)

Владимир сглотнул и огляделся по сторонам. Взгляд остановился на разжатой ладони попрошайки в липких разводах и ссадинах. Преодолев брезгливость, он опустил пальцы на кисть мужчины, нащупывая пульс. Рука была холодной.

Сзади раздались детские голоса, к которым примешивался женский. Мать с детьми.

– Мама, а что это дядя делает? – полюбопытствовал мальчик, толкая перед собой самокат.

– Идем быстрее, – напряженно сказала женщина. Девочка в коляске что-то агукнула, и ее брат засмеялся.

Вскоре их шаги затихли, и Кузнецов встал на ноги. Они слегка дрожали.

Нищий был мертв.

Взор Владимира метнулся к девочке. Улыбаясь, она смотрела на него.

– Как тебя зовут? – спросил он, ощущая какую-то странную беспомощность. Девочка молчала, лишь на ее губах играла легкая улыбка. Она вылезла из тряпья и теперь доверчиво смотрела снизу вверх на мужчину.

Мимо прошли два подростка. Громко обсуждая сексуальные достоинства какой-то знакомой девушки, они даже не замедлили шаг.

(папа).

Владимир моргнул. Ему почудилось, или кроха снова произнесла это слово?

Ее нужно забрать отсюда.

Кузнецов достал мобильный телефон. Стараясь не смотреть на ребенка, который не сводил с него полного надежды взгляда, он позвонил в «Скорую» и сообщил о происшедшем. Потом, вспомнив о мертвом соседе девочки, сделал точно такой же звонок в полицию.

– Папа, – отчетливо прошептала малышка. Откуда-то из лохмотьев она извлекла почерневшего от грязи плюшевого зайца, уши которого тоскливо болтались угрюмо-рваными мочалками. Она прижала игрушку к себе, и Владимир неосознанно подумал о подарке для Насти. Бог ты мой… И это игрушка для девочки?! Драный, вонючий комок плюшевого дерьма?!

– Это твой папа? – спросил он, указывая на труп.

«Сейчас она увидит… и очень быстро поймет, что случилось с ее папой».

Но девочка даже не взглянула на мертвое тело. Она вообще вела себя так, словно этого дурно пахнущего мужика никогда и не существовало. Она протянула к нему худую ручку, словно прося о помощи, но Кузнецов непроизвольно шагнул назад.

«Нет. Если ты возьмешь ее на руки, она ни за что не захочет слезть обратно».

Кроха потянулась к нему, жалобно похныкивая, и Владимир почувствовал, как в горле у него увеличивается плотный ком, затрудняющий дыхание. При этом в нем росло понимание, что этот случай ничего не значит в его жизни. И вряд ли что-то изменит. Подумаешь, маленькая бездомная девочка… Таких сотни по стране, если не тысячи. Сейчас сюда приедут представители специальных служб и ее увезут в детский приют… А он пойдет домой и через три дня даже не вспомнит об этой истории.

Он понимал это. Но почему-то глубокий взгляд широко раскрытых глаз крохи, глаз, в которых светилось умытое летним дождем небо, опровергал эти мысли, и Владимир уже знал точно – он не забудет этот случай.

Так они и стояли друг перед другом. Владимир кусал губы, ежеминутно поглядывая на часы – ну где же эти врачи-оболтусы?!

Когда приехала «Скорая», девочка заплакала. Горько и безутешно, она размазывала по чумазому личику слезы, протягивая к нему свои тоненькие ручки-палочки. Владимир стоял в стороне, тупо уставившись на спортивные кроссовки одного из санитаров. Кузнецов внезапно подумал, что эти кроссовки выглядят чуждо и странно в этом уныло-грязном переходе – наверняка им было бы больше по душе гонять мяч по траве.

«Что-то я стал излишне сентиментальным».

Ни с того ни с сего он почувствовал себя предателем. Развернувшись, он поплелся наверх. Сев в машину, Владимир медленно тронулся с места. В мозгу, пульсируя, все еще болезненно резонировал плач незнакомой девочки.

Ему казалось, что за эти минуты, которые он провел в переходе, жизнь забрала у него пару десятков лет. Таким разбитым он себя давно не чувствовал.

Ирине подарок для Насти понравился.

– Надеюсь, ей все подойдет, – с надеждой сказала она.

– Ты же мне эсэмэс присылала с размерами, я по ним и выбирал, – произнес Владимир, думая о своем.

Они поцеловались, и он нежно погладил живот супруги.

– Как мы сегодня себя чувствуем? – спросил он. – Пока еще не толкается?

– Утром пихнулся два раза, – улыбнулась Ирина. – А чувствуем мы себя великолепно. Думала, как мы назовем нашего малыша.

– Вот как! Что, уже выбрала конкретное имя?

– Арсений, – произнесла она немного смущенно, и щеки женщины слегка заалели, будто бы она волновалась, что супругу это имя может прийтись не по душе. – Как тебе?

Владимир обнял жену.

– Знаешь, самое поразительное, что именно так хотели назвать меня мои бабушка с дедушкой, – сказал он. – Но родители настояли на Вове. Арсений? Мне нравится. Я – за.

За ужином Настя все время крутилась – ей не терпелось вернуться в комнату, где ее ждал новый альбом-раскраска. Наконец, запихнув в себя последний кусок котлеты, она убежала, забавно подпрыгивая. Владимир включил телевизор, поймав новостной канал.

– Ты сегодня задумчивый какой-то, – заметила Ирина.

– Правда? Устал немного, – рассеянно ответил Кузнецов, ковырнув вилкой остывающее пюре. Из головы не выходило мокрое от слез личико несчастной бродяжки, которую он снова сегодня встретил.

(папа)

Помедлив, он рассказал все Ирине. Жена отреагировала предсказуемо, впрочем, по его мнению, как и подавляющее большинство людей.

– Какой кошмар, – сказала она, начиная собирать посуду.

И все.

Началась реклама, по окончании которой стали передавать выпуск чрезвычайных происшествий.

Владимир с опустошенным видом отодвинул в сторону почти нетронутую тарелку. Затертая до дыр фраза «какой кошмар» как реакция на шокирующую информацию почему-то всегда вызывала у него скепсис. Сейчас же после слов жены по неизвестной причине он испытал глухое раздражение, отчего даже немного испугался. Что это с ним?

«Ирина, она же ничего не поняла».

Это правда. Она не видела эту кроху, спящую в провонявших тряпках. Она не могла чувствовать то, что чувствовал он, молча глядя, как она с надеждой в глазах тянет к нему свои тоненькие, как палочки, исцарапанные ручонки.

«Успокойся. Ты действительно устал».

Да.

– Ты ничего не поел, – встревоженно сказала Ира, когда он передал ей тарелку.

– Перед выездом на работе чаем с тортом угостили, – соврал Владимир. – Лаборантка одна перед отпуском проставлялась. Извини, что сразу не сказал.

– Ты мне смотри там… тортики с лаборантками…

Кузнецов уже хотел сострить, но его перебил доносящийся с экрана телевизора голос диктора:

– …серьезное ДТП на пересечении улицы Лобачевского и Мичуринского проспекта… карета «Скорой помощи» потеряла управление… несколько раз перевернулась, после чего автомобиль загорелся…

Владимир медленно повернул голову, забыв обо всем на свете. Ира о чем-то спрашивала его, но он не слышал жену.

– …сидевшего рядом с водителем выбросило через лобовое стекло. Он скончался до приезда своих коллег… Водитель заживо сгорел в машине…

На экране мелькнуло распростертое тело погибшего, под которым темнела лужа крови. Очевидно, во время аварии одна кроссовка с бедолаги слетела, и Владимир безмолвно взирал на оставшийся предмет обуви.

Белая спортивная кроссовка.

Сводки жуткого ДТП сменили новости о родителях-садистах, моривших голодом своих детей, но перед его глазами пульсировал кадр, запечатлевший белую кроссовку.

Он выключил телевизор, только сейчас поняв, что Ирина давно ушла с кухни.

Почему ничего не было сказано о ребенке?! О девочке, которую увезла «Скорая»?! Что с ней-то?!

«Ничего. В смысле, ничего страшного, – успокаивающе произнес внутренний голос. – Они отвезли ее в больницу и поехали по другому вызову».

Конечно. Вполне могло быть и так, но отчего-то эта версия казалась Владимиру неправдоподобно-хрупкой, словно шаткий карточный домик. Уж слишком мало времени прошло с тех пор, как ребенка забрали врачи.

Он попытался убедить себя в том, что на какой-то кроссовке свет клином не сошелся (мало ли врачей носят спортивную обувь), но и это почему-то не успокаивало, все было бесполезно. Так же бесполезно, как и отвечать себе на вопрос, почему его так волнует судьба чужого

(папа!)

ребенка.

– Может, ее никуда и не увозили, – неожиданно вслух произнес он. – Этот колдырь не умер, я просто ошибся, когда щупал у него пульс. Он проснулся и поднял хай, когда увидел, что девочку хотят забра…

«Бред. И тебе об этом известно», – внутренний голос быстро прервал его раздумья.

Лежа в кровати, он неожиданно спросил Ирину:

– Знаешь, мне вот тут недавно подумалось… Если бы мы не могли иметь детей, ты согласилась бы на усыновление?

Жена удивленно взглянула на него.

– Почему ты спрашиваешь? У нас прекрасная дочь. И скоро будет сын!

– Я все понимаю, – мягко сказал Владимир. – И тем не менее. Знаю, ты очень хотела ребенка. Предположим, все эти ЭКО и прочие современные средства забеременеть не дали бы результата. Как ты думаешь, смогли бы мы?..

– Не знаю, – после недолгого размышления ответила Ирина. – Да, мне жаль этих несчастных малышей в приютах, но, Володя, чужой ребенок всегда будет чужим. Вспомни, с каким трудом нам далась Настюша.

Да, Владимир помнил. Еще бы не помнить – роды Ирины оказались неожиданно сложными настолько, что даже потребовалось его присутствие.

– Я не уверена, что у меня хватит мужества и силы воли, чтобы относиться к нему как к родному. Не знаю, – повторила она и провела указательным пальцем по груди супруга. – Иди ко мне.

– Настя спит? – полюбопытствовал Кузнецов, но она уже закрыла его рот поцелуем.

21 апреля, среда, 00:25

После секса Ирина завернулась в одеяло и мгновенно уснула. Владимиру снова не спалось. Он проворочался в кровати час, сходил на кухню, попил воды, заглянул в туалет, но, поняв, что его мочевой пузырь еще не готов избавиться от содержимого, уныло вернулся в спальню.

Проклятая кроссовка не выходила из головы.

Неужели девочка тоже погибла при аварии? А если нет, почему о ней не было сказано ни слова в сводках?!

Кузнецов задремал лишь к трем часам утра, и ему приснился странный сон.

Он у себя в операционной комнате. На лице маска, руки в перчатках.

– Ты готов? – скрипит чей-то неприятный голос. Как будто кто-то водил вилкой по стеклу, и этот невыносимый звук вспарывал мозговое вещество.

– Готов, – хочется крикнуть ему, но из глотки рвется сиплый свист, мало чем отличающийся от мерзкого голоса. Пот застилает глаза, но вытереть его некому – он один. За дверью какая-то возня – похоже, подвезли пациента для операции.

Владимир оглядывается на разложенные инструменты, и ему становится не по себе. Вместо скальпеля, зажимов и прочих необходимых приборов для операции на грязном полотенце лежит здоровенный кухонный нож, поблескивая свежей кровью. Владимиру даже чудится, что от крови вьется пар, словно нож только что вынули из еще живой плоти.

Дверь открывается, и к столу не спеша подъезжает каталка. На ней что-то бесформенное, накрытое простыней, сквозь которую проступают грязно-желтые пятна гноя.

Владимир хочет возмутиться, но он просто сбрасывает простыню. Среди груды зловонных лохмотьев лежит девочка. Та самая, светловолосая. На ней нарядное голубое платье, из-за спины виднеются полупрозрачные крылышки. Лобик крохи облегает тонкий обруч с двумя усиками-антенками. Бабочка. Милая, сказочная бабочка.

– Почему ты называла меня папой?

Девочка улыбается.

– Потому что ты мой папа, – с присущей детям непосредственностью отвечает она. – Только сегодня я – бабочка. А ты – мой заяц. Иди ко мне, мой зайчонок.

Владимир хочет улыбнуться в ответ, но улыбка гаснет, не успев появиться. Его пугает белизна кожи девочки, ее остекленевшие, круглые, как шарики, глаза. Лишь только рот открывается и закрывается, словно у послушной куклы. Перед ним живой труп.

– Мой заяц, – хрипло шепчет девочка. – Мне сегодня уже десять лет, папа. Помнишь?

Владимиру трудно дышать. Он срывает маску и, ударившись о стол (окровавленный нож с лязгом летит на пол), бредет к выходу.

– Ты еще успеешь спасти меня, – клокочет сзади труп в платье-бабочке. – Спаси меня. Куда ты?

У выхода зеркало. Владимир ловит свое отражение и отшатывается. Что это с ним?! Он осматривает себя, потом ощупывает. На нем костюм какого-то дурацкого зайца – подобных анимешных зверьков часто можно встретить на новогодних шоу. Только его костюм – грязный, свалявшийся, скверно пахнущий, как то тряпье, в котором сидит

(дочь)

девочка, а свисающие уши все в засаленных колтунах. И кровь, кровь повсюду, словно вместо операции он несколько часов забивал скот.

– Мой заяц, – поет мертвый ребенок, начиная приподниматься с каталки. Крошечные пальчики с сухим хрустом сжимаются и разжимаются. – Мой милый зайчик.

Владимир скинул с себя одеяло, тяжело дыша. Рядом сонно повернулась на другой бок Ирина.

Кузнецов с трудом спустил ноги вниз. Его трясло, как после глубочайшего похмелья. Господи.

Как он мог забыть об этом?

Он проковылял в ванную и брызнул на лицо холодной водой.

Вернувшись в комнату, взял с тумбочки часы. Полпятого.

Сегодня он уже не заснет, это точно. Тем более все равно через пару часов вставать на работу.

Тихо, стараясь не разбудить жену, Владимир вышел в прихожую. Ему нужно проветриться.

«Ты же знаешь, куда собрался. Тебе нужно другое».

Ему не понравился этот вкрадчивый голос, прозвучавший в его сознании, – он был похож на тот, который разговаривал с ним во сне.

– Я… Я просто покатаюсь, – пробормотал он, заводя «Лексус».

Через полчаса Владимир был на месте аварии.

Он поежился, увидев, что осталось от покореженной остановки. Судя по всему, следы страшного ДТП убирали наспех, и кое-где еще валялись осколки стекла. Асфальт чернел от копоти, он все еще источал запах гари.

Кузнецов бесцельно бродил вокруг, пытаясь привести в порядок свои мысли.

Нет, ему определенно нужно отдохнуть. В отпуск, да-да, именно в отпуск. И не просто поваляться на диване, задрав ноги перед телевизором, а куда-нибудь на море. Подальше, в Доминикану, например. Его нервы уже ни к черту.

«Мне все показалось. Не было никакой девочки. Никакого бомжа в переходе».

Он повторял про себя эти слова, как мантру, и настроение его постепенно улучшалось.

Город быстро просыпался, стряхивая с себя чешуйки ночного сна. Мимо проехала поливальная машина, и Владимир проводил ее ничего не выражающим взглядом.

Нужно ехать на работу.

Он уже собирался сесть в автомобиль, как внезапно сердце его совершило невообразимый кульбит, гулко ударившись в грудную клетку.

Заяц. Идиотский плюшевый заяц, совершенно черный от сажи, валялся у бордюра.

«Он полз к машине. Хотел залезть внутрь», – захихикал голос, и Владимир громко выматерился, с силой наподдав ногой по грязной игрушке. Та отлетела в сторону, с чавканьем шлепнувшись на асфальт. Издали этот заяц больше смахивал на дохлую крысу.

(Ты еще успеешь спасти меня)

Кузнецова передернуло. Он включил зажигание, и «Лексус» быстро уехал прочь.

Домой он вернулся в дурном расположении духа. Сегодня было три операции, и две из них могли закончиться весьма плачевно, причем исключительно по его вине. От третьей он отказался сам, ссылаясь на неважное самочувствие. Хотя, по сути, этим отказом он расписался в собственной профнепригодности. Хреново себя чувствуешь – бери больничный и сиди дома. Или завязывай с хирургией. Ты не на почте грузчиком работаешь, цена ошибки на операционном столе может стать заоблачной.

Кузнецов ненавидел сам себя. Он, опытный хирург, чуть было не запорол такие пустяшные операции?! Это просто везенье, что ему ассистировал второй врач и все обошлось малой кровью. Ха, в прямом и переносном смысле.

Ирина с Настей были у родителей жены, и Владимир некоторое время машинально бродил по комнатам, шаркая тапками по ламинату. Зайдя в детскую комнату, он обратил внимание на кроватку, которую они приобрели на прошлой неделе для Арсения, и его лицо озарилось улыбкой.

Ничего, все будет замечательно. Он просто перенапрягся на работе. Устал попросту.

Кузнецов пожарил яичницу с помидорами и без особого аппетита поужинал. Позвонил Ирине, она сообщила, что они уже выезжают.

Покидав грязную посуду в раковину, он вошел в спальню.

Весь день он думал о событиях пятилетней давности. Ведь именно то, что происходит с ним за последние пару дней, неразрывно связано с той ночью. Этот жуткий сон… Неожиданно Кузнецова посетила мысль, что он, по сути, не знает никаких подробностей того случая. Правду о котором он не стал бы рассказывать никогда и никому, даже под дулом пистолета. Клятва Гиппократа, как же…

Но как узнать все это сейчас?! Ведь прошло почти пять лет.

(Макс. Макс Логвиненко)

Точно, Макс. Он как-то оперировал супругу этого крепкого сорокалетнего мужика с вечно хмурым выражением лица, и тот клятвенно заверил Кузнецова в готовности оказать посильную помощь (разумеется, при необходимости). Сейчас это было как нельзя кстати – раньше Логвиненко трудился в уголовном розыске, после чего организовал собственное детективное агентство. Он-то уж точно сможет посодействовать.

Кузнецов шагнул к окну и отодвинул штору. Малышни на детской площадке, которая была видна из окна комнаты, оказалось немного – сумерки постепенно окутывали двор. Молодые мамы не без труда вытаскивали из песочницы и снимали с горок своих карапузов, уводя их по домам, и вскоре площадка опустела. Владимир уже хотел задвинуть штору обратно и включить телевизор, как вдруг его дыхание перехватило, он судорожно вздохнул.

Качели. Как он сразу не разглядел? На качелях остался ребенок. Взрослых рядом не было, и это было более чем странно.

Он потер глаза.

Девочка на качелях. Грациозно изгибаясь, она вытягивала и поджимала ножки в голубых туфельках, раскачиваясь. Вперед-назад, вперед-назад.

Она сидела спиной к Владимиру, но почему-то у мужчины не было желания взглянуть в лицо ребенку.

«Это она».

Он снова потер глаза, так, что ему стало больно.

Девочка не исчезла. Внезапно ее голова повернулась на сто восемьдесят градусов, как у совы. Нежное лицо словно ланцетом рассекла хитрая ухмылка, столь несвойственная маленькой девочке.

Кузнецов попятился назад и, споткнувшись о кровать, больно ударился бедром.

Кривясь от боли, он направился к выходу. К чертям собачьим. Он выяснит все прямо сейчас.

Он выскочил на улицу и, обогнув угол дома, оказался на площадке.

Никого.

Взгляд остановился на качелях. Они едва вибрировали, словно тот, кто там сидел недавно, ушел буквально за секунду до появления растерянного мужчины.

Сам не зная зачем, Владимир подошел к качелям и потрогал сиденье. Оно было прохладным, как обволакивающий город вечер.

«Правильно. Мертвые не дают тепла», – усмехнулся до боли знакомый голос, и он стиснул зубы так, что заныла челюсть.

В этот вечер он напился. Впервые с той самой ночи. И когда Ирина с Настей приехали, он уже валялся в беспамятстве на диване, даже не раздевшись.

22 апреля, четверг

– Мне сегодня нужно сделать УЗИ, – сказала утром Ирина. Она и словом не обмолвилась насчет того, что Владимир вчера сорвался. Тот, чувствуя себя виноватым перед женой, торопливо сказал:

– Я отвезу тебя.

Всю дорогу они молчали, лишь когда подъехали к медицинскому центру, Ирина прильнула к нему:

– Люблю тебя. Хочу, чтобы в нашей семье все было хорошо. Не делай больше так.

– Так все и будет, – ответил Кузнецов, но голос его предательски дрогнул.

Что-то идет не так. Где-то что-то в их размеренной и счастливой жизни надломилось, треснуло. Это как если бы красивое, сильное и высокое дерево начало медленно усыхать, а причиной тому стали мелкие жучки, поселившиеся под корой. И его вчерашняя пьянка – лишь первая ласточка. Нужно принимать какие-то меры.

– Я могу присутствовать? – осторожно поинтересовался он, и Ирина кивнула:

– Вообще-то я в этом и не сомневалась. Это ведь наш сын.

Полноватая врачиха одарила их формальной улыбкой и предложила Ирине лечь на кушетку, после чего начала обильно смазывать ее округлившийся живот гелем.

(Люблю тебя)

Неожиданно Владимиру тоже захотелось сказать Ирине, что он ее любит. Ее и Настюшу. Безумно любит. Он уже открыл рот, но осекся – на экране появилась картинка. Сейчас он увидит своего сына, сантименты будут после.

Кузнецов вытер лоб, тыльная сторона ладони оказалась мокрой от пота.

Датчик-излучатель внезапно пискнул. Лицо врачихи переменилось, и она, уже намеревающаяся повернуть экран в сторону беременной супруги, резко подалась назад. Рука ее между тем продолжала медленно водить датчик по липко-блестящему животу Ирины.

– Что-то не так? – хрипло спросил Владимир.

– В чем дело? – встревоженно заговорила Ирина.

Врачиха закричала. От датчика пошел едкий дым.

Кузнецов еще раз взглянул на экран и замер. Грудь рвалась от дикого, животного вопля, но он молчал, бледнея как мел. Кричать не было сил.

Вместо плода на экране копошилось какое-то нечеловеческое существо с тонкими нитями-щупальцами, вроде паука или осьминога. Они плавно извивались, как стебли водорослей под воздействием подводного течения, а шесть крохотных глаз чудовища злобно пялились на Владимира.

Ирина засмеялась. Владимир поднял на нее глаза. Почему-то на ней оказалось голубое платье, а из-за спины выглядывали полуовальные прозрачные крылышки. И эти усики над головой.

Бабочка.

– Мне скоро исполнится десять лет, – сказала его супруга детским голосом, и ее вздутый живот пошел крупными буграми. То, что находилось внутри его

(дочки)

жены, отчаянно рвалось наружу.

Потом все померкло.

– Проснись! – крикнула Ирина, склонившись над кроватью. Владимир разлепил глаза. Снова сон?!!

– Фу, ну и перегар, – сморщилась она. – Кузнецов, что с тобой?! Как ты объяснишь вчерашнее?!

– Все нормально, – едва ворочая языком в пересохшей глотке, выдавил он. Голову словно сунули под громадный пресс. Ему казалось, еще чуть-чуть – и она расколется, как гнилой арбуз. В памяти всплыл шестиглазый мутант с щупальцами. – Ира… У тебя все хорошо?

– У меня – да, – сверкнула глазами. – А у тебя, судя по всему, не очень.

Владимир откашлялся.

– Позорище… – бросила Ирина. – Настя все видела. Сходил бы в ванную!

Стоя под ледяными струями воды, Владимир снова подумал о Максиме.

Вечером он позвонил Логвиненко.

– Макс, привет! Давно не виделись!

– Володя, здравствуй! Говори быстрее – я на встрече.

– Гм… у тебя адрес «мыла» все тот же? – поинтересовался Владимир.

– Да.

– Я сегодня отправлю тебе письмо. Необходима твоя помощь.

– Что-то случилось? – насторожился детектив.

– Пока нет, – вздохнул Владимир. – Но мне срочно нужна информация по одному делу. Все, что есть.

– Присылай исходные данные. Я позвоню.

– Я у тебя в долгу.

– Ладно, сочтемся, – усмехнулся Максим и отключился.

Какое-то время Владимир молча изучал трубку, пока экран не окрасился черным.

Он зашел в комнату к дочери. Настя с увлечением листала «Волшебника Изумрудного города» – она обожала книги из этой серии и могла пересматривать их до бесконечности.

При взгляде на ее затылок со смешно торчащими хвостиками, на ее худенькие плечики Кузнецова вдруг захлестнуло ни с чем не сравнимое чувство любви к своему ребенку.

Он осторожно приблизился к девочке и ласково обнял ее.

– Папа, – улыбнулась Настя, оторвавшись от книжки.

– Настеныш, – он крепче прижал к себе крохотное тельце дочки.

– А вы мне приготовили подарок? – хлопая ресницами, поинтересовалась Настя, и отец усмехнулся:

– А как же. Это ведь твой праздник скоро будет, да?

– Да, – ответила девочка, и по ее розовым губкам скользнула странная улыбка. Она медленно повернулась к книге, словно давая этим понять, что на этом разговор окончен. Владимир озадаченно потер переносицу. Что-то во взгляде дочери ему показалось… Эти глаза.

Глаза?

Он подошел к двери и еще раз посмотрел на дочь. Моргнул.

В какую-то долю секунды его накрыло жутковатое предчувствие – вот сейчас голова Насти развернется, как у той девочки на качелях в платье бабочки…

«Я люблю тебя», – мысленно произнес он и тихонько затворил за собой дверь.

Он обхватил голову руками. Похмелье, которое словно консервным ножом безжалостно вскрывало его черепную коробку все утро, только сейчас начало нехотя отступать. Но отходняк был чудовищно медленным и болезненным, будто на открытой ране елозила черепаха, никак не желающая уползать с понравившегося места. Это было предсказуемо – его организм отвык от алкоголя, и принятая вчера доза закономерно привела его к такому результату. Пришлось даже взять отгул.

«Надо все рассказать».

Да, пожалуй, так будет лучше. Иначе он просто сойдет с ума.

Он вошел на кухню. Ноздри резанул запах химии – Ирина смывала с ногтей старый лак.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Володя? – негромко спросила она, не отрываясь от дела.

– Я… – Кузнецов сглотнул подкатившийся к глотке вязкий комок слюны. – Ира, я хочу с тобой поговорить.

– Давай. – Черты лица женщины затвердели.

Ее напряженная поза и каменное выражение лица неожиданно натолкнули Владимира на мысль, что… жена подозревает его в измене.

Он присел на стул и, набрав побольше воздуха в легкие, спросил:

– Ты помнишь, что случилось, когда ты рожала Настю?

Ирина едва заметно кивнула, отложив в сторону ватку. Владимир непроизвольно взглянул на руки жены – ногти на правой были покрыты начинающим облезать лаком, между тем как ноготки левой руки были нежно-розового цвета.

– Еще бы не помнить. Шея нашего котенка была обернута пуповиной. Акушерка едва справлялась. И кроме медсестры, которая пять минут назад окончила училище, и тебя, принявшего на грудь, в больнице никого не было.

Владимира кольнули слова супруги насчет «принявшего на грудь», но это было правдой. Он вздохнул.

– В больницу привезли девочку. Одновременно с твоими родами.

– Я это тоже помню.

Кузнецов вдруг уставился на живот Ирины. Что?..

– …привезли девочку… – оцепенело повторил он. Ему показалось, или под материей халата что-то шевельнулось?

(щупальца)

– Ну? Продолжай, – тихо сказала Ирина. Она отложила ватку, смоченную раствором, и принялась медленно поглаживать живот. Владимир поднял глаза, перехватив напряженный взгляд супруги. Затем она внезапно расслабилась, хитро улыбнулась, подмигнув при этом, и он вздрогнул, как если бы она выплеснула ему в лицо из бутылочки жидкость для снятия лака.

«Она все знает, – мысль щелкнула в его мозгу яркой вспышкой. – И всегда знала, что я тогда сделал!»

– Что с тобой, Володя?

«Я знаю, какое решение тебе пришлось принимать, – прочитал он в ее глазах. – Но это никогда не оправдает твой поступок».

– Ты… делала УЗИ? – спросил Владимир, едва слыша собственный голос. Он не знал, зачем решил сменить тему, но желание говорить о событиях пятилетней давности исчезло напрочь.

– Да, все в порядке, – ответила Ирина как ни в чем не бывало. Она отвернулась от него, принимаясь за вторую руку. Казалось, она совершенно потеряла интерес к мужу. Кузнецов был в смятении.

«Она какая-то не такая, – заскреб над ухом ненавистный голос. – Она и твоя дочь. Кстати…»

Да, кстати…

Он не без труда поднялся со стула и побрел в спальню.

Там, в детской.

Тогда, глядя на дочь, которая оторвалась от книжки и внимательно смотрела на него, он был готов поклясться, что смотрит на ту самую девочку из подземного перехода.

Этой ночью Ирина впервые за долгие годы легла спать отдельно. До этого нечто подобное было только однажды, после какой-то глупой ссоры. Что же произошло сейчас?!

Она просто легла почитать в гостиной, а когда Владимир, заждавшись, вышел, чтобы позвать ее, то с изумлением обнаружил, что Ирина давно спит, укрывшись одеялом до самого носа. Кровать была приготовлена ко сну.

Он вернулся в спальню.

(она изменилась)

«Может, это с тобой что-то не так?» – холодно полюбопытствовал внутренний голос.

– Я в порядке, – прошептал Владимир. – Я в полном порядке. Я просто хочу, чтобы у нас в семье все было хорошо.

Сон не шел. Ему было непривычно одному в этой кровати, которая вдруг стала такой громоздкой и неуютной.

Нужно пойти к Ирине. Разбудить и сказать, чтобы шла спать сюда.

Владимир спустил ноги вниз, нащупывая ступнями тапки. Он чувствовал себя идиотом, путаясь в догадках, почему такая мысль не пришла ему раньше, еще когда он увидел жену спящей.

Кузнецов уже намеревался осуществить задуманное, как с улицы донесся звук, заставивший его похолодеть. Едва слышное звяканье цепей. Словно кто-то, скованный кандалами, медленно приближался к их дому.

«Это не кандалы, – пронеслось в голове у мужчины. – Это качели, мать их».

Взад… Вперед… Вверх… Вниз…

Коленки задрожали, и ноги моментально превратились в бескостные рыхлые отростки.

– Я не пойду туда, – глухо проговорил он. – Я лягу спать и накроюсь одеялом.

«Только вряд ли это поможет», – ворвался в мозг голос из сна. Вилка и стекло, прекрасное сочетание. Скрип-скрип.

Владимир потащился к окну и, облизнув пересохшие губы, отодвинул шторы.

Она была там. Голубая бабочка на качелях. Ее искусственные крылышки излучали фосфорно-зеленоватое свечение и, как показалось Владимиру, слегка шевелились, будто девочка действительно намеревалась подняться ввысь.

«Она собирается взять разгон».

– Убирайся, – процедил сквозь зубы Владимир. – Убирайся, сука. Тебя нет. Ты умерла.

Девочка засмеялась, и ее некогда голубые глаза неожиданно вспыхнули двумя яркими рубинами, будто бы в ее глазницы были вдавлены потухшие угольки и ночной ветерок вдохнул в них новую жизнь.

Из-за облаков мертвенно-бледной монетой выглянула луна, осветив детскую площадку, и Владимир зажал рукой рот, чтобы не закричать. На качелях сидел труп. Детское платьице болталось на нем, как тряпка на огородном пугале, крылышки за спиной гулко синхронно хлопали, словно паруса на волнах. Гниющая кожа слезала лохмотьями, безгубый рот-щель был приоткрыт, словно трещина в гнилой доске.

«Где мой заяц, папа?»

Владимир отшатнулся от окна. Голос прозвучал прямо над ухом, словно это страшилище незаметно подкралось сзади.

– Тебя нет, – замотал головой Владимир.

Качели остановились, и существо тяжело, словно студень, сползло вниз. Кряхтя, оно медленно поволоклось к подъезду.

(Где? Где мой заяц?!)

«Я хочу познакомиться с моей сестренкой».

«Оно растет», – в священном ужасе подумал Владимир. Зрение не обманывало его – тварь постепенно увеличивалась в размерах, отчего нарядное платье трещало по швам, ее конечности с хрустом вытягивались, а туфельки лопнули, не выдержав давления разросшихся стоп. Только сейчас он разглядел, что в животе мертвеца торчал огромный нож, загнанный по самую рукоятку.

Чудовище задрало морду. Глаза-угольки тускло мерцали.

«Я уже взрослая, папа. Ты не забыл, что мне скоро десять лет? В это воскресенье?»

Существо вытащило нож из раны, выпуская наружу ворох извивающихся личинок. После этого, освободившись от рваного платья, словно это была отмершая кожа, монстр проковылял в подъезд.

С губ Владимира сорвался стон. С вытаращенными глазами и ухающим сердцем он понесся к двери. Проверил все замки (руки, еще никогда его руки так не тряслись от страха!), затем приник к глазку. Тихо.

Позвонить в полицию?

«И что я скажу? – Владимир взъерошил мокрые от пота волосы. – Меня тут же в дурку упекут!»

Он стал глубоко дышать, пытаясь унять сердцебиение.

Снова осторожно посмотрел в глазок. Флуоресцентные лампы монотонно гудели, равнодушно освещая пространство этажа.

– Это бред, – вполголоса произнес он. – У меня галлюцинации. Ничего такого… ничего такого не может быть в принципе!

«Выпей, – ласково посоветовал ему противный голос. – Выпей, и сразу полегчает, парень».

Кузнецов провел кончиком языка по шершавым губам.

Выпить. Отличная мысль, чувак.

Покачиваясь, он прошел на кухню. Достал из морозилки припасенную бутылку.

– Я тебе не отец, – бормотал он, срывая крышку. – Ты мне не дочь, а я тебе не отец, так вот.

Наконец с крышкой было покончено, и он сделал огромный глоток. Живот тут же скрутило, внутри расцвел огненный шар, и спиртное попросилось наружу. Владимира вырвало прямо на пол.

– Ты сдохла, – давясь рвотой, прохрипел он. – Там, на операционном столе. Пять лет назад!

(ты не забыл, что мне скоро десять лет?)

Дерьмо.

Подождав, пока желудок отпустит, он вздохнул и предпринял еще одну попытку. На этот раз все прошло удачно. Через минуту он повторил.

Хмель быстро ударил в голову. Кузнецов кое-как убрался на кухне и нетвердой походкой прошлепал в спальню.

Посмотрел в окно. Конечно же, там никого не было.

«Там никого и не могло быть, дубина».

Ага, точно.

Он пьяно усмехнулся и лег в кровать.

Все будет в ажуре.

Однако нормально уснуть ему в эту ночь не пришлось.

Страшное произошло буквально сразу же. Во рту еще стоял прогорклый вкус водки, тело было ватным, и веки ни в какую не хотели разлипаться, но мозг уже четко зафиксировал: в доме чужой.

Владимир подскочил в кровати, словно распрямившаяся пружина.

– Ира? – спросил он, выйдя в коридор. Его пятка угодила во что-то липкое, и он сморщился. Включил свет и закричал, увидев на полу грязные следы босых ног. «Не ребенка, а подростка», – неосознанно отметил он, разглядывая подсыхающую слякоть на ламинате.

Его безумный взгляд метнулся к двери. Распахнута, как орущий в ужасе рот, впуская в квартиру струящийся из подъезда сквозняк.

Следы вели в комнату к дочери.

«Нет».

Кузнецов понесся на кухню и, схватив разделочный нож, вбежал в детскую.

(Оно там. В кроватке Настюши, оно хочет утащить ее с собой)

От этих диких мыслей у него зашевелились волосы. Он включил свет и бросился к детской кроватке. Пуста.

Владимир в растерянности переминался с ноги на ногу, оглядывая комнату.

– Настя?!

Сзади кто-то негромко захихикал, и он развернулся, выставив вперед нож.

Шкаф, конечно же.

Рука потянулась к дверце.

– Я убью тебя, – сквозь зубы сказал он. – Верну тебя туда, откуда ты пришла.

Смешок повторился, и Кузнецов распахнул шкаф. Слева что-то трепыхнулось, и он, не думая, взмахнул ножом. Лезвие распороло платье Ирины – ее любимый вечерний наряд.

Никого нет.

– Я не сошел с ума, – задыхаясь произнес Владимир. Он переворошил все содержимое шкафа. Ни Насти, ни…

(мертвой девочки)

никого другого там не было. И не могло быть.

Он тупо посмотрел на руку, с остервенением сжимающую нож.

(испортил платье жены. Утром получишь свое, Кузнецов)

– Но как же следы?! – он замотал головой, словно пытался отрицать очевидное. – Чертовы следы?

(когнитивный диссонанс, парень)

Хихиканье раздалось вновь. На этот раз звук шел из гостиной, и Владимир, не раздумывая, сорвался туда.

Конечно, как он сразу не подумал. Тварь схватила его дочь и потащила к Ирине, чтобы там всех вместе и сожрать…

Оно было там.

Владимир завопил не своим голосом, видя, как разлагающееся существо со спутанными волосами медленно ползет по одеялу к Ирине. Услышав крик мужчины, оно повернулось к нему.

– Это мое, – прохрюкало оно. – Отдай мне их.

Ирина открыла глаза и, завидев Владимира, разразилась истошным криком.

Кузнецов бросился вперед, в неистовстве размахивая ножом.

Ирина швырнула в него подушку, не переставая звать на помощь. Откуда-то донесся перепуганный голосок Насти.

Владимир отшвырнул подушку и прыгнул на кровать. Ирина обнимала плачущую Настю, загораживая дочь своим телом.

Он остановился, щурясь от света и удивленно крутя головой по сторонам.

Тварь куда-то исчезла.

– Папа, не надо, – судорожно всхлипывала дочь, вцепившись в ночную рубашку матери.

– Настеныш, – упавшим голосом произнес Владимир. «Боже, что происходит?» Он поднял глаза на жену. Бледная, с расширенными глазами, она выглядела, как привидение.

– Ты сошел с ума, Володя, – заикаясь, с трудом выговорила она. – Не подходи к нам!

– Послушай, я просто увидел…

(что ты увидел?)

– Я…

Кузнецов запнулся, с тревогой прислушиваясь.

Ну да. Как он сразу не догадался?

– Она под кроватью, – хрипло сказал он, неуклюже спрыгивая вниз. – Я знаю…

Он опустился на четвереньки.

– Решила поиграть со мной в прятки? – едва слышно спросил он.

В темноте чувствовался едва различимый запах пыли и… чего-то нехорошего.

(запах протухшего мяса)

Темнота под кроватью студенисто шевельнулась, словно была тающим куском желе. Потом кто-то снова хихикнул.

В тот момент, когда он, сопя от натуги, начал двигать кровать, Ирина обрушила на его затылок тяжелую вазу.

23 апреля, пятница, 7:22

– Эй! Кому говорят! Поднимайся давай!

Голос был странным, казалось, он был везде, сочился отовсюду, словно клейкий туман, пеленая тяжелым покрывалом.

Владимир открыл глаза. Он попытался приподнять голову и едва сдержал стон – боль была такая, словно в его затылок по самые шляпки заколотили несколько «соток».

– Что случилось? – еле ворочая языком, спросил он.

– Много чего, – насмешливо произнес сержант. Грузный, с мясистыми обвислыми щеками и ноздреватым носом, он напоминал стареющего бульдога. – Тебя посетила волшебная фея.

– Фея, – глупо повторил Владимир и попытался дотронуться до затылка. Это было ошибкой, так как боль в затылке вспыхнула с удвоенной силой.

Только сейчас до него стало доходить, что он находится в камере, в простонародье именуемой «обезьянником», и его челюсть медленно опустилась вниз.

Твою налево. Докатился, называется.

– Послушайте, – начал он, но тут же умолк, увидев появившуюся рядом с сержантом Ирину.

– Две минуты, – предупредил он, бряцнув связкой ключей.

Женщина кивнула и шагнула вперед.

– Ира, – тихо проговорил Кузнецов. Его поразило лицо жены – бледное и осунувшееся, словно она не спала несколько суток. Глубоко запавшие глаза излучали невыносимую усталость. – Ира, прости меня.

– Ты помнишь, что ты делал ночью?

Память, как услужливый продавец, мгновенно выдала живописную картину: он с тесаком в руке носится по квартире в поисках девочки, умершей пять лет назад. Ему стало страшно.

(что со мной?!)

В горле запершило, Владимир закашлялся, и это не преминуло отразиться на его многострадальном затылке. Он поморщился.

– Ира… я должен тебе объяснить кое-что. Я был не в себе.

– Это было заметно.

Фраза была произнесена с таким презрением, что он оторопел.

– Это ты меня ударила? – обескураженно спросил он, и Ирина, помедлив, кивнула.

– У тебя был нож в руках. И совершенно безумное лицо. Я боялась за Настю, она очень испугалась. Потом я позвонила родителям. Приехал мой отец, он и вызвал полицию.

– Кто бы сомневался, – буркнул Владимир. Он вцепился в решетку.

– И что дальше, Ира?

– Ничего, – бросила она. – Я не стала писать заявление. Хотя папа уговаривал меня это сделать.

Владимир решил, что с огромным удовольствием съездил бы по физиономии столь «замечательного» тестя.

