Современный чехословацкий детектив

Эдуард Фикер (1902–1961) — один из основателей чешского детектива — хорошо известен советскому читателю. Сюжет его романа «Девятнадцатый километр» (1960) связан с разоблачением шпионской деятельности западных разведок на территории ЧССР.

Роман Вацлава Эрбена «Смерть художника-самоучки» (1978) рассказывает о загадочном в своей немотивированности убийстве в замке старинного чешского городка. Описание расследования интересно раскрывает психологические аспекты современного искусства.

Эдуард Фикер

ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ КИЛОМЕТР

© Eduard Fiker 1960

Перевод Н. Аросевой

Редактор Т. Горбачева

1

На столе моего служебного кабинета два телефонных аппарата. Один подключен к коммутатору. Второй — прямой. И номер его столь строго засекречен, что было бы неудивительно, если б набирать его разрешалось только в темноте. В то время, с которого я начинаю свой рассказ, этот второй телефон обслуживал исключительно важную операцию — «Зет-58». Номер этот ни у кого не записан. Кому нужно, хранит в памяти. Аппарат снабжен даже специальным устройством, которое приводит звонок в действие лишь после того, как автомат фиксирует, откуда звонят. Это всего на несколько секунд задерживает соединение.

Стало быть, звонок этот всегда означает, что будет передано важное сообщение, которому необходимо уделить особое внимание. Трубку же первого аппарата, соединяющего через коммутатор, я снимаю куда спокойнее. Так снял я ее и в тот самый день, когда уверенность моя, что у нас все в порядке, была тверда и непоколебима.

Звонил Карличек. Карел Карличек из уголовного розыска. Спросил, не обрадует ли меня его посещение.

Быть может, вы уже слышали о Карличеке. Если же нет, то эта история даст вам о нем полное представление.

— Посетить меня вы можете, Карличек, и это меня, безусловно, обрадует, ведь мы не виделись уж не помню сколько времени. Что у вас там?

— Заботы, заботы, товарищ капитан, — с непривычной серьезностью ответил тот.

— Личные?

— Отчасти. Можно даже сказать — по большей части.

— А по меньшей?

— Меньшая связана с большей, — довольно неопределенно ответил он.

Года три назад Карличек женился, причем, как оно бывает, за невестой ходил недалеко. Девушка вместе с ним работала в уголовном розыске. Ничего экзотического — сотрудница архива. Они с Карличеком сумели столковаться и обогатили человечество мальчонкой со значительным, хотя еще, естественно, не вполне зрелым чувством юмора.

— Хулиганом растет, — пожаловался в трубку Карличек. — Стоит мне проявить строгость — бабушка заступается, а мать только хохочет…

Такая тема, разумеется, не совсем подходила для служебного телефона, хотя бы и с несекретным номером. И я попытался сократить беседу.

— Приходите, Карличек. Меня интересует именно меньшая часть ваших забот — если она вообще имеет ко мне отношение. Что до остального, то вы ведь знаете — я не женат и даже не имею детей.

— Н-да, бывают в жизни упущения… — начал он философски, но я тотчас парировал:

— Вас самого едва не постигла такая же участь! Я не разбираюсь ни в вопросах брака, ни в детишках, только полагаю, хулиганы-то бывают постарше вашего младенца.

— Каждый хулиган был когда-то младенцем, товарищ капитан. — В тоне Карличека сквозила горечь. — Если ребенок с корнем вырывает из горшка азалию и посыпает землей всю квартиру, то он — хулиган в зародыше. Большинство нынешних отцов этого не замечают. Меня же, к счастью, предостерег конкретный случай. Именно о нем и поручено информировать вас.

— Почему меня? — с неудовольствием осведомился я.

— Потому что на этом случае я построил весьма серьезную дедукцию.

— Да ну, неужто вы сами?

«Дедукции» Карличека бывали порой устрашающе дерзки.

— Я сам, — подтвердил он. — И мне сказали, что за свои идеи я должен и ответственность нести сам. Идея, видно, хороша, раз меня посылают узнать ваше мнение.

— А своего иметь они не решаются? — досадливо ввернул я.

— Видимо, нет. Если разрешите, я сейчас же и прибуду. Дело-то спешное.

Повезло Карличеку — в тот день я был в хорошем настроении и потому лишь слегка испугался обещанной «дедукции», решив выслушать ее с легким сердцем. Как только мне удалось закончить с ним разговор, я удобно вытянул ноги под столом. Завтра воскресенье, и я в кои-то веки смогу провести его в спокойной обстановке…

Было летнее утро. Всю зиму жду я таких вот погожих дней, когда небо дышит покоем, и нет мне дела до того, что при всем при том я помаленьку старею.

Кто ценит мир и покой, тот, естественно, должен его оберегать. Поэтому я рад, что работаю над тем, над чем я работаю; правда, порой это бывает чертовски беспокойно…

Чтоб вам было понятно: все нити операции «Зет-58» держал наш полковник, а мой отдел помогал дергать за них. Ни одну нельзя было ни слишком ослаблять, ни чересчур натягивать. Лопнет — беда! Поэтому у нас не только не было никакого покоя, но работали мы в весьма сильном напряжении.

В эту операцию, в которой радиослужба нашей контрразведки выполняла не совсем обычную роль, были частично посвящены некоторые сотрудники уголовного розыска, в том числе и Карличек. Но только на первом этапе. Дальнейшее их уже не касалось, более того, им было приказано абсолютно все забыть.

А суть операции «Зет-58» сводилась вот к чему.

Один гражданин нашей республики, немецкого происхождения, по профессии электротехник, некоторое время назад гостил у своих родственников в Западном Берлине. Однажды в ресторане с ним познакомились некий Эрих Людвиг, откровенный нацист, и Элишка Мадер, в свое время выдворенная из Чехословакии. Вследствие вполне понятного заблуждения они решили, что этот наш гражданин словно специально создан помогать им. Вскоре к ним присоединилась еще одна личность, назвавшаяся Баумайстером. У Баумайстера был превосходный автомобиль, и он бескорыстно покатал нашего гражданина и того нациста с нацисткой. Перед расходами он не останавливался и до небес превозносил западный образ жизни. Эти три героя недолго колебались, прежде чем предложить нашему гражданину шпионскую работенку. Тот согласился без колебаний — в характере у него была заложена изрядная доза азарта.

Его отвезли в особняк на Тиль-аллее, где устроили экзамен по радиоделу. Радости не было конца: наш электротехник отлично разбирался в радиоаппаратуре и с ходу смекнул, как обращаться с необычной рацией, которую ему показали. И большая игра началась. Наш гражданин заполнил анкету, позволил себя сфотографировать и снять отпечатки пальцев. Ему выдали паспорт на имя Августа Майера — этот документ должен был служить отличной рекомендацией в определенных кругах. Кроме того, присвоили подпольную кличку Ноймайстер и выдали паспорт также и на это имя.

Дело было поставлено с размахом. «Августа Майера» посадили в американский военный самолет, который, вылетев из западноберлинского аэропорта Темпельгоф, дерзко пронесся над территорией ГДР и приземлился во Франкфурте-на-Майне. Там его обучили работать с передатчиками, пользоваться тайными «почтовыми ящиками», добывать информацию и передавать ее шифром, кодом, тайнописью и прочими хитроумными способами. Набравшись таких познаний, наш гражданин вернулся на родину и несколько дней сидел тихо, не исключая, что за ним следят. Лишь после этого он решился сообщить обо всем органам государственной безопасности. Предлог для этого он выбрал как любитель, однако не из худших: поднял шум, что у него-де вытащили бумажник, заявил в отделение общественной безопасности, и когда там позаботились, чтоб его услышали люди посвященные, он описал свои берлинские приключения со всеми подробностями.

Ему велели пока ждать. Ждал он полгода, и мы, естественно, тоже. Затем по почте пришла открытка, подписанная: «Сильвестр». Столь долгое время, видно, понадобилось его «шефам», чтоб увериться в его искреннем желании сотрудничать. «Майер» расшифровал текст открытки и узнал, что ему приказано наведаться к тайнику под девятнадцатым километровым столбом на шоссе Прага — Бероун.

«Майер» оповестил нас условленным знаком. И тогда в газетах появилась заметка, что задержан карманник-рецидивист; гражданина нашего, как пострадавшего, вызвали в качестве свидетеля, а уж то, что он рассказал, объяснять нет нужды.

Операция «Зет-58» взяла старт.

Если хотите подробностей — я могу нагромоздить перед вами такую гору документов и протоколов, что меня за нею и видно не будет, стань я хоть на цыпочки, а ростом я не так уж мал. Теперь-то можно рассказывать об этом все — операция давно завершена. Но в тот день, когда мне позвонил Карличек, этого еще нельзя было делать, хотя исполнение заданий шпионского центра в Западном Берлине мы взяли на себя еще годом раньше. Постепенно мы раскрывали деятельность иностранных разведок. То была борьба, ведомая с величайшей осторожностью. В тайнике у девятнадцатого километра мы находили остроумно сконструированные рации, целые блоки шифров, ключи к ним, коды, инструкции, химикалии и деньги — вознаграждение за «работу». Нам удалось сравнительно легко установить связь на коротких волнах с радиостанцией иностранного разведцентра, и мы мистифицировали его как хотели — впрочем, не чрезмерно, чтобы там не заметили нашей игры. Мы сбивали их с толку, дезинформировали, сами узнавая все больше и больше. Нам уже стали известны другие «почтовые ящики» на нашей территории. Кое-кто из агентов уже сидел у нас под замком, а их «работу» мы тоже взяли на себя. Целью нашей было разоблачить разведцентр в Западном Берлине и раскрыть резидентуру иностранной разведки в нашей республике. Возглавлял ее таинственный господин Некто, и мы терпеливо искали возможности добраться до него.

Возможность эта приближалась. Но все складывалось так странно — поначалу мы и догадаться не могли, что это она и есть.

Итак, в уголовном розыске кое-что знали о нашей операции. Однако я никак не предполагал, что личные заботы Карличека могут привести его к выводам, которые имеют отношение к «Зет-58». Встав из-за стола, я вышел в приемную, где в это время находились офицеры моей группы — Лоубал и Трепинский. Оба работают как часы, никогда не выходящие из строя, невероятно точные и надежные, похожи на парочку железных рыцарей с опущенным забралом, за которым не видно, есть ли там внутри человек со своими человеческими свойствами. Во всем они одинаковы, если не считать внешности, по которой только и можно их различать. Спрашиваю:

— А Гонзика тут нет? — И при этом случайно останавливаю взгляд на Лоубале, а тот отчеканивает:

— Будет через семь минут.

Ответ спокойный, точный и незамедлительный, как всегда, и уж если унтер-офицер Ян Тужима, в просторечии Гонзик, не вернется через семь минут, значит, мир полетел вверх тормашками.

— Я хотел попросить его приготовить для меня черный кофе, а для Карличека, как всегда, жидкий чай.

— Слушаюсь.

Я любил Лоубала и Трепинского, но они как-то не откликались на это. Только в последнее время я начал понимать, что сам виноват. Не нашел к ним подхода. Несколько лет назад я потребовал, чтобы их перевели в мой отдел — именно за их механически точную исполнительность; в ней-то я, в сущности, постоянно и с непонятной самому себе последовательностью их и утверждал. Боялся, что она откажет, что ли… Вот Карличек — другое дело. Карличека я понимал слишком хорошо — понимал если не его оригинальное мышление, то хотя бы то, как с ним надо обращаться. Мне его порой даже недоставало, хотя его детективная фантазия иной раз прямо-таки выводила из себя. В остальном был Карличек умница, с перспективой до гробовой доски сохранить мальчишеский облик. За толстыми стеклами очков прятались его прозрачные фиалковые глаза, и он часто и быстро моргал. Быть может, таким образом он уменьшал количество света, утомляющего зрение, но иногда казалось, что этим морганием он помогает выстраиваться своим мыслям. Все это нисколько не тормозило его речевых способностей, нередко доходивших до болтливости.

Одно время я подозревал, что Карличек — потомок Шерлока Холмса, детектива из детективов. Холмс, как известно, по одному взгляду на трость клиента определял, что дядя клиента по матери служил на флоте и потерял ногу на Бермудах. Прошу прощения, что останавливаюсь на этом, но ведь как характерно: гениальный Шерлок Холмс мог опростоволоситься в том случае, если б трость принадлежала не клиенту, а кому-то, у кого тот ее одолжил. Так что даже Холмсу не следовало исходить из непроверенных посылок. Из сказанного следует, что был Холмс мудрым — и немудрым и что порой он промахивался, хотя и попадал точно в яблочко. То же самое время от времени происходило и с Карличеком.

К сожалению, кое-кто до сего дня воображает, будто при социализме вместе с капиталистами и эксплуататорами исчезнет и тип так называемого детектива, к какому, бесспорно, относится Карличек. Работает он, правда, в оперативной группе надпоручика Скáлы, но редко умеет воздерживаться от самостоятельных суждений. Скала относится к этому разумно. Знает: без сообразительности, без размышлений не обходится даже обыкновеннейшая «ножная работа» по охране порядка. Но в сердцах Скала порой обзывает Карличека Клифтоном, Филем Вэнсом, Эркюлем Пуаро или именами других великих сыщиков, ибо некоторые фантастические «дедукции» Карличека совершенно обоснованно ему не нравятся. Однако Карличек не книжный детектив. Ведь все эти «следопыты» обычно, в хитром сговоре с автором, держали свои открытия при себе, чтоб в итоге оказаться умнее прочих. Карличек, напротив, спешит выложить свою мудрость, если только считает ее таковой, и поэтому, возможно, высказывает больше, чем знает. Но всегда в его умозаключениях можно найти нечто дельное.

Наконец Карличек пришел.

Он появился в дверях, постучаться в которые все равно было нельзя, так как они обиты с обеих сторон. Я встретил его радушно, и мы подсели к журнальному столику. Карличеку подали специально для него заваренный очень жидкий чай.

— Причина моего визита к вам чрезвычайно важна, — заговорил он, размешивая в чашке пять кусков сахара. — Сегодня у нас суббота. А во вторник к нам явился с заявлением некий кругловатый человек…

— Кругловатый? — переспросил я.

— Именно так, товарищ капитан. Разные бывают люди. Старо-ватые, грубо-ватые, толсто-ватые, ну а этот — кругло-ватый. Прежде всего ему округленно сорок восемь лет. Дату его рождения можно установить, лишь округляя. — Карличек описал обеими руками два полукруга, как бы показывая футбольный мяч. — Ибо родился он ровно в полночь. И священник с капелланом долго спорили, какую дату вписать ему в метрику: тридцать первое марта или первое апреля. А это ведь не лишено значения для новорожденного. Представьте, кто-нибудь родился в полночь с тридцать первого декабря на первое января — от того, как записать, зависит год рождения, а следовательно, и год поступления в школу или на военную службу…

— Так что же у него в метрике?

— Первое апреля. — Карличек пожал плечами. — Возможно, спор разрешили жребием. Я-то сразу посоветовал бы им вписать первое апреля, потому что тридцать первого марта его еще не было на свете, зато первого апреля он уже был наверняка.

Гм! В сущности, Карличек рассудил правильно.

— С вашего разрешения, — сказал он, бросая в чашку еще два куска сахара. — Но дата рождения этого человека — единственное, что можно выпрямить. Когда он садится, то горбится, спина у него делается круглой. Брови у него подняты полукружьями, так что на лбу собираются морщины. Сам лоб овальной формы, а над ним этакой дугообразной линией — волосы. Их очень много, даже слишком много для такого щуплого человека. Во всем остальном облик его имеет серьезные изъяны. У него круглые глаза, а нос, если смотреть в профиль, выгнут. Правда, не очень сильно, однако выпирает на лице больше, чем это было, пожалуй, приятно владельцу в молодости. Теперь-то ему все равно. Уголки губ опущены, и губы тоже образуют изгиб, потому что в том месте, где проходит тройничный нерв, они заметно приподняты. Если бы он носил усы, был бы еще один полукруг, но он гладко выбрит. Далее, у него весьма круглый подбородок. Одним словом, волосы, лоб, нос, подбородок, глаза, спина — все закругленное. Одного не могу понять: уши у него угловатые. Прямо-таки ромбовидные.

Я слушал с возрастающим интересом.

— Зовут его Бедржих Фидлер, — продолжал Карличек, — фамилия пишется через «ie» — Fiedler. Сына зовут Арнольд. Ему недавно исполнилось восемнадцать.

— Тоже округленно? Или ромбовидно?

— Нет, точно третьего мая в десять тридцать по Гринвичу. Дело в том, что он родился в Англии. Матери нет в живых. В сорок третьем году ее свело в могилу известие о гибели мужа.

— Этого кругловатого?

— Вот именно, по недоразумению. Речь шла о некоем Бедржихе Фидлере, чья фамилия пишется просто через «i» — Fidler. Англичане подчас не в состоянии правильно написать даже собственные фамилии… Опровержение опоздало. Остался сын Арнольд, который уже у нас, в Чехословакии, достиг восемнадцати лет. И как только он это сделал, исчез при загадочных обстоятельствах.

— Об этом и заявил отец?

— Не сразу — лишь через три дня. Поначалу отец не тревожился. Арнольд уехал из дому ровно неделю назад, в прошлую субботу, примерно в такое же время дня, на своем мотоцикле — и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Сегодня утром нашли его мотоцикл: был объявлен розыск, и патруль автоинспекции обнаружил его.

— Мотоцикл — это верный след, Карличек.

— Верный-то верный, да ведь еще важнее, куда он ведет, — не сдавался Карличек. — Дело в том, что мотоцикл брошен у девятнадцатого километрового столба на шоссе Прага — Бероун, и это наверняка как-то связано с «почтовым ящиком». Доказательства пока только здесь. — Он постучал себе пальцем по лбу, а то, как он поднес к губам чашку, ясно давало понять, что на данный момент у него все.

2

Единственным следствием этого эффектного сообщения было то, что я ощутил сильную досаду.

Как? Мотоцикл, брошенный возле тайника, и исчезновение его восемнадцатилетнего владельца? В себе ли вы, Карличек? — вопрошал я. Да нам-то что до этого?! Все это никак не вписывается в наше дело. Мы ведь знаем больше, чем вы можете предположить, и ни один след не ведет ни к какому юноше или мотоциклу. Все, что нам известно, не допускает никакой связи между ними, разве что мы были глухи и слепы. Вы ищете связь там, где просто случайность…

— А разве всякая случайность не есть, в сущности, следствие каких-то связей? — эту мысль Карличек высказал куда спокойнее, чем я — свои возражения.

— Да, но что и с чем вы связываете, Карличек? И почему так уверенно говорите о доказательствах, которые просто не могут существовать?

— Они существуют, товарищ капитан.

— В вашей голове.

— Она много размышляла, — поморгал Карличек. — Будьте добры, допустите хоть одно. Если бы вы узнали, что возле тайника найден брошенный мотоцикл, вы и без меня встревожились бы.

Я вынужден был согласиться.

— В таком случае, выкладывайте! Что вы сделали с этим мотоциклом и что вы о нем выяснили?

— С ним мы ничего не сделали и ничего не выяснили. Сделана только ошибка, причем неизбежная, поскольку патруль автоинспекции ничего не знал о тайнике. Их машина возвращалась из Бероуна и остановилась так близко от девятнадцатого столба, что ребята чуть дверцу об него не разбили, когда выскакивали, — боялись, видно, как бы мотоцикл из зловредности не уехал сам собой.

— Они осматривали место происшествия?

— Да. Их было четверо.

— В форме?

— Конечно. Великолепная реклама. Все равно что ходить на охоту под барабанный бой, даже еще похлеще. И машина была, так сказать, в форме — у автоинспекции окраска броская. Одним словом, парад хоть куда.

Я нахмурился.

— Надеюсь, тайник они не обнаружили?

— Этого только не хватало! — сердито сказал Карличек, допивая свое сусло. Он искренне, как и я, был зол на этот мотоцикл без хозяина. И все-таки я прочитал на его лице еще и какое-то тайное наслаждение — полетом фантазии, бешеной работой мысли.

— Долго они там копались? — спросил я.

— Целую вечность. Самое меньшее четверть часа. Это я еще смягчаю, потому что каждая лишняя минута будет раздражать вас.

Естественно! Ведь наша осведомленность о тайнике имела цену именно потому, что иностранная разведка не знала, что мы о нем знаем.

— Кто-нибудь был поблизости?

— Один черт ведает. Кажется, нет. Правда, там подальше — несколько домишек…

— Местность мне известна, — прервал я, но Карличек невозмутимо продолжал:

— …окруженных деревьями. Ближе всего к тайнику — деревянная хибара, покрашенная такой зеленой краской, что глазам больно. Но кажется, оттуда никто ничего не заметил — ни нашу машину, ни мотоцикл. Скорее всего, потому, что в доме никого не было. Хотя, говорю же я, про то ведает один черт. Движение на шоссе было оживленное.

— Знаю.

— По нашей статистике, летом, субботними утрами, мимо девятнадцатого километра в обе стороны проезжают в среднем пять-шесть автомобилей в минуту. И опять-таки один только черт и ведает, для всех ли пассажиров этих машин километровый столб был просто километровым столбом…

— Вас там не было, Карличек, — оборвал его я. — Ограничьте свою информацию тем, что вам точно известно. Додумывать я уж буду сам.

Карличек заглянул в чашку и, убедившись, что она пуста, легонько ее отодвинул.

— Мне точно известно, что ребята из автоинспекции собирались еще поспрошать в тех домишках, — ответил он. — Но им не удалось так рассусолить дело. В машине у них была рация, они сразу сообщили в центральную, что нашли мотоцикл, сообщение немедленно поступило в нашу группу, потому что именно мы объявили розыск мотоцикла, а мы случайно вспомнили, как обстоит дело с тем километровым столбом, и моментально передали им приказ мотать оттуда.

— А мотоцикл?

— Так там и стоит. Конечно, если за это время его не увели.

— Противоугонные меры не приняли?

— Ключ зажигания отсутствовал, но это еще не гарантия. Противоугонных средств никаких. Ни цепи на колесе, ничего. Мотоцикл, по видимости, в полном порядке. Почти новенькая «Ява-350».

Бросить мотоцикл, разыскиваемый вместе с владельцем уже в течение нескольких дней, и не застраховать его от угона — для этого должны быть исключительно важные причины. Да, все было странно вокруг тайника на девятнадцатом километре. Появление на этом месте четырех человек в форме было нам вовсе не желательно. Это могло нарушить успешный ход операции «Зет-58». Все это означало, что мы обязаны были немедленно разобраться, в чем там дело.

Я встал.

— Поймите мою позицию, Карличек. Для меня важна только причина, по которой мотоцикл бросили именно у девятнадцатого километра. На мой взгляд, это просто досадное совпадение, не имеющее какого-либо значения для нашего отдела. Было бы наивной провокацией, если б это сделали намеренно. Поэтому я склоняюсь к мнению, что дело Арнольда Фидлера — чисто уголовное и вы должны постараться как можно скорее раскрыть его.

— Мы стараемся, — скромно ответил Карличек. — Только вот успеха пока нет.

— Жаль. Стараетесь вы уже пять дней, а потом являетесь ко мне с тревожной вестью. Заверяю вас, Карличек, все это перестанет интересовать меня в тот момент, когда я докажу себе, что это никак не связано с тайником. Но тогда я долго буду на вас сердиться.

Карличек с несчастным видом молча пожал плечами.

— Садитесь к телефону, — предложил я ему. — Пускай пришлют ко мне старшего той патрульной машины. И попросите надпоручика Скалу срочно привести ко мне этого «кругловатого» Фидлера.

Выглянув из кабинета в приемную, я пригласил к себе Лоубала с Трепинским. Карличек взялся за телефон, зажав ладонью свободное ухо, чтобы мой голос не мешал ему.

— Поднимите всю группу, ведущую операцию «Зет-58», — приказал я Лоубалу. — Очень важно установить, нет ли каких, даже малейших, отклонений от наших сведений. Проконтролировать связи. В случае появления в эфире неизвестного передатчика тотчас запеленговать тщательнейшим образом. Вплоть до отмены приказа прекратить все передачи западноберлинскому центру.

— Будет исполнено! — отчеканил Лоубал.

— Подождите. — Я повернулся к Трепинскому. — Свяжитесь по телефону с отделением общественной безопасности сектора Д-23: немедленно направить к девятнадцатому километру опытного человека. Он должен быть неприметным. Пускай найдет себе какое-нибудь занятие поблизости. Вмешиваться он ни в коем случае ни во что не должен.

Я коротко объяснил офицерам суть дела и отпустил Лоубала исполнять приказ. Для Трепинского у меня было еще одно задание.

— Возьмите машину. Все в гражданском — водитель, вы и сама машина. Остановитесь, не доезжая до девятнадцатого километра, остаток пройдете пешком. Ни на что не отвлекайтесь, действуйте спокойно и незаметно. Если к вам подойдет наблюдатель, высланный местным отделением, можете вступить с ним в разговор, но сами его не ищите, если мотоцикл еще на месте. Изображайте любопытного, и пускай наблюдатель спокойно следит за вами. Но если мотоцикла на месте не окажется, вступите в контакт с наблюдателем и расспросите его. Кроме того, осмотрите следы — вдруг да наткнетесь на что-нибудь важное. В остальном действуйте по обстановке.

В свое время Трепинский занимался мотоспортом, даже гонщиком был. Он прекрасно разбирается в мотоциклах. Лоубал тоже хороший мотоциклист, ездит на служебной машине, но в этом смысле я выше ценю Трепинского.

— Есть! — отчеканил Трепинский.

— Все! — одновременно с ним объявил и Карличек, кладя трубку. Он попытался было принять такой же четкий военный тон, как у моих офицеров, но затем совершенно по-штатски развалился на стуле за журнальным столиком. И с этой позиции сочувственно поморгал мне из-за стекол своих очков.

Я сел за письменный стол.

— Бедржиха Фидлера еще разыскать надо, — доложил Карличек результаты своего телефонного разговора. — У него такая профессия, что в субботу дел по горло. Скорее всего, его найдут в Национальном комитете.

— Какая же у него профессия?

— Важнее, чем сама его профессия, то, как он к ней пришел, — заявил Карличек. — Но минутку: старший патрульной машины автоинспекции отправился к месту какой-то аварии. Тоже поискать придется. А пока — не стоит ли нам задуматься над тем, что за человек этот Фидлер?

— Это вы уже, без сомнения, сделали и сами.

— Да, я постарался, — согласился Карличек. — Но теперь считаю своим долгом познакомить с ним и вас. Бедржих Фидлер — человек хилый физически, с маленькой, боязливой и нерешительной душой и средним интеллектом. Поверили бы вы, что, обладая такими качествами, он способен на подвиг?

— Не поверил бы, — отозвался я.

— Ну и зря, — чуть ли не огорченно заметил Карличек. — Одна и та же личность может быть и трусливой, и героической одновременно. Конечно, если представить себе это как столкновение двух противоположных свойств, мы запутаемся в неразрешимом противоречии. Но нам не нужно ломать над этим голову, потому что из двух этих отвлеченных понятий собственно свойством человека является лишь одно: трусость. А героизм не свойство, он только и исключительно — действие. Трус не может проявить себя в действии. Герой — обязан. Но что такое героизм? Акробат, перелетающий под куполом цирка с трапеции на трапецию, не герой, а профессионал. Пьяный, задумавший преградить дорогу паровозу, мчащемуся на всех парах, тоже не герой. И слепая отвага отнюдь не героизм, поскольку проистекает просто из скудости воображения. Героизм — это только то, что совершается в исключительных обстоятельствах по неодолимому внутреннему побуждению, лишенному низменных и бесчестных мотивов. Поскольку же мощное внутреннее побуждение может охватить любого, в том числе и труса, то даже и трус в известные моменты может проявить себя героем.

Я был способен лишь издать глубокий вздох.

— Ладно, Карличек. Куда вы клоните? Хотите сказать, что и этот всесторонне ущербный Фидлер может быть мужественным, отважным, храбрым, доблестным и не знаю еще каким?

— Не только может, — добил меня Карличек, — но и должен. На него с особенной неумолимостью влияет врожденная крайне интенсивная работа чувств, этакая истеричность внутренних побуждений. В истории примеров тому — нет числа. Вспомним только, что вытворяли Ромео и Джульетта, вспомним, что наседка, прикрыв цыплят крыльями, бросает вызов ястребу и что мать кидается в огонь за ребенком, и мы перестанем удивляться проявлениям героизма у слабых существ.

Я глянул на дверь, которая оставалась приоткрытой. В приемной было тихо. Там сидел один Гонзик Тужима, невозмутимо дежуря у телефонов. Их было четыре, все через коммутатор. Ничего не происходило.

— Хорошо, — вздохнул я. — Меня интересует не то, что вытворяла Джульетта, а то, что вытворяете вы. Быть может, и у вас истеричность внутренних побуждений, и мы тут от вас сойдем с ума.

Карличек не дрогнул.

— Я полностью отвечаю за свою идею, товарищ капитан. Ромео и Джульетте я удивлялся, но понимал их. Так же понимаю я и Бедржиха Фидлера.

— Да ведь пропал-то не он, а его сын!

