Григорьев Сергей Тимофеевич

Гибель Британии [журнальный вариант]

Сергей Григорьев

Гибель Британии [журнальный вариант]

От редакции

Успехи биотехники до наших дней мало привлекали внимание масс. Изобретение аэроплана, успехи радио — многошумны. Между тем, тихая   работа, которую ведут биотехники в различных странах с конца XIX в., обещает для человечества, наверное, более важные последствия, чем инженерное искусство.

Впрочем, успехам технологии не менее, чем успехам естествознания, биотехника обязана своим развитием.

Постановка сельскохозяйственных культур на основе массового производства, подобного фабрично-заводскому, обещает в связи с применением естественных сил, управляемых и управляемых научной мыслью, успехи невероятные, сказали бы мы, если б то, что уже достигнуто на первых шагах прикладной биологии, не убеждало в противном.

Несомненно, что чудеса, совершаемые человеческой рукой в области биотехники, скоро затмят все, что сделано в области инженерного искусства.

Достаточно упомянуть два имени: американца Бирбанка и русского Мичурина, чтобы убедиться в реальности уже совершенных чудес.

Бирбанк — сначала фабрично-заводской рабочий, потом под влиянием идей Дарвина отдается созданию новых культурных растений.

Этому труду, начав с ничтожными средствами, Бирбанк посвятил несколько десятилетий, достигнув таких успехов, что американцы его прозвали «волшебником». Он создал сливу без косточки, орех без скорлупы, заставил деревья, начинающие обычно плодоносить через 20-30 лет, приносить плоды в первый год жизни; на ветвях одного дерева в саду Бирбанка можно видеть разные плоды; кактус, из которого делали ранее колючие изгороди, Бирбанк превратил в кормовое растение, дающее столько питательных веществ, что его повсеместное распространение могло бы способствовать удвоению человеческого рода на земле; кактус этот приносит плоды вроде апельсинов, и одно растение дает их тысячи, — количество, покрывающее потребность целой семьи в течение года; в пятнадцать лет Бирбанк выгоняет деревья-великаны, которым по размерам можно дать 200 лет, при чем древесина этих скороспелых пород ничуть не хуже, как материал, медленно растущих «диких» их предков.

Успехи Мичурина в его тамбовском саду не менее замечательны, если принять во внимание, что русскому биотехнику пришлось работать в тяжелых культурных условиях. Тем не менее и Мичурин, независимо от Бирбанка и ранее его, вывел вишню и сливу без косточек и много новых пород плодовых растений, между ними породу груши с огромными и весьма сахаристыми плодами.

Работы Мичурина хорошо известны в Америке, откуда не раз приезжали учиться его приемам американские биотехники. В 1921 году сад Мичурина был признан имеющим государственное значение и пользуется денежной помощью Наркомзема.

В трилогии «Московские факиры» автор изображает возможные перспективы, которые обещает нам биотехника при культуре растений.

Московские факиры

I. Гильдия британских ткачей.

Итак, над гильдией ткачей в Манчестере развевается красный флаг. Что же это значит?! Бэрд Ли, сотрудник американской газеты «Юнайтед Пресс», дает один ответ на поставленный красным флагом вопрос; Лонг Ро, секретарь союза прядильщиков, думает иное.

Проходя по Роджер Стрит мимо гильдии ткачей, Бэрд Ли и Лонг Ро оживленно спорят, посматривая на красный флаг.

— Это и есть начало социальной революции в этой стране, — говорит Лонг Ро уверенно.

— Революции! — изумленно разводит руками Бэрд Ли, — смотрите, как все кругом спокойно... Мнится мне, что в Англии сейчас большой покойник: погибает одна из славных ее промышленных отраслей.

И, в самом деле, ни на улице перед гильдией ткачей, ни под тяжелой колоннадой галлереи дома не было видно ни особенного оживления в движении, ни заметного волнения: спокойно, с обычной для англичан сумрачной деловитостью, из дома гильдии ткачей выходили и входили люди; стояли, как всегда, кружками под колоннами и, засунув руки в карманы, беседовали рабочие, попыхивая трубками.

Из-за угла улицы бумажными фейерверками вырвалась стая мальчишек-газетчиков и, размахивая листками, они орали:

— Открытие биотехнической выставки в Москве! Экстренный выпуск «Манчестер Гардиэн»!

Прохожие и рабочие под колоннами гильдии оживились, — мгновенно улица расцвела белыми шелестящими цветами газет. По листку очутилось и в руках Лонга Ро и Бэрда Ли. Шагая рядом, они на минуту углубились в экстренное сообщение газеты.

Мгновенное оживление тотчас погасло. Стая газетчиков исчезла. Мостовая побелела от брошенных читателями листков. Метельщики улицы поддевают и накалывают на копья лист за листом и набивают ими мусорные короба.

Газета, однако, дала новый толчок спору Лонга Ро и Бэрда Ли.

— Все дороги ведут в Москву, — сказал Лонг Ро, — это так же верно для двадцатого столетия, как для первого: «Все дороги ведут в Рим».

— Не хотите ли вы сказать, что красное знамя на гильдии ткачей вывешено по приказу из Москвы.

— Ох! Оставьте эти басни, — они были хороши много лет тому назад, — отмахнулся Ро, — я хочу сказать совсем не то: биотехническая выставка в Москве есть одно из звеньев социальной революции в Великобритании...

Бэрд Ли рассмеялся.

— Выставка огурцов, арбузов и капусты — и социальная революция. Ха-ха-ха!..

— Если вы не отказались от мысли сопровождать меня в Москву, вы убедитесь, что дело не в огурцах и капусте, а в том новом комплексном методе, какой применила Москва на землях Средней Азии и Персии, давно уже ставших советскими, — метод этот означает вообще революцию в земледелии.

— Так что же?

Лонг Ро указал на красное знамя, реющее в мглистом от копоти воздухе Манчестера.

— Долго ли будет развеваться это знамя? Это зависит от того, сможем ли мы обеспечить наши фабрики хлопком...

— Ах, вот что! — воскликнул осененной догадкой Бэрд Ли, — конечно, конечно; я буду сопутствовать вам в Москву. Какой вы путь избрали?

— Если это для вас удобно: в шесть часов мы вылетим с норд-экспрессом в Баренцево море, а оттуда, с Мурмана, трамплином в Москву.

— Великолепно. Я лечу с вами. Мы с вами встретимся на борту «Z 15».

— Я заказываю два места в трамплине по телефону...

— Хорошо.

Лонг Ро и Бэрд Ли расстались, чтобы встретиться в 1755[1] по западно-европейскому поясному времени на пристани северных воздушных сообщений. Корабль «Z 15» поднялся точно в 1800. Сидя в легких плетеных креслах салона, Лонг Ро и Бэрд Ли с равнодушием туристов смотрели на привычный пейзаж, который открывался у них под ногами. Тумана не было, и страна под быстрым кораблем была похожа на огромную стенную карту в Британском музее, которая сматывается с верхнего валика на нижний при помощи электромотора: зеленые поля и рощи уплывали под корабль вниз; вились на этой карте реки; серыми линиями отмечались дороги; дымили, будто на наглядной диаграмме, трубы, и, как на карте, вправо от каждого значительного пункта, в направлении с запада на восток, видны были с высоты простым глазом белые надписи. Также были надписаны и все главные реки. Там, на земле, каждая буква была в сотню ярдов высотой, — отсюда она казалась напечатанной петитом... Для летающих людей вся земля сделалась географической картой.

Лонг Ро просматривал бумаги своего портфеля и, чтобы развлечь спутника, вручил ему только что отпечатанный манифест Британской гильдии ткачей...

— Тут, кстати, вы, мой друг, узнаете и краткую историю гильдии до наших критических дней.

Бэрд Ли с интересом перелистал брошюрку.

Гильдия британских ткачей возникла, как и другие рабочие гильдии Англии, в конце сложного и глубокого движения, какое пережили рабочие союзы Великобритании во второй четверти XX века. Левому крылу трэд-юнионов не удалось увлечь за собой всю массу рабочих на путь прямой революции. Однако, ряд серьезных революционных вспышек грозил расшатать консервативную твердыню английского рабочего движения, но раньше того была расшатана надменная самоуверенность лордов промышленности. Фабриканты и промышленники, понуждаемые и государством, вступили в союз с консервативными трэд-юнионами. Промышленность Англии не была национализирована. Вместо того в середине века был основан по отраслям промышленности ряд гильдий. Каждая гильдия была чем-то вроде «смешанного» акционерного общества: участниками его были бывшие собственники предприятия, государство и рабочие. Доля финансового участия каждой из трех групп была равна другим. Поэтому естественно, что социально-политическая борьба была вынесена за пределы гильдий: в гильдиях господином положения оказывался тот, кто был у государственного руля. В дряхлое тело парламента была вспрыснута новая живая струя. Рабочие гильдий вели в парламенте борьбу с своими же компартнерами[2]: побеждая их в правительстве, они могли посылать в правление гильдий от государства своих сторонников и таким образом приобретали в гильдиях первенство.

Этот способ управления промышленностью в середине века казался английским промышленным лордам и американским банкирам окончательным разрешением рабочего вопроса. Однако, для большинства рабочих в гильдиях вскоре открылось, что доля их участия реально меньше одной трети. Известно, что вся промышленность Великобритании работает на привозном сырье, в частности, гильдия ткачей питала свои прядильни египетским хлопком, австралийским руном и китайским шелком.

Главное, — хлопок.

И вот, овладеть хлопком гильдия ткачей до сей поры не могла. Хлопком и шерстью, вообще волокном, попрежнему играли торговые корпорации. Год тому назад случилось так, что бывшие владельцы английских текстильных фабрик вошли в договорные отношения с правительствами Египта, Каплэнда (южно-африканских штатов) и Австралии и с американскими банками об устройстве текстильных фабрик на местах производства сырья. Это стало возможно только потому, что, во-первых, технические улучшения в ткацком и прядильном деле значительно понизили в цене товара процентное значение энергии (топлива), а, во-вторых, потому, что использование силы ветра, вод, морских течений и приливной волны, наряду с развитием передачи силы на дальние расстоянии, свели на нет значение каменного угля. Англия с ее неисчерпаемыми запасами угля утрачивала свое монопольное положение силового центра. Промышленным островам грозило падение.

Британская гильдия ткачей оказалась при дорогой, сравнительно, энергии и без сырья. Американский трест производителей машин согласился построить в течение трех лет фабрики в Египте, Австралии, Индии и Каплэнде. Многошумные обещания химиков создать искусственное волокно кончились ничем. Вот почему над Британской гильдией ткачей взвилось красное знамя, и взоры их обратились на восток, где Москва, судя по сообщениям газет, совершила земледельческую революцию.

II. Трамплин в неизвестное.

Полуночное солнце коснулось глади океана, когда «Z 15» снизился у берегов Ярь-фиорда к своей пловучей базе и приткнулся носом к ее причальной мачте. С легкими чемоданчиками в руках Лонг Ро и Бэрд Ли вышли через носовой люк корабля на площадку причальной мачты и в лифте спустились на палубу корабля-матки. Тут гостиница для пассажиров, но у наших путников уже заказаны билеты на трамплин. Полет не утомил их; они взяли воздушный кэб, который быстро домчал их на станцию мурманского трамплина; над гранитными горами Лапландской тундры они увидели постройки и гигантскую спираль трамплина на Москву.

Три трамплина Москвы были хорошо известны Бэрду Ли по его прежним путешествиям: он был одним из первых отважных туристов, которые решились испытать прелесть нового вида сообщения. Поэтому Бэрд Ли, садясь теперь с Лонгом Ро в вагон трамплинной магистрали WNW, окидывая восхищенным взглядом прозрачные конструкции трамплина, в свое время именно им, Бэрдом Ли, подробно описанные по всех газетах Нового Света, мог только пожалеть о том, что нет теперь волнения новизны, испытанного им перед первым прыжком.

Изобретенная еще в первое десятилетие XX века профессором Томского Технологического Института Вейнером, электромагнитная дорога в то время прошла, подобно многим другим смелым мыслям, незамеченной и утонула в грохоте всесветной войны. Правда, в крикливых американских «научных журналах» появились слухи, что будто бы американцы воспользовались идеей профессора Вейнера для постройки электромагнитной пушки «для обстрела любой точки территории» — то-есть из этой пушки, стоящей и Нью-Йорке, можно было бы будто обстреливать снарядами до 20 тонн (1200 пудов) с одинаковой легкостью и Лондон и Калькутту. Однако, действия подобной пушки мир не увидел. И впервые во второй половине века мысль русского ученого получила мирное применение в трех трамплинах Москвы.

В середине XX века, когда еще не были оставлены ревущие бензиновые моторы, никто бы не поверил, что летать будут без шумных пропеллеров, без надутых газом мешков, без поддерживающих поверхностей. У нового воздушного вагона конца века не было ни того, ни другого, ни третьего; у него не было ни рулей, ни компаса, не было и пилота, только проводник, обязанность которого была проста — запереть дверь при отправлении и открыть ее на станции прибытия. Самый трамплин представляет собой гигантскую спираль из трубчатого проводника, подвешенную внешними оттяжками к мачтам (при строгой изоляции) на протяжении двухсот километров вдоль земной поверхности; на конце — небольшой, около ста метров в высоту, подъем. На внешнем конце витки спирали расширялись, образуя нечто вроде раструба. Эта сквозная труба из спирали была, в сущности, разделенным на секции электромагнитом длиной в 200 километров, а вагон — якорем электромагнита. Когда по секциям трамплина пробегал электрический ток, вагон-якорь, подхваченный бегущим магнитным полем и увлеченный им, сначала бежал по рельсам, потом, ускоряя ход, взлетал и мчался в воздухе по оси трубы и вылетал из ее раструба на волю со скоростью около десяти километров в секунду.

Опытная пристрелка снарядами из этой трубы показала, что предварительный теоретический расчет был правилен; на траэкторию полета мало влияли ветры, разности температур в местах, пролетаемых снарядом, грозы, метели и дожди; все поправки были приняты во внимание, в том счету и действие земного силового поля, которое отклоняло снаряд в сторону W точно так же, как оно отклоняет течение рек и направление ветров; это последнее влияние было вполне постоянно; снаряды с трамплина падали на площадь, равную квадратному километру. Оставалось на этом месте поставить второй трамплин, который должен был своим втягивающим и тормозящим действием выправить линию падения и, приняв снаряд в свой раструб, поглотить остаток его живой силы, чтобы потом бросить с легкостью игрока в теннис тысячепудовую махину обратно на расстояние полутора тысяч километров.

Попеременно спирали служили то трамплином для разбега, то мешком для уловления вагона. Даже образованный инженер прошлого столетия встал бы в тупик перед эксплуатационными данными этого способа передвижения; оказалось, что затраты энергии на бросание вагонов значительно меньше, чем при движении по самым благоустроенным железным дорогам, и тарифы на переброску плотных грузов при помощи трамплинов были в несколько раз ниже железнодорожных... Скоростью этот способ передвижения превосходит все иные. Что же до громоздких грузов, т.-е. грузов, обладающих при малом весе большей поверхностью, то для них появляются в конце века преувеличенно медленные способы транспорта. Вообще в конце XX столетия земля вступила в эпоху крайностей. «Златая средина» древних мудрецов была забыта всерьез и надолго.

Трамплин представляет собой гигантскую спираль, подвешенную внешними оттяжками к мачтам (при строгой изоляции) на протяжении двухсот километров вдоль земной поверхности; на конце — небольшой, около ста метров в высоту, подъем. На внешнем конце нитки спирали расширялись, образуя нечто вроде раструба. Попеременно спирали служили то трамплином для разбега, то мешком для уловления воздушного вагона.

Лонг Ро и Бэрд Ли предъявили плацкарты, улеглись каждый навзничь в свою ячейку трамплинного вагона. Купэ походило на гроб, обитый изнутри мягкими подушками. Проводник закрыл тоже мягкую крышку гроба над Бэрдом Ли и плотно завинтил ее. Теперь американский репортер плотно лежал в мягком бархатном футляре, подобно тому, как укладывают ювелиры драгоценные вещицы. Это для того, чтобы при быстром ускорении, а потом замедлении, пассажир не болтался в своей коробке и не зашибся. Головой все пассажиры были уложены в сторону полета, чтобы от толчка им не бросалась в голову кровь. А в момент самого полета гробы автоматически с тою же целью опрокидывались: так что, когда гроб раскрылся, то Бэрд Ли в легком обмороке лежал теперь ничком в его крышке, головой в сторону Мурмана, откуда вагон совершил свой лет. Влияние холодного ветра пробудило пассажиров к жизни, они встали, разминаясь, из своих гробов и выходили в зал прибытия трамплинного вокзала. Надпись гласила: «Станция Москва Великая». Бэрд Ли взглянул на часы: с того момента, как он улегся в гроб на Мурманской станции, прошло всего пять минут.

Получив из багажа свои чемоданчики, Бэрд Ли и Лонг Ро сели в вагон «А» метрополитэна. Через полчаса они были в Старой Москве: блеснули золотые купола и острые верхи кремлевских башен.

III. Фокусы новых факиров в Москве.

Озаглавив так радио-письмо в «Юнайтед Пресс», Бэрд Ли склонился над незапятнанными еще ложью листками блокнота...

— А что, если это не фокусы, а в самом деле? Что если не только розы, но например... Хлопчатник! — воскликнул Ли.

Бэрд Ли задумался, и трубка его погасла. Американские репортеры в свое время были тем и знамениты, что, не задумываясь, решали самые сложные проблемы. Точнее, они не задумывались вообще ни над чем и ни перед чем не останавливались в нерешительности... Бэрд Ли был образцом нового поколения американских журналистов, он часто задумывался и не без основания: нынешняя публика более не терпит ни газетной лжи, ни загадок, если они не разгадываются тотчас и на той же странице газеты...

— Газеты?! — читатель изумленно подымает брови, — вы же говорили нам об экстренном выпуске «Манчестер Гардиэн». Да разве газеты еще существуют в конце двадцатого столетия? Разве их не сменило широковещание (broadcasting) с бесчисленных радиостанций?

— О да. «Радиомания» кончилась скорей, чем думали, — и множество фирм в середине века разорилось: мир только на два-три десятилетия превратился в ярмарочных простофиль, зевак около клетки с болтающими попугаями. Жить с наушниками, ожидая новостей, слушать поневоле то, что орет громкоговоритель, хрипя, кашляя и чихая, скоро всем надоело. Это было слишком назойливо. Главное, вспышка радиомании противоречила основной линии развития человеческого общества. Дикари болтливы, культурные люди молчаливы: сначала они научаются молча выслушивать других, потом в тиши слушать и себя, т.-е. мыслить. К концу двадцатого века вселенная погрузилась в великое безмолвие. Грохот и лязг первобытных машин, доживающих свой век, сменился эпохой тихих машин. Вместе с концом стального века настал и конец живой речи. Для слуха осталась музыка, умеющая говорить без слов. Вместо слышимых слов люди стали объясняться, когда только это было возможно, видимыми знаками. Чуть посложнее было то, что надо объяснить, тем больше применялось немых знаков. Литература процветала и обогатилась новыми знаками и символами. На вывесках больше не писали «портной», а изображали, как в старину, ножницы. Над входом в булочную висел золотой крендель, и это было одинаково понятно, как негру, так и ирландцу, равно как и смысл двух букв: «WK», распространенных вместе с британской культурой по всей вселенной.

Бэрд Ли, чмокая погасшей трубкой, что было совсем невкусно, задумчиво смотрел на цветок алой розы, стоявший в стакане на столе перед ним, и не хотел верить самому себе, что несколько часов тому назад он шел с Лонгом Ро мимо здания Британской гильдии ткачей в Манчестере. Но вот Старая Москва, — и нечто чудовищное, невероятное. Хорошо, если это только фокусы. Фокусы. Но вот цветок перед ним...