«Старый мудозвон, – с яростью подумал он. – Все делаешь, чтобы развалить мою семью».

– Девочки-мальчики, время вышло! – гаркнул из окошка «дежурки» обрюзгший сержант.

– Тебя скоро выпустят, – сказала Ирина, делая шаг назад. – Не обижайся на нас. Тебе нужно к врачу, Володя.

– Ира! Мы тогда… – Владимир на секунду запнулся, испугавшись собственных мыслей. – Мы не договорили тогда!

Неожиданно губы Ирины раздвинулись в безжизненной улыбке.

– Успеется, – хмыкнула она.

Кузнецов опешил. Он вновь подумал о том, что, несмотря на прожитые годы, он плохо знает свою жену. Вот и сейчас у нее совершенно чужое, неузнаваемое лицо.

(щупальца, парень)

Мы ждем ребенка.

«Ребенка ли?» – заскрипела по стеклу до боли знакомая вилка.

– Я люблю вас, – прошептал он.

Ирина сделала еще шаг назад, мягко положив свои ухоженные руки на живот.

«Я знаю, – читалось в ее слегка прищуренных глазах. – Все знаю, дорогой».

– Я увезла Настю к родителям, – сказала она на прощанье. – Тебе лучше побыть одному.

Одному?

«А как же день рождения Насти?! – хотелось заорать Владимиру. Он чуть не плакал от досады. – Как же наш праздник, который мы так ждали, чертова сука?!»

(у тебя было безумное лицо)

Он без сил опустился на облезлую скамью, на которой дремал старый бомж.

– Сынок, дай два рубля, – прошамкал дед.

– Что, тоже позвоночник на заводе сломал? – устало спросил Владимир.

– Чего?! – наклонился к нему ближе старик, обдавая вонью давно не мытого тела. – Плохо слышу я, сынок.

– Ничего. Погода сегодня замечательная, – процедил Кузнецов.

Он не заметил, как его кулаки сжались сами собой.

24 апреля, суббота, 22:06

Его выпустили только вечером, и, пока Владимир добирался домой, наступила ночь.

«Она даже не спросила, как я себя чувствую, – ожесточенно думал он, вспоминая, с каким холодом общалась с ним супруга. – Чуть не раскроила мне череп долбаной вазой! Наверняка сотрясение…»

Войдя во двор, он остановился, глядя на пустующую детскую площадку.

– Ну, где ты? – свистящим шепотом спросил он, глядя на качели. – Где ты, маленькая стерва? Чертова бабочка?!!

Ответом ему был порыв ветра, от которого Кузнецов поежился. Он подошел ближе и толкнул ногой «сидушку» качелей. Цепи звякнули, словно выражая протест столь пренебрежительному отношению.

– Я видел тебя. Видел, как сейчас вижу эти гребаные качели.

Он дождался, когда они приняли исходное положение, затем, развернувшись, побрел домой.

Кузнецов не сразу понял, что дом пуст, и лишь потом в его памяти всплыли слова Ирины:

«Я увезла Настю к родителям… Тебе лучше побыть одному».

И в самом деле. Если так продолжится и дальше, ему и впрямь представится шикарная возможность побыть одному, скажем, ближайшие лет двадцать. В сумасшедшем доме. Если он раньше не окочурится от нейролептиков.

«Мне нужно обратиться к специалисту. К психологу».

Неожиданно от этой простой мысли Владимиру стало легче, и на его похудевшем небритом лице даже возникло нечто похожее на улыбку. Наверное, точно так же чувствуют себя в обществе анонимных алкоголиков – вроде ты еще не избавился от пагубного пристрастия к выпивке, но в тебе уже зреет понимание, мол, ты не один! Мы выстоим, мы сможем! И это заметно успокаивало, придавая уверенности.

– Да, пожалуй, я так и сделаю, – пробормотал Кузнецов, ковыряясь ключом в замке. – Но…

(что «но»?)

– Я сделаю это, как получу информацию от Максима, – объяснил он, глядя в сторону лестничного пролета, словно там кто-то был. – И потом, завтра день рождения моей дочери!

Последняя фраза прозвучала агрессивно, почти как вызов.

Он зашел в квартиру. Его внимание тут же привлек белый прямоугольничек, торчащий из-за рамки зеркала в прихожей.

«Комосов Эдуард Сергеевич, семейный адвокат. Разводы, дележ имущества, наследство», – прочитал он и с тупым недоумением уставился в собственное отражение. Что это за хрень?!

«Она специально это оставила, – ядовито ухмыльнулся голос из сна. – Чтобы ты понял сам своей дурацкой башкой».

– Я не дам тебе развода, Ириша, – ровно произнес Владимир, порвав визитку на мелкие кусочки. Затем, не разуваясь, прошелся по квартире. Беглый осмотр подтвердил его опасения – все вещи жены и дочки, а также ее игрушки были вывезены.

– Черт! – вырвалось у него.

Снова, как никогда, захотелось выпить.

«Я не буду. Я не алкоголик».

(Ты выпивал раньше. Вплоть до того дня, когда привезли…)

– Заткнись! – взвизгнул Кузнецов.

(… когда привезли девочку. Помнишь?)

Он помнил. Такое не забудешь. Странно, что он не вспомнил об этом тогда, когда впервые увидел ее в понедельник. Тогда, в подземном переходе.

На кухне он увидел мусорное ведро, в котором было вечернее платье Ирины. Платье стоимостью двадцать восемь тысяч валялось среди картофельных очистков, как заблеванная газета. То самое платье, которое он располосовал ножом вчера ночью, роясь в шкафу в поисках незваной гостьи.

Он вспомнил тот вечер, когда Ира надела это платье впервые. Ее губы были сладкие, как спелая черешня, а глаза светились от счастья. После ресторана они поехали домой и занимались сексом до самого утра, из-за чего он даже опоздал на работу.

Он ударил по ведру ногой, и оно перевернулось, веером рассыпав по плитке мусор. Этого ему показалось мало, и он снова замахнулся ногой. Бух! На этот раз ведро взлетело вверх, устремившись в окно. Послышался звон – от удара треснуло стекло.

– Разгон, выход один на один, опасный момент! – воскликнул Кузнецов и засмеялся. Жутковатый смех вязкими кляксами вылетал из его рта, растворяясь в воздухе.

Ладно. Шутки в сторону, пора звонить Максу.

– Ты разве не смотрел свою почту? – поинтересовался Логвиненко, когда он набрал его номер. – Я не мог до тебя дозвониться.

– Я только домой вошел. Дела были, – ответил Кузнецов, решив не посвящать друга в подробности своего сегодняшнего местопребывания.

– Интересная история, должен тебе сказать. Можно поинтересоваться, какое к этому ты имеешь отношение? – задал вопрос сыщик.

– Боюсь, сейчас мне не до этого, дружище, – кисло улыбнулся Владимир. Он взглянул на разбросанный по кухне мусор, на разбитое окно, и его улыбка стала шире. – Наверное, как-нибудь потом.

Он отключился и засеменил в комнату, где у него стоял компьютер.

– Давай же, – с нетерпением ворчал он, выстукивая пальцами по столу барабанную дробь. – Загружайся, едрить тебя в задницу.

Когда значок в самом низу экрана, символизирующий статус подключения к Интернету, окрасился в зеленый цвет, он открыл свой почтовый ящик.

К письму от Макса была прикреплена фотография, и Владимир тут же уставился на нее, не веря своим глазам.

– Что за бред, – протянул он, увеличивая изображение. Он хотел рассмеяться, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Затем перевел взгляд на текст.

«Погибшая… Осокина Ксения Владимировна», – прочитал он текст. Хм… Осокина, Осокина… Знакомая фамилия. 25 апреля 2004 года рождения…

Он почувствовал, как по виску сбегают ручейки пота. Макс что, издевается, что ли? 25 апреля – день рождения его дочери! И фото…

Он снова взглянул на картинку. Девочка, изображенная на фотографии, была очень похожа на Настю.

«Не похожа. Они как две капли воды», – шепнул ему внутренний голос, и Кузнецова начало трясти. И это отчество… Владимировна…

Он снова набрал детектива.

– Макс, если это шутка, то она очень неудачная, – едва сдерживая себя, рявкнул он.

Логвиненко полюбопытствовал, в чем, собственно, проблема.

– Эта девчонка… Она копия моей дочери! И день рождения совпадает! Ты веришь в такие вещи?!

– В этой жизни много необъяснимых совпадений, – спокойным голосом сказал Максим. – Поверь, я знаю, о чем говорю. И ты не первый.

– Я не верю.

– Это твое дело. Ты просил факты, я тебе их предоставил.

– А ее мать? – не унимался Владимир. – Узнал что-то?

– Она погибла тогда же. Там очень мутная история, сведения будут завтра. Зато данные матери в письме, ты что, до конца не дочитал?

Владимир швырнул трубку и снова жадно приник к экрану.

Осокина Дарья Вячеславовна, 1978 года рождения. Место рождения: Брянская область. Образование: среднее специальное. Специальность – медсестра. Проживала: Брянская область, г. Климово, ул. Коммунаров, д. 17. Скончалась 25 апреля 2004 года…

Владимир перечитал снова. Потом еще раз.

Он потер и без того усталые глаза с набрякшими мешками.

Неужели…

Он провернул колесико «мышки», вернувшись к фото девочки.

(А ведь Даша говорила ему, что беременна…)

Он встал из-за стола, покачиваясь.

Самое время выпить. Теперь можно.

Однако морозилка была пуста. Кузнецов принялся обшаривать квартиру буквально по миллиметру, и, наконец, его поиски увенчались успехом – в стенном шкафу, где Ирина держала в качестве НЗ разные незатейливые подарки на все случаи жизни в красочных пакетиках, он обнаружил коллекционный коньяк.

Осокина Даша.

Боже мой. Он и знать не знал, что она погибла. Ведь их связь была такой скоротечной.

Прежде чем открыть бутылку, Владимир будто вспомнил о чем-то и, достав мобильник, начал листать записную книжку. К его удивлению, номер был сохранен. Затаив дыхание, он набрал его.

«Набранный вами номер не используется», – меланхолично сообщил автоответчик.

– Угу, дебил, разумеется, не используется. Она умерла пять лет назад, – просипел он, открывая коньяк.

«Не просто умерла, – поправил он сам себя. – Ее зарезали. Выпотрошили, как цыпленка».

Он сделал глоток прямо из бутылки, чувствуя, как стенки желудка обожгло, словно он выпил раскаленной лавы.

Это все какое-то недоразумение. И скоро все закончится.

Утром он примет душ, возьмет подарок Насте и поедет к своей семье. Наверное, будет нелишним купить букет цветов Ире. Хороший такой букет, из белых роз.

Он не сразу понял, что из его глаз потекли слезы.

(Клятва Гиппократа, парень. Ты давал клятву, мать твою)

Проклятый голос вновь дал о себе знать, как незаживающая рана, которую задели при неосторожном движении.

Он вытер лицо, встал и направился в темную комнату, надеясь, что уж подарок Настенышу (ролики) Ирина не посмела бы забрать с собой.

Коробка с роликовыми коньками и экипировкой оказалась на месте. Он открыл ее

(заяц, там сидит окровавленный заяц и смотрит на тебя глазами-бусинками)

и, удостоверившись, что все в наличии, поставил у входа. Затем вернулся на кухню.

Когда он проходил по коридору, его слух уловил звук, заставивший сжаться сердце. Звук раскачивающихся качелей.

«Где мой заяц?!»

– Мне мерещится, – сказал он вслух, запрокидывая голову вверх. По потолку скользнули продолговато-пугающие тени.

Кузнецов взял бутылку и направился в комнату. Долго искал среди дисков нужное, наконец, найдя, загрузил его в DVD-проигрыватель.

Это был день рождения Насти, ей исполнилось три годика.

(клятва Гиппократа)

– Пошел ты!!! – заорал он, швыряя пульт в стену. Он разлетелся вдребезги.

Звук цепей нарастал, звеня и вытесняя все мысли. Когда в мозгу на какие-то тысячные доли секунды образовался вакуум, его тут же заполнила другая картина.

Та, что была пять лет назад. 25 апреля 2004 года.

Мужчина пил, плакал и смотрел день рождения дочери. Точнее, смотрели его застывшие глаза, на самом же деле перед ним прокручивался совершенно другой фильм. С совершенно другой концовкой…

25 апреля 2004 года, Московская область, Воскресенский район, пос. Скатково, 21:48

– Значит, говоришь, дочка будет? – наверное, раз в пятый переспросил его Андрей. Владимир кивнул, посмотрев на часы. Ира наверняка уже начала рожать. Он хотел остаться в больнице, но жена категорически была против.

«У нас все будет хорошо, – сказала она. – Езжай и жди хороших новостей».

Кузнецов и поехал. Теперь он коротал время с двоюродным братом Андреем, расположившись на тесной кухоньке съемной квартиры.

– Давай, за здоровье, – сказал брат, поднимая рюмку.

– Я не буду. Может быть, придется к Ире ехать, – отказался Владимир.

– Ладно тебе, – настаивал Андрей. Его лицо уже раскраснелось от выпитого – в гости к Владимиру он уже пришел слегка навеселе.

Немного поупрямившись, Владимир наконец сдался. В конце концов, и ему нужно расслабиться.

Они выпили.

Кузнецов снова посмотрел на часы.

– Ты завтра на работу? – поинтересовался Андрей, цепляя вилкой кусок селедки, и тот кивнул:

– Я специально два отгула взял.

Видя, как нервничает брат, Андрей похлопал его по плечу:

– Не ссы, братуха, все бабы это делают. Твоя Ирка здоровая, родит нормально, вот увидишь. Выйдет твоя доча, как пробка из шампанского.

Владимир ничего не ответил, но почему-то сравнение с пробкой его покоробило.

Он посмотрел на телефон. И в эту же секунду он зазвонил. Андрей удивленно посмотрел, с какой скоростью Кузнецов кинулся к мобильнику.

– Да!

– Владимир Георгиевич, это Наталья, из приемной, – затараторила сотрудница больницы. – Не пугайтесь, но вы должны приехать!

– Что случилось? Что-то с Ирой? С девочкой?! – закричал он.

– Небольшие осложнения, и Ирина Алексеевна зовет вас. Тут еще… – девушка замялась.

– Что?!!

– Разве вы не знаете? – обеспокоенно проговорила Наталья. – Рядом с Благоево электрички столкнулись, туда сейчас все наши поехали! В больнице сейчас никого нет!

– Еду, – бросил Владимир.

Он крикнул, чтобы Андрей включил новости, а сам выскочил на улицу.

«Лишь бы на гайцов не нарваться», – молился он. Нога так и норовила вжать педаль газа до упора, но он заставлял себя ехать с умеренной скоростью.

(небольшие осложнения…)

Он выругался, ударив кулаком по приборной доске. Ведь хотел же остаться там! Нет, послушал бабу!

Вскоре он был в областной больнице, где работал хирургом.

– Что там за авария? – спросил он, на ходу переодеваясь в халат.

– Говорят, много жертв. Из других больниц тоже бригады вызвали, «Скорых» не хватает, – сообщила ему Наталья.

Владимир натянул перчатки и прошел в родильное отделение. Его поразила непривычная тишина, царившая в коридорах больницы.

Он буквально влетел в родильную палату.

«Небольшими осложнениями» на деле оказалось одинарное обвитие плода пуповиной. К счастью, к его приходу проблема уже была устранена. Девочка вот-вот должна была появиться на свет.

– Володя… – вскрикнула Ирина, увидев мужа.

Кузнецов взял ее за руку и тихонько сжал.

– Все у нас будет прекрасно, – проговорила акушерка. – Ты молодец, Ирочка. Давай, тужься, милая. Давай, чуть-чуть осталось. Малышка уже на свет хочет.

Владимир наклонился и поцеловал жену в лоб. Он был мокрым и горячим.

– Я люблю тебя, родная.

В этот момент в дверь постучали, и Кузнецов чуть ли не с ненавистью посмотрел на нее, словно во всех бедах в его жизни была виновна она.

Это была Наталья, и лицо ее было белее снега.

– Владимир Георгиевич… там привезли…

– Кого еще привезли?! – прорычал Кузнецов. – Китайских туристов?! Ты можешь меня оставить в покое, пока моя жена рожает?! У меня отгул, понимаешь? Я здесь только из-за моей жены и моего ребенка!!

– Владимир Георгиевич, я все понимаю… но здесь больше никого нет, все уехали, – сбивчиво оправдывалась Наталья. – Пожалуйста…

– Что случилось? – выйдя из палаты, уже спокойней спросил он.

– Привезли девочку, – голос медсестры дрогнул. – Она в приемной. Ножевое ранение. Проникающее.

Владимир с шумом выпустил воздух сквозь зубы. И это именно сегодня. Авария, раненая девочка. Еще не хватало, чтобы на их несчастную больницу свалился метеорит, а потом началось цунами.

– Насколько тяжело она ранена?

– Я не знаю. Там все в крови. Нож все еще в теле.

Девушка прикусила губу, и Владимир понял, что ей страшно.

– Ее привез какой-то мужчина. Сказал, что ее зарезала мать, вроде она сошла с ума. Я позвонила в милицию.

Он снова вздохнул.

– Она еще живая. А этот мужчина куда-то делся, – растерянно добавила Наталья, как будто это сейчас было важно.

– Ладно.

Не скрывая раздражения, Кузнецов нацепил на лицо маску и зашагал в приемное отделение.

– Пожалуйста, помогите ей, – прошептала Наталья, с надеждой глядя на его атлетическую спину.

Владимир втолкнул каталку в операционную комнату и закрыл дверь. Затем повернулся и внимательно посмотрел на ребенка.

Это была крошечная девочка, лет четырех или пяти. Ее волосы слиплись от крови, и лишь по нескольким прядям можно было судить, что они светлые. И, наверное, еще час назад были очень красивыми. На лбу большая вмятина, дырка сочилась кровью. Из живота девочки торчал кухонный нож, погруженный почти наполовину. В ногах ребенка валялся плюшевый заяц, весь перепачканный в крови.

«Она не жилец», – пронеслась у Кузнецова мысль. Наверняка пробито легкое – изо рта ребенка тоже шла кровь.

Только сейчас он обратил внимание, во что одета малышка – ее словно привезли с какого-то праздника. На ее разбитой головке каким-то чудом держался измятый ободок с изогнутыми усиками, а платье украшали полупрозрачные крылышки, одно из которых было сломано.

Бабочка.

Он осторожно коснулся тоненькой шеи девочки. Она была еще жива и дышала быстро и прерывисто.

Владимир вытащил пачку сигарет и направился к окну. Отворив пошире створку, он зажег сигарету.

Минуты через две-три ее сердце остановится, и тогда он спокойно вернется к жене. Если начинать реанимационную канитель, он провозится тут полночи. Нужно просто не мешать процессу, который уже фактически завершен.

Владимир вспомнил о жене. Блин, да ведь в эти секунды, которые он торчит здесь, он уже наверняка стал отцом! Он выпустил дым в окно, стряхнул пепел. «Одна жизнь зарождается, вторая заканчивается», – подумал Владимир философски, мельком бросив взгляд на умирающую девочку. Ничего личного, это закон жизни. Суровой и беспощадной жизни.

«Нужно будет хоть создать видимость работы, – он затянулся с озабоченным видом. – Капельницу приготовить, шприцы…»

– Папа…

Кузнецов дернулся вперед, будто его в спину ударили чугунной кувалдой. Сигарета выпала из пальцев. Он обернулся.

Девочка открыла глаза, придя в сознание.

– Зайчик, – прошептала она. – Где мой зайчик, папа?

Владимир шагнул вперед, стараясь держать себя в руках. Малышка смотрела прямо на него чистым и ясным взглядом. Он поразился, насколько красивы были глаза девчушки – прозрачно-голубые, словно вырезанные из небесного хрусталя.

– Папа?

– Я не твой папа, – кашлянул мужчина. Он снова натянул маску, поймав себя на мысли, что так чувствует себя более защищенным. Ему вдруг сделалось неуютно. Если сейчас сюда зайдет кто-то из руководства больницы и увидит, что он болтает с умирающим ребенком, ему несдобровать.

– Я люблю тебя, – очень тихо произнесла девочка.

«Она бредит», – в смятении подумал Кузнецов. Он метнулся в сторону, подкатил к девочке стойку с капельницей.

– Зайчик…

Владимир схватил зайца (он был мокрым, тяжелым и набухшим от крови) и чуть ли не силой вложил его в руку малышки.

На ее лице затеплилась слабая улыбка.

– Не делай больше нам больно. Мне и маме.

– Не буду, – рассеянно пообещал Владимир. Он принес шприц и некоторое время стоял, раздумывая. Девочка молча смотрела на него, тяжело дыша. Изо рта медленно сочилась кровь.

(когда же ты умрешь?!!)

«Сделай ей укол, ублюдок. Просто сделай укол, избавь ее от боли!» – визжал тем временем внутренний голос.

(она все равно умрет. Вот-вот… уже почти… ее надо в морг…)

Словно читая его мысли, девочка разлепила губы:

– Очень больно.

Ее пальчики легли на рукоять ножа.

«Если она вынет нож, то смерть наступит мгновенно».

Глаза ребенка закрылись.

«Не дай ей сделать это!»

Девочка потянула нож вверх, из широкой раны потоком хлынула кровь. Она всхлипнула, ее грудь выгнулась дугой.

Владимир стоял столбом, глядя на нее как завороженный.

Когда лезвие вышло полностью, с губ девочки сорвался вздох. Едва слышный, но Владимир сумел его услышать. После этого она прижала к себе зайца, который из белого медленно становился красным.

Он протянул трясущуюся руку к шее малышки. Затем отодвинул веки. Зрачки потеряли подвижность.

Девочка была мертва.

Где-то в коридорах раздались торопливые шаги, и Владимир, будто опомнившись, быстро сделал укол мертвому ребенку. К вене другой руки он кое-как подсоединил капельницу.

Потом сам открыл операционную и вышел наружу.

– Поздравляю, Владимир Георгиевич, – улыбаясь, обняла его акушерка. – У вас дочка…

Кузнецов тоже улыбнулся.

– Я счастливый отец!

– Как поступившая девочка? Слышала, у нее ранение?

Улыбка быстро угасла.

– К сожалению, ее привезли слишком поздно.

Акушерка с грустью покачала головой. Она перекрестилась, но Владимир уже этого не видел – он спешил к жене. К жене и дочери…

…К счастью для него, тогда вся эта история закончилась благополучно. Буквально через несколько минут после смерти Ксюши в больницу хлынул поток раненных во время столкновения электричек, и никому не было дела до какой-то мертвой пятилетней девочки, сжимающей в объятиях плюшевого зайца. Ее просто отвезли в морг, и все. А кто она и каким образом получила страшные раны – Владимир никогда не интересовался…

Пульт был разбит, и ему пришлось подниматься с кресла, чтобы включить воспроизведение диска с днем рождения Насти заново. Это был уже пятый или шестой раз. Бутылка коньяка, стоявшая на журнальном столике, стремительно пустела, а голова наливалась свинцом.

Осокина Даша.

Красивая стройная девушка. Она ему сразу понравилась, как только он увидел ее. А через неделю они переспали. То ли презерватив был некачественный, то ли еще что-то, но спустя какое-то время она сообщила Владимиру о беременности. Он был непреклонен, к тому же у него к тому моменту уже вовсю раскручивался роман с Ириной.

«Мало ли от кого ты залетела, – заявил он ей. – Нужны деньги на аборт, ты скажи».

Она молча проглотила обиду и ушла. Уволилась из больницы и вообще исчезла из его жизни. Больше он ее не видел. И даже не знал о появлении на свет своей дочери Ксюши.

Ксения Владимировна. «Надо же, а ведь она даже отчество дала ей по моему имени…»

Так это или иначе, но, судя по всему, в тот день у него одновременно умерла одна дочь и родилась другая.

«Ее привез какой-то мужчина. Сказал, что ее зарезала мать, мол, она сошла с ума», – вспомнились ему слова медсестры. Значит, у Даши поехала крыша, и она убила собственную дочь…

– Пора спать, – объявил он пустой комнате. Его мутило, ноги подкашивались, но он нашел в себе силы доковылять до спальни. И зачем он опять принялся пить?!

С улицы раздался тихий смех, к которому примешивался звук цепей. Он выглянул в окно.

Она была там. Призрачная тень, сотканная из лоскутьев тьмы и ночных кошмаров. Злобно хохоча, десятилетняя девочка раскачивалась на качелях, каждый следующий раз поднимаясь выше и выше. Выше и выше…

Владимир задернул штору.

– Прости меня, – прохрипел он.

25 апреля, воскресенье

Как ни странно, на этот раз пробуждение было не таким ужасным.

И тем не менее внутри царило некое гадостное чувство, словно он всю ночь провалялся в навозе. Владимир встряхнул головой. Все, с сегодняшнего дня с выпивкой он завязывает. Ну, разве что пару стопок на дне рождения Насти…

После душа он почувствовал себя просто отлично. На всякий случай выглянул в окно. Детская площадка была пустой. На качелях тоже никто не раскачивался. Кузнецов широко улыбнулся.

Он принялся собираться, мурлыча себе под нос какую-то песенку.

Владимир напевал, но все его мысли каруселью носились вокруг одной-единственной фразы, которую он обдумывал еще сегодня ночью.

Она сошла с ума и зарезала дочь.

ОНА СОШЛА С УМА И ЗАРЕЗАЛА ДОЧЬ.

Ира, его жена.

Она ведь стала немного другой.

«Конечно, другой, парень», – с готовностью подхватил скребущий голос-вилка.

А вся эта история пятилетней давности… Эти странные совпадения, и конец…

«Мне скоро десять лет, папа».

Да-да. Если бы тогда он спас Ксюшу, она была бы уже почти взрослой девочкой с потрясающей улыбкой и формирующейся грудью, при виде которой мальчишки уже спустя лет шесть будут с восхищением оборачиваться ей вслед.

«Все повторяется. Жизнь, она ведь как спираль», – снова заскрипел голос.

Он тщательно побрился, надушился одеколоном. Выйдя из ванной, Владимир нахмурился.

Следы. Снова эти следы.

Он закрыл глаза и простоял так несколько секунд.

Потом открыл.

Следы не исчезли. Словно нечто вылезло из своей поросшей травой могилы, пробралось сюда ночью и шлепало по квартире, пока он спал, надравшись.

– Ксюша?

Кузнецов прошел в детскую комнату. Кровать Насти была вся в грязных потеках, будто белье использовали в качестве половых тряпок.

– Ты ночевала тут? У меня дома? – вкрадчиво спросил он. Прошествовал на кухню. Стул тоже был грязным, на Настиной кружке – отпечаток губ.

– Кто ел из моей тарелки? – пробормотал Владимир, поднося кружку ближе. Понюхал, поморщился. Пахло дохлыми мышами и плесенью. – Кто сидел на моем стуле? Кто спит в моей кроватке? Ау, Ксю-уш!

Его глаза заблестели нездоровым блеском.

– Мы скоро увидимся, дорогуша, – усмехнулся он, бросая кружку в раковину. Послышался звон стекла.

Он надел свой любимый белый костюм, критически оглядел себя в зеркало, после чего стал набирать номер супруги.

– Увидимся, – уже тише добавил он. – Обязательно увидимся…

Когда в трубке раздался голос Ирины, лицо Кузнецова преобразилось, и он радостно воскликнул:

– Привет, солнышко мое! Поздравляю с днем рождения дочки!..

…Ирина поставила перед Настей миску с залитыми молоком хлопьями.

Девочка надула губы:

– Хочу вареную колбаску.

– Когда в обед сядем за праздничный стол, тогда и будет тебе колбаска, – сказала женщина. – И много чего другого вкусного.

Девочка вопросительно посмотрела на бабушку, молчаливо испрашивая у нее поддержки, но Валентина Ивановна лишь улыбнулась:

– Неужели нельзя пару часов потерпеть?

– Нет, – сообщила безапелляционно Настя. – У меня сегодня день рождения.

– Значит, все можно? Мы знаем, что у тебя день рождения, – спокойно кивнула Ирина, отпивая дымящийся кофе. – Скоро придет время поздравлений.

На кухню вошел пожилой мужчина. Несмотря на годы и взрыхленное морщинами лицо, в нем чувствовалась военная выправка. В его руках было несколько воздушных шариков. Это был дедушка Насти, отставной полковник.

– Что, лишние остались? – спросила Ирина.

– Нет, скотч ищу.

Леонид Александрович взял с холодильника липкую ленту и вдруг спросил:

– Твой-то не собирается к нам в гости, случаем?

Ирина на мгновение смутилась. В последнее время с Володей творилось что-то из ряда вон выходящее, и она уже начала побаиваться его.

«Говори правду. Не просто побаиваться. Я хочу развестись с ним», – мысленно произнесла она, поразившись, с какой легкостью пришла к такому решению.

– У нас временные трудности, – сказала она, избегая встречаться с тяжелым взглядом отца. – Ему тяжело сейчас. Но… это ведь его дочь. И он наверняка захочет увидеть ее в этот праздник. Он имеет полное право на это, папа.

– А я не хочу видеть этого человека в моем доме, – отчеканил старик. Было видно, что он едва контролирует себя от кипящей ярости. – Человека, который бросается на своих родных с ножом.

– Папа!

– Леня, прошу тебя, – вмешалась Валентина Ивановна, взяв руку мужа в свои ладони. Черты лица Леонида Александровича немного смягчились.

– Полчаса, – сказал он после секундного размышления. – И это последнее слово. Думаю, ему вполне хватит тридцати минут.

– А папа когда приедет? – спросила Настя, поняв, о ком идет речь.

– Скоро, – сказала Ирина.

– Не обижайся на отца, Ира, – подала голос Валентина Ивановна, когда старик покинул кухню. – Он очень переживает из-за всего этого.

– Я все понимаю.

Настя доела хлопья и, прокричав «спасибо», умчалась. Ирина стала собирать посуду, но мать решительно остановила ее.

– Я сама. Лучше иди, посмотри наряд для Настюши. Ты ведь говорила, что у них скоро какой-то праздник в саду? Мы ей с дедом чудесный костюм приготовили! Отец тебе покажет.

– Спасибо, ма…

Телефонный звонок не дал Ирине договорить.

– Оп. Легок на помине, – с легкой досадой проговорила она, беря мобильник. – Да! Привет.

Некоторое время она молчала, потом, перехватив пытливый взгляд матери, сказала:

– Хорошо. Можешь приезжать прямо сейчас. Только времени у тебя будет немного. И это не обсуждается. Пока.

Владимир плюхнулся в машину. Поймал в зеркале свое отражение и глумливо подмигнул сам себе.

– Вперед, – скомандовал он, трогаясь с места.

Если все будет хорошо, через пару-тройку часов он будет у них. Правда, почему-то Ирина сказала, что времени на общение с Настей будет всего полчаса, но он не стал возмущаться по этому поводу. Главное – доехать.

Уже когда его «Лексус» несся по МКАДу, он неожиданно вспомнил, что забыл взять подарок Насте. Эти сраные ролики с не менее сраными шлемами-наколенниками и прочими нажопниками, хе-хе. Но это не сильно расстроило мужчину – он помнил, что на трассе по дороге на дачу будет несколько точек, где торговали детскими товарами.

Остановившись возле одной из них, он начал выбирать подходящую игрушку, как вдруг его внимание привлек громадный белый заяц.

– Привет, парень, – прошептал он, не сводя глаз с игрушки. – Давно не виделись?

Он заплатил продавцу и, усадив тушу зайца на переднее сиденье, двинулся дальше.

«Цветы, – промелькнула у него мысль. – Цветы для Иры».

Когда он купил розы и вновь сел за руль, ему показалось, что заяц изменил позу. Или ему показалось? А может, у него началась шизофрения?!

– Дитям мороженое, бабе цветы, – повторил он крылатую фразу Папанова из «Бриллиантовой руки». Исподлобья посмотрел на зайца. Тот ухмылялся, глядя на него своими круглыми блестящими глазами.

«Все повторяется, парень».

Владимир чуть не подпрыгнул. Отвратительный мертвый голос раздавался у него в голове.

Ухмылка зайца стала шире. Она была отталкивающая. Словно кто-то щипцами раздвинул края гнилой раны.

– Она убьет ее? – глухо спросил Кузнецов. – Убьет мою дочь?

– Ранит, – осклабился заяц. Стали видны его зубы – желтые, выпирающе-здоровенные, как у дряхлой кобылы. – Она ее продырявит ножом, а потом твоей девчонке дадут умереть. В больнице. Как это когда-то сделал ты.

– Нет!!! – заорал Владимир, теряя остатки самообладания. Машину резко вильнуло в сторону, и он чуть не врезался в «Газель».

– Я успею? – спросил он без особой надежды.

– Может быть.

Заяц зевнул, и Кузнецова обдало вонью разложения. Заяц гнил заживо.

«Как он может гнить? Он ведь плюшевый».

– Ты не знаешь главного.

– Что? Что она родит мутанта? Я знаю это!

– В ее чреве их уже трое. Вечером отпочкуется еще один. Они будут размножаться, как крысы. Они заполонят этот чертов город и уничтожат все живое.

– Я убью ее.

Заяц захихикал, и Владимир присоединился к нему. Если бы его лицо могли разглядеть сотрудники ГИБДД, его немедленно остановили бы – совершенно безумный взгляд и пепельный цвет кожи буквально вопили о том, что человеку срочно требуется психиатрическая помощь.

Владимир протянул руку и поддел ногтем глаз зайца. Оттуда потекла коричневая жидкость. В зловонной глазнице копошились черви.

– Я в норме, парень, – успокоил его заяц. – У меня для тебя еще новость. Она с ними. Настя то есть, – понизив голос, сообщил он.

– Настя? – Владимир был ошеломлен.

– Они все меняются, парень, – проскрипел плюшевый монстр. – Сожалею.

Владимир подумал о ноже, который он неизвестно зачем положил в бардачок.

– Эй, откуда ты все знаешь? – спросил он, но ответом ему была тишина. Кузнецов скосил глаза. Блестящие искусственные глазки бессмысленно глазели на дорогу. Заяц молчал.

Да и не мог он ответить. Ведь, по большому счету, это всего-навсего игрушка. Обычная плюшевая игрушка.

Через сорок минут он был на месте. В салоне машины витал одуряющий запах роз – Владимир купил пятьдесят одну штуку. Не забыл он и о родителях жены – теще припас шоколадный тортик, тестю – бутылку виски.

Когда он уже собирался выйти из машины, ему неожиданно позвонил Логвиненко.

– Макс, у меня почти нет времени, – сказал он, прежде чем детектив успел открыть рот. – Говори очень быстро.

– Володя, это касается того дела, насчет убийства. Девочка, Ксюша, помнишь?

– И что?

(я сам все уже давно знаю)

– Ее смертельно ранили на собственном дне рождения.

Дверь открылась, и они вышли из дома.

(они все меняются)

Кузнецов аккуратно положил трубку на сиденье.

Извини, парень. Я потом тебя дослушаю.

Потом он увидел Настю, и его брови подскочили вверх.

Бабочка.

(Она с ними)

– Папа, папа! – захлопала в ладоши девочка и побежала к машине.

Владимир вылез наружу и крепко обнял дочку.

– Привет, родная, – прошептал он. Глаза его превратились в ледяные осколки. – Смотри, что я тебе привез.

Он мягко обошел автомобиль и достал с переднего сиденья игрушку.

Заяц улыбнулся уголком рта.

«Мы же работаем в связке, парень?»

Верхняя губа набитого ватой ушастого урода слегка задралась, обнажая громадные зубы.

«И как только они помещаются у него во рту?» – почему-то подумал Владимир.

Губа зайца опустилась обратно, как заслонка.

Слава богу, никто, кроме Кузнецова, этого не видел.

– Классный зайчик! – в восторге прокричала Настя. Взвалив его на плечо, она побежала в дом. Владимир видел морду игрушечного чудовища, подпрыгивающую в такт движениям дочери. Заяц злобно ухмылялся, и эта ухмылка предвещала беду.

– У тебя есть… – начала говорить Ирина.

– Да, я знаю, милая, – кивнул Владимир, прервав ее на полуслове. – Полчаса. И уж будьте уверены, я использую их на все сто.

Эта фраза развеселила его, и он издал смешок. Всучив подарки теще и тестю, он передал букет Ирине. Она вдохнула аромат свежих роз, и щеки ее зарделись.

– Это тебе, любимая, – нежно улыбнулся Владимир. Ирина тоже ответила улыбкой. Настоящей, не фальшиво-напряженной, а искренней и лучезарной. Владимир в такие моменты любил ее еще больше.

Впрочем, это ничего не меняет. Уже слишком поздно.

– Ты такой нарядный, – заметила Ирина.

– Пройдемте в дом, – мягко предложил он. – У меня для вас сюрприз.

От него не ускользнул недоверчивый взгляд тестя.

«Не верю ни единому твоему слову. И виски твое наверняка полное говно», – читалось на его окаменевшем лице.

Собственно, сейчас Владимиру было совершенно наплевать, что о нем думают родители Ирины. Главное, чтобы они вошли в дом. И что самое важное, они не должны ничего заметить.

(к примеру, гвоздодер и нож, которые были спрятаны у него за поясом)

Тем временем из его телефона, который все так же лежал на пассажирском сиденье «Лексуса», доносился невозмутимый, слегка искажаемый помехами голос Максима:

– …сначала все думали, что бойню устроила мать девочки, Осокина Дарья. Потом, когда начали копать, выяснилась правда. Ее и девочку зарезал сожитель. А преподнес это так, что, мол, Осокина головой тронулась, дочь свою искромсала, а потом с собой покончила… Его потом поймали, судили. Он недавно на зоне богу душу отдал. Кстати, по тому бомжу в подземном переходе. Он и правда умер, Винеев Игорь его звали. Но у него не было детей, и никаких девочек «Скорая» от него не привозила… Ты слышишь, Володя? Алло? Алло?!

Первым, понявшим, что происходит что-то не то, был Леонид Александрович. Как только они поднялись по ступенькам наверх, Владимир грубо затолкал всех внутрь, ловко заперев изнутри дверь. Он спрятал ключ в карман, и его рот разъехался до ушей, как у спятившего клоуна.

– Валя, Ира, наверх! – страшно вскричал Леонид Александрович, видя, как его зять, откинув полы пиджака, словно ковбой, вытаскивает из-за пояса громадный тесак и гвоздодер.

«Я же предупреждал», – взрыхлила мозг паническая мысль.

Валентина Ивановна испуганно заголосила, пятясь назад.

«Ружье», – мысленно проговорил про себя старик. Но Владимир уже шел на его жену.

Он бросился к ним.

Первый удар гвоздодера в голову бросил старую женщину на пол. Из проломленного черепа стала толчками хлестать кровь.

– Мама!!! – взвизгнула Ирина, ее лицо превратилось в отталкивающую маску. – Что ты наделал?!

– Ира, беги за Настей. Звони в полицию, – прохрипел Леонид Александрович. Он вцепился в пиджак Кузнецова, пытаясь заломить ему руки, но тот, развернувшись, оттолкнул его и всадил ему нож в живот.

– Я отправлю вас… отправлю, – пыхтел Владимир. – Туда, откуда вы вылезли, твари…

Он брезгливо толкнул ногой обмякшее тело тестя, и пожилой мужчина, не удержавшись, упал. Истекая кровью, Леонид Александрович медленно пополз в другую комнату. Туда, где находился сейф с охотничьим ружьем. Из глубокого разреза выглянули внутренности, и он прижал их рукой, чтобы они не вывалились совсем.

– Думала, я не знаю, что ты задумала? – шипел Владимир. Он взмахнул тесаком, срубив Ирине нос и часть щеки. Воздух завибрировал от душераздирающего вопля. Держась за болтающийся кусок мяса на лице, Ирина на заплетающихся ногах заковыляла к Насте, но Кузнецов, зверея, ударил ее в спину. Удар был такой силы, что лезвие сломалось, попав в позвоночник, и он отшвырнул непригодное оружие в сторону. Взял со стола новый нож, замахнулся… Еще разок…

Ирина остановилась, глядя на дочь широко распахнутыми глазами. Потом без звука опустилась вниз.

– Папа! Папочка, не надо! – закричала Настя. Она зарыдала, в ужасе глядя на дикую расправу, ноги ее подогнулись, и она села на пол.

– Я не дам тебе родить уродов, – продолжал шипеть Кузнецов, остервенело тыкая им в дергающееся тело жены. После двадцать третьего раза конвульсии стихли.

Он поднял голову и столкнулся взглядом с зайцем. Тот вальяжно восседал за столом.

– Хочу увидеть их вживую, – словно оправдываясь, пояснил Владимир. Он начал вспарывать по кругу, словно консервную банку, набухший живот Ирины. Заяц понятливо кивнул и потянулся за конфетой, лежащей в стеклянной вазочке.

– Ты не будешь разочарован, – проскрипел он, отправляя батончик в плюшевый рот.

Кузнецов держал наготове гвоздодер. Он не даст им уйти, ни одной твари…

– Володя… что ты делаешь?

Кузнецов медленно повернулся. Валентина Ивановна с кряхтеньем встала на четвереньки.

– Не убивай нас. Пожалуйста.

Оскалившись, Владимир взмахнул гвоздодером. Удар пришелся четко между глаз, застряв в лобной кости, и ему пришлось упереть в грудь старухи ногу, чтобы выдернуть его. Больше она не поднималась, и Владимир снова занялся Ириной.