— Пардон. Сына он потерял, и давно. Вот в чем дело. Для него это уже привычная ситуация. Ничего нового не произошло — за исключением той мелочи, что теперь он уже не может его найти. Но сама предыстория Фидлеров подсказывает нам, что иначе и быть не могло. Бедржих Фидлер родился в семье ремесленника. В четвертом классе тогдашней народной школы он провалился сразу по нескольким предметам. Его оставляли на второй год, но отец его воспротивился такой очевидной бессмыслице. По поведению же у Бедржиха Фидлера всегда были пятерки. Он никогда не дрался, всем позволял себя бить и никогда ничего дурного не делал. Благонравие его объясняется просто трусостью. Бедржих Фидлер был трусливым еще в школе, и таким он остался по сей день, стало быть, трусость — его исконное свойство. Я сужу об этом потому, что для героических поступков ему требуется очень сильное внутреннее побуждение.

— Пусть так.

— Тогда дальше. С детских лет Бедржих Фидлер обнаруживал неискоренимый интерес к фотографированию. Поэтому отец пристроил его учеником к какому-то фотографу. Ученик вскоре превзошел мастера. К концу тысяча девятьсот тридцатого года мы находим его служащим в магазине фотопринадлежностей — цейсовские аппараты, все для проявления, копирования, увеличения. Благодаря Фидлеру магазин и фотолаборатория при нем широко прославились качеством товаров и работ, после чего владелец, сокрушенный затяжной болезнью, помер. Оставив весьма жизнелюбивую вдову.

Жизнелюбивая вдова и молодой приказчик, пускай даже «кругловатый», но очень нужный для торгового дела, так логично соединялись в моем воображении, что я нетерпеливо дернул плечом. Однако Карличек опроверг мои предположения.

— Вдова, — сказал он, — была довольно богата и всем телом фотогенична. Но Бедржих Фидлер не женился на ней, а предпочел оставить магазин, хотя, кажется, нередко фотографировал хозяйку, а тотчас после похорон хозяина получил от нее формальное предложение. Не имея ничего, кроме двух аппаратов, которые он приобрел в рассрочку в своем же магазине, Фидлер обеими ногами ступил, так сказать, на край бездны. Родители его уже умерли, в стране продолжался кризис. Прошло немного времени, и Фидлер уже ночевал под мостом. Оттуда его вытащили полицейские, твердо убежденные, что фотоаппараты он украл. Так он сменил благополучие на нищету и бедствия. Если принять во внимание слабость его характера, это был героический поступок, делающий ему честь. Он не продался. Только не было здесь никакого принципа, самоотречения или сильной нравственной воли. Он ни от чего геройски не отказывался — просто трусливо поддался внутреннему побуждению, не сумел превозмочь своего отвращения, причем у него не было даже никакого противовеса в виде любви к другой женщине, в общем, ничего. Здесь и кроется обманчивость. Люди думали, что он одолел соблазн, а дело было совершенно в противном. Правда, внешне это выглядело как чистый и похвальный поступок.

— И кто же им восхищался, скажите на милость?

— Те, кто не знал его души, — без раздумья ответствовал Карличек. — Вдова — нет. Вдова всем говорила, что он идиот, но ее мнение успеха не имело. Фидлер поступил как герой романа из журналов для дам, которыми тогда зачитывались. Это и помогло ему вскорости сделаться внештатным фоторепортером одного из таких журналов, а некая дама писала о нем роман с продолжением, неуемно при этом фантазируя, так что для нашего расследования произведение это не может служить документом. Но Фидлер получил рекламу, а главное, он поставлял интересные фотосюжеты, и даже в другие журналы. Он всегда был готов работать. Он научился выискивать сенсации, и со временем его взяли в штат крупного журнального концерна. Трусость его ошибочно считали личной скромностью, его нездоровую сентиментальную благодарность, которая гнала его делать снимки хоть посреди наводнения, — самоотверженным героизмом в работе.

— Карличек, — перебил я его, — не интерпретируете ли вы все это слишком субъективно?

— А иначе я не достиг бы приличного результата, — успокоил он меня. — Все это согласуется с действительностью. Я раскрываю его душу. И как видите, все более убедительно. Фидлер чем дальше, тем больше доказывал свой героизм, от которого уже не мог избавиться. Но всегда это было лишь порождением некоего алхимического сплава его эмоций. На той же основе покоилась и его привязанность к республике, находившейся тогда под угрозой. Он ездил в пограничные с Германией районы, снимал генлейновцев[1] и все, что творилось тогда в Судетах; несколько раз в разгар подобных занятий фотоэстетикой его избивали и ломали аппарат, а он все-таки привозил снимки, которые в силу тогдашней политики уступок и публиковать-то было нельзя. Он прослыл самым героическим фоторепортером. Заправилы судетских немцев послали даже запрос о нем в парламент. Фидлер же просто поддавался своей страсти снимать вообще и снимать сенсационные сюжеты в особенности. Так уж ему привили эту страсть, и она пустила в нем глубокие корни.

— Был он членом какой-нибудь партии?

— Никогда ни в какой партии не состоял и не состоит, — с излишней определенностью ответил Карличек. — Внутренние побуждения его к этому не склоняли. Он вел себя, я бы сказал, как рядовой национал-социалист, или социал-демократ, или член Народной партии — словом, как любой состоящий в этих партиях, — но не примыкал ни к тем, ни к другим. Готов держать пари, что во время выборов он брал бюллетени разных партий наугад, словно жребий из шляпы. Только генлейновцев он наверняка исключал из жеребьевки. Те же, кто состоял в остальных партиях, были для него просто чехи.

Карличек откашлялся и сказал, что в горле у него пересохло. Я крикнул Тужиме, чтоб приготовил еще чаю.

— Только, пожалуйста, пожиже! — без всякой нужды напомнил Карличек. И вернулся к своей лекции.

— Очередной его подвиг был продиктован разнообразия ради отчаянным страхом. Нечто вроде прыжка из горящего дома в брезент, растянутый внизу пожарными. У Бедржиха Фидлера мы вообще найдем множество внутренних побуждений к совершению подвигов. Поэтому в общении с ним я рекомендовал бы постоянно иметь в виду, что чувства командуют им неограниченно и без контроля рассудка. Это единственное средство понять кое-какие несообразности в его поведении.

Тут Карличек поморгал, словно его мучило, что он еще не разгадал эти несообразности.

— Да, не выходит это у меня из головы! — помолчав, продолжал он. — Одиннадцатого марта тридцать девятого года тогдашнее правительство республики получило сообщение агента своей разведки, начальника абвера в Дрездене Пауля Тюммеля, что нацистская армия вторгнется в Чехословакию пятнадцатого марта. Сегодня сообщение Тюммеля уже ни для кого не секрет.

— Не секрет, — подтвердил я.

— Но Бедржих Фидлер узнал об этом первого марта.

— Этого не может быть!

— Он сам сказал.

— Значит, он ошибся.

— Нет. Говорит, помнит точно. А узнал он об этом от сотрудника журнала по фамилии Яндера. Этого Яндеру теперь не найти. Исчез он где-то в конце войны — в неизвестном направлении.

— А это важно — найти его?

Карличек пожал своими узкими плечами.

— Яндера был, видимо, хорошо информирован с обеих сторон. Кое-кто говорит, что он сотрудничал с нацистами, другие утверждают, что те его арестовали. Я верю, что он предупредил Фидлера еще первого марта.

— Почему вы верите?

— Потому что третьего марта Фидлер снялся с места и при всей своей трусости и физической слабости сумел бежать на Запад, до самой Англии добрался. А это уже немалый подвиг. Быть может, Фидлер решился бы на это и самостоятельно, зная, что из-за своих фотографических подвигов он числится у нацистов в черном списке; это внушало ему безумный страх. Но в таком случае он никогда не попал бы в Англию. Английского языка он не знал, по французскому срезался еще в школе, немецкий вообще никогда не учил, и денег у него не было.

— Каким же путем он попал в Англию?

— Довольно кружным. Через Грецию. Такое предприятие было бы для него технически невозможно. Тут замешан Яндера. По виду — незаметный служащий, а на самом деле разведчик международного класса.

— Фидлер был другом Яндеры?

— Нет. Просто знакомым. Этому можно поверить. Однажды Яндера принес Фидлеру, прямо в фотолабораторию, карандаш для ретуши и тут-то все ему и сказал. Видно, расписал опасность в самых черных красках. Просил Фидлера никому не проговориться, самому же действовать с учетом сказанного. Что Фидлер и сделал, по его утверждению, вполне самостоятельно.

— Так он вам сказал?

— Так он нам сказал, — кивнул Карличек. — Только найдется ли такой дурак, чтобы ему поверить? Я представляю себе дело так: Яндера, возможно, и не знал даты вторжения, он только не сомневался, что произойдет, — впрочем, в этом не сомневались и многие другие. Пятнадцатое марта — день незабываемый, и Бедржих Фидлер, узнавший о вторжении позже, мог все эти годы искренне считать, что Яндера говорил именно о пятнадцатом марта. Видимо, Яндера раскусил болезненную душу Фидлера — как это сделал и я — и воспользовался этим. Ему нужен был курьер, который надежно, точно, бескорыстно, руководимый сильным чувством благодарности, переправил бы куда-то какое-то сообщение, скорее всего устное. Тем или иным способом Яндера дал Фидлеру возможность бежать и устроил все остальное. Но теперь Фидлер о таком варианте и слышать не хочет. Запирается — может, потому, что еще и сегодня дело это довольно щекотливое. Или неугасающее чувство благодарности сидит в нем настолько прочно, что он ни за что на свете ни словечком не выдаст Яндеру.

— Но в таком случае он поступил бы разумнее, если б вообще не упоминал о Яндере!

— Ему не пришло в голову, что я, основываясь на знании его души, сделаю кое-какие выводы. Ведь без применения психо-дедуктивного метода я удовольствовался бы тем, что Яндера его предупредил, и не стал бы докапываться, откуда у того такие сведения.

Карличек радостно повернулся к Тужиме, который в эту минуту внес чашку бледного чая.

— Впрочем, подробности не имеют значения, — кольнул он меня, беззастенчиво выгребая из сахарницы целую пригоршню сахара. — Надеюсь, у вас и так все отлично сойдется. Когда Фидлер прибыл в Англию, он первым долгом отправился на радио, в чешскую редакцию. Оттуда по договоренности с эмигрантским правительством Чехословакии и с британскими властями его направили в Ноттингем, в одну словацкую семью. С ними жила еще какая-то секретарша, одинокое такое существо, она стала обучать Фидлера английскому языку и вообще взяла его под крылышко, поскольку он тоже был существо одинокое. Вот он и женился на ней, что и было причиной появления на свет их сына Арнольда.

— Так она была словачка?

— Стопроцентная англичанка. Совсем молоденькая. Умерла вследствие ошибки, как я уже говорил. Конечно, обстановка была там тогда нервная, а у нее было больное сердце. Она еще и до этого перенесла целую серию шоков, о чем позаботилась люфтваффе Геринга. Смерть жены потрясла Фидлера. И он в очередной раз проявил себя героем. Он, как и все, числился в рядах гражданской самообороны — в армию его не взяли из-за физической слабости, — но после смерти жены добился назначения на фронт военным фоторепортером и кинооператором. Работал он прекрасно — конечно, только потому, что это помогало ему справиться с горем. Если б можно было облечь мир его чувств в какую-то материальную форму, соответствующую их интенсивности, получилось бы какое-то чудовище. Он участвовал в высадке и горел пламенным, но политически не осознанным желанием уничтожить нацистский рейх и вернуться за сыном. И он дожил до этого — и тогда-то, если можно так выразиться, впервые пришел в соприкосновение с девятнадцатым километровым столбом на шоссе Бероун — Прага.

— Как это понимать?

— Да ведь он проезжал мимо него, следуя в освобожденную Прагу из расположения дивизии генерала Паттона!

Карличек взялся за свой перенасыщенный сироп.

— В Праге, — он блаженно глотнул, — Фидлер и вырастил сына, воспитав его так плохо, как только можно себе представить. До последней минуты он приносил ему жертвы с героизмом, проистекающим из неодолимого чувства, из внутреннего побуждения. И это он называл Любовью с большой буквы. Слабость non plus ultra[2]! Обезьянья любовь! Фидлер не пользовался никаким воспитательным реквизитом… Извольте взглянуть! — Он вытащил из кармана фотографию кабинетного формата и протянул мне. — Это Арнольд Фидлер. Скажите сами, заметно ли по этому лицу, чтоб парня хоть раз за все восемнадцать лет коснулись ремнем!

Я молча взял фотографию.

Не само лицо сразу заинтересовало меня, а его выражение. Я смотрел на некое воплощение презрительности, дерзкого до вызова ума и холодной жестокости. Светлые прозрачные глаза, густые волнистые волосы над смелым лбом, нос античной лепки — казалось, ноздри трепещут, даже на снимке, — сжатые губы, энергичный, крепкий подбородок… В общем, юный красавец без малейшего признака юношеской наивности. Дьявол, а не мальчишка! Если б Вельзевул задумал послать в мир одного из своих дьяволят, чтобы пакостить людям, наверняка дал бы ему такое же вот лицо, при всей его красоте лишенное благородства, которое редкий товар в аду. Я довольно долго рассматривал это интересное лицо, вернее, вглядывался в него вновь и вновь, честно стараясь найти в нем хоть намек на что-то хорошее. Напрасно. Ничего такого в нем не было — разве что снимок вышел неудачным. Арнольд Фидлер смотрел прямо в объектив так, словно холодно и жестоко ненавидел что-то в эту минуту — быть может, сам объектив.

Карличек хранил молчание до тех пор, пока я не вернул ему снимок.

— Теперь мы подходим к сути дела, — заговорил он. — К тому времени как Бедржих Фидлер вернулся в Прагу, он уже бегло говорил по-английски. Он достаточно долго жил среди англичан и американцев, привязался к ним, и жена его была англичанка. Сын, наполовину англичанин, стал чехословацким гражданином, но со стороны папаши было бы глупо позволить ему забыть английский язык. Естественно, Фидлер этого не сделал. Ведь знание языков весьма полезно… В Англии у Фидлера остались друзья, с которыми он поддерживает связь, хотя бы ради того, чтобы кто-то ухаживал за могилой жены. Кто-то, видимо, принимал в нем участие, когда он в тридцать девятом бежал с родины, и как знать, не существует ли эта поддержка и поныне. Одним словом, перед нами пример англофильства, основанного на чувстве, а чувство у Фидлера всегда было решающим фактором. Это не могло не оказать влияния и на сына. С течением времени чувство это скорее усиливалось, чем ослабевало. И могло повести к дальнейшим так называемым подвигам. В настоящее время Бедржих Фидлер заведует фотоателье с хорошо оборудованной лабораторией, а свою репортерскую страсть он утоляет, снимая свадьбы и похороны, крепости и замки для открыток. Сын занимается тем же. С другой стороны, нам известно, что и разведчики фотографируют объекты… Все это без труда можно свести к общему «героическому» знаменателю. Вдобавок у «почтового ящика» бросают мотоцикл, владелец которого не знает, что мы знаем о тайнике.

— Хорошо, Карличек, — без всякого энтузиазма сказал я, — только слишком уж тощий результат для столь пространного повествования.

— О нет! — Карличек тонко улыбнулся. — Это смотровая вышка, с которой лучше видно. Мне не хватало какого-нибудь конкретного подтверждения. Если наметить себе известное направление, не приходится растерянно глядеть по сторонам — смотришь уже в одну определенную. Вчера к вечеру я под каким-то предлогом зашел в фотоателье. И помимо прочего, осмотрел шкаф, который прямо-таки напрашивался на обыск. Я не очень разбираюсь в таких вещах, но, по-моему, там есть аппарат, который здорово смахивает на специальное устройство для чтения микроточек.

— Осторожней, Карличек! Видели вы когда-либо раньше такой аппарат?

— Видел. В одном американском фильме. Товарищ Скала тоже спрашивал меня, не в детском ли мультике о собаке Плутоне я это узрел, но когда нашли мотоцикл, ни о каких собаках он уже не заикался.

Кто-то вошел в отдел. Через приоткрытую дверь я увидел Лоубала и дал ему знак войти — быть может, он принес важное сообщение. Карличек смотрел на него с нескрываемым нетерпением. Однако на непроницаемом лице Лоубала ничего нельзя было прочитать.

— Докладываю, — произнес он обычным своим невозмутимым тоном. — Ни малейших отклонений в проводимой операции не наблюдается. Вчера, в пятницу, в восемнадцать часов шесть минут мимо девятнадцатого километра в направлении Прага — Бероун проезжал наш секретный патруль. В восемнадцать пятьдесят три тот же патруль проехал в обратном направлении. Никакого мотоцикла у девятнадцатого километра не было. Донесения за всю истекшую неделю не упоминают ни о каком мотоцикле у девятнадцатого столба.

Никаких отклонений? Прекрасно. Я облегченно вздохнул. Это подкрепляло мое мнение, что мотоцикл там оставили чисто случайно.

— Благодарю. Тревогу не отменять.

— Несомненно, стоит упомянуть, — вмешался Карличек, — что Арнольд Фидлер ехал совсем не туда, где потом нашли мотоцикл.

— Что вы имеете в виду?

Он улыбнулся так сладко, что это напомнило его чай.

— Я ведь еще не досказал. У Бедржиха Фидлера есть дача километрах в тридцати от Праги, немного в сторону от Бенешовского шоссе. Туда-то и поехал его сын в прошлую субботу. Судя по следам, сохранившимся благодаря хорошей погоде, мотоцикл туда доехал, стоял там довольно долго — и вдруг он оказывается совсем в другом месте! Мы сами этому очень удивляемся, товарищ капитан.

— Что же тут удивительного? Арнольд был на даче, уехал, болтался неведомо где, потом очутился у девятнадцатого километра.

— Похоже, так. Но вот на даче между тем кое-что произошло. — Карличек поерзал на стуле, словно радуясь новому обстоятельству. — Во вторник из местного отделения общественной безопасности нам сообщили, что на дачу кто-то проник и произвел внутри жуткий разгром. Уходя, неизвестный прикрыл за собой дверь, но замок был уже поврежден, а так как дул ветерок, дверь покачивалась на петлях, что и заметили соседи. Срочно вызвали владельца, Бедржиха Фидлера. Достаточно было задать ему несколько вопросов — и нам тоже пришлось туда ехать, поскольку, как постоянный городской житель, Фидлер подпадает под нашу юрисдикцию.

— Ко вторнику Фидлер-младший уже числился среди пропавших?

Карличек кивнул.

— Мы не могли его найти. Старый Фидлер просил нас разыскать сына. Он вдруг страшно за него перепугался. Он не контролировал действия мальчишки, но тот всегда возвращался домой. Такое длительное отсутствие, понятно, встревожило отца. Сам-то он уже целых два года не бывал на даче — ее оккупировал сыночек. Делал там что хотел, старик даже не знает, что именно. Поэтому он затруднялся сказать нам, что с дачи пропало. В конце концов заявил, что у него такое впечатление, будто там, наоборот, кое-что прибавилось.

— Как! После взлома?!

— Видно, он просто неловко выразился. Дело в том, что Арнольд обставил дачу по-своему, не так, как помнил старик; появилось несколько новых предметов, например домашний бар, кресла, большой платяной шкаф и тому подобное. Дом красивый, просторный, прямо вилла, а не какая-то там хатка… Дверцы шкафа стояли настежь, от бутылок и прочего стекла — одни осколки, обивка кресел изрезана ножом. Увидев все это, надпоручик Скала только головой качал. Дело в том, что остались нетронутыми многие ценные вещи, обычно привлекающие воров. Но этот странный взломщик проник в дом только для того, чтобы все переломать.

— Месть или хулиганство?

Карличек наклонился вперед и быстро заморгал.

— Кто-то там что-то искал. Нашел он или нет, но в ярости растоптал даже чайное ситечко.

И Карличек забарабанил пальцами по столу. Это чайное ситечко, вероятно, особенно его возмущало.

3

Я мог упрекнуть себя только в одном: что мы сами вовремя не заметили, как вчера вечером или ночью, а может быть, сегодня под утро кто-то поставил мотоцикл у девятнадцатого километра.

— Что установлено о взломщике? — спросил я.

— Пока только то, что я сказал, — с готовностью ответил Карличек. — Но это, пожалуй, самое важное. Что-то находилось или должно было находиться на даче, и это что-то, быть может, там еще и находится — или не находится, если взломщику повезло. А весь разгром он учинил просто от нетерпения. Или же там никогда и не было того, что он искал, а находилось оно, или еще находится, в другом месте. Если б мы знали, что это такое и где оно, мы, пожалуй, получили бы ключ к загадке исчезновения Арнольда.

Далее он рассказал, что два-три случайных свидетеля видели в субботу вечером свет в окнах дачи и костер перед нею, слышали шум и пение целой компании. Одному из местных жителей показалось, что шумели еще и в воскресенье к вечеру. Но этот свидетель живет не так близко от дачи, чтобы разглядеть подробности, да он и не стремился к этому. Никто не мог засвидетельствовать присутствие на даче Арнольда Фидлера.

Что это была за компания? Несомненно, друзья Арнольда. О них ничего не известно — Арнольд не хвастал ими ни перед отцом, ни перед кем другим. В отделении общественной безопасности имеются, однако, протоколы более раннего времени, рекомендующие профилактические воспитательные меры по отношению к Арнольду Фидлеру и некоторым его приятелям. Надпоручик Скала затребовал их.

— Это все мелкие хулиганы, — резюмировал Карличек, — но они уже не встречаются с Арнольдом. Видимо, их родители оказались разумнее, чем Бедржих Фидлер. Тем более что на прошлую субботу у всех у них полное алиби. На даче их не было.

Итак, взломщик неизвестен — разве что сам Арнольд мог бы кое-что сказать о нем. Преступление совершено или в ночь с воскресенья на понедельник или в течение понедельника, а может быть, и в ночь с понедельника на вторник. Исходя из места действия и всех прочих обстоятельств, можно было допустить любой момент на этом отрезке времени. Карличек избрал стержнем своих рассуждений антигосударственную деятельность обоих Фидлеров и начал все наматывать на этот стержень. Он мог и не ошибаться. Нам надо было как можно скорее разобраться, чтобы подтвердить Карличековы туманные «дедукции» или же, как я надеялся, окончательно их опровергнуть.

— Есть у вас еще что-нибудь? — спросил я Карличека.

— Пока все. В протоколах мои рассуждения не зафиксированы. Поэтому товарищ Скала и посоветовал мне ознакомить с ними вас. Что я и сделал, и могу теперь скромно отойти на второй план, или, говоря конкретнее, пойти домой обедать. Сегодня я жду обеда с чрезвычайным нетерпением.

Я тоже с нетерпением ждал обеда: знакомые пригласили меня на жареного гуся. С утра у меня уже текли слюнки, а теперь придется звонить и извиняться. Вот еще одно милое следствие Карличековых «дедукций».

— Приятного аппетита, — мрачно пожелал я ему.

Тут он сообщил мне, что их бабушка готовит грудинку под яблочным хреном, а он до смерти любит это блюдо. И с некоторой грустью добавил, что маленький Карличек просто заходится в хохоте, глядя, как мама с папой поспешно нюхают кусочек хлеба, чтоб не так щипало в носу. А это подрывает родительский авторитет, который обычно кончается только на десятом году жизни ребенка…

Наконец он ушел. Я разложил на столе карту местности на девятнадцатом километре. Карличек мог бы точно указать мне, где стоял мотоцикл, но не успел. Ну и пускай бежит к своей грудинке под хреном! Самые точные сведения даст мне патруль автоинспекции.

Я позвонил знакомым. Обе стороны изъявили глубокое сожаление, и я остался без обеда. Потом еще какое-то время я терпеливо ждал — и вот добродушный Гонзик Тужима доложил мне о посетителе.

Явился старший патрульной машины, поручик Зеднарж. Это был молодой человек в форме, очень спокойный — видимо, потому, что при расследовании автомобильных аварий волноваться не рекомендуется.

— Установив, что это именно тот мотоцикл, на который объявлен розыск, мы передали сообщение и через несколько минут получили приказ немедленно удалиться оттуда.

Он понятия не имел, почему ему так приказали, но не удивился и ни о чем не спрашивал. Просто искали, нашли, и тут оказалось, что этого делать не следовало.

Я не стал посвящать его в подробности.

— В котором часу вы туда подъехали?

— В семь пятнадцать.

— О чем можно судить по положению мотоцикла? Ехал он от Праги к Бероуну или в обратном направлении?

Поручик ответил, что об этом судить невозможно, они, вероятно, обнаружили бы какие-нибудь следы или детали, но приказ удалиться прервал их работу. Они только успели заметить, что мотор и резина совсем остыли, а седло и руль влажны от росы. В восьмом часу утра место это находилось еще в тени. Я отметил это в своем блокноте. Стало быть, мотоцикл поставили там между восемнадцатью часами пятьюдесятью тремя минутами вчерашнего дня и семью часами сегодняшнего. Метеорологи нам скажут, когда сегодня выпала роса, другие эксперты — о том, сколько времени требуется для полного охлаждения мотора, и вообще обо всем, что можно вывести из состояния мотоцикла. Что-нибудь, вероятно, подметит и Трепинский. Будем работать вместе с оперативной группой Скалы. Решение надо найти быстро.

Мы с поручиком Зеднаржем склонились над картой.

К девятнадцатому километру от Праги ведет серпантинный спуск, по обе стороны шоссе — лиственный лес. Затем лес отступает, шоссе выпрямляется, но все еще идет под уклон. Девятнадцатый километровый столб — белый, около метра высотой — стоит на обочине за последним поворотом дороги, слева, если ехать из Праги. Почти вплотную к нему растет дерево. Тайник находится между деревом и столбом и закрыт небольшим плоским камнем.

Место это хорошо просматривается со всех сторон. Справа вдоль леса тянется глубокая прямая траншея для прокладки коммуникаций; затем она возвращается к шоссе и уходит под каменные своды виадука. Слева лес отступает далеко за ровные поля, взбирается на длинный гребень холма, у подножия которого тянется железная дорога.

Поблизости есть несколько проселков. Один из них, весь в рытвинах, отходит от шоссе влево шагов через пятнадцать после нашего столба и идет, почти перпендикулярно, к железнодорожной линии и к лесу. Метрах в трехстах виден простой красно-белый шлагбаум и недалеко от него — старое станционное здание. Между ним и шоссе разбросано несколько очень скромных разностильных домишек, словно их нарочно построили здесь, для того чтоб испортить пейзаж.

Так вот, мотоцикл стоял в самом начале этого проселка, будто свернул с шоссе, чтобы не мешать движению. Поставить его так могли, едучи как с той, так и с другой стороны — то есть и от Праги, и в обратном направлении. Мотоцикл стоял передом к железной дороге.

Представим теперь примерно равносторонний треугольник. Одной его вершиной будет километровый столб, второй — левый бок мотоцикла, третьей — место соединения проселка с шоссе. В каждой стороне треугольника — пятнадцать шагов. И это все. Я поблагодарил поручика Зеднаржа и отпустил его.

В соседней комнате Гонзик Тужима выскребал ложкой котелок — ему предстояло дежурить до вечера. Кто-нибудь постоянно должен был находиться на месте, а с начала операции «Зет-58» все мы были обязаны сообщать о своем местонахождении, чтоб нас можно было найти в любое время дня и ночи.

Довольно долго мерил я шагами кабинет в бесплодных размышлениях, но вот Тужима и Лоубал приняли новых посетителей. Это были наш старый знакомый надпоручик Скала и Бедржих Фидлер.

4

Скала — опытный криминалист, потративший немало нервов на одного из членов своей группы, называть которого, пожалуй, нет надобности, — на сей раз, кажется, больше злился на Бедржиха Фидлера. По крайней мере такой у него был вид.

— Прошу прощения, что мы так задержались, — извинился он передо мной. — Скажите на милость, пан Фидлер, где вы пропадаете, когда знаете, что в любую минуту можете нам потребоваться? Чей сын исчез — ваш или наш?

Бедржих Фидлер был крайне смущен. Робко поводя вокруг глазами, он едва слышно ответил:

— Я… у меня было много работы…

Он избегал смотреть не только на Скалу и на меня, но даже на любой предмет в кабинете. Потолок, видимо, показался ему слишком высок, и пока он сообразил, что лучше всего уставиться в пол, прошло несколько секунд. Тогда он чуть ли не шепотом добавил:

— Сегодня ведь суббота…

Что за человек! Должен признать, Карличек описал его достаточно верно и сумел заглянуть в эту сморщенную душонку. «Кругловатость» Фидлера он, правда, несколько преувеличил — словно набросал карикатуру.

Бедржих Фидлер был маленький и тщедушный. Но казался он еще незначительнее, чем был на самом деле, — он весь словно съежился от страха или от горя. И ни за что на свете он не согласился бы, пожалуй, выпрямиться во весь рост, особенно при Скале. Жалкое, с первого же взгляда возбуждающее сострадание существо. Густые волосы чуть заметно тронуты сединой. Одет в темный, уже не новый костюм. Даже фотоаппарат, висевший на ремне, болтался на его груди печально и беспомощно, словно удавленник.

Я предложил ему стул и, когда он двинулся к нему, обратил внимание на особенность его походки: Фидлер будто катился на бесшумных колесиках, торопливым и подобострастным скольжением официанта, причем туловище его, руки, плечи, голова оставались неподвижны. Докатившись до стула, он опустился на деревянное сиденье мягко, словно в вату. Затем, неестественно подняв брови, отважился устремить на меня свои карие, довольно красивые, восточного типа глаза, В этих глазах читалась робкая доверчивость — он словно ожидал от меня участия или заступничества перед Скалой, которого он обозлил, заставив так долго себя разыскивать. А Скала и впрямь откровенно злился.

— Я говорил пану Фидлеру, что обнаружение мотоцикла — уже значительный успех, однако это ничуть его не ободрило, — ворчливо заявил надпоручик.