Бэрд Ли вспоминает тонкую руку женщины, которая три часа тому назад на его глазах сорвала цветок с куста и молча вдела в петлицу на лацкане куртки Ли. От розы исходит живой и нежный неподдельный запах, листья розы сочны и зелены. Один лепесток оторвался от крупного цветка и тихо упал на стол...

Итак, эти розы, если они и расцветают в самом деле, скоро осыпаются... Они столь же недолговечны, как и все цветы земли.

Бэрд Ли закрыл глаза рукой, и перед ним огненным призраком вспыхнуло слово электрической вывески:

«Чинграу».

Бэрд Ли услышал в телефоне голос Лонга Ро:

— Кто?

— Бэрд Ли.

— Что?

— Вы свободны? Я хочу еще раз просить вас со мной на выставку.

— Снова?

— Да. Я решил снять очки.

— Это безумие.

— Пусть. Я хочу убедиться собственными глазами.

— Вы знаете последствия?

— Поэтому вы мне и нужны.

— Хорошо. Место. Время.

— На углу 33-45. Пять минут...

— Да.

Через четыре минуты Бэрд Ли стоял на углу улицы 33-45 там, где Москва-река накрыта сводом широкого моста. Подкатилась бесшумно каретка, и из нее Лонг Ро знаком пригласил Бэрд Ли. Американец сел рядом с другом, и каретка тихо покатилась к тому месту, где небо горело заревом над Всесоюзной Биотехнической Выставкой.

Лонг Ро и Бэрд Ли вышли из каретки у ее входа.

Бэрд Ли, обгоняя друга, почти бежал по скрипучим под ногой песчаным тропинкам выставки, не обращая никакого внимания на то, что еще час назад так его волновало: он пробежал равнодушно даже мимо той яблони «Semperflorens», которой хотел посвятить восторженный фельетон, чтобы передать его в Америку по телефону под крикливым заголовком: «Воскрешенный Эдем в Москве или древо познания добра и зла». Яблоня была в полном цвету, и в то же время ветви ее сгибались под тяжестью спелых румяных плодов; она цвела и плодоносила непрерывно.

Американец стремился через аллею плодовых деревьев к той площади, где над зеленой поляной сверкала на невидимых опорах сквозная световая надпись из одного слова: «Чинграу».

На поляне была толпа. Ее движение говорило ясно, что все люди охвачены сильным беспокойством, вызванным впечатлением из ряда вон. Посреди поляны низкая постройка, она круглым куполом поднимается прямо от земли, напоминая древние сардобы над колодцами среднеазиатских пустынь, построенные еще Тимуром. Над входом в сардобу «Чинграу» белой затейливой вязью по лазури изразцов изображено знаками, равно читаемое всеми народами — и каждым на своем языке:

«Мы строим в глубину».

Несколько ступеней вниз, и Бэрд Ли с Лонгом Ро наряду с другими посетителями сардобы «Чинграу» получили от служителей очки, подобные очкам авиаторов, очень плотно прикрывающие всю глазную впадину. В очках были голубовато-зеленые стекла. На стене лестницы и входа и даже в коридоре по стене тянулась лентой надпись, повторяя одно и тоже:

«Сняв очки с глаз — ослепнешь. Сняв стекла с глаз — ослепнешь».

Бэрд Ли и Лонг Ро надели очки... Служитель — индус в чалме — осматривал по очереди всех посетителей, плотно ли они прикрыли глаза, и только убедясь в том, открыл дверь, приглашая войти безмолвным наклонением окутанной в белую чалму головы...

Лонг Ро и Бэрд Ли с другими вошли в сводчатый круглый зал, напоенный ярким трепетаньем голубого света. Воздух, влажный и теплый, казалось сквозь очки, надымлен ладоном. Двери закрылись. Повеял свежий, повидимому, обогащенный озоном, воздух. Вокруг зала круглая галлерея с баллюстрадой, а за нею, на высоте локтя, плотно к ней, широкий стол кольцом. Середина зала совершенно пуста: пол там несколько ниже, чем на галерее, так что ясно видно, — ни под столом, ни на полу, нет никаких механизмов и приборов. На столе прозрачные сосуды и зеленые кусты.

Вошедшие разместились вокруг барьера. Внутри круга, не спеша, двигаются несколько женщин, одетых в белое с головы до ног, — только на руках их серые длинные, по локоть, надетые сверх рукавов платья, перчатки, вероятно, из резины. Головы женщин покрыты причудливым убором, чем-то вроде капюшона, ниспадающего на плечи, а перед лицом обрамленный капюшоном большой круг из золотистого стекла в металлическом ободке, отчего лица женщин напоминали лики в нимбах с росписи русских соборов пли пещерных храмов Алагабада. Подобные уборы надевали на головы за работой пасечники в старину, чтобы их не жалили пчелы; тут приходилось бояться иных укусов.

Увидев Бэрда Ли, одна из женщин улыбнулась тихо. Взгляд ее сказал:

— Ты пришел снова. Ты хочешь отгадать тайну «Чинграу». Попробуй.

На груди у этой женщины, как и у других, значек с ее именем, начертанным одной затейливой буквой, которая читалась — Янти — по-индусски (по-русски можно бы сказать «Светлана»),

Бэрд Ли встал к столу против Янти вместе с Лонгом Ро и сказал ей:

— Я хочу видеть еще раз, как расцветает роза...

Янти опять тихо улыбнулась и пододвинула к Бэрду Ли пышный зеленый куст; корневой ком куста был оплетен редкою проволочной сеткой, — роза росла без земли, почему ей и не нужен был горшок или ящик.

Женщина знаком пригласила Ли выбрать с куста ветку и подала ему ножницы. Американец выбрал среди сочных ветвей ту, которая ему показалась более слабой, отрезал ее и подал Янти...

Женщина приняла ветку и, держа ее за верхушку, поставила на доску стола, похожую на зеркальное стекло; в ней ветка отразилась ясно. Янти, улыбаясь, ждала, не сделает ли Бэрд Ли еще какого указания. Он попросил переставить ветку на другое место; она это сделала, и в зеркале стекла передвинулось туда же отражение. Было ясно, что поверхность стола сплошная, непроницаемая... Янти взяла со стола высокий узкогорлый флакон и из него пролила на стол, где его касался стебель ветки, несколько прозрачных капель, — ветка их впитала мгновенно, и из среза ее внезапно показались, клубясь и извиваясь, подобно живым червям, белые на кончиках и желтые у основания корешки.

Янти опустила руку; ветка стояла теперь на собственных корнях, которые жадно ощупывали зеркальную поверхность стола, чего-то ища и алкая... Тогда Янти налила на корни ветки еще немного из сосуда, и вдруг из пазух листьев ветки брызнули, подобно зеленым лучам, молодые свежие побеги... Густо зеленые свежие листья на ветках раскрывали лопасти, — живым движением человеческой руки, раскрывающей ладонь... Вместо ветки перед глазами потрясенного Ли вырос, как и час тому назад, почти в мгновенье ока, пышный розовый куст; на концах его ветвей набухли цветовые почки, выросли бутоны, и развернулись пышные цветы... Янти обрызнула корни розы из другого сосуда и тем остановила рост куста.

Янти взяла со стола высокий узкогорлый флакон и из него пролила на стол, где его касался стебель ветки, несколько прозрачных капель... Ветка их впитала мгновенно, и из среза ее внезапно показались, клубясь и извиваясь, подобно живым червям, корешки. Вместо ветки, пред глазами потрясенного Ли вырос почти в мгновение ока пышный розовый куст.

Бэрд Ли схватил Лонга Ро за руку, оглянул зал: и перед другими посетителями сардобы «Чинграу» выростали и цвели зеленые кусты — тут мимоза, там орхидея, здесь черемуха, яблоня и груша; цветы опадали, зеленая завязь наливалась соком, и на стекло стола, глухо стуча, падали крупные плоды... Огромная тыква росла так быстро, словно это был огромный футбольный мяч, надуваемый моторным насосом.

IV. Колеса в башмаках.

Янти внимательно следила взором за сменой настроений на лице Бэрда Ли. Он что-то пробормотал своему другу и поднял руку. Янти глухо из-за своего нимба сказала:

— Напрасно.

Бэрд Ли упрямо усмехнулся, взглянув ей в глаза... и сорвал очки... В глазах его блеснуло полымя желтого света... Янти кошкой вспрыгнула на стол и, перекинувшись через баллюстраду, крепко схватила голову Бэрда Ли руками, закрыв ему ладонями глаза.

Сквозь крики и толкотню охваченных смятеньем зрителей Бэрд Ли услышал строго и спокойно сказанные слова Янти:

— Не волнуйтесь. Не трогайте моих рук, иначе вы ослепнете наверное.

— Это ужасно, — простонал Бэрд Ли, — я вижу...

— Это потом. Я знаю. Потерпите несколько секунд.

Бэрд Ли почувствовал, что ему на голову накинули мягкую плотную ткань... Сознание Бэрда Ли было ясно, но он был близок к обмороку от нестерпимо блестящего видения: он не знал, что при падучей бывает нечто подобное. Весь мир перед лицом Бэрда Ли был залит огнем бесчисленных вихрей.

Ослепший покорно шел туда, куда его вели; поворачивая мягко его голову, руки Янти указывали дорогу... Лонг Ро вел товарища за руку... Веяние ветра прекратилось. Настала тишина. Руки Янти отнялись от глаз Бэрда Ли... Его усадили в кресло и сняли покрывало с головы...

— Я ослеп, но я ничего не видел... Ро, ты это передай подробно и сейчас же в Ро-Айленд центр[3], я тебе продиктую только заголовки статьи, пиши:

Лонг Ро приготовился записывать:

— Слушаю.

— Корреспондент «Юнайтед Пресс» сорвал в павильоне «Чинграу» повязку со своих глаз. Он ослеп. Но надеется сорвать повязку слепоты с глаз всего мира. Выставка в Москве говорит воочию, что революция в Англии неотвратима.

Пришел врач.

— Друг Сагор, — сказала Янти, — вот человек, имени я его не знаю...

— Меня зовут Бэрд Ли, я хочу знать ваше имя.

— Мое имя — Янти, я — агроном колодца «Чинграу». Друг Сагор, этот бесстрашный человек снял очки. Я успела закрыть его глаза руками. Глаза его подверглись действию био-света не более полуторы секунды.

Кто-то положил Бэрду Ли на лоб руку и спросил:

— Вы еще видите сеть вихрей?

— Да. Это мучительно. Я сойду с ума.

Бэрд Ли услыхал бульканье, и к его губам поднесли стакан, очевидно, с крепко газированной водой, — холодные росинки из стакана окропили радостными брызгами лицо слепого.

— Пейте, — сказал Сагор, — это ювенильная[4] вода скважины № 353 колодца «Чинграу». Не бойтесь. Тут нет ни тибетских, ни индийских снадобий, хотя я сам и из Бенгалии.

— «Всех лекарств вода старее, всех лекарств вода сильнее», — нараспев произнесла стих из древней скандинавской поэмы Янти...

Бэрд Ли выпил стакан пенной воды и через минуту почувствовал, что успокаивается. Перед глазами его было все то же огненное видение, но оно перестало волновать его. Он сказал:

— Есть хорошее и в слепоте. Я слышу ваш голос, Янти. Слепые имеют преимущество: слышать слова. Говорите, что вы замолчали все?

Врач Сагор сказал:

— Не надо отчаиваться. Возможно, что мы вам вернем зрение. Благодарите Янти. Я уверен, что она не откажется проводить вас в нашу клинику на берегу Гиркана[5].

— Можно и мне проводить Ли? — спросил Лонг Ро.

— Нет. Вы зрячий. Еще несколько недель, и мы откроем двери «Чинграу» для всего мира. К тому времени, надеюсь, и ваш друг снова научится смотреть на мир своими глазами...

— Я готов повторить поступок Ли...

— Риск напрасный. К тому же мы прекратим демонстрацию опытов. Несчастье с вашим другом встревожит всю Москву. Площадь над нами сплошь залита толпой народа. Пожелайте вашему другу счастливого пути.

Бэрд Ли беспокойно прислушался и спросил:

— Где же Янти?

— Она вышла заказать трамплин для вашего прыжка. Вот она идет...

Янти взяла Бэрда Ли под руку. Лонг Ро простился с другом. Тот, задерживая его руку в своей, продиктовал еще несколько заголовков для радио:

— Слепой корреспондент Бэрд Ли испытывает действие ювенильных вод. В сопровождении женщины-агронома из «Чинграу» он отправляется к трамплину, чтобы совершить новый прыжок в неизвестное. Врач Сагор опытных полей «Чинграу» обещает ему вернуть зрение. О том, что Бэрд Ли увидит собственными глазами, сообщит радио через газету «Юнайтед Пресс».

Бэрда Ли вывели из сардобы «Чинграу» по лестнице на дневную поверхность. На площади гудела толпа. Слепого приветствовали криками сочувствия и восторга, послышались крики возмущения. Слово «Чинграу» над выставкой было погашено...

Проходя между шпалерами людей аллеей вечно цветущих яблонь, мимо которых он давеча пробежал почти равнодушно, Бэрд Ли с совершенно новым и юным чувством вдыхал сплетенный аромат из весеннего цвета и осенних плодов...

У входа выставки Бэрд Ли и Янти сели в каретку, и она помчала их к московскому трамплину.

Прыжок от Москвы до Гиркана был не длиннее прыжка от Мурманска до Москвы. Не прошло еще и двух минут после того, как дверь трамплинного вагона затворилась за Бэрдом Ли, и она раскрылась снова; проводник возгласил: — Станция Гиркан, — и пассажиры встали из своих гробов.

Янти помогла Бэрду Ли выйти из вагона. Американец услышал плеск волн. Почувствовал сквозь жаркое дыханье прибрежных кипарисовых рощ соленый запах моря...

Янти заказала коляску и помогла Бэрду Ли сесть в нее, уложив ему в ноги багаж. Репортер «Юнайтед Пресс» услышал в ее голосе веселую улыбку, когда она говорила:

— Теперь вам придется испытать более медленный способ передвижения. Ручаюсь, что он будет новостью для вас. Я сажусь на козлы...

Задетый за живое, Ли воскликнул:

— О! Я помню: в детстве я катался в экипаже, запряженном лошадью. Итак, вы снова обратили в рабство животных...

Янти звонко рассмеялась и, усаживаясь на козлы коляски, лукаво предложила:

— Ну, погоняйте моего коня. Вы помните: «но» и «тпру»... Едем.

Бэрд Ли присвистнул и сказал:

— Но. Пошел.

Коляска беззвучно тронулась с места, как Ли почувствовал, прямо в гору, но он не слышал стука копыт и храпа лошади, везущей в гору воз. А, между тем, дорога поднималась в гору очень круто, и Ли пришлось сидеть, склонясь вперед к своим коленям. В лицо его веял от довольно быстрого движения ветерок.

— Это какой-нибудь бесшумный мотор, — высказал вторую догадку Ли.

— Нет, — ответила Янти. — это экипаж без всякого мотора, если не считать пневматического тормоза. Это самокат...

— Ну-ну, — рассердился Ли. — Уж не хотите ли вы мне сказать, что вы разрешили задачу вечного движения...

Янти снова рассмеялась и, дразня седока, задала новую загадку:

— Обратите внимание: наша коляска заторможена. Ее колеса не вращаются...

Больше: колеса поставлены в башмаки, чтобы не откатывались назад.

Оцененный простотой разгадки, Ли воскликнул:

— О! Значит мы поднимаемся по ленте наклонной плоскости?

— Вы угадали. Сейчас начнется «под гору» — я отпускаю тормоза...

Коляска перевалила через бугор, колеса ее сами собою выкатились из башмаков, ускоряя бег; коляска понеслась вниз и вперед.

Самокатная дорога состоит из: 1) наклонной плоскости (крутой) для подъема коляски, 2) наклонной плоскости (пологой) для ската, 3) возвышенной площадки на переломе наклонных плоскостей, которая, вращаясь непрерывно, дает возможность выбрать любое из трех направлений. В плане дорога составляет сеть правильных шестиугольников (чертеж в левой части квадрата). А — поворотные площадки.

— Тысяча чертей вам в рот и одна ведьма на закуску! — закричал восхищенный Ли, — это гениально. Какая простота. Сто тысяч чертей и три ведьмы на закуску... Вас в гору поднимают, — и под гору вы скатываетесь... Триста тысяч чертей... Нет, миллион.

— Спасибо!

— Но позвольте, а как же обратно? И что за шоссе? Рельсы? Нет. Бетон? Нет. Что это, зеркало?

— Да. Мы едем теперь по зеркалу, политому водой. Вернее мы едем по воде, потому что и шины нашей коляски смочены водой...

— Но как же обратно?

Янти ответила новой загадкой:

— Мы обратно никогда не ездим... Все наши дороги проложены в одном направлении.

Ли задумался, хотя разгадка Янти была проста, как было и все просто в этой стране, чуждой всякого рабства и прежде всего рабства техническому прошлому. Бэрд Ли въезжал на самокате в страну технической революции.

V. «Абсомбра».

Совершив несколько подъемов в гору и скатясь по нескольким наклонным плоскостям, коляска Янги остановилась, надо думать, в саду или на поляне, окруженной деревьями: шелест их листьев и чириканье птиц нарушали тишину.

— Мы приехали, Бэрд Ли, — сказала Янти. — Выходите... из коляски. Друг Никиль, помогите гостю — он временно утратил зрение — ознакомьте его с порядками клиники, пусть он отдохнет. Профессор Гафтер занят? Передайте ему, что я привезла гостя. Я с вами расстанусь на несколько часов, Бэрд Ли, вот моя рука...

— На несколько часов, — испуганно воскликнул Ли.

Он схватил руку Янти и закрыл ее ладонью свои ослепленные глаза. К неотступному и все еще не меркнущему фону света, расчерченному сетью мерцающих шашек о шести углах, Бэрд Ли уже начал привыкать.

Янти отняла руку и поцеловала Берда Ли в один глаз и в другой...

— Вашей отваге предстоит теперь более серьезное испытание. До свидания... Никиль, протяните руку товарищу Бэрду Ли...

Янти ушла. Под ее ногами скрипел песок дорожки: значит, Бэрд Ли был в саду. Однако же, Никиль, взяв за руку Берда Ли, не ввел его в дом, как ждал тот. Он предложил ему умыться и переодеться тут же, в ванную не было дверей, — ни разу Никиль не предостерег гостя о пороге или косяке... Все время веял ветерок, шелестели листья, и чирикали птицы... Никиль помог гостю одеться после ванны и усадил его в кресло, — тут, под ногою у Бэрда Ли, зазвучал упруго твердый, может быть паркетный пол...

— Сейчас придет профессор. Отдохните... Вот вам табак, трубка, спички...

Никиль удалился. Бэрд Ли нащупал около кресла на столике трубку, табак, набил и закурил, созерцая скучный свет в своих глазах... Прошло с полчаса, послышались по тропинке твердые шаги, приблизились. Пришедший заговорил:

— Бэрд Ли? Так. Мое имя Гафтер. Я вижу, что вы в прекрасном настроении. Я вас немного огорчу. Чтобы вылечить вас, мы должны погрузить вас в абсолютный мрак.

— О, будьте любезны, — беспечно согласился Ли.

Профессор взял пациента под руку и повел его по тропинке клиники, по пути говоря:

— Наша камера абсолютного мрака, кратко «абсомбра», пока единственная в мире... Здесь несколько ступенек вниз — осторожно... Нам удалось создать материал, совершенно непроницаемый для всякого рода излучений. Когда я вас оставлю одного и закрою за вами все затворы, вы погрузитесь в полный мрак. Здесь поворот и еще десять ступеней вниз... Соберите все свое мужество, хотя вам не угрожает ровно ничего. В камеру «абсомбра» не проникают даже силовые линии поля мирового тяготения... Если бы мы с вами верили в бабий вздор, я сказал бы: вы пробудете три часа в потустороннем мире... Я открываю дверь и камеру «абсомбра». Не бойтесь ничего... Здесь единственный источник излучения будете вы сами, и в первую голову вы будете излучать через глаза те светоносные ионы, которые на выставке ослепили вас... До свиданья...