– Будь аккуратен, – наставлял его заяц, продолжая поглощать конфеты. Его рот был уже весь коричневым от шоколада. – Они кусаются, знаешь ли.

Кузнецов кивнул, продолжая работу. Когда все было готово, он издал растерянный возглас. Внутри Ирины ничего такого не было. Ни мутирующих пауков, ни осьминогообразных тварей. Ничего. Вместо них его взору предстал скорчившийся эмбрион. Ребенок?

Владимир медленно выпрямился. Белый костюм был с головы до ног забрызган кровью.

– Ты меня обманул, – тупо произнес он, вытирая лоб. Вытащил из изуродованного тела жены едва сформировавшийся плод. С него что-то стекало, густое и липкое. Он обрезал пуповину и поднял его на уровне глаз, часто моргая, словно от яркого света.

(Арсений. Сынок…)

Потом швырнул на стол. Эмбрион перевернул вазочку с конфетами, липко шлепнувшись прямо перед зайцем влажной тряпкой.

– Это, по-твоему, похоже на мутанта?

Заяц снисходительно улыбнулся, как если бы имел дело с тупым ребенком:

– Ты видишь то, что выгодно им. Я же говорил, они меняются. Вот, гляди!

С благоговейным ужасом Владимир смотрел, как из кровавого фарша на столе мгновенно проклюнулись тоненькие лапки, покрытые черными волосками. Существо заверещало, с чавканьем отлепив бесформенное тело от стола, и уже хотело было засеменить прочь, но заяц ловко пригвоздил мутанта вилкой. Паук заверещал еще громче, суча мокрыми от крови лапками.

– Вот так. А ты мне не верил, – самодовольно сказал заяц, накрывая извивающуюся тварь вазой из-под конфет. Он громко рыгнул:

– Осталось дело за девчонкой. Она у них главная.

Владимир нащупал пальцами скользкий от крови гвоздодер.

В этот момент прозвучал выстрел, и он упал, неуклюже взмахнув руками. Лицо приняло недоуменно-капризное выражение, после чего его тело застыло в неподвижности.

– Сволочь, – сквозь зубы проговорил бледный как смерть старик. – Тварь.

Трясущейся рукой Леонид Александрович перезарядил ружье и медленно пополз вперед, оставляя за собой багровую дорожку. Рану все-таки прорвало, и мешок внутренностей вывалился наружу, разматываясь и волочась за ним, как поводок собаки, сбежавшей от хозяина.

При виде распотрошенной дочери его запавшие глаза наполнились слезами.

– Ублюдок…

Нужно добить его. Он наверняка еще жив.

Когда Леонид Александрович приблизился к убийце своей семьи на расстояние вытянутой руки, Владимир открыл глаза. В его левом боку быстро разрасталось алое пятно, внутри что-то истерично дергалось, стегая острой болью, словно кто-то прожигал ему плоть паяльником.

– Сдохни, – хмуро сказал Леонид Александрович, наставляя на него ружье.

– Дедушка… – жалобно протянула Настя.

Старик непроизвольно повернул голову, и в следующее мгновенье Кузнецов, поднявшись, с воплем загнал ему нож в плечо. Леонид Александрович застонал. Следующий удар пришелся в рот. Настя завизжала, закрыв лицо руками.

– Ии… ыыыыыыы, – замычал полковник в отставке, но лезвие неумолимо продвигалось вглубь, рассекая язык, щеки и гортань. Владимир повернул лезвие, и глаза старика потухли. Изо рта вырвался фонтанчик крови, россыпью обрызгав лицо его зятя.

– Ты никогда не любил меня, старый хрыч, – сплюнул Владимир, вытаскивая нож. Старик замертво свалился на пол. Вытекающая из него кровь быстро смешалась с кровью убитой жены.

– Настеныш? – позвал Владимир. Шаркая ногами, он направился на второй этаж. – Где мой котенок? Где мой любимый котенок?

(не котенок. Бабочка)

– Ладно. Где моя бабочка?! – заорал Кузнецов, и на его виске яростно запульсировала синяя жилка. – Я все равно найду тебя, тварь!

– Она на втором этаже, – подсказал заяц, гнусно улыбаясь.

Владимир быстро нашел дочь. Она пряталась под кроватью.

(она у них главная)

Бабочка. Тварь в божьей личине.

– Вылезай оттуда, моя сладкая, – тяжело дыша, прохрипел он.

– Папа, не надо, – сказала Настя. Она с мольбой смотрела на обезумевшего отца. Глаза ее блестели от слез. – Зачем ты убил маму?

Скрюченная рука ухватилась за ее ногу и выволокла рыдающую девочку наружу.

– Папа!!!

Настя укусила за палец Владимира, и тот, матернувшись, ударил ее гвоздодером. Голова девочки колыхнулась, безвольно свесившись на грудь. Из дырки на лбу стала просачиваться кровь.

– Закончи все прямо сейчас.

Владимир обернулся. Заяц стоял в дверном проеме, буравя его своими злобными глазами-пуговками.

– Ну же, – поторопил он, нервничая. – Она неправильная. Они все не такие, как ты.

Словно в замедленной съемке, Владимир поднес нож к груди бесчувственной дочери.

– Давай! – брызгая слюной, завизжал плюшевый гоблин. Его уши тряслись, как две грязные пакли, он возбужденно дышал, словно испытывая оргазм. Мех под глазами-пуговками быстро намокал от гноя, сочащегося из мертвых глазниц.

– Боже, прости меня, – шептал Владимир, нажимая на рукоятку ножа. Детская нежная кожа лопнула, впуская в беззащитно-щуплое тельце заточенную сталь. Настя вздрогнула, и ее веки приоткрылись. Уголки глаз блеснули влагой. Он наклонился и лизнул, чувствуя теплую солоноватость слез.

– Папа…

Владимир выпрямился, облизав губы.

Господи. Детские слезы. Слезы его дочки.

Его затрясло от содеянного. Он резко обернулся. Никакого зайца не было.

(и не могло быть)

– Мне больно, – захныкала дочка, хватаясь пальчиками за нож.

– Подожди, родная, – запинаясь, произнес Кузнецов. Затмение медленно отступало прочь, плач раненой дочери мгновенно отрезвил его. Что с ним было?! ЧТО ОН НАТВОРИЛ??!!!

Он застонал, обхватив виски окровавленными ладонями.

Потом подхватил умирающую дочь на руки и побежал вниз по ступенькам. Его затошнило, когда он увидел растерзанные трупы в холле. Иринка… Его сын…

Ботинок наступил на плюшевого зайца. Он остался лежать на полу, немигающе глядя в потолок.

Кузнецов с трудом открыл дверь и, спотыкаясь, кинулся к машине.

– Держись, малышка, – шептал он.

– Папа. Не делай нам больно.

Владимир до крови прикусил губу.

– Не буду. Больше никогда не сделаю тебе больно.

– Где мой заяц, папа? – тихо спросила Настя.

– Я… привезу тебе его, – вымученно ответил он, но, с дрожью вспомнив ухмылку и желтые клыки, добавил: – Нет… лучше я тебе куплю другого… другую игрушку.

Он смотрел прямо перед собой. Боже, помоги нам добраться до больницы.

Дорога была почти пустая, и они ехали очень быстро.

Дай Бог, чтобы они успели.

Дай Бог, чтобы им попался хороший хирург. Который никуда не спешит.

Дай Бог, чтобы Настеныш выжила.

Боже, дай ей силы.

Боже.

Михаил Киоса

Игроки

Початая бутылка – уже вторая – снова пошла по кругу. Отхлёбывали прямо из горлышка, шумно выдыхая перед этим воздух. А как быть, если порыв ветра, стоило только поставить стопку стаканов на скамейку, тут же сдул лёгкий пластик в канал? Переться с набережной в магазин никому не хотелось.

Девушки, которые поначалу морщили носики и ломались, утверждая, что не пьют коньяк, да к тому же вот так по-варварски, теперь даже не думали пропускать свою очередь. Раскрасневшиеся от спиртного и собственных мыслей, они были чудо как хороши – особенно в глазах молодых людей.

– Х-хорошо вошёл! – улыбнулся Юрец, худощавый среднего роста шатен с подвижным лицом, на котором выделялись чуть свёрнутый набок нос и насмешливые серые глаза. Достав из пачки очередную сигарету, он прикурил и передал бутылку Свете, не упустив возможность коснуться пальцами её руки. – Знаешь, Светка, могу поспорить: есть и другие штуки, которые тоже хорошо входят. Как по маслу!

Света, крашеная блондинка с высокой грудью и узкой талией, захихикала, вильнула крутыми бёдрами, затянутыми в белые джинсы, и, выдохнув, обняла горлышко губами. На стекле появился новый отпечаток ярко-красной помады. Девушка подняла бутылку повыше, слегка прогнулась в пояснице. Нижний край розовой блузки чуть задрался, и Юрец, который сидел на скамейке прямо перед девушкой, не преминул легонько шлёпнуть ладонью по оголившемуся животу.

Он поймал взгляд Светкиных карих глаз и ощутил, как в штанах стало тесно: чёрт, прямо сейчас, что ли, деваху домой утащить, благо предки уже смотались в гости? Она, похоже, только этого и ждала, забавляясь с бутылкой.

Чуть поразмыслив, юноша всё же отказался от этой идеи. Так поступать – не по-дружески. Ничего, успокоил он себя, своё не уйдёт, у них впереди вся ночь. А пока пусть Светка в себя приходит. Весь день ходила сама не своя, отмалчивалась. Только на набережной оттаивать начала.

Димастый – коренастый веснушчатый парень с соломенными волосами и бледно-голубыми, словно выцветшими, глазами – глядя на Свету, крякнул и покрутил головой, а затем с завистью уставился на Юрца: везёт же некоторым! Нет, его Ленка тоже была неплоха: пусть не такая стройная, но подержаться есть за что, и в койке кувыркалась только в путь. Да и в городе с ней показаться не стыдно было, пусть даже она то и дело трещала про настоящую любовь.

Но Светка была круче, факт. В глазах Димастого она стояла вровень с Полиной, девушкой Царя, пусть и не была на неё похожа. Полину – медноволосую дюймовочку ростом по плечо Димастому, с небольшой грудью и плавными очертаниями фигуры – Царь однажды сравнил с морской волной. Ты, сказал, такая же изящная да лёгкая. Не идёшь – перетекаешь. И вся сияешь, как вода на просвет.

Так оно и было, и Димастый ничего не имел против того, что с самой классной девчонкой гуляет самый классный пацан.

А вот Юрец и рядом с Царём не стоял. Царь учился не где-нибудь, а в МГИМО, качался, рожа у него кривой не была, и говорить он умел красиво. А Юрец… а что Юрец? Простой пацан, вот как он, Димастый. Оба они – самые обычные. Разве что Юрец балабол был ещё тот, вот и вся разница. Так какого ж хрена другану так повезло?

– Эй, Димастый, заснул, что ли? Бери, пока дают!

Парень вздрогнул, выныривая обратно из своих мыслей, и обнаружил перед носом бутылку коньяка, которую Света держала на вытянутой руке.

– Юпитеру больше не наливаем, – донёсся до него голос Царя – Сашки Царёва. Высокий широкоплечий парень с русыми волосами и яркими, как весеннее небо, голубыми глазами сидел верхом на скамейке, приобняв за талию Полину, устроившуюся на его правом колене. Белая футболка плотно облегала рельефную грудь, светло-серые летние брюки натянулись на мускулистых бёдрах. Взглянув на Царя, Димастый схватил бутылку и отсалютовал ею.

– За милых дам! – крикнул он и наполнил рот коньяком.

Сюда, на набережную, ребята пришли уже вечером, часов в девять, после целого дня веселья. Это была их традиция. Каждый год друзья отмечали день рождения Царя, который приходился на двадцать шестое августа. А с тех пор как закончилась школа и все разъехались кто куда, на этот день назначалась ещё и финальная гулянка – она ставила точку в недолгих совместных каникулах, когда ватага собиралась воедино в родном городе.

Следующим утром Царю предстояло возвращаться в Москву. По этому поводу Полина уже начала вешать нос. Каждый год она ждала, что Царь возьмёт её с собой и они будут жить вместе, но раз за разом её мечты разбивались о Сашины отговорки. Звучали они на редкость убедительно, и, глядя ему в глаза, им нельзя было не верить. Но затем Царь уезжал, и застарелые сомнения вновь оживали в душе девушки. Конечно, она часто приезжала к нему – то на выходные, то на зимние каникулы, да и он тоже время от времени наведывался сюда, но… Кто его знает, какая коза крутится рядом с ним, пока Полина далеко? А в том, что кто-нибудь крутится и клинья подбивает, девушка не сомневалась – её Сашенька был парнем не из последних.

– Эй, котёнок, – Царь, как всегда, засёк перемены в её настроении и тут же отреагировал. – Ну-ка, хвост подними! Не фиг вечер портить. Я тебя жду через пару недель, уже сюрприз приготовил. Держу пари, тебе понравится.

Полина вскинула на него карие с золотистыми искорками глаза и неуверенно улыбнулась.

– Давай-давай, нечего сырость разводить. Чуть-чуть потерпеть осталось. Вот закончу учёбу, и мне стажировку предложат за рубежом. А я тебя с собой возьму – будешь мне любимой женой.

Царь говорил уверенно – как всегда. Словно наперёд знал, как жизнь сложится. И что вуз окончит как надо, и что стажировку ему тут же предложат хорошую. А то, что Полина дождётся и скажет «да», вообще обсуждать нечего – только так и никак иначе.

– Держи вот, освежись! – он протянул девушке бутылку. И, подражая кумиру их подростковых лет, добавил. – Не думай ни о чём, что может кончиться плохо.

Полина с готовностью приложилась к бутылке. В самом деле, какая она дура: чуть не испортила всем настроение! Можно подумать, Саша в первый раз уезжает или навсегда.

Коньяк обжёг горло, но далеко не так, как час назад, когда они открыли первую бутылку. Тогда у Полины аж слёзы из глаз брызнули, а сейчас очень даже ничего оказалось. Юра прав, приятно пошёл. Вспомнив его слова, девушка улыбнулась и, заведя руку Саше за спину, погладила крепкие ягодицы через тонкую ткань. Это её парень, и только её. А если какая-нибудь курица… если какая-нибудь курица только подумает его отбить!.. что ж, пусть попробует.

Полина теснее прижалась к Саше и горячо прошептала ему на ухо:

– Хочу тебя! Давай уйдём отсюда, любимый!

– Ммм, – отозвался он и, пробравшись рукой под короткую бежевую юбку, положил ладонь на внутреннюю сторону бедра. Чуть сжал пальцы и хмыкнул, услышав прерывистый вздох Полины. – Не сейчас. Успеем. Тут ещё не стало скучно. Предвкушай пока, нагуливай аппетит, милая.

– А я и так уже… нагуляла, – хихикнула она, – дальше некуда.

– Всегда есть куда, – рассудительно заметил Царь, слегка куснул её за мочку уха и, подавшись вперёд, поинтересовался:

– Ну, придумал кто-нибудь интересный тост? А то всё за дам да за дружбу… надоело, – и предупредил: – Кто предложит за мой день рождения или за удачу, того отправлю искупаться.

– За здоровье? – тут же откликнулся Юрец. И, паясничая, отскочил назад якобы в ужасе.

– За приключения! – вдруг ни с того ни с сего брякнул Димастый.

– За приключения?.. – протянул, словно пробуя слова на вкус, Царь. – А что, очень даже. Тогда – за приключения!

Отхлебнув из бутылки, Царь приосанился, принял надменный вид и провозгласил:

– Нам, милостью Божией вседержителю российскому, нравится этот тост. Жалуем вас, граф Птичкин, коньяком из наших погребов.

И он под общий хохот протянул Димастому бутылку.

– Приключения… – протянул Юрец, когда все поддержали тост, изрядно поубавив остававшееся количество коньяка. – Это, конечно, хорошо, да где их взять? Вот у меня самое крутое приключение – это борьба со страшным зверем – сушняком поутру. Достал, сука, ни одна попойка без него не обходится. Побеждаю-побеждаю, а он снова возвращается!

Закопчённые стены – особенно возле иллюминаторов, из которых вырывалось наружу пламя. Чернеющий дверной проём, искорёженная дверь, распахнутая настежь. На ней виден смазанный след чьей-то ладони, соскользнувшей вниз.

Мёртвое место. Оно ждёт, оно зовёт, и противиться его зову не хватит никаких сил. Но к чему пробовать, если нет желания противостоять?

Ноги делают первый шаг к краю набережной.

– Сиквел, – изрёк Царь, чуть покачнувшись на спинке лавки, но тут же поймал равновесие. – Это называется сиквел. Монстра побеждают, а он снова тут.

– А я знаю, – промурлыкала Светка, не отрывая взгляд от Царя.

– Что ты знаешь? – поинтересовался тот, продолжая рассеянно поглаживать Полину по ноге. Девушка склонила голову ему на плечо и прикрыла глаза, стремясь без остатка вобрать в себя эту скупую ласку.

Света одёрнула блузку и наклонилась вперёд, беззастенчиво открывая взгляду Царя просторы декольте. Сидевший перед ней Юрец не упустил момент и, оттянув ткань пальцем, заглянул вглубь, рассчитывая на ответную реакцию. Но её не последовало: Светка, улыбаясь, смотрела только на Царя.

– Я знаю, где можно найти приключение. Прямо сейчас.

– Я тоже знаю! – не удержавшись, заржал Юрец и попытался усадить девушку себе на колени. – Тут совсем рядом, Светка, ты уже почти его нашла – на всю задницу!

Он похлопал себе по штанам, но девушка никак не отреагировала на намёк.

– И что же это за приключение? – внешне лениво поинтересовался Царь, но Света, поймав его взгляд, улыбнулась ещё шире и облизнула языком губы.

– Тут рядом. В самом конце причала.

– Там же… – подала голос до этого молчавшая Леночка.

– Ага, верно, там «Феликс Дзержинский» стоит.

– И что с того, что он там стоит? – спросил Царь. – Тут много чего стоит. Памятник вон торчит загаженный. Может, предложишь на него карабкаться?

– Ты просто не знаешь, – сказала Света. – Из него плавучее казино сделали прошлой осенью. Оно тут взад-вперёд ходило, а народ на борту играл. А месяца три назад там пожар был.

– Народу сгорело… – протянул Димастый. Поёжился. – Трупы, говорят, везде находили. Кто в огне, кто от дыма. А некоторых из воды потом выловили. За борт сиганули, да бухие были, утонули. Вот и стоит теперь. Решают, что с ним делать.

Уже потом те, кому повезло выжить, говорили, что ощутили лёгкий запах дыма. Клялись даже, что пытались предупредить других. Вряд ли. Она, во всяком случае, не верила в это. Там в залах было так накурено, что распознать новый запах не смогла бы и ищейка. Да к тому же балом правил азарт: ставки росли, целые состояния переходили из рук в руки. Куда там обращать внимание на дым!

В глазах Царя мелькнуло понимание.

– Плавучее казино, значит? Да ещё после пожара? Хм… что ж вы раньше молчали?

– Да как-то к слову не пришлось, – сказал Юрец, а затем, осёкшись, вытаращился на друга. – Погоди, Царь. Так ты что, всерьёз туда намылился?

– Я ещё не решил. Думаю пока что. А ты, похоже, уже штанишки намочил? Слабо стало?

Света хихикнула. Заулыбался и Димастый – подловили Юрца-молодца.

– Да ну тебя, – отмахнулся Юрец. – Чего тут слабо-то? Ну судно, ну сгорело. Тоже мне, приключение. Вымажемся все в саже, только и всего.

– Юра прав, – Лена встала со скамейки и, поджав пухлые губы, обвела друзей взглядом больших серых глаз. Кто-нибудь, может, назвал бы её слегка полноватой, другой же сказал бы об очень аппетитных формах. На встречу друзей девушка надела длинную юбку салатового цвета, чтобы скрыть ноги, по мнению девушки – короткие и толстоватые, и короткий голубой топик, который выгодно подчёркивал пышную грудь. Плетёные босоножки удобно сидели на ногах, позволяя хозяйке не выбирать, на что наступать при ходьбе. – Нечего там делать. Да и… страшно. Столько людей…

Девушка зябко повела плечами.

Царь молчал и улыбался. А потом, подавшись вперёд, сказал:

– А помните, как мы чердаки исследовали да подвалы? Начитались всякой мистической хренотени и лазили там, призраков да зомби искали?

Друзья дружно кивнули.

– Коленки у всех дрожали, я помню. Даже мне слегка не по себе было. Знал ведь, что нет там ничего, а всё равно мандраж был. Помнишь, Юрец, как ты однажды спрятался, а потом подкрался сзади и руку мне на плечо положил?

Юра заржал. Друг тогда подскочил и завопил, как ошпаренный. Засмеялись и все остальные.

Царь, ссадив разомлевшую Полину на спинку скамьи, одним движением соскочил на землю.

– Дамы и господа! – его глаза сверкали, губы растянулись в широченной голливудской улыбке. – То-о-олько одна ночь! То-о-олько сегодня! Казино «Огни Лас-Вегаса» ждёт вас! Играйте и выигрывайте! Делайте фотографии на память – ручаюсь, уже завтра эти снимки будут стоить десятки тысяч долларов! Ну же, дамы и господа, смелее!..

Царь на миг застыл, а затем, сжав кулак, оттянул средний палец и вскинул руку вверх.

– Поимейте фортуну, пока она не против!

Ноги встают на палубу и делают шаг. Здравствуй, новое мёртвое место. Раскрываются объятия. Постоять вот так, раскинув руки – давний ритуал. Очень приятно поприветствовать смерть, прошедшую мимо. Закрыть глаза и улыбнуться, чувствуя, как жизнь с особой силой бурлит в каждой частице тела. И – внутрь, скорее внутрь. Погрузиться в мёртвое место с головой.

Постояв так пару секунд, Царь встряхнулся, словно освобождаясь от наваждения, и посмотрел на друзей.

– Короче, я иду. Прощёлкать такое – хрена с два! А вы – как хотите. Можете валить, если детское время уже вышло. Только в следующий раз фиг я с вами за приключения пить буду. Кстати!..

Он вынул из руки Димастого бутылку с остатками коньяка, сделал щедрый глоток и, вернув её обратно, зашагал по набережной размашистым шагом.

Друзья переглянулись. А потом, не сговариваясь, припустили вслед за ним, ощущая, как возбуждение Царя обжигающим потоком несётся по их венам. Первой, обогнав даже парней, до него добралась Светка, благо была в удобных кроссовках и джинсах. Не то что Полина, напялившая туфли на высоком каблуке.

В реке, напротив покинутой ребятами скамейки, что-то плеснуло. Должно быть, играла крупная рыба.

– Вместе – это хорошо, – Царь обнял за плечи Юрца с Димастым. – Оттянемся на славу! Только знаете что?..

Друзья остановились.

– Мы ж туда не на пять минут идём. Надо карты, что ли, купить и ещё коньяка с закусью. Устроим настоящую вечеринку в казино!

Предложение было встречено с восторгом. Парни понимающе переглядывались, девушки, улыбаясь, делали вид, что не замечают этого. Все предвкушали будущее веселье.

В ближайшем круглосуточном магазине Царь, покопавшись в висевшей на боку сумочке, кинул на прилавок кредитную карточку и потребовал три бутылки лучшего коньяка, несколько пакетов сока, минеральной воды, а ещё – плиток шоколада и дорогих конфет для девушек.

– Царь, стаканы, – хохотнул Юрец. – Мы ж теперь не босяки какие-то, мы ж в казино идём.

– Сударь, нас оскорбляет ваше недоверие к нашей памяти! – Царь вздёрнул подбородок и бросил на друга надменный взгляд. – Следили бы лучше за собой. Вы не упомянули про карты.

Через секунду оба ржали.

Добравшись до набережной, ребята притихли. «Феликс Дзержинский» стоял в самом конце причала, тонущем в сгущающихся тенях. Свет фонарей туда почти не доставал.

– Очень хорошо, – Царь кивнул и оглядел друзей. – Уже темно. Пойдём рядом с набережной, по парку. Народу вроде нет, но чего зазря светиться?

Идя между деревьев, они пытались хранить молчание, но возбуждение то и дело давало о себе знать нервными смешками и ойканьями, когда до девушек дотрагивалась чья-нибудь рука.

– Тихо вы там, павианы! – обернувшись через плечо, беззлобно прошипел Царь, который и сам с трудом держал себя в руках. – Вот на корабль проберёмся, там и устроите брачные игры, если уж так припёрло.

Тьма позади него захрюкала на разные голоса, пытаясь удержать в себе рвущийся наружу смех.

То самое дерево. Она хорошо его запомнила. На всю жизнь. За ним она пряталась в ночь пожара. И смотрела, смотрела, смотрела – на пылающие палубы, на чёрные фигурки пожарных со шлангами в руках, на продолговатые мешки на набережной…

Слушала. Там внутри ещё оставались живые.

Сгоревшее судно стояло у причала в гордом одиночестве. Следующий корабль пришвартовался в почтительном отдалении, словно не хотел иметь ничего общего с несчастным погорельцем. Несмотря на ночь, ребятам было хорошо видно, где сильнее всего бушевал огонь. Вся передняя часть «Феликса Дзержинского» почернела от сажи, окна зияли чернильными провалами тьмы. Ближе к середине белого цвета становилось больше, а на корме Димастый даже разглядел уцелевший флаг.

– Один из залов у них как раз на носу был, – прошептал Юрец, которого вдруг пробрал озноб. – Видать, там и полыхнуло.

– Досадно, судари мои, досадно, – Царь пожевал губами. – Неужто на голое пепелище придём? Впрочем, там всё равно есть что посмотреть. Одни каюты небось чего только стоят. Охрана-то есть вообще у этой посудины?

Он повернулся к друзьям. Те молчали в замешательстве.

– Понятно. Как в старые добрые времена – без разведки, напролом.

Всё же, перед тем как идти на корабль, они постарались получше осмотреться в поисках сторожей. Никого не увидев, ребята вышли на набережную. Прислушались.

Между бортом и причалом плескалась вода, позади ветер шелестел листвой в парке… да ещё сердца стучали так, что, казалось, грохот должен был быть слышен во всей округе.

– Никого, – Царь развёл руки, словно хотел обнять «Феликса Дзержинского». – Ни-ко-го! Красота, судари-сударыни.

И стоя так, продекламировал:

– Гвозди бы делать из этих людей!.. В общем, мы идём, Дзержинский. Принимай гостей!

Может, это он случайно крикнул как-то по-особому – так, что ещё раз не повторить, как ни пытайся, а может, просто корабль удачно поставили… Как бы то ни было, а ребята услышали затихающее в глубине корабля: «Гостей… остей… остей». А затем эхо словно вернулось обратно: «…остей… остей… костей». И оборвалось.

Когда огонь разгорелся как следует и капитан понял, что скрывать его от пассажиров больше не получится, «Феликс Дзержинский» был в нескольких километрах от речного порта. Она помнила, как оборвалась музыка, и голос, искажённый динамиками, объявил: на судне небольшое возгорание. Волноваться не стоит, команда справится сама. Желаем вам приятного продолжения отдыха.

Где-то через полчаса «Феликс Дзержинский» аккуратно развернулся и, набирая скорость, направился к порту.

Царь прислушивался, склонив голову к левому плечу.

– Красота! – сказал он наконец. – Какой я молодец, что придумал это приключение!

Светка, сладко улыбаясь Царю и краем глаза следя за Полиной, даже и не подумала напоминать, что это с её подачи они все оказались здесь.

Царь первым перепрыгнул с причала на борт судна. Остальные полезли за ним, стараясь не измазаться в саже. Полина, предоставленная сама себе, замешкалась было, недоумевая: как же так, её Сашенька даже не обернулся посмотреть, не говоря уж о том, чтобы помочь. Даже подумала было вовсе не идти, пока Царь за ней не вернётся. Но ребята уже скрывались один за другим в дверном проёме, и девушка вдруг осталась на причале совершенно одна.

Полина огляделась. Опустевшая набережная, на которой ещё совсем недавно было так весело и тепло, теперь показалась ей чужой и холодной.

Ветер, подхватив с асфальта какие-то фантики, закружил их в маленьком смерче метрах в пятидесяти от девушки. Вихрь постоял немного на месте, а затем, пьяно пошатываясь, направился к ней. Наблюдая за его приближением, Полина поймала себя на том, что ей совсем не хочется дожидаться, когда круговерть бумажек окажется совсем рядом. Она обернулась на корабль.

«Феликс Дзержинский» молча ждал её, сливаясь с ночной темнотой тьмой оконных дыр и чернотой закопчённых стен. Полина вдруг осознала, что совсем не слышит ребят – ни слова, ни звука. Словно и не было их здесь, словно не звучало только что эхо Сашенькиного голоса.

Зато шуршание фантиков раздавалось уже совсем рядом.

Жалобно пискнув, девушка перелезла через бортик и шагнула во мрак дверного проёма. За её спиной бумажки бессильно опали на набережную.

Осязать смерть надо всей кожей. Иначе будет неправильно. Подрагивающие от возбуждения руки стаскивают с тела одежду. Скорей, скорей, скорей! Шуршат джинсы, мягко скользит по рукам футболка. И даже кроссовки – долой! Если не забывать об осторожности, то можно не бояться порезов.

Вот оно!

Голова кружится от накатывающего волнами наслаждения. Но вот так сразу взять и добраться до пика – фу. Когда-то давно, в самом начале, этого понимания не хватало. Жаль. Потери и в самом деле оказались велики.

Поэтому руки останавливаются, глаза открываются. Удовольствие надо растягивать. Ведь это – жизнь. Позже…

Босые ноги делают первый шаг по грязному полу.

Войдя внутрь, Полина остановилась, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в окружавшей её темноте. Тщетно. Всё, что девушке удалось понять, вытянув руки в стороны, так это то, что стоит она не в узком коридоре, а в каком-то просторном помещении. Напротив мутным пятном в темноте вроде бы виднелся прямоугольник второй двери – наверное, выход на другую сторону судна.

Должно быть, раньше были на судне какие-то светлые поверхности и блестящие металлические детали, которые могли бы отражать скудный свет луны и ближайшего к «Феликсу Дзержинскому» фонаря. Но пожар всё это закрасил чёрным.

Где-то в отдалении послышались голоса друзей.

Девушка, прикусив губу, пыталась сообразить, как же до них добраться, и тут в сумочке завибрировал телефон.

– Котёнок, ты куда пропала? – о, боже, кажется, ещё никогда она не была так рада слышать его голос. – Устроила себе одиночную экскурсию по кораблю? Или просто ищешь, где бы припудрить носик? В общем, дуй давай сюда, здесь есть кое-что интересное.

– Сашенька! Саша! – Полина шагнула вперёд. – Я уже иду, милый!

Она огляделась.

– А… куда – сюда?

Трубка чертыхнулась.

– Полина, ты где вообще? Я что, по всему кораблю тебя искать буду?

– Я у входа, – Полина чувствовала себя виноватой. Вот дура, застряла тут, а теперь Саше из-за неё неудобно. Он недоволен. А там рядом эта Светка… Полина видела, как она на Сашу смотрела, как заигрывала. Пусть не думает, что такая ловкая!

– У входа, – удивился Царь. – И что же ты там делаешь?

– Я… мне страшно, Сашенька. Приди за мной, пожалуйста.

– Ладно, – голос Царя заметно потеплел. Роль спасителя и отважного рыцаря нравилась ему всегда, когда для этого не требовалось совершать что-то особенное. – Стой там, скоро буду.

– Жду тебя, любимый, – прошептала в трубку Полина, но Царь уже отключился. Девушка улыбнулась: ничего, не страшно. Главное – Сашенька придёт. А когда он будет рядом, она сумеет напомнить ему, как хорошо им бывает вместе.

Надо только чуть-чуть подождать.

Полина прислушалась, и до неё снова донеслись голоса друзей. А вот звуков приближающихся шагов не было. Вместо этого возникло чёткое ощущение, что сзади кто-то приближается – неслышными мягкими шагами. Чувство это оказалось настолько сильным, что Полина, вмиг заледенев, застыла на месте. Слух обострился до крайности.

Тишина.

На палубе царила тишина.

Оборачиваться Полина не стала.

– Нет-нет-нет, – прошептала она. – Нет-нет-нет…

В спину повеяло холодом.

Вот сейчас на плечи лягут узкие горячие ладони… как тогда, в детстве.

Абсурд, конечно. Всё давно прошло и сгинуло. И она тоже – сгинула. Сдохла, как бешеная собака, сбитая на набережной каким-то джипом – тогда им ещё можно было туда заезжать. Захлебнулась кровью и соплями вперемешку с водой. Боже, как Полина тогда радовалась, как изо всех сил сдерживалась, чтобы не расхохотаться прямо на похоронах!

Но до этого…

Зимний вечер, она одна стоит в своей комнате, выключив свет, и смотрит в окно. Папа. Скоро должен прийти папа. Вот он придёт, и дом снова станет тёплым. Безопасным хотя бы на время. Папа всё знает про эту. Ничего, правда, не делает, сколько Полина ни просила, но эта при папе хотя бы… терпит.

Отворяется дверь. Скрипа нет. Молчит и паркет в коридоре. Полина узнаёт, что уже не одна в комнате, благодаря сквозняку, который ледяными пальцами забирается под короткую маечку. А тишина подсказывает, кто именно пришёл. Эта всегда ходит тихо, очень тихо. И говорит тоже тихо, мягко. А когда улыбается, то становится похожа на ребёнка, мечтающего о Новом годе. Праздник ещё далеко, но он обязательно придёт.

Те, кто плохо её знает – то есть все люди на этой чёртовой планете, кроме Полины и папы! – говорят: настоящий ангел во плоти.

«Полиночка, – голос мачехи, как всегда, ласков, но звенит в нём едва слышно какая-то больная струна. – Разве ты не хочешь сделать мне приятное?»

Девушка, не отдавая себе в этом отчёта, шагнула вперёд, уходя от прикосновения ладоней, которые уже почти ощущала на плечах. Кинула взгляд на противоположную дверь, и крик пойманной птицей забился в её горле, не находя себе выхода.

На фоне немного посветлевшего прямоугольника – должно быть, луна начала освещать тот борт – смутно виднелась человеческая фигура. Она не двигалась, и, конечно же, лица разглядеть было нельзя. Но Полина знала, кто там стоит.

– Ага, вот ты где! – Царь показался на трапе, ведущем на верхнюю палубу, и стал бодро спускаться вниз. – Ну, пошли, что ли. А то без нас всё вкусное съедят. Полина?

Заметив, что лицо подруги перекошено ужасом, парень взглянул направо. В дверном проёме никого не было.

– Полина, хватит дурить! – Царь подошёл к Полине. Ради роли рыцаря ему пришлось оторваться от Светы, которая в отсутствие соперницы изрядно осмелела в темноте коридоров, и Царь хотел как можно скорее вернуться обратно.

Девушка вздрогнула.

– Сашенька? Господи, как хорошо, что ты пришёл! Там… там!

– Нет там никого, – уже немного спокойнее сказал он. – Я сразу посмотрел, как тебя увидел. Пусто.

Полина замотала головой и прижалась к нему.

– Я видела, Сашенька! Видела!

Царь сжал губы. Вот ведь трусливая дурища! И как только он раньше этого не замечал? А всё туда же, замуж за него хочет, любовь ей подавай.

Парень представил себе, как они стоят в загсе и Полина смотрит на него с собачьей преданностью в глазах. Картина оказалась настолько забавной, что приступ гнева прошёл так же быстро, как и начался. Царь улыбнулся. Глупенькая девочка. Не того боится. Но она ведь не знает, нет. Просто пока не знает, не догадывается даже.

Потому что ещё не время учить сестрёнку. Хотя место, конечно, хорошее. Да что там, отличное место! Такого у него ещё не было. Но почему бы не растянуть удовольствие? Царю негоже спешить. Это так здорово – знать, что скоро начнётся урок, и наслаждаться его предвкушением! Смотреть на всех тех, кто ни о чём не подозревает, и смаковать это знание наедине с самим собой. Повелевать временем, определяя, когда же прозвенит звонок.

Царь прикоснулся к карману джинсов, погладил небольшой бугорок. Любимый колокольчик послушно ждал своего часа в темноте, но парень чувствовал его нетерпение, его жажду нового урока. «Скоро, маленький мой, – пообещал он колокольчику, – уже скоро. Тебе понравится новая сестрёнка-ученица».

А пока…

– На, глотни, – сказал Царь, поднимая другую руку, с бутылкой. – Знал, что пригодится. Давай-давай, это лекарство.

Полина и не думала отказываться. Набрала полный рот коньяка и проглотила в два приёма. Снова приложилась к бутылке. Царь с весёлым любопытством наблюдал за девушкой, гадая, когда та остановится.

– Шоколадка есть? – сипло спросила Полина, опустив бутылку после третьего захода. Алкоголь мощными жаркими волнами катился по телу. Девушка чувствовала, как в тепле растворяется без остатка айсберг дикого страха, и наслаждалась этим ощущением. Голова слегка закружилась.

– Ну вот, другое дело, – сказал Царь, одобрительно смотря на Полину. – На человека стала похожа. Держи, – он протянул ей пару конфет, которые вытащил из кармана.

Полина взяла угощение и, развернув обёртки, запихнула в рот сразу обе изрядно подтаявшие конфеты. Жаркая волна, вызванная алкоголем, уже опадала, растекалась по клеточкам, но своё дело она сделала. Девушка видела перед собой своего рыцаря, своего Царя, а всё остальное отошло на задний план, утонув в парах спиртного. Она снова почувствовала себя виноватой: выдумала себе невесть что, перепугалась, а когда Сашенька пришёл, ещё и ему что-то доказывала. Это вместо того, чтобы поблагодарить как следует.

– Сашенька, – промурлыкала она, – а посвети мобильником немного. Я, кажется, пальцы конфетами испачкала.

Пальцы скользят по стенам – нежно, едва касаясь их. Кожа становится чёрной. Восхитительно – смерть на кончиках пальцев! А какова она здесь на вкус? Оказывается, снова горьковатая, но по-своему. Каждый раз по-своему.

Ноздри втягивают воздух, собирают разлитые в нём запахи. Конечно, прошло время. Многое затоптали, залили. И всё же кое-что осталось. О, да, осталось.

Что ждёт там, впереди?

Царь достал телефон и, нажав на кнопку, разблокировал экран. На пальцах девушки и в самом деле осталось немало шоколада. Полина, не отводя глаз от Саши, начала медленно их облизывать, один за другим, стараясь ещё и взглядом показать, чего ей сейчас хочется больше всего.

Царь ухмыльнулся в темноте, сгустившейся позади экрана телефона. Ишь, как сестрёнка старается! Хорошая девочка. Такую покорную ему ещё учить не приходилось. Наверное, в этом есть особый кайф. Стоит проверить. Но позже, конечно. Он останется с ней тут, когда все уйдут. И вот тогда…

Царь ощутил, как в паху разгорается возбуждение. Да, тогда он устроит урок. Тут парню пришло в голову, что было бы здорово поучить заодно и Светку. Двоих сразу – этого у него ещё не было. Царь ощутил такую эрекцию, что на какой-то миг ему даже стало немного больно.

А что, если… новая идея дохнула на него жаром, и у парня захватило дух. Да! Чёрт побери, да! Пусть одна поучит другую, а он затем преподаст урок оставшейся. Царь представил себе, как учительница превращается в ученицу, как торжество в её глазах сменяется ожиданием поучений, и едва не взвыл от восторга.

Надо только заставить их захотеть учить друг друга. И, кажется, Царь уже знал как. Это тоже приятно. А потом он выберет, кто же сядет за парту, а кто возьмёт указку.

Ух, вот это будет урок!

…А потом можно будет вместе с ними – такими тихими, такими беспрекословно послушными отличницами встретить на палубе рассвет. Он, коньяк, сестрёнки и солнце – что может быть прекраснее?

Надо только так всё организовать, чтобы никто ничего не заподозрил. Ну, за этим дело не станет, ведь Учитель не в первый раз идёт на занятия.

– Ты будешь меня слушаться! Будешь! – Вика, старшая сестра, влепила четырёхлетнему Саше подзатыльник. – Если я говорю, значит, так и надо делать! Я старше, я лучше знаю.

От сильного удара малыш покачнулся и, не сумев поймать равновесие, упал на колени. Заревел с новой силой, размазывая слёзы по щекам.

Семилетняя девочка взяла в руки длинную деревянную линейку и начала постукивать ею по ножке стола.

– Я тебя сейчас накажу, если не перестанешь плакать. Ты сам во всём виноват! Не реви, кому сказала! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Саша, перед носом которого в опасной близости покачивалась светлая полоска дерева, изо всех сил постарался послушаться. Что такое линейка, он знал уже очень хорошо.

– Вот так, – удовлетворённо заметила сестра, когда всхлипывания малыша стали тише и реже. – Хороший мальчик. А послушался бы сразу, не пришлось бы и плакать. Бери кисточку, садись и рисуй ромашку…

– Дети! – Людмила Павловна обводит холодным взглядом первоклашек. – Некоторые из вас сегодня вели себя плохо. Я накажу их, чтобы вы все поняли: так поступать нельзя.