Нет, он, пожалуй, злился не столько на Фидлера, сколько на этот самый «значительный успех», совершенно не объясняющий исчезновения Арнольда и даже сильнее все запутывающий.

— Боюсь, не случилось ли с ним беды, — проговорив Фидлер голосом, в котором дрожали слезы.

Скала нетерпеливо поежился.

— Пан Фидлер, — мягко начал я, — вам бы следовало выражать свои мысли точнее. Если б с вашим сыном произошел несчастный случай, вы об этом давно бы узнали. Но в своем страхе за сына вы ведь из чего-то исходите, правда?

Фидлер помолчал, уясняя себе смысл моего вопроса, затем очень тихо ответил:

— Я уже несколько лет живу в постоянном страхе. Об этом мы уже говорили с паном… — Коротким, боязливым взглядом он коснулся. Скалы. — Мальчик вырвался из-под моего контроля. Я должен был лучше, его воспитывать. У него не было матери, не было семьи, у него был только я. А я в нем души не чаял. Все ему прощал… Позволил самому, вырабатывать принципы… А когда начал этого пугаться — было уже поздно. В сущности, я никогда не умел справляться с ним. Умел только любить его — и только это умею до сего дня. Я сам все рассказал, ничего не утаил. Он такой… необузданный. Это легко может довести до беды…

— Пан Фидлер, не пробуждали ли вы в нем каких-нибудь заманчивых представлений о жизни на Западе? Пускай невольно. Дома вы с ним, кажется, разговаривали по-английски. И конечно же, он расспрашивал вас о матери. В вашей жизни ведь было много такого, что могло его заинтересовать, и, может быть, вы любили рассказывать ему об этом.

Фидлер опустил голову.

— Заманчивые представления? — мягко проговорил он. — Я почти готов поверить, что заморочил ему этим голову. А потом меня поразило… как он все это истолковал. Я ведь знаю, где мое место. Работу свою люблю… Но я о многом вспоминал, не отдавая себе отчета, что… — он поколебался, подыскивая слово, — что этим развращаю Арнольда, обрываю корни, которые он должен был пустить здесь… Не знаю, как это сказать. Да, это было вредно ему, потом-то я догадался, почувствовал и заметил… — Его поднятые брови были как символ раскаяния. — Я ведь делал это не нарочно. У меня такое прошлое, что совершенно естественно вспоминать о нем. В Англии я, правда, жил во время войны, зато там я встретил единственное свое недолгое счастье. И величайшее горе… — Фидлер легко впадал в сентиментальность. — Арнольд, наше дитя… он ведь был постоянным напоминанием. Удивительно ли? Он был как бы олицетворением всего этого. Мать его покоится там вечным сном. Я рассказывал ему о ней… и как же не рассказывать? Говорил — она была хорошая, красивая и благородная, и поэтому сын должен любить ее, хотя и плохо помнит. Рассказывал, как мы там жили… и тем самым действительно пробуждал в нем что-то. Быть может, то, что вы назвали «заманчивыми представлениями». Желание побывать в Англии, а то и остаться там. Сами понимаете, я…

Фидлер говорил тихо, не спеша и довольно связно, но умолк он внезапно, словно от горя у него перехватило горло.

— А не думаете вы, — спросил Скала, — что вы слишком уж нахваливали сыну западный образ жизни?

— Я не хотел…

Мне пришлось вмешаться:

— Конечно, места, где, как вы выразились, человек встретил свое счастье, всегда будут ему нравиться. В Чехословакии вы никогда не были вполне довольны своей жизнью, не так ли?

— Это правда, — тихо сознался Фидлер, — Не был. И если б в Англии я не познакомился со своей женой…

— Вот это и могло стать основой заманчивых представлений, пан Фидлер. У нас никто не может исчезнуть бесследно. Не считаете ли вы вероятным, что ваш сын бежал за границу?

Он медленно и грустно покачал головой.

— Скорее всего, что-то случилось с ним на даче. Это был не просто взлом, это было нападение, и как знать, кто уехал на его мотоцикле…

— На нападение не похоже, — вмешался Скала. — Но оставим пока это дело, оно еще выяснится. Подумаем лучше, не спровоцировали ли вы сына своим поведением на какой-нибудь поступок. Видимо, о пребывании в Англии вы вспоминаете, как о жизни в раю. Мы допускаем, что вы этого не хотели, но вы предоставляли сыну всевозможные удобства, снабжали его деньгами, дали полную свободу, позволяли кутить и бездельничать, купили мотоцикл, отдали в его полное распоряжение прекрасную виллу. А его работа в фотоателье — разве это, в сущности, не липа? За него работали другие, а больше всего вы сами. Не кажется ли вам, что в таком образе жизни ваш сын мог усмотреть всего лишь эрзац настоящего английского комфорта, где каждый по меньшей мере лорд с родовым поместьем и дюжиной слуг? Да вы и сами, пожалуй, так считали. Впрочем, не знаю, что получилось бы, перестань вы окружать сына благополучием. — Скала повернулся ко мне. — Арнольд Фидлер не совершал уголовно наказуемых поступков, но вел он себя так, что некоторое время назад вместе с несколькими приятелями попал в отделение общественной безопасности, куда вызывали его отца.

— Это верно, — сокрушенно признал Фидлер.

— Мы пытались убедить Арнольда Фидлера вести себя приличнее. Тогда речь шла о мелком хулиганстве. Но в последнее время он, по-моему, тратил куда больше денег, чем составляла его зарплата. Пан Фидлер, безусловно, знает, что лень — мать всех пороков, но он, в сущности, поощрял сына в его безобразиях, хотя и понимал, что это может привести к беде. Вот откуда его страх.

— Я сам виноват во всем. — Фидлер сгорбился, и спина его действительно сделалась круглой.

— Есть у вас в Англии друзья, пан Фидлер? — спросил я.

— Есть. Хорошие знакомые.

Я осведомился, не найдено ли в квартире Фидлера или в ателье хоть что-нибудь, по чему можно было бы судить о причине исчезновения Арнольда. Скала ответил отрицательно. Об аппарате для чтения микроточек — если это, конечно, было нечто подобное — он при Фидлере упоминать не стал. Фидлер же сказал, что все шло нормально, ничего особенного он не заметил и что сообщение о разгроме на даче поразило его, точно гром среди ясного неба.

— Я жил как слепой! — каялся он. — Мной владела отцовская любовь. Я не виноват, такая у меня натура. Арнольду не нравилась моя любовь, он начал презирать меня, но я не мог измениться. Я для него ничего не значил. Однажды он сказал мне, что умереть следовало бы мне, а не матери… — Фидлер судорожно сглотнул, — Я подозревал, что у него какие-то секретные дела, ужасался, мне даже кошмары снились… В конце концов я собрался с духом и сказал ему: Арнольд, смотри, не дошло бы до беды…

— Ну хорошо, пан Фидлер, — прервал я его. — Картина отношений в вашей семье достаточно ясна. Но обнаружение мотоцикла, по-новому освещает дело. И действовать мы должны соответственно.

— По-новому освещает?..

Может быть, он отлично понял, что я имею в виду, а может, и нет. Это было неважно.

— Нам надо еще раз осмотреть вашу квартиру и ателье, причем прямо сейчас, не откладывая. Вы даете согласие?

— Да, конечно, ведь я…

— Значит, понимаете. Нельзя упускать ни минуты, — Я дал знак Скале. — Пан Фидлер любезно вручит вам ключи от квартиры и от ателье. Условьтесь обо всем, пожалуйста, с офицером в соседней комнате.

— Но в ателье работают, — напомнил Фидлер, послушно вынимая ключи из кармана. — И еще они ждут вот эти негативы. У нас сегодня был заказ на свадебные фотографии…

— Отдайте свой аппарат надпоручику, он передаст пленку на обработку так же добросовестно, как и вы сами. А вас я еще задержу: у меня к вам несколько вопросов.

Я проводил до двери Скалу, уносившего Фидлеров фотоаппарат и связку ключей. Ни Скалу, ни Лоубала не нужно было инструктировать, что им делать. Я только посоветовал Скале прихватить Карличека. Мои люди прекрасно разбирались во всякой аппаратуре, в том числе и для чтения микроточек. Карличек должен был показать им, какой прибор он имеет в виду. Затем я вернулся к Фидлеру.

— Мне нужны адреса ваших зарубежных друзей, пан Фидлер.

— У меня их нет с собой, — меланхолически, ответил он. — Фамилии могу назвать, по крайней мере большинства, но в адресах боюсь напутать. У меня было много знакомых в Ноттингеме… и в других местах — по армии… Одни переехали, другие не отвечают на мои письма, некоторые уже умерли. Надо как следует посмотреть. У меня дома на телефонном столике лежит записная книжка, там вы все найдете.

— Ваш сын имел доступ к этой книжке?

— Да. И к моей личной переписке. Я складывал письма в ящик стола.

— Поддерживаете ли вы связь с Яндерой, который в тридцать девятом году помог вам бежать в Англию?

Фидлер взглянул на меня с бесхитростным изумлением.

— Он мне не помогал! Я уже говорил. С тех пор я его вообще не видел и не слыхал о нем.

— Вы сами упомянули о нем в своих показаниях?

— Я… в общем, да. Или нет? Право, у меня голова кругом… Тот господин в очках спрашивал меня о Яндере, но я, честное слово, ничего не знаю. Я рассказывал о своем прошлом, вот это и затронули. Будто я очень уж заблаговременно узнал о вторжении нацистов, тогда меня и спросили, от кого…

— Ваше, бегство в Англию было удивительным, пан Фидлер.

— Но я бежал не в Англию, — устало возразил он. — Я просто бежал, подальше и, между прочим, совсем в другую сторону, мне было все равно, лишь бы вырваться, Это было ужасно — сотни раз я думал, что погибну от голода, от усталости, от отчаяния… Не понимаю, как я выдержал. На пароход меня взяли прислугой за все.

Если верно, что на антигосударственную деятельность соглашаются отнюдь не по идейным соображениям, а только ради корысти, этот странный Бедржих Фидлер был белой вороной. Вот за его сыночком я не подозревал ни идейных, ни сентиментальных мотивов. Даже на фотографии он выглядел совсем не таким человеком.

— С каких пор являетесь вы владельцем загородной виллы, пан Фидлер?

— Она у меня давно, — с овечьим терпением отвечал тот. — С сорок пятого года. Досталась за гроши. Кое-какие деньги я привез с собой, да и здесь хорошо зарабатывал на продаже немецких фотоаппаратов. Американцы на них так и набрасывались, а я умел их доставать. Дача первоначально принадлежала некоему коммерсанту еврейской национальности. Потом ею завладел какой-то Treuhändler[3]. Когда народ прогнал его, Национальный комитет продал дом мне, как выморочное имущество, так как еврей-коммерсант и вся его семья погибли в Освенциме. Я, видите ли, хотел, чтобы Арнольд побольше был на свежем воздухе. Но мальчик отличался строптивым нравом, озорничал и ни одна гувернантка с ним долго не выдерживала. Он жаловался мне на всех, а я корил их за излишнюю строгость, ссорился с ними… Теперь я вижу, что поступал дурно. Я портил сына.

— Вы всегда исполняли все его желания и прихоти?

— Всегда. Ни в чем ему не отказывал.

— А он с годами становился все требовательнее.

— Да. Это так. Моя вина.

— Постепенно у вас и с деньгами стало туговато.

— Я отказывал себе во всем, только бы…

— Понятно. И на мотоцикл он, конечно, не сам скопил.

Бедржиху Фидлеру было тяжко. Он нервно двигал бровями. Ответил не сразу.

— Сначала я купил ему велосипед, потом уж мотоцикл. Ему ведь еще не было восемнадцати, и он не мог получить права.

— И какое-то время ездил на своей «Яве» без прав.

— Да, — уныло сознался Фидлер.

— И с дачи он вас, в сущности, выставил, правда?

— Он не выносил, когда я бывал там. Мне-то все равно, я…

— Давали вы ему деньги?

— Кое-что он зарабатывал сам. — Все эти признания явно угнетали Фидлера.

— Если выразиться точнее, пан Фидлер, в ателье ему кое-что выплачивали под видом заработка. Так?

— Так! — беспомощно вздохнул он.

— И вы полагаете, что этой фиктивной зарплаты и вашей финансовой поддержки ему хватало на тот образ жизни, какой он вел?

Брови Фидлера поднялись еще выше, в глазах отразился страх. И опущенные уголки дрожащих губ действительно образовали полукруг, а когда он наконец ответил, я мысленно признал правоту Карличека с его теорией о героизме трусов. Ибо Фидлер вымолвил с внезапной решимостью:

— Нет. Этого, конечно, не хватало. Я мог бы солгать, но не хочу. Я замечал, он много тратит. Золотые часы купил. Случайно я увидел у него золотую брошь с мелкими бриллиантами — наверное, подарок для женщины. То он в новом костюме появится, из самой дорогой материи, теперь вот купил кожаный, для езды на мотоцикле. И когда я его спрашивал, откуда он берет деньги, он только издевался надо мной. Поэтому я и боялся, что он плохо кончит. Еще он купил дорогой фотоаппарат — понравился ему, а фотографировать он любил, но только то, что сам хотел, и по настроению. А так аппарат валялся без дела. Найдите мне сына, пожалуйста! — Фидлер умоляюще сложил руки. — Допросите и накажите его! Ему только восемнадцать, наказание ему не повредит, напротив, исправит, а я не в состоянии… Он образумится, он уже взял от жизни слишком много, и преждевременно. Наказание будет ему на пользу, а я всегда ведь желал делать все ему на пользу…

В самом деле, это был своеобразный героизм чувства: вдруг, после восемнадцати лет «обезьяньей любви», выкарабкаться из этой трясины, говорить и действовать — не разумнее, нет, но по велению иного, силой обстоятельств более правильно нацеленного чувства.

— Что пропало из дому с исчезновением сына? — спросил я, не выказав никакого сочувствия его волнению.

Он опустил руки, успокоился, вернулся к своей безысходной печали. И слабым голосом ответил:

— Об этом я уже дал показания. Кроме мотоцикла и кожаного костюма — ничего. Его дорогой фотоаппарат дома. В карманах у него, видимо, были какие-то мелочи.

— Так что вы не предполагаете, что он отправился в дальний путь?

— Не думаю. Не знаю, но не думаю. Иной раз он увозил на дачу — на багажнике или в привесных сумках — много вещей, продукты, что ли, или что-нибудь еще — не знаю, с ним невозможно было разговаривать, вечно он все скрывал. А в ту субботу он сумок не брал, они лежат в сарайчике во дворе ателье — там раньше был склад различного реквизита: переносные кулисы, фоны и тому подобное, но Арнольд оборудовал сарайчик под гараж.

— Вы видели, как он уезжал в ту субботу?

— Видел. Через окно салона. Было это часов в девять утра, я как раз собирался выйти с тем самым аппаратом, что взял сейчас пан надпоручик…

— Кто-нибудь еще видел или слышал, как он уезжал?

— Не знаю. Слышать… услышать было трудно. Меня уже спрашивали об этом, и я не мог дать ответа. Дело в том, что жильцы дома добились, чтоб он не шумел во дворе. Он всегда выкатывал мотоцикл на улицу и только там заводил мотор. А видеть его могла наша сотрудница — она оформляет заказы в помещении с дверью на площадь. Но и она говорит, что не заметила, — дверь застеклена только в верхней части, и когда сидишь за столом, улицу не видно. А ворота, через которые Арнольд выводит мотоцикл, в стороне. Слышать мотор она могла, но ведь на площади большое движение. Наш лаборант был в лаборатории, а фотограф с клиентами — в павильоне…

— И вы не можете с уверенностью сказать, что сын ваш поехал именно на дачу, а не куда-нибудь еще.

— Не могу, но по субботам он почти всегда ездил туда, с весны до осени…

— Откуда вы знаете? Можете вы доказать, что ездил он только на дачу?

Бедржих Фидлер подумал.

— Я ему верил…

— Возил он кого-нибудь на заднем сиденье?

— Я никогда никого с ним не видел, а он мне ничего не говорил об этом. В последнее время мы жили как чужие. Мне это причиняло боль, вдобавок я начал бояться, что он занимается каким-то нехорошим делом и вынужден это скрывать…

— Когда он возвращался из своих субботних поездок?

— Когда возвращался? Обычно в воскресенье вечером или ночью. А иногда и в понедельник не приезжал… Случалось, и по нескольку дней отсутствовал. Конечно, на даче он проводил время не один. Но ведь не каждый пользуется такой свободой, как он. Поэтому, видно компания расходилась воскресным вечером, ну и он уезжал.

— Почему вы так твердо уверены, паи Фидлер, что он никуда не ездил, кроме как на дачу?

— Ах нет, — измученно вздохнул он, — вовсе я не уверен. Он и среди недели не раз уезжал… не знаю куда, но вряд ли на дачу. Иногда-то я, конечно, знал, куда он отправляется. Он ведь не все время бездельничал, не думайте, пожалуйста. Ездил он и по делам ателье. Мальчик он талантливый и умелый, только командовать собой не позволяет. То работает целый день, а то закатится на всю ночь, и после этого ему ничего делать не хочется, отсыпается дома…

Позднее я выяснил — это было в протоколах, — что в прошлую субботу утром в окрестностях Фидлеровой дачи прошел небольшой дождь и на мокром песке отпечатались следы протекторов покрышек, характерных для серийных выпусков «Явы-350»; поэтому было весьма правдоподобно, что Арнольд действительно приезжал туда в субботу утром. Следы частично сохранялись даже после того, как песок высох, — конечно, в тех местах, где их не затоптали, — ведь людей, особенно во вторник, приходило туда более чем достаточно. Однако никак нельзя было хотя бы приблизительно установить, когда Арнольд с дачи уехал. То обстоятельство, что там шумели еще и в воскресенье вечером, ничего не говорило: сам Арнольд мог давно оттуда уехать.

— …Никто не знает, вернулся лиг он в Прагу, — продолжал Фидлер. — Ваши сотрудники сбили замок на гараже — ключ от него только у Арнольда, — мотоцикла там не оказалось. Ничего особенного они не нашли, во всяком случае мне ничего не говорили.

Я сел за пишущую машинку и отпечатал заявление о том, что Бедржих Фидлер, выслушав, наше предложение и согласившись с ним, просит произвести обыск своей квартиры и ателье «Фотография», которым он заведует, с целью установления причины исчезновения его сына Арнольда Фидлера. Это, правда, не совсем отвечало правовым нормам, но, готовый на все, папаша Фидлер подписал заявление без звука. Казалось, он не понимает разницы между нашим отделом и уголовным розыском. Если же он только делал вид, что не понимает, не было смысла объяснять ему что-то или, напротив, что-то скрывать — в таких случаях всегда надо действовать быстро. Действительно, бывает ведь так, что дела, на первый взгляд чисто уголовное, оказывается преступлением против государственной безопасности.

— Как работает по субботам ваше ателье? — спросил я, отложив ручку.

— В первой половине дня мы фотографируем свадьбы, — отвечал он с таким доверчивым видом, словно я был его единственной надеждой. — Затем передаем пленки для обработки, а так как это дело очень срочное и утомительное, то я, пока проявляют негативы, ухожу обедать. Обычно мы успеваем отпечатать и отнести снимки, пока свадебные гости еще сидят за столом. Это немножко смахивает на работу бродячих фотографов, но нашей артели это выгодно. Не знаю, как будет сегодня. Иногда мы оставляем готовые снимки в канцелярии Национального комитета, и когда новобрачные являются туда за свидетельством о браке, то забирают их.

— Где вы обедаете?

— В ресторанчике «У королей». Неподалеку от ателье. Там я немножко отдыхаю…

— И сегодня туда отправитесь?

— Сегодня, пожалуй, нет… Я вам еще понадоблюсь?

Я улыбнулся ему.

— Напротив, пан Фидлер. Вы нам не понадобитесь. Так что спокойно идите обедать. Правда, уже поздновато, но что-нибудь они вам наскребут.

— О, там меня знают, я…

Он был наивен, как ребенок. Отец, заслуживающий и упреков, и сочувствия.

— Ну вот видите. Поешьте и после обеда посидите там. Подождите нашего сотрудника. Он вам скажет, что дальше. Быть может, у меня возникнут к вам еще вопросы, дайте нам только как следует оглядеться. Вы поняли?

— Да, — покорно кивнул он. — Я подожду.

— Вот и хорошо. Ну, пока у меня к вам больше ничего нет. Подождите внизу, в проходной, я позвоню туда. У вас нет пропуска, и одного вас не выпустят.

Фидлер поднялся с таким растерянным видом, будто не знал, что делать — благодарить, прощаться или высказать какие-нибудь возражения, замечания… В итоге он не сказал ничего.

Едва за ним закрылась дверь, я поднял трубку:

— Немедленно «ангела-хранителя» за человеком, который сейчас вышел от меня. Не выпускать из виду до тех пор, пока мы не пошлем за ним или не отменим наблюдение. В экстренных случаях докладывать немедленно. И вообще обо всех подробностях. Как только наблюдение начнется, выпустите этого человека. Его зовут Бедржих Фидлер.

В тот день нас еще ждали гораздо более неприятные дела, чем установление слежки за беднягой Фидлером. Впрочем, он мог знать о своем сыне больше, чем соглашался рассказать нам. Картина дела, которую я все старался представить себе, оставалась какой-то расплывчатой. Комбинация из моих мыслей и ненадежных аргументов Карличека не давала ничего. Мы начали следить за отцом, поскольку не могли следить за сыном. Ясно мне было одно: я должен установить, связано ли дело Арнольда Фидлера с тайником у девятнадцатого километра или нет.

Я ждал Трепинского. Возможно, у него будет что-нибудь новенькое.

Очень хотелось есть. С надеждой на жареного гуся я давно распростился. Вышел в приемную, попросил Тужиму принести мне из буфета-автомата пять бутербродов и сигареты.

Но когда он их принес, я не смог сразу приняться за еду.

В голове моей складывалась идея, казавшаяся мне все более удачной. Осуществить ее можно было только с одобрения полковника. Однако если б я обратился к нему, он сказал бы, чтоб я сначала хорошенько проверил все совместно с уголовным розыском. А такой совет я и сам мог бы себе дать. Сколько же времени понадобится мне на эту тщательную проверку? Пожалуй, придется пожертвовать не только обедом у знакомых и субботним отдыхом, но и спокойным воскресеньем! — а ведь на этот счет у меня рисовалась сегодня такая славная перспектива! Зато эти два дня нечто вроде ограничителя времени. Оттягивать визит к полковнику нельзя, что бы ни дала проверка. Итак, в понедельник утром пойду к нему. Или с докладом об итогax расследования, или с этой моей идеей.

Вот теперь можно было и поесть.

Но тут явился Трепинский.

— Задание выполнено, — доложил он. — На девятнадцатом километре сделана еще одна находка. Наблюдатель, высланный местным отделением общественной безопасности, обнаружил в траве ключ зажигания от мотоцикла.

Трепинский положил на стол ключ, аккуратно завернутый в листок из блокнота. Спокойно, чуткими пальцами развернул бумажку.

— Надо отправить ключ в лабораторию, — прибавил он, — По-моему, на нем следы крови.

5

Вот как! Ключ найден в траве, и на нем следы крови…

— Это уже интересно, — сказал я.

Трепинский показал мне место па граненой шейке ключа, в самом уголке. Я разглядел там крошечное пятнышко словно бы темно-коричневой пасты. Ее легко можно было выковырнуть булавкой или кончиком ножа.

— Кровь была и в других местах, — Трепинский показал мне темное пятно на плоскости ключа. — Но ее пытались смыть.

— Почему вы считаете, что это кровь?

— В данных обстоятельствах, по-моему, вернее всего будет предположить именно это.

Он был прав.

— Ладно, пошлите ключ в лабораторию. Сопроводительную бумагу пускай напишет Лоубал, а Тужима отправит.

Конечно, когда имеешь дело с мотоциклом, мелкие царапины на руках — вещь нередкая, но то обстоятельство, что следы крови на ключе были, видимо, старые, что мотоцикл вместе с владельцем где-то пропадал целую неделю и что, поставив машину па виду, ключ выбросили в траву, привело Трепинского к достаточно обоснованному выводу: неделю назад с Арнольдом Фидлером действительно что-то случилось. Но это значит, что у девятнадцатого километра остановился не сам Арнольд, а кто-то другой и этот другой на всякий случай выбросил ключ зажигания.

В приемной застучали на машинке, а Трепинский вернулся ко мне в кабинет.

— Мотоцикл я доставил, но не своим ходом, — сказал он. — Мотор не заводился — в баке не осталось ни капли горючего.

— Украли или само кончилось?

Трепинский повел рукой, удивляясь, что я спрашиваю его о таком.

— Кончилось. Если бы смесь переливали в какой-нибудь мопед или тому подобное, остались бы следы, устранить которые вор и не подумал бы. Я считаю: мотоцикл остановился из-за отсутствия горючего.

— И именно у девятнадцатого столба?

— По всей вероятности, коварная случайность.

— Всякая случайность — следствие каких-то связей, — сухо процитировал я Карличека.

— Допускаю. Если б это случилось полукилометром дальше или ближе, нас бы это не заинтересовало. Но так как мотоцикл поставили именно у девятнадцатого столба, возникает подозрение о связи с тайником — и не потому, что там остановился мотоцикл, а потому, что именно с этого места загадочно исчез мотоциклист.

Это рассуждение показалось мне интересным.

— Согласно приказу, я подошел к столбу пешком, — продолжал Трепинский. — И, согласно приказу действовать по обстоятельствам, велел водителю проехать мимо столба до конца спуска. Задержавшись на минимальное время, необходимое для простого осмотра, снятия показания спидометра, разговора с наблюдателем и тому подобное, я вывел мотоцикл на шоссе и съехал на нем без мотора к тому месту, где меня ждала машина, достаточно далеко от тайника. Работу мотора я, естественно, проверить не мог, а все остальное в хорошем состоянии, Я вызвал по радио грузовик, чтобы отвезти мотоцикл, а сам тем временем осмотрел его более подробно. Ничего особенного или подозрительного не нашел, но рекомендовал бы изучить следы пыли и грязи на протекторах и под крыльями. Проинструктировав местного наблюдателя, я на машине вернулся в Прагу.

Из этого донесения уже можно было извлечь кое-что достоверное. Хотя на твердой почве не осталось следов, по которым можно было бы определить, в каком направлении ехал мотоциклист, теперь почти наверняка можно было сказать, что ехал он от Бероуна к Праге, то есть в гору. Горючее кончилось, и мотоцикл остановился. Если б он ехал от Праги, под гору, то не остановился бы на том месте, где у него кончилось горючее, а прокатился бы дальше — мотоциклист мог подумать, что мотор просто забарахлил и заведется на ходу. Ведь о такой простой вещи, как пустой бак, обычно думают в последнюю очередь, тем более что остатки горючего еще дают несколько выхлопов. Следовательно, в таком случае мотоцикл остановился бы только на ровном месте или по крайней мере там, где сцепление протекторов с покрытием шоссе вызвало бы торможение, а вовсе не посреди спуска — по спуску на девятнадцатом километре можно было проехать без мотора еще довольно далеко. Стало быть, ехал он в гору, и горючее у него кончилось возле тайника. Положим, что так и было. Учтем коварство причинных связей, которые мы называем треклятой случайностью. Это могло случиться и не совсем точно у девятнадцатого столба, но поблизости. Вокруг темно, ночь. Мотоциклист отводит машину на боковую дорогу. Что же дальше? Это довольно легко себе представить. Мысль всегда опережает слово — за исключением тех случаев, когда говорят не думая. Поэтому то, что докладывал мне Трепинский, далеко отставало от почти молниеносных умозаключений. Мы оба это знали. Только я от этого становился нетерпеливее, а он нет.

— Ехавший вскоре должен был понять, что бак пуст, — продолжал он, — в его положении это было неприятно. Он не знал, что делать, и какое-то время в растерянности топтался вокруг мотоцикла. По привычке вынул ключ из зажигания. Досадливо повертел в руках или сунул мимо кармана — и потерял.

— Где именно найден ключ?

— Справа от проселка, если идти от шоссе. — Трепинский и без моего нетерпеливого вопроса указал бы место. — То есть на противоположной от тайника стороне… Но это допущение заставляет нас — конечно, временно — оставить без внимания следы крови на ключе.

Да, единственное, за что мы могли ухватиться — и это подтверждало наше подозрение, — вероятное направление движения мотоцикла. Когда ездишь в течение нескольких дней на дальние расстояния — допустим, за Пльзень, на запад, к Шумавскому лесу, — без дорог, да еще ночью, чтоб труднее было заметить твой номер и чтоб в любое время можно было погасить фару и скрыться во тьме, — очень может случиться, что горючее кончится раньше, чем ты рассчитывал. Шумава прекрасна. Но — там проходит граница с ФРГ…

Пограничники зорки. Мотоцикл с номером, объявленным к розыску, не мог уйти от их внимания. Сообщение о розыске дошло самое позднее в среду утром и до юго-западных участков границы, что должно было повысить бдительность пограничников. Если допустить, что на мотоцикле ездил Арнольд Фидлер и что он действительно побывал в тех местах и возвращался в Прагу, то с тайником на девятнадцатом километре он ничего общего не имел, лишь невольно припутался к этому делу. В таком случае я вправе не отказываться от своей уверенности, что это была случайность. Но последствия…

— Предположим, Арнольд Фидлер исчез не по своей воле, — продолжал меж тем Трепинский, — другими словами, над ним было совершено насилие. Далее, допустим, последнее известное нам место его пребывания — девятнадцатый километр. Тогда поводом к его устранению могло стать именно то, что он приблизился к «почтовому ящику».