Профессор Гафтер пожал руку Бэрду Ли. Шаги профессора погасли где-то вдали... Настала полная тишина... Напрасно Бэрд Ли прислушивался, желая уловить стук прикрываемой двери, — он не услышал ничего. И все же он тотчас узнал, что дверь где-то затворилась. Все в человеке содрогнулось ужасом... Бэрд Ли почувствовал, что почва уходит у него под ногами... Он вскрикнул и присел на корточки, коснувшись почвы, — она была тверда, жестка и неподвижна... Бэрд Ли опустился на пол камеры, прилег и ждал, что будет дальше... Свет начал меркнуть у него в глазах, пропала сетка шестиугольных шашек света. Вот свет померк совсем, и, водя глазами вокруг, Бэрд Ли всюду встречал черную тьму... Он вспомнил про спички; дрожащими пальцами чиркал спичку за спичкой, но света не было, хотя Бэрду слышались вспышки — или это иллюзия; да, спичка не обжигает поднесенного к ее концу пальца, — она не горит. Чорт возьми! Так здесь нельзя и закурить?..

Проведя рукой по груди, Бэрд Ли нащупал одну из брошенных им спичек: она пристала к платью, он стряхнул ее, но спичка тотчас притянулась и пристала к телу подобно тому, как пристает к наэлектризованной трением о шерсть эбонитовой гребенке клочек бумаги. Ощупывая себя, Бэрд Ли убедился, что и все брошенные им спички облепили его, подобно репейкам сорной травы. Американец понял, что где-то теперь задвигается последний экран камеры «абсомбра», который должен изолировать его и от гравитационного поля вселенной[6]. Блуждая взором в темноте, Бэрд Ли увидел где-то вдали смутное пятно света — оно то сдвигалось в яркий круг, то, бледнея, расплывалось и двоилось. Репортер «Юнайтед Пресс», вскочив с испугавшей его легкостью, подскакивая, подобно резиновому мячу при каждом шаге, пошел туда, где видел пятно света... Бэрд Ли опустил глаза, и пятно света опустилось. Бэрд Ли взглянул на свои ноги, и свет зайчиком лег на его желтые ботинки. Мороз пробегал по спине Бэрда Ли. Он радостно воскликнул:

— Сто миллионов чертей им в рот и одна ведьма на закуску! — это свет из моих глаз. Я вижу. Это светят мои глаза...

Для проверки Бэрд Ли раскосил глаза и вместо одного зайчика увидел два, зажмурил левый глаз, — и левый зайчик погас. Несомненно, в абсолютном мраке камеры глаза Бэрда Ли стали прожекторами...

— Это свет из моих глаз. Я вижу. Это светят мои глаза, — воскликнул Бэрд Ли. Для проверки он раскосил глаза и вместо одного зайчика увидел два, зажмурил левый глаз, — и левый зайчик погас. Несомненно, в абсолютном мраке камеры глаза Бэрда Ли стали прожекторами.

— Го-го-го! — закричал Ли и в смущении смолк, заметив, что дыхание исходило из уст его снопом красноватого огня... Все платье Ли засияло голубоватыми переливами, а с кончиков его пальцев потекли фиолетовые искры. Бэрд Ли попробовал топнуть, и от толчка ногой о свод «абсомбры» сам взлетел и поплыл в воздухе... Бэрд Ли чувствовал в буквальном смысле слова, что «силы оставляют его», он стал здесь, в камере, изолированным от всех сил, т.-е. от всех излучений, единственным силовым центром. Бэрд Ли вспомнил тут младенческие дни науки об «эманациях», когда лечили людей, заставляя проникать в их тело «лучи Рентгена», «альфа, бета», лучи распада радиоактивных элементов: тут, наоборот, его тело заставили излучать... «Но ведь это опасно для жизни», — с тревогой подумал Бэрд Ли и застыл в воздухе, теряя сознание, окруженный облаком голубого тумана...

— Он приходит в себя... Открывает глаза, — услышал Бэрд Ли над собой знакомый голос. И рука Янти поправила прядь волос на его лбу.

Бэрд Ли крепко сжал веки, боясь раскрыть глаза... Потом приоткрыл один глаз чуть-чуть и увидел над собой ветви густолиственного дерева. Сквозь листья кое-где синело небо.

Репортер «Юнайтед Пресс» хотел вскочить на ноги, но профессор Гафтер, мягко охватив его, положил на постель...

— Вам лучше некоторое время сохранить покой. Вы видите, не правда ли?

— Да. Но, ради света, будьте добры, отправьте радио. Янти, я продиктую вам, если разрешите.

— Если зовешь меня Янти, говори без «те»...

— Разреши.

— Диктуй.

— Ро-Айленд центр. «Юнайтед Пресс». Профессор Гафтер, заключив вашего корреспондента в камеру абсолютного мрака, вернул зрение. Предпринимает подробный осмотр опытных полей и мастерских «Чинграу». — Все.

— Сиди смирно. Я велю отправить телеграмму и вернусь к вам. У меня еще есть свободных два часа.

Она встала и пошла по дорожке сада. Только теперь Бэрд Ли, не поднимая головы, мог увидеть ее в первый раз после Москвы. Янти была одета в легкое летнее платье европейского покроя, на ее стройных ногах были американские башмаки; но, когда она оглянулась и сверкнула зубами, улыбаясь Ли, он пришел в смятение. Янти была очень смугла, нет, она была почти черна. Цвет лица ее был свеж, но это был светло-коричневый цвет лёсса или среднеазиатских пустынь.

Янти вернулась через несколько минут, и Бэрд Ли за это время успел привести в порядок свои чувства: глядя в веселые глаза Янти, он подумал:

— Она очень хороша. Надеюсь, она не готтентотка. А если бы и так...

Янти опустилась около Ли на плетеное из камыша кресло и сказала:

— Ты будешь спрашивать? Говори...

VI. «Чинграу».

— Что такое колодец «Чинграу»? — спросил Бэрд Ли.

— Это — система нескольких сот буровых скважин разной глубины... «Чинграу» находится как раз в центре нашей системы водоснабжения. Большинство скважин «Чинграу» фонтанируют, другие изливают воды, из третьих приходится воду выкачивать насосами... Некоторые скважины дают воду, которую пятьдесят лет тому назад назвали бы «радиоактивной» и чрезмерно!

— Ага. Стало быть дело в том, что вы поливаете растения радиоактивной водой, — и это ускоряет их рост.

— О, нет. Дело обстоит сложнее. Когда ты проживешь здесь год, тебе многое станет ясно...

— Год?.. Я хочу знать теперь.

Янти лукаво усмехнулась:

— И послать радио. Надеюсь, там будет сказано и обо мне. Янти Мар. Ведь это люди твоей расы называют славой?..

Бэрд Ли промолчал, понимая, что на такой вопрос можно ответить только очень умным и тонким комплиментом... Янти задумчиво продолжала:

— О том, что сделано здесь, скоро протрубят на весь свет, но и для наших дел настанет час забвенья. Ведь и мы не знаем имен тех, у кого учились; их имена утрачены в веках.

Бэрд Ли сделал догадку:

— Ты хочешь сказать, Янти, что ваши достижения опираются на опыты Индии... Факиры...

Янти досадливо отмахнулась рукой.

— Оставь эти басни, Бэрд Ли. То, что делаем мы, гораздо ближе к работам Бирбанка, Мичурина и других знаменитых биотехников начала нашего века. Разница в том, что они работали в одиночестве на скромных поверхностях с ничтожными средствами, а для тысяч наших биотехников был раскрыт солнечный простор этих пустынь.

— Вы обратили пустыню в сад.

— О, это-то уже было однажды. Когда-то соловей перелетал из Белграда в Самарканд, перепархивая с одного розового куста на другой. Когда ты поправишься, то увидишь своими глазами, что теперь то же: но методы наши совсем иные.

— Я хочу их знать, Янти.

— Я буду говорить уподоблениями, Бэрд Ли, иначе тебе будет трудно меня понять. Ты в школе, вероятно, слышал о поразительном сходстве, какое существует между растениями и кристаллами. В развитии растения из зерна, в формах его ствола, листьев, в их чередовании, в формах цветков, в строго закономерном строении зерна — давно уже были прослежены многими учеными те же самые законы, что управляют ростом кристаллов из растворов...

— Да, я знаю это... Но растение, если тебе угодно, я скажу, кристаллизуется в воздухе. Оно из воздуха берет главное, что ему нужно для постройки тканей, — углекислоту. Ведь растение в главной своей массе состоит из углеводов...

Янти кивнула головой, подобно учительнице, поощряя смышленого ученика.

— Да. Разве ты никогда не видел, как образуются на окнах морозные узоры. Эти чудесные леса вырастают на оконных стеклах прямо из паров воды, которые растворены в воздухе и невидимы тебе... Формы этих узоров бесконечно разнообразны, но ты знаешь, что все они построены из мельчайших кристалликов льда, столь же правильных, как и звездочки снега: это — кристаллы гексагонального типа...

— Кристаллы растут медленно, Янти...

— Ты забываешь о пересыщенных растворах.

Бэрд Ли живо вспомнил тот опыт, который и его в свое время пленил, как пленяет каждого студента, на одной из первых лекций химии. Профессор бросает в прозрачный и жидкий пересыщенный раствор соли незримо-малую пылинку той же соли, и мгновенно вся жидкость в колбе застывает сплошною льдистою массой...

Бэрд Ли пришел в сильное волнение, Янти не могла его удержать, он вскочил с постели и закрыл глаза рукой, как-будто снова ослепленный блистательной догадкой.

— Вы кристаллизуете растения из пересыщенных растворов...

— Да, мы даем семени питательные вещества в пересыщенном растворе, впрочем, не в буквальном смысле; тут оказывают силу и ювенильные воды наших ключей. Мы помещаем росток в пересыщенный углекислотой, постоянно обновляемый воздух. Главное же — подвергаем растению действию пересыщенного света, того света, что ослепил тебя в Москве...

— И это все! — воскликнул Бэрд Ли, несколько разочарованный.

Янти улыбнулась:

— О, нет. Это меньше половины. Это, если хочешь, только одна треть. В биотехнике «Чинграу» — три главных группы культурных приемов. То, что я пока сказала, относится, как говорили сто лет тому назад, к «физической среде», в которой развивается растение. Мы подвергли утонченной и сложной культуре эту среду, улучшили почву, воздух, свет, нашли такие комбинации веществ и излучений, которые дают максимум роста. Но этого мало. Мы, кроме того, изучили и улучшили то, что уже в начале века в биологии называлось «сообществами». Давно уже было подмечено, что растения живут и распространяются сообществами. Ты знаешь, например, что василек всегда цветет во ржи или в овсах. В еловом бору поднизь иная, чем в сосновом, — трава и кусты... мхи и грибы... Известно было также, что почва только тогда плодородна, когда она содержит в себе «сообщества» определенных бактерий и других микроорганизмов, малых в отдельности, но непобедимо могучих в массе. Мы изучили жизнь почвы, нашли там вредные для культурных растений сообщества, искоренили их, главное, создали путем отбора новые сообщества почвенных микроорганизмов, которые, живя вокруг корней растений надземных, могущественно стимулируют их жизнь. Однако ж, все эти наши достижения не дали бы тех чудесных достижений, которые многих заставляют нас подозревать в шарлатанстве. Третья и, пожалуй, самая важная часть наших культурных биотехнических приемов может быть названа по преемству от прошлого селекцией, это — искусственный подбор. Из сотен миллионов растений, в тысячах их поколений, мы выбирали на протяжении почти столетия самые сильные, отвечающие нашим требованиям; скрещиванием и прививкой мы сблизили весьма отдаленные виды растений, создали тысячи новых культурных растений. Я скажу без хвастовства, что на наших опытных полях нет ни одного дикого растения, насекомого, животного...

— Как? — удивился Ли, — вы занимаетесь и насекомыми...

— О, конечно. Разве тебе не известно, что, например, пчелы оплодотворяют цветы.

Бэрд Ли сконфузился от этого вопроса и поправился.

— Ну, да. Я читал о фабриках насекомых, которые устраивались в Калифорнии в начале века... Итак, вы разводите и пчел.

— Да, но мы не отнимаем у них меда... И так точно и сахара и ароматов без пчелиного меда.

— И что же...

— Результат здесь получился несколько неожиданный для нас самих...

— Некуда девать меду, — догадался Ли.

Янти звонко рассмеялась...

— Меду очень много — потому что у нас очень много цветов. И именно поэтому мы могли, работая над пчелами теми же тремя орудиями: изменением условий жизни, питания и отбором, достичь в быту пчел результатов социального порядка.

На этот раз рассмеялся весело Бэрд Ли, вспомнив, что привело его на опытное поле «Чинграу»: красный флаг над гильдией ткачей в Манчестере. Он сказал насмешливо:

— Уж не хотите ли вы сказать, что вы произвели у пчел...

— Социальную революцию. Вот именно! — воскликнула восторженно Янти. — А чего же бы вы хотели. О! Это до войны начала века пчел ставили в образец «монархического строя»... Еще теперь вы найдете сотни тысяч пасек в несчастной Европе, где в каждом улье есть «царица» пчел или матка, трутни и рабочие пчелы... Мы оставили нашим пчелам из их дореволюционного быта привычку сообща хранить запасы на зиму и сообща кормить и воспитывать «детву». Но у нас нет трутней-производителей и нет цариц-маток. Подобно диким осам, наши пчелы — самки и самцы; средний род бесполых пчел-работниц исчез из наших ульев...

— Вы им вернули радости любви, — задумчиво сказал Бэрд Ли, — конечно, вы правы, уродства нынешнего социального строя проистекают от голода, от недостатка... Например, если бы хлопка было «сколько угодно», то не было бы полуголой бесчисленной толпы китайцев в Америке...

— Что же надо сделать сначала?

— Ага! Вы думаете, что социальная революция произойдет в результате технической. А разве не может случиться так, что именно для того, чтобы она не произошла, пронесутся над вами огненным вихрем новые Тамерланы?

— Мы будем бороться, — просто ответила Янти.

VII. Замкнутые круги.

Бэрд Ли совершил с Янти несколько прогулок вокруг колодца «Чинграу», и у него от впечатлений в буквальном смысле закружилась голова. В начале репортер «Юнайтед Пресс» после каждого нового явления, которое неожиданно вставало перед ним, бомбардировал Америку нервными отрывистыми радиотелеграммами, — пока его пыл не был охлажден строгим вопросом из Ро-Айленд центра, не помешался ли он?

Главный редактор «Юнайтед Пресс» прежде всего потребовал от Бэрда Ли объяснения, как это так в стране «Чинграу» люди ездят по одному направлению.

Получив этот запрос, Бэрд Ли оторопел, потом расхохотался. То, что теперь он видел собственными глазами, то, что представлялось ему столь естественным и простым, — было непонятно американцам, а ведь еще в начале века Америка была передовой страной технической культуры.

Сам Бэрд Ли в какие-нибудь полчаса научился управлять самокатом, — простота этой машины была гениальна: не сложнее простого велосипеда. И принцип, положенный инженером «Чинграу» в систему транспорта, был столь же гениально прост.

— Здесь движутся по замкнутым кругам.

Так сначала хотел телеграфировать в Po-Айленд центр Бэрд Ли, но разорвал депешу, потому, что это было новой загадкой. И Бэрд Ли вместо телефонограммы решил передать в Америку по радио кино-съемку. Управление «Чинграу» охотно согласилось на просьбу американца и дало ему в помощники кино-радио-оператора. И вот, через три дня вся Америка с волнением смотрит на экранах кино-радио, как ездят в стране «Чинграу»...

Кадр. Съемка с аэроплана. Простирается без края, утопая в мгле, зеленая равнина, расчерченная, подобно разрезу сотового меда, на шестиугольные поля чем-то вроде каменных стен. Надпись: «Сеть подъемов и скатов «Чинграу».

Кадр. Съемка с земли. Ниспадая, уходит вдаль невысоко поднятая над землей на арках наклонная дорога. Сквозь пролеты легких арок видно поле. Ветер колышет на нем кусты хлопчатника, осыпанного белоснежными шапками ваты. Мелькает в поле зрения экрана некая машина, которая, кружась над полем, собирает вату...

В диафрагме: по наклонной плоскости дороги, в маленькой коляске, оживленно говоря, смеясь, катит Бэрд Ли с очаровательной смуглянкой...

Кадр. Росстань трех кругов. Коляска быстро поднимается по ленте, вверх по наклонной плоскости. Колеса ее в башмаках, чтоб не откатывались назад... Вот коляска на вершине наклонной плоскости... Надпись: «Выбирайте любое из трех направлений».

Кадр. В диафрагме: Бэрд Ли (его лицо) осматривается, выбирая направление. Дальше. Коляска стоит как бы на вершине или на плоской кровле круглой башни. Кровля вращается, но не непрерывным вращением колеса, а тремя прыжками: повернется быстро на одну треть оборота и остановится, постоит — и снова треть оборота и еще. Каждый раз, когда платформа стоит, перед путниками открывается один из трех скатов. В диафрагме: Бэрд Ли опускает тормоз. И коляска покатилась вниз по скату каменной дороги, сначала довольно тихо, потом скорей — и в конце замедляя бег. Надпись: «Мы победили время и никуда не спешим».

Сенсация, которую испытала Америка, узрев эти простые чудеса, созданные под покровом семилетнего запрета, полетав над Средней Азией, была неописуема!

Однако, самого Бэрда Ли больше всего взволновало, когда Янти ему сообщила:

— Мы начали массовую отправку хлопка в Ливерпуль. Хочешь, совершим прогулку по хлопковым плантациям и на прессовую станцию.

— О, да... Когда можно ждать прибытия первого судна с хлопком в Ливерпуль?..

— Первая пачка хлопка прибудет туда через шестьдесят дней...

— Шестьдесят дней...

— Не пугайся. Хотя торговые корпорации отменили все рейсы хлопковозов в Англию, у Британской гильдии ткачей хватит запасов. А потом они будут иметь хлопка от нас столько, сколько пожелают... Первая пачка в дороге...

— Первая пачка. Ты хочешь сказать — первый транспорт..

— Нет, я говорю то, что говорю. Уж не думаешь ли ты, что мы, следуя невежественным техникам прошлого века, станем прессовать вату в кипы и эти кипы грузить в трюмы пароходов. Хлопок чрезмерно громоздок, даже в прессованном виде... Он легче пробки... Ты увидишь сам, но прежде мы с тобой посмотрим на сбор хлопка, — ты веришь ведь только «собственным глазам»...

Вот что увидел Бэрд Ли собственными глазами, пока он с Янти катился на коляске по шести наклонным плоскостям и через шесть узловых вышек одного из хлопковых полей «Чинграу»...

Над белым от пуховок полем появился низко летящий ортоптер, неся под собой нечто вроде металлического барабана, поставленного на трех высоких колесах — вот все, что успел рассмотреть Бэрд Ли.

— Это переносный джин[7], — пояснила Янти.

На самой середине поля ортоптер поставил джин на землю, отцепился от него и улетел. А джин медленно закружился над кустами на своих колесах и, вращаясь, двинулся по полю, описывая от середины спираль; скоро обнаружилась там, где начал работу джин, круглая зеленая плешинка: джин обобрал все пуховые головки начисто в свою широкую утробу. Круглая плешинка на глазах Бэрда Ли росла, ширилась, и, наконец, кружа по полю, джин приблизился к ограде наклонных дорог и, кончив работу, тут остановился. Снова появился ортоптер, поддел наполненный хлопком джин на крюк и, взмахнув крыльями, понес куда-то, летя невысоко над землей...