Учительская указка равномерно постукивает по спинке стула. Тук-тук-тук. Саша сжимается, ожидая наказания. Это он вёл себя плохо. Это его сейчас…

– Саша Царёв, – Людмила Павловна поворачивается к нему. – Ты на перемене бегал между партами.

Тук-тук-тук, стучат каблуки учительницы. Она подходит вплотную к парте, за которой сидит Саша. Тук-тук-тук, стучит указка по крышке парты. Мальчик сидит, сжавшись и не смея поднять голову.

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – указка замирает, и в классе становится очень тихо. Саша медленно – так, словно голова весит целую тонну, – выполняет приказ Людмилы Павловны. Лицо учительницы спокойно, а на губах – неужели? – даже видна лёгкая улыбка. Саша смотрит в её глаза, и в сердце вдруг просыпается робкая надежда: а может, его сейчас простят? Ведь он уже и так всё понял, он уже и так испугался и сто тысяч раз пообещал самому себе, что будет слушаться!

– Ты сам во всём виноват, Царёв. Если я что-то говорю, значит, так и надо делать. Или не делать, если я это запрещаю.

Саша начинает тихонько плакать, понимая, что наказание всё-таки будет. Какое, он не знает, и от этого ему ещё страшнее…

Царь потряс головой, выгоняя из неё голоса прошлого. Вообще он считал, что вспоминать о тех днях хоть и больно, но полезно. Они стали источником силы для него, всегда придавали уверенности в себе, в том, что Учитель знает, как надо правильно поступать. Но пока что было ещё не время предаваться воспоминаниям. Позже. Да, позже. Он сделает это после урока, чтобы сравнить его с другими занятиями.

А пока…

Царь провёл кончиками пальцев – о, они так похожи на указки, на целых пять указок! – по щеке Полины.

– Я смотрю, ты хорошо нагуливаешь аппетит, котёнок, – сказал он. – Мне это, чёрт возьми, нравится.

Обрадованная девушка шагнула к нему, но Царь слегка отстранился.

– Не сейчас, милая. Сегодня особая ночь. Королевская, как в лагере – помнишь? Я знаю тут одно местечко, которое нам с тобой подойдёт. Пойдём, котёнок.

Когда пол стал обжигать ноги, люди поняли, что оказались на гигантской сковородке, и в панике ринулись прочь из зала. Те, кто были ближе всех к стеклянным дверям, выскочили наружу, на небольшую полукруглую обзорную площадку перед казино, и увидели, как на палубе пузырится краска. Снизу донёсся треск лопнувшего стекла. Сразу вслед за этим по бокам и спереди взметнулись языки пламени, превратив место, куда игроки время от времени выходили проветриться, в пылающую корону.

Он обнял девушку за талию и повёл внутрь корабля. Полина, у которой низ живота пылал и плавился, а голова кружилась всё сильнее, послушно побрела вперёд. Слова о каком-то местечке почти что прошли мимо неё. Главное – Сашенька был рядом и скоро они будут вместе. Девушка опустила ладонь на поясницу Царя и скользнула ниже, к ягодицам. Почувствовав, как он вздрогнул от её прикосновения, пьяно хихикнула и попыталась залезть пальцами дальше, между его ног. Он хочет её, он её хочет! А раз хочет, значит, любит!

Оставив трап за спиной, парочка шла по центральному коридору к носу судна. В нескольких метрах позади, неслышно ступая по полу, усыпанному обломками, вслед за ними плыла фигура, у которой, казалось, не было чётких очертаний. Туча, на краткий миг обретшая подобие человека, сгусток чернильной тьмы в темноте коридора.

Царь с Полиной подошли к двустворчатой двери, украшенной витражами, из-за которой доносились весёлые, возбуждённые голоса друзей. На разноцветных стёклах играли неяркие отблески огня.

– Ну, вот мы и пришли. Там на самом деле здорово, ты удивишься, – Царь улыбнулся, глядя на Полину, и прикоснулся губами к губам. Девушка потянулась к нему, и на этот раз он позволил ей прижаться к его телу. Пусть, пусть распаляется. Тем интереснее будет подготовка к уроку и сам урок.

Царь ответил на поцелуй, сжал правой ладонью грудь девушки. Услышав тихое постанывание и ощутив, как Полина обмякла и почти повисла на его руках, парень, оторвавшись от её губ, улыбнулся. Всё идёт как надо. Настало время подготовить и вторую ученицу.

– Пойдём, милая, – и, не слушая слабых протестов девушки, он распахнул дверь. Петли коротко взвизгнули и смолкли. – А вот и мы, друзья! Встречайте!

Когда дверь закрылась, тёмная фигура подошла к ней вплотную. Под слабыми лучами, проникавшими сквозь стекло, мрак словно уплотнился, придав сущности более определённый внешний вид. По крайней мере, стало ясно, что фигура стоит к двери лицом – конечно, если можно было так назвать плоскую поверхность головы.

Затем сущность обернулась. Во всём коридоре на дверях кают разом повернулись ручки.

– Вот, котёнок, смотри! – Царь обвёл рукой просторное помещение, которое пытались осветить свечи, расставленные где попало. – Это – казино! Прикинь, как новенькое! Только света нет. Зато мы свечи в ящике нашли.

Действительно, в отличие от коридора, по которому они только что шли, в этой зале царил порядок. Наверное, после пожара владельцы решили отремонтировать судно и начали как раз с казино, а потом, осознав весь масштаб работ, остановились.

Конечно, света не хватало, но там, где темнота всё же отступила перед язычками пламени, сажи видно не было. Да и мебель – карточные столы, стулья выглядели не тронутыми огнём. На чистом полу лежали ковры.

Противоположная полукруглая стена целиком состояла из окон, которые протянулись от пола до потолка. На стёклах красиво танцевали отражения огней, отчего тёмная поверхность казалась звёздным небом. Окна – с задёрнутыми занавесками – были и по бокам.

Перед застеклённой стеной находилось небольшое возвышение. Сцена, догадалась Полина, увидев торчащий там шест.

В самом центре залы за одним из таких круглых столов сидели друзья. Посередине столешницы, поставленная на какую-то картонку, торчала большая свеча. Ребята держали в руках карты – видимо, игра была в самом разгаре.

Чуть левее Полина заметила краешек какого-то предмета, выступавшего из темноты. Больше всего это походило на огромный диван. Царь, проследив за её взглядом, хмыкнул с улыбкой.

– Всему своё время, милая. Пойдём-ка к нашим. Они уже заждались.

В этом помещении почему-то нет и следов пожара, но зато есть кое-что другое. Разум не может подобрать правильное название, но это неважно. Самое главное – тело дарит новые ощущения. К нарастающему наслаждению добавляется приятная пряная нотка. Ну почему, почему такие замечательные места попадаются так редко?! Какая несправедливость…

Надо вовсе не иметь мозгов, чтобы уйти отсюда, не обследовав всё до конца, до самой крохотной каморки.

Подойдя поближе, Полина заметила одну странность, которая поначалу не бросилась в глаза девушке, опьяневшей от лошадиной дозы коньяка и близости любимого. Друзей нельзя было назвать полностью одетыми. Света зачем-то расстегнула блузку, Юрец снял футболку, а рядом со стулом Димастого стояли его кроссовки.

– Мы же в казино, разве не так? – ответил Царь на её ещё не высказанный вопрос. – Скучно играть просто на интерес. Поэтому режемся на раздевание. Садись, начинаем новую партию.

Несмотря на шум в голове, Полина заколебалась. Конечно, она хотела Царя и готова была отдаться ему где угодно, пусть даже на этом сгоревшем корабле. Но выставлять себя на обозрение? Да и Сашенька… на него ведь тоже будут смотреть.

Света, словно прочитав её мысли, подалась вперёд, а затем выгнула спину. Края блузки разошлись, открывая взглядам ажурный красный бюстгальтер, которому удавалось поддерживать полную грудь, при этом почти не скрывая её. Девушка бросила взгляд на Царя и облизнула языком губы.

– Тут все свои, котёнок. Вот, выпей для храбрости, – услышала она, и в руку ткнулась бутылка. Полина, вздрогнув, посмотрела на Сашу. Он же, протягивая коньяк, не отрывал глаз от Светы.

Вот, значит, как. Полина ощутила, как ей становится жарко от злости. Вот, значит, как. Эта сучка решила, что может отбить у неё Сашеньку! Думает, потрясёт тут сиськами, и дело в шляпе! А вот и не так. У неё есть чем ответить.

Девушка отхлебнула из горлышка, поставила бутылку на стол и села на свободный стул. Посмотрела на Юрца – он-то что? Неужели ему по фигу, как его девушка себя ведёт?

Юрец, поймав её взгляд, пожал плечами. Ну понятно, он как обычно: считает, что нечего удерживать против воли. Мол, не будет толку без желания. Тряпка, а не пацан. От такого помощи ждать нечего. Что ж, Полина сама всё сделает.

– Во что играем? – поинтересовалась девушка.

Она покажет козе её место. Сашенька на эту шлюшку и не взглянет больше. Зря, что ли, Полина танцами занимается?

– В очко.

Полина кивнула. В очко так в очко. Какая разница, во что проигрывать?

– Есть дополнительные правила, котёнок, – сказал Царь, садясь на своё место рядом с ней. – Проигравший выпивает штрафную. Небольшую, а то ещё под стол попадаем. Так, с полпальца наливаем. А одежду с него снимает выигравший – какую захочет. Или, – тут он причмокнул, – просто расстёгивает. К чему спешить, ведь ночь ещё не скоро закончится.

Полина замерла. Одежду снимает выигравший? Это что же, когда она проиграет, её, скажем, Димастый или Юрец лапать будут? Или… тут девушка чуть не задохнулась от возмущения – эта вот? А если проиграет Сашенька, а выиграет Света?

Все эти мысли молнией пронеслись у неё в голове. А потом она столкнулась с насмешливым взглядом соперницы. Та, казалось, только и ждала, чтобы Полина отказалась от игры.

Ну уж нет. Остаться в стороне и смотреть – фигу!

– Кто сдаёт? – Полина улыбнулась Свете, а затем обвела взглядом друзей.

– Сейчас узнаем, – Царь взял колоду в руки. – Ты же теперь с нами, значит, заново начинаем.

Собрав карты у друзей, он тщательно перемешал их.

– Тянем. У кого старшая, тот и сдаёт.

Потом сказали: пожар вспыхнул в одной из носовых кают на нижней палубе, где в тот момент никого не было. Говорили, что загорелась изоляция, а там – кто его знает…

Команда, которая той ночью отмечала чей-то день рождения, заметила, что дело неладно, когда по коридору поплыли густые клубы едкого дыма. Бросились тушить, но огонь уже шёл дальше по каютам, тянулся к верхним палубам.

Капитан до последнего надеялся, что получится справиться самим. После перепланировки «Феликса Дзержинского» хозяин судна насчёт визитов контролирующих органов высказался совершенно определённо: пусть валят на хрен. На борт не пускать. Собственно, капитан и сам понимал, что за выход на таком корабле по головке его не погладят.

Ещё до того как «Феликс Дзержинский» подошёл к причалу, люди, которых огонь запер в передней половине судна, начали прыгать за борт. Она побоялась – плавала плоховато. Да и не так уж страшно было на корме. То есть страшно, конечно, но ведь не горело всё вокруг. Можно было и подождать.

Она всё сжимала в руке мобильник. Открыть крышку – активировать список последних вызовов – закрыть крышку. Открыть крышку – активировать список последних вызовов – закрыть крышку. Открыть…

Собственно, смысла в звонке уже не было, она это понимала, но руки помимо воли всё совершали одни и те же действия.

Первой с противоположной стороны стола к колоде потянулась Света. Девушке явно хотелось оказаться поближе к Царю, продемонстрировав при этом себя с выгодного ракурса. Она залезла на столешницу и, стоя на четвереньках, протянула руку, чтобы взять карту. Полина едва удержалась от того, чтобы отвесить нахалке пощёчину. Сучка играла не по правилам.

Краем глаза Полина заметила, что Димастый, к которому Света стояла боком, едва ли не пускал слюни, глазея на её соперницу. «И этот туда же», – с досадой подумала она. А потом улыбнулась, заметив в глазах Лены, сидевшей напротив своего парня, нехороший огонёк. Девушка нервно теребила низ топика, но из-за стола вставать не собиралась. Кажется, ночь обещала быть очень интересной.

Первую же партию выиграл Царь, которому выпало два туза. И хотя меньше всех очков – пятнадцать – было у Светы, проигравшей стала Лена с перебором.

Царь, внутренне торжествуя, наблюдал за сменой выражения лиц Светы и Полины. Девушки осторожничали, не желая набирать много очков, и теперь жалели об этом. Они обещали стать прекрасными ученицами. Отличницами. Он коснулся колокольчика и услышал внутри себя его звон. Колокольчик скучал, ему надоело лежать в тесном тёмном кармане. «Скоро, маленький, – пообещал Царь. – Уже совсем скоро».

Встав со своего места, он широко улыбнулся Лене, зная, что ученицы не сводят с него глаз. Пусть смотрят, пусть распаляются. Коньяк горячил кровь, рождал в мозгу восхитительные, возбуждающие образы. Царь поймал взгляд Лены и вдруг отметил, какая она сексуальная именно сейчас – словно для неё урок уже начался. Не знает, куда девать руки, на лице лёгкий испуг… но в глазах, в самой их глубине, Царю привиделись искорки вожделения. Он задохнулся от неожиданной ослепляющей мысли: может, у него сегодня будут три ученицы? Ведь рано или поздно Димастый и Юрец выйдут отлить на палубу, и вряд ли вместе…

Приблизившись вплотную к Лене, парень встал на колено и положил руки ей на щиколотки, которые показались из-под длинной юбки. Повёл ладонями вверх, не сводя взгляда с лица девушки. Лена смотрела поверх его головы.

Обострившееся чутьё Учителя подсказало: на Димастого. А тот – Царь это словно видел – пялился на Свету, которая вместе с Полиной сверлила взглядом спину Царя. Он довольно улыбнулся. С этими всё было в порядке. Они – в замкнутом кругу и останутся в нём, пока он того хочет.

А вот Юрец… Юрец, кажется, слегка заскучал, и это Царю не понравилось. Тот, кто скучает, начинает слишком много смотреть по сторонам. Ничего, есть верное средство. Царь знал: ещё несколько тостов, и Юрец сорвётся. Будет пить, пока не рухнет. Тогда он, верный друг, выведет его наружу проветриться…

Руки поднимались всё выше, и наконец пальцы нащупали нижнее бельё. Ухватились за тонкую ткань, потянули на себя. Лена послушно привстала, подчиняясь правилам игры, взглянула на Царя. В её глазах он увидел боль и всё тот же испуг. Но искорок, тех самых замечательных искорок, кажется, стало чуть больше. Царь на миг зажмурился от удовольствия. Ещё ни одна из тех, кого он решил взять в ученицы, не сбежала от него. Не уйдёт и эта.

Ткань легко скользила по гладкой коже. Лена переступила с ноги на ногу – хорошая девочка – и Царь, встав с колена, поднял руку с зажатыми между пальцами просвечивающими трусиками. Чёрными. Хороший цвет. Не такой сильный, как красный, конечно, но хороший.

В общей суматохе ей как-то удалось проскользнуть на берег неопознанной. Впереди она увидела медные в отсветах пожара стволы деревьев.

Кажется, никто так и не обратил внимания на одинокую фигурку, бегущую к парку. Да и, если разобраться, до неё ли там было…

А потом она стояла и, выглядывая из-за дерева, смотрела на то, как догорает «Феликс Дзержинский».

Открыть крышку – активировать список последних вызовов – закрыть крышку. Открыть…

Если ему повезёт выиграть вновь, он продолжит в том же духе. Только глупцы спешат сорвать с женщины одежду. Учитель не торопится. Гораздо вкуснее смотреть на одетую девушку и знать, что там, под верхней одеждой, уже ничего нет. Какой простор для воображения: представлять её. А потом сравнивать плод фантазии с реальностью, украшенной красным цветом жизни.

Представив, что сегодня он сможет нарисовать целых три полотна, Царь едва не застонал от предвкушения. А может, ученицы ему даже помогут? Хотя бы подготовить краски? Да, определённо стоит им позволить помочь.

Повернувшись, Царь взглянул на Полину и Свету и едва не расхохотался: такими растерянными они выглядели. Ученицы уже не знали, с кем же им надо бороться в первую очередь. Ещё недавно всё было ясно, и тут Учитель смешал все карты.

Пусть гадают, пусть. А он будет подливать масла в огонь.

– Я скоро вернусь, – бросил Юрец и поднялся на ноги. Происходящее ему почему-то переставало нравиться. И вроде бы уселись хорошо, и игра что надо, а – не то. Не шло веселье. Юрец покосился на бутылку с коньяком – может, взять с собой на палубу? Пара-тройка хороших глотков точно поправит настроение. Поколебавшись, он приложился к бутылке, а затем поставил её обратно на стол. Глупо как-то: прийти вместе, а затем разбежаться по углам и бухать.

Надо просто проветриться. Может, ему вообще показалось. Вот вернётся, тогда можно будет и выпить всем вместе.

Царь проводил его взглядом. Помедлив, чуть заметно качнул головой. Нет, ещё рано. Он не так уж и пьян. Ни к чему поднимать шум. Ничего, времени ещё достаточно.

Можно позволить себе присесть и отдохнуть. Позади – долгое путешествие по мёртвому месту. Теперь оно открыто целиком. Это так приятно – ходить по следам мертвецов, знать, что они ушли, а ты нет, и всем естеством праздновать свою победу. Краски жизни становятся такими яркими, такими насыщенными.

А здесь… здесь, в самой сердцевине мёртвого места, где на языке снова танцует та самая пряная горчинка, будет особенно вкусно дать наслаждению полную свободу, выпустить его из клетки, в которой оно всё это время набирало силу.

Жадное пламя охватывает тело, раскинувшееся на диване. Глупые люди, они боялись огня, они бежали от него, а ведь он так прекрасен!

Мёртвое место, спасибо тебе.

Сквозь дурман, окутывающий голову, доносится шарканье многих ног.

…На палубе было прохладно, но не слишком. В самый раз, особенно после коньяка. Юрец подошёл к бортику, положил ладони на перила и уставился на воду, мерно плескавшуюся возле «Феликса Дзержинского». С волны на волну перескакивали блики лунного света, от которых начало рябить в глазах. Юрец отвернулся, опёрся поясницей на перила и стал смотреть на берег, слегка посеребрённый лучами ночного светила.

Плеск волн изменился, шлепки воды о борт стали менее звучными, зато более частыми, словно волны разбились на мелкую рябь. Затем раздался лёгкий скрежет. Внизу, на самом носу, среди глубоких теней слегка шевельнулась якорная цепь. Юрец, погрузившийся в свои мысли, ничего не заметил.

…В казино Полина, покусывая губы, искала выход из ситуации. На «очко» она больше не рассчитывала – вон как всё повернулось. Нет, надо было придумать что-то ещё. Девушка посмотрела вслед ушедшему на палубу Юрцу. Может, закрутить с ним на глазах у Саши – пусть поревнует? Полина покачала головой. Не выйдет. С кем-нибудь другим можно было бы, но не с Юрцом. Для этого дурачка друзья – не пустой звук.

На глаза попался шест, торчавший посреди сцены. Девушка какое-то время, не двигаясь, смотрела на него, а затем дотянулась до бутылки, налила коньяка и выпила. Достала из сумочки телефон, нашла подходящую мелодию.

– Любимый, – громко прошептала она, – у меня есть для тебя подарок.

…В дальнем конце центрального коридора, у самой кормы, открылась дверь одной из кают. Через порог переступили ноги, обутые в щегольские мужские туфли на платформе, видневшиеся из-под расклешённых джинсов. Из каюты напротив к пассажиру присоединилась пара женских ног в туфельках-лодочках.

Неровной, спотыкающейся походкой модники не спеша отправились в путь по коридору – мимо открывающихся дверей, к казино.

…Юрец, вздрогнув, поднял голову. Задремал он, что ли? Похоже, так оно и было. Парень огляделся. Луна скрылась за тучей, глаза выхватывали из мрака только какие-то смутные тени. Он зябко поёжился – так и простыть недолго, на самом ветру спать. А всё коньяк, не иначе. Хорошо хоть вовремя остановился, иначе так бы и продрых до самого утра.

Отклеившись от бортика, Юрец сделал шаг к казино и тут же остановился, услышав шорох слева от себя.

– Царь, ты?

Тишина.

– Димастый?

Ни звука в ответ.

– Ну хорош уже, выходите, – рассмеялся Юрец, стараясь не замечать противный холодок, возникший в животе. – Где вы там спрятались? Айда лучше внутрь, там теплее. Там… эй, вы ведь ещё не весь коньяк выхлебали, а?

Справа по-прежнему было тихо. Но теперь Юрец уже не сомневался – там кто-то есть. Глаза, привыкшие к безлунной ночи, вроде бы даже сумели различить некий размытый контур метрах в трёх от него. Некто стоял у самого бортика.

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать! – нервно заржал Юрец и шагнул вперёд.

…В казино Полина танцевала возле шеста. Рядом со сценой стояла бутылка коньяка, к которой девушка порой прикладывалась. Правда, отпивала по чуть-чуть – так, для пущего куража.

Когда она шла к шесту, то думала, что достаточно будет просто эротично станцевать. Сашенька сразу забудет про этих сучек, возомнивших, что смогут отбить его. Но стоило ей начать двигаться, как Света, оседлав стул, взялась раздеваться, нагло улыбаясь Полине.

Атака оказалась настолько неожиданной, что девушка на несколько секунд замерла в растерянности. Зато Димастый тут же сориентировался, заняв место прямо перед Светой. И тогда Полина увидела, как Саша – её Саша! – безжалостно отбрасывает друга в сторону, чтобы тот не мешал смотреть на эту козу. Возражать в открытую Димастый не посмел, но Полина заметила очень нехороший взгляд, которым он искоса наградил Сашеньку.

А Света тем временем уже успела сбросить блузку и теперь стягивала с плеча лямку бюстгальтера.

Царь одобрительно кивнул и изобразил аплодисменты, а затем повернулся к Полине. В его глазах она увидела недоумение: ты всё ещё стоишь?

Что ж… либо уходить раз и навсегда, либо идти до конца. Другого пути не было, это Полина понимала. Просто сделать вид, что ничего не произошло, означало проиграть с позором.

– Полиночка, – вкрадчиво произнёс Царь. – Разве ты не хочешь сделать мне приятное?

Что?!

Девушка вздрогнула всем телом. Но Сашенька спокойно смотрел на неё, и в его взгляде не было ничего… особенного.

Просто совпадение, сказала она сама себе. Просто совпадение, да. Бывает. Блин. И, сжав зубы, бросилась в погоню за соперницей.

Труднее всего было, конечно, начать раздеваться. И тут она вспомнила – Лена!

Света к тому времени, сидя на стуле, стягивала с себя узкие джинсы, стараясь сделать это как можно изящнее. Царь внимательно наблюдал за процессом, когда ему на колени шлёпнулся бюстгальтер Полины, который она умудрилась стянуть, не снимая тоненькой вязаной кофточки.

Торжествуя, Полина увидела, как Сашенька, забыв про эту стерву, поворачивается к ней; увидела изумление на его лице и огонь в глазах. Да!

Света оказалась за бортом. Полина в упоении танцевала вокруг шеста, скользила по нему, обнимала ногами и млела, видя, как возбуждение Саши становится всё сильнее. А когда она, запустив руки под юбку, начала стягивать с себя оставшееся бельё, он привстал со стула и, подавшись к ней, замер в этой неудобной позе…

Царь ощутил, как во рту пересохло. Ученица догадалась, как угодить Учителю. Надо же!

Он смотрел на неё, танцующую в одежде, но голую, и видел, как чистый холст становится картиной. Алые узоры возникали на кистях рук, прятались под кофточкой, оплетали груди по спирали, спускались ниже. Навстречу им поднимались от щиколоток другие кружева, чтобы, соединившись, расцвести в центре холста изящным цветком. Роза? Да, на этот раз – роза. Ученица заслужила королеву цветов.

Полина, улыбаясь любимому, расстегнула две верхние пуговицы кофточки. Взяла бутылку, поднесла к губам. Запрокинув голову и слегка выгнув спину, позволила нескольким каплям коньяка скатиться с губ на подбородок. Оттуда они скользнули вниз по шее и, проложив влажную дорожку между ключиц, скрылись под одеждой.

Учитель увидел ярко-красную дорожку, оставленную каплями. Она взывала к нему, тихим и страстным шёпотом укоряя в медлительности. Где-то вдали зазвучала музыка. Давно знакомая мелодия – когда-то эту песню очень любила сестра Вика. Он часто слышал её тогда… во время уроков.

Царь, снедаемый вожделением, глухо застонал. Сев обратно на стул, он потянулся к сумочке, где в заднем отделении – обязательно в заднем, чтобы, прижав её к боку, ощутить прикосновение содержимого и насладиться этим! – ждала своего часа его кисть. Перед внутренним взором серебристой молнией сверкнуло её лезвие – такое острое, такое совершенное. Указующее.

Он замер, когда перед ним возник силуэт почти обнажённой Светы. На девушке была только блузка, надетая на голое тело и застегнутая на среднюю пуговицу. Вильнув бёдрами, Света села на Царя верхом. Прижалась, обвила рукой за плечи.

– Только ты и я, – прошептала она, – только ты и я, мой повелитель! Сейчас!

Учитель усмехнулся. Способная ученица, быстро учится. Не так, конечно, как отличница, но всё же. На заднем плане он заметил Полину, которая торопливо лила на кофточку воду из бутылки. Лицо девушки перекосилось от ярости.

За дверью послышались шаги. Кто-то плёлся по коридору, шаркая ногами, и это явно был не один человек. Шум нарастал.

…На палубе стало немного светлее. Юрец поднял голову – луна медленно выходила из-за туч. До чистого неба ей ещё оставалось какое-то расстояние, но истончившиеся лоскуты облаков, которые скользили мимо ночного светила, уже не могли украсть все его лучи.

Парень взглянул вперёд и тут же забыл, как дышать. Эта поза…

Папа стоял, прислонившись бедром к торцу стола. Одна рука пряталась в кармане, другую он заложил за спину. Чуть склонив голову набок, мужчина наблюдал за сыном-старшеклассником, увлечённо убивающим каких-то монстров на мониторе компьютера.

– Юрок, я хочу с тобой поговорить, – наконец мягко сказал он. – Это важно, сын.

Парень не ответил: приближался конец уровня, за углом ревел босс, а патронов к любимому оружию осталось так мало!

– Юрок, пожалуйста. Это касается всей нашей семьи. Тебя, мамы… меня.

– Пап! – напряжённо произнёс Юра. – Давай потом, а?.. Ч-чёрт!

Откуда-то сзади подкрался недобитый монстр и успел чувствительно тяпнуть Юру, прежде чем тот развернулся и изрешетил гада. «Ну вот, – огорчённо подумал парень, – теперь аптечку тратить придётся». Твою мать, ну почему его никак не оставят в покое! Он ведь уже сделал уроки!

– Сын, я не отниму у тебя много времени. Всего минут пять-десять. Ведь ты же можешь поставить на паузу.

– Да не могу я поставить на паузу! – заорал, срываясь, Юрец. – Не могу!

Папа ещё немного постоял у стола, глядя на сосредоточенно-ожесточённое лицо сына, а затем тихо вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь.

В следующий раз Юрец увидел его через час, когда зашёл в ванную. Папа плавал в кроваво-красной воде.

Последние клочки облаков растаяли в ночи. Юрец, выставив перед собой правую руку ладонью вперёд, отступил на шаг. Из раскрытого рта вырвалось тихое сипение.

Папа протянул к нему руку, будто хотел поздороваться. С изрезанного запястья тяжёлыми каплями стекала на палубу чёрная под лунным светом кровь. Мертвец, одетый в синие спортивные шорты-плавки, оторвался от бортика, выпрямился.

Его лицо было печально.

– Нет… – вытолкнул из себя Юрец одними губами. Или ему только показалось, что вытолкнул? Мир вокруг пропал, растворился. Только он сам и мёртвый отец напротив. Мёртвый, потому что… потому, что он…

Папа сделал шаг вперёд. Открыл рот. Натянувшаяся на щеке кожа не выдержала напряжения и разлезлась посередине, рваные края разошлись в стороны. Не заметив этого, он попытался что-то сказать.

Тихий хрип и бульканье – совсем как раньше, когда папа каждое утро полоскал горло, перед тем как пойти на работу.

Ноги Юрца заплелись, он споткнулся, взмахнул руками – пальцы на один ослепляющий миг коснулись ладони мертвеца – и упал, по пути вскользь приложившись затылком о какую-то железку.

Когда круговерть перед глазами отчасти успокоилась, он обнаружил себя лежащим на боку. Рядом с собой Юрец увидел ноги отца, обутые в домашние тапочки. Вокруг них успела образоваться небольшая лужица.

Парень задрожал, осознав: мертвец стоял рядом всё то время, что он был в отключке. Хотел было вскочить, но ноги подломились в коленях. Хватая ртом воздух, парень перевернулся на живот и пополз вперёд. Через пару метров, оглянувшись через плечо, Юрец увидел, как мертвец медленно выпрямляется и убирает ладонь, словно до этого хотел помочь сыну встать.

Юрец выбросил руку вперёд, пальцы пронзила боль. Повернув голову, он увидел, что добрался до входа в казино. Это сулило спасение. Не рискуя отворачиваться от мертвеца, – он идёт! Мать твою, он уже идёт! – парень принялся на ощупь искать ручку двери.

…Царь, не вставая со стула, повернулся всем корпусом к двери. Замершая на коленях Света ничуть ему не мешала: зря, что ли, железо тягал уже который год?

Беспокойства не было: это наверняка припёрся какой-нибудь старикан, которого наняли охранять сгоревшее судно. Сидел себе в будке, квасил с таким же, как он сам, замшелым пнём, а потом выбрался наружу и увидел… что увидел? Парень бросил взгляд на горевшие свечи, посмотрел на окна. Ну, конечно. Щели между занавесками.

Он уже видел внутренним взором, как открывается дверь и на пороге возникает неопрятного вида дедок, из-за плеча которого выглядывает его собутыльник.

Мысль работала быстро и чётко. Их можно было подкупить, чтобы они забыли о ребятах раз и навсегда… если бы речь шла только о вечеринке. Но тогда пришлось бы отказываться от урока: риск был слишком велик.

Одна только мысль о том, что сегодня ночью занятие не состоится, причинила Учителю едва ли не физическую боль.

Значит…

Он снова потянулся к спрятанной кисти.

Шаги за дверью стихли. А затем она отворилась – совершенно беззвучно.

В коридоре царил непроглядный мрак. Казалось, его можно было потрогать – таким плотным он выглядел под слабыми лучами свечей. Царь вздрогнул: голую кожу между брюками и носками влажным языком лизнул холодный воздух. Должно быть, сквозняк.

Свету, которая почему-то даже не подумала вскочить и спрятаться или хотя бы прикрыться чем-нибудь, затрясло крупной дрожью. Сзади донёсся тихий шорох. Покосившись через плечо, Царь увидел, как Полина собирает разбросанное по полу бельё, и мысленно похвалил себя: молодец, правильно выбрал лучшую ученицу – не растерялась.

Вернувшись взглядом к дверям, парень увидел, как в темноте смутно обозначилось движение. Затем на свет показался высокий стройный мужчина средних лет, чем-то похожий на дворянина конца девятнадцатого века, какими их изображали в учебниках истории. У незнакомца был высокий лоб с залысинами, узкий длинный нос, аккуратные усы и модная клиновидная бородка. Глаза под изогнутыми бровями смотрели на весёлую компанию с холодной насмешкой. Мужчина был одет в странного вида рубашку, походившую на гимнастёрку из старых фильмов о войне, штаны свободного покроя и высокие кожаные сапоги.

При его появлении в мозгу у Царя что-то щёлкнуло. Лицо он узнал сразу, но знание это никак не желало занимать своё место в голове.

– Сидите, – раздался негромкий приятный голос. – Сидите, товарищи.

Мужчина прошёл к столу – Царь повернулся вслед за ним, – взял стул, на котором раньше сидела Света, и, развернув его спинкой к ребятам, опустился на сиденье. Положив руки на поперечину, он некоторое время молча смотрел на друзей, переводя взгляд с одного из них на другого. На губах, полускрытых усами, играла лёгкая улыбка.

Царю вдруг показалось: глазницы незваного гостя заполнила тьма, а в ней он увидел крохотные огненные искорки. Парень потряс головой, избавляясь от наваждения. Глаза как глаза: живые, весёлые.

Но ведь этого не может быть! Его не может быть здесь!

– Раз уж вы пришли без спросу ко мне в гости, – по-прежнему улыбаясь, сказал мужчина, – полагаю, вам нужно представиться. Так поступают вежливые люди.

Царь до последнего сопротивлялся, не желая слышать шёпот, которым внутренний голос пытался ему что-то рассказать. В гости? Хозяин судна, что ли, пожаловал? А почему один, без охраны, и что он вообще делает здесь ночью?

Тихо вздохнула Лена. Взглянув на неё, Царь понял: она, похоже, боялась. Не его – он ведь даже не успел достать кисть! – а этого… хозяина. Димастый, всё ещё сидевший на полу после той короткой стычки, озадаченно моргал, явно не понимая, что к чему. «Ну да, – припомнилось Царю, – он-то с историей никогда не дружил».

– Не притворяйтесь, товарищ, что до сих пор не узнали меня, – улыбка незнакомца стала откровенно саркастичной. – Вы, настоящий художник, обязаны видеть вещи и людей такими, каковы они есть. Разве не так?

– Дзержинский, – на вдохе прошелестела Полина.

Гость кивнул Царю, как старому другу. И тут парня осенило: розыгрыш! Это актёр, которого нарядили Железным Феликсом, только и всего. Наверно, как раз для таких любопытных – по ночам пугать. А днём с ним можно сфотографироваться возле судна.

– Какой ещё Дзержинский? Слышь, Царь? Что это за клоун?

Царь едва не расхохотался – недоумение Димастого выглядело донельзя забавно. И главное, какую точную характеристику он подобрал этому мужику!

– Именно что клоун. Только нарядили его коммунистом, который жил лет сто назад. В его честь это судно и назвали – Феликс Дзержинский.

– А-а-а, – успокоенно выдохнул Димастый. И тут же снова поинтересовался: – И чё? Сюда-то он на кой припёрся?

– Значит, ряженый? – всё так же негромко сказал мужчина. – Так-так. Надо же. Нехорошо, товарищ. Себя обманываете – пусть. Но друзей в заблуждение вводить никуда не годится.

Он помолчал, не отрывая ставшего очень холодным взгляда от Царя.

– Царь, да? А я вот слышал о другом вашем псевдониме: Учитель. Так как же вас прикажете звать, раз уж вы не спешите называть мне своё настоящее имя?

Царь замер. Как? Откуда? Он слышал? Кто ему?.. Ведь никто не знает… никому не говорил… только…

– Только вашим ученицам. Они и рассказали. Это и многое другое. Очень интересно, знаете ли.

Царь, поперхнувшись на вдохе, вытаращился на Дзержинского. Спустя несколько секунд смятенный мозг выдал ответ: подслушал. Этот урод каким-то образом был рядом и всё слышал!

Парень медленно потянулся к сумочке. Кисть поможет. Он так и так собирался убить того, кто придёт. И какая разница, что это не сторож… главное, чтобы он не заметил… ещё немного… а потом – урок… хорошо, что на коленях всё ещё сидит она… прикрывает…

Выхватив лезвие, Царь одним движением сбросил Свету с коленей и бросился на Железного Феликса. Хирургическая сталь коротко сверкнула на замахе. Где-то вдалеке, словно из-под воды, раздался женский визг.

Он уже видел, как поперёк горла этого урода возникает тонкая красная линия. Видел, как она тут же обрастает багряной бахромой, как жизнь выплёскивается волной из раскрывшегося рта, как стекленеют выкатившиеся глаза…

Скальпель прошёл сквозь горло Дзержинского, не причинив тому ни малейшего вреда.

Царя, потерявшего равновесие из-за мощного замаха, повернуло вокруг своей оси. Не удержавшись на ногах, он упал навзничь и увидел, как Железный Феликс склоняется над ним.

– Как необдуманно, – он покачал головой, – импульсивно. Вы, товарищ, совсем забыли про холодную голову.

Лицо Дзержинского оказалось совсем близко, и Царь снова увидел, как глазницы тонут во тьме. Вот только тех искорок, что привиделись ему недавно, не было и в помине. Только мрак… и холод. От фигуры веяло стылой жутью безлунного и бесснежного ноября – месяца, который он ненавидел.

– Не надо, Вика! Не надо! Па-а-жалста!..

– Сядьте… Учитель, – Дзержинский снова сидел на стуле, положив руки на спинку, – на своё место.

– Да пошёл ты! – заорал вдруг Димастый. Вскочил на ноги и бросился к дверям. Миг – и парень растворился в темноте. Ещё через секунду топот ног резко оборвался.

– И снова все беды от того, что нет холодной головы, – Дзержинский склонил голову, словно прислушивался. – Но ничего, это поправимо. Ваш товарищ ещё вернётся, чтобы побыть вместе с вами.

Друзья молча смотрели на него.

– Если кто-нибудь хочет попробовать повторить его путь – милости прошу. А нет, так не теряйте времени даром. Вам пора играть.

Они одновременно повернули головы и уставились в темноту коридора. Чёрный прямоугольник, казалось, медленно приближался к ним, всё увеличиваясь в размерах, заслоняя собой залу… в ушах зазвучал странный шёпот – десятки голосов вразнобой произносили их имена. Слоги перемешивались, складывались в новые дикие слова, чтобы тут же снова рассыпаться трухой мёртвых звуков.

– Во что… – прохрипел Царь, наконец заставив себя оторваться от стены тьмы, откашлялся, – играть?

– В карты, разумеется, – Дзержинский пожал плечами. – У вас хорошо получается. Только теперь – по моим правилам.

Царь смотрел на Дзержинского и слышал странное эхо. Эти интонации, эта улыбка… ему почудился блеск кисти среди пальцев Железного Феликса. Тот, словно почувствовав, подмигнул ему.

«Надо бежать, – эта мысль, молнией сверкнув в сознании Царя, тут же спряталась в самом укромном уголке: не дай бог, подслушают. – Надо бежать. Нет, конечно, не туда, не в коридор. Наружу. Выскочить из казино, спрыгнуть на нижнюю палубу, а оттуда – на берег. Можно и в воду, если что». Он хорошо плавал и не боялся утонуть в одежде. Вот сейчас…

С треском распахнулась дверь, ведущая на палубу. В залу спиной вперёд ввалился Юрец. Вскочил на ноги, захлопнул дверь и привалился к ней. Обернулся к друзьям.

– Ребята, уходим! Быстро! Там!.. – он осёкся, заметив Дзержинского, который встал со стула, обогнул карточный стол и теперь неторопливой походкой шёл к нему, наглухо перегораживая путь к коридору.

– Отойди от двери, товарищ, не бойся. Вас не тронут, пока вы будете играть по правилам. Отойди же! – повторил он совсем другим тоном, и Юрец, к своему удивлению, послушно отклеился от стекла. Шагнул в глубь казино и, увидев Свету, споткнулся. Девушка лежала на полу, не сделав даже попытки подняться после того, как Царь сбросил её с себя. Собственная нагота её, похоже, совершенно не волновала. На Юрца она и не взглянула, неотрывно следя за Дзержинским.

Сейчас!

Царь вскочил на ноги и ринулся к стеклянной двери. Юрец отошёл в сторону, а призрак, кем бы он ни был, не помешает – можно просто пробежать сквозь него.

Всё вокруг застыло, только прозрачная преграда, отделявшая его от свободы, становилась всё ближе и ближе.

Ещё один шаг…

Лицо Царя страшно исказилось, он упёрся правой ногой в пол, изо всех сил стараясь остановиться. Ковёр под ступнями дрогнул и поехал вместе со своим неожиданным наездником. Парень выбросил руки вперёд, чтобы самортизировать удар о дверь. Шлёпнул ладонями по стеклу и, наконец, замер, приникнув к прохладной поверхности.

За дверью стояла одна из его учениц. Лиза, последняя. Он узнал её сразу же, несмотря на то, что девушка сильно изменилась после пребывания в воде. Мелькнула мысль: художник всегда узнает свою картину, даже испорченную.

По распухшему телу девушки струились искажённые разложением плавные линии, которые несколько месяцев назад образовали на животе и груди «портрет души» – так он назвал рисунок, когда завершил работу. Конечно, тогда полотно выглядело куда лучше…

Некогда ровные разрезы, заполненные кровью, расползлись в стороны, кое-где кожа свисала неопрятными лохмотьями. В ранах копошились черви. Во многих местах рисунка вообще не было видно – рыбы хорошо потрудились.

Одной рукой Лиза поддерживала безобразно отвисший живот, пухленькие ноги, когда-то привлёкшие его соблазнительными очертаниями, оплыли, превратившись в корявые столбы зеленоватого цвета. Ниже колен мяса почти не осталось – видно, эта часть подводным жителям почему-то пришлась особенно по вкусу.

Ученица медленно подняла руки. Полусгнившая плоть живота, разрезанная скальпелем, изгрызенная рыбами, не выдержала собственной тяжести. Кожа, как мокрая бумага, разлезлась на клочки, наружу вывалилась размякшая масса, в которую превратились внутренности. Беззвучно для Царя вязкий комок шлёпнулся на палубу.