Возразить против этого можно было, только зная истину, а ее-то мы и не знали.

— Из этих элементов легко составить следующую картину, — рассуждал Трепинский. — Арнольд Фидлер постоял на шоссе в ожидании, что кто-нибудь поделится с ним горючим. Ночью, особенно под утро, надежды на это было мало. В такое время машины останавливаться не любят. Тем более что ему нужна была смесь бензина с маслом, чистый бензин ему не годился. Будить жителей какого-либо из домов — до ближайшего метров пятьдесят — он не счел нужным. До рассвета, наверное, было недалеко. Арнольд Фидлер вышел на шоссе и присел на километровый столб. И когда соскочил с него — а то и просто задел ногой, — он случайно сдвинул камень, прикрывавший тайник. Содержимое тайника привлекло его внимание.

Такая версия мне совсем не правилась, не нравилась она и самому Трепинскому, поскольку он добавил:

— К сожалению, мы должны и впредь придерживаться такой реконструкции событий. Поблизости кто-то скрывался, ожидая, когда Фидлер удалится, ибо этот скрывающийся шел к тайнику. После того как Фидлер обнаружил тайник, этот некто убил его, а труп спрятал где-то поблизости. Мотоцикл он пока оставил на месте — устранить тело жертвы было важнее. Это значит, что он был один, без помощников и не мог сделать сразу все необходимое. Быть может, он потом вернулся, чтобы скатить мотоцикл под уклон — как это сделал я, — но за это время брошенная машина уже привлекла внимание автоинспекции. И он не стал приближаться.

«Почтовым ящиком» на девятнадцатом километре пользовались не постоянно, а лишь после сигнала по радио. Довольно долгое время это происходило следующим образом: наш гражданин, Август Майер, уложив в тайник добытый «шпионский материал», высылал зашифрованное сообщение центру в Западном Берлине. Мы якобы не могли запеленговать его рацию и схватить его, потому что он всякий раз менял место передачи. Время же передач было обусловлено с точностью до секунды. Для верности он повторял шифровку еще трижды в течение суток, но каждый раз с другого места. Иногда просто из другого района Праги, иногда из какой-нибудь деревни, куда уезжал поездом, спрятав рацию в неприметном чемоданчике. Так это представляли себе в западноберлинском центре. В действительности же все это вместо Майера проделывали мы, хотя, естественно, не трудились возить рацию туда-сюда, поскольку и не думали пеленговать самих себя.

Разведцентр в Западном Берлине со своей стороны никогда ничего не предпринимал, пока не выслушает все четыре передачи Майера. Лишь после этого они отправляли курьера за материалом в тайнике. Курьер пересекал границу в довольно легких для перехода местах — мы их называем «каналами». Иногда прибегали и к другому способу. Например, они завербовали одного из матросов грузовой баржи, ходившей с товарами в Гамбург по Лабе. Сначала матроса попросили просто передать посылочку «знакомым». Потом он несколько раз сам вынимал материалы из тайника — за очень небольшое вознаграждение. Когда же он вздумал отказаться от столь опасного способа зарабатывать деньги, ему напомнили историю некоего бедняги, который тоже отказался сотрудничать и после этого «случайно» утонул в Гамбургской гавани.

Тог, кто забирал из тайника материалы, клал туда и деньги для Майера — Ноймайстера или какие-нибудь инструкции. Если нужно было передать Майеру что-нибудь особенно важное, его предупреждали по радио. Все это означало, что мы могли вызвать их курьера, когда нам было нужно, и следить за ним. Таким путем мы раскрыли и этого матроса, но пока его не трогали. Пускай «сотрудничает». Пользу из этого извлекали мы, а не иностранная разведка.

Следовательно, никакой иностранный агент не мог находиться в критические часы возле тайника — ему там нечего было делать. Никто его не вызывал и не посылал — по крайней мере насколько нам было известно. А наша информированность в этом деле была достаточно надежной.

— На Арнольда Фидлера мог напасть кто-нибудь, не известный нам, — сказал Трепинский. — Я недалек от мысли, что этот человек и тот, что побывал на даче Фидлера, — одно лицо. Взлом был совершен за четыре-пять дней до событий у тайника. Быть может, осуществлялся какой-то план. И как знать, не оставили ли мотоцикл на том месте умышленно, в насмешку над нами. Это означало бы, что наша игра раскрыта. Предлагаю две вещи: прочесать лес вокруг тайника — в нем легко могли что-нибудь закопать или забросать опавшими листьями — и усилить охрану гражданина с паспортами на имя Майера и Ноймайстера. Теперь западноберлинская разведка может заподозрить его в измене и поступить с ним так же, как с Арнольдом Фидлером.

Прямо сказка какая-то. Таких можно было бы сочинить сколько угодно — и всякий раз концовка получалась бы примерно одна и та же.

— Организуйте это, — решил я. — Возьмите столько людей, сколько сочтете нужным, только пускай они делают вид, будто вышли по грибы, и ни для чего больше.

— Есть! — откликнулся Трепинский.

Матрос, о котором я рассказывая, находился сейчас в Гамбурге. Если наши нити оборвались, нельзя было исключить, что и он уже качается мертвым на волнах. Его мы не могли уберечь. Но никаких дурных вестей о нем пока не поступило. Зато вскоре зазвонил телефон — тот, что через коммутатор.

— Товарищ капитан, говорит Карличек. Мы сейчас в ателье нашего кругловатого нюни.

— Что нашли?

— Лучше я скажу, чего мы не нашли. Я имею в виду аппарат для чтения микроточек. Исчез. Но счастье нам не изменило. Я знаю, кто его взял.

— Знаете или предполагаете?

— Предполагаю, что знаю, — не задумываясь, парировал Карличек. — Видите ли, сегодня в одиннадцать утра сюда заглянул потерявшийся молодчик Арнольд Фидлер. Зашел на минутку — и ищи ветра в поле. Исчез вместе с аппаратом.

6

Трепинский уже ушел, так что стыдиться за глубокомысленные рассуждения об убийстве на девятнадцатом километре пришлось мне в одиночку. Все было возможно, в том числе и то, что Арнольд Фидлер жив-здоров. Несмотря на это, я решил не отменять отданных распоряжений, а, напротив, добавить еще незаметное наблюдение за тайником — на тот случай, если Арнольд сам явится за мотоциклом.

Но где он теперь? Дома — вряд ли, и с отцом в ресторане его нет. Об этом нам тотчас сообщили бы. У нас везде теперь глаза, в этом я был уверен, да только ничего они пока не видели. Ну, ладно. Я сказал себе, что лучше всего отправиться в фотоателье, где сейчас работает смешанная группа Скалы. Что еще можно сделать, сидя в кабинете? Ничего!

Вскоре я подъехал на нашей машине к старому дому, на котором красовалась вывеска: «ФОТОГРАФИЯ». Дом стоял на просторной площади с оживленным движением. Здесь проходило несколько трамвайных линий. Площадь окружали магазины — в некоторых из них даже во второй половине субботнего дня был такой наплыв покупателей, что двери не успевали закрываться.

Ателье «Фотография» уже не работало. Железная штора на двери была спущена. Слева от нее на стене висели две застекленные витринки. Я не стал терять времени на разглядывание их и сразу вошел в открытую подворотню, где висел указатель. Подворотня была вымощена желтым кирпичом и вела во двор, из глубины которого на меня глядел деревянный сарайчик, выкрашенный морилкой, с хорошо сохранившейся — или заново настеленной, — крышей. На двери замок.

Но больше, чем это пристанище Арнольдова мотоцикла — а ничем другим сарайчик быть и не мог, — меня заинтересовала открытая дверь в правой стене подворотни. На табличке рядом с ней я прочитал: «АТЕЛЬЕ», внизу была пририсована жирная стрела, указывающая на дверь. На самой двери тоже было написано «Ателье», так что даже самые развеселые свадебные гости не могли заблудиться. Зато войдя, они, пожалуй, остановились бы в растерянности: за дверью была квадратная прихожая, очень скудно освещаемая узеньким окошком в левом углу. Окошко выходило во двор, и через него была видна часть сарайчика. В первую минуту я с трудом различил в прихожей несколько кресел и низенький круглый стол, на котором белели в беспорядке разбросанные газеты и журналы, без сомнения почтенного возраста. Напротив входа от потолка до пола спускалась тяжелая темно-зеленая портьера. Я отдернул ее — за ней была стеклянная раздвижная дверь, сейчас наполовину отодвинутая. Через нее я вошел в небольшой коридор, справа и слева были двери. Впереди коридор расширялся, переходя в помещение, залитое особым, молочно-белым рассеянным светом, характерным для фотостудий, которые пользуются не только обычными лампами. Здесь чем-то пахло — то ли пленкой, то ли эмульсиями. До меня донесся голос:

— Значит, безрезультатно… Теперь вряд ли можно взять след.

В этом павильоне, большая часть которого выдавалась во двор, а потолок был скошен и на две трети застеклен матовым стеклом, стояла группка людей. От рассеянного света казалось, будто на всем лежит белый налет. Посередине на передвижном штативе торчал огромный, угловатый, с гармошкой, фотоаппарат. Перед ним на высоком табурете восседал Карличек, бесстрашно подвергая себя опасности, что аппарат вдруг придет в действие, и тогда уж ничто на свете не спасет Карличека от увековечения.

Перед надпоручиком Скалой стоял человек, еще не отдышавшийся после беготни на солнце, по жарким улицам. Нетрудно было угадать, что этот человек со своей группой метался в поисках Арнольда Фидлера.

— Возьмите больше людей и не прекращайте поиски, — приказал ему Скала. — Арнольда Фидлера желательно допросить.

— Что за спешка? — вмешалась женщина лет тридцати, с соломенно-желтыми волосами. — Он ведь уже появился! А эти семь дней он имел право проводить, где ему угодно.

— Ошибаетесь, пани Мильнерова, — строго оборвал ее Скала и повернулся ко мне.

Человек, получивший от него неблагодарную задачу продолжать поиски, испарился как дух.

Отношения, сложившиеся в маленьком коллективе ателье, недолго оставались для меня тайной.

Пани Мильнерова носила романтическое имя Флора; ее рабочее место было в помещении, которое выходило на площадь и называлось здесь «лавочкой». Там она оформляла заказы. Лицо у нее было невыразительно-хорошенькое, розовое, ухоженное. Пани Мильнерову отличало стремление искусственными средствами усилить свое обаяние, но ей немножко изменял вкус. В пышной летней юбке она была поперек себя шире; губы она подкрашивала светло-красной помадой. Однако вся ее забота о своей внешности приводила к обратному результату: ее экстерьер словно предостерегал от чего-то.

— Это пан Бочек, — представил мне Скала, — заместитель заведующего и мастер-ретушер. А пан Гадраба, — он показал еще на одного человека, — работает лаборантом.

Бочек и Гадраба не знали, как им себя держать. Бочек от смущения хранил полную неподвижность. Ему было не более тридцати пяти. Одетый в полотняные брюки и коричневую рубашку с короткими рукавами, он был похож на спортсмена, и я никак не мог представить его себе за ретушированием негативов. Такой работе соответствовал, пожалуй, только его твердый взгляд да крепкие, хотя и толстоватые, пальцы. Темные волосы, не очень красивые на вид, словно влажные и значительно поредевшие, довольно часто встречаются у таких вот здоровяков.

Юлиус Гадраба был в белом халате. Под халатом виднелся жилет, застегнутый на все пуговицы, солидная рубашка и чистый, аккуратно завязанный галстук с немодным узором. Я бы дал ему лет пятьдесят с лишним. Цвет лица — бледный, даже несколько желтоватый, волосы совершенно седые. Природа наделила это лицо чертами классической мужской красоты, но отказала в мужественном выражении. В молодом возрасте это, вероятно, еще больше бросалось в глаза. Ослепительно белые вставные зубы, возможно, хорошо ему служили, но вовсе не шли ему, к тому же, наверное, изменяли форму рта. Роста Гадраба был обычного и фигуру имел почти юношескую — правда, без юношеской гибкости.

— Еще одного члена здешнего трудового коллектива я вам пока представить не могу, — сказал Скала, метнув на Мильнерову ехидный взгляд, — так как он питает болезненное пристрастие к прогулам.

Флора Мильнерова усмехнулась. Притворившись, что не видел этого, я сказал:

— Что ж, тогда доставим сюда его отца. Если вы можете освободить кого-нибудь из своих людей, то моя машина ждет на улице.

Скала обошел взглядом чудовищный аппарат и кивнул Карличеку:

— Ладно. Освобождайтесь!

Карличек собрался быстро.

— Как обычно, ресторан «У королей»? — уточнил он на всякий случай.

— Да.

— Четвертая группа цен[4], выходной по понедельникам, — недисциплинированно выказал он свою осведомленность.

Я попросил Карличека привезти всех, кто, может быть, случайно составил Фидлеру компанию за обедом.

Карличек с умным видом ответил, что и у случайности есть своя права, после чего поспешил к выходу, но с кем-то столкнулся в коридоре.

— Еще одна случайность! — бросил он, многозначительно помаргивая, и вышел.

Вошедший же приблизился к Скале.

— В лаборатории и на складе все в порядке. Выборочная проверка коробок с материалом результатов не дала.

Юлиус Гадраба в безмолвном ужасе всплеснул руками. Скала заметил этот жест.

— Не бойтесь, — холодно сказал он. — Это эксперт. Он в деле разбирается. Если же материал испорчен, стоимость будет возмещена.

— Мы понимаем, — заговорил Йозеф Бочек голосом, странно глухим при его гладиаторском облике, — мы понимаем, вы хотите пролить свет на дело… Только осторожней с кассетами и фотобумагой. А то, знаете, большое спасибо за заботу…

Наш эксперт спокойно повернулся к нему:

— Мы ничего не испортим. Гарантируем.

— По-моему, без оснований! — упорствовал Бочек.

— Предъявлять претензии имеет право только ваш заведующий, — отрезал Скала. — А вы, пан Гадраба, лучше расскажите-ка нам еще раз, как вы встретились с Арнольдом Фидлером.

Гадраба склонил голову и прижал к груди левую руку, растопырив пальцы.

— Еще раз? — недоуменно спросил он, принимая степенную позу. — Я предупредил вас, господа, что мне чрезвычайно вредно волноваться.

— А что тут такого волнующего? — удивился Скала.

— Но согласитесь, вся ситуация…

— Вы ведь не ипохондрик, пан Гадраба?

— Боже сохрани! — обиделся лаборант.

Стараясь придать себе убедительности, он наморщил лоб и с солидным видом развел руками. По всей вероятности, он принадлежал к тому типу людей, которые вечно опасаются, что их не принимают всерьез, и потому стремятся придать себе весу, разыгрывая этакое театрально-лирическое достоинство.

— Но вы не можете отрицать, что тут у вас не все в порядке, — наседал на него Скала. — Или как?

— Что вы имеете в виду? Я лично не вижу никакого беспорядка, если не считать непривычного для нас обстоятельства — то есть того, что у нас совершенно беспричинно производят обыск…

— Пан Гадраба, неужели я должен вам напоминать, что уже хотя бы с производственной дисциплиной у вас не все ладно? — строго оборвал его Скала. — Скажите на милость, где это видано, чтоб сотрудники самочинно устраивали себе отпуск на целую неделю — как это сделал Арнольд Фидлер — и вообще чтоб они работали так, как он? Или вы это одобряете? А вы, пани Мильнерова?

Флора Мильнерова пожала плечами и не ответила.

— Жить в свое удовольствие, не работая, — это, в сущности, всегда преступление, — продолжал Скала. — Не так ли поступает и Фидлер-младший? Это признает даже его отец.

В конце концов Гадраба все-таки рассказал, как было дело. Бочек и Мильнерова ушли в начале двенадцатого. Вообще-то работать они должны были до двенадцати, но в субботний день после одиннадцати обычно нечего делать. Гадраба по субботам дежурит до конца рабочего дня, за что берет выходной в воскресенье — по воскресеньям ателье открыто до обеда.

— Мы стараемся рационально распределить обязанности, — заметил Гадраба в защиту такой системы, — По крайней мере я могу хоть раз в неделю отоспаться. У меня бессонница. Без снотворного не засыпаю…

Одним словом, Гадраба каждую субботу дожидался Бедржиха Фидлера, в редких случаях — его сына, чтобы обработать принесенные ими негативы свадебных снимков. Сегодня заведующий что-то долго не шел. Он ведь очень тревожился за сына, это так понятно по-человечески. Тут не до работы…

Гадраба приготовил бачки для проявления пленок и все прочее. Обе двери в ателье были заперты. У Бедржиха Фидлера были, конечно, ключи, Гадраба пошел в лабораторию поменять объектив увеличителя. Через приоткрытую дверь он услышал шаги. Кто-то вошел в ателье, только не Бедржих Фидлер — шаги были энергичнее, чем у него. Да и не стал бы заведующий топтаться по комнатам, он всегда прямиком направлялся в лабораторию, и если находил дверь запертой, а над ней — горящую сигнальную лампочку, то стучался и называл себя.

Гадраба вышел из лаборатории, полагая, что это вернулся Бочек, забыв что-нибудь.

— Минутку, — прервал я его пространное повествование. — Сколько существует ключей от ателье, и у кого они?

— У меня только ключ от «лавочки», — неохотно отозвалась Мильнерова.

Йозеф Бочек держался спокойнее и нейтральнее, хотя и не сказать чтобы терпеливее. У него был ключ от черного хода, из подворотни. У Гадрабы и старшего Фидлера — тоже. Запасные ключи от железной шторы и главного входа висели на гвоздике в «лавочке». Арнольд, кажется, носил при себе ключи от главного входа, от своей квартиры и от гаража во дворе.

— Продолжайте, — сказал я Гадрабе.

Он вздохнул.

— В съемочном павильоне я никого не увидел… Но из «лавочки» доносился какой-то шорох.

Дверь, ведущая из коридора в «лавочку», тоже закрывается портьерой, но с внутренней стороны. Портьера эта оказалась наполовину отдернутой, дверь — открытой. Гадраба вошел в тамбур перед «лавочкой». Он немножко трусил. Тамбур этот, называемый здесь «сенями», освещался только электричеством, окон в нем не было. Гадраба крикнул: «Есть там кто?» Из «лавочки» ответили: «Есть». Гадраба узнал голос Арнольда. Страх его прошел, зато он взволновался. Такие сюрпризы, знаете ли, не для больного человека… Гадраба открыл дверь; в «лавочке», когда опускают железную штору, горит лампа, и при ее свете Гадраба действительно увидел Арнольда Фидлера. Его, Гадрабу, и теперь еще, как вспомнит, всего трясет, потому и рассказывать ему не хочется, для здорового человека это пустяки, а ему-то каково! Ведь уже со вторника парня разыскивают, и вдруг он появляется так внезапно… На нем была кожаная куртка и кожаные брюки, голова непокрыта, лицо хмурое; он стоял у стола и завязывал туго набитый рюкзак. Гадраба вскрикнул: «Господи, это вы?!» Арнольд бросил на него сердитый взгляд и отрезал: «Ну я, и что?!» И продолжал заниматься своим делом. Потом он вскинул рюкзак на спину и цыкнул на Гадрабу: «Пропустите!»

Гадраба уступил ему дорогу, но последовал за ним. «Арнольд! — взывал он к спине Фидлера-младшего. — Да ведь вас разыскивают! Где вы пропадали?!» «Это мое дело», — оборвал его тот. «Ваш папа волнуется!» — «Я тоже. И не ползите за мной, не то копытом лягну. Чао». Гадраба так и прирос к месту.

7

— Что же вы делали потом? — после довольно долгого молчания спросил я.

Гадраба воздел было руки, словно собирался снова запротестовать, да глянул на меня и, видно, раздумал.

— Я-то? — Он все-таки не совсем еще отказался от своего маломощного протеста. — Я так и оцепенел! Сказал ведь уже! Арнольд, наверное, приехал на мотоцикле, но я не слышал, как он уехал. С улицы сюда мало что долетает. Да и движение большое, я, например, не выдержал бы работать в «лавочке». Вот у меня в лаборатории тихо. Малейшее волнение мне вредно. К счастью, я скоро все взвесил…

— Что именно?

— Простите, но это же ясно… Вы ведь полагали, что с молодым человеком что-то случилось? — произнес он с оттенком иронии. — Я в этом смысле спокоен. Не в первый раз он исчезает на несколько дней. — Гадраба степенно повернулся к тем, кто мог подтвердить его слова. — Я хочу сказать, Арнольд по нескольку дней не появлялся на работе. Дома тоже. Это я так думаю, что дома тоже, а впрочем, не знаю… — Он опять прижал растопыренные пальцы к груди, стараясь выглядеть солидным и убедительным. — Пан Фидлер никогда о нем не тревожился, по крайней мере я не замечал… Конечно, в этот раз его взволновал взлом на даче, и правда, это дело серьезное, не так ли? Но позволю себе заметить еще одно. В течение этой недели Арнольд мог ведь заходить домой. Почему бы и нет? Просто случайно его никто не видел, они с отцом живут одни, квартира весь день пустая, только по утрам приходит ненадолго уборщица…

— О господи! — вскричала вдруг Флора Мильнерова. — Не могу я больше это слушать! Арнольд появился и наверняка появится опять. А что он нагрубил пану Гадрабе, так ничего удивительного в этом нет.

— Это верно, — согласился Гадраба. — Это я знаю. Такой уж у него характер. Но у пана Фидлера были, кажется, недобрые предчувствия…

— Какие же предчувствия, когда ничего не случилось? — присоединился к бунту и Йозеф Бочек.

— Ну, не знаю, — пошел на попятный Гадраба. — Для меня этих проблем не существует. Я и не вправе решать этот вопрос, а потому воздержусь от выводов, вот и все. Через несколько минут я выглянул на улицу, это я тоже уже говорил, но Арнольда не увидел.

— У уборщицы свои ключи от квартиры? — спросил я.

Скала ответил утвердительно. Ее тоже уже опросили. Она не сказала ничего, стоящего внимания.

Я снова повернулся к Гадрабе: знает ли он, что́ было у Арнольда в рюкзаке, или может ли он предположить, что там было? Он отрицательно покачал головой.

— Я не разглядел. Да и не думал об этом. Простите, я никого зря не подозреваю, вот и все. Если кто думает, что я кого-то обвиняю, тот ошибается. — Он скользнул укоризненным взглядом по Бочеку с Мильнеровой. — На вид в рюкзаке было много вещей. Он был набит, как я сказал, до отказа, вот и все. Но, насколько я помню, ничего в нем не тарахтело.

— Подумать, рюкзак, — встряла Мильнерова. — Я много раз видела его с рюкзаком…

Пришлось сделать ей внушение!

— Пани Мильнерова, к вам у нас тоже будет несколько особых вопросов — именно потому, что вы вмешиваетесь, когда отвечают другие. Так что, пожалуйста, подождите, пока очередь не дошла до вас.

Бочек с Гадрабой, видимо, приняли это и на свой счет: молчали теперь все трое. Я оставил их и попросил Скалу показать мне, где лежал аппарат, привлекший внимание Карличека. Скала провел меня в «сени», достаточно просторные, но у́же, чем съемочный павильон. Клиенты, пока их не вызовут в съемочную, ждали в «лавочке» или в «сенях». Под потолком в «сенях» горела сильная лампа, у стен стояли разнокалиберные шкафы. Они были сдвинуты вплотную, без малейшей заботы об эстетике. А в «лавочке» чуть не на середину выпирал стеллаж с полками и выдвижными ящиками для готовых фотографий, которые Флора Мильнерова выдавала клиентам, принимая плату. Ей явно не было дела ни до качества исполнения работ, ни до клиентов — об этом говорил сам ее вид. Ее не касалось, понравится или нет заказчику его портрет. Быть может, я ошибался, хотя вряд ли.

Мы со Скалой закрыли за собой дверь и отошли, так что практически оказались наедине.

— Взбеситься впору, — тихо заговорил Скала. — Молодчик во всем кожаном, с рюкзаком за спиной — и испаряется как дым! Просто конфуз. Я объявил о нем повсюду, словно о фальшивой сотенной бумажке, отпечатанной лишь с одной стороны. Куча людей бросилась на поиски. И ничего! Заполз куда-то, как змея. А у этой троицы такой вид, будто они прячут его от нас в карманах.

— Особенно у Мильнеровой, — согласился я. — Каково ее семейное положение?

— Разведена.

Так я и думал.

— По-видимому, Бедржих Фидлер черта лысого знает, что творится у него в ателье, — сказал я. — Может такое быть, что Арнольд сидит сейчас на квартире у Мильнеровой, задравши ноги на стол?

— Вполне. — Скала почесал подбородок. — Она еще ведет бухгалтерию ателье, стало быть, именно она выплачивает Арнольду зарплату и премиальные.

— Затребуйте разрешение и посетите ее на дому — неожиданно.

Скала задумался.

— Знаете что? Я проделаю это тактично со всеми троими, ведь пока что они — единственные известные нам знакомые Арнольда. Связь о Мильнеровой вероятнее всего, но и Гадраба, старый холостяк, тоже живет один.

— Связи между Гадрабой и Арнольдом я не представляю, — возразил я. — Если б она существовала, вряд ли Гадраба упомянул бы о сегодняшнем набеге Фидлера-младшего.

— А у Бочека — жена и двое детей. Связь о ним тем более невероятна.

— Вот что, — подумав, решил я. — Загляните действительно ко всем троим.

Мы вошли в «лавочку». Там тоже горел свет. На столе Мильнеровой стоял телефон.

— Проанализировать ход дела важнее, чем осмотреть место, где лежал исчезнувший аппарат, — заметил Скала. — Вам ведь долго пришлось ждать, пока я привел к вам Фидлера, правда?

— Да, долгонько.

— Я-то думал, нам просто не везет. В четырех местах он, словно нарочно, ускользал у нас из-под носа. Но теперь я думаю другое. При такой беготне вряд ли он сделал сегодня много снимков. Даже всю пленку не использовал — из тридцати шести кадров пленки, что он нам отдал, засняты только двадцать. Если в кармане у него не найдется еще одной отснятой пленки — а ее нет, иначе бы он сразу отдал обе, — то он наверняка заявит, будто потерял ее. Но потеряться-то старался он сам, чтоб мы подольше искали. А сыночек за это время без помех зашел в ателье, спокойно взял, что ему нужно, и убрался в безопасное место. Теперь может последовать курьезный прием: молодчик явится к нам с заявлением, что его мотоцикл похитили.

— Да, может случиться и так, — согласился я.

Скала продолжал свои рассуждения:

— Я предполагал, что в такой поздний час в субботу в ателье уже никого не будет — нам легче работать. И что в квартире тоже никто не помешает: Арнольд пропал, а старый Фидлер благодаря вашей идее остался без ключей. Я был уверен — вы уж как-нибудь его задержите. Я попросил двух ваших офицеров сделать в его квартире более тщательный обыск и лишь потом отправился с остальными людьми сюда. И здесь мы узнаем…

В ателье они застали Гадрабу, который все ждал своего натрона. После того как Арнольд ушел, Гадраба позвонил в ресторан «У королей», но Бедржиха Фидлера там еще не было. А позже Гадраба звонить не стал: решил, что нет нужды объявлять по телефону о сенсации, которая вовсе и не сенсация, что заведующий все равно придет в ателье и что он, возможно, уже встретился с сыном, потому и задержался. А для Скалы известить меня о том, что Арнольд соизволил заглянуть на работу, было в ту минуту не самым важным. Однако ему не удалось наверстать упущенное, хотя он очень быстро организовал поиск и преследование Арнольда. За Бочеком и Мильнеровой он послал человека. Тем удобнее было бы Арнольду отсиживаться в квартире Мильнеровой…

После всех этих рассуждений Скала наклонился к дверцам нижней части шкафа, стоящего в «сенях» у самой перегородки. На эту нижнюю часть была поставлена совсем не соответствующая ей верхняя — получился этакий допотопный предок современной секционной мебели. Но открывать дверцу Скала не стал; не разгибая спины, снизу, он хмуро посмотрел на меня:

— Не кажется ли вам, что и на сей раз пан заведующий что-то долго не идет? До ресторана «У королей» отсюда рукой подать…

Я тоже не сгорал от нетерпения заглянуть в шкаф. Лучше было сделать это в присутствии Карличека и Фидлера. В сущности, мы со Скалой зашли сюда только для того, чтобы поговорить без помех. Адреса ресторана я не знал, но если до него «рукой подать», то Карличеку и впрямь пора бы уже вернуться вместе с Фидлером. Несколько позднее мы узнали, почему они задержались: когда Карличек вошел в ресторан, Бедржиха Фидлера там не оказалось. А не заметить его Карличек не мог — во всем небольшом зале находился один-единственный человек, да и тот официант в белой куртке, который медленно, зато с грохотом отстукивал на старой машинке вечернее меню.

— Вы знаете пана Фидлера? — спросил его Карличек.

— Знаю.

— Был он здесь?

— Был.

— Ушел?

— Убежал, — прозвучал странный ответ.