— Мы поедем вслед за ним, к большому прессу, — сказала Янти...

Коляска покатилась с горки на горку, и через час перед Бэрд Ли открылся широкий тиховодный канал: следуя очертаниям дороги, он зигзагами уходил на запад к морю.

Тут же Ли увидел, что к большой наклонной плоскости со всех сторон перелетают через ровные промежутки времени крылатые ортоптеры, неся в когтях (то-есть на крюку), подобно орлам, джины, полные собранного на полях хлопка.

Повалив барабан джина боком на помост наклонной плоскости, ортоптеры брали с другой наклонной плоскости пустые барабаны и улетали с ними на еще не сжатые поля хлопка. А полные джины, лежа на помосте рядом гигантских бочек, медленно катились сами собой в жерло открытого туннеля, уходящего под землю...

Повалив барабан джина боком на помост наклонной плоскости, ортоптеры брали с другой наклонной плоскости пустые барабаны и улетали с ними на еще не сжатые поля хлопка. А полные джины, лежа на помосте рядом гигантских бочек, медленно катились сами собой в жерло открытого туннеля, уходящего под землю.

— Мы успеем осмотреть хлопковый завод и прессы потом, — сказала Янти, — а сейчас я хочу тебе показать упаковочный хлопок... Ты уже, наверно, догадался, что джины в заводе опишут некоторый замкнутый круг, отдадут разделенные уже ими при сборе — вату, зерно и шелуху и выкатятся пустые вот на ту наклонную плоскость, с которой их берут ортоптеры. А вот из этой трубы выходит готовый плыть в океан хлопок.

С некоторым смущением Бэрд Ли увидел, что из широкой трубы над каналом выходят гигантские белые сигары. Зев трубы то сужался, то расширялся, формуя и выдавливая одновременно сигары... Диаметр их в широком месте был около 10 метров, длина до 60 метров...

Спускаясь в воду, сигары медленно плыли одна за другой в тихом течении океана. Докуда хватал глаз, Бэрд Ли видел на канале плывущие огромные подобия рыб — тупым концом вперед.

— Но ведь они промокнут! — воскликнул американец...

— О, нет, — вся их поверхность пропитана водонепроницаемым составом вроде лака — слой этот около десяти сантиметров толщиной и представляет достаточно твердую эластичную оболочку.

— А внутри?..

— Только одна чистая спрессованная вата...

— Но, сто чертей и одна ведьма на закуску, значит, этот склеенный лаком слой пропадет.

— Нет. Разрезанный на куски — он дает незаменимый изоляционный материал для утепления зданий. Это, так сказать, ватные одеяла для домов.

Бэрд Ли прикинул в уме, сколько примерно будет тонн в каждой сигаре из прессованного хлопка, и быстро пришел к заключению, что для сплава на реке это гениальное разрешение транспортной проблемы...

— Но как же в океане?..

— А видишь, что у каждой сигары по концам — и спереди и сзади — вделано по кольцу: в эти кольца их счаливают по несколько штук вереницей и буксируют, — они легки, подвижны, по очертаниям своим представляют очень малое сопротивление, так что морская волна и ветер не могут создавать чрезмерных препятствий для буксировки. Если вы буксируете через Атлантический океан грузные многорядные плоты из бревен и успешно, то нет оснований сомневаться в благополучном прибытии этих правильно рассчитанных четок в назначенный срок в порт Англии.

Бэрд Ли был взволнован.

VIII. Радио-парламент.

Через три дня после поездки Янти и Бэрда Ли по хлопковым плантациям девушка ему сказала после обеда:

— Конечно, это будет тебе нелегко: оторваться от созерцания наших чудес... Но все-таки я хочу тебя пригласить на заседание палаты общин. На повестке как раз — хлопок и судьба британских текстильных фабрик.

— Что ж! Ведь для этого нам не придется прыгнуть в Лондон?.. Мы будем слушать и смотреть отсюда.

— Да. Но сегодня нас ждет маленький сюрприз.

— Тем приятней: если здесь, в стране сюрпризов, мне обещают сюрприз, за это будет нечто...

— Обыкновенное?!

— Да.

— Ты угадал. Мы увидим и услышим не призрак на трехмерном экране и не «загробный» голос громкоговорителя, а увидим живого члена британского парламента и услышим непосредственно его живую речь...

— Чудесно.

Вечером Бэрд Ли и Янти спускались по винтовой наклонной плоскости в «Дворец Земли». Бэрд Ли впервые после прилета в «Чинграу» видел толпу туземцев. Первое, что ему бросилось в глаза, это медлительная важность движений и женщин и мужчин и невозможность отличить, по одежде или манерам «рабочего» человека, — что увы! — еще с такой горестной легкостью удается и на европейском Западе и в Америке: здесь не было различия между людьми умственного и физического груда.

Переходы и сводчатые коридоры «Дворца Земли» были освещены потолочными окнами. Бэрд Ли ошибся, думая, что это свет заката: по времени на воле должна быть уже ночь, а тут, сверху, через окна проливался все тот же мягкий золотой вечерний свет, — казалось, что светятся сами стены и своды.

Янти и Бэрд Ли сдали в обувной свои башмаки, получили взамен мягкие туфли... и прошли в зал собраний. Это был стандартный зал собраний: подобных зал подземных и надземных насчитывают в настоящее время около ста во всем мире: они во всех отношениях равны — не только своими размерами, но материалом и светом, и температурой в часы собраний... В общем зал был очерчен, как эллипсоид вращения. Замкнутый амфитеатр ниспадал к средине зала мягко очерченными ступенями. Сверху зал накрыт пологим, совершенно гладким и не украшенным ничем сводом, — тут Бэрд Ли явно убедился, что мягко и ровно светится весь свод... По средине зала круглая трибуна подымалась довольно высоко — это был простой столб, подобный пьедесталу памятника, без барьера, столов или пюпитров; витая лестница внутри вела на верхнюю площадку. Пришедшие располагались прямо на ступенях из камня, который был похож на мрамор, но не холоден.

По амфитеатру от верху и до низу была проведена по каменным ступеням и через трибуну широкая черта от норда к зюйду из черных плит. Эта черта разграничивала зал на две совершенно равных части. Посетители расположились по одну сторону черты на ступенях амфитеатра, ославляя вторую половину его совершенно пустой. Вторая половина была «трехмерным» или, иными словами, объемным экраном кино-радио.

Ударил невидимый колокол. Все взоры обратились в сторону пустой половины амфитеатра. Бэрд Ли увидел, что на его глазах своды и ступени пустого зала быстро тают, и вместо них он увидел сразу вспыхнувшую сцену — открытие очередного заседания английского парламента.

Всему миру известный небольшой зал с закрытыми ложами, мягкими диванами — и лорд-спикер в своем традиционном парике из конского волоса. Депутаты палаты общин в цилиндрах — на скамьях направо и налево. Все взоры обращены в ту сторону, где на ступенях амфитеатра расположились обитатели «Чинграу». Лорд-спикер предоставляет слово депутату Бенгалии Никилю Сагору. На скамьях движение. Легкие хлопки. И на трибуну пьедестала среди зала «Дворца Земли» восходит вождь бенгальских землепашцев. Он одет в старинную хламиду из грубой синей ткани, голова его открыта.

Мгновенно пропадает на экране лондонский парламент, и Бэрд Ли видит с жуткой четкостью, что бывшие пустыми ступени второй половины зала полны народа: это индусы — мужчины и женщины, — они кричат, машут белыми шарфами, приветствуя Сагора...

— Они сейчас видят нас из Бенгалии, как мы видим их, — говорит Янти своему соседу... А в палате общин и везде в других местах — видят наш зал.

Сагор медленно и важно кланяется своим родичам и начинает речь... Сагор говорит по-английски. Шум бенгалийцев стихает. Движенье на их скамьях улеглось...

— Я изменил обычаю говорить в парламенте с трибуны той страны, которую представляю. С согласия правительства этой страны — я говорю с трибуны «Чинграу». Почему? Потому что здесь совершаются события, опрокидывающие все наши расчеты, милорды. Меня слушают сейчас землепашцы Бенгалии и кули Китая, негры Африки и феллахи Египта, фермеры Калифорнии и пастухи Нового Валлиса. Мы возвещаем вам, друзья, новую жизнь. Отныне вы свободны от Каинова труда. Ряд тысячелетий ваш труд был проклятием на скудной и трудной земле. У вас отнимали половину, больше половины вашей продукции. Слушай, Египет, Канада, Индия, Китай — отныне ты свободен.

На скамьях бенгалийцев вспыхнули крики и, будто птичьих сонмищ, взмахи белых покрывал. Крики оборвались разом. И перед молчаливыми слушателями и зрителями последовательно мелькнули и прогремели на ступенях амфитеатра крик и движения китайцев, негров, австралийских пастухов — и вдруг снова — палата общин, и на се трибуне Софус Лодж, глава британских банков. Он смотрит в сторону «Чинграу» рассеянным усталым взором, находит ступени, куда спустился, сойдя с трибуны, Никиль Сагор, и говорит тихо и вяло:

— Да, Сагор, вы говорите нам из пустыни, обращенной в сад. «Чинграу» обеспечивает Британской гильдии ткачей сырье. Но что-же будут теперь делать крестьяне Индии? Феллахи Египта? Они более не нужны, как производители сырья для наших фабрик. Этим цветущим странам угрожает теперь голод и гибель. Что вы сделаете для них?.. Вы обратили пустыню в сад, но ценой угрозы обратить все культурные страны мира...

Ропот дружного смеха пронесся по скамьям амфитеатра в «Чинграу», и Бэрд Ли увидел, что в Лондоне, в палате общин, на расстоянии трех тысяч километров от «Чинграу», депутат Софус Лодж побледнел, смолк в смущении и пролепетал:

— Вы смеетесь, но будете плакать...

Янти, тяжело дыша, скинула с ноги туфлю и швырнула ее в сторону лондонской трибуны. Туфля ударилась о незримую стену над черною чертой амфитеатра и упала около нее на пол, но Софус Лодж в Лондоне, на расстоянии трех тысяч километров от «Чинграу», в испуге заслонился от снаряда, пущенного рукою Янти...

Этот жест испуга вызвал ропот сдержанного смеха на правых скамьях палаты и веселые рукоплескания с левых ее скамей в сторону «Чинграу».

Новая Страна

I. Постройки из сгущенного тумана.

После собрания, на котором Бэрд Ли видел и слышал заседание палаты общин на расстоянии трех тысяч километров, корреспондент «Юнайтед Пресс» пожелал побеседовать с бенгальским депутатом. Никиль Сагор охотно согласился. Они вдвоем пошли прохладными и тихими коридорами Дворца Земли; коридоры эти нигде не образовывали прямых или острых углов, сливаясь с другими в округленно очерченных поворотах: на каждом повороте сходились три коридора. Бэрд Ли понял, что и под землей сооружения страны «Чинграу» подчинены тому же шестистороннему членению, что и пути на дневной поверхности. Все повороты были, как один, и Бэрд Ли скоро потерял им счет; а Сагор, беседуя, шел, уверенно сворачивая, будто гуляя по селу, где родился и вырос. А между тем, Бэрд Ли знал, и об этом Сагор упомянул в своей парламентской речи, что он в Дворце Земли сегодня в первый раз. Бэрд Ли замедлил шаги. Хотя воздух подземелья был сух, свеж и прохладен, у него явилось такое чувство, будто кругом сгущается туман.

Сагор остановился, прервал речь и спросил Бэрда Ли взглядом о том, что его беспокоит.

— Вы не думаете, что мы заблудились?

Сагор изумленно поднял брови, улыбнулся и объяснил американцу, как взрослый ребенку:

— О! Вы еще не знаете, что в этом лабиринте нельзя заблудиться. Ведь он состоит из правильных шестиугольников, окружающих центральный зал: это несравненно удобнее для отдыха толпы от самой себя, чем коридоры и фойэ ваших общественных зданий, прямые и пересекающиеся накрест. В общем, подземелье образует правильный шестиугольник.

Подземный лабиринт Дворца Земли.

Где бы вы не находились в лабиринте, вот что надо сделать, чтобы вернуться в центральный зал дворца, около которого выход на свет. Идите по коридору, поворачивая на перекрестках один раз влево, один раз вправо, не меняя этого порядка до той поры, пока не придете в зал. Иначе вы вынуждены будете изменить порядок поворотов.

Например, вам в порядке очереди следовало повернуть влево, а влево — глухая стена. И вы поневоле повертываете не туда, куда следовало по очереди. Это значит, вы достигли внешнего коридора в лабиринте. Повернув здесь поневоле вправо-влево, идите дальше и на следующем соединении коридоров попробуйте повернуть влево-вправо.

План части подземного лабиринта Дворца Земли в Новой Стране». В левом верхнем углу в уменьшенном виде общий план лабиринта.

Если вам это сделать не помешает стена, идите дальше, поворачивая влево-вправо, до той поры, пока стена не принудит вас опять изменить порядок поворотов, то-есть вместо того, чтобы повернуть, как бы вы хотели, влево, вам придется поневоле повернуть вправо, ибо мешает стена.

Это второй раз встреченное препятствие показывает вам, что вы находитесь в одной из шести вершин лабиринта (они обозначены цифрами 1,2,3,4,5,6).

Теперь надо повернуть один раз в том же направлении, в каком только что повернули поневоле, а затем идти далее, — «виляя» вправо и влево, — чтобы дойти кратчайшим путем до зала лабиринта.

На плане пунктирными линиями обозначены пути двух странников, которые знают «правило» лабиринта (I и II).

В плане лабиринт представляется простым и ясным, но надо помнить, что, находясь внутри его коридоров, нельзя найти никаких видимых признаков для ориентировки — в этом очарование такого лабиринта, которое рассеивается только знанием его геометрических свойств.

Туман рассеялся в глазах Бэрда Ли. Посматривая на стены, Бэрд Ли спросил:

— Из чего построены эти стены и свод?

Сагор улыбнулся и ответил:

— Из сгущенного тумана, мой друг.

Бэрд Ли счел это за шутку и ответил в тон бенгалийцу:

— О! Туман хорош на берегах Темзы. Вы давеча порядочно напустили им туману. И мне, по правде сказать, непонятно, если не туфли Янти, то чего так испугался Софус Лодж.

— У нас есть время. И я попытаюсь разогнать туман в вашей голове, надеюсь без труда вас убедить, что туман может быть вещью очень существенной. Если бы вы попросили кратко ответить, на каких элементах основано сельское хозяйство, то-есть благополучие нашей страны, то каждый ее житель ответил бы без долгой думы:

— Их три: 1) нефть, 2) вода, 3) туман.

Мы своими успехами столько же обязаны горным инженерам, как и биотехникам. Впрочем, мы не закапываемся в земные недра в поисках каменного угля, железных руд или иных металлов; здесь нет шахт. Главную массу материалов, необходимых для промышленной техники, здесь добывают с поверхности. Стекло, — вы видите, у нас в зданиях целые своды из литого стекла, — материал. Главная по весу составная часть стекла — кварцевый песок, и им покрыта под почвой вся наша земля. Другие исходные материалы для фабрикации стекла мы черпаем со дна Кара-Бугаза. Доломиты и глины, необходимые для фабрикации портланд-цемента и добычи алюминия в электрических горнах, во многих местах залегают открыто, на поверхности горных скатов. Цемент и бетон (т.-е. цемент + вода + песок) это у нас один из главных строительных материалов. Но не самый гласный. Самый важный строительный материал у нас — лёсс. Что это такое? Это — сгущенная мгла. Кто бывал в Поволжьи, тот знает мглу, которую приносят суховеи с востока. Кто бывал в прошлые века в наших краях, рассказывал, что здесь постоянно мгла, — даль всегда была туманна. Вот лёсс и есть этот сгущенный туман.

— И это — постройка из тумана?

— Именно так. Изучая атмосферу Средней Азии, еще в XIX веке узнали, что туманность ее зависит от неуловимо тонкой, твердой, носящейся в воздухе пыли. Приносится она сюда северо-восточными ветрами. Возможно, что вообще вся пыль вздымается ветрами земного шара и отвевается ими в сложном круговороте над материками и морями. Тяжелые частицы оседают, улетая недалеко, а самая тонкая и нежная пыль, в конце концов, попадает в сухие и холодные потоки, веющие с северо-востока над просторами азиатских пустынь. Великие горные хребты, лежащие между Индией, Тураном и Ираном, преграждают путь северным ветрам, и они тут сеют мглу на землю. Не тысячи, а сотни тысяч лет этот сухой туман падал на склоны северных предгорий. На них скопились из пыли тысячелетий толщи лёсса: местами он залегает верхним пластом в триста метров (около тысячи футов). Вот этот «сгущенный туман» и есть главный строительный материал этой страны; кирпич и обожженная майолика из лёсса — вот из чего главным образом мы строим, как строили и тысячи лет тому назад. Дивный купол Софии в Константинополе, до сей поры никем не превзойденный, построен из кувшинов, сделанных из лёсса и обожженных, — этот свод выдержал несколько землетрясений.

Лёсс лежит на поверхности, его не надо добывать «из-под земли». Он — не только глина для кирпича, — мы добываем его и для земледелия. Лёсс — одна из самых плодородных почв; ему Китай обязан жизнью миллиардов людей: теснота Китая без плодородного лёсса была бы гибельна. Ил ветхозаветного Нила не более плодоносен, чем лёсс Турана. Залежи лёсса у нас столь велики, что мы покроем плодороднейшей почвой все пустыни мира!

Воду и нефть в Новой Стране мы добываем посредством скважин. В странах, где господствуют еще промышленные хищники, не додумываются для выкачивания нефти сверлить скважины глубиною в несколько сот метров, — еще более глубокие скважины мы пробиваем для того, чтобы добыть воду. Нашей эпохе принадлежит открытие, что в толщах земных под нами — огромные массы воды. Если взглянуть на гипсометрическую карту, то вся наша страна и прилегающие к ней земли представятся как бы плоской чашей, при чем дно ее лежит почти на нулевом уровне, а некоторые впадины имеют отрицательный уровень, т.-е. лежат ниже уровня воды в океане. Море Гиркан (Каспий) имеет уровень ниже океанского. Горы, замыкающие чашу, высоки; тяжкие хребты обступают страну подковою на протяжении тысяч километров. Естественно было думать, что при таких условиях в глубоких слоях земли в срединных областях страны находится вода под высокими давлениями. Глубокое бурение подтвердило эту уверенность горнорабочих Турана. Там, где во все эпохи среди голых пустынь были колодцы с грязной солоноватой водой, забили из скважин фонтаны, излились из глубины мощные ключи прозрачных чистых вод, то кристальных, то кипучих, то холодных, то горячих, то почти пресных, то насыщенных содами, тех редких металлов, в поисках которых изрыты варварами-инженерами старого мира целые горные хребты, переплавлены триллионы тонн тяжелых руд. Мы поступим проще, добывая, сколько нам нужно, вольфрама, ванадия, радия, никеля из соленых растворов наших колодцев. Местами наши скважины дают горючие газы, местами — нефть. Но нефть мы ценим по-другому, чем в странах, где еще царит старый строй. Там ведут войны из-за нефтеносных земель, и нефть идет на приведение в движение дредноутов и воздушных бомбовозов. Мы полагаем иное. Теплотворная способность нефти равна, положим, девяти тысячам калорий, а механический эквивалент одной калории равен 427 килограмметрам; значит, при сгорании одного килограмма нефти в рациональном двигателе он подымет с глубины около половины километра пять тонн воды. Нефтяные скважины Турана дают нефти около 5.000.000 тонн в год, что достаточно для подъема из глубины в 400-500 метров 25 миллиардов тонн воды. Если принять во внимание, что Джейгун, одна из самых многоводных рек вселенной, нес в начале века около 50 миллиардов тонн воды в год, а средняя глубина водных скважин в нашей стране сто метров, то выходит, что нефти, добываемой у нас, довольно, чтобы вызвать из глубины земли на поверхность две таких великих реки, как Джейгун. Мы добываем из колодцев примерно одну такую реку.