Лиза положила ладони на дверь напротив ладоней Царя. Против своей воли он взглянул ей в лицо – как раз вовремя, чтобы увидеть, как бесформенные губы касаются стекла и передают через него любимому поцелуй.

Отшатнувшись, парень сделал шаг назад. Дверь начала медленно отворяться.

– Я пригласил твоих учениц, чтобы ты мог провести ещё один урок.

Царь, если и услышал Дзержинского, вряд ли осознал, что было сказано. Не отрывая взгляда от Лизы, он отступал назад – так же медленно, как та входила внутрь. За ней виднелись другие фигуры.

В руку Царя впились цепкие коготки Светы. Девушка, выйдя из ступора, инстинктивно искала защиты у самого сильного среди них. Подскочившую Полину встретил Светин удар кулаком в лицо.

Шаг, другой.

– Саша, стой! – Света повисла на руке, засучила ногами. – Туда нельзя!

Глаза Царя не отрывались от Лизы. Ученица уже вошла в залу и встала рядом с дверью. В проёме показалась Таня.

Шаг, другой.

– Саша!

По левой щеке Царя разлился огонь от увесистой пощёчины. Парень, вздрогнув, остановился.

– Туда нельзя! – снова заверещала Света. – Ты забыл?

Он обернулся. Прямо за его плечом возле порога плескалась тьма. Густая, плотная, она казалась живой и… голодной. Царь перевёл взгляд на оживший ночной кошмар: Лизу и других учениц. Четырнадцать мертвых девушек стояли недвижно, обратив к нему свои безглазые лица. Марину, первую из них, можно было узнать только по жидкому пучку крашеных волос – ярко-рыжих, с зелёными нитями, чудом сохранившихся на голом черепе. Собственно, пару лет назад как раз из-за них он обратил на неё внимание.

Дверь скрипнула. Через порог переступил ещё один мертвец, на этот раз – мужского пола.

Из-за спины донёсся уже знакомый шелестящий шёпот тьмы.

– Саш, пойдём! – заныла Света. – Давай за стол сядем, а? Ну, давай.

Он позволил отвести себя к столу и усадить на стул. Света тут же плюхнулась рядом.

– Здесь вас не тронут, я уже пообещал вам это, – в поле зрения появился Дзержинский. Губы главного чекиста изогнулись в улыбке. – Но вы, если хотите, можете попробовать выйти.

– Саш, кто это? – Юрец, отодвинувшись от учениц, бочком, чтобы не терять их из виду, подошёл к другу.

– Какой ещё Дзержинский? Слышь, Царь? Что это за клоун?

Царь тряхнул головой, чтобы избавиться от эха.

– Это то, что волнует вас сейчас больше всего, товарищ? Что ж, считайте меня крупье, и покончим на этом. – Дзержинский опёрся кончиками пальцев на столешницу, оглядел ребят.

Из тьмы, колыхавшейся в коридоре, опять донеслось шарканье. На слабый свет свечей один за другим выходили новые гости. Одни обгоревшие, другие с остатками подтяжек на шее и вывалившимися языками… пришли и такие, по которым нельзя было однозначно сказать, от чего они умерли. Кто-то щеголял хорошо сохранившимся костюмом прошлых десятилетий, а рядом стояли мертвецы, на которых ещё болтались остатки современной одежды. Судя по звукам, доносившимся из коридора, всем места в казино не хватило.

Царь продолжал смотреть на учениц.

Закончив полотно, он отдавал его воде. Никто, кроме него, не должен был видеть картины во всём их великолепии. Те, другие, всё равно не оценили бы, нечего было и пытаться. Себе на память Учитель оставлял фотографии, которые хранил в медицинской энциклопедии. Снимки он проявлял и печатал сам – спасибо отцу, который в своё время научил пользоваться всей этой химией. Запечатлённые на плотной матовой бумаге, полотна дарили ему наслаждение своим навеки безупречным видом.

«Однажды, – мечтал Учитель, – да, однажды он поделится своим искусством с миром – когда поймёт, что тот способен осознать величие замысла. Но не сейчас, нет. Да ведь и проект пока не готов, полотен слишком мало».

– А вот и ваш друг вернулся. Что же, пора начинать игру. Прошу остальных сесть за стол.

Сквозь толпу мертвецов к центру залы протискивался Димастый. Правой рукой он поддерживал голову, которая как-то слишком свободно болталась на шее. Подойдя к столу, Димастый опустился на стул рядом с Леной и замер, равнодушно глядя перед собой. Девушка, побелев, перегнулась пополам, и её вырвало.

– Он немного не в форме и играть не сможет, но, поверьте, ему будет приятно ещё какое-то время побыть среди друзей.

Помолчав немного, Дзержинский добавил:

– Товарищи, это не очень вежливо – заставлять ждать крупье и зрителей.

Толпа мертвецов слитно качнулась вперёд, кольцо вокруг стола сжалось.

Оглянувшись, Юрец подал руку Полине, всё ещё лежавшей на полу после удара Светы, помог подняться и усадил на свободный стул. Сел рядом и упёрся взглядом в стол, избегая поднимать голову: напротив стоял папа.

У Полины кружилась голова. Ещё совсем недавно выпитый коньяк окутывал мозг лёгкой дымкой, которая обещала подарить особо яркие ощущения во время секса с Царём. После Светиного удара и падения алкоголь всколыхнул в черепной коробке мутную жижу, вызвав тошноту и почему-то ощущение брезгливости к самой себе. Девушка подняла руку, чтобы стереть со лба пот, и обнаружила зажатые в пальцах трусики. Какое-то время она тупо смотрела на них, а затем промокнула ими кожу, покрытую ледяной влагой.

Перед глазами всё плыло. Отыскав среди сидящих за столом Свету, Полина с ненавистью уставилась на неё. Жгучее чувство хотя бы немного помогало справиться с дурнотой.

– Казино дарит шанс каждому, товарищи, – Дзержинский встал за Димастым. – Счастливчики уходят домой с выигрышем. В вашем случае победитель останется жив. И почти цел.

Ребята вздрогнули.

– В казино принято делать ставки. По пальцу за каждый проигрыш, товарищи. Выигрывает тот, кто последним из вас ещё будет в силах управляться со своими картами.

В зале стало тихо.

Юрец почувствовал, как гудит голова. Будто она стала пустой трубой из тех, что грудами лежали на стройках. В детстве было так прикольно бить по ним камнями…

Палец за проигрыш.

Уши всё услышали верно – слова были произнесены громко и чётко. Но сознание отказывалось принять это. Парень посмотрел на свои руки. Сжал кулаки. Снова расслабил пальцы. Надо бы ногти подстричь, мелькнула странная мысль.

Палец за проигрыш…

В отличие от Юрца Царь как-то сразу поверил Железному Феликсу. Дзержинский был для Учителя понятен. Покопавшись в себе, он понял, что призрак ему даже симпатичен. Ну, не то чтобы по-настоящему, но Учитель по достоинству оценил фантазию Дзержинского. Это ж надо было такое придумать!

О возможном проигрыше он не беспокоился. Даже мысли такой не допускал. Царь выигрывал всегда и везде. Он – победитель по жизни. И Учитель тоже не из слабаков. Парень убрал скальпель на место и улыбнулся сам себе: всё будет хорошо.

– Дуракам счастье, ведь так говорят в народе, товарищи? Что ж, сегодня мы узнаем, кого из вас действительно можно назвать везунчиком. Казино оставляет выбор игры за собой, и выбор этот – дурак, подкидной и переводной.

Дзержинский вытянул руку над столом, в подставленную ладонь легла запечатанная колода карт. Он профессиональным жестом сорвал обёртку.

– А пока я буду перемешивать и раздавать, позвольте рассказать одну историю. Вам, должно быть, интересно узнать, кого благодарить за эту ночь в нашем приятном обществе?

Ей было пятнадцать, когда она вместе с родителями в очередной раз пришла в гости к их институтским друзьям. Как обычно, высидев для приличия где-то полчаса за общим столом, она дежурно извинилась и отправилась в другую комнату, где её ждали полки, доверху заполненные потрясающими книгами. Взрослые и не думали удерживать девушку: им тоже хотелось остаться вчетвером.

Конечно, всегда можно было попросить взять полюбившиеся книжки с собой, ей бы не отказали. Но девушке почему-то куда больше нравилось читать там, в этой комнате. Словно игра: успеть, пока не позвали домой.

В тот раз она дочитывала «Мир смерти» Гарри Гаррисона. Погрузившись с головой в приключения Язона дин Альта, девушка не сразу осознала, что за пределами комнаты творится что-то не то. Но в конце концов надрывный плач достиг сознания, и она подняла голову.

Войдя на кухню, где обычно и проходили посиделки, девушка увидела рыдающую хозяйку, мать с мокрыми глазами, пытавшуюся её утешить, и отца, топчущегося рядом с потерянным видом. Хозяин квартиры с побагровевшим лицом лежал лицом на столе.

Так она впервые в жизни увидела смерть своими глазами – можно было протянуть руку и дотронуться до её следов.

Глядя на мертвеца, девушка вдруг почувствовала себя странно. Дядя Боря был хорошим, добрым человеком. Ей всегда нравилось приходить в их дом – там было тепло. Но в эти минуты никакой жалости в сердце почему-то не нашлось. Глаза не щипало, в горле не стоял ком… зато в самом низу живота начал разливаться жар.

Девушка не сразу поняла, в чём дело. Рассказы более опытных подруг она припомнила только через несколько минут, когда возбуждение уже набрало немалую силу, и спешно ретировалась в туалет, каким-то чудом не забыв запереться.

«Я жива и смотрю на смерть! Я жива! Смотрю на смерть!» – эти мысли возникли в её голове, но прожили там всего пару десятков секунд. А потом мыслей не стало. Никаких.

Родители ни о чём её тогда не спросили. Наверное, им просто было не до того.

С тех пор девушка стала искать мёртвые места, как она их называла. И когда с друзьями спускалась в подвалы, поднималась на чердаки, всё мечтала наткнуться на следы смерти. Но в компании ей не повезло ни разу, и тогда она поняла окончательно: надо ходить только одной.

Порой ей везло, и места попадались одно за другим. Бывало и по-другому. Тогда приходилось терпеть, сжав зубы и загоняя в самую глубь страшные, но такие сладкие мысли, которые появлялись тем чаще, чем дольше приходилось ждать. Конечно, можно было бы прийти на кладбище, там каждый день кого-нибудь хоронили. Но это было не то, совсем не то. Ведь эти люди умерли в другом месте.

Вот и узнав о трагедии на «Феликсе Дзержинском», девушка едва сумела дожить до тех дней, когда возня на судне закончилась и про него стали забывать…

Шарканье приближается. Люди? Откуда бы? Ещё совсем недавно в мёртвом месте никого постороннего не было. А уж такую походку можно расслышать издалека.

В любом случае то ещё живое ископаемое, которое идёт сейчас по коридору, не заслуживает, чтобы из-за него прерывать наслаждение.

Губы трогает улыбка. Пусть идёт, пусть заходит. Ещё спасибо скажет за такое зрелище. Воспалённое воображение рисует образ древнего старика с выпученными глазами и отвисшей челюстью. Это возбуждает ещё больше: получать наслаждение жизнью в мёртвом месте на глазах у почти что покойника – что может быть лучше?

А-ах, как хорошо!

Жаркий клубок пламени взрывается внутри и начинает медленно угасать. Тело сворачивается в клубок, желая удержать в себе тающие крохи тепла. Тишина баюкает разум в мягких ладонях.

Тишина?..

– Кхм.

Света вздрагивает, открывает глаза. Рядом с диваном стоит вовсе не старик. Пожилой подтянутый мужчина. Кстати, очень даже интересный, ей такие всегда нравились. Видно, что не раз показывал смерти кукиш.

Вот только почему он смотрит на неё так странно? Совсем не по-мужски. Перед ним лежит голая девушка, которая только что, забыв обо всём, дарила себе наслаждение, – и он это видел, она чувствует! – а в его глазах ни крохи желания.

Он?..

– Какая удачная встреча, – говорит мужчина совершенно спокойно. – У нас принято платить за выход, а у вас, товарищ, как раз есть то, что нужно.

Света улыбается. Всё-таки с ним всё в порядке. Что ж, конечно, это против её правил – заниматься сексом с кем-то в мёртвом месте, делить его силу с чужаком, но раз уж сама виновата, что проморгала…

Девушка поворачивается на спину, потягивается. Затем поднимает руку вверх, приглашая мужчину. А тот делает шаг, склоняется над ней, и ладонь Светы погружается в его грудь.

– Лучше один раз увидеть, – с улыбкой говорит он, а девушка, оцепенев, смотрит в бездонные дыры, которые только что были совершенно нормальными – умными, живыми, с искоркой иронии – глазами. В дырах клубится мрак, и ей кажется – она летит прямо в него, по пути распадаясь на атомы.

Девушка слышит свой собственный крик и видит, как вскакивает с дивана, чтобы без оглядки бежать из мёртвого места, в котором неожиданно объявился его истинный властитель. Видит, как перед глазами проносится обстановка залы: застеклённая стена, сцена с шестом, карточный стол… зрение фокусируется на коридоре, и девушка, замерев на миг, оседает на пол бессильной грудой дрожащей плоти.

Там в дверях стоят и ждут мертвецы.

– А теперь поговорим, – доносится его холодный голос. – Вы ведь, товарищ, хотите выйти отсюда живой и здоровой?

– Мне не пришлось долго уговаривать вашу подругу, – Дзержинский почти закончил раздавать карты, остался всего один круг. – И дело не только в страхе, хотя, конечно, его роль была велика. Но, знаете, товарищи, когда она поняла, что я не стану убивать её прямо сейчас, то стала соображать очень резво. Свою выгоду увидела почти сразу же. Спросила меня, и я не сказал «нет». Ей очень хотелось привести вас всех сюда, а уйти – вдвоём с ним, – Железный Феликс указал рукой на Царя.

И хотя Дзержинский ещё не успел назвать имя предательницы, ребятам достаточно было взглянуть на лицо Светы. Девушка, сжавшись в комок, обводила их затравленным взором.

Они тоже переглянулись между собой и поняли друг друга без слов.

– Карты розданы, товарищи, – торжественно провозгласил Железный Феликс. – Время начинать игру!

Первый кон закончился очень быстро. Свете попались хорошие карты. Были у неё и кое-какие козыри, хоть и без туза. Но против четырёх объединившихся между собой игроков этого оказалось мало.

Полина ощутила, как в душе разгорается злобное торжество. Получила, коза, пела её душа! Получила! И это только начало.

Димастый медленно залез свободной рукой в карман шорт. Какое-то время его непослушные пальцы не могли уцепить лежавший там предмет, но наконец недавний друг Царя и компании справился с задачей. Вытянув руку, Димастый положил её на стол ладонью вверх и разжал пальцы. На бледной, обескровленной коже лежал сложенный перочинный нож с тяжёлым широким лезвием, предмет наивной мальчишеской гордости парня.

Полина не могла оторвать взгляд от узкой полоски металла, идущей вдоль рукоятки. Неяркий блеск притягивал, завораживал. Он обещал силу и власть. С таким ножом можно было… можно было… можно было всё. Самый надёжный друг, который никогда не предаст. О, если бы у неё был такой нож тогда, в детстве! И ещё немного храбрости, чтобы защитить себя как подобает.

Что ж, сейчас, похоже, есть и то и другое.

Полина медленно встала, чувствуя, как тело наполняется новой силой. Теперь она слышала зов друга совершенно ясно. Он был рад встрече, как и сама девушка. Опершись одной рукой на край стола, Полина протянула другую к ножу и, даже не вздрогнув от прикосновения к холодной ладони Димастого, обняла рукоятку пальцами.

Ощущение силы током пронзило руку, и девушка, не сдержавшись, тихонько застонала от удовольствия. Внутри стало тепло. Да! Теперь у неё есть настоящий друг.

– Светочка, – крадясь вокруг стола к бывшей подруге, ласково проворковала она. – Разве ты не хочешь сделать мне приятное?

Та, как загипнотизированная, следила за приближением Полины. И только когда девушка оказалась совсем рядом, Света, сипло взвизгнув, рванулась со стула. Царь схватил её за руку. Осознание того, что, пока она жива, опасность ему точно не грозит, придало уверенности и сил. Им предстояло сыграть не одну партию, чтобы покончить с предательницей. А там будет видно…

Света вырывалась отчаянно, хотя в её глазах всё ещё не растаяло до конца недоумение, неверие в происходящее.

– Юрец, помогай! – крикнул Царь. Тот вздрогнул, взглянул на друга и неловко завозился на стуле.

– Да живей же! Она сейчас…

Света, дёрнувшись особенно яростно, вырвала руку. Отскочила назад, выставила перед собой ладони.

Сзади на её плечи, с которых во время борьбы сползла блузка, легли холодные руки. Света замерла. Два крупных обгоревших мертвеца в дорогих костюмах стояли за её спиной, не двигаясь.

– Вы, товарищ, можете выбрать: умереть прямо сейчас, без шансов спасти себя, или ещё побороться за жизнь. Конечно, нелегко играть против всех, но как знать, вдруг вам повезёт? Удача любит тех, кто не сдаётся.

Ещё одна холодная рука коснулась её спины. Липкие кончики пальцев заскользили вниз, к ягодицам. Когда мертвец попытался проникнуть между ног, Света, дёрнувшись, шагнула вперёд. Вставший навстречу Царь вежливо, почти церемонно, помог ей сесть обратно на место.

– С какой руки начнём, Светочка? – Полина встала с другой стороны.

Подруга молчала.

– Левая или правая? Правая или левая? Ладно, я ещё немного побуду доброй, подружка, – девушка засмеялась. – Пусть это будет левая. А какой палец?

Щёлк!

Лезвие, выскочив из рукоятки, отразило полированной поверхностью свет свечи. Металл сверкнул алым. Полина, залюбовавшись игрой лучей на металле, замолчала. Как красиво! Девушка сожалела только об одном: почему, ну почему она раньше не поняла всего этого? Жизнь могла бы быть совершенно другой. И Сашенька… нет, это не она его ждала бы и тосковала, представляя, как вокруг любимого вертятся соперницы. Это он бегал бы за ней, вымаливая знаки внимания. Да! Так оно и будет теперь.

В мыслях Полина уже видела себя победительницей этой – о, такой захватывающей, такой замечательной! – игры. Она видела, как сходит с судна, оставляя позади старую себя, и шагает по набережной навстречу рассвету и новой жизни, а в руке так удобно, так уютно лежит её друг. Друг, который всегда поможет, всегда решит любые проблемы.

– Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, – вернувшись из грёз в залу, напевно произнесла Полина, – буду резать, буду бить, всё равно тебе водить.

Длинный ноготь, покрытый красным лаком, в такт считалочке касался то одного, то другого пальца на левой руке Светы. И наконец замер над мизинцем.

– Посмотри, подружка, какая ты счастливая. Это всего лишь мизинец. Без него вполне можно прожить. Разве что в носу не поковыряешься, но разве это главное?

Полина взглянула на Царя, и Учитель, в один миг поняв её, прижал ладонь Светы к столу.

– Сейчас укусит комарик, это почти не больно. Ты же уже большая девочка, ты не будешь плакать? Ты же хочешь сделать мне приятное?

Крепко сжав рукоять правой рукой, Полина прикоснулась к мизинцу лезвием, а затем, положив на металл левую ладонь, резко нажала. Раздался влажный хруст, а вслед за ним – вопль Светы.

Из раны на стол хлынула кровь, но поток тут же почти иссяк. Ровный срез – Димастый любил хвалиться остротой ножа и частенько его подтачивал – едва сочился медленными каплями.

– Иначе игра закончилась бы слишком быстро, товарищи. Вы готовы продолжать?

Снова зашелестели карты, тасуемые в колоде.

Юрец старался не смотреть ни на Свету, ни на Полину с Царём. А поскольку перед ним в толпе мертвецов стоял папа, парень предпочитал вообще не высовывать носа из-за веера карт – разве что на Лену взглядывал изредка. Девушка, похоже, чувствовала себя так же, как и он. На побелевшем лице застыл страх. Порой она посматривала на Дзержинского, но тут же отводила глаза. А когда ненароком встречалась взглядом с Юрцом, его нет-нет да посещало странное ощущение – он словно бы смотрел на себя с Лениного места и видел на своём лице такой же испуг. И тогда где-то в самой глубине разума – его? её? – начинали копошиться странные мысли: о тайне и вине, а ещё почему-то о настоящей любви как основе основ.

Но о чём бы ни думала Лена, играть ей это почти не мешало. Девушка успешно отбивалась и даже пару раз подкинула какие-то карты Свете, которые та, правда, с лёгкостью покрыла.

Юрец же после первого всплеска ярости, вспыхнувшей из-за предательства Светы, никак не мог заставить себя топить девушку по полной. Впрочем, Полина с Царём и без него отлично справлялись. Поняв это, Юрец почти перестал следить за игрой. Полина ходила под него, он отбивался. Ходил в свою очередь под Свету и после этого останавливался, просто ожидая, когда ему снова придётся чем-то крыть чужие карты.

Старательно отгораживаясь, он понял, что может почти не слышать даже хруст отрубаемых пальцев. Поэтому крик Светы, ознаменовавший собой её окончательный проигрыш, застал его врасплох.

Девушка визжала, глядя на карту, валявшуюся на полу. На правой руке у неё остались только мизинец и указательный, и как Света ни пыталась, поднять короля червей ей так и не удалось.

Из обрубков внезапно хлынула кровь. Девушка вскочила, взмахнула руками. На ребят пролился тёплый красный дождь, покрывший их лица рдяными каплями.

Из толпы вышли двое – кажется, те самые, что тогда остановили Свету, – и, схватив её за плечи, повели за собой. Расступившись перед жуткими конвоирами и их не менее страшной жертвой, мертвецы пропустили троицу, а затем снова сомкнули ряды.

Полина смотрела Свете вслед до тех пор, пока та не скрылась полностью за мертвецами.

– А теперь, товарищи, настало время для ещё одной истории, – Дзержинский методично тасовал колоду. – Конечно, Света виновата. Но знаете ли вы, что этого предательства могло бы и не случиться? Знаете ли вы, что вас всех вообще могло здесь не быть? Как и многих из них, – он показал на мертвецов.

Она так любила красивую жизнь. Все эти вечеринки, замысловатые коктейли, вспышки фотокамер, наряды, украшения, дорогие автомобили, красивых мужчин… всё то, о чём ей оставалось только мечтать. Там, на экране и на страницах журналов, всё было такое яркое, такое красочное… настоящее. Там.

Да даже в Москве и то жизнь была совсем другой, не такой, как здесь. Даром, что ли, Царь так изменился за годы учёбы в своём МГИМО? Когда уезжал туда, то был таким же, как они. Ну, может, посимпатичнее сверстников, но и только. А когда приехал на зимние каникулы после первой сессии, девушка сразу заметила разницу. Конечно, пока ещё небольшую, но она уже была, и с каждым годом отличия всё накапливались и накапливались.

Вот если бы и ей очутиться в Москве, начать там новую жизнь!.. Девушка верила: случись ей переехать в столицу, шанса своего она не упустит. Уж там-то пробьётся, покажет себя. И начнётся та самая – яркая, праздничная – жизнь. Вечеринки, наряды, украшения, дорогие автомобили, красивые мужчины…

На отца рассчитывать не приходилось. Куда ему, с его-то работой, дочку в Москву отправлять да содержать её там. Конечно, она бы вскоре нашла хорошее место, это понятно, но как на первое время без денег? Впрочем, даже если б со средствами был порядок, переезд в столицу всё равно остался бы несбыточной мечтой. Отец не скрывал своего мнения о Москве и тамошних нравах, и девушка знала: стоит ей только заикнуться о своём желании, он так на неё посмотрит, что на два дня аппетит пропадёт.

Что же, мысли о побеге не пугали её. Напротив, такой исход дела представлялся девушке до крайности романтичным, а потому непременно сулящим удачу уже в ближайшем будущем и большой успех после этого. Вот только опять же бежать без денег – и это она хорошо понимала – никуда не годилось. Романтика – это когда хорошее шампанское в ресторане, а в сумочке – ключи от уютной квартиры с мягкой постелью, застеленной шёлковым бельём. Ободранная комнатка в вонючей коммуналке пусть достанется кому-нибудь другому.

Мало-помалу девушка пришла к выводу: надо заводить полезные знакомства. Чтобы попасть в высший свет Москвы, сперва придётся стать своей среди сливок местного общества. А поскольку денег на вечеринки да наряды – кот наплакал, без кавалера не обойтись.

Эти мысли девушку, когда надо умевшую быть весьма практичной, не покоробили. В конце концов, она ведь хотела попасть туда, на экран и страницы глянцевых журналов. А раз так, стоило ли стыдиться стать чьей-то любовницей? Наоборот, надо было хорошенько попрактиковаться, чтобы в Москве предстать перед людьми уже искушённой светской львицей. Опять же девушка не заблуждалась насчёт своей внешности: да, симпатичная, да, есть формы. Но ничего из ряда вон выдающегося – такого, чтобы мужчины с первого взгляда падали к её ногам. А раз так, значит, надо брать своё хитростью, умением и старанием.

Карты аккуратно ложились на стол – одна к одной. Поднимать их никто не спешил. Юрец, подперев кулаком подбородок, смотрел вперёд, чуть опустив глаза. Маленькая белая надпись на синем фоне – логотип известной спортивной фирмы – словно бы загипнотизировала его.

Это важно, сын.

Папа…

В толпе мертвецов произошло шевеление. На свободное пространство вышла Света. На её горле топорщилась обрывками кожи большая рваная рана. Механически переставляя ноги, девушка дошла до своего места и села. Положила обрубки рук на стол, в подсыхающую лужу собственной крови, чуть подалась вперёд. Затем медленно повернула голову налево и одного за другим оглядела ещё живых бывших друзей. Последним был Юрец. Парень, сжав кулаки так, что мышцы предплечья свело судорогой, старательно продолжал смотреть вперёд. Спустя мгновение Света отвернулась от него.

Юрец почувствовал, как голова стала очень тяжёлой, руки налились свинцом. Неизвестно откуда взявшаяся дикая усталость властно требовала подчиниться: плюнуть на всё, и будь что будет.

– Итак, товарищи, мы все снова в сборе, и я заканчиваю с историей. Время не ждёт.

Душа Лены пела. Игорь пригласил её провести вечер с ним. Да не где-нибудь, а в новом плавучем казино! Девушка представляла себе залы с игровыми столами – точь-в-точь такие, как в кино! – празднично одетую публику, официантов с подносами, на которых стоят красивые бокалы, и тихо млела, чувствуя, как счастье пропитывает каждую её клеточку.

Она будет в казино! А там полно мужчин, которые могут помочь ей сделать ещё один шаг к мечте. Конечно, Игорь тоже был хорош, но в столицу совершенно не стремился и ей помогать не стал бы. А потому Лена не собиралась упускать шанс, если таковой появится.

Всё складывалось как нельзя более удачно. Отец как раз уходил в ночную смену, и девушка могла спокойно отправиться куда хотела, не выдумывая очередные проблемы у какой-нибудь подруги, которые именно Лене и надо было бы решать всю ночь.

Вечером Игорь заехал за ней, остановив машину на соседней улице. О, какое это было бы наслаждение: выйти из подъезда и на глазах у всех сесть в шикарный автомобиль! Но приходилось прятаться, чтобы отцу не рассказали.

Они отправились на набережную. «Феликс Дзержинский» стоял у причала, по палубам прогуливались пассажиры. Лена почувствовала: сегодня ей обязательно повезёт. Сегодня её мечта наконец по-настоящему начнёт становиться явью.

…Когда капитан объявил, что на судне пожар, Лена вынула из сумочки мобильник. Открыв крышку, она активировала список последних вызовов. На второй строчке – после номера Игоря – стоял номер отца, работавшего пожарным.

Лена знала, что у него на работе есть специальный катер. Он не раз хвастался им, когда хотел доказать кому-нибудь, что пожарная служба их города – самая лучшая. Был и вертолёт. Девушка чувствовала: команда сама не справится. Иначе уже давно бы сделала это, не ставя пассажиров в известность о происшествии. А каким может стать пожар на судне, она помнила по рассказам отца.

Всего один звонок, и вскоре появятся пожарные, которые потушат пламя. Но тогда отец узнает, что она была здесь, а не сидела дома, готовясь к летней сессии. Прощай, мечта?..

Открыть крышку – активировать список последних вызовов – закрыть крышку. Открыть…

– Кстати, – Дзержинский улыбнулся, глядя на Лену. – Игорь всё ещё ждёт вас, товарищ. Он соскучился за эти долгие дни и мечтает, что вы снова будете вместе. Навсегда – так ведь, кажется, вы ему обещали?

Лена подняла глаза, но, заметив высокого статного мертвеца, отделившегося от толпы, тут же снова уставилась себе под ноги.

Подойдя к девушке, Игорь остановился справа от неё. Юрец, сумев ненадолго справиться со своей апатией, взглянул на него.

Мужчина сильно обгорел, а потому сложно было сказать, сколько же ему лет. Лицо обуглилось, сквозь дыру в правой щеке проглядывали зубы. От волос ничего не осталось, кожа на черепе потрескалась – чёрная пустыня, рассечённая багровыми трещинами. «Словно карта ада», – мелькнула мысль в голове Юрца.

Правой рукой, на пальцах которой каким-то чудом ещё держались отдельные лохмотья кожи, Игорь погладил её волосы. Девушку тряхануло так, будто она коснулась оголённых проводов. А потом Лена медленно подняла голову. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, после чего она, обмякнув, оплыла на стуле.

Юрец снова увидел, как…

Папа протянул к нему руку, будто хотел поздороваться. С изрезанного запястья тяжёлыми каплями стекала на палубу чёрная под лунным светом кровь.

– Как романтично, – протянула Полина, играя с ножом. – Вечная любовь, которой даже смерть не страшна. «Титаник», да и только. Леночка, тебе так повезло, я прям завидую. Я вот не знаю, дождался бы меня Сашенька на его месте? А, Сашенька?

Царь вздрогнул и дикими глазами уставился на Полину. Девушка засмеялась.

– Ну-ну, не надо так пугаться, любимый. Я ведь не предлагаю проверить это прямо сейчас. Может быть, как-нибудь позже. А пока… – её улыбка стала откровенно хищной. – Леночка, я думаю, мы, как твои друзья, должны помочь тебе и твоему Игорю. Он так долго тебя ждал… ты ведь позволишь нам помочь, правда?

Положив раскрытый нож на стол, Полина взяла карты, встала и подошла к Лене. Обмахнула её импровизированным веером.

– Пора вставать, Леночка. Просыпайся, школа ждёт. Разве ты не хочешь сделать мне приятное, как уже сделала Света? Вон и любимый твой заждался. Правда? – она улыбнулась Игорю и кокетливо похлопала глазками.

Юрец не смотрел ни на Лену, ни на Полину. Его взгляд застыл на розданных ему картах, которые он автоматически взял со стола. То, что творилось вокруг, доходило до его сознания смутными тенями и слабыми отголосками.

Новый кон… новый палец… а потом снова… и ещё раз…

Парень ощутил, как душу засасывает бездна. Он падал и падал в неё, а карты ухмылялись ему в лицо губами Полины, подмигивали глазами Царя, протягивали нож пальцами Димастого, подставляли тонкую загорелую шею Светы – ну же, кусай, иди к нам, будь с нами…

Юрец отодвинул стул и тяжело поднялся на ноги. Пустота сожрала его почти без остатка, обглодала, кажется, до последней косточки. Но раз билось и жило где-то внутри это упрямое «почти», значит, настало самое время отдать долги… Не видя никого вокруг, он обошёл стол и встал прямо перед отцом. Взглянул ему в лицо.

– Папа… – осёкся, дёрнул щекой. Губы слушались плохо, получилось невнятно. – Папа, прости. Я… прости.

Несколько секунд мертвец стоял неподвижно, словно не веря услышанному. А затем медленно протянул сыну руку. На чистом запястье не виднелось ни малейшей царапины. Юрец сжал его ладонь своей. На какой-то миг лицо мертвеца преобразилось, и парень увидел отца таким, каким тот был при жизни. Мужчина улыбался.

А потом он исчез. Не растаял постепенно в воздухе, не сжался в едва видимую сияющую точку, которая унеслась наверх сквозь все перекрытия. Не ушёл по открывшейся взору лестнице в небо к золотым вратам. Просто – раз, и его не стало.

Пустота сытыми волнами колыхалась в Юрце. Отныне она была полновластной хозяйкой, поглотив все его чувства и желания.

Парень обвёл залу тусклым взглядом. Зачем он здесь? Зачем всё было? В поле зрения попалась застеклённая стена с дверью, ведущей на обзорную площадку. Увидев это глазами Юрца, пустота потребовала от своего раба вывести её наружу, на простор. Он бездумно подчинился.

Проходя мимо Лены, которая, отчасти придя в себя, растерянно осматривалась, словно не понимая, где она и что происходит, Юрец задел ладонью её руку. Ощутив живое тепло, пальцы непроизвольно сжались, крепко обхватив запястье девушки. Парень, не останавливаясь, размеренно зашагал дальше, исполняя приказ хозяйки. Лена, которую сдёрнуло со стула, едва успела подставить ноги, чтобы не упасть, и, кое-как выровнявшись, поплелась за ним.

Подойдя к стеклянной двери, Юрец нажал на ручку и потянул её на себя. В залу ворвался порыв свежего ветра. Он взлохматил волосы, скользнул невидимыми пальцами по щекам людей, стоявших на пороге, но их глаза, словно покрытые пылью, никак не отозвались на это приветствие. Тела, качнувшись вперёд, дружно сделали новый шаг. Затем ещё один. И ещё.

Дверь мягко закрылась вслед за ними. Юрец и Лена остановились, ожидая новых приказов от пустоты, и та не подвела своих марионеток. Проведя их вдоль окон залы, она помогла людям спуститься с короткого трапа на палубу и повела по ней к центру судна.

В казино Царь, не отрываясь, смотрел на застеклённую стену. Только что эти двое, взявшись за руки, прошли сквозь Дзержинского, затем сквозь его учениц и вышли наружу. Так просто, как будто у себя дома на балкон сходить.

Царь не понимал, что происходит. Он ведь видел, своими глазами видел, как мертвецы сначала утихомирили Свету, а затем увели её за собой. Да и дыра на горле – не призраки же её выгрызли?

Но Юрец с Леной тем не менее прошли сквозь тела, а Дзержинский и не подумал останавливать беглецов. Он даже не смотрел в ту сторону!

Тело оказалось смышлёнее разума. Пока Царь терялся в догадках, его рука скользнула в сумочку, пальцы надёжно обхватили рукоять скальпеля. Ноги мощным толчком подняли тело со стула и бросили в прорыв к свободе.

Размякшее тело Тани, в которое он с разгону врезался, подалось назад, и они вместе упали на пол. Прямо перед собой Царь увидел распахнувшийся рот, в котором копошились личинки и черви. Таня подняла руки и положила их парню на затылок, побуждая приблизиться к ней вплотную для поцелуя. От гнилостного смрада Царя замутило, перед глазами всё поплыло. Из последних сил он упёрся руками в пол, не давая твари коснуться его лица. Справа что-то блеснуло. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять: это скальпель.

Отточенное лезвие легко прошло сквозь мёртвую плоть. На горле мертвеца появился глубокий разрез, по краям наружу выплеснулась какая-то мутная жижа. Но Танина хватка ничуть не ослабла.

Царь инстинктивно подался назад, и это сработало. Склизкие ладони соскользнули с затылка. Он был свободен. Не вставая с колен, парень на карачках пополз задом обратно к столу, не отрывая взгляда от твари. Та медленно встала и заняла своё прежнее место. Полусгнившие мышцы оказались не в силах поднять нижнюю челюсть – рот так и остался открытым. Из него на ковёр начали высыпаться личинки.

– Может, вы тоже хотите попытаться? – Дзержинский взглянул на Полину. – Нет? Хорошо. Тогда продолжим игру, товарищи.

Железный Феликс подождал, пока Царь кое-как взгромоздится на стул. Футболка и брюки парня покрылись слизью и плотно облепили тело спереди, но он, казалось, не ощущал этих влажных прикосновений.

– Как? – прохрипел Царь. – Как они вышли? Почему?..

Дзержинский приподнял брови.

– А разве здесь был кто-то ещё, кроме вас четверых? Что-то не припоминаю, товарищи. И, главное, следов никаких. Вот ваши друзья – есть, сидят на местах. Вы – тоже есть. Мои товарищи здесь, само собой. А больше – никого.

Царь открыл было рот, но Дзержинский не дал ему высказаться.

– Вы, товарищ, снова понапрасну теряете время на вопрос из серии «Кто он такой?». Займитесь своей судьбой, пока вы ещё в силах это сделать.

Это было сказано самым обычным, будничным тоном, без малейшего оттенка угрозы, и, должно быть, именно потому Царь без единого звука закрыл рот.

– Вас двое, и игра в карты потеряла всю привлекательность. Казино делает вам новое предложение. Очень заманчивое. Вы ведь так мечтали остаться вдвоём, верно? Мы все здесь уверены, что вы знаете, чем можно заняться.

Дзержинский сделал паузу, не отрывая взгляда от замерших Полины с Царём.

– Учитель и ученица… кажется, так вы себе это представляли, товарищ? Или нет, учитель и ученицы, конечно же. Что же, всё в ваших руках. Есть и кисть, есть и кого учить. Не у всех из них бьются сердца, но как знать, вдруг это к лучшему? Таких у вас ещё не было, учитель. Неужели вы не хотите узнать, научились ли они чему-нибудь новому за время разлуки с вами? Ах, да, конечно, ещё Полина. Её вы оставите на десерт? Но простите, я забегаю вперёд. Право на преподавание надо сначала заслужить.

Царь слушал Дзержинского, а сам чувствовал, как ужас ледяными пальцами берёт его за позвоночник. От спины тонкие морозные щупальца поползли по внутренностям, превратили кишки в застывший узел. До сих пор его не покидала уверенность, что он сможет выбраться. В картах ему всегда везло, особенно в этой компании. Парень знал, что победит. Но теперь…

– Впрочем, мы не спросили Полину, хочет ли она стать вашей ученицей, – Дзержинский улыбнулся девушке. – Знаете ли вы, товарищ, что ваш возлюбленный – художник? О, очень талантливый. Настоящий мастер. И техника необычная, вряд ли вы с такой встречались. Он, видите ли, рисует по женскому телу – скальпелем. Как сам учитель считает, последняя картина ему особенно удалась. Он назвал её «Портрет души». Лиза, подойди, пожалуйста, к нам, покажи себя.

Мертвая девушка сделала несколько шагов вперёд.

– Конечно, за то время, что полотно пробыло в воде, оно подпортилось, но общее представление вы всё же сможете получить.

Полина не спеша с интересом оглядела Лизу. Одобрительно покивала.

– Сашенька, я тобой горжусь. Научишь меня так рисовать?

Царь встретился с ней взглядом и вздрогнул. Из глаз девушки на него смотрело чистое, не замутнённое никакими остатками человечности, безумие. Учителю было далеко до неё.

– Итак, казино объявляет новую игру – «Школа». Есть две роли – ученика и учителя, и вы сможете не раз попробовать обе. Внимательно слушайте правила, товарищи. Нарушивший сядет за парту, чтобы там и умереть. Победитель, если сможет, сойдёт на берег. Вы готовы? Хорошо. Всё, что от вас требуется, – учить друг друга рисовать. Кисти, – в голосе Дзержинского прозвучала явная насмешка, – у вас есть, полотна – тоже.

Железный Феликс сделал небольшую паузу, с удовольствием наблюдая за гаммой эмоций на лице Царя.

– Так вот, тот из вас, кто начнёт игру учителем, изобразит на теле ученика часть своего рисунка. Задача ученика – повторить нарисованное уже на теле учителя. Если он справится без ошибок, то сам станет учителем и дополнит рисунок по своему разумению. После этого вы снова меняетесь ролями. Побеждает тот, кто останется в живых. Видите ли, на этот раз кровь будет течь, как ей и полагается.

В голове у Царя зашумело. Тем не менее голос Дзержинского доносился до него по-прежнему чётко.

– Напоследок, товарищи, упомяну несколько ограничений. Мы с друзьями уверены, что игра принесёт вам настоящее наслаждение. Поэтому стоны – разрешены. А вот крики – нет. Это вульгарно, вы же понимаете. Мешать друг другу рисовать тоже нельзя. Когда вы – полотно, вам надлежит лежать смирно. Нарушивший… впрочем, об этом я уже говорил. А теперь – тяните жребий, товарищи.

Железный Феликс вытянул вперёд руку со сжатым кулаком. Из него окровавленной стороной вверх торчали два отрезанных пальца.

С улыбкой на губах Полина шагнула к Дзержинскому и потянула левый из пальцев.

– Длинный! Что же, вам первой предстоит взять кисть и указку.

Девушка подмигнула Царю.

– Я буду нежна с тобою, милый. Я так тебя люблю.

Она расстегнула кофточку и грациозно выскользнула из неё. Взялась пальцами за молнию юбки.