Расспросив официанта, Карличек узнал, что около получаса назад — а может, и целого часа, официанту это было безразлично, — Фидлер вдруг вскочил как ужаленный и бросился на улицу. Сидел он вон там, у окна, и официант, находившийся возле стойки бара, хорошо его видел. А в углу, под вешалкой, сидел еще один посетитель, который раньше здесь никогда не бывал. Совершенно незнакомый. Этот незнакомец тоже вскочил и тоже бросился на улицу за паном Фидлером. Оба они уже расплатились, так что официанту не было нужды гнаться за ними. Больше он ничего сказать не мог, и Карличек поспешил к телефону. В эту минуту вернулся незнакомый клиент, запыхавшийся и потный. Оказывается, он заметил на улице машину со знакомым номером, которая привезла Карличека, и оба быстро выяснили свои отношения. Карличек, без сомнения, и был именно тем самым сотрудником, который должен был прийти за Фидлером, а это означало, что обязанности незнакомого посетителя ресторана закончились. Только вот Фидлер исчез…

«Ангел-хранитель» стал рассказывать: Фидлер сидел покорно, с сокрушенным видом. Вдруг он страшно взволновался — видно, заметил что-то в окно. «Ангел» со своего места не мог видеть, что именно, и побежал за Фидлером. Тот, выскочив на тротуар, на секунду остановился, поднялся на цыпочки и, вытянув шею, посмотрел на ближайший угол. Что делается за его спиной, он не замечал. Потом он засеменил своей скользящей походкой, торопясь изо всех сил, а не доходя до угла, побежал какой-то мышиной трусцой. Видимо, хотел догнать кого-то, кто уже далеко ушел.

«Ангел-хранитель» следовал за ним, не имея приказа его задержать. Он только старался не потерять Фидлера из виду. Это был экстренный случай, о котором он обязан был немедленно сообщить, но никакой технической возможности сделать это не представлялось.

Могло ли быть так, что Фидлер гнался за молодым человеком в кожаном костюме и с рюкзаком на спине?

Могло. Впрочем, «ангел-хранитель» не искал такого человека. Ему не были известны тревоги Фидлера, не знал он и о существовании его сына. Правда, такая колоритная фигура, как Арнольд Фидлер, безусловно, бросилась бы ему в глаза. Но это было бы важно лишь в том случае, если б Бедржих Фидлер догнал парня в коже.

А Фидлер никого не догнал. Он остановился и, задыхаясь от бега, крикнул еще: «Арнольд!»

«Ангел-хранитель» четко знал свои обязанности. Он понял, что Фидлер бежит за каким-то Арнольдом, который, скорее всего, удрал, вскочив в отъезжающий от остановки трамвай — потому что Фидлер проводил трамвай взглядом. Трамвай был двадцать второго маршрута. Он уже поворачивал за угол.

Видел ли он, чтоб кто-нибудь вскакивал в вагон? Да, видел нескольких опоздавших — из тех неудачников, у которых всегда и принципиально трамваи уходят из-под носа. Но среди них решительно никого не было в кожаном костюме. Впрочем, он обратил внимание на трамвай лишь после выкрика Фидлера.

Потом Фидлер некоторое время торчал на тротуаре как мокрая курица, мешая прохожим. Несколько трамваев проследовали в обе стороны: десятый, одиннадцатый и еще один двадцать второй. Затем на малой скорости между островком трамвайной остановки и тротуаром проехало такси. Фидлер поспешно остановил его.

Возникла опасность, что Фидлер ускользнет от наблюдения. Ведь приказано было следить за ним вплоть до отмены распоряжения или до тех пор, пока Фидлером не займется другой сотрудник. Но «ангел-хранитель» не растерялся. Предоставив Фидлеру уехать в такси, он зашел в будку регулировщика и попросил его передать по телефону всем постам распоряжение остановить такси, следующее по линии трамвайного маршрута номер двадцать два, и задержать пассажира. Это было равносильно тому, что Фидлером уже занялся другой сотрудник, а его, «ангела-хранителя», обязанности на том кончились. Задание свое он выполнил, осталось только доложить об экстренном случае. Но Карличек попросил его сначала справиться по телефону, удалось ли задержать такси. Да, удалось. Бедржиха Фидлера изловили на площади Штроссмайера, но не знали, что с ним делать.

— Между прочим, двадцать второй трамвай там не проходит, — заметил «ангел-хранитель», вешая трубку. — Но ничего, все в порядке. Вас просят приехать за Фидлером. Вы поезжайте, а я свое дело закончил.

— Вы его закончите, когда лично передадите мне Фидлера, — возразил Карличек. — И поедете вы со мной — так и быть, прокачу бесплатно.

На площади Штроссмайера Бедржих Фидлер объяснялся с экипажем голубой машины автоинспекции; с грехом пополам он успел уже кое-что рассказать им, даже о том, что утром нашли мотоцикл его сына. Карличеку Фидлер сказал:

— Знаю, я должен был ждать в ресторане. В моих же интересах. Но я не мог, я увидел Арнольда! Он вскочил в одиннадцатый!

Карличек и «ангел-хранитель» стали уверять его, что он ошибся: это был не одиннадцатый, а двадцать второй. Фидлер схватился за голову. От волнения он дрожал всем телом.

— На вашем месте я перестал бы трястись, — сурово одернул его Карличек. — Для этого нет никаких причин. И заявление ваше стало беспредметным, поскольку ваш сын, оказывается, вовсе не пропал, а только где-то шляется. Он уже и в ателье заглядывал, однако вовсе не для работы.

— Арнольд заглядывал?..

— Ну да, в ателье, говорю же вам. Натолкал в рюкзак какое-то барахло, вскинул его на спину и был таков.

— Куда же, господи, куда он ушел?!

— Туда, где вы его увидели, и еще дальше.

Автоинспектор заметил:

— А вы ведь не сказали, что у него был рюкзак.

— Рюкзак? Не было у него рюкзака! Ничего он не нес, шел налегке… В полотняных брюках и летней куртке — недавно купил…

— А не в кожаном костюме?

— Нет, нет. Вы имеете в виду тот, для мотоцикла? Нет, что вы! На нем были полотняные…

— Это вы уже говорили, — перебил его Карличек и поскорей затолкал растерянного Фидлера в машину, чтоб никто не заметил, до чего он и сам растерян.

8

Стало быть, Арнольд где-то переоделся и где-то оставил рюкзак. У него на квартире — мы позвонили туда из ателье — не обнаружили ни кожаного костюма, ни рюкзака, ни, естественно, полотняных брюк с летней курткой, которые Бедржих Фидлер описал довольно подробно.

Поскольку в квартире ни кожаного костюма, ни рюкзака не нашлось, можно было сделать вывод, что домой Арнольд не заходил. Однако из того, что там не нашлось также полотняных брюк с курткой, вытекало, напротив, что он там побывал, ибо где же еще он мог держать свой летний костюм. Но противоречие это было только кажущимся. Покинув ателье, Арнольд мог попасть домой раньше, чем туда пришел Скала со своей группой. Переодевшись, Арнольд ушел и унес с собой кожаный костюм с рюкзаком и укрыл их где-нибудь в другом месте. В летней одежде он был не так приметен. Маленький отряд Скалы старался увидеть то, чего и не мог увидеть. Умышленно ли водил нас за нос Арнольд? Унес ли он кожаный костюм из дому действительно только для того, чтобы мы по-прежнему думали, что он ходит в нем? В таком случае парень дьявольски предусмотрителен. Встречи с отцом он явно желал избежать, и это ему удалось. Но почему тогда он выбрал путь мимо ресторана «У королей»? Или надеялся, что папочка не задержится там так долго? И вообще, бесспорно ли, что аппарат для чтения микроточек унес именно Арнольд? У меня было такое впечатление, будто мы тщимся разглядеть красную стрелку в красном свете. Мы ее не видели. Не могли угадать ее направления. Если мы и к понедельнику ничего не разглядим, я прибегну к другому освещению — его, быть может, даст нам моя идея, нуждающаяся в одобрении полковника и в предварительном совещании моей группы.

Когда Карличек наконец-то привел Фидлера в ателье, я спросил последнего:

— Вы не обратили внимания, этот летний костюм вашего сына был дома сегодня утром?

— Сегодня утром? Не знаю, — все еще сильно взволнованный, отвечал Фидлер. — Но во вторник он был дома наверняка… Мне в тот день как раз позвонили, чтоб я немедленно приехал на дачу с ключами. Ключей у меня было два комплекта, один запасной… но потом Арнольд взял оба. Поэтому во вторник я стал искать этот запасной комплект, искал в шкафу, по карманам — в его новой куртке тоже. И не нашел… Да и к чему ключи, когда замок все равно сорван…

— Ну, кое для чего они обязательно нужны, — похлопал его Скала по круглой спине. — Да вы об этом не думайте. И пора успокоиться: вам ведь уже не нужно бояться за сына.

— Это так, а я все-таки боюсь! — Фидлер высоко вскинул брови. — Во всем этом есть что-то недоброе… Я чего-то опасаюсь, будто должно случиться нечто ужасное…

Если Арнольд Фидлер шел из своего убежища мимо ресторана «У королей» и если эти две точки соединить одной линией с третьей — ателье, — то где-то поблизости от этой линии должно находиться место, где он мог укрыться, переодеться и оставить рюкзак. Конечно, линия получилась бы довольно извилистой.

— Как же вы не догнали сына? — обратился я к Фидлеру. — Он-то шел, а вы ведь бежали!

— Он, наверное, и сам побежал, едва заметил меня в окне. Бегущий молодой человек не так бросается в глаза, и он мог за короткое время убежать далеко…

— Вы уверены, что он вас заметил?

— Да. Он оглянулся на меня до того, как вскочить в трамвай… в одиннадцатый. То есть я-то думал, что это одиннадцатый. Легко ошибиться, когда знаешь, что одиннадцатый там проходит, и не посмотришь внимательнее… А может быть…

— Это уже неважно, пан Фидлер, — невежливо перебил его Карличек. — Он, видно, за углом соскочил с подножки, а вы заставили себя и нас гнаться до самой площади Штроссмайера. По этой причине ваш сын снова преспокойно скрылся. Есть у вас там родственники?

— Где? — не понял Фидлер.

— На площади Штроссмайера.

— Нет… нету.

— Вот видите, — Карличек кивнул со странным удовлетворением. — Тогда что ему там было делать? Там было дело только у вас.

— Не было у меня там никакого дела!

— Было, было. Вы искали сына.

— Да его же там не было!

— Вот именно.

Бедржих Фидлер повернул ко мне испуганное лицо.

— Пан Фидлер, — сказал я, — в одном вы можете быть уверены: сына вашего мы рано или поздно найдем, если он, конечно, сам прежде не объявится. Но теперь, право же, беспокоиться нечего. Если ваш сын занимается каким-нибудь предосудительным делом, то наказание понесет вместе с ним и тот, кто об этом знает, но молчит, хотя бы и родной его отец.

Брови Фидлера опять поднялись двумя полукружьями.

— Но я ведь сам прошу отыскать его!

— А что вам остается? Могли бы вы просить, чтоб мы его не разыскивали? Он был нам нужен и нужен еще сейчас, хотя бы для выяснения происшествия на вашей даче. У меня такое впечатление, пан Фидлер, — я решил прояснить и без того прозрачный намек Карличека, — что вы из отцовской любви покрываете сына, Я даже думаю, что вы не побежали бы за ним, если б не опасались, что его увидел кое-кто еще.

Фидлер побледнел.

— Так вы думаете, я вас нарочно завел…

— Думать так — очень заманчиво, пан Фидлер. И мы думаем даже больше: что не известное нам место пребывания, вернее, убежище вашего сына, которое он сегодня дважды неосторожно покидал, кажется вам абсолютно надежным. Но тут вы ошибаетесь.

Блеск Карличековых очков оставался неподвижным, Скала и бровью не повел, каменное выражение лиц двух других присутствовавших при сем сотрудников спорило с невозмутимостью Лоубала и Трепинского. Зато Флора Мильнерова покраснела, Бочек забеспокоился и почесал голову, а Гадраба, возложив руку на грудь, пошевелил губами, словно беззвучно выражая ужас.

Фидлер был на грани обморока.

— Это страшная ошибка! — пролепетал он. — Господи, сколько я намучился с мальчиком!.. Это неправда, что… неправда! Это наказание мне, за мои ошибки, я…

— Погодите, — остановил я его. — И отвечайте правду: что сделал ваш сын?

— Найдите его! — хрипло выкрикнул Фидлер. — Быть может, тогда мы все узнаем, господи! И вы, и я! Что бы он ни совершил, пускай самое страшное преступление — я беру вину на себя! Я во всем виноват! Я его воспитал!

Он стал бить себя кулаком в грудь.

Гадраба, Бочек, Мильнерова — все были в растерянности, но Карличек оставался совершенно спокойным. Я тоже. Теория о героизме трусов подтверждалась. Сильное душевное движение, единственно руководившее Фидлером, чудесным образом укрепило его слабую волю и физические силы, которых было так мало в тщедушном теле. Только под влиянием подобного переживания мог Фидлер когда-то решиться ночевать под мостом, бежать в Англию, стать фронтовым корреспондентом. И вот теперь такое же трудно определимое чувство помогало ему держаться на слабых, дрожащих ногах прочно, как на каменной опоре.

— Ну ладно, — сказал я. Фидлер опустил руки, а я попросил всех пройти в «сени», к шкафу, где якобы хранился аппарат для чтения микроточек.

Правда, таковым признал его только Карличек; бог весть что это было на самом деле, и бог весть почему его там больше нет. Ни Гадраба, ни Бочек ничего не могли сказать мне на сей счет. В шкаф они не заглядывали месяцами, им там ничего не было нужно. Содержимое нижней части шкафа они называли «частным музеем Фидлера». Мильнерову, судя по всему, вообще не занимали оптика и химия фотоискусства. Но все трое были единодушны во мнении, что заведующий отдавался этому искусству без остатка. Гадраба и Бочек заявили, что многому научились у своего патрона и что их ателье признано одним из лучших. Естественно, за их высококачественной работой совершенно терялось лодырничанье Арнольда.

Мы столпились у шкафа. Скала, постукивая по нижним дверцам, сказал:

— А тут у вас кое-что пропало, пан Фидлер.

Тот, после эмоционального взрыва, был словно в прострации. И на слова Скалы отозвался своим глухим и все еще взволнованным голосом здоровяк Бочек:

— Мы же сказали, там просто старый хлам.

Скала открыл дверцы.

— Что здесь было? Слышите? Пан Фидлер!

Фидлер очнулся. Пережитое потрясение оставило в нем сильную рассеянность.

— Здесь? Здесь было, кажется… — Он наклонился к шкафу. — Ну да, здесь был старый микроаппарат, проекционный. Только без конденсатора. Он был мне нужен… Постойте, зачем же он был мне нужен?..

— А вообще для чего предназначен такой микроаппарат?

— Для чего? Для просмотра микрофильмов, в сильном увеличении. Где-то он должен быть… А почему вы спрашиваете?

— Сегодня его унес ваш сын.

Фидлер перевел взгляд со Скалы на меня — прямо недоумевающий, робкий ребенок. У него, видно, вертелся на языке вопрос или какое-то замечание, но он проглотил его и неуверенно, удивленно произнес:

— А что ему с ним делать? Аппарат ведь был негоден… Очень старая модель, ею пользовались американские разведчики во время войны. Катушка с пленкой помещалась под крышкой наручных часов… Чаще всего часы служили их личным знаком, но сегодня и такие размеры уже слишком велики, тогда не было такой пленки…

— Вижу, вы хорошо в этом разбираетесь, — заметил я.

— Стараюсь не отставать. — Фидлер опять занервничал. — Да и работать с этим приходилось. Аппарат мне подарил один разведчик, он работал на нем здесь, в Праге, всю войну. Я ведь…

Опустившись на колени, он стал шарить в шкафу, скрывшись в нем чуть ли не по пояс. Шкаф был разделен полками и набит фотоаппаратами всех систем, нагроможденными в беспорядке. Звуки, сопровождавшие поиски Фидлера, напоминали грохот посуды. Но вот он выпрямился и озадаченно посмотрел на меня, бледный, вспотевший.

— Нет… Видно, действительно Арнольд унес — аппарат и на рынке можно спустить. Такие нынче не редкость, такие есть почти во всех научно-исследовательских институтах и напрокат можно взять…

Он нагнулся, чтобы навести порядок на полках, и неосторожным движением задел какую-то плоскую черную коробочку; она упала на пол.

— Ничего! — Фидлер поспешно поднял ее. — Это обычная старая камера девять на двенадцать. Раз в год я снимаю ею один и тот же предмет, всякий раз в совершенно одинаковых условиях. У меня уже девять таких снимков, если вы посмотрите, тоже увидите, как в некоторых местах размывается фокус, старое стекло буквально течет, да, течет, оптика слабеет, это можно измерить — такие опыты очень важны для производства и хранения аппаратов. Но для точности камера должна весь год находиться в одном и том же положении.

Нажав на кнопку, он открыл крышку, бегло осмотрел объектив и затвор, снова защелкнул крышку и положил камеру на место.

— Как-нибудь наведу тут порядок… — пробормотал он.

— Это будет нелишне, — отозвался на его слова Скала, — а сейчас давайте-ка вернемся к исчезновению проекционного аппарата.

Озабоченность разом вернулась к Фидлеру.

— Понять не могу, — промямлил он с несчастным видом. — Был здесь…

— Когда вы видели его в последний раз?

— В последний раз? Бог его знает… Не могу сказать. Сам-то я и не заметил бы пропажи, здесь редко что бывает нужно… а в игрушки играть мне недосуг.

Я попросил нашего эксперта осмотреть сокровища в шкафу. Чем далее, тем яснее становилось, что здесь и впрямь склад приборов, вышедших из употребления. Поэтому можно было заключить, что и аппарат, замеченный Карличеком, тоже был старой рухлядью. Да только установить это было невозможно, и Фидлер мог утверждать что угодно, хотя Карличек старался выказать как можно больше недоверия.

Все-таки, видимо, аппарат этот для чего-то понадобился Арнольду — или он просто решил убрать его как вещь подозрительную. Впрочем, у нас не было уверенности, что сделал это именно он. Возможно, изъятие аппарата было превентивной защитной мерой, но благодаря наблюдательности Карличека мера эта привела к обратному — возбудила серьезное подозрение. Что же касается приборов, хранившихся в этом шкафу, то они являли собой как бы картину развития фотографической техники. Из всего этого обилия нас заинтересовала только коробочка, похожая на табакерку, из каких наши предки предлагали друзьям понюшку табаку.

— Устарелая модель камеры для шпионажа, — определил наш эксперт.

— Совершенно верно, — подтвердил Фидлер; теперь он отвечал почему-то куда охотнее. — У меня была еще одна, японская, ее объектив монтировали в бутоньерке на лацкане, но, к сожалению, потерял. В свое время ее конфисковали в штате Вайоминг, когда после Пёрл-Харбора интернировали японцев. Нынче такие камеры монтируют в крошечные дамские сумочки, причем зеркальце — на самом деле видоискатель, и…

— Да, вы человек знающий, — похвалил я его. — Системы микроточек вы тоже знаете?

— Да, я слыхал о них. — Он беспомощно взглянул на меня.

Стоило ему отвлечься от своего «музея», как у него сразу снова становился такой вид, словно сын его не в трамвай прыгнул, а в бездонную пропасть.

— Можете закрыть шкаф, — сказал я.

Задерживаться здесь долее не имело смысла. Я дал команду уезжать. Бедржиха Фидлера поставили в известность, что сын его может явиться за мотоциклом к нам. Далее ему было сказано, что его заявление об исчезновении сына, естественно, теряет силу, но что мы все равно должны разыскать и допросить Арнольда, а посему Фидлер обязан немедленно сообщать нам все, что о нем узнает. Ключи, которые он нам доверил, он получит обратно, как только осмотрит квартиру и ателье и убедится, что мы оставили все в порядке.

Он ни слова не возразил.

Группа собралась в моем кабинете для краткого совещания. К мерам, уже принятым, но не давшим пока результата, следовало добавить еще и те, о которых мы договорились со Скалой в ателье. Мы предвидели несколько фантастических возможностей. При розыске Арнольда надо было особенно учитывать маршрут, вдоль которого он сегодня, так сказать, являлся. Это приблизительно очерчивало район, где могло находиться жилище его помощника или где он сам завел себе укрытие. Скала взял под наблюдение несколько закрытых лавчонок и складов, некогда принадлежавших частникам и поныне пустующих. Квартиры Гадрабы, Бочека и Мильнеровой находились вне этого района, однако нельзя было забывать и о них. В сущности, предстояло перебрать дом за домом, установить негласное наблюдение за ателье и за квартирой Фидлеров и вдобавок высматривать Арнольда по всем улицам. Надо было еще раз, как можно подробнее, допросить бывших приятелей Арнольда — может, они все же знают или предполагают, с кем контактирует Арнольд сейчас.

— Съезжу-ка на эту дачу, — решил я. — Остальное пусть идет своим чередом. К моему возвращению вдруг да набежит что-нибудь новенькое. Если позволите, я захвачу с собой Карличека.

— Ради бога, — согласился Скала. — Только вы опоздаете к ужину! До дачи километров тридцать. Что скажет бабушка, а, Карличек?

— Что-нибудь консервативное, — спокойно ответил тот.

За это время было получено одно только сообщение: на ключе зажигания действительно оказались следы крови, но такие давние, что для нас они не имели никакого значения.

— На даче мы захватим образцы почвы для сопоставления с теми, что найдены на мотоцикле, срочно раздобудьте какие-нибудь баночки для этого.

Я дал несколько заданий и Лоубалу с Трепинским.

— Прежде всего позаботиться о том, чтобы были опрошены обитатели домишек у девятнадцатого километра. Опрос проводить обычным способом, без всяких мер предосторожности или секретности. Вести себя так, словно мы и понятия не имеем о тайнике. — Таким путем можно будет добыть дополнительную информацию о мотоцикле и о том, кто на нем ехал; а главное — я имел в виду свой собственный план, еще, правда, не одобренный полковником. Для моей идеи столь откровенное обследование в окрестностях тайника было только полезно.

— Далее, необходимо быстро и тщательно изучить переписку Фидлера с его английскими друзьями. Созовите экспертов.

Работы было по горло.

— Третье: соберите как можно более полные данные о личности по фамилии Яндера. Просмотрите картотеку эмигрантов. И как можно скорее.

Я махнул Карличеку и пошел к машине.

Мы ехали, блаженно развалившись на заднем сиденье. Дорога была почти свободна: в такой поздний час никто не выезжал из города на субботнюю прогулку.

Карличек рассчитал, что доедем мы еще засветло, но после этого скоро стемнеет. Ничего. На даче есть две спиртовые лампы, по триста свечей каждая, так что свет их ярче дневного. Лампы не повреждены: в них ведь ничего не спрячешь. Были у нас, конечно, и свои мощные электрические фонарики.

— Как вы думаете, Карличек, что искал взломщик?

— Что-то небольшое и плоское. В протоколе есть предположение, что искали бумаги: ведь преступник сорвал даже картон на обороте картин. Но я бы под этим не подписался. Ограничился бы утверждением, что искали нечто плоское. Плоским же может быть и лоскут ткани или кусок фотопленки, лист жести, листок с дерева, а то, если хотите, и блин.

Путь за разговором прошел незаметно. Когда Карличек попросил снизить скорость — мы приближались к цели, — день уже заметно клонился к вечеру.

Мы свернули направо, на узкую, круто поднимавшуюся вверх дорогу. Она огибала лес, а затем шла почти параллельно шоссе, оставшемуся значительно ниже; сквозь густой лес его и видно не было. После плавного поворота дорога еще дальше отошла от шоссе. Довольно скоро мы очутились словно в затерянном краю. По одну сторону дороги с пологого спуска открывался красивый вид на зреющие хлеба. На горизонте тянулась серо-синяя полоса высокого леса, как бы отрезавшего от мира эту область предвечерней тишины.

Твердая и ровная дорога теперь сузилась, стала не шире кузова автомобиля. Слева распростерлось большое картофельное поле, потом оно круто отступило, его сменил почти квадратный луг размером с футбольное поле. А справа от дороги, посыпанной в этом месте прекрасным желтым песочком, тянулся уже участок Фидлеровой дачи. Гребень шиферной крыши выглядывал из-за высоких стройных елей.

Скажу сразу, что ухоженная, словно на модном курорте, дорога, миновав этот участок, превращалась в разбитый проселок, убегавший в лес, который окружил виллу широким, как бы вежливо отошедшим в сторонку полукругом. За лесом виднелось еще несколько дач, не таких роскошных. А участок Фидлера был действительно чудесный.

Мы еще не остановились, как Карличек заметил:

— Там кто-то есть!

Я и сам уже увидел какую-то фигуру, водитель тоже. Газон перед виллой отделялся от дороги живой изгородью, в одном месте она расступалась, образуя въезд. Через этот прогал мы заметили декоративную скамейку из белых березовых стволов. На этой скамейке, лицом к дому, сидел кто-то в белом. Белизна эта прямо-таки светилась на фоне предвечерних теней.

— Женщина, — проговорил Карличек, открывая дверцу машины.

Кто угодно мог присесть отдохнуть на этой скамейке — доступ к ней был свободен: кроме живой изгороди, участок ничем не был огорожен. Нам надо было проехать еще несколько метров, и на это время скамейку скрыли разросшиеся кусты; а когда мы снова ее увидели, там уже никого не было.

— Удрала! — воскликнул Карличек. — Надо ее поймать!

Мы выскочили из машины. Женщина в белом никуда не могла деться — только в дом или за дом; а в данных обстоятельствах было желательно осведомиться, как она сюда попала.

Входная дверь была опечатана, и мне хватило беглого взгляда, чтобы убедиться, что печати не тронуты. Я велел Карличеку обойти дом слева, а сам пустился направо, мимо елей. Водитель остался возле машины.

Сзади к дому примыкал сад, обнесенный солидной проволочной оградой. В саду были цветочные клумбы, кусты смородины и крыжовника, грядки клубники и несколько плодовых деревьев. Мы с Карличеком сошлись у калитки в этот сад, тянувшийся до леса, но никого не обнаружили. В самом саду тоже никого не было. Но вдали, на опушке леса, мелькала, словно мотылек, белая фигура. Мы не сомневались, что нам больше повезет, чем Бедржиху Фидлеру, пытавшемуся догнать сына, и что догоним мы женщину раньше, чем она проберется лесом к дороге, куда она, видимо, направлялась. Тем не менее Карличек громко ее окликнул:

— Стойте! Не бойтесь нас!.. Стой, стрелять буду!

Недопустимой угрозы открыть стрельбу испугался прежде всего я. Но беглянка остановилась, хотя я не мог понять, оттого ли, что испугалась, или, напротив, поверив Карличеку, что нас бояться не надо. Когда я подошел к ней ближе, выражение лица у нее было до того неопределенное, что я мог думать и так, и этак.

Я бы не дал ей больше шестнадцати лет. Девушка была в белом воздушном платье, под которое надевают бог весть сколько модных нижних юбок. Хорошенькая брюнетка с кокетливым носиком и прической, известной под названием «конский хвост». Загар абрикосового цвета, приобретенный, видимо, на городском пляже, а то и на балконе — если не здесь, на даче. Ее наряд и весь ее облик совершенно не вязались с ночной прогулкой в лесу. Нежная девушка, только взгляд отнюдь не девически-невинный.

Она смотрела на нас своими серыми глазами равнодушно, без вопросительности. Такая, убедившись в невозможности ускользнуть, способна смело встретить противника. Нас она решительно не боялась.

— Куда вы спешите? — строго спросил ее Карличек.

Вопросом своим он как бы разрезал красивое яблочко и обнаружил в нем червяка, который проел яблоко насквозь: девушка мотнула «конским хвостом» и ответила — не грубым голосом, зато грубым тоном:

— А вам какое дело!

Я не очень удивился.

— Пойдемте обратно, — предложил я.

— Зачем?

— Затем! — И Карличек сунул ей под нос свое удостоверение.

Она скорчила гримаску, но пошла. Поравнявшись со свалкой у опушки леса, она остановилась и строптиво заявила, что шла к автобусной остановке и никто не может ей этого запретить.

— Мы вам ничего не запрещаем, — мягко сказал я. — Но все-таки, не сердитесь, мы вас ненадолго задержим. Предъявите документы.

У нее была белая блестящая сумочка в форме трапеции. Девушка уперла ее в приподнятое колено и с большой неохотой стала в ней рыться. Наконец вытащила паспорт.

В лесу уже сгустились сумерки. Мы подошли к вилле. На березовую скамейку падало еще, правда, достаточно света, но мы тем не менее посветили на паспорт девушки фонариком.

Вера Климова, шестнадцать лет и три месяца, незамужняя, место жительства — Прага, улица Приходская, дом 1200, работает продавщицей в универмаге. Образование — восьмилетка и торговые курсы. Мать — Мария Климова, девичья фамилия Грозенова, сорок лет, проживает там же, заведует прачечной. Отец умер три года назад. Братьев и сестер нет.

Я передал паспорт Карличеку, чтобы он выписал данные, и обратился к девушке:

— Что же вы здесь делали?

Она, видимо, поняла, что упрямиться нет смысла, но все же ответила не сразу. Задумчиво чертила на земле носком белой туфельки, разглядывая, что получалось. Наконец подняла голову:

— Это вы залепили вход в хату?

— Мы, — терпеливо кивнул я.

— Зачем?

— А вы не знаете, что кто-то взломал дверь и проник внутрь?

— Правда?

— Вы знаете, чья это дача?

— Слава богу! — Она криво ухмыльнулась.

Я взял ее за локоть.

— Послушайте, а что вы продаете в вашем универмаге?

— Парфюмерию.

— И с клиентами вы тоже так неприветливы, как с нами?

— Вы не клиенты, — отрезала она.

— Клиенты. Мы хотим получить от вас вежливые и правдивые ответы.

Она молчала. Я подождал секунды три, затем спросил:

— С Арнольдом Фидлером вы знакомы?

— Знакома, — ответила она с деланным безразличием.