Карта Новой Страны. Условные знаки: I. Сверхобластные электрические станции. II. Центральные водяные станции на скважинах. III. Промышленная область. IV. Граница Восточной и Западной области. V. Граница государств. VI. Железные дороги двухрельсовые (прежние). VII. Самокатные дороги по граням шестиугольников, на которые разбита Новая Страна. VIII. Оросительные магистрали. IX. Линии электропередач.

И старый Джейгун — Аму-Дарья — покорен нами вполне. Мы регулируем таяние льдов в горах рядом мелиоративных мер, мы взяли в свои руки пленившие когда-то воображение поэтов своею недоступностью ледники Гиндукуша и Памира, — мы берем из них воды ровно столько, сколько нам нужно. При чем открылось после измерений, что, удвоив годовой расход воды в Джейгуне, чего мы достигли посредством ускорения таяния вечных снегов, мы не оттаем совершенно горных хребтов и в тысячелетие. Это поистине вечные снега. Повернув течение Джейгуна в его старое русло, впадающее в Гиркан, мы воскресили озеро Сары-Камыш. Урегулировав реки Мургаб и Теджен, мы излишком их вод наполнили впадину песков Коракум, — и там, где еще сто лет тому назад по спаленной пыльной степи, усеянной костями погибших, влачились от одного иссохшего колодца к другому караваны, теперь по раздольной глади озера пробегают окрыленные ладьи. Реки наши текут медленно: мы отнимаем их живую силу сотнями турбин под плотинами электрических централей. В первое время, когда успех глубоких колодцев был еще сомнителен, мы остановили свои взоры на Арало-Синем море русской карты великого чертежа. Джейгун, до совершённого нами поворота в старое русло, наполнял его своими водами в течение семи столетий. Уровень Арала на восемь-десять метров выше Гиркана, вода Арала почти пресная и пригодна для орошения, глубины его незначительные. Поэтому нам не представилось непреодолимых препятствий, когда мы решили открыть водам Арала сток в Каспийское море. Вы видели тихо текущие каналы с ничем не одетыми берегами, — они текут из моря в море, из Арала в Гиркан. Падение этих каналов так рассчитано, что течение постепенно размывает и углубляет их дно. Вот уже около ста лет, как из Арала, площадь которого равна 60.000 кв. километрам, вытекает пять каналов, в целом равных по мощности Джейгуну, а уровень Арала, питаемого теперь только Сыр-Дарьей и еще несколькими малыми реками, понизился всего на три метра. Но это нам дало пять новых судоходных рек, не считая воды, которую мы тратим на орошение прилегающих к каналам земель. Нам нет нужды исчерпывать Арал до дна, его объем равен, примерно, 1.000 кубических километров. Если бы приток вод в него совершенно прекратился и мы вывели бы канал из самой глубокой части Арала, то из него в течение пятидесяти лет изливалась бы река, мощностью равная нашему славному Джейгуну.

Работы, которые мы совершили в пустынях Турана, грандиозны, они не поддаются даже подсчету. Когда-то американцы гордились тем, что они вынули при постройке Панамского канала столько-то миллионов тонн земли и уложили в своих сооружениях столько-то миллионов куб. метров бетона. Мы не считаем и не могли бы счесть. Мы строим искусственные сооружения — плотины и шлюзы, бывшие предметом увлечения американской гидротехники в начале века, только в горных краях нашей страны. Понятно почему: американским банковым трестам сооружения нужны были для того, чтобы дать сбыт продукции железных и цементных заводов и чтобы занять руки безработных, угрожавших революцией. Нам не надо было и спешить, ибо мы везде заставили работать воду в союзе с солнцем. Солнце наше — великая сила. В январе мы здесь иногда наблюдаем в полдень инсоляцию, превышающую таковую же июньскую в Ленинграде: более полутора грамм калорий на кв. сантиметр в минуту. Под палящими лучами солнца на глазах путника глыбы скал покрываются трещинами, распадаются в щебень. Мы эту работу солнца соединили с работой воды. Наметив наиболее естественное направление канала от Коптузбулака, на северо-западном берегу Арала, мы подняли на высоты обрывов Усть-Урта центробежными электронасосами мощные струи воды, направляя их на раскаленные солнцем склоны из глины и рухляков, — эти потоки, сбегая от обрывов Усть-Урта над Аралом к каспийским берегам, проложили в течение нескольких лет глубокое русло; перевал между Аралом и Гирканом постепенно понижался, пока, наконец, после работ, незначительных по сравнению с гигантским объемом всего задания, воды Арала самотеком прошли в Гиркан, углубляя и расширяя русло канала. Кроме того, на западном берегу Арала расположены три центральных станции: каждая из них поднимает на гребень береговых гор в сутки по миллиону гектолитров воды, откуда она сетью каналов распределяется в прибрежных округах Арала. Дальше, до Гиркана, идет зона глубоких колодцев.

Вы видели на карте, что и Сыр-Дарья была направлена частью в свои старые русла.

В общем, мы теперь имеем на единицу культурной площади воды для орошения больше, чем нам нужно, а наши реки и каналы сохранили свое судоходное значение.

Так мы уничтожили в своей стране скорбный труд горнорабочего и каторгу землекопов, чего не могла совершить Америка, несмотря на применение машин-мастодонтов.

Никиль Сагор смолк и спокойно созерцал, склонив голову, подножный пейзаж.

Бэрд Ли спросил:

— А железо? Где же вы добываете железо?

Сагор поднял голову и тихо ответил:

— Железо отгремело.

Бэрд Ли ясно ощутил в этих простых словах, что железный век кончился, и настает новая эпоха в истории труда человека на земле.

II. Электропауки.

Свет в лабиринте неожиданно погас. Бэрд Ли вскрикнул и услышал в голосе Сагора насмешливую улыбку:

— Надеюсь, вы испугались не потому, что боитесь не найти выхода теперь.

— О нет, теперь, после ваших объяснений, я нашел бы выход и с закрытыми глазами.

Да, зрение было бы бессильно указать дорогу в лабиринте, где повороты чередовались с неотвратимой точностью, пол был гладок, а на ровно окрашенных в один спокойный цвет стенах нигде ни одного знака, сделанного человеческой рукой.

— Нет, я не боюсь, — повторил Бэрд Ли, уверенно шагая по упруго твердому полу и слыша по отзвуку шагов, что приближается тройной перекресток, — но что это значат, почему погашен свет?

— Это сигнал. Знак, что объявлена общая мобилизация армии этой страны.

— Как? — воскликнул Бэрд Ли, — общая мобилизация! Война! И вы говорите об этом так спокойно и равнодушно?

— Здесь мы повернем направо: слышите, влево стена повторяет откликом ваши взволнованные восклицания. Мы в углу лабиринта. Теперь мы пойдем к залу прямым путем, сказали бы у вас в Америке. Здесь мы пойдем изломанным путем, — и это будет кратчайшая возможная дорога.

Бэрда Ли задело насмешливое превосходство, с каким говорил Сагор, и он запальчиво ответил:

— Ну да, после математических работ Минковского и Эйнштейна мы знаем, что прямая не всегда есть кратчайшее расстояние между двумя точками...

Бэрду Ли почудилось, что Сагор беззвучно рассмеялся, и он, взволнованный и тишиной, и темнотой, и неожиданной вестью, остановился, топнул ногой и закричал:

— Сто вам тысяч чертей в рот и одна ведьма на закуску, да перестаньте вы издеваться надо мной! Чего вы смеетесь?

— Я не смеюсь, — ответил Сагор серьезно. — Мы почтительно следим за работами ваших математиков. Они бережно подняли нить умственного труда, которую устала прясть седая и мудрая Европа. К сожалению, туча невежественных популяризаторов, думаю, сознательно, из социального расчета, закрыли от народным масс истинный смысл великих математических открытий конца XIX века. Беда европейской, а за нею и американской науки, что она, опираясь на опыт отдельных людей, поневоле принуждена и пытается применить его к жизни масс. Я бы сказал на вашем научном жаргоне: ваша наука ин-ди-ви-ду-а-ли-сти-чна. Фу, какое длинное и противное слово!

— Я не совсем понимаю вас, — пробормотал сердито Бэрд Ли, — мы говорим о кратчайшем пути, полагаю, что, где один пройдет скорее, там пройдет скорее и другой...

— И третий. Вы будете считать по одному до миллиарда.

— Ну-с!

— А между тем вот требование, которое установила революция начала нашего века: надо пути строить так, чтобы пройти сразу всем. И чтобы не было паники и замешательства. По прямой дороге ближе одному: а мы строим свои пути так, чтобы было ближе всем, хотя бы все двинулись сразу.

— Но один при этом что-нибудь теряет. А если теряет один, то-есть каждый, значит, все теряют, — простодушно сказал американец.

Тут Сагор действительно рассмеялся и ответил:

— Простите мне мой смех. Я вспомнил про «Ходынку». В старину один русский царь обещал как-то выдать однажды каждому из своих подданных по одной кружке из простой жести. И выросли горы трупов. Вот что значит один, когда он думает угодить всем.

Несколько пристыженный и сбитый с толку, Бэрд Ли попробовал переменить тему разговора...

— Я начинаю понимать, что по сети этих коридоров всем ближе, т.-е., если взять все движение людей в целом. Меня пленяет иное: это отчетливое стремление ваших строителей к минимуму материала; чем меньше затрачивается материала, тем сооружение совершеннее. Здесь вы следуете природе: она строит точно так же.

Берд Ли, полагая, что сказал Сагору самое приятное, ждал от него ответного комплимента.

Однако, Сагор долго молчал. Они подходили уже к помещениям, окружающим центральный зал Дворца Земли, когда Сагор ответил, взвешивая каждое слово:

— Мы — строгие материалисты. То же, что говорите вы, проистекает от нищеты. Человек на земле тысячелетиями нуждался в материалах для своего жилья, орудий труда, одежды, пищи. Отсюда вся так называемая «экономика», в основе ее, как бы пышно и богато не строилась эта наука, лежит та же боязнь нищеты. Ограничимся архитектурой; подрядчики капиталистов строили, экономя материал, потому что это было им выгодно, — от этого своды ваших построек рано или поздно рушились. Вы строили развалины. Ваши инженеры стремились к «минимуму» материала, из тех же соображений они изощрялись в изобретении прочных, но легких конструкций. Но вы ошибаетесь: природа строит не так, ведь в ее распоряжении весь материал... Все совершается с экономией, но чего? Материала? Энергии? Труда? Капитала? Силы?... Ваша эпоха и ваша культура не дали ответа на этот главный вопрос. Почему? Потому что, хотя вы и называли себя иногда материалистами, но вы всегда стояли вне материала, вы его держали в руках, вы его подвергали обработке. Внутрь материала, в глубины материи вы никогда не проникали. А мы во всех наших действиях исходим из самого материала, из свойств его внутренней поверхности. Как бы это проще объяснить! Ну, вот, мы с вами стоим здесь в самом материале, из которого построен Дворец Земли. Строя его, мы стремились вовсе не к тому, чтобы поменьше затратить, а, наоборот, поменьше нарушить его целость. «Природа не терпит пустоты», — вот великий принцип, который забыт порабощенной наукой Европы...

Сагор замолчал. Эхо шагов показало, что они вышли под высокий свод. Впереди забрезжил свет выхода — совершенно синий, как это бывает после долгого пребывания в полной темноте.

Берд Ли простился с Сагором в глубокой задумчивости. Наверху его не поразили после всего, что он узнал о Новой Стране, спокойные лица тех, кто читал наклеенные на стенах объявления о мобилизации. Идя навстречу Янти, Бэрд Ли поймал себя на том, что у него пропадает нервная суетливость, усвоенная в раздражающей обстановке американских городов. Янти его спросила с лукавой улыбкой:

— Где вы пропали? Уж не заблудились ли вы в лабиринте нашего Дворца Земли?

— Да, мы гуляли там с Сагором, я узнал теперь, что в нем нельзя заблудиться... Итак, война. Я так и думал. Любопытно посмотреть, как вооружена ваша армия, что вы противопоставите нашим газовым атакам с воздушных кораблей.

Янти посмотрела в лицо Бэрда Ли с нескрываемым изумлением. И потом звонко расхохоталась.

— Ах, кровожадный американец! Кажется, вы мечтаете нас отравить хлором, как сусликов в норах?

— Ну, у нас есть вещи посерьезней хлора...

— О, да. Мы знаем это. На этот раз вы ошибаетесь. Ни вы нам, ни мы вам войны не объявили. Мы вам не объявим никогда. Но, если вы нападете на нас, мы будем защищаться...

— Чем?

— Да, — пылко продолжала Янти, не отвечая на вопрос, — мы будем защищаться, но и нападать, потому что, как учите вы, нападение есть лучший вид самообороны. Не так ли?

Она над ним смеялась, это ясно.

— С кем же война? Зачем мобилизация? Я не вижу никакого движения, волнения, никаких приготовлений? — спросил сбитый с толку Ли и прибавил ядовито, — я вижу, что вокруг меня опять сгущается туман...

— Нет. Все сейчас будет для вас ясно. Не хотите ли вступить в ряды нашей армии? Вот значок. Вам не придется сражаться с вашей родиной.

В руке Янти Ли увидел небольшую кокарду, такая же кокарда была приколота уже на левом плече у Янти...

— От вас не требуется ничего, кроме мужества, готовности пожертвовать собой за других в опасности...

— За других?

— Ну, за другого. Хотя бы за меня.

— За вас? О, да!

— Хорошо.

Янти приколола значок к левому плечу рубашки Ли и сказала:

— Отлично. Теперь надо поспешить. Фу! Как я испортилась с вами. Нам некуда спешить, но я столько теряю времени на разговоры с вами, на разъяснения, что, пожалуй, рискую превратиться в американку. Вы бы хотели этого? — внезапно спросила Янти.

Ли, застигнутый врасплох, ответил:

— Да... Нет... Да...

— Окончательно?

— Нет.

— Прекрасно. Коротко. Ясно. Определенно. Слушайте. Я отправлюсь по приказу агрокорпуса в промышленную область нашей страны. Вы со мной? Так. Мы забираем там всех свободных пауков.

— Ага! Вы против своих врагов разводите тарантулов и фаланг? О! это, быть может, ужаснее газовой атаки!

Янти безнадежно махнула рукой.

— Ну, да! Ваше пылкое воображение рисует вам такую картину: мы сажаем в бочки миллиарды триллионов скорпионов, фаланг, тарантулов, каракуртов и, налетев на Лондон, высыпаем все это на головы благочестивых граждан Великобритании...

— Гм! Я предложил бы в вашем положении бомбы, начиненные...

— Микробами чумы? Это уже было выдумано вами. Мы воюем не так. Не тратьте даром времени на вопросы, вы все увидите собственными глазами. Вот коляска. Едем!

Они уселись в коляску и покатились по наклонной плоскости. В обывательском жаргоне прошлого века «катиться по наклонной плоскости» было не хорошо, — это значило, что с человеком происходит что-то неладное. Но тут все, как мы знаем, беспечно катаются по наклонным плоскостям. Бэрд Ли тоже беспечно катился по наклонной плоскости через зеленые луга, на которых паслись тучные стада. Бэрд Ли в нетерпении не воздержался от вопроса:

— Где же мы с вами вооружимся этими пауками? Что это за оружие, если это не тарантулы? Гм! Я замечаю, что ваше молчание ядовито...

— О, мы учимся у более невинных тварей. Например, у коровы...

— Ее рога...

— Именно рога. Они имеют главным назначением своим...

— Бодать! — серьезно кивнул головой Ли.

Янти фыркнула и долго заливалась смехом. Отдохнув, сказала докторальным тоном профессора с кафедры:

— Милостивый государь! Рога коровы имеют главным своим назначением пролагать животному дорогу в чаще кустарников. А бодать только при случае. Вот и наша армия вооружена исключительно только орудиями труда, именно теми, какими мы работаем вообще. Первобытный дикарь копал землю той же самой палкой, какой оборонялся и сбивал плоды с веток. Ужасы милитаризма начались с тех пор, как некий воин понял, что камень в руке не орудие, а оружие. И начал делать вооружение.

Бэрд Ли обиделся совсем:

— Это начатки элементарной культуры? Не правда ли?

— Да. Мы защищаемся, как дикари, орудиями своего труда, — отбила Янти ядовитую насмешку, — самыми совершенными орудиями труда, какие только знала история культуры. Вы увидите, что за прелесть наши пауки. Не бойтесь, они не кусаются...

Бэрд Ли надулся, ему наскучило, что эта молодая девушка забавляется им, словно трехлетним мальчиком.

По скатам и подъемам коляска бежала с одной круговой наклонности на другую, пока, наконец, Янти не сказала:

— Вот сейчас, за этой наклонной плоскостью, мы входим в промышленную область.

Бэрд Ли ожидал увидеть лес черных труб, дым, копоть, вышки над нефтяными скважинами. Ожидание его было обмануто. Посреди зеленых лугов паслись стада овец; промышленная область отличалась от остальной страны только тем, что тут сеть путей была чаще, они были разнообразнее устройством; луга были тут и там прорезаны рельсами трамваев, нырявших в выемки и выныривавших из темных жерл туннелей.

Бэрд Ли и Янти спустились в один из туннелей, и перед взором американца открылись бесконечные улицы, переходы, залы, цехи освещенных сверху, через потолочные окна, подземных фабрик и заводов. Бэрд Ли понял, что промышленная область этой страны сплошь застроена в один этаж, а то, что ему сначала показалось земной поверхностью, было на самом деле плоской крышей, на которой была насыпана земля и посеяна трава. Некоторые улицы были открыты, и по их бокам, вдоль стен, шли тротуары из сплошного стекла.

— Не хотите ли посмотреть паука в работе? — предложила Янти, — мысль построить такого паука дали нам некоторые живые пауки, живущие в пустынях, они вырывают себе очень глубокие норы в твердом грунте. Наши пауки способны рыть норы даже в граните. Вот здесь, смотрите, готовятся опустить в новую скважину паука, мощностью в пятьсот киловатт...

Бэрд Ли увидел, что с потолка над отверстием скважины висит на тонком троссе, похожем на струну, орудие, весьма похожее на паука. Своим круглым телом оно напоминало закрытый электромотор, а восемью членистыми рычагами — лапки живого паука. Вместо челюстей во рту у электропаука Бэрд Ли увидел венчик фрез из какого-то желтоватого металла.

С пауком работал всего один инженер-рабочий. По просьбе Янти он с профессиональным безразличием стал объяснять Бэрду Ли устройство паука. Впрочем, он не столько объяснял, сколько показывал. Удивленный американец увидел, что механический паук во всем ведет себя подобно живому. Он то выпускал из себя тонкую паутину, то, перебирая лапками, взбирался по ней, сматывая нить. Опущенный на пол, паук пошел по нем; дойдя до стены, пополз по ней, — и тут Бэрд Ли убедился в силе, с которой вонзались в бетон клиновидные когти паука, понял, какая мощность приложена к каждой лапке этого бронзового насекомого.

Удивленный американец увидел, что механический паук во всем ведет себя подобно живому. Он то выпускал из себя тонкую паутину, то, перебирая лапками, взбирался по ней, сматывая нить...

Паук снова повис над трубой, где назначено бить новую скважину, и, повинуясь мановению руки рабочего, опустился в трубу. Из трубы тотчас через край посыпалась, словно из кротовой норы, земля. Через некоторое время паук начал подниматься и спиной своей вытеснил из трубы всю взрытую им землю, потом опустился снова, и слышно было, как зажужжали в глубине, грызя землю, его бронзовые челюсти.