– Я знаю, так тебе будет приятнее учиться. Ведь правда, любимый? Ты станешь смотреть на меня, сгорая от желания, а я начну рисовать на тебе сердце. Большое-пребольшое, как наша любовь. А потом мы проткнём его стрелой. Но помни, любимый, – Полина погрозила Царю пальцем, – никаких криков. Ты же не хочешь испортить нашу картину?

– Чуть не забыл, товарищи, – по губам Дзержинского бродила усмешка. – Тот, кто намеренно убьёт ученика, проиграет и будет наказан директором школы.

Юбка сползла к щиколоткам Полины. Девушка переступила через одежду и подошла к Царю. Кончиком лезвия коснулась его груди.

– Снимай скорее эту гадость, желанный мой. Я так хочу тебя… видеть. Всего.

Царь дёрнулся, ощутив прикосновение стали к коже. Его лицо исказилось, он отступил на шаг. Полина, улыбаясь, пальцем поманила его к себе. За её спиной Царь увидел учениц – кажется, они тоже подошли поближе.

– Я понимаю, – сказала Полина, чуть нахмурив брови. – Да-да, я понимаю. Тебе страшно, милый. Конечно, как же иначе. Ведь ты ещё не пробовал так. Ничего, тебе понравится, вот увидишь.

Царь отступил ещё на шаг и спиной наткнулся на что-то. Обернулся и прямо перед собой увидел мёртвую женщину, которую не заметил раньше. Должно быть, она стояла в глубине толпы.

Учительская указка равномерно постукивает по спинке стула. Тук-тук-тук. Саша сжимается, ожидая наказания. Это он вёл себя плохо. Это его сейчас…

Царь заорал.

Он продолжал кричать и тогда, когда Полина и Людмила Павловна вместе склонились над ним, чтобы взяться за дело. Полина, поморщившись, отыскала на полу свои трусики и, скомкав, вбила их ему в рот. Очень кстати подоспели ученицы, которые схватили Царя за руки и за ноги и прижали их к полу. На какой-то момент взгляд парня прояснился, он уставился на Полину.

– Милый, ты станешь таким красивым. Я тебе обязательно покажу, ты только доживи. Договорились?

Девушка провела языком по лезвию ножа, а затем, оттянув немного край футболки Царя, взрезала её. Тонкий хлопок охотно поддался острой кромке. Проведя ножом до горловины, Полина откинула в стороны ткань и взялась расстёгивать брюки.

Покончив с одеждой, она, склонив голову, взглянула на Царя.

– Ты сейчас такой беспомощный… забавно. Раньше я смотрела тебе в рот, а ты вертел мною, как хотел. Но теперь…

Она провела кончиками пальцев по его телу – от шеи до паха. Вялая плоть парня никак не отозвалась на прикосновения. Полина хмыкнула.

– Теперь ты по-настоящему мой. Весь, целиком. Любимый…

Перехватив нож поудобнее, девушка приставил остриё к соску на широкой груди Царя.

– Точка, точка, запятая, вышла рожица кривая… Палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек.

Физической боли Царь так и не ощутил, её затмила мука гибнущего разума.

…Юрец и Лена, по-прежнему держась за руки, молча сидели на скамье на набережной напротив «Феликса Дзержинского». Их глаза были открыты, но вряд ли ребята осознавали, что видят перед собой.

А потом из глубины судна, нарастая, рванулся к небесам жуткий вопль обезумевшего существа, которое узрело себя на самом краю пропасти и ощутило, как крошится под ногами камень. Крик этот раскалённым остриём пронзил ночную тьму – и оборвался.

Ребята слабо зашевелились. Оцепенение, в которое погрузились их души, понемногу отпускало свои жертвы. Впрочем, жертвы ли?

– Юра? – голос Лены был тих и почти бесцветен. Надо было быть очень чутким слушателем, чтобы заметить промелькнувшую в нём слабую нотку удивления.

Парень кивнул.

– Почему… мы здесь?

Юрец взглянул на «Феликс Дзержинский», по его лицу прошла судорога.

– Мы ведь были там… с ними, – казалось, что Лена приходит в себя быстрее его.

– Были… – звуки царапали пересохшее горло.

– Нас что, отпустили?

Парень помотал головой. Он ничего не понимал, кроме того, что почему-то всё ещё жив и находится снаружи.

…Полина с явным неудовольствием на лице смотрела на тело Царя. Этот слабак умер до того, как она закончила картину. Короткие судороги, пена на губах, и всё – кончено. А ведь ей оставалось совсем немного. Но стоило прикоснуться ножом к паху – о, совсем нежно, с любовью! – как Царь сдох. Что ж, пусть. Это только первая её картина. В следующий раз получится лучше. Полина даже знала, какие полотна ей хочется разрисовать в первую очередь. Их было два. Девушка нутром чуяла: Юрец с Леной живы. А раз так, рано или поздно они встретятся.

Она сложила нож и, нагнувшись, вытащила изо рта Царя трусики.

– Я сохраню их на память о тебе, любимый. Ты был бесподобен, мой Учитель!

Внезапно девушка ощутила сильнейшее возбуждение. Пережитое наряду с победой требовало разрядки, и немедленной. Полина легла на пол рядом с Царём, положила руку ему на пах, а второй принялась ласкать себя. Наслаждение быстро усиливалось, тело девушки начало выгибаться дугой. Её пальцы судорожно стискивали ещё тёплую плоть парня, с губ срывались громкие стоны. Мир за пределами тела перестал иметь значение, Полина словно бы оглохла и ослепла на время.

– За убийство ученика во время урока учитель Полина вызывается к директору, – прогремел в зале знакомый голос, искажённый динамиками. – Повторяю, за убийство ученика во время урока…

Наслаждение, достигнув своего пика, сотрясло девушку с головы до пят и начало медленно растворяться в теле, оставляя на память сладкое послевкусие.

Под пальцами вдруг ожила, набухла и затвердела, плоть Царя. Полина распахнула глаза. Парень тяжело приподнялся, подставил локоть. Мёртвые глаза встретились с глазами девушки. Ладонь Царя обхватила её запястье, сжала до хруста. Тем временем другие мертвецы ухватили Полину за ещё остававшиеся свободными конечности. В поле зрения появилась Света.

А девушку уже переворачивали на живот, ставили на карачки. Она обернулась через плечо. Сзади на коленях стоял Царь. А слева от него…

Полина дико вытаращилась, не веря своим глазам.

«Полиночка, разве ты не хочешь сделать мне приятное?..»

– Юра, пойдём отсюда, – Лена поднялась на ноги, заставив встать и его, так и не отпустившего руку девушки. – Пойдём скорее. Вдруг… вдруг оно передумает.

Они успели пройти мимо двух пришвартованных судов и подходили к третьему, когда их настиг второй вопль, ещё пронзительнее первого.

Переглянувшись, Юрец с Леной бросились бежать и не останавливались, пока не выскочили из прибрежного парка к пустынному в этот предутренний час проспекту.

…На набережной «Феликс Дзержинский» сыто покачивался на волнах. Опустошив последнюю жертву, дух судна утратил всякое сходство с человеком, давшим ему свои имя и фамилию, растекся по каютам и коридорам, пропитал собой палубы и переборки, добрался до каждого отдалённого уголка.

Судно чувствовало себя удовлетворённым. Уже не первый раз оно забирало у людей всю грязь и тьму, которыми те пропитались, – как правило, вместе с жизнью. Не то чтобы судно непременно стремилось убивать, просто чаще всего люди сами не могли жить без того, что отдавали ему. В них оставалось слишком мало другого, чистого.

Так что «Феликс Дзержинский» не был разочарован тем, что этой ночью два человека накормили его и при этом остались живы. Может, это было и к лучшему. Рано или поздно они расскажут кому-нибудь о пережитом. Люди не могут иначе. О, конечно, поделятся не всем, только малой толикой случившегося, из которой тщательно вымарают любое упоминание об ожившем судне. Но так и надо – тайна, присутствие которой почувствуют слушатели, только раззадорит их. Однажды на палубе появятся новые гости.

За полвека, минувшие с года постройки, «Феликс Дзержинский» научился ждать. Судно в последний раз взглянуло провалами иллюминаторов в ту сторону, куда ушли недавние гости, и целиком погрузилось в приятные воспоминания о прошедшей ночи.

Максим Кабир

Бедные люди умрут в муках

– Кажется, мы остались на пляже одни, – сказала Ира без эмоций в голосе – просто констатируя факт.

Лёша выглянул из-под широкого зонта с резвящимися дельфинами и, щурясь от жестокого полуденного солнца, убедился в правоте жены: по правую и по левую сторону от них узкий песчаный пляж был совершенно пуст. Курортники предпочли переждать жару в своих пансионатах и съёмных квартирах от тридцати до ста гривен с человека в сутки. Лёша брезгливо поморщился, заметив, насколько грязным выглядит безлюдный пляж: граждане отдыхающие не утруждали себя уборкой в общественном месте, и песок устилали бумажки, липкие пакеты, крошки пахлавы, отходы семечек и бесчисленные батальоны пивных бутылок. За пять дней, проведённые здесь, они с Ирой ни разу не видели уборщиков. Все местные жители предпочитали торговлю, и заниматься грязной работой было некому. Единственными чистильщиками этого мусорника, выдаваемого за курорт, были чайки, в огромном количестве кружившие над побережьем. Так что утверждение жены всё же было не совсем верным: кричащие птицы мешали их одиночеству.

– Только мы и чайки, – произнёс Лёша, вытирая со лба пот.

– Да, – сказала Ира.

Лёша, учитель русской литературы по образованию, обратил внимание на то, что любая беседа под палящим крымским солнцем автоматически превращается в бессвязный диалог двух даунов. Море заражало ленью, лень вызывала тугоумие, и разговор не клеился.

Он потянулся к полупустому пластиковому стакану, но пиво оказалось неприятно горячим. Лёша заставил себя встать, чтобы выбросить пластик в заполненный до краёв мусорный бак.

– Ты куда? – спросила Ира, потягиваясь на изумрудного цвета полотенце.

– Мусор выброшу, – сказал он и, шаркая ногами в неудобных вьетнамках, направился к баку.

– Голову прикрой, – посоветовала Ира вслед.

И несмотря на то, что до мусорника было всего-то метров двадцать, её совет имел смысл: солнце било так прицельно, что даже короткая пробежка к воде могла обернуться потерей сознания. Лёша вернулся и натянул на голову кепку.

Бак находился на горке, и с неё открывался вид весьма сомнительной красоты. С берега, где торчал их зонт и загорелые ноги Иры, кругозор исчерпывался морской лазурью, но, поднявшись повыше, можно было понять, почему цена за комнату здесь не превышает ста гривен. Сразу за пляжем находилось поросшее камышом болото, загрязнённый придаток моря, источник бесчисленных комаров. И морепродуктов, расхваливаемых местными торговцами, как подозревал Лёша. Увы, зарплаты школьного учителя, суммированной с зарплатой парикмахера, не хватало на Ялту или Феодосию – что уж говорить про бесконечно далёкие Египты и Турции. Приходилось не замечать мелких неудобств, вроде этого болота. Но, господи, неужели бюджетники не имеют права на нормальный отдых?

Лёша поморщился, вдохнув заплесневелый воздух, тянущийся от болота. Даже разогретый под солнцем мусорник вонял не так сильно.

Порой он удивлялся наивности Иры, которая всё ещё верила, что однажды он разбогатеет и отвезёт её к менее зловонному морю. Словно издеваясь над его финансовым положением, в выцветшем полуденном небе прожужжал кукурузник, оставляя после себя шлейф тумана. Этот сизый газ плавно опускался на камыши. В метре от курортников травили комаров, и, так как результат от травли был нулевым, Лёша решил, что самолёт с отравой послан лишь для того, чтобы создать очередные неудобства и напомнить о ветре в карманах.

Он бросил стакан на груду мусора, и из-за бака появилась толстая чайка. Чайка посмотрела сперва на человека, потом на его приношения. Не удовлетворилась пластиковой подачкой и злобно, как Лёше показалось, вскрикнула. Он пошёл назад к зонту, остро ощущая чёрный птичий глаз, свербящий спину. Мстительный чёрный глаз.

Решив, что это солнце разогрело его и без того бурную фантазию, он скользнул в тень возле жены.

– Может, пойдём домой? – предложил он. Имелась в виду душная каморка с лохмотьями марлевой сетки на грязных окнах, которую они снимали у жизнерадостной еврейской семьи.

– Нет, – буркнула Ира, вероятно, прокрутив в голове расстояние между съёмным жильём и пляжем. – Лучше пересидим жару. Сейчас пиво принесут.

Но, оглянувшись, оба засомневались, что хотя бы один крикун, катящий нагруженный товаром велосипед, доберётся в такое время до их горячей точки. Из местных здесь были лишь чайки, прочёсывающие территорию поодаль.

Лёша открыл томик русского философа Розанова. Ира уткнулась в книжку Дарьи Донцовой. Не одолев и одного предложения, она спросила:

– Интересно?

– Нормально.

– Ясно.

Она посмотрела на волны, зевнула и сняла с себя лифчик.

Он удивлённо посмотрел на её маленькие белые груди. Раньше она не признавалась в увлечении движением нудистов.

– Ты чего, люди увидят, – сказал он.

– Нет же никого, – безразлично бросила она, растягиваясь на полотенце.

Он вернулся к чтению. Через минуту Ира, которая не умела лежать спокойно и, как он, развлекать себя мыслями, погладила мужа по бедру и неловко ухватила за вялый холмик в его трусах.

– Ну, – недовольно сказал он.

– Так нет же никого. Романтика.

Она попыталась состроить томную гримасу. За холмом прорычал кукурузник, и всякие надежды на эрекцию покинули Лёшу. Он убрал её руку и сказал:

– Надеюсь, это безопасно.

– Ты брюзга и циник.

– Ты не знаешь, что такое циник.

– Знаю!

– Ну?

Она недовольно сморщилась и перевернулась на бок. В нескольких метрах от зонта чайка подхватила пакет с креветочными панцирями, пробила клювом целлофан и стала выбирать содержимое.

«Сколько она так пролежит?» – подумал Лёша, имея в виду супругу. Иры не хватило и на половину минуты. Встав, она поправила кепку и вышла в солнечный свет.

– Перегреешься, – заметил он.

– Ну и хрен с ним, – сказала она.

Он подумал, что море одинаково красиво даже в таких богом забытых городках, что любовь в романах не похожа на любовь в жизни и что есть вещи, насчёт которых Василий Розанов серьёзно ошибался. Посмотрев на супругу, он обнаружил её ковыряющейся в остатках чужого отдыха.

– Проголодалась? – сострил он.

– Хочу покормить чаек, – ответила Ира, вытаскивая из песка кукурузный початок. В полуденном воздухе её стройное тело казалось подтаявшим миражем, и лишь голубые трусики удерживали её в фокусе. Крупногабаритная птица с хищным клокотанием побежала к Ире, а Лёша вернулся к чтению.

Мысли Розанова тяжело входили в его голову, и он думал, что читать было бы легче, если бы Ира умела кормить птиц молча. Но она предпочитала глупо повизгивать и через каждые двадцать секунд призывать его в свидетели, будто он никогда не видел, как эти падальщики клюют кукурузу.

– Ну, смотри же, смотри! – кричала она.

Он говорил «угу» и ещё ниже клонился к книге.

– Она подошла так близко, смотри!

– Я счастлив, – угрюмо молвил он, впечатывая нос в тёплые от солнца страницы.

Когда она завизжала, он высунул голову из тени и нервно поинтересовался:

– Ты не могла бы?..

Вопрос потонул в полуденной печке.

Ира бежала к зонтику, прихрамывая, на её лице застыла маска удивления и страха. Фиксируя краем глаза некий серый комок, будто футбольный мяч, отскакивающий от её ног, он подумал:

«И почему раньше я считал её красивой?»

Ира бросилась на своё полотенце и прижалась к нему горячим бедром. Он почувствовал что-то мокрое и скользкое, что вытекало из супруги.

– Что такое? – спросил он и наконец увидел уродливую рану на Ириной ступне. Между большим и указательным пальцем (какая глупость назвать палец ноги – указательным, – подумал он) зияла небольшая, но глубокая рана. Такая глубокая, что Лёшу затошнило, и он поспешил отвернуться.

– Ты на что-то наступила, дорогуша! – сказал он. Он всегда говорил «дорогуша», когда сердился или отчитывал её.

– Чайка! – выпалила Ира, мелко дрожа и вращая глазами, такими голубыми на загоревшем лице. – Меня укусила сраная чайка!

Отмечая вульгарность её лексикона, он укоризненно произнёс:

– Чайки не кусают людей. Ты на что-то наступила.

Однако вновь – вынужденно – поглядев на её стопу, он понял, что разбитая бутылка не могла оставить такой след. Во-первых, рана располагалась сверху, во-вторых, она выгладила поистине ужасающе. Если хотите сравнения, у Лёши было одно: представьте, что вы сделали торт в форме женской ступни, а потом отщипнули кусочек. Да, кстати, сверху торт шоколадный, а внутри – розовый. Может быть, с карамельной начинкой.

– Это была чайка, – настаивала Ира.

Он попытался её успокоить, обнял за плечи и сказал:

– Сейчас мы поедем в больницу, всё будет хорошо.

– В этом сраном городе нет больниц! – отрезала она. – И ничего хорошо не будет! Меня укусила чайка!

– Возможно, ей понравилась твоя грудь, – предположил он, просто чтоб отвлечь жену, но эта грубая шутка вызвала обратный результат: Ира затряслась ещё сильнее и вдруг разрыдалась.

– Никому не нравится моя грудь! – сквозь слёзы проныла она.

А ведь она знала, как его бесят женские слёзы. Она нарочно хотела испортить ему отдых, злобная сука!

Пытаясь подобрать слова, он придвинулся к ней и нашёл уместную фразу, лишь взглянув поверх её рыдающей головы:

– Она приближается.

Она – то есть чайка – действительно приближалась, широко расставив крылья и пригнув туловище к песку. При этом её глазки смотрели точно на сгорбленную под зонтом пару, а с клюва стекала ярко-алая Ирина кровь.

– Это плохо, очень плохо! – сказала Ира.

Лёша почесал наметившийся пивной животик и промолчал.

Чайка подошла почти вплотную к людям. Лёша крикнул «кшш!», но птица не уловила угрозы в его голосе. Подойдя к краю полотенца, чайка замерла, решая, насколько проблематичным будет переход с песка на изумрудную поверхность материи.

– Прогони её, – попросила Ира.

Прежде чем он успел что-либо предпринять, чайка ударила клювом в кровоточащую ногу жены. На этот раз Ира успела увернуться, и клюв порвал нарисованного сноубордиста.

– Они так не делают, – произнёс Лёша.

Чайка ступила на полотенце и вновь ударила Иру клювом. Судя по визгу, попала.

Лёша понял, что пришла пора действовать. Он подскочил, вырвал из песка зонт и сложил его. Теперь зонт превратился в достойный заменитель оружия. Чайка же в ожидании боя спокойно клевала Иру. Лёша пнул тварь ногой. Шлёпанец отлетел в сторону, чайка в облачке перьев – вслед за ним. Не давая птице шанса опомниться, он обрушил на неё зонт. Послышался хруст, короткий вскрик и хлопанье крыльев. Он ударил вновь, и чайка замерла на песке.

Хмурясь, Лёша подошёл к неправильной мёртвой птице и перевернул её кончиком зонта. Чайка как чайка, только с липким и красным клювом.

– Ерунда какая-то, – сказал он.

Что-то (ему показалось, что дирижабль) зависло над его головой, закрывая солнце. Потом село на плечо. Он ощутил жгучую боль, будто на плечо надели капкан. Нечто тяжёлое, мягкое и зловонное, как болото за пляжем, откусило ему мочку. Звук был такой, словно щёлкнули ножницы: вжик! – и кровь уже струится по его шее и спине. Он уронил зонт и вцепился в атакующее существо обеими руками. Нащупал крыло и потянул. Чайка захрустела, разжала когти. Лёша рванулся вперёд, подальше от упавшей твари. Пробежал десять шагов, прежде чем оглянуться. Его взору открылась совершенно дикая мизансцена: птица, которая только что сидела на его плече, как попугай на плече Джона Сильвера, клевала череп убиенной зонтом сестры. А в двух метрах от этого каннибализма, на лишившемся тени полотенце дёргалась в припадке Ира. Из-за жары он не сразу сообразил, что она делает. То, что он сперва принял за истерику нервной тётки, испугавшейся каких-то там чаек, оказалось судорогами боли. Четыре… нет, пять или шесть птиц окружили Иру и по очереди отщипывали куски от её загорелого тела. Чайки не сорились, как обычно, когда делили пакет с креветками или огрызок кукурузы. Они действовали слаженно и – он не мог не отметить – дьявольски эффективно. Лишь одна молодая чайка – вчерашний птенец – не использовала точечные удары, а нагло погрузила клюв в натянутый, как барабан, живот Иры и что-то искала в её утробе. Всё это было так странно, что Лёша даже не испугался. Ира же слабела на глазах, её движения становились всё медленнее. Когда серая чайка деловито сорвала с её груди сосок, женщина поглядела прямо на мужа и грустно сказала:

– Дерьмо.

Птенец высунул голову из её живота и вытянул оттуда длинную и скользкую сосиску. Лёша не понял, что сосиска делала в его жене – с утра они завтракали арбузом и лапшой, сосисок не было. Однако он понял, что пора бежать. И побежал. Солнце палило его спину, он беспокоился, что обгорит или, того хуже, схватит солнечный удар. Выбегая на холм, он твёрдо решил повторно жениться и ездить только на нормальные курорты.

Чайка села ему на темечко, срывая когтями скальп, и заглянула прямо в лицо. Он замахал руками, как птица, большая глупая птица. Клюв мягко вошёл в его глаз, и всё потухло. Падая, он думал о Василии Розанове, как о чём-то, что может удержать его на плаву, но чёртова жара затягивала в свой мрак, и полуденный пляж становился безлюднее, а над болотом летало то, что курортники принимали за кукурузник.

Дмитрий Тихонов

Бледен лунный лик

Приобрести жилплощадь Смирновы собирались давно. Редкие выходные обходились без того, чтобы чета не отправлялась на осмотр очередного варианта. Обычно это ни к чему не приводило. Но однажды, возвращаясь с работы, Алексей купил в киоске газету. В ней и нашлось то самое объявление.

Оказалось, что трехкомнатную квартиру продавали за сумму, которую они без особых проблем могли себе позволить. Понятно: первый этаж, дому пятьдесят лет, окраина города – но даже с учетом всех обстоятельств сумма была слишком мала. Алексей не сомневался, что тут не обошлось без подвоха, и, прямо сказав об этом супруге, получил невозмутимый ответ, что за просмотр денег с них никто не возьмет, и ничего страшного не случится, если в ближайшую субботу они съездят по указанному адресу и увидят все своими глазами. Возражать Алексей не стал, жена сама договорилась обо всем по телефону.

В субботу, когда они прибыли на место, оказалось, что квартира пустует уже почти восемь лет. Бывший жилец умер, а его последняя родственница, внучатая племянница, выходит замуж и уезжает за границу, а потому спешит продать то, что считает нужным – пусть и по столь низкой цене.

Квартира представляла собой три разных размеров комнаты и кухню, соединенные длинным коридором, на одном конце которого находилась входная дверь, а на другом – совмещенный санузел. Внутри не было ничего, кроме пыли, ветхого шкафа, ванны с пожелтевшей эмалью и черного расстроенного пианино, занимавшего почти четверть самой маленькой комнаты. Стены покрывали выцветшие обои, на которых с трудом угадывался рисунок – цветы и витые орнаменты от пола до потолка. Обычная советская безвкусица. Алексея удивило то, как хорошо они держатся. Ему не удалось заметить ни одного отклеившегося уголка, ни одного пузыря, ни одного разошедшегося шва. Впрочем, тогда он только мельком обратил на это внимание. Агент без умолку болтала, расхваливая соседей и систему отопления, с которой, по ее словам, не было проблем уже несколько десятков лет, и вполне профессионально отвлекала клиентов от вдумчивого и тщательного осмотра объекта.

Смирнову квартира не нравилась – она показалась ему тусклой и невыразительной, комнаты слишком маленькими, а потолки слишком высокими. Кроме того, он прекрасно понимал, что старый дом, хоть и способен был, по словам агента, простоять еще сто лет, таил в себе целый моток проблем. Трубы, кажущиеся незыблемыми, но способные потечь в любой момент, сгнившая проводка, неизвестно на какую глубину запрятанная в толстые стены, кривой пол, выстеленный трухлявыми скрипучими досками, и еще много такого, о чем ты не будешь иметь понятия до тех пор, пока оно не проявит себя.

Но больше всего ему не понравилось то, что его жена, закончив осмотр, сказала с веселой улыбкой:

– В самой маленькой можно сделать кабинет, а в средней будет детская. Ну, со временем.

Ни разу еще она не строила таких планов. По крайней мере, не озвучивала их. В ответ Смирнов только хмыкнул и пожал плечами.

На обратном пути они обсуждали достоинства и недостатки квартиры, и жена, как ни странно, не видела ни одной ложки дегтя, а только трехкомнатную бочку меда площадью в пятьдесят восемь квадратных метров.

– Ничего страшного, что не в центре, – щебетала она, поглаживая ладонью его плечо. – На самом деле, мне оттуда даже ближе до работы, а тебе почти никакой разницы.

– Может быть, – неохотно соглашался Алексей. – Но ведь дом очень старый, хоть об этом подумай. Ему ж пятьдесят лет почти. Я уверен, раз в год эту квартиру соседи сверху заливают. Над ней целых три этажа, на каком-то из них нет-нет да и прорвет трубу, а в перекрытиях и стенах полным-полно уже всяких трещин и щелей. Насчет проводки я тоже переживаю…

– Ну, Леш, ну, что ты, в самом деле! Неужели не видел, какие там обои? На них же ни пятнышка, ни пузырька нигде нет. Думаю, с тех пор как их поклеили – а это уже лет пятнадцать, если не больше, – по ним ничего не текло. И потолок чистый. А проводка – агент же сказала тебе, что она медная и хорошего качества. Хватит уже дуться, отличное место: и остановка недалеко, и супермаркет большой на соседней улице, и в то же время до парка всего десять минут ходу. Самое главное, окна не выходят на дорогу, я невероятно устала жить над бесконечным потоком машин и дышать их выхлопными газами. Вообще, район очень чистый, зеленый и спокойный. Что тебе не нравится?

– Да все с районом в порядке, – пробормотал Смирнов. – Район действительно отличный. Но вот квартира мне как-то не особенно приглянулась. Не доверяю я ей. Да и возни с ней будет!

– Не будет никакой возни! – супруга привстала на цыпочки и легонько поцеловала его в щеку. – Квартира-то практически жилая. Хоть сейчас въезжай.

Само собой, «хоть сейчас въезжай» оказалось, мягко говоря, художественным преувеличением. Супруга не собиралась въезжать, пока в новоприобретенном обиталище не будут выровнены полы и потолки, настелен «приличный» линолеум, заменены плинтусы, обои и сантехника, установлены пластиковые окна и решены все возможные проблемы с водопроводом и электричеством. Как ожидалось, Смирнову предстояло разбираться со всем этим самостоятельно. Нельзя сказать, чтобы он не любил работать руками, однако от подобных ответственных дел всегда старался держаться в стороне.

Была пятница, начало вечера. Алексей захватил с собой кое-какие инструменты и отпросился с работы чуть раньше, намереваясь плотно заняться квартирой. В выходные стоило наведаться в торговый центр, запастись нужными материалами. Ремонт похож на прыжок с парашютом – чем дольше его откладываешь, тем страшнее становится.

Новое жилье действительно находилось недалеко от остановки, но путь пролегал по старой заросшей аллее, и за все время, пока Смирнов шел по ней, ему не попалось ни одного человека. Вокруг было сумрачно и прохладно. Вечерние тени разрастались, сливались в сплошные стены черноты, прятали в себе деревья, кусты, скамейки, урны и черт знает что еще. Работающий фонарь оказался только один, да и тот стоял над кучей перегруженных баков, не принося особой пользы.

С грехом пополам, несколько раз болезненно споткнувшись, Смирнов все же добрался до нужного подъезда. Пару минут искал ключи и, когда, совсем отчаявшись, уже намеревался повернуть обратно, обнаружил их во внутреннем кармане куртки, куда давным-давно ничего не клал. Домофон противно заверещал, но согласился пустить его внутрь. Исцарапанная черная дверь с поблекшими цифрами номера над глазком тоже открылась без проблем. Алексей аккуратно запер ее изнутри, щелкнул выключателем.

Он был один на один с пустой квартирой. Человек против четырех комнат и коридора, необитаемых уже целых восемь лет, с тех самых пор, как их предыдущий хозяин умер. Интересно, равнодушно подумал Смирнов, где это произошло. Ему почему-то ясно представилось, что в коридоре. Всего в паре метров от того места, где он сейчас стоял. Хозяин полз. Да, полз к телефону в прихожей, отчаянно цепляясь за остатки сознания, сраженный не то инсультом, не то сердечным приступом. Но какая, в самом деле, разница! За прошедшие годы отсюда выветрились и запах смерти, и запах жизни.

Медленно, осторожно ступая, Алексей прошел по коридору. Скрипели и прогибались под ногами старые рассохшиеся доски, от этих звуков на душе становилось неспокойно. Пожалуй, проще и лучше всего будет постелить поверх досок толстую фанеру, а уже на нее укладывать ламинат или линолеум.

Он вошел в самую маленькую из комнат, ту, где было пианино. Сквозь покрытое толстым слоем пыли оконное стекло виднелись аккуратные клумбы, между которыми росли кусты крыжовника. Рядом с одним из них примостилась почерневшая от времени скамеечка. Не иначе, соседки с верхних этажей выходят вечерами посидеть, почесать языки. Новоприбывшей семейной паре тоже будут перемывать косточки, как же без этого.

Раздраженно вздохнув, Алексей отвернулся от окна и решил заняться обоями. В конце концов, любое новое нужно начинать с уничтожения остатков старого. Он поискал глазами отслоившийся краешек или вздутие, за которое можно было бы зацепиться, но безрезультатно. Обои сидели плотно и ровно, словно их поклеили всего несколько месяцев назад.

– На века делали, да, – пробормотал Смирнов и, с трудом отыскав шов между двумя полотнищами, попытался поддеть край одного из них ногтями. Это тоже оказалось непросто, но ему все-таки удалось. Обои отставали плохо, рвались, оставляя в пальцах маленькие клочки. Стена под ними была светло-зеленой, банального казенно-казарменного цвета. Обнажив несколько квадратных сантиметров, Алексей увидел черную линию, начерченную, судя по всему, фломастером или химическим карандашом. Какая-то строительная разметка, решил он, но следующим движением оторвал достаточно большой кусок, и стало понятно, что перед ним вовсе не разметка. Это были буквы.

Всего две полных, Х и Р, и еще половина третьей, судя по всему, А. Смирнов принялся отдирать бумагу вправо и влево от букв и через несколько минут смог открыть целое слово – ОХРАНИТЬ. К этому времени пальцы у него болели, а под ногти забились сухие остатки клея. Он вытащил из пакета только вчера купленный стальной шпатель, после недолгих поисков обнаружил под ванной ржавый тазик с обломанными краями. Он наполнил тазик водой и, вернувшись в маленькую комнату, с помощью носового платка начал смачивать обои. Вода стекала по ним быстрыми струйками, собиралась в грязные лужицы на пыльном полу, заполняла неровные щели между досками. Когда тазик опустел, Смирнов отложил его в сторону и взялся за шпатель. На этот раз дело пошло быстрее: намокшие обои легко поддавались лезвию и постепенно счищались, открывая слово за словом.

«…ВВЕРЯЮ ТРЕМ ЗАМКАМ ОХРАНИТЬ МЕНЯ ОТ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ ОТ ТОГО КТО ЗА НИМИ ВСКОРМЛЕННЫЙ ВОРОНОМ ВЕДОМЫЙ КРИКОМ ЛУНЫ СТУЧИТСЯ В НИХ ЧЕРНЫМ ГОРЕМ КРАСНЫМ НЕСЧАСТЬЕМ БУДЬ НАДПИСЬ СЛОВОМ БУДЬ СЛОВО СИЛОЙ БУДЬ СИЛА ДЕЛОМ АМИНЬ…»

Ни точек, ни запятых. Алексей понял, что перед ним нечто вроде молитвы или даже заговора, заклинания, призванного защитить своего автора от какой-то демонической силы. Хотя, может, вовсе и не демонической. Он еще раз внимательно перечитал надпись. Не исключено, что тот, кто это писал, имел в виду воров или других злоумышленников. Ничего удивительного, квартира на первом этаже, на окнах нет решеток, район глухой и по ночам совершенно безлюдный, а здесь, внутри – одинокий пожилой человек, полностью беззащитный перед любой внешней угрозой и, как большинство стариков, склонный к чрезмерной религиозности. Вполне реально, тронувшись умом, начать писать повсюду всякую мистическую чушь.

Смирнов набрал в тазик еще воды и стал обрабатывать противоположную стену. Там тоже были слова. Он освобождал их из многолетнего плена, чувствуя себя археологом, бережно, фрагмент за фрагментом, очищающим покоящуюся в глубине земли древность, с замиранием сердца наблюдая, как разрозненные значки складываются в мрачный узор, как выстраивается из обрывков чужая, давно уже закончившаяся жизнь.

Надписи, выполненные черным и красным фломастером, покрывали стены почти полностью. В основном они состояли из отдельных, не связанных друг с другом слов и словосочетаний, вроде «РАЗЛОЖЕНИЕ» или «ВЕРТИКАЛЬНАЯ НАДОБНОСТЬ», но встречались и более пространные высказывания. Над дверью красовалось «ЧРЕВА ЗАПОЛНЕНЫ ГРЯЗЬЮ И ВО ВЗГЛЯДАХ ТОЛЬКО ГРЕХ Я НЕНАВИЖУ ЭТУ МРАЗЬ».

То заклятье, которое Алексей обнаружил первым, повторялось несколько раз, с некоторыми вариациями, и начиналось всегда так: «Я НИЧТОЖНЫЙ РАБ БОЖИЙ ИВН…» Последние три буквы могли означать как «Иван», так и инициалы полного имени, но разбираться в этом Смирнову абсолютно не хотелось.

Между надписями располагались рисунки – кресты, круги, а также несколько странных конструкций, напоминающих не то снежинку, не то индейский талисман «ловец снов». На одной из стен в детской примитивной манере было нарисовано большое человеческое лицо с широко распахнутым и тщательно закрашенным черным ртом.

Алексей прислонился к дверному косяку, ошеломленно осматривая результаты своего труда. Ему удалось освободить от обоев почти всю комнату, кроме полосы вдоль потолка, куда нельзя было дотянуться, и участка стены за и над пианино. Масштаб сумасшествия прежнего владельца квартиры потрясал воображение. Строчки, набранные из разнокалиберных букв, вкривь и вкось тянулись по стенам, опоясывая комнату подобно черным и красным лентам. В разрывах между словами, словно скрепляя собой эти ленты, покоились угловатые изображения крестов или «снежинок», уродливое лицо с разинутым ртом равнодушно пялилось в пустоту. Казалось, в беспрерывном переплетении красного и черного, в мешанине из молитв, рисунков, заклинаний и бессмысленных слов была какая-то своя неуловимая система, своя парадоксальная логика, недоступная здоровому рассудку.

Смирнов мог видеть лишь ее упаковку, внешнюю, ничего не значащую сторону, и ему не нравилось это ощущение. Наверное, именно так чувствуют себя шифровальщики, когда им попадается особенно сложный шифр. Перед тобой – лишь бессвязный набор символов, но ты знаешь, за ними что-то скрывается. Что-то невероятно важное.

Завозился мобильник в кармане, и Смирнов вздрогнул от неожиданности. Звонила жена, в голосе ее ощутимо сквозило беспокойство.

– Леш, ну куда ты пропал?

– В квартире я пока.

– «В квартире!» Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени уже?!

– Извини. Занялся тут обоями и увлекся немного.

– Увлекся он… голодный, наверно, очень. Давай быстрее домой.

– Все, зай, выхожу уже. Жди.

– Целый вечер жду. Хоть бы позвонил.

– Ну, прости меня. Сейчас собираюсь и выхожу…

Смирнов еще раз окинул взглядом комнату. Пожалуй, стоило покрасить стены заново. На следующей неделе, как следует вооружившись всем необходимым, он разберется с этим бредом.

Когда Алексей поворачивал ключ в замке, ему вдруг показалось, что в квартире кто-то ходит. Легкие шуршащие шаги. Пару минут он прислушивался, но за дверью была тишина.

В понедельник он вернулся с полным комплектом нужных и ненужных инструментов. Выходные прошли не зря – Смирновы провели их в разъездах по хозяйственным магазинам и в Интернете, путешествуя по бесчисленным сайтам, посвященным ремонту во всех его проявлениях. От огромного количества советов, рекомендаций, наставлений и мнений у Алексея к вечеру воскресенья начала болеть голова, и он с радостью и облегчением предвкушал грядущий рабочий день. Теперь этот день закончился, а вечер ремонта наступил. При одной только мысли, что впереди еще десятки подобных вечеров, головная боль возвращалась.

Первым делом предстояло закончить с обоями. Или на худой конец начать заканчивать. Смирнов извлек из своего спортивного ранца пульверизатор и несколько шпателей разной ширины и остроты. На этот раз он не собирался тратить время впустую.

Только зайдя в маленькую комнату, Алексей понял, что так и не обзавелся стремянкой или хотя бы табуреткой, чтобы иметь возможность обрабатывать стены по всей высоте.

– Вот ведь хрень, а! – обиженно выругался он. – Даже не вспомнил ни разу.

Лезть на пианино представлялось не лучшим вариантом. Беспомощно оглядевшись, Смирнов с удивлением заметил, что надписи немного изменились. Казалось, в прошлый раз они располагались чуть иначе, да и некоторых слов на месте не обнаружилось. Например, отсутствовала «ВЕРТИКАЛЬНАЯ НАДОБНОСТЬ». Он точно помнил эту странную нелепицу, помнил, как силился понять, что именно она может означать, а теперь искал ее, но не мог найти. Зато натыкался на то, чего в пятницу вроде бы не было: «СХИЗМАТИК И КОРОЛЬ В МИНУСЕ», «ГОРОДОВОЙ ИДЕТ», «БЛЕДЕН ЛУННЫЙ ЛИК». Последнее повторялось особенно часто, как минимум четыре раза. Мог он пропустить их?

Тишина, заполнявшая все вокруг, внезапно стала живой, враждебной. И сгущающийся сентябрьский вечер за окном больше не выглядел обычным, в нем появилась угроза, ощущение стремительно надвигающейся беды.

– Ни хрена подобного, – пробормотал Смирнов себе под нос. – Все в порядке. Просто в прошлый раз я невнимательно осмотрел стены, а за выходные картинка в памяти вообще смазалась. Не мог же кто-то тут исправлять эти надписи, в самом деле.

Он открыл окно, и холодный осенний воздух немного освежил голову, выветрил остатки паники из сознания. Ничего из ряда вон выходящего не произошло. В пятницу он невнимательно изучил эти наскальные рисунки, а потому запомнил их неточно.

Смирнов взял инструменты и отправился в зал. Здесь обои были немного другой расцветки, но приклеены тоже прочно. Он ничуть не удивился, когда под первым же оторванным фрагментом оказались начерченные черным буквы. Судя по всему, в свое время вся квартира подверглась подобной «защитной обработке». Алексей усмехнулся. Наверняка в ванной под настенной плиткой тоже обнаружатся послания из прошлого. Например, «ЗАКЛИНАЮ СИЛОЙ НЕБА ЗАЩИТИТЬ МОЮ ЗАДНИЦУ ОТ ВТОРЖЕНИЯ ЗЛА ИЗ УНИТАЗА». Запросто.

Ему нужна была табуретка. Любая, старая, кривая – лишь бы позволяла дотянуться до обоев под потолком. Сойдет и крепко сколоченный ящик. Чем не повод познакомиться с соседями? В крайнем случае они смогут посоветовать, где поблизости можно купить стремянку. Тащиться с ней в общественном транспорте Алексей не собирался.

Смирнов вышел на лестничную площадку. На ней было еще две двери. Он позвонил в обе, но не дождался появления каких-либо признаков жизни. Видимо, его будущие соседи приходили с работы поздно. Тогда он запер свою квартиру, поднялся на этаж выше и позвонил в левую дверь. За ней раздались шаркающие шаги, а потом низкий хриплый голос:

– Кто там?

– Здравствуйте, – Смирнов вдруг почувствовал себя неуютно. – Я с первого этажа…

– У меня ничего не течет, – прервал его невидимый собеседник. – И вообще, я с утра воду не открывал.

– Нет, я не под вами живу, а с другой стороны, в двенадцатой квартире. Просто хочу спросить, у вас нет случайно старого ящика или табуретки?

Тишина. Он не слышал удаляющихся шагов, а потому был уверен, что мужчина так и стоит за дверью. Но не отвечает.

– Извините, – пробормотал Смирнов. – Всего лишь поинтересовался.

Ни звука. Ни шороха, ни даже дыхания.