— И хорошо знакомы? — вмешался Карличек, описывая круги своим фонариком, так что свет то и дело падал на лицо Веры Климовой, на котором появились явные признаки смущения. — Близко знакомы? — налегал Карличек.

— Это мое личное дело, — нашлась наконец Вера, но это было все равно, как если бы она ответила: «Да, близко».

Я подвел ее к скамейке. Она села почти без сопротивления, Я расположился, рядом и вынул сигарету. Когда я закуривал, она заметила:

— Предложили бы и мне огня, коли уж вы такой джентльмен, что позволяете мне курить свои собственные.

Оказывается, она тоже вытащила сигарету из сумочки. Она защищалась дерзостью… Я молча чиркнул спичкой. Карличек встал позади скамейки, опершись локтями о спинку.

Скамейка была неудобная, жесткая, но я сидел спокойно. Неспокойно сидела Вера — все вертелась. Перед нами горделиво вздымала свой высокий щипец вилла, над крышей виднелись уже упомянутые ели. Стоял чудесный, тихий и теплый вечер.

Вера затягивалась жадно, нервно. Пепел на ее сигарете быстро нарастал, она то и дело стряхивала его.

— Когда вы в последний раз видели Арнольда Фидлера? — начал я, давая понять своим тоном, что в нами шутки плохи. И в самом деле, мой тон несколько умерил ее вызывающую дерзость. Ответила она уже более мирно:

— В прошлое воскресенье, вечером.

— Где?

— У нашего дома.

— При каких обстоятельствах?

— Что? — не сразу поняла она, — А, он привез меня домой на мотоцикле.

— Откуда?

— Отсюда.

— Вы провели здесь воскресенье?

Она кивнула.

— Когда вы сюда приехали?

— Вместе с Арнольдом.

— Я спрашиваю: когда? Пожалуйста, отвечайте точно. Вам, верно, и самой хочется узнать, в чем дело. Так?

— Я не знаю, в чем дело.

— Мы это выясним, если вы не станете выкручиваться. Ну?

Она поерзала.

— Мы пробыли здесь с субботы, — выговорила наконец. — Приехали на мотоцикле утром. А в десять вечера в воскресенье я уже была дома.

— Отвезя вас, Арнольд Фидлер уехал?

Она снова кивнула.

— Я еще дверь не успела отпереть, а его уже не было.

— Куда он поехал?

— Тоже домой, конечно!

— Это вы точно знаете?

— Господи, не знаю я, чего вы пристали! Я за ним не бегала. Может, зашел куда пива хлебнуть.

Ее показаний было достаточно, чтобы отказаться от мысли брать образцы почвы. Зря Карличек тащил сюда эти баночки. Теперь он спросил Веру, наклоняясь из-за ее спины:

— В субботу утром вы не работаете?

Она раздраженно бросила через плечо;

— Работаю, когда дождик. Я могу менять свои выходные. И вообще не ваша печаль.

Карличек невозмутимо продолжал:

— А вот у Арнольда условия на работе еще выгоднее. Он может устроить себе выходной в любой день — хотя бы для того, чтоб приспособиться к вам и съездить на дачу.

— Сказала ж я, это наше дело, — буркнула Вера.

Я счел уместным заговорить с ней чуть построже:

— Послушайте, девушка. Мы должны знать, какие у вас отношения с Арнольдом Фидлером. Сидите спокойно! И нечего ершиться. Чисто официальный вопрос. На этой неделе Арнольд Фидлер по каким-то причинам избегал встречаться с отцом, не ходил на работу и, как я вижу, не встречался с вами, одним словом, он скрылся так основательно, что никто о нем ничего не знает. Его отец серьезно встревожен. Вы знакомы с его отцом?

— Нет, — угрюмо ответила Вера. — Не интересуюсь.

— В течение этой недели не давал ли вам Арнольд Фидлер знать о себе? Письменно или по телефону? Ничего не передавал? Слыхали вы о нем что-нибудь?

— Ничего.

— Даже сегодня? Его видели два раза, но ему удалось скрыться. Нам необходимо поговорить с ним. Вы действительно не знаете, где его найти?

Она потушила окурок о край скамейки, что дало ей повод наклонить голову. Ответила не сразу:

— Тогда бы я не ждала его здесь.

— Давно вы с ним знакомы?

— С прошлого года. Познакомились на танцах.

— Ну, а теперь честно! Вы его любите?

— Ну, знаете! — вскипела она. — Что за вопросы! Тут хату ограбили, а я чтоб исповедалась, кого люблю! Оставьте меня в покое! Я тоже знаю, о чем имеют право спрашивать детективы, а о чем — нет!

Прямой ответ на мой вопрос был уже не нужен.

— Ладно, вернемся к вашему знакомству на танцах. На основании этого знакомства он и пригласил вас на дачу, так?

— Здорово догадались, — насмешливо бросила Вера.

— И как часто вы встречались? На это вы должны ответить!

— Должна так должна, никакого секрета тут нету. Пару раз в неделю он за мной заезжает, и вечером мы куда-нибудь ходим. А по четвергам вся компашка в кафе. Договариваемся провести здесь субботу и воскресенье. А когда и нет. У Арно не всегда есть время. Господи, ну что вам еще надо?

— Что же это за «компашка», которая собирается в кафе?

— Мальчишки и девчонки. Они сюда еще и до меня ездили.

— Знакомые Арнольда?

— Ясно.

Карличек пошатал спинку скамьи.

— Придется вам их назвать, — сказал он.

— Пожалуйста, — равнодушно согласилась Вера.

Выяснилось, что на этой неделе Арнольд не показывался. Даже «мальчишки» ничего о нем не знали.

— А вы не спрашивали его на работе за эти дни?

— Нет. У него что на работе, что дома — и духу нашего быть не должно, и звонить не велит. Тем более мне.

— Стыдится вас или что?

— Меня стыдиться нечего, — обиделась Вера.

— А остальных?

— В общем, тоже нет. Скорей наоборот. Кажется, он стыдится перед нами за своего папочку.

— А здесь, на даче, вы его не искали?

— Я все время ждала, что он за мной заедет.

— Сюда вы отправились только сегодня?

— Только. Подумала: а может, он здесь.

— С другой, не так ли? — вставил Карличек.

— Чего дразнитесь! — вспыхнула она. — И попали пальцем в небо! Вы его не знаете! Арнольд ничего не боится! Стал бы с другой гулять — сам бы сказал мне. Оставьте вы его в покое, придет он ко мне, как свои дела закончит. Я и не тревожусь.

— Почему?

— Потому что он должен прийти, — упрямо заявила она, вытаскивая из сумочки вторую сигарету.

Наступила пауза. Я с готовностью протянул ей огонь и осветил ее лицо, покрасневшее от негодования и застывшее в каком-то упорстве, словно она решила во что бы то ни стало умолчать о чем-то.

— Послушайте, — мирно начал Карличек. — У Арнольда Фидлера есть прекрасный фотоаппарат…

— Знаю, — она выпустила изо рта струйку дыма. — Ну и что?

— …но я никак не могу вспомнить, — мечтательно продолжал Карличек, — случалось ли мне когда видеть парня, который не снимал бы свою подружку.

Сам он был именно таким парнем, да только умолчал об этом.

— Вот и Арнольд не такой, — отрезала Вера, — У меня дома все ящики забиты снимками, которые он сделал. Нет, это ведь просто чепуха какая-то, о чем вы спрашиваете!

Карличек почесал в затылке.

— Тут вы меня удивили, — искренне сказал он. — Потому что у него самого ни дома, ни в ателье — ни одного снимка. Даже здесь, на даче, нет ни одного вашего портрета. Разве не странно? Нам просто не по чему было узнать вас.

— Делов-то! — Она строптивым движением отбросила только что зажженную сигарету. — Теперь вы узнали меня со всей родословной. И неправда, что в хате ничего такого нету. Висел здесь один мой портрет, большой такой. Сейчас-то его убрали. Арнольду рамка не нравилась. Сказал, заменит, только новая еще не готова.

— Да, хорошую рамку не так-то скоро достанешь, — согласился Карличек. — А когда он увез портрет?

— Уже недели две.

— Ну хорошо. — Карличек протянул руку над ее головой, показывая на виллу. — Когда вы осмотрите дом, наверняка заметите, что кто-то искал там что-то такое, чего, по мнению Арнольда, там быть не должно — именно чтобы никто этого не нашел. Так вот, то, чего сейчас нет ни здесь, ни в других местах — точнее, что было отовсюду устранено, — и есть ваши фотографии. Так что хорошенько присматривайте дома за ящиками, набитыми вашими снимками!

Такая «дедукция» меня изрядно удивила. Я, конечно, знал, что на даче не нашли ни единого изображения какой-либо конкретной личности, в противном случае, следствие ухватилось бы за него и попыталось найти оригинал. Протокол я, правда, не успел прочитать, но знал, что ни о каком портрете в нем не упоминалось.

Вера Климова беспокойно передвинулась на скамейке.

— Что-то я не совсем понимаю, — отозвалась она на тираду Карличека.

— А еще нам важно выяснить, как было дело с ключами от дачи, — гнул тот свое. — Было два комплекта. Вряд ли Арнольд таскал с собой оба. Запасные ключи должны были висеть у него дома на гвоздике. Раз их там теперь нет, значит, они у какого-нибудь доверенного лица, то есть у того, кто пользуется расположением владельца — конечно, если Арнольд еще не забрал ключи обратно. Не вы ли такое доверенное лицо?

На этот раз Вера ответила чуть ли не с гордостью:

— Да! Они у меня!

— Давайте сюда! — приказал Карличек.

— И не подумаю! — Его повелительный тон, видно, возбудил в ней прежнюю строптивость.

— Глупости. Во-первых, они не ваши, я конфискую их не у вас, а у Арнольда Фидлера, а во-вторых, этими ключами вы все равно уже дачу отпирать не сможете, так на что они вам?

С некоторым колебанием она ключи отдала. Карличек быстро осмотрел их, посветив себе фонариком, и сунул в карман.

— А теперь пойдемте в дом. — Он вышел из-за спинки скамьи. — Сюда уже приезжал старый Фидлер, но не мог нам сказать, пропало у них что-нибудь или нет. Вы это скажете точнее.

Вера нетерпеливо вскочила.

— Скажу! Идемте! Ведь мы с Арнольдом будем жить здесь. Переедем сюда насовсем, это уже решено, домашними мы сыты по горло. Устроимся по своему вкусу. Арнольд застраховал все, что там есть, так что разгрома нам бояться нечего. Все равно продадим весь старый хлам.

— У кого страховой полис? — оглянулся на нее Карличек.

— У Арнольда.

— Никакого заявления в страховое агентство не поступало.

— Значит, вы не знаете. Это ж надо дураком быть. Он наверняка заявил. Мы и хату застрахуем, как только предок перепишет на него. А он это сделает по первому требованию Арнольда. Пока-то мы об этом еще не думаем…

— Великолепно! — Карличек звучно хлопнул себя по боку. — Сам домишко, кроме замка на двери, целехонек, зато внутри вся обстановка — то есть именно то, что застраховано, — в щепки! Не слишком ли вы тут перехитрили, а?

— Что вы несете? — вскинулась девушка, — Как это в щепки? Что — в щепки?!

— Вот это мы и хотим выяснить.

Я тоже поднялся.

Мы подошли к дому, обогнув площадку для костра.

Входная дверь, к которой надо было подняться по четырем ступенькам, была довольно широкая. Ее заперли временным запором, продев небольшую цепочку сквозь ушки для висячего замка.

— Преступник проник сперва в сарай, — начал объяснять Карличек. — Сарай позади дома, слева от сада. Я нашел в нем стальной прут метра полтора длиной. Взломщик продел его в ушко и, действуя им как рычагом, сломал замок.

— Вот сволочь, — вырвалось у Веры.

— В таком вашем заявлении нет надобности, — одернул ее Карличек. — Мы думаем о взломщике совершенно так же.

— Значит, я читаю ваши мысли, — не задумываясь, отбрила она.

— Посмотрим, как вы прочтете наши более сложные мысли!

Затем он высадил дверь, запертую, кроме висячего замка, еще на ключ. Дверь он высадил топором, который нашел в том же сарае, где хранится все необходимое для взлома — даже для взлома сейфа.

— Да ну вас! — усмехнулась Вера, — Скажете тоже! Сарай-то запирается.

— Ага, а в нем — окно, чтоб лучше видеть и легче влезать. Если кто, конечно, весит меньше полутора центнеров — пролезет без труда. Вы не заметили, что окно выбито?

— Я три раза обошла участок…

— То-то же.

Он сорвал печати и отпер служебным ключом небольшой висячий замок, соединявший звенья цепочки. Нажал на дверь — она открывалась внутрь, — и мы вошли. Фонарики наши высветили нечто вроде прихожей. В левом углу, возле раздвижной двери, раздвинутой так поспешно, что она перекосилась и заклинилась, виднелся умывальник с водопроводным краном и ведром для слива. На полу валялось несколько рисунков и картинок в рамках — их грубо сорвали со стен. Вся мебель была сдвинута с места, стулья опрокинуты, дверцы большого черного платяного шкафа распахнуты, как если бы кто-то хотел показать, что внутри пусто.

Вера Климова вошла после нас, но вдруг она кинулась вперед, задев меня локтем, и воскликнула:

— Арно был здесь! Видите?

Это прозвучало так, словно она и впрямь кого-то видит — хотя в доме никого не было, — и меня охватило ощущение, будто мы присутствуем при третьем насмешливом явлении Арнольда.

9

Я предоставил действовать Карличеку. Он, естественно, осведомился, почему Климова думает, что Арнольд побывал здесь.

— А шкаф? — взволнованно показала она на черную громаду. — Кто-то же должен был доставить его сюда! И кто же, как не он?

— Шкаф был здесь уже во вторник. — Карличек пристально посмотрел на Веру.

— Зато в воскресенье — нет!

— Стало быть, остается понедельник?

— Только.

— Можете вы что-нибудь рассказать нам о том, что было в этот понедельник?

— Могу. И про пятницу тоже.

— Что ж, попробуем восстановить всю неделю. — Карличек загадочно поморгал.

Я осветил внутренность шкафа. Он был совершенно новый, по-современному удобный. Им явно еще не пользовались. Сбоку шли так называемые английские ящики, каждый со своей дверцей. Кто-то выдвинул их наполовину, причем один ящик даже выпал, и его не потрудились вставить на место. В дверцах торчали хромированные ключики. Но самый нижний ящик, во всю ширину шкафа, оказался запертым, а ключика не было. Мы не могли его открыть.

— Это для грязного белья, — объяснила Вера, наблюдая за моими тщетными усилиями.

— Но ключ-то все-таки нужен, без него вы туда и засморканного платка не сунете, — заметил Карличек.

— Ключ был! — Она ожгла его взглядом. — Он наверняка у Арнольда. Странная вы личность. Я еще не слыхивала, чтоб детектив так разговаривал.

— А вы многих из них слыхивали? — любезно осведомился Карличек.

Вера повернулась ко мне, явно решив игнорировать моего коллегу, и сказала презрительно:

— Знаете, мне трудно с ним разговаривать!

Тем не менее Карличек, не смущаясь, продолжал расспросы:

— Сколько же новой мебели вы уже сюда навезли?

Вера закусила губку, а я подумал, что она с бóльшей охотой укусила бы Карличека.

— Это наша первая вещь. Мы вместе выбирали.

— Красивый шкаф! — одобрил Карличек. — Сначала-то я подумал, что вор вытащил отсюда всю одежду, но скоро понял, что никаких туалетов сюда еще не вешали. А вот взгляните-ка на дно… Злоумышленник держал в руке топор, когда открывал шкаф. И случайно несколько раз задел обухом, видите вмятины? Изъян невелик в сравнении с прочим, но все-таки. Где вы его приобрели?

Сначала она съязвила, что в рыбной лавке, но Карличек сделал ей строгий выговор, и она назвала адрес мебельного магазина в Праге.

— И когда вы его купили?

— В тот самый день, когда Колумб покупал там бревна для мачт.

Тут уж одернул ее я. И она с большой неохотой призналась, что в пятницу.

— Об этой-то пятнице вы и упомянули? — уточнил Карличек.

Вера посмотрела на него с неприязнью.

— Вот именно.

— Ну, а что же понедельник? Я хочу услышать от вас точный и ясный ответ. Иначе мы сейчас же уедем, и обо всем остальном вам придется давать показания уже у нас.

— Не стоит трудиться, — возразила Вера. — Шкаф привезли сюда в понедельник, это вы сами угадали. Мы хотели, чтоб его доставил магазин, но они не возят так далеко. Посоветовали обратиться в транспортное агентство. Но Арно сказал, что привезет в понедельник на грузовом такси.

— Почему только в понедельник?

— О господи, неужели и это важно?

— Важно, — ответил Карличек, — Транспортное агентство берет недорого, но привозит не сразу. Кому нужно спешно, берет такси — это, конечно, дороже, зато без проволочек. Так где же логика? Спешить Арнольду было нечего, раз он все равно отложил на понедельник, а платить решил так, будто спешил!

— И ничего загадочного, — усмехнулась Вера. — Шкаф мы купили в пятницу вечером. В субботу возиться не хотелось. Вдобавок оставалось еще немножко доплатить. Да и такси денег стоит, а деньги Арно мог получить только в понедельник.

— Что ж, логично. От кого он должен был получить деньги?

— Я почем знаю? Он мне о таких вещах не рассказывает. Может, зарплата у них была.

— Нет, девушка, — покачал головой Карличек. — Не было в ателье зарплаты ни в пятницу, ни в понедельник. Значит, у него другой источник. А деньги он, безусловно, получил — шкафчик-то вот он, не сам же он за себя уплатил да сюда прибежал. Вы узнавали в магазине, как его вывезли?

— Только уже в среду. Все ждала, что Арно придет.

— А он не пришел. Ладно. Итак, среда — вот у нас и еще один день, когда что-то происходило. Не хватает только четверга. Что же вам сказали в магазине?

— Ничего. У них учет был, я и внутрь-то не попала. Вывесили записочку, что будет закрыто целую неделю. Вчера еще пробовала звонить — никто не подходит.

Арнольд вряд ли перевозил тяжелый шкаф без помощников, значит, будет сравнительно легко установить, кто грузил, И в мебельный магазин наведаемся. Однако шкаф и сам по себе интересовал меня, вернее, его запертый нижний ящик. Я решил заняться им после того, как осмотрю весь дом, и направил луч фонарика через раздвинутую дверь в соседнее помещение.

— Надо зажечь лампу, — пробормотал я.

— Это можно. Пожалуй, хватит той, что здесь. Вторая наверху. Дьявольское изобретение — учет! Трудненько будет провести его здесь, милая девушка. Пошли! Только чур, каждый отвечает за себя: там черт ногу сломит.

Войдя в помещение, которое можно было назвать холлом, Карличек тоже зажег свой фонарик. Свет пробежал по какой-то свалке. Вид тут был такой, будто бомба взорвалась.

— Боже мой… — протянула Вера. — Ну и похозяйничали!

В самом деле, разрушений оказалось больше, чем я себе представлял. Перешагивая через какие-то обломки, на каждом шагу давя стекло, Карличек добрался до середины. Встав на цыпочки, он дотянулся до лампы, свисавшей с потолка, и снял ее с крюка. Огляделся — куда бы поставить. Я поднял опрокинутый столик, и Карличек сказал:

— Бидончик со спиртом я видел в кухне под грудой печенья. Минутку!

— Как это вы запомнили?! — удивилась расстроенная Вера.

Она потрясла лампу возле уха. Слышно стало, как внутри заплескалось — лампа была заправлена.

— Сняли по крайней мере отпечатки пальцев? — глянула Вера на меня.

Ответить я не успел, меня опередил Карличек — он уже вернулся с маленьким бидончиком в руках.

— Отпечатков собрали столько, что и в университетской библиотеке не уместятся. — Он поставил бидончик на стол. — Но глядите-ка! — Он поднял с полу стакан с отбитым донышком. — Кто так тщательно вытирал стекло? Вы?

— Может, и я. Не помню.

— Это стакан для воды. Правильно?

— Правильно.

— Ну, стаканы для воды тут, видно, редко употреблялись, — назидательным тоном произнес Карличек. — Его брал в руки только взломщик — чтоб швырнуть на пол. Но отпечатков нет! Угадайте, почему? — И положил обломок стакана точно на то место, с которого его взял.

— Он был в перчатках?

— Не знаю, меня при этом не было, — насмешливо проговорил Карличек.

Вера тряхнула головой и перестала отвечать ему. Она взялась за лампу, с которой, конечно, умела обращаться лучше нас. Налила спирту, разогрела горелку, накачала воздуху — и тут же вспыхнуло яркое пламя.

Карличек повесил лампу на крюк. Когда он ее поднимал, по всему холлу заметались чудовищные тени. И на крюке лампа еще долго покачивалась — казалось, разгромленный холл качается тоже, словно мы на обломке судна, разбитого бурей.

Вера Климова смотрела на этот хаос, прижав ладонь ко рту. Она прямо онемела.

Карличек внимательно наблюдал за ней.

— Похоже на то, — заговорил он наконец, — что все это землетрясение вызвал сам Арнольд Фидлер.

Вера вздрогнула:

— Как это?

— А так, спрятал здесь что-то, и кто-то это искал. Если я что-то прячу, то обычно знаю, кому бы очень хотелось это найти. Следовательно, Арнольд Фидлер может знать, кто здесь побывал. Но из этого вытекает, что такого человека можете знать и вы.

Вера широко открыла глаза, в которых читалось глубокое изумление — но и немножко страху.

— Я? Вы с ума сошли. Что за чепуха! И нет здесь ничего такого. И не было.

— Где же оно тогда?

— Вы меня спрашиваете? Поймайте грабителя, он вам и скажет.

— Поймаем, — уверенно заявил Карличек. — Даже если нам не поможете ни вы, ни Арнольд Фидлер.

Вид холла не мог даже у Веры оставить сомнений в вандализме взломщика. Все, что можно было открыть, было открыто, содержимое выброшено на пол. Все, что можно было достать ножом или другим режущим инструментом, распорото, разрезано, разбито. Предметы разбросаны, опрокинуты, свалены. Рядом со входом помещался красивый камин — его кирпичную облицовку разбили топором в нескольких местах. Золоченая решетка валялась на полу, колосник был вырван — взломщик пытался копать под ним. Все украшения, стоявшие на каминной доске, он сломал и скинул. Фотографии вытащил из рамок, рамки расщепил. Здесь были пейзажи, жанровые сценки, натюрморты — в общем, художественная фотография. Но никаких портретов, в том числе и Веры. Ступени деревянной лестницы, ведущей на небольшую галерейку и второй этаж, частично изрублены топором. Содержимое большого бара валялось на полу в осколках. Трудно было поверить, что все это совершил один человек. Разбитые грампластинки, сильным ударом раскроенный проигрыватель, разрезанные мехи гармоники, расколотый транзистор… Четыре кресла нещадно вспороты, вылезли пружины. На угловом диванчике изрезана вся обивка. Мебель словно выпотрошили, все мелкие вещи разбили, раздавили. Видно, здесь впрямь искали что-то, предполагая, что оно хитро спрятано.

— Да тут орудовал сумасшедший! — Вера была бледна, — Конечно, сумасшедший! Спросите, не удрал ли кто из психушки…

Почти всю правую стену холла занимали окна с железными ставнями. Тяжелая дверь между окнами вела на террасу. Дверь поменьше, напротив прихожей, выходила в сад. В дальнем левом углу холла висели обрывки занавеса, скрывавшего кухоньку. Здесь разгром был страшнее всего. Весь пол покрыт осколками посуды — ступить некуда. Взломщик оторвал даже трубки, подводившие газ от баллона. В кладовке, примыкающей к кухне, он расшвырял консервные банки, высыпал все из пакетов и коробок, выбросил в окошко яйца прямо в корзинке, перерыл банку сухого молока, открыл жестянку с кофе — ничего не пощадил!

Хаос был и наверху, в большой спальне и в нескольких меньших комнатах. Матрасы, подушки, полки, книги, аптечка — все растерзано.

Мы вышли на террасу, вымощенную квадратными плитами искусственного камня, скрепленными цементом. Ширина террасы достигала метров двух с половиной. За нею начинался сад, куда мы тоже спустились. Клумбы кое-где были затоптаны. Смородиновый куст надломлен. Группа Скалы уже сняла здесь несколько стертых следов — их будто нарочно торопливо затерли.

У забора стояла водоразборная колонка. Трубы от нее вели в дом. В садике даже бочка с дождевой водой была перевернута.

Через цокольную дверь мы спустились в подвал. И здесь побывал злоумышленник, воспользовавшись ключом, который без труда нашел в доме; ключ он так и оставил в замке. Подвал служил главным образом для вентиляции. На полках лежало бутылок пятнадцать вина, причем в таком беспорядке, что было ясно: кто-то между ними шарил. Но ни одна бутылка не была разбита и ни одна не откупорена. Зато преступник разбросал садовый инвентарь в углу — лопаты, заступ, тяпки… Сдвинул с места и перерыл старый ящик с хламом. Баллон с газом для отопления он не тронул: вентиль остался закрытым.

К стене были прислонены два бумажных мешка с цементом. Незваный гость разрезал их сверху донизу. Серый порошок высыпался, образовав две горки.

Посередине подвала валялся кувшин; когда я его поднял, вылилось немного воды. На полу вода уже высохла, но мы поняли, что она была и, видимо, подтекла к кучкам цемента — их края затвердели. Невозможно было не оставить следов на такой прямо-таки идеальной для этого почве — и все же их не было.

— Хитрец, славно придумал! — сказал Карличек. — А может, это получилось само собой… Он, вероятно, лил воду на землю, чтоб выяснить, где она скорее всего впитывается. По этому признаку узнают место, где недавно копали — там ведь земля более рыхлая. Вот он и поливал здесь пол и попросту смыл свои следы. Потом он вышел полить землю в саду, а закончив, просто кинул кувшин в подвал через дверь.

Осмотр мы завершили обследованием сарая, пристроенного за домом. В общем-то, он не заслуживал названия сарая — то была скорее времянка, сколоченная из горбылей. На полу осколки разбитого стекла, рассыпанные гвозди, винтики, колышки, куча прочей мелочи. Из всех ящиков вывален мелкий инструмент — слесарный, каменщицкий и тому подобное.

Мы вернулись в холл. Карличек шел впереди, я замыкал шествие и потому заметил, что белые туфельки и нарядное платье Веры изрядно пострадали. Но ее это явно не трогало, она была поникшая, почти удрученная. Позже я узнал, что Вера нарядилась только для того, чтобы обойти кое-кого из «мальчишек»: задумала выманить кого-нибудь из них на танцы, исключительно назло Арнольду. Но все же тревога ее не оставляла, и она, как была, села в автобус и поехала сюда…

В холле мы придвинули столик к той части углового дивана, которая еще не развалилась, прикрыли распоротыми подушками вылезшую вату, уселись кое-как, и Карличек вынул из кармана блокнот и ручку.

— Хотелось бы записать как можно больше ваших знакомых. — Тон у Карличека был серьезный. — Вы видели, что тут натворили, и мы не имеем права упускать ничего, что может навести нас на след преступника или преступников.

— Не до того мне сейчас… — безжизненно проговорила девушка.

Я предложил ей сигарету. Мне было ее немножко жалко, и я вовсе не хотел губить ее молодое сердце никотином — она это успешно делала сама. Нет, с моей стороны это был просто дружеский жест, который мог ее ободрить. Не верилось, что она вконец испорчена. Ее дерзость была скорее камуфляжем — девушка старалась подстроиться под стиль Арнольда.

Карличек усердно записывал ее слова. Она назвала девятерых ребят, собиравшихся на даче в прошлое воскресенье. Но знала она их только по этим сборищам, и не все адреса были ей известны. Карличек удовольствовался и этим — в ходе дальнейшего расследования нетрудно будет восполнить пробел.

Я сомневался, чтоб это нам помогло, — говорила же Вера, что никто из этих девятерых ничего об Арнольде в эту неделю не слышал. Привожу пока что краткий список ребят.

Алоиз Бедрна, лет пятнадцать, учится на строителя, очень любит возиться по дому и в огороде. Самый славный из всех парнишка. Его прозвали Дворничком.

Антонин Дальта, по прозвищу Тонда Пекло, учится на слесаря-инструментальщика, живет в общежитии.

Виктор Розточный, сокращенно Виша, зубной техник, сирота. Живет у дяди-дантиста.

Станя Гарах, студент.

Карел Висман, автомеханик.

Даша Гродская, приехала из Моравии, ищет в Праге работу, связанную с искусством. В данное время дружит с Висманом.

Милош Заржецкий, студент Академии художеств, но исключен. Талантливый живописец.

Ануш Новакова, учится на курсах медсестер.

Иржи Крумпера, учится в промышленном училище.

Время шло. Казалось, Вера не столько устала, сколько пала духом. Карличек по-прежнему был неутомим. Я с завистью относил это за счет обеда и говяжьей грудинки. Мне лично грозила революция в кишках. Пять бутербродов из буфета-автомата не в силах были ее утихомирить, и сигаретами прикармливать ее было недостаточно. В какой-то момент я поймал себя на том, что думаю о растоптанном в кухне печенье.

— Пока хватит, — заявил Карличек, пряча блокнот в карман. — Но, понятно, мы с вами еще не закончили.

Я поднялся первым.

— Идите в машину, — сказал я девушке. — Подождите нас.

Карличек проводил ее. Вернувшись, он нашел меня именно там, где и предполагал: в прихожей у шкафа.