— Неужели, — спросил Бэрд Ли, — он поднимается по этой паутине вместе с таким огромным грузом?

— Нет, он взбирается по стенке трубы, опираясь о ее неровности лапками. В общем, его устройство не сложнее карманных часов, которые не способны удивить даже ребенка.

— А труба?

Бэрд Ли помнил, что в американских скважинах, по мере углубления их, звено за звеном, насаживались стальные трубы. Тут он увидел иное. Вокруг отверстия, в которое опускался электропаук, был особый чугунный эмалированный кожух. Из-под него выходила медленно, по мере работы паука, блестящая труба, проникая в землю. Для Бэрда Ли стало ясно, что обсадная труба готовится здесь, на месте, но, каким способом, он не мог понять.

— Очень просто, — ответил инженер, — мы наращиваем трубу гальваническим способом из ванны никелевого купороса. Вот по этой трубе притекает насыщенный раствор; отсюда вытекает обедненный; это провода, здесь труба уплотняется беспоршневым гидравлическим прессом и им же выдавливается через кольцевое отверстие внизу. Этим способом мы изготовляем цельные трубы какой-угодно длины, хоть сотни километров.

— А что если паук там, в трубе, испортится, ну... захворает, что ли?

— Мы пустим достать его второго паука, но поменьше ростом, — вот видите, у нас есть паучки, способные проникнуть в Трубку диаметром в пять миллиметров, и их мы применяем для очистки извилистых труб от накипей и осадков в наших разнообразных трубчатых приборах. Пауки работают и в трубах водопроводов, в стоках канализации, очищая их от осадков или застрявших предметов.

III. Война с тенью гор.

Отобрав около тысячи исправных пауков, Янти распорядилась отправить их по адресу, который был обозначен двумя цифрами, подобно нумерации книги на полке в большой библиотеке.

— Мы с вами полетим также к 175/236, — сказала Янти своему спутнику, — мы как раз поспеем к началу военных действий.

Бэрд Ли согласился безмолвным кивком, — он понял, наконец, что вопросы требуют в каждом случае длинных и подробных разъяснений. Лучше продолжать то, что начал еще на выставке в Москве, когда решил, сорвав предохранительные очки, убедиться собственными глазами, что опыты страны «Чинграу» не обман.

Когда летающая лодка поднялась, Бэрд Ли весело сказал Янти:

— Я вижу, что здесь охотнее спускаются под землю, нежели подымаются над нею: сегодня я вижу в первый раз такой широкий горизонт...

Янти ответила не сразу, очевидно, подыскивая такой короткий и содержательный ответ, который заставил бы задуматься болтливого американца. Она сказала:

— Все, что бросает тень на землю, мы стараемся искоренить... Горы бросили нам новый вызов, — мы его принимаем, как всегда. Тень гор — наш враг.

— Вы хотите сказать, что мы летим воевать с тенью гор?

— Да!

Бэрд Ли не знал, что подумать. Сначала в голове его мелькнули обрывки вздорных странных легенд о тенях, обитающих в горах; в его спутанном воображении возникли призраки сказок: титаны на гигантских конях, скачущие через пропасти с вершины на вершину; горные феи, завлекающие охотников в бездну; Прометей, потрясающий стены ущелья своими цепями; гномы, ведущие горные подкопы...

— Тень гор?! — бормотал Бэрд Ли, — мобилизация армии, тысяча пауков для войны с тенью гор! Гм! Опять сгущенный туман и паутина на глазах.

Янти ничего не ответила. Бэрду Ли ничего не оставалось, как смотреть через крыло летящей лодки на широкие просторы Новой Страны. Мысли Бэрд Ли принимали более спокойное и ясное направление. С высоты полета Новая Страна была похожа на огромную чашу. Края ее были из синей эмали и обведены золотой каймой. А дно чаши, казалось, покрыто узором «клуазонэ», как на китайских вазах. Стены наклонных плоскостей блистали, подобно бронзовым перегородкам, разделяя дно земной чаши на сеть шестиугольных шашек, и каждая ячейка была залита эмалью: зеленой, синей, красной, коричневой, серой. Были серы поля риса. Сини нивы. Зеленела трава пастбищ. Красными коврами цвели маковые поля. Над коричневыми шашками носились пылесеи. Бэрду Ли приходились уже видеть работу этих сельскохозяйственных машин на лугах Новой Страны. Но только теперь, с высоты полета, он понял, насколько грандиозен размах земельной культуры в этой стране. Луга были очерчены шестиугольниками, площадью, примерно, в тысячу квадратных километров каждый, и на этом зеленом пятне, ничем не затемненном, протканном лишь лазурными нитями ручьев, бродили миллионные стада тонкорунных овец. Когда стада вытаптывали один участок, они перегонялись на соседний, созревший урожаем трав, шестиугольник, а над вытравленным и выбитым участком появлялись пылесеи-аэропланы. Летая низко над участком, пылесеи выдували форсунками тучу пыли вместе с семенами трав. Несколько выше носилась над участком вторая эскадрилья пылесеев, она из своих баков над тучей пыли лёсса и семян, моросила из распылителей мельчайший дождь, похожий на туман. Смоченная пыль садилась с семенами на землю: участок был засеян и удобрен.

Бэрд Ли не без горделивого чувства вспомнил, что аэропланы для посева луговых трав были впервые испытаны американцами в начале XX века.

Корреспондент «Юнайтед Пресс», лишь он подумал об Америке, живо представил себе Нью-Йорк с сотнями небоскребов, к подножию которых нигде не проникает солнечный луч, и там, в глубине затененных сумрачных улиц, в чаду и копоти, бешеную суету людской толпы.

Мечты Бэрда Ли приняли меланхолический оттенок. Конечно, думал он, наши небоскребы величавы. Они превыше пирамид. Башни готических соборов не достигают и колена наших великанов - башенных домов. Однако, это величие для рожденного ползать. С тех пор, как человек познал величие полета, ему и самые пышные города земли представляются коростою болячек на ее покрове. Вот здесь, в этой Новой Стране, нет ни одной башни, ни одного шпиля. Каждая пядь земли и волна вод открыта животворным поцелуям солнца. Здесь человека покидает горделивое чувство, что он один среди всех тварей стоит на двух ногах. Здесь приходится стыдиться собственной тени: она чересчур обширна.

Между тем, как американец, рядом со своей молчаливой спутницей, предавался этим грустным размышлениям, лодка летела, следуя одной из зигзагообразных линий самокатных дорог к юго-востоку: пилоту не надо было других знаков, кроме этой сети, начертанной на земле. Средь полей, садов, лугов и рощ Бэрд Ли, при свете закатного солнца, когда он оглядывался через заднее окно кабины, видел, как зеркально блистали порою горизонтальные окна городов и селений. Американец вспомнил, что в первый раз он с некоторой опаской, насмешившей Янти, поднял люк стеклянной двери отведенного ему жилья и с боязнью спустился в этот «склеп», как мысленно назвал тогда свою квартиру. Разве это была квартира? Нет, в Новой Стране ничего не хотели делать, что в названии имело корень «кварто». В подземных поселениях не было кварталов, — потому что нельзя было встретить ни одного четырехугольника, — а были «полигоны». Старая поговорка, что «без четырех углов дом не стоит», была совершенно неприменима здесь, потому что строитель везде, стараясь избегать углов, все закруглял. В своей круглой спальне Бэрд Ли, лежа навзничь на постели, под круглым потолочным окном, видел днем облака, а ночью звезды. Привыкнув к этому виду «из окна», в конце концов Бэрд Ли пришел к заключению, что он не хуже тех картин, что открываются из окон европейских и американских домов. Во всех иных отношениях подземное жилище было безупречно: оно мало согревалось в палящий полуденный зной, хотя солнце в течение дня омывало через окно прямым светом большую часть его белых стен. Вероятно, в зимние холода на отопление подземных жилищ приходилось тратить значительно меньше электрической энергии, чем пришлось бы в домах надземных, о «четырех углах». Общественные здания Новой Страны помещались на такой глубине, где колебания температуры ничтожны; и безразлично: холод ли, зной ли снаружи, — там, в глубине, царит сухая и приятная прохлада. Города раскидывались под землей на всем просторе, и потому неразрешимой в скученных городах Старого Света проблемы клоак здесь просто не было.

— Вы превращаетесь в кротов! —сказал однажды Бэрд Ли Янти.

— Почему? — удивилась она, — мы проводим в подземельях времени значительно меньше, чем европеец в своем, полном пыли, микробов и вредных газов, жилье или мастерской; мы под сводами только спим и то не всегда, работаем мы большей частью под открытым небом.

— А промышленная область?

— Промышленная область исключение только потому, что многие машины не переносят зимних вьюг. Но работа в закрытых мастерских — обязательная очередная повинность. Занимает она едва одну двадцатую часть рабочего времени каждого человека за всю его трудовую жизнь.

— Все здесь плоско, — сердито думал Ли теперь, летя навстречу неизвестному, — все размеренно, разумно, четко, ясно. И разве разум со всей его мощью не есть полет над некоей однообразно разграфленною равниной...

— Горы, — широко вздохнув, сказала Янти и указала вперед рукой.

Бэрд Ли вздрогнул, пробуждаясь от своих дремотных дум, и взглянул по направлению руки девушки.

Там, в лазурной дали, казалось, из-за края земной чащи подымается позлащенное закатным солнцем облако.

— 175/236, — сказала Янти.

Пилот наклонил голову к пионер-компасу и ответил кивком.

Снежные, в пурпуре заката, вершины гор, казалось, летели сами навстречу крылатой воздушной лодке. Поднялись горбы предгорий; в глубоких долинах пенились быстрые реки. Бэрд Ли увидел, что ниже, над землею, и выше, над головами, летят в том же направлении полигона 175/236 воздушные корабли, лодки, тяжеловозы-многопланы.

Лодка описала круг и слетела на поляну, откуда ей просигналили флагами место спуска. В полигоне 175/236 был, очевидно, штаб и лагерь армии, мобилизованной для борьбы, смысл которой все еще был неясен для Бэрда Ли. В степи предгорий легла уже тень вечера, но снежные вершины еще пламенели в пурпуре заката, — и грозен был вид гор, прозванных дикими кочевниками еще тысячи лет назад стражами вечности.

В лагере велись большие приготовления; ортоптеры, исполняя роль подъемных кранов, снимали с аэрогрузовиков и переносили в указанные места машины и снаряды. Янти справилась, прибывают ли на грузовозах пауки, и, получив утвердительный ответ, пригласила Бэрда Ли в круглый большой шатер на заседание военного совета.

В шатре за круглым, в виде кольца, столом сидело около пятидесяти человек, мужчин и женщин, большей частью молодых. Бэрд Ли ни у кого не заметил оружия; все они ничуть не были похожи на членов военной касты; но у каждого был на левом плече тот же значок, что у Янти и Бэрда Ли. Прибывшие вошли и заняли два свободных места на скамьях, уставленных вокруг стола в несколько рядов. Внутри кольцеобразного стола стоял высокий стройный человек, повидимому, это был командующий армией. Он властно говорил, и его все слушали, затаив дыхание, застыв. Бэрд Ли настороженно внимал словам вождя армии Новой Страны.

— Нам предстоит, товарищи, ликвидировать вторжение стихии в упорядоченную жизнь нашей страны. Долины, в которые спадают ледники Мус-Дага, засыпаны колоссальным обвалом. Обвал этот, пожалуй, можно назвать мировой катастрофой, но не потому, что сейсмографы всего земного шара отметили колебания, вызванные этим обвалом. Когда вы приступите к борьбе с обвалом, вы увидите, что он, действительно, грандиозен. И все же не размерами своими он представляет мировую катастрофу, а тем, что он вызван, нет сомнения, нашими мелиоративными работами в бывших пустынях Средней Азии. Вызывая из больших глубин воды, нанося на огромную площадь нашей страны слой культурной почвы, мы сместили огромные тяжести и нарушили изостазию, т.-е. равновесие земной коры. Мы, так сказать, нагружали одну из чашек весов, — и вот другая чашка подымается, ломая горные хребты! Впервые в истории человечества мы наблюдаем такое явление. Труд человека стал геологическим фактором: мы способны сдвигать горы, участвовать в горообразовательных процессах! То, что случилось, нами предвидено. Мы еще не покорили гор совсем и не включили их вполне в круг нашей разумной организации. Вот оттуда-то, из неорганизованной стихии, и вторгается к нам уже не первый несчастный случай. Мы регулируем природу в границах нашей страны, но видим, что наша работа уже распространяет свое влияние и за наши пределы. Обвал, который нам грозит неизмеримыми бедами, произошел частью на нашей территории, частью на сопредельной нам Британской Индии. Загородив стойки из мощных ледников, обвал лишил воды многие наши реки: уровень Джейгуна падает на семьдесят сантиметров в сутки, и скоро в его верховьях обнажится дно. Беда, однако, не в этом, но за плотиной, в горных долинах, образовалось озеро, и уровень воды в нем подымается по десяти метров в час. Долина глубиною в 1500 метров наполняется до верха водой. Если даже вода прорвалась бы, не достигнув гребня плотины, образованной обвалом, то уже сейчас масса воды, хлынув паводком, образует наводнение, способное уничтожить всю нашу культуру на одной четверти страны. Если плотина прорвалась бы сейчас, то через два часа этот полигон был бы залит сплошь стремительным потоком глубиной в несколько метров...

Бэрд Ли поежился от возможности подобного случая, но, оглядевшись, увидел, что все спокойны. Вождь армии продолжал:

— Телефонные сообщения с измерительных постов, установленных нами по обвалу, пока успокоительны; сейсмографы не обнаруживают оползания завалов, а только их оседание и, значит, уплотнение. Съемка стереокомспоратором с аэролодок указывает те смещения, какие произошли в горных массивах, а вычисления говорят, что нам недостаточно будет разрушить обвал и спустить из него воду. Если даже мы это сделаем медленно и осторожно, грозят новые обвалы. Горы сдвинулись с места, и миллиарды тонн воды нового озера уравновешивают сейчас еще массы горных пород, уже готовых низринуться в долины. Это угрожает землетрясением всей Средней Азии и Кавказу, а, может быть, и более далеким странам. Чтобы восстановить изостазию, предотвратив землетрясение, мы должны уничтожить в ближайшие дни пик Мус-Даг-Ата.

По рядам работников армии пробежало движение, и ропот голосов показал, что все понимают величину задачи. Вождь закончил:

— План работ завтра будет у каждого из вас в руках. Через неделю вершина, бросающая сейчас тень почти до Дэли, столицы Индии, будет обрушена нами, — и в этот час в Британскую Индию с заката брызнет в пробитую нами брешь солнечный луч. Правительство Великобритании извещено о начинаемой нами борьбе, мы не имеем еще ответа, но у нас нет времени для ожидания. Вероятно, там считают, что повалить величайший пик Мус-Даг-Ата, прозванный отцом ледяных гор, с нашей стороны пустое хвастовство. Но мы должны это сделать. Англия едва ли из этого создаст новые трения. Границы здесь спорны; на них почти нигде не ступала нога человека, и трудно сказать, кому принадлежит отец ледяных гор: нам, Англии или Китаю. Нависшая над нами катастрофа еще раз с особой силой показывает, что земной мир должен быть объединен для регуляции природы: работы, какие произвели мы, меняют физическое состояние всей земли. Страны Старого Света, особенно Америка, должны стать твердо на нашу техническую дорогу.

Закончив речь, командарм в общих чертах объяснил план работы: он состоял, во-первых, в том, чтобы пробить в массиве обвала тысячи скважин и открыть через них, как через сито, широкий сток во все стороны подпруженной обвалом воды горных рек. Вторая часть работ — обвал массива Мус-Даг-Ата в сторону его крутых южных склонов.

Янти и Бэрд Ли выпал жребий участвовать в первой половине работ. Засыпая в палатке, корреспондент «Юнайтед Пресс» соображал то, что он здесь единственный представитель прессы, и мысленно торговался с правлением нью-йоркского газетного треста:

— По десяти долларов за слово! Ни одного цента меньше!

Бэрд Ли заснул беспечно, и ему в первый раз после прилета в Новую Страну приснился его сейф в нью-йоркском банке: дверка шкафа не хотела закрываться, хотя Бэрд Ли уложил в него только половину пачек долларов, и он не знал, что делать с остальными кирпичами туго увязанных бумажек... А они росли у него в руках, сыпались на пол, выростали в гору, заслонившую, наконец, солнце. Бэрд Ли напрасно старался выкарабкаться: миллиарды долларов повисли над репортером грозным пиком и с грохотом рухнули. Бэрд Ли с диким хохотом проснулся.

* * *

Утро. Полигон 175/230 еще тонет в синей тени гор, а за ними уже яркое солнце. Армия Новой Страны пошла в атаку.

Работы по спуску вод завала начались на высотах около 3 тысяч метров над уровнем моря. Солнце здесь сияло свирепым блеском, обжигая кожу, но воздух был так сух и холоден, что затемненная часть лица ныла от холода. На солнце термометр показывал + 46°, в тени - 18°. Указывая на эту разницу, Янти улыбнулась Бэрду Ли и напомнила ему, что они вступают в борьбу с тенью гор. Американец, как все солдаты армии, знающей до сей поры только одного врага — слепую стихию, был одет, как все, в костюм, похожий на костюм лыжника-спортсмена. Это был закрытый легкий рабочий костюм из термоткани, которая вся была проткана тонкими проводами, а в кармане куртки находился небольшой аккумулятор с переключателем: если зябла рука, стоило включить ток, и рука согревалась...

— Миллионы чертей! — восклицал восхищенный Ли, — это лучше бобровой шубы.

— Разумеется! Это наш обычный зимний костюм. Он дает нам возможность работать зимою на воздухе, сколько угодно... И обратите внимание: стоит вам включить ток с теневой стороны, и вы уже не чувствуете тягостной разницы температур.

За спиной у каждого солдата были баллоны со сгущенным кислородом; респираторы были к ним присоединены на всякий случай.

Началось восхождение по обвалу. Ортоптеры несли вверх пауков, Попытка пустить их в гору на собственных ногах потерпела неудачу: пауки провалились в бесчисленные щели меж камнями и, хотя выбирались из них, но двигались вперед и вверх очень медленно. С ортоптерами пошло лучше. Солдатам оставалось одно: Следить за паутинками, приключать их к электромагистралям, подвешенным, как к столбам, к ряду неподвижных привязных аэростатов. Но чем выше, тем воздух становился разреженнее, и моторы ортоптеров часто сбивались. Наконец, остановились два мотора из трех, и один из ортоптеров рухнул на землю.

— Носилки! — раздался крик.

И Бэрд Ли, укладывая нити проводов по хаосу обломков, увидел, как подлетела маленькая ладья и на носилки уложили первую жертву тени гор.

К полудню пауки уже работали. Бэрд Ли и Янти все время держались вместе. Когда из под нагроможденных обвалом камней во многих местах забили ручьи, Бэрд Ли, измученный движением по камням, сказал:

— Ну, кажется, дело идет на лад...

— Да. Но опасность еще не исключена. И взгляните!

Бэрд Ли поднял голову и увидел, что к горам, к месту обвала, целой тучей несутся пылесеи-аэропланы.

— Зачем? — воскликнул изумленный Ли.

— Они будут сеять, если... — начала Янти и вдруг, схватив Ли за руку, замолкла.

Камни дрогнули у них под ногами... Откуда-то сверху хлынул неудержимый поток...

Река быстро катилась, и Бэрд Ли с ужасом ждал удара о камень. Не выпуская из рук Янти, он повернулся на спину и увидел, что пылесеи снижаются и выбрасывают целые тучи зеленой пыли.