Алексей пожал плечами и позвонил в соседнюю квартиру. Ему открыла улыбающаяся темноволосая девушка в запачканных зеленым джинсах и мешковатом свитере. Где-то за ее спиной орал ребенок. На вопрос о табуретке она покачала головой:

– Ничего такого нет. У нас еще половина вещей не распакована, мы тоже недавно переехали. Вы обратитесь к Галине Семеновне, – она показала на третью дверь. – У нее всякого барахла навалом, найдет что-нибудь.

– Спасибо большое.

Галина Семеновна пригласила его внутрь. Это была не старая еще женщина внушительных размеров, с короткой стрижкой и выпученными глазами. Она пообещала дать табуретку, но сначала провела Алексея на кухню, усадила за стол и налила чашку чая.

– Вы ж после работы, надо немного подкрепиться, – сказала она не терпящим возражений тоном и поставила перед ним две вазочки – с печеньем и конфетами. Алексей, который и в самом деле успел проголодаться, начал подкрепляться с охотой.

– Ну наконец-то купили эту квартиру, – сказала Галина Семеновна. – А то мне так неуютно, пока она пустая там внизу… почему вы ее выбрали?

– Жене понравилась, – осторожно ответил Смирнов. – А что?

– Странно. Сколько лет они пытались ее продать, все покупатели больше одного раза внутрь не заходили. Отказывались.

– Это из-за бывшего хозяина? Старика, который там умер?

– Не знаю я, из-за чего… Кстати, почему вы решили, что он был стариком? Ему, наверное, и пятидесяти не успело исполниться.

– Хм… расскажите, пожалуйста, про него.

– Да бог с ним…

– Расскажите, любопытно все-таки.

– Много и не знаю. Он ведь тоже въехал сюда, как вы, совсем молодым еще, с женой. Не могу сказать, чем занимался… вроде археология или что-то такое. Странная, короче говоря, профессия. А после перестройки с женой развелся и стал колдовством на жизнь зарабатывать.

– Колдовством?

– Ну да… знаете, там, «приворожу неверного, отважу от спиртного» и все такое. Будущее предсказывал. В газеты давал объявления, к нему клиенты прямо домой приходили. Иногда в подъезде встречала их. Ни одной нормальной рожи. Вы чай-то пейте, а то остынет…

– Ага. А потом что случилось?

– Бог его знает. С ума он сошел. Начал кричать, сначала по ночам, потом и днем тоже. Мне тут особенно хорошо слышно было, потому что в стенах, там, где стояки проходят, там ведь полости. Это только сверху оно все облицовано и замазано, а внутри пустота, так что слышимость неплохая. И вот он кричал как резаный. Мы тут все бегали к нему, в дверь стучали – никому не открывал. Клиентов не было больше, и сам он почти уже не выходил из квартиры. Раз в неделю вылезал в магазин, не чаще. Ну а потом… – она некоторое время помолчала, словно собираясь с мыслями. – Потом, как-то утром, я почувствовала запах. Вонь эту. К вечеру вызвали милицию, они дверь выломали, а он там лежит в коридоре.

Смирнов едва не выронил чашку.

– В коридоре?

– Да. В паре метров от двери.

– Жуть какая. А что с ним случилось?

– Сказали, инфаркт вроде. Или инсульт, не помню точно. Грешно говорить, конечно, но без него нам тут всем спокойней стало.

– Понятное дело, – Смирнов поставил чашку с недопитым чаем на блюдечко и криво усмехнулся. – Только я вас попрошу, вы потом это моей жене не рассказывайте.

– Ой, конечно! – Галина Семеновна махнула рукой. – Я и вам-то не хотела, но вы сами виноваты.

Дальнейший разговор не склеился. Хозяйку явно расстроили неприятные воспоминания, а Смирнов, несколько ошарашенный услышанной историей, не мог найти подходящей темы для беседы. Наскоро откланявшись, прихватив табуретку, он вернулся к себе, закатал рукава и приступил к работе, на этот раз не забывая поглядывать на сотовый, чтобы не потерять счет времени. Трудовой цикл состоял из следующих стадий: наполнить пульверизатор водой из-под крана – распылить ее по обоям, стараясь, чтобы они полностью промокли, – снова наполнить пульверизатор водой – распылить ее по соседнему участку обоев – начать счищать уже достаточно пропитавшиеся обои на первом участке – счистив их, перейти ко второму – повторить все сначала. Монотонность процесса успокаивала, отодвигала неприятные истории и нехорошие предчувствия на задний план. Смирнов без перерывов проработал почти три часа, полностью очистив две стены в зале. Здесь не было краски, и надписи шли прямо по штукатурке, а в остальном мало чем отличались от надписей в маленькой комнате: чаще других встречалась молитва «раба божьего ивн» о защите от того, кто стучится в двери, попадались короткие опусы о боли, ненависти к греху и крови, перемежаемые крестами и кругами. Но находились и новые выражения, вроде глубокомысленных «НЕБО ПЛЮЕТ НА ЧИСТОТУ» или «В ОКОВАХ РАЗУМА РАСТУТ СЕМЕНА ПОРЧИ».

Около восьми Алексей позвонил жене, сказал ей, что в ближайшее время отправится домой. Когда он прятал телефон в карман, в соседней комнате кто-то громко прошептал:

– Лунный серп уже точат.

Алексей замер. Не было никаких сомнений в том, что он в квартире один. Но четыре слова, больше всего похожие на строчку из какого-то стихотворения, прозвучали слишком отчетливо. Взяв в руку шпатель, Алексей заставил себя выйти в коридор и, стараясь ступать как можно осторожнее, подошел к двери, за которой должен был находиться тот, кто эти слова сказал. Дверь оказалась приоткрыта.

Он толкнул ее и, спешно ударив по выключателю, увидел совершенно пустую комнату. Одна из створок окна была распахнута, но, возможно, он сам открыл ее. Возможно, еще в прошлый раз. Смирнов погасил свет, подошел к окну. Оказалось, на улице моросит мелкий дождь – в лицо дохнуло влажной прохладой, и опять стало немного легче, лед в животе начал таять. В самом деле, что за бабские страхи! Кто-то прошел мимо окна, и до него долетел обрывок разговора, вот и весь секрет. Это же первый этаж, а не седьмой, нужно привыкать. Хотя, конечно, странные у них тут разговоры.

Закрыв окно, Смирнов вернулся в коридор. Разложив аккуратно инструменты, он надел куртку и погасил свет везде, кроме прихожей. Этот последний выключатель Алексей нажал, только выйдя на лестничную площадку, благо, что можно было без труда дотянуться. Поворачиваться к темной квартире спиной не хотелось.

Направляясь к остановке, он мысленно насмехался над собой. Во всем виноваты чертовы надписи, тяжелый рабочий день и неприятная тишина пустой квартиры. Ну и рассказ соседки, конечно. Порадовала, называется, новосела. К следующему разу он решил скинуть на телефон музыку повеселее и прихватить наушники. Это должно помочь.

Ночью, когда они лежали в кровати, жена прошептала на ухо:

– Как думаешь, может, мне ездить туда вместе с тобой? Вдвоем мы будем справляться быстрее, ведь так? А ужинать станем ходить куда-нибудь.

Алексей, который, разумеется, не собирался рассказывать своей немного суеверной супруге о мрачном сюрпризе от прежнего жильца, поцеловал ее в плечо.

– Чуть попозже, малыш. Сейчас там много грязной работы. Как я с ней закончу, тогда мне и понадобится твоя помощь. Будем вместе красить потолки, оклеивать стены, укладывать ламинат… впереди еще много всяких дел, успеешь потрудиться.

– А тебе там не скучно одному?

– Да некогда особенно скучать… вот пока стены очищаю, потом начну фанеру на пол стелить.

Жена прижалась носом к его щеке, и он решил, что от надписей нужно избавиться во что бы то ни стало. Не просто закрасить или заклеить их, а смыть или соскоблить. Чем тщательней, тем лучше.

Во вторник автобус, на котором Смирнов ехал из офиса, попал в пробку, а потому до квартиры удалось добраться только к шести вечера. На что-то глобальное просто не оставалось времени, и Алексей, предварительно включив везде свет, занялся надписями. Взяв самый широкий стальной шпатель, он принялся соскабливать буквы в маленькой комнате. Поначалу получалось не особенно хорошо, но постепенно ему удалось найти нужную стратегию – сперва расковырять краску одним из углов стальной пластины, а затем счищать ее всем лезвием.

Снова казалось, будто надписи немного изменились: молитв о защите было три, а не четыре, как он думал раньше, зато признаний в ненависти к греху заметно прибавилось. Алексею с трудом удалось удержаться от того, чтобы тщательно пересчитать их и записать результат – это будет блажью, потаканием иллюзиям и слабости. Надписи не могли меняться, они представляли собой всего лишь набор неаккуратных букв и нелепых рисунков. Проблема в том, что их было слишком много, и память не справлялась, путалась во всех этих кривых красно-черных строчках. Какая, в самом деле, разница, сколько именно раз на стенах встречается слово «АМИНЬ», и видел ли он здесь в прошлые разы словосочетания «СЕДЬМОЙ ФОНАРЬ», «В ПУСТОТЕ ТИШИНА» или «НЕ ВЫДЕРЖАТЬ ИХ ВЗГЛЯД». Скоро от этой чертовщины не останется и следа.

Смирнов, как планировал, до отказа набил мобильник разной музыкой и теперь, надев наушники, наслаждался. Его музыкальные пристрастия не отличались оригинальностью: в основном русский рок девяностых, немного рэгги, чуть побольше современного панка. Слегка пританцовывая (ведь никого не было рядом) и вполголоса подпевая (по той же причине), Алексей соскребал со стен свидетельства безумия их прежнего хозяина.

Несмотря на хорошее настроение, работа утомляла. Через сорок минут у него уже болели пальцы от постоянного надавливания на шпатель. Надо признать, он успел немало: полностью уничтожил две молитвы и жуткое лицо с разинутым ртом, а также множество отдельных слов. Пол вдоль стен был покрыт толстым слоем зеленой стружки. В зале должно пойти проще.

Смирнов сунул шпатель в карман и, разминая ноющие пальцы, вышел в коридор. Именно здесь, в промежутке между песнями, когда в наушниках наступила тишина, он услышал голос.

– Мы идем за луной!

Снова этот громкий, отчетливый, чуть хриплый шепот. Алексей вытащил наушники и заглянул во все комнаты. Никого. Пусто. Тихо. Он и квартира. Поежившись, Алексей вернул наушники на место и под «Exodus» Боба Марли вошел в зал. Гипсовая штукатурка, покрывавшая здесь стены, не имела ни малейшего шанса против шпателя, и работа не требовала каких-либо усилий, наоборот, расслабляла и успокаивала. Единственным минусом оказалась белая пыль, обильно сыпавшаяся из-под лезвия. Но Смирнову было на это уже наплевать – с неожиданным остервенелым удовольствием уничтожал он ненавистные надписи, слово за словом, букву за буквой. Барабаны в его ушах выбивали монотонный боевой ритм, и рука, следуя ему, водила шпателем по исписанной стене, оставляя за собой чистое пространство.

Смирнов понимал, что уже поздно, что жена, которой он до сих пор не позвонил, волнуется, что нужно оставить все до завтра и ехать домой, но у него не хватало сил остановиться. Проклятые буквы слишком долго действовали ему на нервы, а теперь настало его время для мести. Как только он закончит одну стену, сразу пойдет на остановку. Ничего страшного, если задержится немного. Легкий нажим, и лезвие шпателя скользит прямо по страшным, безумным словам, превращая их в пыль, никчемную, бессмысленную пыль.

Пару раз мигнув, погас свет.

В первые несколько мгновений Смирнов не почувствовал ничего, кроме раздражения.

– А это, извините, как понимать?! – возмутился он вслух, сняв наушники.

Квартира была полна голосов. Они шептали со всех сторон, тьма кишела ими, как болото змеями. Черные, злые, ледяные голоса, не то поющие, не то молящиеся, не то насмехающиеся над ним.

– Услышь-услышь-услышь-нас-нас-нас-безликая-безликая-хозяйка…

Смирнов отбросил шпатель и выбежал в коридор. То, что он там увидел, превратило рвущийся из горла крик в жалкий, тонкий визг. В маленькой комнате лампа еще продолжала мигать в безумном, почти стробоскопическом ритме, отчего на полу коридора появлялась и исчезала полоса желтого света, падающего сквозь дверной проем. В этой полосе росла уродливая, изломанная тень. Кто-то очень высокий и тощий должен был вот-вот выйти из комнаты. Из-за косяка показалась серая костлявая рука, сжимавшая длинный, чуть подернутый ржавчиной серп.

Алексей развернулся и бросился к входной двери. Теперь-то он знал, зачем прежний хозяин расписывал стены заклинаниями. Знал, отчего тот кричал по ночам, отчего потом его нашли мертвым на пороге собственной квартиры.

– Бледная-бледная-госпожа-госпожа-госпожа-обрати-к-нам-нам-нам…

Голоса становились все громче. Казалось, от них вибрируют стены и пол. Слова вспыхивали под обоями багровым огнем, отчаянно сопротивляясь натиску бледного воя. На короткое мгновение потерявшему ориентацию в пространстве Смирнову показалось, что он падает в бездну, цепляясь за пылающие нити слов, бьется в них, словно птица в сетях. Но спасительные нити рвались одна за другой, и бесконечная темнота внизу готовилась поглотить его. Отталкиваясь руками от стен, Алексей добежал до двери, стал ощупывать ее в поисках ключа. Он точно помнил, что, заперев ее изнутри, оставил ключи в замке. Сзади скрипел деревянный пол под тяжелыми шагами обладателя серпа.

Ключ нашелся. Повернув его, Смирнов толкнул дверь и выбежал на лестничную площадку. Здесь тоже не было света. Нащупав перила, он прыгнул наугад, надеясь преодолеть весь пролет, но приземлился на край ступени и рухнул на бетонный пол, подвернув левую ногу. Скуля от боли, поднялся, нажал на кнопку домофона и уже через мгновение оказался на улице.

Прямо от подъезда уходил во мрак широкий, выложенный брусчаткой мост, по краям которого на расстоянии десятка метров друг от друга возвышались старинные фонари. Не было ни клумб, ни кустов, ни скамейки. Только брусчатка, фонари, черная пропасть по сторонам. Вязкая тишина вокруг мешалась с далекими, но ясно различимыми голосами.

– Мы-мы-слуги-слуги-твои-твои-твои…

В отчаянии Смирнов бросился бежать по мосту. Он закричал, закричал изо всех сил, хотя понимал уже, что обречен, что в этой вечной ночи нет никого, кто мог бы услышать и прийти на помощь. Из глаз полились слезы. Он ковылял по брусчатке, чувствуя, как силы покидают непривычное к бегу городское тело, как жжет легкие холодный влажный воздух, как при каждом шаге вспыхивает в левой ступне острая боль.

На какую-то долю секунды, случайно, сам того не желая, Алексей краем глаза успел заглянуть за край моста, успел увидеть то, что текло там, в небытии. Лица. Тысячи, сотни тысяч лиц. Искаженных в беззвучном крике, изломанных непрекращающейся болью, изувеченных мощью потока. И все они смотрели на него. Прямо в глаза.

Голоса громыхали совсем близко, рвали на части пустоту и тишину, звенели над ним огромным колоколом.

– Прими-прими-нашу-жертву-жертву-жертву-владычица-чица-ночи-ночи-ночи…

Около седьмого фонаря Алексей споткнулся и, тяжело повалившись на мокрую брусчатку, больше не смог встать. Боль и ужас мешались в его крови, пульсировали в висках, бились в одном ритме с дьявольскими голосами с той стороны. Заткнув уши руками, он принялся быстро бормотать слова, едва тлеющие в гаснущем сознании:

– Я вверяю трем замкам охранить меня от открытых дверей, от того, кто за ними, вскормленный вороном, ведомый криком луны…

Черным горем, красным несчастьем шел по мосту палач, и полы его двухцветного одеяния стелились по камням. Молитвы и заклинания больше не имели силы, ведь двери открылись, впустив тьму, а во тьме слова теряют свой смысл. Алексей понял это и замолчал, глядя на приближающуюся невероятно высокую фигуру.

– Прими-прими-кровь-кровь-кровь-жизнь-страх…

А потом истлевшая рука с размаху опустила серп, сверкнувший в последнее мгновение прекрасным белым светом луны, – и наступила тишина.

Алексей Шолохов

Плохой отец

Стрелки часов перевалили за полночь. На пороге «Кабачка» появился старик. Сергей, бармен со стажем, прямо сказать, давно не встречал людей пожилого возраста в своем заведении. Пошатываясь, старик подошел к барной стойке. Вскарабкался на табурет и устремил свой мутный взгляд на Сергея.

– Чего желаете? – улыбнулся бармен, а подумал: «А не пошел бы ты домой, к своей бабке». Он не любил стариков. Сергей не хотел признаться самому себе, что на самом деле боится старости. Боится стать вот такой же развалиной, что сидит сейчас перед ним.

Сергей хорошо знал: это пока старик молчит, а тяпнет рюмку-вторую – и начнется. В общем, выпьет на рубль, а мозги засрет на тысячу.

– Сынок, у тебя есть дети?

Началось.

– Нет, – ответил Сергей и налил рюмку «Гжелки».

– И у меня теперь тоже нет, – старик развел руками. Сергей подал мужчине рюмку. Тот махом влил ее в себя.

– Ты не думай, деньги у меня есть. Я заплачу.

– Тогда, может быть, что-нибудь экзотическое?

– Нет, ты мне водочки подливай. Что мужику надо? Водки стопка да баба поласковей. С бабами у меня теперь, конечно, только платоническая любовь. – Старик расплылся в улыбке. – Ты мне подливай так, чтобы смочить горло. Ты же все равно никуда не спешишь?

«Ты попал прямо в точку, старый пердун. Куда мне спешить? А с другой стороны, что я теряю? Все равно лучшей компании нет. Давай, грузи меня, старик. Ты нашел сегодня свободные уши».

Старик выпил вторую предложенную ему рюмку.

– Вот так все и бывает. Любишь их, души в них не чаешь. А в ответ что? Да ни черта… Сплошные упреки и требования. Ты, сынок, не смотри на меня так. Да мы все (я имею в виду стариков), мы все говорим, что, мол, мы были другими. Ваше поколение никудышное. Наши старики говорили так же и нам. А мы говорим вам. А вы… Да, да, сынок, и ты будешь говорить так же. И знаешь, что я раньше думал: куда уж там – были вы другими. Точно такими же вы были. Вот что я, сынок, в твоем возрасте думал. Годочки шли. Я моложе не становился. И мое восприятие окружающего мира кардинально менялось.

«Во старый загнул! Восприятие окружающего… Тьфу ты! Такую хрень на трезвую не выговоришь».

– Были, конечно, и в наше время молодые люди, портящие жизнь окружающим. Но чем я становился старше… старее… да, так будет вернее. Так вот чем я становился старее, тем больше понимал: отморозки теперь скорее закономерность, чем исключение из правил. Да-а, ни тебе уважения… Было у меня два сына и одна дочка. Хе-хе-хе. Как в сказке. Только на этом сказка и заканчивается. А начинается, сынок, страшная быль, – старик взял в руку пустую рюмку, посмотрел в нее и поставил на место. Сергей наполнил ее. В данный момент его беспокоило, как он будет выбивать деньги с этого старого козла за выпитое. Рюмку он налил, а вот отдавать ее посетителю не спешил.

– Послушай, папаша, если у тебя нет денег, то лучше иди засирай мозги своей бабке.

Старик добродушно улыбнулся, похоже, он даже и не обратил внимания на дерзкий тон парня. Он молча достал из заднего кармана брюк бумажник и положил его на лакированную стойку. Молодой наглец и не думал отдавать рюмку. Весь вид его говорил: «Ну и что ты мне тут тычешь своим кошельком. Я тебе сейчас три достану. Но ни в одном из них нет ни копейки». Старик открыл портмоне и достал из него пять купюр по тысяче. Бармен улыбнулся и поставил перед дорогим гостем не только стопку, но и полную бутылку «Гжелки».

Вот теперь я готов тебя слушать, дедушка.

Старик выпил и, будто и не было никакой заминки, продолжил рассказ:

– Санька родился первым. Мне было двадцать тогда. Я виноват, что все так вышло, – мужчина улыбнулся. – Я имею в виду не то, что он родился. Хотя, конечно, и в этом я тоже виноват.

Сергей подумал, что что-то пропустил в рассказе старика. Потому что ни черта не понял. Да и хрен с ним. Пускай лопочет.

– Двадцать лет! Я тогда не очень понимал, зачем женился, а тут ребенок… Мне хотелось кричать вместе с ним по ночам. Мне хотелось орать благим матом, что я и сам еще ребенок. Со временем все наладилось. Он рос, я взрослел. Ему было лет семь, когда мы начали замечать за нашим малышом приступы агрессии и жестокости. Лет в десять Санька убил соседскую собаку. Он заколотил ее до смерти молотком. Это я виноват, – мужчина замотал седой головой. Посмотрел на рюмку: она была уже налита. Выпил. У старика по щекам потекли слезы.

– Он сидел в колонии для несовершеннолетних, когда у нас родились Аленушка и Стасик. Саньке было шестнадцать. Надеяться на него нам не приходилось. Ну, я в смысле – в старости воды принести…

Сколько он нам крови попортил… С рождением Аленушки и Стасика появилась надежда встретить старость спокойно.

Они росли милыми, спокойными детьми. Будто сам Господь Бог, посмотрев на наши страдания с Санькой, решил облегчить нам жизнь. Они ходили в один класс. А как учились…

Девочка и мальчик лет тринадцати выбежали из калитки, чуть не сбив мужчину. Мальчишка поправил сумку, соскочившую с плеча. Что-то было в его движениях. Он напомнил Саньке его самого в детстве. Братишка? Когда Саньку посадили, мать беременная была. Так им сейчас лет по пятнадцать. Подростки скрылись за углом «Булочной».

Он пихнул калитку и ступил на бетонную дорожку. Все как и раньше. Ничего не изменилось. Саша пошел по дорожке. Проходя мимо дома, он остановился у окна и заглянул на кухню. Мать сидела за столом и читала. Она стала совсем седой.

– Здравствуй, мама, – он остановился в дверях. За пятнадцать лет, проведенные в местах, не столь отдаленных, он отвык от этих сопливых встреч и расставаний. Сашка старался деликатно отклониться от поцелуев матери.

– Как я ждала тебя, сынок!

Вечером вернулся отец. Они некоторое время стояли друг напротив друга. Будто присматриваясь. Никто из них не хотел подойти и обнять первым. Все-таки отцовское сердце не выдержало, и Илья подошел к блудному сыну.

Сели за стол, выпили. Начался неспешный разговор о том о сем. Мать не отходила от сына ни на шаг.

– Тамара, поди глянь, чем двойняшки заняты. Мы с сыном поговорим.

Когда жена вышла, Илья продолжил:

– Ну, сынок, чем заниматься собираешься?

– Не знаю, батя. Поживем – увидим.

– Ты, это, в институт, что ли, пошел бы. А то без профессии тяжело сейчас.

– Вот они, мои институты да университеты, – Сашка ткнул себя в разрисованную грудь. – Я думаю, мне на всю жизнь хватит.

В кухню вошла Алена. Сашкин рот искривила ухмылка.

– Ты смотри, какая у меня сестренка. Красавица. Поди ко мне, Аленушка.

Девчушка застенчиво улыбнулась и подошла к старшему брату.

– Садись, посиди с братишкой, – Саня похлопал по своей коленке. Алена не сразу, но все-таки присела.

Отец что-то говорил о пользе учебы, но Саша не слушал его. Он обнял сестренку за талию. Как от нее пахло! Первый и последний раз девушка у него была пятнадцать лет назад. Перед тем как он проломил башку этому придурку. Собственно говоря, именно из-за нее он и сделал это. Это была девушка того слабака. Два года на «малолетке», да и остальные тринадцать в ИТК женщин Сашке заменяли журналы с голыми сиськами и… тьфу. Вспоминать тошно.

Сашка потянулся за стаканом и будто невзначай положил правую ладонь на грудь Алены. Она задрожала всем телом. Он почувствовал это, разгоряченный спиртным, повернулся к ней и шепнул что-то на ухо. У девочки щеки побагровели от стыда. Она подскочила и выбежала на улицу.

– Куда ты, егоза? – ничего не понимая, спохватился отец. Не увидел тогда он и взгляда старшего сына, а то бы враз сообразил, что произошло.

– Да ну ее. Ты вот скажи мне, сынок, почему ты не спрашиваешь, как мы тут с матерью жили?

– Батя, а что вам сделается? Вы что тут, баланду лопаете или на вшивой шконке спите? Нет, батя, вы вон что трескаете – колбасы да сыры, да и спишь ты на двуспальной кровати в обнимку с бабой.

– Ты кого это бабой называешь? Ты мать бабой называешь?!

– Ну а кто она? Не мужик же? Ладно, батя, не кипятись, да и меня не заводи.

– Ты хотя бы там понял, что ты натворил? У тебя много времени было подумать обо всем этом.

– А чего тут думать? Ну, убил и убил. Сделанного не воротишь. Я за это отсидел, даже больше, чем надо.

– Отсидел ты больше положенного только из-за своей глупости. Бегать меньше надо было. Но ты хотя бы задумывался, сколько судеб ты сломал одним махом…

– Замолчи, отец!

– …парнишка тот мог бы полюбить и иметь детей. Ты тоже…

– Я сказал: замолчи!

– …мать, я, родители того паренька. Все…

– Заткнись, козел, – парень вскочил и…

– Он избил меня тогда. Очень сильно избил, – старик замолчал и посмотрел на рюмку. Взял ее дрожащей рукой и выпил. – Нет, я все равно любил его. Это же мой сын. Мой первенец. В общем, я всегда был на его стороне. По правде сказать, – старик, будто боясь, что его услышит еще кто-нибудь, кроме бармена, перешел на шепот, – тогда, ну когда он пристукнул этого мальчишку, я был полностью за своего парня. Таким паршивцам самое место в аду. И я думаю, если б не Санька его, то… он бы Саньку точно не пожалел. Хотя теперь и не знаю, что было бы лучше…

Алена сидела за письменным столом и что-то писала. Она была настолько увлечена, что и не заметила, как в комнату вошли.

Стас остановился у нее за спиной и руками закрыл ей глаза. Она вздрогнула и напряглась.

– Угадай, кто?

Девочка даже вздохнула, когда услышала голос Стасика.

– У-уф. А я-то думала…

– Что ты думала? Привидение? – мальчишка залился смехом.

«Какой он еще маленький. Правду говорят, что мальчишки отстают в развитии».

– Ален, пойдем в кино? «Универсальный солдат» с Ван Даммом. – Мальчишка посмотрел на сестру, зная, как она обожает этого актера.

Восторженный визг чуть не оглушил паренька.

– Новый фильм?

– Да, и говорят, он там так машется.

Немного успокоившись, Алена сказала:

– Ну, подожди, уже поздно, и нас родители никуда не пустят!

– Я открою тебе один секрет, сестренка. У нас есть старший брат. А с ним нас хоть до утра отпустят.

– Нет, я не пойду.

– Чего вдруг?

– Не пойду, и все. – Алена развернулась и снова села за стол.

– Ну, как знаешь.

И уже от двери Стас спросил:

– Так что мне передать Ван Дамму?

– Я боюсь его, – не оборачиваясь, сказала девочка.

– Кого? – не понял Стасик.

– Стас, когда он на меня смотрит, меня в дрожь бросает.

– Ты про Сашку, что ли?

– Ты знаешь, что он у меня спросил в тот день, когда он избил папу? – Алена повернулась к Стасу.

– Что?

– Он меня спросил, хотела бы я увидеть голого мужчину…

Уже когда братья сидели в темном зале кинотеатра «Юность», Стас думал о том, что сказала ему Алена. Он украдкой поглядывал на старшего брата.

«Он не мог такое спросить. Кто угодно, только не он. А если даже и спросил, то он просто пошутил. Он же старший брат! Нет, я не боюсь его. Я восхищаюсь им. Он научит меня быть сильным. Он рассказывал, как там поступают со слабаками. Только сильные выживают в этом мире. Мой брат сильный, и я стану таким же, как он».

– Вот этого я больше всего и боялся. Они вернулись поздно и оба пьяные. Пьяные! Понимаешь? Ладно – Сашка, но Стасу всего пятнадцать. Чего только он мне в тот вечер не наговорил. И что я слабак, и что таких, как я, на зоне опускают. Сашкино влияние… Мать всю ночь прорыдала. И за что ей такое? – Старик налил себе и выпил.

Сергей отвлекся от протирания бокалов и посмотрел на худощавого седого мужчину.

– Братья были всегда вместе. Аленка старалась избегать их. Мне и в голову тогда не могло прийти, что… такое у меня в доме…

Он шел по дорожке к дому. Сашка неизвестно где пропадал целыми днями, но двойняшки наверняка уже дома.

Проходя мимо окна в спальню дочери, он краем глаза увидел какое-то движение. Подошел ближе… Стон вырвался из горла. Илья бросился в дом. Когда он вбежал в комнату дочери, девочка сидела в углу, закутанная в одеяло, – она плакала. Над ней навис совершенно голый Саша.

– …и если ты кому скажешь…

– Что здесь происходит?

– О, батя, ты что так рано?

– Что…

Девочка зарыдала.

– Да вот, учу младшую сестренку уму-разуму…

Парень подошел к отцу.

– Не суйся в это, старик.

– Да я тебе… – Илья бросился на сына. Сильный удар отбросил его на пол к ногам дочери.

Мужчина поднялся сначала на колено, а затем и во весь рост. Голова кружилась, из носа шла кровь. Он посмотрел на удаляющегося парня. И это его сын?! То, что он поднял руку на отца… Но вот Аленушку не надо было трогать.

Илья пошел к себе. Взглянул на сейф. Ружье? Нет, нет… Достал из-под кровати ящик с инструментами. После того как Сашка обнаружил пристрастие к молоткам, Илья держал ящик возле себя.

Он достал молоток и направился к Саше. Парень сидел на кухне, даже не удосужившись надеть штаны. Илья подошел и встал напротив сына. Костяшки пальцев, сжимавших ручку молотка за спиной, побелели от напряжения.

– Скажи мне, подонок, – дрожащим голосом проговорил отец, – неужели у тебя ничего святого не осталось? Она же твоя сестра! – И он не смог сдержать слез.

– Брат сестру прижал к кресту… – Наглая ухмылка скривила рот парня.

И все. Это была последняя капля.

Удар. Несильный, как-то вскользь. Парень вскочил, выпучив глаза. Кровь заливала лицо. Еще один удар. Еще. Лицо Сашки превратилось в кровавое месиво.

– Я его скинул в высохший колодец на задах огорода, – старик замолчал. Сергей принялся натирать стаканы.

– Через месяц… моя девочка… Через месяц моя Аленушка повесилась, – голос старика дрожал. Сергей даже подумал, что старик сейчас заплачет. Но нет, он налил еще водки и выпил.

– Ты знаешь, сынок, я почувствовал тогда облегчение. Когда увидел ее посиневшее лицо и вывалившийся язык, мне стало легко, будто груз с плеч. Она не смогла бы жить с этим. Да и я тоже не смог бы. Вот так вот, сынок. Плохой я отец. Плохой. Сашка сломал и ей жизнь. Лежа там, на дне колодца, изъеденный червями, он продолжал ломать людей, как спички. Тамару после смерти Аленушки будто подменили. Да и про Сашку, мне кажется, она догадалась. Она умерла через год с небольшим. Стас закончил школу, поехал поступать в город и не вернулся. За пятнадцать лет три письма, всего три. А тут как снег на голову…

Старик задремал на лавке у дома. Стас подошел и тихо присел рядом.

– Ну, здорово, батя.

Илья открыл глаза и в изумлении уставился на парня. Старику на миг показалось, что это Сашка выбрался из колодца и теперь хочет отомстить. Тот же голос, то же лицо. Нет, он же мертв! Удивительное сходство.

– Как ты тут? – Стас смотрел прямо перед собой, будто боясь взглянуть отцу в глаза.

– А что мне сделается? Я же тут баланду не хлебаю…

– Ну да, ну да…

– А как это ты решился навестить старика?

– Дело у меня к тебе. А точнее, предложение…

– Выкладывай, – Илья сразу почувствовал что-то неладное.

– А что, родного сына даже и в дом не пригласишь?

– Пойдем, конечно! – спохватился старик.

Они сели за стол, выпили.

Стасик очень стал похож на Сашку. Старик украдкой поглядывал на сына и одновременно слушал его. Тот рассказал, что женат и у него сын. Санькой назвал. Ну, не счастье ли узнать, что у тебя внук, когда ему уже восемь лет?

– Ну я, батя, что приехал-то, – уже изрядно поднабравшись, сказал Стас. – Дом у тебя хороший. Я же в нем вырос, помнишь?

– Ты не юли, говори, чего надо.

– Ты, бать, не злись. Жить-то тебе недолго осталось… Ну, в общем, написал бы ты дарственную…

– Все правильно, сынок, жить мне малость осталось. Но дарственных писать я никаких не буду. Вот помру я, и тогда все это станет твоим. Наследник ты единственный…

– Да ну, брось ты, старик. Мы не можем ждать до твоей смерти. Мы тебя определим в приличный пансионат, и доживай себе спокойно старость.

Илья даже вначале и не поверил собственным ушам. Его хотят запереть в дом престарелых. Он помолчал, взвешивая все «за» и «против» и тихо сказал:

– Убирайся вон…

– А если нет? То что? Ты меня так же, как Сашку, забьешь молотком и сбросишь в колодец?

Он все видел! Но почему?..

– Я никому не рассказал тогда лишь из-за того, что…

– …ты уже тогда соображал на лету…

– Если угодно – да!

– Пошел вон! – крикнул Илья.

– Не кипятись. Я уйду, но ты можешь пожалеть, – Стас встал и пошел к двери. Уже на выходе, будто что-то вспомнив, он обернулся. Ему хотелось добить старика, и он знал его больное место.

– А ты знаешь, тогда я ведь был первым. Санька держал ее, а я…

Илья поднял на него полный боли взгляд. Губы старика тряслись, по щекам текли слезы.

– Нет…

– Да, батя, да! – Стас развернулся и вышел на улицу.

– Нет, – говорил старик, когда шел в спальню.

– Нет, – повторял он, когда брал ружье и выбегал на улицу.

– Нет, – вырывалось из груди, когда он стрелял в сына.

Стас уже дошел до калитки, когда услышал оглушительный выстрел. Он почувствовал сильный удар в спину, хотел повернуться, но его словно удерживала какая-то сила. Потом эта же сила придавила к земле. Он умер еще до того, как его лицо коснулось бетонной дорожки.

Старик замолчал. Сергей понял, что все сказано. Даже больше.

– Сынок, ты мне дай еще бутылочку. С собой. У меня тут незаконченное дело осталось.

Старик встал, взял со стойки кошелек и бутылку. Сергей увидел, что старик не забрал деньги.

– Эй, отец! Пять тысяч немного больше, чем я собирался получить с тебя…

Старик обернулся.

– Мне они уже не понадобятся. К тому же у меня все есть, – и старик поднял руку с бутылкой. – Прощай, сынок.

– Прощай, отец, – чуть слышно проговорил бармен.

* * *

Сергей вышел из комнаты, в которой он проживал уже года два. Прошел к умывальнику, умылся и направился к кухне.

Повара суетились. Сергей в шутку называл кухню маленький Самарканд. Основной рабочей силой были выходцы из бывших азиатских республик СССР.

Что-то шкворчало на плите. Шеф-повар Санджар очень громко наставлял нового работника. Санджар вчера принял не то родственника, не то земляка. Сергей не лез в их дела. Земляки приходили, уходили, а вот Санджар был незаменим.

– Ну, ты и спишь, Сэрожа.

– Да до шести утра просидел с мужиком одним.

– Опять лапша?

– Да нет, просто поговорили… – зачем он так сказал? Наверное, было что-то в этом старике. Он Сереже напомнил отца. Его отца.

Сергей вышел в зал. Девчонки сервировали столы. Клиентов не было. Он прошел и сел за служебный столик.

– Сашенька, сделай кофе, пожалуйста, – крикнул он одной из официанток.

Закурил. Старик не выходил из головы. Как он там? Хороший, видно, мужик.

Сергей взял пульт и включил телевизор. Переключил на местные новости.

– …соседи вызвали милицию… Судя по всему, это было самоубийство… Мужчина проживал в доме один…

Сергей сразу понял, что речь идет о том самом старике. Вот о каком незаконченном деле он говорил! Камера показала дом. Хороший добротный дом. Родительский.

По телевизору показывали соседей несчастного. Они отличались от покойного только тем, что были живы. На лицах отпечаток одиночества.

Репортеры рассуждали еще какое-то время о том, что да как, но про еще один труп ни слова. Может, старик отволок его к колодцу да отправил к старшему брату? Самое ему там место. Сергей удивлялся самому себе. Он не знал ни детей, ни старика. До вчерашнего вечера он даже и не догадывался о том, что они вообще существовали… Но он был полностью на стороне старика.

А может, старик вообще никого не убивал? Просто одиночество доконало.

Вдруг Сережа встал и направился к стойке. Достал телефон и набрал номер. Надо же: не забыл! На другом конце щелкнуло.

– Алло, – родной голос. Как давно он ее не слышал.

– Алло, – повторила женщина.

– Здравствуй, мама…

Алексей Шолохов

Отстрел

Александр Обухов не любил свою работу, но работал, потому что ни черта больше не умел. В ВОХР завода РТИ его привел друг и сосед Леха Сергеев. График сутки через трое был жестоким, но приемлемым. Ему бы сутки через семь, было бы самое то. Таких графиков еще не придумали, и поэтому Сашка мучился, но на работу ходил.

Обухов пришел к посту № 3 на развод к восьми часам невыспавшимся и злым. Но предчувствие того, что его закинут на какой-нибудь дальний пост и там он сможет отоспаться, слегка подняло его настроение, и он с улыбкой вошел в комнату отдыха, где собрался практически весь караул.

ВОХР завода РТИ сплошь состоял из пенсионеров и бездельников вроде Александра. Четыре караула бабушек и дедушек были разбавлены молодыми лоботрясами, которым выдавалось оружие – револьверы системы Нагана. Обухов вообще не представлял, зачем им их выдают. Единственную угрозу предприятию и им лично нес начальник охраны Карташов Михаил Алексеевич да свора бродячих собак. Михаила Алексеевича прозвали Черным Плащом за очень тихие появления среди ночи на территории завода. Вот, собственно, эти самые появления и заставляли нервничать всех пенсионеров и бездельников.

Саша пожал руки мужчинам, поздоровался с женщинами и сел за Соловьевым, таким же, как и Обухов, «молодым и амбициозным», как говорил Черный Плащ.

– Итак, я думаю, можно начинать, – сказал Карташов.

Александр отвернулся – его раздражала улыбка старого маразматика.

– Я думаю, надо начать с наших «достижений», – начальник охраны положил руку на какие-то бумаги на столе.

Выступления Черного Плаща отличались тем, что он никогда не сидел за столом. Сейчас там сидел Кулагин – начальник бюро пропусков, а начальник охраны стоял рядом и улыбался.

– Ивлев Федор Семенович, – начал Карташов зачитывать с первого листа, – спал на седьмом посту на прошлой смене, – он отложил объяснительную и взял новую. – Соловьев Сергей Афанасьевич был пьяным. Зуб болел, да, Соловьев?

Сергей встал.

– Я же все написал в объяснительной.

– Да, да. Я просто хочу напомнить, что она уже вторая. После третьей мы с вами расстанемся.

Все его реплики всегда сопровождались мерзкой улыбкой, от чего воротило как минимум молодую часть коллектива. Но когда Карташов обратился к Обухову, улыбки на лице старика не было. Его лицо вытянулось и стало серьезным, как будто он был обеспокоен чем-то.

– Обухов, вам не было скучно на прошлой смене?

Саша еще не понял, что это было, вопрос или констатация факта, когда Карташов с озабоченным видом продолжил:

– Вы не скучали на пятом посту?

Именно за это его все и ненавидели. Боялись и ненавидели. Он мог следить за тобой, когда ты спал, когда читал, когда мочился, когда с кем-то о чем-то договаривался. Он мог следить за тобой все двадцать четыре часа, что ты на смене, а рассказать тебе об этом только на следующем разводе. Саша вспомнил слова песенки из мультсериала, в честь героя которого и прозвали начальника охраны:

«Дым и пламя, шум и гром, дерзость и расчет… Черный рыцарь скрыт плащом, славы он не ждет».

Действительно, зачем ему слава. Да и Обухову она ни к чему. Но если Карташов увидел что-то неприличное, то слава… дурная слава Сашку ждет наверняка. Он попытался вспомнить, что мог делать на пятом посту три дня назад. В голову ничего не приходило. Он даже не помнил, ночью стоял на этом посту или днем.

– Молчите? А я вам скажу, что опасную игру вы затеяли.

Александр едва не закричал, что ничего не брал, что не продавал бухту веревки своему соседу… Стоп! Это было смены три назад, и веревку он продавал со второго поста, потому как цех, где она в основном использовалась, был в пяти метрах от поста. Было бы неоправданной глупостью тащить почти шестидесятикилограммовый тюк через весь завод. Это не то. Тогда о чем он?

– Я… – начал Саша, но Карташов перебил его.

– Вы должны понимать, что свора голодных собак запросто может вас убить. Эти твари никогда уже не станут домашними, потому что несколько поколений успели появиться в условиях, далеких от комфортных.