Нижний запертый ящик, ключ от которого отсутствовал, заслуживал особого внимания.

— Очень многое, Карличек, зависит от того, знал ли взломщик, когда привезли шкаф, — пробормотал я.

Карличек пожал плечами. Нет, правда, он выглядел необычайно свежим.

— Взломщик наверняка обследовал этот ковчег.

— Думаете, искал фотографию Климовой?

— Нет. Это я только для острастки сказал. Услышал бы меня надпоручик Скала, то-то начал бы вращать глазами!

— Надо подумать, Карличек, почему взломщик не стал осматривать нижний ящик. Если же он его осматривал, почему задержался, чтоб запереть его, и куда девался ключ.

— Это можно объяснить только так, — подумав, ответил он. — Взломщик не предвидел, что искомый предмет будет спрятан так наивно, в дурацком шкафу. Поэтому он и начал не с него, хотя наткнулся на шкаф, как только вошел, и закончил им, нигде не найдя того, что искал. И вот в этом ящике, — Карличек показал на ящик, что валялся на полу, — он, к своему удивлению, обнаружил фотографию или что там ему было нужно. Для верности он выдвинул ящик до конца — как бы не оставить что-нибудь нужное, — и ящик выпал. После этого самым естественным было просто отшвырнуть его, а заглядывать в нижний ящик для грязного белья уже не было никакой необходимости. Он нашел, что искал, и дело с концом.

Стало быть, Карличек рассуждал так же, как и я; но странность оставалась странностью, хотя группа Скалы еще во вторник пришла к заключению, что эта версия не так уж сумасбродна.

— Так вы открывали нижний ящик? — спросил я.

— Конечно. Без всякого труда, обыкновенной отмычкой. И даже снова заперли самым тщательным образом. Там ничего нет.

Когда перевозят такие вещи, дверцы, разумеется, запирают, а ключи прячут в карман, чтобы отпереть дверцы уже на месте назначения. Ключик от нижнего ящика мог и потеряться по дороге. Или по каким-то причинам нужно было открыть только верхние ящики, быть может, для того, чтобы спрятать там ту загадочную вещь, которая так интересовала взломщика. Поэтому, скорее всего, вещи этой здесь больше нет. Взломщик унес ее.

— Если б не этот запертый ящик, — снова заговорил Карличек, — можно было бы предположить, что эту таинственную Арнольдову вещицу прячет Климова, что было бы не самое глупое. Арнольд спрятал даже все фотографии своей подружки, чтобы взломщик не мог ее разыскать. Климова, по всей вероятности, знает все и могла бы подвергнуться преследованию со стороны взломщика. Более конкретные взаимосвязи нам не известны. Но мы вправе думать, что опасность разоблачения или чего-то в этом роде возникла в тот момент, когда отсюда и из других мест исчезли все снимки Климовой. Не поверим же мы девчонке, будто ее дружку не понравилась рамка! В их «компашке» взломщика искать нечего — они ведь все знакомы с Верой. Преступник — не знакомый с ней человек, а посему, словно чертик из волшебного ящика, перед нами выскакивает некто совершенно чужой им всем.

«Некто совершенно чужой» выскочил перед нами из волшебного ящика уже и у девятнадцатого километра. Значит, этот некто — пока что смутная тень в наших расплывчатых построениях — все же существовал, сколь шаткой ни была логика, приводившая нас к нему.

— Теперь-то Арнольд Фидлер может повесить на даче портрет Верочки, хоть сверхъестественных размеров, — продолжал рассуждать вслух Карличек. — Поскольку сокровище найдено, Климова, хотя бы и осведомленная о нем, потеряла для преступника всякое значение — если, конечно, она когда-либо его имела и если мы не хотим приписать исчезновение ее фотографий всего лишь излишней осторожности Арнольда. Но, скрывая Веру, он выдал ее нам, и она приобрела интерес для нас. Придется нам как-то вытянуть из нее правду. Это будет нелегко, влюбленная женщина вообще самый трудный случай. Тут какое-то щекотливое дело, иначе она не стала бы таиться от нас. Она покрывает своего Арнольда. И пойдет за него хоть в огонь… Догадываюсь, в чем дело, Арнольд придумал план, как вернуть украденную вещь, или он боится, что вещь эту могут каким-либо образом обратить против него. Мы тут все пугались, не случилось ли чего с ним, а между тем, возможно, случилось что-то с другим человеком, и это «что-то» совершил Арнольд Фидлер. Вот почему старый Фидлер боится какой-то беды, даже после того, как сыночек объявился. И покрывает его с другой стороны… Против нас играет смешанная команда.

Я молчал.

Карличек принес из машины портфель, где у него было все необходимое для опечатывания двери. Затем он прикрутил фитиль в лампе. Огонек покраснел и погас. Мы уже собирались выйти из дома, как вдруг в прихожую вбежала Вера, за ней — наш водитель. Карличек мгновенно направил на них луч своего фонаря.

— Простите, товарищ капитан, — смущенно доложил водитель, — но только она вопреки приказу не хочет сидеть в машине.

— Почему? Ей там не нравится?

Вера подошла к нам ближе, внешне спокойная, и проговорила усталым тоном:

— Если разыщете Арнольда — берегитесь. У него револьвер.

10

Я спросил, откуда она вдруг об этом узнала.

— А я давно знаю, — ответила Вера.

— Только на минуточку забыла, — подхватил Карличек и вежливо поманил ее рукой. — Будьте добры, выйдите отсюда, дом запирается.

Водитель уже вышел, а Веру пришлось попросить еще раз.

— Почему же вы нам сразу не сказали?

Она тяжело вздохнула.

— Почему? Потому что об этом знают и ребята. Кто-нибудь из них все равно выболтает, и вы тогда подумаете, что я хотела от вас скрыть.

— А вы разве не хотели?

— Да хотела, — тряхнула она головой. — Только потом глупо было бы выкручиваться, будто я забыла. А пушка попала к нему совершенно случайно.

Карличек тем временем опечатывал дверь.

— А какие-нибудь фокусы с «пушкой» он выкидывал?

— Нет. Чего ему выкидывать?

— Патроны есть?

— Есть.

— Стрелял он когда из этого оружия?

— Здесь — нет. При мне — никогда.

— Носил при себе?

— Не знаю. Только он им не хвастал. Может, и спрятал.

— Готово! — объявил Карличек, обведя лучом фонарика большой круг, чуть не до верхушек елей. — Опечатано!

Я не стал дальше расспрашивать Веру. Мы пошли к машине. Карличек сел рядом с водителем, мы с Верой — сзади. Водитель выехал задним ходом из-за живой изгороди и развернулся на дороге. Включив фары, мы двинулись к городу.

— Объясните, пожалуйста, что значит «оружие попало к нему случайно», — обратился я к Вере, когда мы уже мчались по шоссе.

— Хорошо, — послушно отозвалась она. — А то я уж думала, вам это неважно. Понимаете, ездил с нами сюда еще такой Ферулик.

— Йозеф Ферулик? — подал голос с переднего сиденья Карличек.

— Ага. Пепик. Йозеф.

— Вот как!

— Вы его знаете?

— Продолжайте, продолжайте!

— Он сейчас в тюряге.

Теперь Карличек промолчал. Карличек был просто ходячим справочником, я не раз в этом убеждался. И в разговор он вмешался с пользой для дела. Если у него есть какая-то информация о Йозефе Ферулике, Вера не сможет ничего соврать, во всяком случае, не много. Она наклонилась вперед к Карличеку:

— А правда, что Ферулик ни слова не сказал про Арно? И не признался, что ездил к нам?

— Конечно, нет, милое дитя, — ласково, хотя и не оборачиваясь к ней, ответил Карличек. — Не то я бы сразу вспомнил об этом и еще в среду утром привел бы его к вашему прилавку, и вы от испуга перевернули бы все флаконы с парфюмерией. Мы работаем быстро, мало кто сумеет нас притормозить.

— Ну, Ферулик-то знает, почему он молчал! — воскликнула Вера. — Мы и понятия не имели, что это за сволочь. Только уж после в газетах прочитали, что был он тунеядцем и что находится в предварительном заключении.

— Да, вы хорошо помните, — похвалил Веру Карличек, по-прежнему пристально глядя вперед на дорогу. — Мошенничество, расхищение социалистической собственности, кражи, порча станков и чужих вещей, тунеядство… Довольно солидный багаж для девятнадцатилетнего оболтуса. Он и слезу пустить умеет, чтоб выманить пару сотенок.

— Нам он тоже должен.

— Без нотариально заверенной расписки вы ничего с него не получите.

— А взяли его где-то не в Праге.

— В Стонаржове, район Йиглава. Никакого сомнения, мы говорим об одном и том же лице.

Вера откинулась на спинку сиденья и снова тяжело вздохнула.

— Мы ему тоже перестали верить. Он попал в тиски и хотел, чтоб Арно разрешил ему жить на даче. Арно его выгнал, Ферулик полез в драку, и здорово же ему досталось! С земли подняться не мог. Тогда он вдруг вытащил револьвер и выстрелил в Арнольда, тот упал. Мы все страшно перепугались… Ферулик вообще-то тоже, но потом он стал орать, что всех нас кокнет, если мы хоть шаг сделаем. Арно вскочил — это он только притворялся, что в него попало, — вырвал у Ферулика револьвер и стукнул его по башке, прямо как утюгом. Мы потом целый час поливали его водой, чтоб очухался.

— И с тех пор Арнольд держит оружие при себе? — уточнил я.

— Ясно, не отдавать же Ферулику! — Веру взволновал ее собственный рассказ. — Арно только предупредил его: пускай не вздумает задираться и оставит нас в покое, не то он донесет, что тот стрелял в людей. И револьвер он оставил себе как доказательство. Потом мальчишки погнали Ферулика через лес до самого шоссе, и Арнольд сказал нам, чтобы мы нигде об этом не вякали, не то еще фараоны ввяжутся.

— Ферулик не пытался отомстить?

— Ага, мы боялись, как бы он что-нибудь не выкинул, а когда прочитали в газетах…

— Возникли другие опасения, — подхватил Карличек. — Арнольд Фидлер обязан был сдать оружие хотя бы после ареста Ферулика, если уж он не сделал этого сразу. — Только теперь Карличек обернулся к Вере и строго добавил: — А известно вам, что поведение всех свидетелей по этому делу, в том числе и ваше, наказуемо?

Вера ничего не ответила. Карличек отвернулся и снова стал смотреть на дорогу. Дальше мы ехали молча.

Ох и долгими же показались мне эти тридцать километров! Сейчас бы я и сухой корке обрадовался.

Мы отвезли Веру домой, на улицу Приходскую, дом 1200, и на прощанье Карличек сурово сказал ей:

— Завтра сидите дома, на случай если понадобитесь. С понедельника ходите нормально на работу. Когда Арнольд Фидлер объявится, он тоже начнет работать нормально — где бы он ни работал. Спокойной ночи.

Высадив Веру, мы поехали в наше Управление. Я пригласил Карличека к себе в кабинет. Дежурный офицер зевал от скуки. Он доложил, что на столе у меня лежит донесение. Мы просмотрели его вместе с Карличеком. Оно было до уныния бесплодно.

Поиски Арнольда Фидлера — результатов нет. Продолжаются. Опрос жителей домиков у девятнадцатого километра — результатов нет. Наблюдение на всех постах — ничего. Лабораторное исследование мотоцикла, особенно следов пыли и грязи, — ну, без него-то мы могли теперь обойтись. Требование прислать образцы почвы вокруг виллы — уже не нужно.

Информация о Яндере — господи, сколько Яндер на свете! Того, который нам нужен, звали Ярославом. Данные о нем отыскали, руководствуясь указанием на его прежнее место работы: время и место рождения, краткая биография вплоть до загадочного исчезновения. Быстрая, добротная работа, не ведущая никуда. Яндера был бездетен и разведен еще тогда, когда приносил Бедржиху Фидлеру карандаш для ретуши. Единственную, пока еще не осуществленную надежду оставляли нам розыски его родственников и лиц, с которыми он сталкивался. Это уже проделывали, когда он скрылся, быть может, не так тщательно. Посмотрим. Пока что достижений не густо. Мы даже не знаем его в лицо.

Далее английская переписка Бедржиха Фидлера. Работа продолжается, пока ничего подозрительного не обнаружено.

Расспросы и поиски возможного убежища Арнольда Фидлера в районе его сегодняшнего маршрута — без результата.

Тревога в западноберлинском разведцентре не замечена. Меры по усиленной охране Майера — Ноймайстера приняты, но кажутся излишними.

Особое сообщение надпоручика Скалы: появление его людей в квартире Йозефа Бочека принято равнодушно; у Гадрабы — с многочисленными протестами; у Флоры Мильнеровой сделано интересное открытие… наконец хоть что-то!

Визит Скалы и двух его сотрудников, который они нанесли Флоре Мильнеровой вечером под предлогом нескольких дополнительных вопросов к ней, застал женщину врасплох: она готовилась к вечеринке у знакомых по случаю какого-то торжества. У дома ее уже ждало такси. Флора была в вечернем платье, сколотом на груди золотой брошью с мелкими бриллиантами. Скала напрямик спросил ее, не Арнольда ли это подарок. Дело в том, что старый Фидлер рассказал Скале о золотой броши раньше, чем мне; мне он, в сущности, только повторил свои показания.

Флора Мильнерова отказалась отвечать. Скала послал за Фидлером. Тот сказал, что ему кажется, будто именно эту вещицу и видел он у сына. Тогда Мильнерова заявила, что брошь — ее собственность, получена по наследству и что у Арнольда Фидлера она никак не могла быть. Мильнерову заверили, что никто не собирается конфисковать брошь, и, извинившись, оставили ее в покое. Ее нисколько даже не задержали и никоим образом не ограничивали ее намерений. Следов пребывания у нее Арнольда Фидлера не обнаружено. Точно так же, как у Гадрабы и Бочека.

— Кое-что все же сдвинулось с мертвой точки, — обрадовался Карличек. — Теперь понятно, почему Арнольд запрещал Климовой показываться в ателье, причем задолго до устранения ее портрета с дачи. Арнольд состоит в любовной связи с Мильнеровой по мотивам корыстным, низким и бесчестным. Все подтверждает это. В результате строгой ревизии фотоателье возникло бы серьезное обвинение против Мильнеровой, потому что все заведение смахивает на частную лавочку Арнольда Фидлера. Он эксплуатировал даже заведующего, то есть отца, — весьма оригинальный случай. Прокурор не обойдет вниманием и этого заведующего. Катастрофа неминуема.

— Послушайте, Карличек, любовная связь Арнольда с Мильнеровой еще не факт, — возразил я. — Она только возможна. Полагаете, тут и есть источник доходов Арнольда?

— Параллельный, — решительно кивнул Карличек. — Он высасывал прибыль ателье. Это установит ревизия. Когда-то такие заведения приносили большие деньги. Приносят они их и теперь, дело лишь в том, куда эта прибыль идет. В данном случае похоже на то, что тут делят прибыль между артелью и частным лицом. Но до стопроцентного жульничества не доводят и то, что не добрали в кассе ателье, восполняют доходом от шпионского фотографирования, невольно финансируемого артелью.

Карличек был чем далее, тем энергичнее в своей беспощадной логике.

— Примем интимную связь Арнольда с Мильнеровой за несомненность. Брошка — символ их отношений. Но более убедительным доказательством этой связи служат характеры обоих. Редко что столь ясно вытекает из человеческих характеров, как именно это. Я сразу так и подумал.

— Не хвастайтесь!

— Клянусь головой моего начальника Скалы! Мильнерова воображает, будто имеет монопольное право на Арнольда. Если б это было не так, он не скрывал бы, что у него есть молодая девушка, куда более для него подходящая. Мильнерова — женщина с роковой логикой бабьего лета. Близкие отношения с Арнольдом предполагают, несомненно, и близкое знакомство с его жизнью. Это значит, что Мильнерова еще одно лицо, покрывающее Арнольда Фидлера. Предлагаю намеренно информировать ее о существовании Веры Климовой. Вызовем у нее припадок ревности — и тем заставим говорить. Могу взять это на себя. Ручаюсь, Мильнерову можно так завести, что у нее пена на губах выступит. Превратим ее в инструмент для извержения сведений, обличающих Арнольда Фидлера…

Всю эту тираду он произносил с упрямым видом.

— А еще, — азартно продолжал он, — этим мы подложим мину и под Веру Климову. Докажем ей, что Арнольд относится к ней далеко не так серьезно, как она к нему, и тогда она тоже многое может наговорить о нем. Обманутое доверие уничтожает смысл тайных отношений. Узы любви распадутся, что будет только на пользу девушке. Осуществление беру на себя.

— Хорошо, Карличек, — отозвался я. — Недаром французы уже не первый век утверждают, что во всем нужно искать женщину. Только остерегайтесь оказаться между ними, когда они вцепятся друг другу в волосы. Вполне возможно, что виновником своего несчастья они сочтут вас, а у обеих — острые и крепкие ноготки! Вы, как сотрудник уголовного розыска, можете найти предлог, чтобы свести их, но постарайтесь не выглядеть устроителем петушиных боев. Вы должны не распалять их, а, напротив, сдерживать. Вы просто выясняете их отношения, понятно? На это при данном состоянии дела вы имеете полное право.

Я показал Карличеку на телефон.

— Садитесь и звоните надпоручику Скале. Он наверняка еще не лег спать. Зайдите к нему и расскажите обо всем. На очную ставку между этими двумя женщинами необходимо его разрешение. И не вздумайте излагать ему все это в такой же спортивной манере, как мне, не то он вам вообще запретит. Постойте. Надо бы еще сегодня же ночью допросить по возможности всех этих парней и девчат, в том числе Йозефа Ферулика. Работенка немалая, но этим займется свежая группа. Расследование не может замирать ни на час. Я должен как можно скорее составить себе мнение, касается ли вся эта история моего отдела или нет. Если всплывет что-нибудь особенное, я приму соответствующие меры. А вам пока советую отправиться домой тотчас после того, как вы договоритесь со Скалой. Я сделаю то же самое. Ни мне, ни вам нет смысла бодрствовать по ночам, если не возникнет ничего по-настоящему важного.

Как и следовало ожидать, звонок Карличека застал Скалу еще на работе. Разговор был недолгим: Карличек сказал только, что у него важные новости, и Скала попросил его прийти поскорее.

Наш водитель терпеливо ждал в машине. Мы сели, и через несколько минут Карличек был на месте.

— Лучше всех подтвердить то или иное наше предположение мог бы, конечно, сам Арнольд Фидлер, — сказал он вместо прощанья. — Если разыщем его к утру, позволю себе разбудить вас.

— Да уж, сделайте одолжение.

Карличек скрылся в подъезде, а я эгоистически вспомнил о самом себе.

— Теперь в какую-нибудь ночную харчевню! И пожалуйста, поскорее! — попросил я водителя.

— Прошу более точных указаний!

— Да просто туда, где еще открыто и есть что перекусить — например, говяжья грудинка под хреном…

Свернув в узкий переулок, водитель остановил машину перед простеньким трактирчиком.

— Кухня здесь славится фирменным блюдом из грудинки, — заявил он, аппетитно причмокнув. — Здесь только это и подают. Во всей республике не сыщете вкуснее. Ручаюсь, останетесь довольны, товарищ капитан!

— Что ж, попробуем.

Я не разочаровался. За всеми столами ели грудинку, и каждая порция так и дышала поварским искусством. Я съел целых две. И потом поехал домой спать.

А Карличек — нет! Он ослушался меня и отдыхать не стал, хотя имел на то полное право. Он принял участие в ночном аврале.

Уголовный розыск с помощью моих сотрудников провернул за ночь изрядную работу. От Дворничка Алоиза Бедрны — его адрес дала Вера Климова — и от нескольких других ребят добыли сведения об остальных. К утру были опрошены все числившиеся в списке Карличека, да сверх того еще несколько девчат и парней. К двоим из них пришлось ехать за город. Йозеф Ферулик, после недолгого запирательства, подтвердил, как было дело с револьвером, Он оправдывался тем, что стрелял якобы в порядке самозащиты, поскольку-де Арнольд угрожал его жизни. Но показания других свидетелей совпали с рассказом Климовой. Девушка была права, считая, что все равно кто-нибудь из ребят выболтает. Первым сознался Алоиз Бедрна — он носил в себе эту тайну как тяжкое бремя и почувствовал даже облегчение, получив возможность избавиться от нее. Подобное же чувство испытывали и другие. Общее впечатление было таково, что Арнольд держал ребят железной рукой. Однако не похоже было, чтобы на даче или в другом месте они занимались чем-либо похуже пирушек. Видимо, Арнольд не привлекал своих приятелей к совершению противозаконных действий, а уж тем паче к актам государственной измены, и никому не поверял своих тайн. Был деспотичным, высокомерно-барственным, что ему, несомненно, очень нравилось.

Об оружии показали все. По словам Ферулика, это был немецкий автоматический пистолет, якобы подаренный ему умершим двоюродным братом, сражавшимся на баррикадах; потом он отказался от этого вранья и сознался, что «увел» пистолет из какой-то квартиры; это, естественно, грозило неприятностью владельцу квартиры, не заявившему о пропаже незаконно хранимого им оружия в числе украденных у него вещей.

Ночью же подняли на ноги работников мебельного магазина. По их словам, Арнольд Фидлер в сопровождении какой-то девушки приходил в прошлую пятницу и внес задаток за шкаф. В понедельник около восьми утра он позвонил в магазин и сказал, что за шкафом приедет экспедитор, которому он доверяет доплатить остаток. Экспедитор действительно приехал в четверть девятого, только не на грузовом такси, а просто на грузовике.

По-видимому, грузовик был «левый»: на такое расстояние такси обошлось бы довольно дорого. Вероятно, Арнольд, ожидавший поступления какой-то суммы только в понедельник и бывший не при деньгах, договорился со знакомым шофером, что обошлось ему, конечно, дешевле. Следовательно, надежда установить личность экспедитора сильно пошатнулась. Вряд ли кто сознается в «левых» перевозках. А работникам мебельного магазина не было нужды специально разглядывать грузовик. В конце концов, это могла быть совершенно законная сделка, с разрешения руководства автохозяйства; Арнольд, может быть, даже и уплатил за пользование грузовиком. Номера никто не заметил, и никто не мог вспомнить, что было написано на дверцах грузовика — «Вторсырье», «Строймонтаж» или что-нибудь еще в этом роде. И кому нужно было замечать марку машины? Просто старый грузовик!

Теперь предстояло наводить справки во всех автохозяйствах. А это задача немалая! И конечно же, пришлось отложить ее выполнение на будний день. Но что делал при всем том сам Арнольд Фидлер? Откуда он звонил в магазин? Из дому? Возможно. Зашел домой, когда отца уже не было. Старый Фидлер уходит из дому всегда около семи утра. Уборщица, кроме суббот и воскресений, является ежедневно, но не ранее одиннадцати, потому что Арнольд частенько спит допоздна. Случалось, ей и к полудню не удавалось попасть к нему в комнату, а в остальной квартире приходилось убирать тихонько — как бы не разбудить молодого пана.

Что поделывал молодой пан с вечера прошедшего воскресенья, знает один господь бог. Сам он за шкафом не приехал — значит, надо думать, был занят чем-то другим, что, возможно, было связано с деньгами, которые он рассчитывал получить в понедельник. А потом он на мотоцикле приехал на дачу…

Откуда мог он ждать денег?

Неужели кто-то забирал из тайника на девятнадцатом километре вознаграждение для Майера? Это было почти немыслимо, но ведь, с другой стороны, никто не вел точного счета тем деньгам. А что, если Арнольд приезжал к тайнику еще в ночь с воскресенья на понедельник? Но в эти дни в тайнике не должно было быть ничего, тем более иудиных сребреников. Стало быть, за деньгами Арнольд отправился куда-то в другое, место. С отцом он не встречался, ничего у него не просил. Может, у Мильнеровой?.. Если даже и так, она все равно не сознается.

В воскресенье утром Карличек заявился в наш отдел еще раньше меня. С первого взгляда я увидел, что он так и не ложился. Кто-то сжалился над ним, приготовил чай — еще более бледный, чем сам Карличек.

Скала уехал домой только что. Зато я отдохнул довольно хорошо. Расследование продолжали группы, сменившие первые. Один Карличек не желал смениться.

— Нехорошо, Карличек! — укорил я его. — Что скажет бабушка?

— Что-нибудь сочное, — парировал он. — Но смертельной угрозы пока нет. Фотоателье открыто. Заеду за Климовой и устрою ей свидание с Мильнеровой, И уж тогда домой. Надо же и о сыночке подумать.

— А вы предоставьте это мамаше.

— Ну нет! Да ей еще и бабушка мешает, — покачал он головой. — Кроме того, я сделал кучу ценных наблюдений и должен теперь воплотить их на практике. Возьмите хотя бы того же Ферулика: сбился с пути исключительно по причине недостаточного родительского надзора. Сразу-то и не сообразишь… Или остальные: во всех случаях прямо-таки преступная небрежность родителей. Как начнет весь этот материал громоздиться перед глазами…

Мне удалось остановить педагогические излияния Карличека. Тогда он, уже более деловым тоном, рассказал, что проделано за ночь. Потом я просмотрел донесения — пусто. Ничего я не проспал.

— Во всем виноваты родители, — снова завел Карличек. — Во всем! И в том, над чем мы теперь ломаем голову. Это мое кредо, мой девиз…

И я уже не сумел отбиться от доклада о воспитании.

Алоиз Бедрна — хороший паренек, и у него славные родители. Он с любовью ухаживает за дачей Арнольда, но дома не рассказывает, что там и стреляют, и пьянствуют, и его заставляют пить, и сажают ему на колени девчонок, чтоб он сравнялся испорченностью с остальными. Другими словами, мальчишка врет родителям, и это сводит на нет все его хорошие качества. Кто виноват? Родители! Слишком доверяют.

Отец семнадцатилетнего Антонина Дальты по прозвищу Тонда Пекло несколько лет назад ушел к другой женщине. В прежней семье он оставил кучу детективных и ковбойских книжонок. И Тонда Пекло все их проглотил, так как убитая горем мать забыла швырнуть их вслед недостойному папаше. Сама она работает, на сына не хватает ни времени, ни сил, мальчишка привык своевольничать, убегает из общежития…

Зубному технику Више Розточному предстояло унаследовать богатую практику дяди-дантиста, который взял его к себе после смерти родителей. Однако любящего дядюшку лишили права на частную практику, и он, по-видимому, систематически расписывает племяннику, какую могли бы они извлекать прибыль, не будь этого обстоятельства. Одним словом, воспитание хуже некуда.

Станю Гараха выгнал из дому до ненормальности строгий отец. Однажды папенька велел сыну быть дома в девять вечера. А Станя пошел в кино — и утром вылетел с треском. Сначала жил у замужней сестры, потом перебрался в качестве съемщика угла к своей немолодой любовнице. Станя студент, но лекции не посещает, постепенно утрачивает перспективу и явно скатывается к цинизму.

Карел Висман почти закончил обучение на автомеханика, его родители разведены. А он это тяжело переживает, так как любит обоих. Но их поведение научило мальчишку легкомысленно относиться к жизни. Беспорядочность и неустроенность въелись ему в душу.

Настоящее имя Даши Гродской — Адела Юхлова. Болтается по Праге без определенных занятий. Ее родители, живущие в Моравии, верят в гениальность дочери. И деньги ей посылают. Нет хуже несчастья, когда отец глуп.

Милош Заржецкий — баловень родителей и сестер, вполне благополучных. Этим все сказано. Парнишка имеет небольшие способности к рисованию. Жалко его.

Ануш Новакова ушла из дому и строит жизнь по-своему.

Иржи Крумпера учится в промышленном училище. Родители так свирепо ругаются друг с другом, что парень сломя голову удирает из дому. После этого они устраивают ему истерические сцены: мол, только ради него они не расходятся, жертвуют собой, а он неблагодарный негодяй.

— В общем, целая куча поучительных выводов, — закончил свои наблюдения Карличек. — С результатами этого расследования стоило бы в первую очередь ознакомить нашу бабушку…

— Там-то им, пожалуй, и место, — согласился я. — Потому что из всего этого я не могу выбрать ничего, что сгодилось бы нам.

Карличек ушел стравливать Веру Климову с Флорой Мильнеровой, а я погрузился в размышлениям Все наши действия пока ни к чему не привели. Я поднял трубку, набрал засекреченный номер и решительно проговорил:

— Прошу приема у товарища полковника.

11

Полковник принял меня у себя дома. Этот пожилой, вечно нахмуренный человек с большой угловатой головой, обладающий огромным опытом и способный мыслить интересно, один из самых твердых людей, каких я знал, удивительнейшим образом доказал мне в то воскресенье свою железную волю.

А именно — дома он не курил свои вонючие сигары, в дыму которых так тяжело дышать, между тем мы не представляли его себе без них. При том уважении, которое я к нему питал, я не осмеливался предположить, что причиной такого воскресного воздержания была железная воля не столько его, сколько его супруги.

Полковнику ничего не надо было повторять дважды. Осветив ход следствия, я кратко изложил свое предложение.

— Нам необходимо точно знать, как обстоит дело, а потому предлагаю: Август Майер передаст вражескому центру тревожное предупреждение. Неплохо будет использовать этот центр для борьбы с противником, будь то Арнольд Фидлер или кто-нибудь еще, действующий либо самостоятельно, либо в случайном, а может, и намеренном контакте с Фидлером-старшим. С этих позиций можно достичь недурного результата. Текст я уже набросал.

— Прочтите, — глубоким басом бросил полковник.