Миг спустя Бэрд Ли увидел, что Янти упала и ударилась головою о камень. Волны потока подхватили ее безжизненное тело и понесли. Бэрд Ли, не размышляя, кинулся в гремучий водопад и, ухватив Янти, поплыл, вернее, его понесла вниз вдруг возникшая пенистая река. Чтобы держаться на поверхности, не надо было делать усилий, — баллоны с кислородом на спине оказались в роли спасательных кругов. Река бурно катилась, задевая полигоны предгорий, и Бэрд Ли с ужасом ждал удара о камень или об эстокаду самокатов. Не выпуская из рук Янти, Ли повернулся на спину и увидел, что пылесеи, развернув широкий веерный строй, снижаются и выбрасывают следом за собой целые тучи какой-то зеленой пыли. Это было последнее, что видел корреспондент «Юнайтед Пресс». От ошеломляющего удара в голову он потерял сознание и, впадая в забытье, подумал:

— Вы говорите десять долларов за слово? Ого! Вы не отбояритесь и двадцатью! Ни одного цента меньше! Это мое последнее слово!..

Гибель Британии

I. Смелая операция.

Когда к Бэрду Ли вернулось сознание, он увидел, что над ним склонилось чье-то незнакомое лицо.

— Прекрасно, — сказал незнакомец, — вот и он открыл глаза. Я был уверен, что мы вернем его к жизни…

— Где Янти? — спросил Бэрд Ли, пытаясь подняться.

— Не беспокойтесь о ней. Хотя она пострадала не менее вас, но и ее жизнь сейчас в безопасности. Ее уже умчали на санитарном аэроплане в центральную клинику Чинграу и, вероятно, сейчас наложили повязку на голову. Она вам обязана жизнью, но вы ее едва не погубили вторично. Вы так крепко держали ее в своих объятиях, что нам стоило больших усилий освободить ее из ваших окоченевших рук… Мы боялись, что жизнь ее угаснет. Сейчас мы поднимем и вас.

— Что Мус-Даг-Ата?

— Горы более не существует…

— А прорыв плотины?

— Сейчас с высоты вы увидите все своими глазами.

— Кто вы? Врач?

— Да, я сейчас врач. Мое имя Никон Стар. Я солдат, как и вы. Моя профессия биотехника.

Никон Стар отошел распорядиться, и от шагов его то, на чем лежал Бэрд Ли, заколыхалось, как пружинный диван, когда по нему переступают ногами.

Когда Бэрда Ли уложили в койку на аэроплане и самолет взлетел, Бэрд Ли увидел внизу совершенно измененную картину. Дороги самокатов, разделявшие страну на шестиугольные полигоны, исчезли. Под самолетом расстилалась, от предгорий и насколько хватал взор, коричневая с золотым оттенком равнина. На ней там и тут виднелись люди и летательные снаряды. На невысоких мачтах развевались кое-где большие сигнальные флаги. Бэрд Ли взглянул в сторону снежных гор и увидел, что в их хребте, там, где была самая высокая и грозная вершина, зияет провал.

Репортер испытал мимолетное чувство грусти. Было похоже на то, будто ему улыбнулась привычною улыбкою привета красавица, и в ряду ее жемчужных зубов он увидел щербину: выпал или сломался передний зуб, — это знак дряхлости. И пленительная, грозная вчера, улыбка гор вышла сегодня жалкой: в хищной пасти гор не хватало главного клыка — Мус-Даг-Ата…

Бэрд Ли спросил Никона Стар:

— Чем покрыта земля и сколько времени я был без чувств?

— Вас подняли на ковер ксантофлора восемь часов назад… Как раз вовремя, потому что вы и Янти лежали на стенке наклонной плоскости, а ксантофлор уж оплетал ее с боков, еще несколько минут, — и мы бы не могли вас спасти…

— Ксантофлор!.. Что это такое?..

— Это одна из наших культурных водорослей. Мы сегодня ее впервые применили для удержания воды из-за прорванной плотины… Только это и спасло страну от наводнения.

— Понимаю. Я видел, что пылесеи выбрасывают тучи зеленой пыли над самым потоком, хлынувшим из-под плотины… Это были семена ксантофлора?..

— Не семена, а споры. Ксантофлор — бесцветковое растение, и только потому оно так быстро размножается и растет, впитывая воду, подобно губке. Теперь вся степь предгорий покрыта его слоем толщиною в несколько метров, — почти три четверти воды из горного провала задержано ксантофлором…

— Что же вы сделаете с этой губкой, вы ее будете выжимать?

— О, нет. Уподобление не совсем точно. Ксантофлор поглощает воду для постройки своих ветвей. Когда он начнет высыхать (в нем более 90 % воды), его ветви и нити обратятся в пыль, и она покроет землю слоем едва в десять сантиметров толщиною…

— Значит, я лежал на ковре из ксантофлора?

— Не правда ли, он очень пушист и упруг?

— Да. Какие новости из Европы и Америки?

— Не могу вас порадовать. К сожалению…

— Англия объявила вам войну?.. Наконец…

— Пока нет. Но произошли события более важные. Произведенный нами обвал на Памирах — крыше мира — потряс самые отдаленные столпы вселенной.

— Надеюсь, это только фигуральное выражение: вы, сударь, говорите, я полагаю, что казавшееся невероятным исполнение вашего проекта потрясло весь мир…

— О, нет, я, как и все мы, строгий реалист и материалист и говорю не о моральном, даже не о социально-политическом, а о чисто физическом сотрясении, какое испытал от обвала одной из величайших горных вершин Старый Мир.

— Произошло землетрясение?..

— Да.

— В Европе?

— И в Америке и в Японии. Обрушился купол святого Петра в Риме. Разрушено Вестминстерское аббатство. Нотр-Дам в Париже — груда кирпича. Небоскребы Нью-Йорка — горы мусора в дыму и пламени…

Небоскребы Нью-Йорка обрушились вследствие землетрясения, произведенного грандиозным обвалом в Памирах.

Бэрд Ли вскрикнул и хотел подняться с койки. Никон Стар удержал его, положив руку ему на грудь.

— Не забывайте, что мы летим на санитарном аэроплане, а он не очень устойчив в полете, — сказал биотехник.

— Да, сто миллиардов вам в рот чертей и пять ведьм на закуску. И небоскреб «Юнайтед Пресс», он погиб тоже?..

— Вероятно.

Бэрд Ли застонал:

— О-о! Восемь долларов за слово! Двадцать долларов за слово!..

— Да, — ответил Никон Стар, — гонорар ваш пропал. Телеграммы говорят, что в доме газетного треста в Нью-Йорке погибло около трех тысяч журналистов. Простите меня, я жалею, что погибли люди, но я не очень опечален гибелью ваших братьев по перу…

— Вы варвары! — воскликнул горячо Бэрд Ли, хватаясь за свою разбитую голову, — цивилизация гибнет! Нотр-Дам. Вестминстер. Создание Микель Анджело — купол святого Петра…

Никон Стар поправил на носилках голову обессилевшего от волнения американца и ответил спокойно:

— Да. Гибнет. Рушится все, что бросает тень, что заслоняет от человечества солнечный свет.

Несколько успокоясь, Бэрд Ли спросил с притворным сочувствием:

— Вероятно, от землетрясения есть несчастья и здесь…

— Да, кое-какие, — небрежно ответил Никон Стар, — они исправляются и завтра будут готовы. Ведь мы не строили горделивых башен и рекордных перекрытий, рассчитанных на предельные нагрузки. Мы зальем трещины цементом или утрамбуем их глинкой, — вот и все. Людей погибло немного, — вода успела залить лишь несколько луговых полигонов.

Он обратился к летчику и приказал ему спуститься.

— Вы встретите в клинике вашего старого знакомого, доктора Гафтера. Он вас быстро поставит на ноги.

Санитарный аэроплан мягко присел на лужайке в парке клинического городка. Никон Стар сдал американца на попечение профессора Гафтера.

— Ага, мой молодой друг! Вам везет в нашей стране, — весело приветствовал Бэрда Ли профессор клиники Чинграу, — вам везет, я говорю. Не прошло и месяца, а вам представляется второй случай, — и во второй раз, я надеюсь, вы столь же блистательно убедитесь… Спокойствие, спокойствие… Это экран, — я хочу просветить вашу голову… Ха-ха, — просветить, то есть я ее просвечиваю, а не просвещаю. Вы понимаете. Ого. Перелом основания черепа. Гм. Надеюсь, что вы убедитесь в успехах нашей медицины. Нашей хирургии, я хотел сказать…

Профессор не столько говорил, сколько делал, осматривая Бэрда Ли, просвечивая его голову.

— Вы сами можете видеть на экране свой череп, — говорил он американцу. — У вас крепкий череп… Впрочем, у всех американцев, насколько я знаю, крепкие и толстые черепа. К счастью или к сожалению, не знаю. От такого удара любая голова разлетелась бы вдребезги, — у вас же не помято даже темечко, и только вот эта трещина в основании черепа… Гм. Я не теряю надежды, что вы еще раз убедитесь в величии нашей хирургии… Он теряет сознание. Прекрасно. Положите его на операционный стол. Вспрысните в шею анестезирующий препарат. Нет, не то, вспрысните раствор «либерана № 707». Так. Теперь мы снимаем черепную крышку…. О, какой мозг!

Вот так… Теперь закройте крышкой голову. Прекрасно. Все швы сошлись. Перевязку. Воды. Воды, говорю вам. Дайте ему вздохнуть оксигеном… Что? Пульс? Прекрасно. Он приходит в сознание. Перенесите его на постель. Пульс. Так. Он открыл глаза… Друг мой, вам придется до вечера сохранить полный покой… А вечером…

— Можно мне видеть Янти?..

— О, да. Вечером. Вечером вы ее увидите в Дворце Земли. Там сегодня будут показывать на трехмерном фотофоно-экране прелюбопытные вещицы. В вашей Америке все вверх дном.

— В моей Америке. Почему же она моя? — Бэрд Ли, лежа на койке, пожал плечами.

— О, разумеется, — воскликнул профессор Гафтер, — она столько же моя теперь, как и ваша. То есть — ничья.

Мир, сударь, потрясен нами в самых основаниях своих… До приятного свидания. Развлекайтесь. Если угодно, включите радио: весь мир сейчас кричит о том, что рушатся, так сказать, основы мировой, ха-ха, культуры.

— Ну, — сердито проворчал Бэрд Ли, — мы эти штучки знаем, кричат о мировой культуре, а разумеют собственные несгораемые шкафы…

— Именно так. До приятного свидания.

Профессор Гафтер оставил Бэрда Ли на койке в саду. Над Бэрдом Ли шелестели шелковистые листья клена; сквозь них порой пробрызгивало золотом солнце. По веткам клена прыгал черный дрозд и задорно насвистывал веселую песню. Бэрду Ли стоило протянуть руку и дернуть за шнурок, чтобы тотчас разверзлась черная пасть подвешенного к стволу клена громкоговорителя. Но Бэрд Ли медлил. От пережитых потрясений он смертельно устал.

Бэрд Ли не знал, что сделал хирург клиники Чинграу с его головой, ибо это врачебная тайна, а поданное ему профессором Гафтером перед уходом питье наполняло все существо бывшего американца приятной истомой сладостного покоя. И черная пасть с затейливой маркой радиографного агентства — «Всему свету», готовая изринуть поток новостей, застыла, раскрыв рот, в изумлении от необъяснимого равнодушия: Бэрд Ли от нее отвернулся.

Бывший американец, лежа на койке, подставлял свое лицо поцелуям то прохладным — ласкового ветерка, то горячим — солнца. Черный дрозд скакал по веткам и свистал неутомимо.

II. За черною чертою.

Самонадеянное и самодовольное мнение профессора Гафтера о могуществе хирургии и о крепости черепа Ли оправдалось, но не так скоро. К вечеру Бэрд Ли еще был очень слаб и не мог самостоятельно двигаться. О том, чтобы ему пойти вечером в Дворец Земли нечего было думать. Дежурный врач утешил бывшего американца, если только это было утешением, что и Янти еще не оправилась от ушибов, полученных ею при разрушении плотины горного завала. Только на следующий вечер Янти явилась в отделение клиники, где лежал Бэрд Ли. Она пришла с Никоном Стар, и Бэрд Ли поймал себя на неприязненном к нему чувстве.

Голова Янти была в повязке, но девушке не изменило ее обычное веселье. Она со смехом вспомнила, что Ли ни за что не хотел расставаться с ней, даже умирая: на эту тему в XIX веке был бы написан чувствительный роман. Бэрду Ли оставалось принять эту насмешку за оригинальное выражение благодарности Янти за то, что он спас ей жизнь, на что она и не намекнула, — очевидно, здесь считается самым обыкновенным делом, если человек с риском погибнуть спасает другого. Или, быть может, она думает, что обязана жизнью этому верзиле. Никон Стар тоже улыбался, вспоминая свой вчерашний разговор с Бэрдом Ли.

— Вы все еще исполнены скорби по поводу европейских и американских крушений… Могу вас порадовать: нью-йоркская биржа оправилась от потрясения, и акции вновь основанной сегодня утром компании «Эксплуатация Центральной и Северной Америки» в полдень котировались аль-пари, а к обеду — с премией в два доллара. Новое предприятие объявило, что оно будет работать вот именно теми методами, какими здесь работаем мы, то есть теми, что вызвали вчерашнее землетрясение. Это имеет успех: никто не сомневается, что землетрясение вызвано именно нами, а груды камня, дым и огонь с чисто американской силой рекламируют силу наших методов. А между тем рабочие фабрик, разрушенных землетрясением, вышли на улицы с плакатами, требуя национализации всей промышленности и торговли. Образованы Советы Рабочих Депутатов, а в Вашингтоне даже Реввоенсовет… Словом, все идет, как по писаному…

Бэрд Ли слушал почти безучастно, решая совершенно неожиданно для него возникшую проблему, какие отношения существуют между Янти и Никоном Стар.

«Неужели я влюблен», с ознобом подумал Бэрд Ли, испытывая примерно такой же испуг, как если бы он почувствовал ясные симптомы тифа или чумы.

Когда они втроем спускались в прохладный вестибюль Дворца Земли, бывший американец улучил минутку и спросил Янти:

— Неужели вам нравится этот верзила?

— О ком вы говорите?

— О нем, — Бэрд Ли указал глазами на Никона Стар.

Янти взглянула вслед Никону и сказала:

— В самом деле, у него стройная фигура…

— И, кроме того, гм, он вырвал вас, так сказать, из объятий смерти…

— Да, ваши руки были похожи на руки мертвого. Однако, он отказался лететь на аэроплане, сопровождая в клинику меня, а остался с вами.

— Почему же?

— Потому что ему было интереснее призвать к жизни вас. А что выживу я, это он видел…

Бэрд Ли почувствовал, что ревность его напрасна: эти люди были очень мало заняты собой, всецело поглощенные борьбой за других… Бывший американец задумался и умолк. Он молча следовал за Янти и Никоном Стар и сел на ступень в стандартном зале рядом с ним, а не с Янти, предоставив сидеть им рядом…

Никон Стар повернулся к Бэрду Ли; на его лице была все та же добродушная усмешка. Он сказал:

— Я надеюсь, что ваш темперамент человека Далекого Заката вам сегодня не изменит и вы попросите слова…

— Кому и что я мог бы здесь сказать?

— Здесь! — воскликнул Никон Стар, — я забыл вам сообщить, что наша страна сегодня вызвана для объяснений гильдиями Великобритании, — пожалуй, даже не для объяснений, — они нас хотят судить. Стандартные залы Австралии, Канады, Англии, Капленда, Египта, Индии — полны сейчас рабочими разрушенных землетрясениями гильдейских фабрик.

Никон Стар усмехнулся и прибавил:

— Гордое здание Лондонского Гильд-Голла тоже разрушено землетрясением, и совету британских гильдий пришлось в первый раз собраться в стандарт-голле Лондона…

— Вы приняли вызов?

— Да. Почему бы нет.

— Но, если это суд, он может вынести решение, которому вы откажетесь подчиниться…

— Всего вероятнее.

— Они захотят принудить вас выполнить их решение.

— И что же?

— Армия и воздушно-морской флот Великобритании поставлены уже в боевую готовность. И тогда — суд пустая формальность, ибо война уже началась…

Бэрд Ли сам удивился спокойствию, с каким сам произнес эти слова.

Никон Стар вернулся к тому, с чего начал:

— Вы могли бы выступить свидетелем в этом суде. Наша армия тоже мобилизована, как вы знаете, потому что я вижу значок и на вашем плече. Никто еще из европейцев не видал нашей армии в работе, кроме вас. Вы можете явиться свидетелем того, что вы видели, если уже обрушенные колокольни их храмов недостаточно красноречивы…

— О, я уверен, что они хотят нас стереть с лица земли…

— Нас. Вы сказали «нас»?

— Да.

Никон Стар протянул Бэрду Ли руку, чтобы «обменяться с ним рукопожатием», — обычай, который долее всего хранился в Америке. Бэрду Ли этот знак приязни теперь показался забавным, но он, однако, взял протянутую ему руку и потискал ее своею правою рукой.

Между тем, сигнал известил, что собрание начинается. За черною чертою, разделявшей стандартный зал Дворца Земли пополам, молниеносно открылось делегатское собрание британских гильдий в Лондоне. На ступенях не было ни одного свободного места. Лица англичан были сумрачны. На трибуне за черною чертой появился Лонг Ро — директор гильдии манчестерских ткачей.

Бэрд Ли не мог удержать восклицания, увидев приятеля на лондонской трибуне. Лонг Ро тоже увидел его и слегка наклонил голову. Движение в зале улеглось, — англичане с угрюмым любопытством смотрели через черту зала на обитателей Новой Страны, бросившей, как думали теперь многие, вызов всему миру. Речь Лонга Ро была короткой:

— Товарищи. Всем вам известно, что на землю обрушилась катастрофа, возвращающая нас к древнейшим временам нашей старушки-земли. Она помолодела. В ней пробудился прежний пыл.

Катастрофу связывают с работами, произведенными в Новой Стране, и сами руководители последней склонны думать, что это так. Возможно, что это бред безумия, но в одном они правы, в том, что мир людей должен быть объединен, иначе затеи в какой-либо одной стране грозят непоправимыми бедами в другой. Мир, повторяю я, должен быть объединен в его технической культуре.

Уже было один раз, когда мы, почитая себя революционерами, сделали роковой шаг назад. Вы знаете, что это было в тот момент, когда мы овладели всем производством наших островов и нам оставалось совершить вслед за политической революцией и техническую… Что произошло?

Несколько миллионов людей должны были перейти к новым формам труда. Победив, рабочие нашей страны оказались перед дилеммой: или путем кратких, но чудовищных страданий перейти революционным порядком к новой организации труда и техники или вернуться к прежним своим станкам. Голод и усталость принудили нас ко второму решению. А это в области социально-политических отношений повело нас к основанию столь уродливых образований, как наши гильдии.

Теперь катастрофа другого порядка снова ставит перед нами тот же самый вопрос. Техническая революция произошла, миновав нас, в Новой Стране, — и вот содрогнулся весь мир. Большинство наших фабрик лежит в развалинах. Гильдия ткачей, готовая еще вчера видеть в Новой Стране своего союзника, от которого она получила сырье, теперь колеблется, смущенная новыми предложениями не возобновлять производства, а перенести его в колонии. А разве в колониях не произошло землетрясение?

Если мы хотим настаивать на прежней технике, включая в это слово и «антропотехнику», то есть управление людьми и социально-политическим строем, то мы тем самым становимся во враждебное отношение к Новой Стране. Помните, что они не только потрясают мир, но они, владея революционными техническими способами, могут вступить с нами и в соревнование.