– Меня мамка родила в нашем роддоме, и тоже в условиях, далеких от комфортных, – попытался пошутить Серега Соловьев.

Кто-то засмеялся, Сашка только улыбнулся, у Карташова на лице не дрогнул ни один мускул.

– Я сейчас о серьезных вещах говорю, – холодно произнес начальник, но глаз от Обухова не отвел. – Подкармливая их, вы только увеличиваете их армию.

Вот он о чем! Сашка вспомнил, что кормил Тарзана – огромного беспородного пса с белым пятном на боку. Не сказать, чтобы Обухов любил собак, но этот пес показался ему умным. Но о какой армии Карташов говорит? Да, по заводу шастают несколько хромых и тощих псов, но серьезной угрозы они не представляли даже для детей. Ах да! Он же Черный Плащ! Победитель темных сил!

– В связи с этим руководство завода поручило нам отстрел этих животных, несущих угрозу рабочим предприятия.

* * *

Отстрел назначили на субботу. Сашка к истреблению животных относился с пониманием. Для него отстрел бродячих собак был сродни травле тараканов. Прожив двадцать пять лет в общежитии, Обухов привык к насекомым, а вот к бродячим псам привыкать не хотел. Поэтому в этом мероприятии Сашка поучаствовал бы с удовольствием. Если бы суббота была его сменой. Работать в свой выходной он любил еще меньше, чем собак. Но приказ сверху гласил о выходе в субботу всех, у кого есть разрешение на оружие. Черт! А Александр уже хотел было прибегнуть к проверенному способу – уйти на больничный. У него были проблемы с желчным пузырем, и он с успехом пользовался этим. Особенно если его смена попадала на праздники. Сославшись на боли в боку, Сашка получал неделю выходных. Сейчас можно было бы поступить так же, но его остановило одно обстоятельство. Ему в кои-то веки позволят пострелять из «нагана» 34-го года. Из шестидесятилетнего револьвера да по движущимся мишеням грех не пострелять. К тому же это будет днем, а ночью он сможет спокойно выспаться.

Утренний влажный воздух уже источал аромат осени. Небо было чистым, грязно-голубого цвета. Сашка поежился и посмотрел на запад – горизонт был серым. Дожди – неотъемлемая часть осенних деньков, как и смерть – часть жизни.

Сегодня он не выспался. Саша всю ночь думал о несправедливости. Ему вдруг перехотелось стрелять в беззащитных животных. Они ведь ни в чем не виноваты. Человек приручил, пообещал заботу, а потом взял и отказался от своих обещаний. Впрочем, и человека винить трудно. Развал страны, разгул преступности – забойная такая перестройка получилась. Людям самим есть нечего стало, не то что собак кормить. И бедные животные стали никому не нужны. И получается теперь, что смерть – неотъемлемая часть их жизни. Жизни никчемной, раздавленной людским обманом. Да, человек такой. Хочу – покормлю, хочу – приласкаю, а хочу – расстреляю в прекрасный субботний денек из раритетного оружия.

Сейчас, подходя к проходной завода, он трижды пожалел, что не взял больничный.

– Что, Обухов, – к Сашке подошел Безбородов – замначальника охраны, – жалко зверушек?

– Жалко, – ответил Обухов.

Он бы и вчера ответил так же. Только вчера бы это было ложью.

– Ну, тогда тебе холостых?

Сашка посмотрел на Безбородова.

– Чего? – спросил он.

– Я говорю: дам тебе холостых, чтоб никто не пострадал. Ну, кроме тебя, разумеется.

– Это почему еще? От чего это я должен пострадать?

– А от того, друг мой, что ты вот их жалеешь, а они тебя пожалеют вряд ли. У них инстинкты, у них цель – выжить. А у тебя что? Жалость? Жалость – это слабость, а слабость – это…

– Слабость – это смерть, – закончил Александр.

– Это смерть, – кивнул Безбородов и пошел к оружейке.

Нелегкий выбор. Вчерашние ассоциации с травлей тараканов улетучились. Пришло какое-то странное чувство, будто он идет даже не на войну, а на убийство беззащитных, на бойню. Пусть у них инстинкты, пусть желание выжить, но у них нет оружия.

Безбородов выдавал им револьверы с каким-то, как показалось Саше, усердием. Парни брали оружие, проверяли, а затем вставляли в барабан патроны и выходили к проходной. Молча, будто это их готовили на убой и они были запуганы настолько, что уже смирились со своею судьбой. Леха Милонов получил оружие последним. Вышел и встал рядом с Обуховым. Следом появился Безбородов.

– Итак, в спецназовцев здесь не играем, – произнес замнач охраны. – Особо жалостливым надо было дома оставаться, под юбкой жены, а не переться сюда в субботу.

Черт! Сашка выругал себя за то, что не поступил так, как говорит Безбородов. И пусть у него нет жены, он все равно нашел бы юбку, под которую можно было бы залезть. Беда в том, что еще вчера он думал, что ему понравится убивать бродячих псов. Ладно он, а почему другие не остались дома? Ответ он знал. Карташов не зря на последнем разводе вспоминал о прегрешениях всех тех, у кого было разрешение на оружие. Еще один залет – и эта тварь могла выбросить каждого из них с работы. Как бродячих псов… Что за времена настали? Еще лет шесть назад было не все так плохо. У них еще была огромная страна, которая несла ответственность за своих граждан. Теперь ничего этого не было. Теперь человек наравне с собакой. Что найдешь, то и съешь. Потому как даже заработать в этой новой стране получается не у всех. Вроде бы и работа была, да вот только деньги куда-то делись, что ли? Или не деньги, а у руководителей пропало желание платить работникам, совести-то у них никогда не было. Но с другой стороны, завод РТИ переживает не самые худшие дни и не дает умереть с голоду. «Под запись» можно было брать консервы, мясо и рыбу, хлеб в заводской пекарне. Возможно, именно поэтому люди и держались за эти места, худо-бедно приносящие доход, пусть даже в виде еды.

«Ладно. Хватит сопли жевать. Старик верно говорит: жалость – это слабость».

К тому же без еды оставаться из жалости не входило в его планы. Кто его кормить будет, потеряй он работу? Он попытался представить себе собак, приносящих ему еду, а у одной в зубах он даже смог разглядеть пятидесятитысячную купюру. Сашка невольно улыбнулся, но как-то невесело.

– Вот, Обухов, правильный настрой, – похвалил Безбородов. – А вы что раскисли? Вы же не людей убивать идете.

– Бывают люди хуже собак, – огрызнулся Славка Зимин.

– Так, разговорчики. Давайте, вперед. Один выстрел – одна псина. Каждый промах – вычет из зарплаты.

– Вы сначала ее заплатите, – тихо произнес Славка и зашел за спину Лехи. Но Безбородов, кажется, его не услышал.

Обухов больше не улыбался. Собака с пятидесятитысячной купюрой в его мечтах остановилась в метре от него, потом развернулась и убежала. Живая собака – удар по карману, и так изрядно потрепанному. Безбородов умело донес смысл предстоящей акции. Будешь убивать – останешься с консервами, мясом и рыбой. Не будешь – в лучшем случае сохранишь работу, но зарплату…

– Все, давайте. Времени у вас до двенадцати.

Сашка чувствовал себя обманщиком. Ублюдком, который от скуки прикармливает собак, а потом… В ночи, когда ему нечего было читать, он занимался своими прямыми обязанностями – охранял вверенную ему территорию. Выходил на улицу из тесной будки (иначе помещение поста не назвать) и расхаживал вдоль стены цеха. Тарзан, здоровенный рыжий пес с седым боком, сначала напугал его. Но испуг прошел, когда пес завилял своим толстым, словно полено, хвостом. Седеют ли собаки, Сашка не знал, но был почему-то уверен, что у пса с такими умными глазами должна быть не только седина, но и монокль, ну на худой конец очки, чтобы читать газету.

Обухов снова улыбнулся. Если бы он в реальной жизни увидел пса, читающего газету, то, наверное, застрелился бы сам, но убивать редкое животное не стал бы даже за повышение по службе.

– Парни, – обратился Саша к сослуживцам, когда они вышли к складам. – Помните пса, который у пятого кружит? Такой здоровенный рыжий с… – он хотел сказать «с сединой», но передумал. – С белым пятном на боку.

– Да, злобная тварь, нах, – кивнул Леха. – Он, сука, меня к посту не подпускал.

– Нет, он ласковый, – как-то по-детски произнес Сашка.

– Обухов, кончай сопли размазывать, – произнес Игорь Иванович, самый старший из них. – Ты чего о нем вспомнил?

– Не убивайте его, а. Я его отвезу к матери в деревню.

– Да хоть к бабушке в город, – хохотнул Леха.

– Цыц, хохмач, – успокоил весельчака Иваныч, а потом обратился к Саше. – Делай, как знаешь. Только Безбородову и Карташову ни слова. Сдается мне, у них какой-то бзик по этим собачкам. Слышали, оболтусы? Седого не трогать.

Сашка даже подумал, что ослышался. Значит, Иваныч тоже считал Тарзана седым.

– Слушайте, – сказал Толик и сплюнул в листву у ощерившегося арматурой бордюра. – Помните, мы выдвигали разные версии по увольнению охранников с огнестрелом?

Все закивали, а Иваныч, прищурившись, посмотрел на Анатолия.

– Говори, – произнес Игорь Иванович.

– Ну, мы тогда сошлись на мысли, что их уволили за кражи…

– Знаю, на чем мы сошлись. Сейчас что? К чему ты это?

– Их уволили, – сказал Толик и замолчал, будто это все объясняло.

– Тьфу ты, раздолбай, а я думал, их съели, – улыбнулся Иваныч.

– Они отказались убивать собак, вот их всех и уволили, – почти шепотом произнес Толик.

– Это похоже на правду, – заступился за друга Сергей Соловьев.

– Мы им такого удовольствия не доставим.

Сашка не понял, о собаках говорил Иваныч или о начальстве, но согласился, как и все.

Пока они шли до пустыря, им не встретилось ни одной собаки. У складов обычно сновали шесть-семь голов, но не сегодня. На пустыре тоже никого не было.

– Как чувствуют, – сказал Иваныч и убрал револьвер в кобуру.

– Да их только вчера здесь было больше, чем рабочих на заводе, – вставил свое слово Леха.

– Ладно, надо возвращаться, – Иваныч сплюнул и развернулся на сто восемьдесят градусов. И замер. Сашка увидел первым, что руки мужчины задрожали.

– Они здесь, – произнес Игорь Иванович.

– Что за хрень? – шепотом спросил кто-то за спиной Сашки.

Обухов хотел спросить «кто они?» и «где здесь?», но увидел, что́ так потрясло их. Собаки были везде. Они стояли на разгрузочной площадке у складов, сидели на железнодорожном полотне, подходили по двум асфальтированным дорогам. Будто воины, ждущие приказа к наступлению. Это уже не были те беззащитные животные, выпрашивающие кусок хлеба. Все происходящее удивительно походило на охоту. Только добычей теперь были люди.

* * *

Карташов спал плохо. Возраст. В семьдесят восемь – не до сна. Но в те минуты, а может и секунды, что ему удалось вздремнуть, ему снились собаки, много собак. И все они хотели его сожрать. Он боялся бродячих собак с детства. Боялся и ненавидел. Они его, надо полагать, тоже. Твари, бегающие по заводу, выглядели вполне безобидными и даже вызывали жалость, но это был обман, иллюзия. Михаил Алексеевич прекрасно знал, что непременно наступят такие дни, когда собак станет слишком много, и тогда они будут нападать на людей, отстаивая территорию и ища пропитания. Беда в том, и Карташов прекрасно знал, что пищей станет тот, кто ступит на их территорию. Михаил Алексеевич понимал опасность этого, и, если бы не поступил приказ от руководства, он бы начал отстрел сам, сославшись на участившиеся нападения на людей.

Карташов вошел через проходную и, не поздоровавшись с постовым, прошел к кабинету Безбородова.

– Ну что, Михал Алексеич, пришел на бойню посмотреть?

– Ты бы меньше к бутылке прикладывался, Иван Андреич, – Карташов сел напротив Безбородова и снял перчатки, обнажив руки, изуродованные шрамами.

– Ты же знаешь, я только во время отстрела, будешь?

Карташов мотнул головой.

– Не пью и тебе не советую.

– Ну и черт с тобой, – прошептал Иван Андреевич и глотнул из серебряной фляжки.

– Что думаешь? – спросил Карташов и принялся разминать руки. В это время года шрамы болели, словно свежие раны. Как будто его только вчера искусали, а не пятьдесят лет назад.

– А что тут думать? Все будет как и раньше.

– Значит, у нас есть еще год? – Карташов оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на друга.

– Может, да, а может, нет, – Безбородов пожал плечами. – Если они, конечно, не решат прийти к нам.

– Я очень надеюсь, что сегодня все закончится. Иначе лучше им прийти за нами.

* * *

Тарзан выбежал вперед и, прижав уши к голове, оскалился. Обухов не узнавал своего «читающего пса». Перед ним была совершенно неуправляемая тварь. Дикое животное, способное убить. Сашка вдруг понял, что умный пес и здесь отличился. Обухов не был уверен, но все происходящее очень походило на спланированную акцию. Спланированная атака на людей, и главным в ней был седой Тарзан. Парни это тоже понимали, и оружие в руках не успокаивало ни одного из них. Они сами себя загнали в угол, угодили в свою же западню. Саша обернулся. За пустырем был заводской трехметровый забор. Колючая проволока оплетала его, словно лианы, от земли до верха. Единственный выход был перед ними, через свору диких собак.

– Нам конец, – произнес Леха.

– Не ссы, птенец, – подал голос Иваныч и медленно расстегнул кобуру. – Мы при «стволах». Шмальнем пару раз – и разбегутся…

Они не разбежались, но и не напали. Это было еще страшнее. Серега Митрохин выстрелил первым. Пуля поразила черную дворнягу слева от Тарзана. Ни одна из собак не дернулась. Они ждали. Когда раздался второй выстрел, Тарзан бросился вперед. Его целью был Иваныч. Игорь уже поднял руку с револьвером для выстрела, но пес не дал ему нажать на спусковой крючок. Он вцепился зубами в запястье мужчины и с силой мотнул головой. «Наган» вылетел из руки и, ударившись о бордюр, все-таки выстрелил. Собаки будто этого и ждали. Они ринулись на людей все сразу. Твари вылезали из-под вагонов, из щелей складов, бежали по дороге, некоторые даже появились со спины, с пустыря.

– Спина к спине, – взревел Иваныч.

Тарзан завалил его. Пес держал человека уже за плечо. Еще две собаки присоединились к Тарзану и набросились на Иваныча. Одна схватила мужчину за руку, а вторая попыталась вгрызться в горло. Обухов выстрелил, и уродливая псина отлетела к ногам Иваныча. Леха ударил Тарзана ногой. Пес рыкнул, на мгновение отпустил руку, но через секунду снова схватил.

Парни стреляли направо и налево, а собаки все бежали и бежали. Одна тварь схватила Обухова за голень, но как только он развернулся, собака сбежала. Сашка не стал тратить на нее пулю. Кто-то вскрикнул за спиной. Наверное, Толик. Точнее он не мог сказать – выстрелы, лай и крики отвлекали.

Обухов пнул еще одну собаку, в другую выстрелил – тут не до жалости. Застрелил еще одну, четвертая его укусила. Он готов был придушить тупую псину. Саша схватил ее за шкуру, поднял и бросил на приближающихся тварей. И только теперь понял, что что-то не так. Чего-то не хватало. Присутствия людей, например. Он не слышал больше выстрелов, и причиной вполне могло быть не отсутствие патронов. Причина могла быть самой печальной. Он остался со сворой один на один. Сашка вспомнил мультсериал «Маугли», серию о нападении на джунгли рыжих псов. Неиссякаемая лавина собак против… Острая боль пронзила правое запястье, и рука повисла под тяжестью собаки. Револьвер выстрелил и выпал. Сашка замахнулся левой рукой, и тут же в бок ему вцепилась еще одна тварь. Небольшая собачка, но ему от этого не стало легче. Собаки, терзающие его плоть, развернули Сашу, и он увидел кровавый пир. Собаки всех убили, а теперь пожирали свои трофеи. Но еще более жутким было то, что дворняги пожирали своих мертвых собратьев.

Саша попытался оторвать собаку от тела, но она присосалась, словно пиявка, и каждое движение причиняло боль. Обухов заревел. Третья собака схватила его за бедро, четвертая вцепилась в лодыжку. Сашка снова взревел. Его будто тянули к земле, заставляли встать на колени перед кем-то очень могущественным. Ноги подкосились, и Обухов упал сначала на колени, а потом завалился на бок, придавив собой одну из собак. Саша услышал вой. Страшный вой, от которого пробирало до костей. Обухов понял, что воет тот, для кого его оставили в живых. Сашка от боли плохо соображал, но смог понять, что эта могущественная тварь – вожак, не кто иной, как Тарзан. Саша почувствовал, что собаки отпустили его, но он даже не пошевелился. Вой подхватили, и он единым мощным звуком поднялся над пустырем.

Обухов на секунду пришел в себя, и последнее, что он увидел, были глаза «читающего пса» Тарзана.

* * *

Безбородов дернулся. Коньяк полился мимо фляжки. Он закрыл бутылку и поставил на стол.

– Миша, ты слышал?

– Последний, – прошептал Карташов.

– Они снова победили? – с надеждой на отрицательный ответ спросил Иван Андреевич.

– Да.

Безбородов усмехнулся, вытер со стола рукавом коньяк, закрутил на фляжке крышку и убрал в карман.

– Пойду посмотрю.

– Можешь не смотреть. Его там не будет.

– Почему?

– Потому что нельзя убить то, что умерло пятьдесят лет назад.

– Что ты несешь?!

– Да то, что пса с седым боком я разделал лично в сорок шестом, а шкуру выбросил там, на пустыре. Я не могу понять чего ему надо? Не за своей же шкурой он приходит?

– Нет. За нашими. Точнее, не за шкурами, а за мясом. Мы в сорок шестом съели его, теперь он хочет съесть нас.

– Бред. Ему ничего не стоило поймать нас за заводом или на том же пустыре. Мы делаем обход по несколько раз на дню. И ночью… – Карташова передернуло от одной только мысли, что тварь могла напасть на него в темноте. – Ему нужно от нас что-то другое.

– Тридцать, – произнес Иван Андреевич и глотнул из фляжки.

– Что тридцать? – не понял Карташов.

– Я говорю, мы с тобой освежевали и продали тридцать тушек.

– И что? При чем здесь количество собак, которых… Мы хотели есть. И люди, которым мы продавали мясо, тоже.

– И собаки сейчас тоже, – усмехнулся Безбородов.

Карташов посмотрел на своего зама.

– Ты хочешь сказать…

– Он бы убил нас давно, но мы, не осознавая этого, выбрали единственный верный путь. Мы поставляем собакам еду, как когда-то людям…

– Седой пес приводит сюда свору, чтобы накормить?

– Я очень на это надеюсь…

– Это по крайней мере не лишено смысла. Да, и это объясняет, почему мы еще живы.

– Мы поставщики. На, – Безбородов достал из стола какой-то бланк и пододвинул к начальнику охраны, – отнеси заявку в отдел кадров. Я думаю, нам понадобятся еще люди с разрешением на оружие.

Алексей Шолохов

С меня хватит

Вы хотите начистоту? Ну что ж, давайте начистоту. Вам когда-нибудь хотелось плюнуть на все и перевернуть свою жизнь с ног на голову? Хотелось? Со мной было такое дважды.

Это сейчас я мускулистый и высокий. А тогда, в шестом классе средней школы, я был хлюпиком. Лохом, ботаном, по-моему, это так сейчас называется. Каждое утро у школы меня поджидал Мамонт. Сначала я думал, что его прозвище напрямую связано с внешностью. Для шестиклассника он был очень большим. Это и неудивительно, два года в четвертом классе, два в шестом. Копна волос и нос, свисающий над верхней губой, усиливали сходство переростка с доисторическим животным. Но когда я узнал его настоящее имя, все вопросы отпали. Мамонтом быть лучше, чем Серуном. Хе-хе. Антон Серунов – значилось в классном журнале. Иногда мне казалось, что его по фамилии даже учителя боялись называть.

Вот такой у нас Мамонт.

Каждое утро я оборачивался на окрик: «Эй, слюнтяй, греби сюда». Молча «подгребал» и лишался карманных денег. Лишался десяти копеек, как раз хватавших на коржик и стакан чая. Вы спросите, а почему мне просто было не обмануть хулигана и не сказать, что денег нет? Пару раз я так и сделал. Но Мамонт, несмотря на глупый вид, поразил меня своей сообразительностью.

– А ну, слюнтяй, попрыгай, – сказал он мне.

При первом же прыжке два медяка по пять копеек предательски стукнулись друг о друга. Негромко, но уши Мамонта уловили этот слабый звук. Он отвесил мне оплеуху и протянул вперед руку вверх ладонью, куда тут же упали мой коржик и стакан чая.

На следующий день я (похвалите меня за сообразительность) взял у мамы десять копеек одной монетой. После пяти минут подпрыгиваний Мамонт почесал свою шевелюру и обратился к своему приятелю, бегающему за ним тенью:

– Давай встряхнем.

Вот этого я никак не ожидал. Они подошли ко мне и перевернули вверх ногами. Две ириски «Золотой ключик», старый значок с изображение герба Харькова и десятикопеечная монетка упали к ногам Мамонта. Я едва не расплакался от обиды и злости. Они меня поставили на ноги, которые, надо признать, отказывались меня держать.

Больше я не пытался обмануть его. Я подходил, отдавал десять копеек и шел в класс. Эти десять копеек были своего рода платой за спокойную жизнь, которая закончилась, как только Мамонт понял, что ему скучно. Ему не нужны были десять копеек. Ему нужно было уничтожить меня, смешать с дерьмом.

Я сносил все. Стойко. Мне бы могли позавидовать герои Великой Отечественной, тем более что Мамонт не уступал нацистским преступникам в изощренности издевательств. Но я терпел. Терпел до тех пор, когда понял, что все, хватит. Либо этот подонок меня будет медленно убивать, либо убьет быстро, но я хотя бы почувствую себя человеком.

Я, конечно, думал и раньше о том, чтобы дать отпор. Но боялся. Я боялся не того, что меня изобьет Мамонт. Он и так это успешно делал почти каждый день. Я боялся, что, только не смейтесь, побью Мамонта. Да, да. Именно, побью. И вот тогда те, кто здоровей меня, но с Мамонтом разговаривающие шепотом, решат, что просто обязаны подраться со мной. И все для того, чтобы доказать свое превосходство. Нет, что вы, не надо мной, над Мамонтом.

Но когда я решился дать ему отпор, эти опасения вылетели из головы. Что тогда случилось со мной? Сейчас, спустя десять лет, я думаю, что виной всему – Светка. Понимаете, у меня не было друзей. И самым «близким» для меня человеком был Мамонт. Он всегда был от меня на расстоянии удара.

Появление Светы Беляевой в классе было подобно лучику, пробивающемуся сквозь свинцовые тучи. Я понимал, что шансов нет никаких даже на то, что она посмотрит в мою сторону, не то что заговорит. Но когда ей учитель предложил занять свободное место, она подошла ко мне. Со мной никто не дружил. Помните? А Мамонт учился в параллельном классе. Она подошла ко мне, даже и не взглянув на другие свободные места. А ведь у нее был выбор. И она его сделала.

Мы с ней сидели за одной партой, вместе болтали на переменах. Вот в одну из таких перемен ко мне и подошел Мамонт. Надо признать, получив с утра порцию оплеух и плевков, я забывал о существовании Серуна. С появлением Светы я в мыслях себе позволял неслыханную наглость называть Мамонта его настоящим именем. Он подошел и… Сейчас мне кажется, что это был пинок под зад, но я не уверен. Я понял, если сейчас продолжу пресмыкаться, то все – единственный друг отвернется от меня. А если и не отвернется, то будет смотреть как на жалкого слизняка.

Я не мог этого допустить. Поэтому я со всей силы ударил Мамонта в живот. Этого никто не ожидал, даже Мамонт. Он выпучил глаза, лицо покраснело, особенно хобот. Наверное, настоящие мамонты, когда вымирали, так же хреново выглядели. При всем уважении к этим несчастным животным я не собирался останавливаться, тем более что это скрюченное ничтожество передо мной теперь было не кем иным, как Серуном.

Я бил, уклонялся от его неловких выпадов и снова бил. Вокруг собралась куча народу. И никто, уж поверьте мне, не жалел эту тварь со скривленной от боли рожей.

Я сломал об его морду два пальца на правой руке. Так что писать не представлялось возможным. В принципе я со спокойной душой мог сидеть дома, но я стремился в школу. Каждый мечтал пожать мою загипсованную руку. И еще один факт меня уж очень радовал – впервые за год с небольшим я вошел в столовую и купил такие долгожданные коржик и стакан чая.

Драться мне ни с кем не пришлось. Мои опасения не подтвердились. Парни утверждались между собой, а я так и остался до конца школы непобедимым укротителем мамонтов. Кстати, Мамонт после этого случая куда-то пропал. Кто-то даже пошутил, что он вымер, как и его предки. Может быть, но мне, прямо сказать, было наплевать.

Со Светкой мы дружили, наверное, еще пару лет. Да, точно, после восьмого класса она уехала в Ставрополь и поступила в медучилище. Будто у нас в городе хуже. Точно такое же училище. Но мне и на это было наплевать.

Вот это как раз и был один из тех случаев, когда я захотел и перевернул свою жизнь.

После того случая я занялся спортом. Выбор пал на бокс. Я собирался продолжить нелегкий труд дрессировщика Мамонтов и Серунов. Но ничего подобного больше не происходило. Я возмужал и окреп. Я занялся «железом», так что, вы понимаете, я уже не был тем слюнтяем. И привлекал внимание не охотников до чужого добра, а красивых девушек.

Да, одну такую я и встретил на втором курсе Технологического института. Мы учились с ней на энергостроительном факультете. Что она там делала? Я даже не могу ответить на, казалось бы, простой вопрос: что я там делал, не то что она. Наверное, тоже училась. Хе-хе. Учились все мы понемногу: чему-нибудь и как-нибудь. В общем, учеба нас занимала куда как меньше, чем свидания друг с другом.

Когда я решил, что убью их? Не помню. Но я решил, что буду убивать их так, чтобы один видел, как умирает другой. Кто из них будет первым, я еще тогда не знал, да и как я это сделаю, тоже.

Эти твари возомнили о себе, что могут вот так просто посмеяться над человеком.

Черт! В голове рой мыслей. Нехороших мыслей. Ах да! Это я о втором случае, когда я решил, что с меня хватит.

Мы поженились с Альбиной сразу после окончания института. Когда-нибудь это должно было произойти, правда? Мы поселились у меня. Я жил тогда на окраине города в заводском общежитии.

Вы знаете, я думаю, что события тех дней наложились друг на друга. Вот и все. Началось все с появления в моей… в нашей с Альбиной комнатке Артема, моего соседа, мать его. Он жил через три комнаты от нас. Не знаю, что у них там произошло, но после его появления Альбина начала буквально придираться ко мне. Ссоры возникали на пустом месте. Я, черт возьми, не узнавал свою любимую! Я будто вернулся на десять лет назад, где каждый день был до боли знаком, где я подходил к Мамонту и, получив оплеуху, отдавал десять копеек. Но только там я ненавидел человека, причиняющего мне боль, а здесь… Хоть и говорят: от любви до ненависти один шаг, я знаю, что люблю Альбину даже сейчас.

Ежедневные ссоры со временем превратились во что-то подобное утренней чистке зубов, что ли. Я терпел. Однажды, прошлым летом… Да, точно. В конце августа прошлого года это было. Альбина позвонила мне на работу и сказала, что останется сегодня у мамы. Я туда не ходил, как-то не сложилось у меня дружбы с тещей, поэтому Альбина время от времени оставалась там на ночлег. Я не был против. Помню, даже подумал, что неплохо проведу вечер. Возьму пивка и посмотрю «ящик». На самом деле я был рад тому, что хоть в те дни, когда Альбина у тещи, меня никто не «пилит».

Я уже задремал с бутылкой пива у телевизора, когда меня разбудил стук в дверь. Я поставил бутылку на стол и пошел к двери. Это был соседский мальчишка. Он пришел сообщить радостную весть – кто-то с нетерпением ждет, когда я спущусь на вахту и возьму трубку. Я еще не знал, кто это, но уже невзлюбил его и его родственников.

Это была теща. Надо признать, не самый приятный для меня собеседник. И говорила она тоже не очень приятные вещи. Альбины у нее не было. Дочь позвонила ей в четыре часа вечера и сказала, что приедет. Но уже было полдвенадцатого. Это была самая длинная ночь в моей жизни. А теща стала самым родным человеком. По крайней мере, три человека в ту ночь не спали. Я, теща и тетя Нина – вахтерша.

Альбина заявилась в пять вечера следующего дня. На вопрос, как там мама, она что-то пробурчала. Я ждал. Но обычной ссоры не произошло. Я уж было подумал, начать придется самому, но теща спасла ситуацию. Она ввалилась в комнату и уселась за стол у входа. Сквозь рыдания они объяснялись друг другу в любви и желании счастья. Жалкое зрелище. Меня такое перестало трогать очень давно. Но из их театральной сценки я узнал, где все-таки была моя ненаглядная. На даче с подружками.

Я почему-то тогда подумал, что без Артема эта дача не обошлась. Почему я так подумал? Дело в том, что у моего соседа был нюх. Как только я открывал бутылку пива, он тут как тут. В тот вечер его не было. Решил ограничиться моей женой?

Жизнь на этом не закончилась. Через пару дней ссоры возобновились. То есть ничего не менялось. Разве что Артем стал реже заходить. По крайней мере, при мне. Я знал, что-то не так. Но не мог же я следить за ними. Как потом оказалось, этого и не нужно было делать. Мир не без добрых людей.

Я практически не знал этого парня. Он жил на втором этаже нашего дома. В общем, он поведал мне страшную историю в нескольких сериях. Я легко сопоставил факты. Все эти факты указывали на то, что теперь мне надо здорово нагибаться, чтобы войти в дверь. Рога были такой величины, что я чувствовал их тяжесть. Я так и проходил до вечера с опущенной головой.

Вечером Альбина завела свою пилу. Я ударил ее. Так, слегка, чтобы показать – сегодня не ее день. Она замолчала и уставилась на меня, будто это я ей изменил. Шлюха! Я предложил ей сесть и сел сам.

Даже после того, как она мне рассказала о своем романе, я не думал об убийстве. Я задумался об этом чуть позже.

После откровений Альбины я почувствовал себя лучше. Наверное, вид у меня был, как у лося после сбрасывания рогов. И вы знаете, у меня не было никакой злости на Артема. Злости не было, но я решил подстраховаться. Снял небольшой домик в южном районе. Ну, вы знаете, сиротский район, где куча всякого недостроенного жилья. Я все-таки не был уверен, что Альбина не повторит… Черт! Как она могла?! У меня до сих пор это слово вызывает рвоту.

Прожили мы счастливо недолго. Все случилось в новогоднюю ночь. Я до сих пор сравниваю это с пинком Мамонта при Светке Беляевой. Хорошим таким, увесистым пинком. В общем, напился я часам к десяти. Наверное, все-таки осадок после Альбининых похождений остался, и я его разбавлял спиртным. Не знаю, наверное, отрубился. Когда очухался, услышал смех родной женушки. Я вышел из комнаты. И кто бы мог подумать? Артем собственной персоной! Нет, никакого намека на близость. Либо они не успели, либо я опоздал. В любом случае я не для этого уехал за десять километров от дома и выкладывал за эту лачугу раз в десять больше, чем за родную комнатку в общаге.

Я ударил его. Я бил и бил, пока меня не оттащила Альбина. Я ждал повторения тех ощущений десятилетней давности, когда Мамонта превращал в Серуна. Но они не пришли. Я себя чувствовал, будто это меня отметелили.

Прошел месяц после новогоднего происшествия. Я переехал к себе в общежитие. Альбина осталась в домике, который я снял для нас. Я напивался каждый день. Артем избегал меня. Я даже подумал, что убил его тогда. Все шло неспешно, а самое противное, что ни хорошо ни плохо.

Меня уволили перед 23 февраля. Голова трещала – я уже говорил, что пил каждый день? За день до увольнения пришло извещение. С этими шекспировскими страстями я совсем забыл об оплате жилья. Если не оплачу к 1 марта, меня выселят. Ни жены, ни работы, ни жилья. И всему виной эта гнида, Артем.

Точку всему поставил все тот же добрый мальчик со второго этажа, который пролил свет на отлучки моей жены. Помните? Так вот, он рассказал мне, что видел Альбину и Артема. Судя по тому, что я услышал, Артем переехал к Альбине. Вот тогда-то я и решил – все, с меня хватит. Я хотел вернуть то, что мне принадлежало по праву. Я догадывался, где их искать. И вы знаете, я их там нашел. Голубки мило ворковали на кухне.

Они даже вскрикнуть не успели. Я им свернул головы. Да, когда ехал в троллейбусе, когда шел по гравийной дорожке к дому, я думал, что буду убивать их медленно, буду смотреть на их страдания, но… Я слишком устал.

Альбина почему-то начала разлагаться быстрее, чем Артем. Комната, в которую я их сложил, была завалена пустыми флаконами от освежителя воздуха. Приторный запах пропавшего мяса и цветочных освежителей заполнял все помещение.

Вас, наверное, интересует, почему я не избавился от трупов? Дело в том, что я люблю Альбину. Не любил, а люблю! Да, от ее былой красоты не осталось и следа, но я все равно люблю ее. Артема я хотел зарыть в огороде, но потом передумал. Альбина любила его, и я думаю, если бы я унес ее любовника, то и она не захотела бы остаться. Ну ничего, третий не лишний. Тем более что Артем как-то не особенно активен. Хе-хе. А мы с Альбиной совсем наоборот. У нас с ней не было такого секса даже в студенческие годы.

Я ухаживал за ней. Цветы и все такое, это понятно, но я о другом. Когда у нее лопалась кожа, например, на груди, я брал иголку и капроновую нитку. Приходилось стараться, чтобы хоть немного поддерживать ее в нормальном состоянии.

Однажды я заметил, что Артем недоволен, когда мы занимаемся с Альбиной любовью. Мне это надоело. Нам никто не должен мешать! Никто! Даже ее мама. Она приходила узнать, как дела у дочурки. Узнала, сука! Я ее положил в кухне. Я подумывал отнести Артема к ней. Ему ведь всегда нравились женщины в возрасте. Хе-хе.

Я чувствовал себя победителем. Альбина присмирела. Никаких ссор теперь не было. Секс по первому требованию. В общем, все шло неспешно… Но дня два назад у меня появились подозрения, что они втроем что-то затевают. Вчера, когда я штопал Альбину, услышал, как они шепчутся. Артем и Альбина. Пока я смотрел на них, они молчали. Стоило мне склониться над швом, они снова начинали шептаться. Сегодня утром уверенность в том, что я победитель, покинула меня. Я проснулся от их мерзкого шепота. Посмотрел на диван, где лежала Альбина. Этот ублюдок лежал с ней, и они о чем-то шептались. Я подскочил с кровати и обо что-то споткнулся. Здорово приложился лбом о табуретку. Встал и посмотрел на причину своего падения. Можно было не смотреть. Вся троица в сборе. Что-то они активней, чем я думал. Я прекрасно помню, как отволок Артема к теще на кухню. Теперь они были здесь и замышляли что-то недоброе. Я знал, что это произойдет сегодня ночью.

Я их во что бы то ни стало должен был опередить. В километре от дома, у объездной дороги, стояла заправка. В магазине возле нее я купил две двадцатилитровых канистры и наполнил их. Когда я донес их до дома, я ненавидел всех. И в первую очередь Альбину. Ведь она все эти годы использовала меня, как и Мамонт в школе. Только Альбине я отдавал куда как больше, чем десять копеек. Я отдавал ей свою любовь. Все, с меня хватит!

Облив дом снаружи и внутри, я уселся на диван. Я собирался наконец-то купить свой коржик и стакан чая. Хе-хе. Запах бензина немного заглушил вонь разложения. Уже стемнело. Свет уличных фонарей слабо освещал комнату. Я ждал. Я терпеливый, помните? Очень долго ничего не происходило. Я даже подумал, что схожу с ума и мне мерещатся заговоры. Но где-то около полуночи дверь в комнату открылась. Через порог ступили две призрачные фигуры. Артем и моя любимая тещенька. Несмотря на то, что я подготовился к встрече с ними, мне стало как-то не по себе. Скрипнули пружины, и с кровати встала Альбина. Они хотели меня убить.

Я поджег спичку для каминов… и бросил на пол.

Когда увели пациента, следователь откинулся во вращающемся кресле и посмотрел на доктора, сидящего за столом.

– Ну, и что вы думаете? – спросил следователь.

– Я бы не стал спешить с диагнозом, – высокий мужчина примерно такого же возраста, что и пациент, встал и подошел к окну.

– Что говорит его жена? – спросил он.

Следователь покрутил в руке фигурку мандаринки и поставил на место. Повернулся к человеку в белом халате, тот продолжал смотреть в окно.

– Они расстались еще в августе прошлого года.

Следователь обвел взглядом кабинет психиатра.

– Когда она начала понимать, что ее муженек того, она ушла к матери. С тех пор она его не видела.

Следователь встал. Потянулся и пошел к книжному шкафу. Достал один из томов и пролистал.

– Вы не могли бы поставить книгу на место? – с нажимом спросил психиатр. Он так и не отвернулся от окна.

– Да, да. Конечно. Ну, так вот, что касается Артема. Есть у него такой сосед. Живет за счет богатых теток и в ус не дует. Он тоже утверждает, что не видел этого чокнутого с лета. Вот такая чехарда, доктор. С работы его выперли еще в июле. Это, наверное, и было началом всего этого дерьма. Извещение действительно было, но в нем только предлагалось погасить задолженность за пару месяцев.

– Вы неплохо поработали.

– Стараемся.

– Но дом-то он сжег?

– Скорее всего он и жил в нем. Спасатели нашли три обгоревших трупа…

Хозяин кабинета повернулся и впервые за все время посмотрел милиционеру в глаза.

– Два женских и один мужской. Бомжи. Наш чокнутый спутал их со своими…

– Вы знаете, я думаю, это синдром Фреголи, – произнес доктор.

– Синдром чего?

Психиатр улыбнулся.

– Синдром Фреголи – это расстройство, при котором больной считает, что другие люди являются его знакомыми, которые меняют свою внешность или каким-либо другим способом гримируются. Больной часто чувствует паранойю, считая, что его преследуют, и неудивительно.

– Ну Фреголи, значит Фреголи. Так и запишем.

– Странно другое. Он убил их…

– Что ж тут странного? Он думал, что они против него что-то замышляют…

– Нет, обычно больные синдромом Фреголи не агрессивны. Тут наверняка есть что-то еще… Ни один суд не признает его вменяемым, – проговорил психиатр.

– Да и бог с ним! Лечите, да смотрите не залечите.

Следователь подошел к столу и взял с него папку.

– Ну все, с меня хватит… Черт! Доктор, а ваша эта Фреготи не заразная?

– Фреголи, – поправил доктор. – Думаю, за такой короткий срок маловероятно.

– Ну и ладушки, а то нам и без синдромов проблем хватает. Вчера, например, какой-то джигит восьмерых порезал…

– Мне надо на обход.

Доктор подошел к двери.

– Конечно. Мне тоже надо еще кое-кого опросить.

Он открыл дверь и замер.

– Вот откуда это!

– Вы о чем?

– Ваша фамилия, – сказал следователь, не скрывая радости.

– Что с ней?

– Он увидел вашу фамилию на двери и вплел ее в свой бред.

– Да, конечно, это все объясняет, – произнес психиатр, будто это он был на приеме.

«Ни хрена это не объясняет», – подумал Антон Сергеевич, когда следователь ушел. Антон Сергеевич Серунов в произошедшем винил себя. Он сразу узнал в пациенте Леху Мамонта. Он все вспомнил. Антон достал из ящика в столе фотографию. На снимке стояли он и Света. Антон и Света поступили в один мединститут. Поженились на третьем курсе. Антон вспомнил все. Если бы тогда он не избил Мамонта, то не было бы ни жены-красавицы, ни этого кабинета.

«Я перевернул тогда не только собственную жизнь, но и жизнь Мамонта».

Антон положил фотографию назад в ящик стола. Он вспомнил, откуда эти слова, так часто повторяемые Алексеем Мамонтовым. Это Антон их произнес, перед тем как набросился на хулигана. Он сказал: «С МЕНЯ ХВАТИТ!!!»

Content

Александр Варго
Альфа-самка (сборник)

Александр Варго Папа

19 апреля, понедельник, 19:45

20 апреля, вторник

21 апреля, среда, 00:25

22 апреля, четверг

23 апреля, пятница, 7:22

24 апреля, суббота, 22:06

25 апреля 2004 года, Московская область, Воскресенский район, пос. Скатково, 21:48

25 апреля, воскресенье

Михаил Киоса Игроки

Максим Кабир Бедные люди умрут в муках

Дмитрий Тихонов Бледен лунный лик

Алексей Шолохов Плохой отец

Алексей Шолохов Отстрел

Алексей Шолохов С меня хватит