Наши ткацкие станки и в конце двадцатого века остаются в основе своей похожи на станок первобытного дикаря. В Новой Стране смеются над нами: там совершенно покинут наш дикарский нелепый ткацкий станок, и построены рациональные машины для производства тканей, подобных удивительно прочным покровам так называемых «низших животных», — назову хотя бы чешуйчатые ткани, прочность которых основана на геометрических свойствах их рисунка... А мы все еще гордимся Жакардовым станком.

Товарищи. Многие наши фабрики разрушены землетрясением. Восстановлять их, значит — воевать с Новой Страной. Если нет, то это означает взять от нее ее революционную технику, в том числе и технику общества, и произвести таким образом социальный переворот в нашей стране. Для меня он является неизбежным, — разница в сроках и в напрасных страданиях, если мы захотим еще раз с упрямством муравьев восстановить свой муравейник…

Лонга Ро проводили с эстрады угрюмым молчанием. На смену ему вышел на трибуну гильдий Керим-Оглы, сторонник нео-империалистов и переноса фабрик Англии в колонии. Его первое слово было:

— Война…

И оно было покрыто криками и воплями:

— Война Новой Стране!..

Слова сухого и горячего араба были похожи на выстрелы из малокалиберной винтовки. Он призывал к священной войне против варваров Востока… Хотя морские и воздушные базы Великобритании и других держав во многих местах и пострадали, но соединенные морские и воздушные силы великих держав еще достаточно велики, чтобы привести в повиновение бунтарей Турана.

Бэрд Ли вскочил со ступени и закричал в сторону второй половины зала:

— Безумные! Вы не понимаете…

Крик бывшего американца замер на полуслове: он вдруг увидел, что, словно сдунутая ветром дымная завеса, все, что было видно и слышно из-за черной черты зала, мгновенно пропало…

Бэрд Ли растерянно оглянулся и сел. Янти рассмеялась. Никон Стар с добро душной усмешкой утешил Бэрда Ли:

— Ничего. Это просто нас «лишили слова». Вы забыли, что мы в собрании гильдий и на положении «публики». Вы должны были испросить сначала разрешение президиума гильдии и, конечно, вам разрешат. Не волнуйтесь, нас сейчас включат опять.

Несколько минут жители Новой Страны хранили важное безмолвие, а Бэрд Ли «собирал себя», подобно жокею, собирающему лошадь перед решительным гитом дэрби, потом опять включили фотофоно-экран, и перед Бэрдом Ли встало снова видение взволнованного моря человеческих лиц в собрании британских гильдий. На трибуне был снова Лонг Ро. Он сказал:

— Вы слышали крик из публики. Если вы еще не обезумели совсем, то выслушайте этого человека. Это Бэрд Ли — американец. Он с истинно англо-саксонскою отвагою пустился, рискуя жизнью, в исследование Новой Страны, где ему все открыто. Выслушайте его. Правительство Новой Страны просит об этом, потому что оно считает войну с вашей стороны предприятием бессмысленным, ибо располагает подавляющим превосходством техники, — таково его заявление. Вы не склонны верить ему самому, так выслушайте американца, успевшего кое-что узнать о Новой Стране.

Среди иронических возгласов и насмешливых аплодисментов с английской стороны и невозмутимого безмолвия со стороны Дворца Земли Бэрду Ли было предоставлено слово, и он поднялся по внутренней лестнице на столпообразную эстраду Дворца Земли.

— Только помните о черной черте и о моей туфле, — напомнила Янти о невидимой преграде, разделяющей половины зала, — черта эта разделяет и круглую площадку трибуны пополам.

Бэрд Ли встал в полукруге по сю сторону площадки и обратился лицом туда, где с жуткой явью представало живое изображение того, что происходило за тысячи километров отсюда. Не верилось, что обе половины зала разделены невидимой и глухой стеной. Но Бэрд Ли не забыл случая, о котором напомнила Янти, когда она, возмущенная речью Софуса Лоджа в английской палате общин, швырнула в него своей туфлей, — и туфля, ударясь о незримую преграду, упала у черной черты зала.

Бэрду Ли вспало в мысль воспользоваться этой стеной для ораторского эффекта. Он, внезапно для обоих половин зала, бросился вперед по площадке трибуны и сам был поражен, когда был отброшен назад невидимой преградой… Бэрд Ли упал. Обе половины зала были взволнованы его непонятным поступком.

С трудом поднявшись на ноги, бывший американец воскликнул:

— Вы хотите войны, так знайте, что все ваши вооружения ничто перед теми орудиями труда, какими располагает Новая Страна. Она отбросит вас назад с не менее неотразимой силой, чем разделяющая нас стена.

Я много здесь видел собственными глазами и ни за что не поверил бы, если б мне то, что я видел и знаю, кто-либо раньше рассказал. Я не знаю средств и способов защиты, которые выдвинет против вас Новая Страна. Знаю одно, что слепая стихия, — а вы в своей животной ненависти являетесь именно слепой стихией, — бессильна против нашей техники. Лонг Ро прав, вы неудержимо стремитесь к гибели. Война вас погубит скорее, — так начинайте же войну…

Рядом с Бэрдом Ли внезапно на трибуне появился Никон Стар.

— Она уже началась, — прервал он речь Бэрда Ли: над Эмбенской сверхобластной централью кружат ваши аэропланы и разливают потоки ядовитых газов. Мы будем защищаться. Война!

Фотофоно-экран померк, и за черною чертой зала оказалась немая пустота.

III. Страничка из учебника истории.

— Что же будет теперь? — воскликнул Бэрд Ли.

— Будет нечто такое, что, выражаясь языком ваших собратий по перу, «не поддается описанию».

В самом деле, события, которые последовали после начала Великобританией военных действий против Новой Страны, были грандиозны и имели неисчислимые последствия. Лучше всего мы сделаем, если возьмем ту страничку из учебника истории для школ второй ступени, где описываются эти события. Учебники имеют то преимущество перед многотомными историями и велеречивыми эпопеями, что говорят кратко, сильно и выразительно.

«Гибель Британии произошла оттого, что англо-саксы и в последней войне с Новой Страной оставались до конца верны своим историческим принципам, среди которых на первое место следует выдвинуть начало соревнования. Британцы не ожидали, что им придется сражаться с врагом, вооруженным не оружием, а орудиями труда. Стратегия англичан, выработанная на основании опыта войн первой половины века, была рассчитана на внезапное и молниеносное поражение жизненных центров противника, — это называлось «стратегией узлов». Однако, оказалось, что для такого удара Новая Страна неуязвима.

Первое столкновение произошло на полигоне Эмбенской центральной станции. Эскадра Британии пролила над полигоном сернистый этил, газ, который получил тогда гордое название «царь ядов», и думали, что от него нет спасения, — этот газ при опытах на годы убивал всякую жизнь в почве.

Но над Эмбенской централью, — она подземная, как и все сооружения в Новой Стране, — земля оказалась залитой водой и засеянной ксантофлором, а в воде были примешаны большие количества глубинных морских водорослей, именно тех, которые живут и питаются водою, насыщенной сероводородом. Для этих водорослей всемертвящий «царь ядов» оказался самою приятной и питательной пищей. Они пышно разрослись, усваивая его нацело, ибо это был сернистый этил; ксантофлор погиб, но газы были обезврежены в несколько часов.

Когда же ядовозы вернулись на свою базу для того, чтобы запастись новым грузом яда, то оказалось, что аэродромы и склады заросли высокими и густыми рощами невиданной и гигантской травы, похожей на бамбук, посеянной аэропланами противника.

Босфор, Гибралтар, Суэзский канал, а равно и новый морской канал, соединяющий Черное море с Каспием (Гирканом), были противником также засеяны с аэропланов, которые именовались пылесеями, какой-то чрезвычайно быстро растущей водорослью, в которой путались и застревали винты дредноутов и крейсеров. Таким образом, был парализован и весь флот Великобритании.

Вообще, противник неотступно и планомерно держался одного тактического приема, — парализовать все силы противника, ничего не уничтожая и никого не убивая. В первый раз за всю историю человечества война, которую вела величайшая мировая держава, превратилась в веселый фарс. Тогда правительство Великобритании решило нанести Новой Стране последний удар.

Предполагалось, что весь воздушный флот островов поднимется сразу с максимальным грузом взрывчатых веществ и в один час засыплет всю Новую Страну на протяжении от Эмбы до Памира бомбами колоссальной разрушительной силы. План этого «посева» не мог быть скрыт и был предотвращен армией Новой Страны совершенно неожиданным способом, изобретение которого в Америке связано с именем одного бывшего американца Бэрда Ли, который британской гильдией ткачей был командирован в Новую Страну военным шпионом[8], но тоже перешел на враждебную сторону.

Бэрд Ли, как и следовало ожидать от манчестерского ренегата, изобрел «аэроткань». В то время, как британские самолеты снаряжались для дальнего полета, над островами Англии внезапно появились целой тучей в несколько десятков тысяч аппаратов аэропланы типа пылесеев. Они разделились на две группы: первая понеслась стройным рядом с юга на север и с севера на юг, выпуская после себя тонкую и легкую нить, — это была основа аэроткани; между тем, другая группа самолетов начала, подобно челнокам в ткацком станке, переплетать основу нитями утока…

Аэропланы Новой Страны, появившись над Англией целой тучей, выпускали бесчисленные нити, которые покрыли острова легкой, но прочной сеткой, приостановив всю жизнь.

Истребители, поднявшись для погони за врагом, наткнулись на падающую сверху сеть и запутались в ней. Сеть медленно опускалась и накрыла своими редкими петлями всю Великобританию от Оркнея до Фальмута и от Корка до Ярмута…

Вся страна и Ирландское море оказались под тонкой, но очень прочной паутиной из неведомого материала, напоминающего вискозу (искусственный шелк). Воздушно-морские эскадрильи Англии не могли выпутаться из паутины, остановившей и все автомобильное и железнодорожное движение… Лондон был беззащитным, и если бы военные вожди Новой Страны захотели применить к противнику те способы войны, какие практиковал он сам, то это было бы очень легко сделать.

Вместо этого пылесеи носились вдоль английских берегов, в Ламанше и в Немецком море, разливая какую-то белую жидкость, похожую на известковое молоко. Через несколько дней было замечено, что воды морей, окружающих Англию, приобрели заметный молочный оттенок. Анализ, сделанный во многих лабораториях, показал одно и то же, что морская вода кишит какими-то корненожками, весьма похожими на тех, из скорлупок которых в меловую эпоху слагались земные пласты в десятки километров мощностью.

Море вокруг Великобритании быстро мутнело, окрасив морские течения далеко вокруг молочною рекой. Через десять дней, которые понадобились на то, чтобы распутать и разорвать над страной накинутую на нее сеть, вода в прибрежных водах стала похожа на жидкую кашицу, в которой с трудом пробивались моторные суда. А еще через десять дней воды Ламанша застыли, подобно гипсовой отливке, и из Шербурга в Портленд и из Дувра в Кале посуху на лыжах перебрались первые смельчаки. Англия превратилась в полуостров, а ее великолепные гавани и бухты продолжали обрастать мелями и рифами… из отложений мельчайших раковин.

Продолжать борьбу при этих условиях было бессмысленно. Америка, которая созерцала в полной боевой готовности борьбу, предложила противникам свое посредничество. Англия согласилась первая вступить в переговоры о мире. Перемирие было заключено в Бендер Абассе, и в Дэли в стандартном зале открылись мирные переговоры, которые были, в сущности говоря, переговорами об унификации мирового хозяйства».

Так рассказывают учебники о величайшей победе, когда-либо одержанной в мире. Вместе с тем была одержана и другая победа, значение и смысл которой мы и не решаемся определять.

Бэрд Ли был на вершинах упоения. То, что он предложил применить к Великобритании, так сказать, смирительную рубашку для технического мира, было эпизодом мало значительным в общих очертаниях мировой борьбы, но Америка подняла вокруг этого события неслыханный и невиданный шум.

Еще не были разобраны развалины небоскребов, а уж подле них в сараях из волнистого железа выли ротационные машины, печатая портреты американца Бэрда Ли, величайшего изобретателя всех времен и народов, гениальнейшего из всех журналистов Нового Света (так еще продолжали именовать в патетические минуты американцы свою страну). Бэрду Ли платили за интервью по пятидесяти долларов за слово.

Образовался новый газетный трест, который предлагал Бэрду Ли десять миллионов долларов за его дневник во время пребывания в стране Чинграу…

У Бэрда Ли начались головокружения и странные боли в теменной части головы. Янти посоветовала Бэрду Ли обратиться снова в клинику Чинграу:

— Я боюсь, что это отголосок того дня, когда прорвалась плотина и вы не хотели меня освободить от своих объятий…

Она лукаво усмехнулась, у Бэрда Ли крепко застучало сердце.

Профессор Гафтер подверг череп Бэрда Ли подробному обследованию. Он просвечивал его, рассматривал с глубоким интересом посредством ультрамикроскопа[9].

— Гм. Поразительно. Невероятно, — бормотал профессор, — мой друг, признаюсь, прошлый раз я воспользовался тем, что ваша черепная коробка раскрыта, и удалил, в виде опыта, одну из мозговых извилин. И, представьте себе, я сделал это недостаточно чисто, — мозг ваш регенерирует дефект. Осталось там всего несколько клеточек этой извилины, и, представьте себе, они разрослись… Нет, нет, это не соединительная ткань, — это именно то корковое вещество мозга, в котором заключено все… Мой друг, вы не чувствуете себя немножко, как бы это деликатнее выразиться… американцем, что-ли?..

Бэрд Ли вспыхнул:

— Сударь! Что за странный вопрос, вы знаете, что я американец…

Профессор Гафтер грустно развел руками:

— Есть вещи, перед которыми бессильна и наша хирургия… Мне остается предложить вам полный покой. Располагайтесь в нашем саду, отдыхайте…

— Можно ли мне принимать гостей?

— С разбором, мой друг, с большим разбором. Принимайте гостей, но таких, к которым вы совершенно равнодушны. До свидания, сударь…

Бэрд Ли расположился на покойном кресле под развесистым кленом, по веткам которого прыгал и насвистывал веселую песню черный дрозд. К одной из веток дерева был прикреплен рупор громкоговорителя. Бэрд Ли закурил трубку, пыхнул дымом и включил антенну. Пасть громкоговорителя разверзлась потоком сообщения:

«Американец Бэрд Ли предложил известной компании «Сэнлайт»[10] вложить свои капиталы в организуемое им общество для торможения земного шара. Мысль Бэрда Ли гениальна по своей простоте: тормозя земной шар, мы превращаем его живую силу в тепло. Таким образом, повышается средняя годовая температура во всем мире; Гренландия и Сибирь превращаются в страны с субтропическим климатом. Тормозя землю, Бэрд Ли надеется, понизив скорость ее полета вокруг солнца, приблизить нашу планету к нему, увеличив тем самым количество получаемого тепла…»

Дрозд в ветках громко засвистал. Бэрд Ли нагнулся, поднял с дорожки камушек и швырнул в певца. Дрозд смолк, перепорхнул и улетел…

Бэрд Ли блаженно закрыл глаза, слушая хриплый крик из рупора… Он не услышал по дорожке легких шагов и очнулся только от прикосновения нежной руки к своей щеке: он раскрыл глаза, — перед ним стояла Янти.

— Вам разрешено принимать гостей?

— Да, да. Я очень рад. Разрешено тех, к кому я совершенно равнодушен… Янти, о, как я рад. Послушайте, что он поет… Как он поет…

— Не волнуйтесь так. И вспомни, что если называешь меня Янти, то говори мне «ты».

Бэрд Ли почувствовал, что настала решительная минута, и под рев громкоговорителя, который славил его имя по вселенной, сказал:

— Янти, будьте моей женой. Мы затормозим с вами земной шар.

Янти поморщилась и указала рукой на пасть радио:

— Прекратите, умоляю вас, этот рев…

Испуганный Бэрд Ли дернул за выключатель. Настала тишина, и в ней шелковый шелест листьев клена… А где-то вдали свистал дрозд…

— Вы это серьезно? — после тихого раздумья спросила Янти.

Бэрд Ли вскочил на ноги и стал уверять Янти в пламенности своих чувств. Он звал ее в Америку, ссылался на номер своего текущего счета в английском банке, показал ключ от своего сейфа, разрушенного землетрясением в Нью-Йорке, наконец воздел руки к громкоговорителю, как бы призывая и его в свидетели любви… Наконец, обессиленный и уверенный в ответе, Бэрд Ли театрально упал в покойное кресло и смолк.

Янти покачала головой и сказала:

— Я вижу, что серьезно… Но ведь я одна из невест солнца…

Бэрд Ли взглянул на девушку изумленно и схватился за ту именно часть головы, над которой произвел операцию профессор Гафтер.

— Невеста солнца? Что это такое?

— Да, — спокойно объяснила Янти, — моим мужем будет тот, кто согласится со мной последовать туда…

Она указала рукой несомненно в небо.

Бэрд Ли потер темя ладонью и сказал:

— Но ведь я вам предлагаю ехать в Америку.

— А я вам предлагаю лететь туда…

— Но, позвольте, ваш жест очень неопределенный.

— О, нет. Я указываю рукой примерно то место, откуда нам, будь сейчас ночная тьма, светили бы плеяды. Вот в той именно части вселенной мы избрали планету для заселения… Она похожа на нашу землю по общим условиям, но, повидимому, не населена людьми. Мы отправили уже туда в снарядах несколько пар. Я тоже избрана для такого замужества, если найдется человек, достойный невесты солнца…

У Бэрда Ли закружилась голова. Он быстро прикинул в уме два проекта: торможение земли на средства мыловаренной компании и путешествие на неведомую планету.

— Да, Янти. Если вы согласны считать, что это будет нашим свадебным путешествием, то я готов лететь с вами. Представьте, что вам там не понравится, ну, мы и прилетим обратно. Не так ли? И тогда в Нью-Йорк.

— Оттуда еще никто не возвращался, — покачала Янти своей упрямою головкой.

Бэрд Ли начал сумрачно: — Это, вероятно, потому… — но кончил весело, — что там очень хорошо. Я согласен, Янти!..

* * *

Свадьба Бэрда Ли и Янти была вскоре скромно отпразднована, и они в назначенный час мирно отлетели в иной мир, обозначенный в звездном каталоге под номером: 00345875-678097-А-75.

Примечания

1

Первые две цифры означают часы, следующие две — минуты. Так, 0704 — означает семь часов и четыре минуты полуночи, счет на 24 часа.

2

Участниками.

3

Радиоузел близ Нью-Йорка.

4

Ювенильными водами в геологии называют, в отличие от наземных и атмосферных, воды некоторых источников, которые, как предполагают, впервые выходят на дневную поверхность, родившись в глубине земли. Таковы воды некоторых кавказских ключей, например нарзана.

5

Древнее имя Каспийское моря.

6

Гравитационное поле — силовое поле мирового тяготения.

7

Джин — хлопкоочистительная машина.

8

Ошибка, которая не чужда учебникам, — мы же знаем, что Бэрд Ли никогда не был шпионом.

9

Сверхмикроскоп, дающий очень большое увеличение, изобретен Павлом Флоренским в начале XX века.

10

Фабрика мыла «Солнечный свет».

Content

Григорьев Сергей Тимофеевич Гибель Британии [журнальный вариант]

Сергей Григорьев Гибель Британии

От редакции

Московские факиры

I. Гильдия британских ткачей.

II. Трамплин в неизвестное.

III. Фокусы новых факиров в Москве.

IV. Колеса в башмаках.

V. «Абсомбра».

VI. «Чинграу».

VII. Замкнутые круги.

VIII. Радио-парламент.

Новая Страна

I. Постройки из сгущенного тумана.

II. Электропауки.

III. Война с тенью гор.

Гибель Британии

I. Смелая операция.

II. За черною чертою.

III. Страничка из учебника истории.

Примечания