— Примерно так: «Необычное внимание местных органов в непосредственной близости от девятнадцатого километра. «ГР-2» подозревает, что лицо по имени Арнольд Фидлер обнаружило тайник и что это лицо сотрудничает с другим, неизвестным. Выбор точек для передач все труднее, возросшее число поисковых машин ограничивает действия «ГР-2». Желательно изменение положения, возможен провал».

«ГР-2» — позывные Августа Майера, с которыми выходили в эфир, конечно, мы.

В течение нескольких минут полковник гудел что-то про себя, как контрабас на ветру.

— Одним словом, ваша цель — выяснить, не провалилась ли операция «Зет-58»?

— Провала, скорее всего, нет, — ответил я. — Все спокойно. Но полагаться на это нельзя. В случае провала иностранный центр не станет отвечать Майеру, разве что начнет ему мстить. Но скорее всего, они там прикинутся, будто никогда и не существовали, как это сделали все те, кого мы уже разоблачили. Поэтому, если в течение двух суток ответ Майеру поступит, у нас будет уверенность, что ни Арнольд Фидлер, ни кто иной операцию «Зет-58» не сорвал.

Полковник подумал немного, затем пробасил:

— И этим вы удовольствуетесь?

— Ни в коем случае. Вся эта тревога даст какие-то результаты, которые, вероятно, мы сможем использовать. По-моему, возникнет возможность, которую мы давно ищем…

Полковник махнул рукой, на которой не хватало двух пальцев: потерял в боях на Дукельском перевале. Он весь был покрыт рубцами и шрамами.

— Операцию разрешаю. Фидлеры работают не на ту разведку, что Майер. Если они вообще на какую-то работают, то только на английскую — или вы плохо изложили дело.

Я-то изложил его как можно лучше. То, что мы знали об обоих Фидлерах, действительно давало нам право предполагать, что сотрудничают они только с британской разведкой. А Август Майер, то есть «ГР-2», был с помощью западногерманских агентов завербован разведкой американской.

— Все эти шпионские центры, в сущности, конкурируют между собой, — продолжал полковник. — Из этого их состязания мы можем кое-что извлечь для себя. Тем более что пора уже что-то предпринять. Постоянная тишь да гладь может показаться им подозрительной. Слишком долго все шло гладко. Доставьте нам удовольствие, постарайтесь сделать так, чтоб одни помогли нам бороться с другими и побили друг друга, воображая, что бьют нас. Если нам к тому же удастся скомпрометировать через Фидлеров еще и английский центр — это будет неплохим добавлением к главному выигрышу. А? Как вы думаете? — Он улыбнулся довольно мрачно, впрочем, иначе он не умел, да и вообще редко улыбался. — По правде говоря, — он откашлялся со страшным грохотом, — давненько никто меня ничем не радовал. Ваша удача порадует наверняка!

Он встал, подал мне руку и на прощанье сказал:

— А с этим вашим Карличеком мне надо бы как-нибудь познакомиться.

— Когда вам будет угодно! — заверил я.

— Подождем пока. Если оправдаются его главные выводы, я всесторонне рассмотрю вопрос о нем.

— Лишний труд, товарищ полковник, — учтиво возразил я. — Он и сам с удовольствием повернется перед вами всеми своими сторонами.

Я ушел, чтобы подготовить все без промедления. «ГР-2» мог выйти в эфир еще сегодня. Вернувшись к себе в кабинет, я отдал необходимые распоряжения, В Западном Берлине на волну «ГР-2» настраивались три раза в течение суток; но «ГР-2» мог молчать хоть четыре дня подряд, не вызывая никакого беспокойства. На пятый день, если у него не было ничего нового, он просто передавал условный шифр, означающий, что все в порядке. Такое спокойное положение и вправду слишком уж затянулось. Сегодня был третий день молчания «ГР-2». Я составил окончательный текст и сразу передал шифровальщикам. Копию, в опечатанном конверте, послал со специальным курьером к полковнику, присовокупив записку, что первая передача пойдет в шестнадцать часов сорок две минуты. Теперь полковник должен был знать все подробности: не исключено было, что в последнюю минуту он даст отбой. Но пока он лишь кратко подтвердил получение копии и записки.

После этого я был обречен на бездеятельность — оставалось только ждать. Я перебрал мысленно, что бы такое можно было сделать еще. Ага, я не побывал на квартире у Фидлера. Не поговорил с уборщицей. Ее, правда, опросила группа Скалы, а квартиру осматривали мои сотрудники. И все-таки они могли упустить какую-нибудь мелочь. Нет, я вовсе не считал себя умнее Скалы. Когда мы ездили на дачу, я оказался отнюдь не умнее его, скорей, наоборот. И все же…

Эта якобы упущенная мелочь была всего лишь предлогом. Мне просто трудно было сидеть без дела.

Ни в одном из рапортов я не нашел ничего существенного. Взялся читать поступившие тем временем протоколы допросов молодых людей. Протоколы списывали с магнитофонной пленки, следовательно, они были абсолютно точны. А содержание пустое, разве что выяснялся характер компании Арнольда. Это, правда, не мое дело, но можно ли утверждать, что иные поступки этих ребят не имеют и политического значения?

Я успел прочитать около половины протоколов, когда вошел Карличек. И опять я мгновенно понял, что он еще не был дома. Мне показалось, что, открывая дверь, он одновременно открыл рот для зевка.

— Простите, это опять я…

Пристально оглядев его, я заявил:

— Слушайте, вы уже приобрели какой-то зеленоватый оттенок. На вас грязная рубашка, и весь вы до неприличия в пыли. Немедленно в постель! Не можете же вы бодрствовать до окончания следствия! Это вредный энтузиазм…

Карличек уже как-то через силу помаргивал за стеклами своих очков, веки его совсем отяжелели. Он еще бодрился, но это у него получалось неважно.

— Еще одно дельце, и тогда уж я, по вашему приказанию, пойду спать. Я, видите ли, чувствую такую ответственность за свою дедукцию, что предпочел бы вообще…

— Какое там у вас еще дельце?

— Да вот вспомнил недавно. Мы упустили одну мелочь.

— Какую? — насторожился я.

— Надо расспросить кое о чем добрую женщину, которая убирает у Фидлеров.

Так! Я только что размышлял, не упустили ли мы чего-нибудь; Карличек опередил меня — он уже знал, что именно упущено.

— Все у нас как-то еще не складывается, — посетовал он на враждебность судьбы. — Да это, собственно, и не упущение. Я имею в виду фантастические переодевания Арнольда. Старый Фидлер вчера сказал, что еще во вторник шарил по карманам полотняного костюма сына, когда искал ключи от дачи. Он не мог вспомнить, видел ли он этот костюм в последующие дни, и только в субботу увидел его на Арнольде. По субботам и воскресеньям уборщица к ним не ходит. Если Бедржих Фидлер не знает, был или не был костюм: на месте в среду, четверг и пятницу, то она-то должна знать. Это поможет нам установить, когда Арнольд его взял. Можете ли вы, товарищ капитан, вообразить себя на месте уборщицы?

— Могу, — не раздумывая, ответил я.

— Я тоже, — Карличек кивнул. — Итак, вот мы — две добросовестные уборщицы. Как таковая, я; например, не преминула бы глянуть: может, надо, скажем, погладить новые брюки Арнольда. Она ведь делает у них всю домашнюю работу. Впрочем, полотняные брюки носят и мятыми, это так… Но у только что купленной одежды обычно плохо пришиты пуговицы. И я бы посмотрела, не болтается ли какая из них. Короне, я знаю обо всем, что есть в доме. А мы и не спросили у этой женщины о гардеробе Арнольда — по крайней мере насчет полотняных брюк, потому что они появились на сцене только вчера. Можно мне сесть?

— Это вы могли сделать сразу!

У него, наверное, болели ноги. На стул он опустился с явным облегчением.

— Знаете что, — сказал я, — к этой женщине я сам зайду. А вы отправитесь домой — не то еще уморите себя такой ответственностью. Климову с Мильнеровой сводили?

— Да.

— А результат?

Карличек вздохнул.

— Предполагаемая нами двойная любовная связь Арнольда подтвердилась убедительнейшим образом, но это, увы, и все. Оказывается, ревновать кого-то вовсе не означает беспощадно его губить, напротив, любовь к нему делается еще пламеннее, желание отбить его для себя возрастает, а весь гнев обрушивается на третьего, на того, кого обычно называют соблазнителем. В данном случае на Мильнерову со стороны Климовой и на Климову со стороны Мильнеровой. Всегда из-за одного мужчины глаза друг дружке выцарапывают две женщины. Редко находится женщина достаточно умная, чтобы плеснуть в лицо неверному возлюбленному склянку соляной кислоты или жидкости для чистки ванн. Вот этого-то мы с вами и не взяли в соображение. И тут снова изрядное количество поучительных наблюдений над последствиями одной ошибки.

Мне и в голову не пришло вовремя предупредить Карличека о таком совершенно верно подмеченном естественном явлении. Поэтому я сказал только:

— Гм…

— Я вел себя деликатно, — начал рассказывать Карличек. — Но откровенно говоря, не столько был умен, сколько мне просто повезло — правда, не сразу, а после, и неожиданно. Климовой я предварительно тактично заявил, что, судя по некоторым данным, мы не исключаем возможности интимных отношений между Арнольдом и Мильнеровой и что это может сыграть определенную роль в расследовании. Климова ничего на это не ответила, только как-то уж очень явно, прямо-таки воинственно, заспешила в ателье. Я счел это благоприятным признаком. Но конечно, стал уговаривать ее сохранять спокойствие, сказал, что я щажу ее чувства, но тут замешаны высшие интересы и что, в общем-то, недостойно ее жить обманутой. Она согласилась, так что на какое-то время я привлек ее симпатию. Когда мы пришли в ателье, я представил Мильнеровой Климову как невесту Арнольда, сказал, что они обставляют дачу для супружеской жизни, но что оттуда исчез увеличенный портрет Веры, так не найдется ли он где-нибудь здесь. Я попросил Мильнерову хорошенько вглядеться в оригинал и вспомнить, не видела ли она ее портрета, и сказал, что после этого мы опросим и остальных работников ателье…

— Дальше, дальше! — подстегнул я его.

— А дальше я, слава богу, не продвинулся. Мильнеровой кровь бросилась в голову, она густо покраснела и смерила «оригинал» таким взглядом, что вызвала резкий вопрос Климовой, в котором присутствовали, например, слова «пялить зенки» и еще другие, которые мне неохота повторять. Мильнерова в ответ намекнула, что ставит невесту на уровень шлендры и тому подобное — ну и сцепились. Я помогал им примирительными выкриками: «Дамы, дамы, вернемся к делу»…

Подавив зевок, Карличек заявил, что тут-то и произошла неожиданность. Бедржих Фидлер так перепугался этих воплей, что, бросив какую-то клиентку перед фотоаппаратом в съемочном павильоне, прибежал в «лавочку» и вдобавок ко всей своей кругловатости начал еще кругловато воздевать руки над головой. К счастью, Юлиуса Гадрабы в то время в ателье не было. Йозеф же Бочек выказал поразительную сообразительность — он стоял с какой-то доской в руках, ожидая, не надо ли будет просунуть это заграждение между соперницами. Потому что Мильнерова порывалась выбежать из-за стола, а Климова — дорваться до нее. А тут появилась и брошенная Фидлером клиентка: дамочка лет двадцати пяти и, видимо, веселого нрава. Красавица, одета богато и со вкусом. Флора Мильнерова, вне себя от ярости, упала в обморок. Силач Бочек, бросив свою доску, успел ее подхватить. Вера Климова откровенно выразила надежду, что это, бог даст, инфаркт.

Я покачал головой, но нельзя же было упрекать Карличека за скандал, хотя именно он выдумал устроить эту встречу. Он-то вел себя прилично. Неприлично вели себя только любовницы Арнольда, и Карличек мог сослаться на то, что никак не ожидал такого от культурных людей.

Он вновь доказал мне — вернее, не сам доказал, но так уж получилось, — что он, как всегда, целясь в одну мишень, счастливым образом попадает в другую. Когда-то Скала назвал Карличека потомком доктора Фауста. Это, пожалуй, вполне годилось для объяснения некоторых загадочных успехов Карличека.

— Клиентка пришла в восхищение от инцидента, — довольно вяло продолжал он. — Все твердила: «О, как это романтично! О, эта любовь!» и тому подобное. Климову она с ходу стала величать не иначе как «дорогушей», объяснила, что любовь — или величайшее счастье, или величайшее несчастье человека, а в сущности, она бессмысленна и интересна лишь как самоцель. Еще эта дама высказалась в том духе, что обожает сентиментальные любовные истории, что без любви земной шар обезлюдел бы, но что это, в общем-то, невелика беда. Климова смотрела на нее чертом. Мильнерова не реагировала вообще — ей было дурно от бешенства. Дама не обиделась. Предложила Климовой отвезти ее домой, та согласилась. Они вышли на улицу, я за ними. Там стоял прямо-таки роскошный автомобиль. Дама приехала в ателье после того, как туда пришел я — автомобиля тогда еще не было. Я-то рассчитывал сам проводить Веру домой, в надежде по пути вытянуть из нее что-нибудь, но теперь мне оставалось только беспомощно смотреть, как они усаживаются. Я испытывал разочарование и чувство неудачи. С Мильнеровой разговаривать было невозможно, Вера делала вид, будто не замечает меня, а дама только хохотала. Она сама вела машину. Я не видел разумной причины тому, что она встряла в инцидент, и стал об этом размышлять. Тогда-то ее циничные разглагольствования о любви и показались мне какими-то не нашими. И я записал номер ее машины.

— Что ж, это может пригодиться, — одобрил я.

— Безусловно. Потому что я сразу навел справки: владелицей машины оказалась Элизабет Уинфрид Госсарт, секретарь британского посольства.

— Гм, — сказал я опять.

— Нет, подумайте, почему этакая высокая особа не ездит в машине с дипломатическим номером? Почему она желает фотографироваться именно у Фидлера? Или до нее дошел слух о высоком мастерстве исполнения? Как-то не укладывается это у меня в голове. Да, вчера дела Фидлеров начали давать серьезные трещины… Испугались-то они еще раньше, потому и убрали аппарат для чтения микроточек. Но это означает, что теперь они уже не могут ни получать приказы, ни вести переговоры посредством микроточек, и потому вовсе не удивительно, что Госсарт сама заглянула в ателье под вполне логичным предлогом — сняться.

— Микроточки мы ищем в английской переписке Фидлера, — вставил я.

— Ну и нашли?

— Пока нет. А то бы последствия уже сказались. Конечно, их могли помещать и на чем-нибудь другом. К примеру, на банкнотах.

— Там или тут, но какая-то роль им отведена, — утомленно вздохнул Карличек. — Короче, нельзя говорить о случайности, я в случайности не верю, а аппарат, возможно, спрятан у Госсарт. Этой красотке так же необходимо было заглянуть сегодня в ателье, как и мне. И вовсе не удивительно, что мы там встретились, это даже логично. Если Фидлеры занимаются шпионажем, то — помните о героизме чувств старшего? — делают это они только для английской разведки.

Карличек устало зевнул, дав мне время справиться с изумлением: ведь полковник сказал то же самое, чуть ли не теми же словами!

— И чтоб эта элегантная Элизабет пошла сниматься в такое ателье! — презрительно добавил Карличек. — Кого она хочет обмануть? Меня она там, правда, не ожидала встретить. И пожалуй, осталась бы сидеть в съемочном павильоне, пока я не испарюсь оттуда, но по какой-то причине ее вдруг заинтересовали любовницы Арнольда, особенно Климова. О них ведь до сих пор не знали ни Госсарт, ни Бедржих Фидлер. И Госсарт не побоялась разыграть сценку с «дорогушей» просто потому, что защищена дипломатической неприкосновенностью. А что говорил ей Бедржих Фидлер, засунув голову под черное сукно, мы вряд ли узнаем, пока не припрем его как следует к стене.

— И она довезла Климову до дому?

— Довезла. По дороге, конечно, могла говорить с ней о чем угодно. Я же обратился к нашим обычным транспортным средствам, то есть к своим двоим плюс трамвай, и нашел Веру дома в полном порядке. Но я просто замотался.

— Сейчас прикажу отвезти вас домой, — участливо сказал я.

Но Карличек так глубоко погрузился в мысли, что вряд ли слышал мои слова.

— У Климовых тоже странные какие-то отношения, — задумчиво протянул он, — Вина родителей, как везде. Климова-мать сама сетует на своих родителей, так что тут уже проблема трех поколений. Старики были так привержены порядку, что, в сущности, испортили ей жизнь. Выдали за человека порядочного, но тоже пуританина. И до самой его смерти она жила, так сказать, на двадцать процентов. И после уже ничего нельзя было поправить… А ей хотелось и пошутить, и поплясать, были у нее какие-то мечты, влюбленности — и все она упустила. Годы-то прошли… Она говорит: еще и сегодня была бы на верху блаженства, если б остались у нее хоть воспоминания о какой-нибудь молодой шалости. Но позади пусто. Поэтому она и предоставила дочери полную свободу, пускай, мол, порадуется жизни, убережет она дочь от такой судьбы, как ее собственная… Девчонка неплохая, только уж воли дает себе вдвойне — и за себя, и за мать, — словно считает себя обязанной наверстать то, что упущено старшей Климовой. И кончила бы она, пожалуй, куда хуже, не будь в ней этой упорной привязанности к Арнольду Фидлеру. Вот уж, ей-богу, подозрительное счастье…

Все это Карличек говорил, опустив голову. Но вот он поднял на меня глаза.

— Вера не тревожится за Арнольда. Но не знает, что будет дальше. Кто-то завладел его ключами от дачи, а ведь сам он по доброй воле никогда бы их не отдал.

Пока, он анализировал вслух обстановку в семье Климовых, задумался в свою очередь я и почти не слушал его. Если я сейчас и вспомнил его слова, то только потому, что вскоре сам познакомился с этой семьей. А вот его замечание насчет ключей тотчас заставило меня очнуться.

— Как вы сказали, Карличек?

— Возможно, это правда, — отозвался он. — Наши-то еще во вторник заподозрили, что дверной замок вовсе не был заперт, когда дверь разбивали топором. Планка с отверстием, куда входит язычок замка, почти не повреждена. Это может означать, что преступник спокойно отпер замок подходящим к нему ключом, а взлом только имитировал. Кончив дела внутри дома, он вышел, закрыл дверь и только тогда пустил в дело рычаг и топор. Висячий замок он действительно открутил, но тут вдруг увидел, что забыл запереть дверной замок. И дважды повернул ключ в замке уже разбитой двери. В общем-то, мы так и подумали, надо было только выяснить, поворачивался ли еще ключ в поврежденном замке. Проверить это можно было только соответствующим ключом, чтоб не действовать силой и соблюсти те же условия, что были у взломщика. Этот настоящий ключ я получил у Веры Климовой.

— И ключ Веры отпирает и запирает разбитую дверь?

— Сравнительно легко.

Это было весьма важное обстоятельство.

Если злоумышленник действительно имитировал взлом, то постарался, конечно, проделать все так, как если бы у него не было ключа. Но он допустил промах. От промахов не гарантировано ни одно преступление; невозможно заранее математически точно запланировать, как пойдет дело. При расследовании преступлений всегда рассчитывают на такие промахи и потому тщательно ищут их. В данном случае обнаружить промах преступника оказалось не слишком сложно; правда, это было пока что всего лишь более или менее обоснованным предположением — следов на замке могло не быть и по другой причине. Но если принять это предположение за факт?

— Если кто-то взял ключи у Арнольда, — словно подхватил мои рассуждения Карличек, — то этот человек мог спокойно отпереть дверь дачи и не трудиться выламывать замок — разве что он хотел отвести от себя подозрение в том, что связан с Арнольдом или с кем-либо из его компании. Но — стоп! — Тут Карличек подавил зевок. Он был совсем бледен, черные тени залегли под глазами, и даже стекла его очков казались захватанными. — Взлом произошел где-то между воскресеньем и вторником. В понедельник Арнольд привез на дачу шкаф. Один он с этим гробом справиться не мог. В доме все еще было в порядке, иначе он поднял бы тревогу. Арнольд поставил шкаф в прихожей, запер дачу, сел в грузовик и уехал. И разумеется, увез с собой ключ. Если он приезжал на мотоцикле, преступник мог напасть на него из засады. Но никаких следов этого мы не обнаружили. Арнольд мастер драться, к тому же у него был пистолет. Вот когда мы разыщем этот грузовик, сможем ответить с большей достоверностью на все наши пока что трудные вопросы. Впрочем, в одном только случае злоумышленник мог действовать вполне спокойно и именно так, как я вам обрисовал.

— В каком?

— В том, если им был сам Арнольд Фидлер.

— Верно.

— Допускаете вы это?

— Почему бы и нет?

Карличек разочарованно вздохнул.

— В таком случае перед нами обыкновенное мошенничество для получения страховки.

Вера Климова говорила, что они обставят дачу всем новым, старую мебель Арнольд застраховал. Да, они могли придумать такую маленькую аферу; тем более что источники доходов Арнольда были нам подозрительны. Он привез шкаф, остался на даче, разгромил все внутри, а шкафа не тронул, он был уже частицей «всего нового». Чтобы получить полную сумму страховки, мало было простого взлома. Нужно было что-нибудь более серьезное. Поэтому к симуляции взлома прибавили и симуляцию того, что на даче будто бы что-то тщательно искали. А после официального установления размеров ущерба предъявили бы страховой полис… Да вот только до сих пор Арнольд его не предъявлял.

— Завтра справимся в страховом агентстве, — Карличек опять зевнул. — Если страховой договор действительно заключен, а никто не предъявил полис, хотя бы и по доверенности, значит, с Арнольдом все-таки что-то случилось. Не стану же я бросать мотоцикл бог знает где, уклоняться от встреч со знакомыми бог знает почему и не стану исчезать, когда надо получать страховку. Такие поступки просто немыслимы. Старый Фидлер уже тогда был мне подозрителен, когда завел нас на площадь Штроссмайера. Потому что ему ближе всех к карманам Арнольда. Это бесспорно. Следовательно, именно он мог схватиться за топор, чтобы избежать подозрения. Ключом Веры Климовой он не мог воспользоваться, поскольку ничего о ней не знал до сего дня. Одним словом, Бедржих Фидлер вместе со своим потомком во что-то впутался и теперь вынужден молчать во что бы то ни стало, потому что он, помимо всего прочего, еще и герой. И не видел он никакого Арнольда в окно ресторана. Он лгал, что видел, старый жулик. Он только подкреплял ложное свидетельство Гадрабы о том, что Арнольд заходил в ателье. Не был там вчера Арнольд. Этот паук Гадраба тоже врет. Они со старым Фидлером в сговоре. И не Арнольд звонил в понедельник утром в мебельный магазин. За Арнольда выдавал себя кто-то другой. И в магазине Арнольд не появлялся, послал туда экспедитора с деньгами. И левый грузовик взяли умышленно, чтоб мы не могли его разыскать и спросить шофера, кто из владельцев ключей отвозил шкаф на дачу.

От волнения и усилий Карличек даже зарумянился. Он выдавал уже последние запасы энергии.

— Значит, вы припутываете сюда и Гадрабу?

— С чистейшей совестью, — мстительно ответил Карличек. — Арнольд или уже за границей, или кто-то его где-то насильственно удерживает, или же он мертв. Будь он свободен, не бегал бы так идиотски, как это хотят нам представить — то в кожаном, то в полотняном. Если он удрал за рубеж, то оставил здесь ключи и еще что-то опасное, и старый Фидлер с Гадрабой в тревоге разыскивают это что-то. А может, мальчик решил сыграть над папенькой злую шуточку перед тем, как убраться за пределы родины, и намекнул ему об этом — он ведь ненавидел отца. Или он забыл что-то компрометирующее, и это надо было найти. Второй вариант: если Арнольд где-то задержан, то дело не обошлось без Госсарт, и тогда понятно, отчего она все время смеется. Пожалуй, она — третья возлюбленная Арнольда Фидлера. Вот и удерживает его — для любовных утех и из политических соображений — на территории посольства, куда нам доступа нет. То-то выгодно! Арнольд сидит там добровольно или нет, но, по-видимому, с ведома, согласия, а то и по совету своего папочки. Менее вероятно, что старик сам его держит где-то взаперти. Но допустим, посадил сына на цепь где-нибудь в подвале, а теперь у самого галлюцинации, когда выглядывает в окошко… Третий вариант: Арнольд убит. В этом Фидлер-старший вряд ли виновен непосредственно, но если он знает, кто и за что кокнул его сыночка, то все равно вынужден приписать это на свой счет — и вынужден молчать. Здесь уже попахивает шпионажем, а в этой профессии убийство — вовсе не убийство, а просто устранение помехи. В таком случае Бедржих Фидлер покрывает, конечно, уже не сына, а того, кто его убрал, что вполне могло привести старика в то состояние, в каком мы его находим. Из этого вытекает, что надо бы еще раз, да основательнее, пошарить в лесу вокруг дачи. И горячо рекомендую вам не прекращать поиски в лесу у девятнадцатого километра.

Я встал и положил руку на плечо Карличеку.

— А вы разве слышали, чтоб я отменил прочесывание леса, после того как Фидлер и Гадраба заявили, что видели Арнольда?

Карличек выпрямился:

— Значит, вы не верите, что он объявился! Это хорошо. Редкий мертвец разгуливает по улицам и вскакивает в трамваи.

— Да, такого не бывает, вы правы. Что же до интриг с разведками и бегства за границу, то мы предпринимаем кое-какие шаги. Идите спать, юноша! Я вас прямо видеть уже не могу!

— Иду, — Карличек с трудом встал. — Пора уже. Замечу еще только — между старым Фидлером и Гадрабой должны существовать какие-то более близкие отношения, если оба так дружно врут. Не носил ли Гадраба раньше другую фамилию? Например, Яндера?

Он неизбежно должен был прийти к такому смелому предположению.

— Сделаем так, Карличек, — успокаивающим тоном сказал я. — Это я тоже беру на себя, чтоб вы могли спать спокойно. Яндера исчез. Но мы расследуем прошлое Гадрабы и попробуем выйти на Яндеру с противоположной стороны. Довольны вы? Ну то-то же! И пока не думайте больше ни о чем. Не такой уж у вас сильный организм. Или хотите, чтоб у вашего Карлуши был больной папочка?

— Не хочу. Только я еще думаю…

Я нежно вытолкал его, за порог. Но он обернулся и, пока я затворял дверь, успел договорить:

— Только я еще думаю, этот микроаппарат может быть у Гадрабы.

Лишь после этого он окончательно удалился.

12

Болеть у Карличека должен был скорее язык, чем ноги: он столько наговорил со вчерашнего дня, что голос его так и звенел у меня в ушах.

Или в моей голове роились все эти путаные, не согласующиеся друг с другом мысли, подавляющее большинство которых возникло в мозгу Карличека, причем часть их легла в основу работы моего отдела, гоняющегося за чем-то, что могло оказаться ничем?

В воскресенье мне удалось пообедать — сейчас уже не вспомню, где и как. Я с трудом мог упомнить, над чем работают мои сотрудники, хотя обычно мне не нужно даже заглядывать в какие-либо записи. Мои товарищи перемешались с многочисленными подчиненными надпоручика Скалы; даже его самого я не мог разыскать, когда надо было сообщить, что ухожу потолковать с уборщицей Фидлера — по совету Карличека. Пришлось передать это заместителю Скалы. Изучить прошлое Гадрабы я поручил той группе, которая занималась розыском знакомых или родственников Яндеры. Родственники его что-то никак не всплывали; напрасно напрягал свои силы уголовный розыск, причем благодаря Карличеку уже со вторника. Я понимал, что совершенно некритично нацелился на Гадрабу: не было ведь никаких доказательств, что он солгал о появлении Арнольда.

Уборщица Фидлеров пани Ольсецкая жила на окраине в районе Панкрац. К счастью, я застал ее дома. Она была одна, занималась уборкой. Это сидело у нее в крови — поддерживать порядок. Ольсецкая была уже пожилая, но статная, высокая и сильная женщина, по виду добрая душа. В ее квартире пахло грудным младенцем и красками. И верно, вскоре я узнал, что ее дочь замужем за рисовальщиком реклам и что у них недавно родилась дочурка. Еще вернее я догадался, что супруг самой пани Ольсецкой — каменщик: я заметил его рабочую куртку, приготовленную для стирки, и типичную для строителей коротенькую трубочку-носогрейку. Я также сравнительно легко сообразил, что молодые вышли погулять с ребенком. А вот чего никак не мог угадать, так это того, что старый Ольсецкий с утра строит дачку где-то за Збраславью. Узнав же об этом, я ни на минуту не усомнился в том, что трубки у него две — вторую он взял с собой.

Строительство дачки Ольсецких послужило отличным переходом к разговору о вилле Фидлеров — разговору дружескому, ибо с пани Ольсецкой только так и можно было разговаривать. Эта женщина, видно, никогда не раздражалась. Зарабатывала семья прилично и жила довольной, мирной жизнью. Мое появление ничуть не удивило Ольсецкую — на этой неделе ей уже приходилось общаться с работниками уголовного розыска. Муж ее сколачивает загородный домишко тоже ради ребенка, как в свое время это сделал пан Фидлер. Я сидел на добела выскобленной табуретке. Передо мной благоухало блюдо домашних булочек. К своему сожалению, я вынужден был с благодарностью отказаться от них — а скажите сами, когда это холостяку выпадает счастье отведать домашнего печения?!

Ольсецкая назвала Арнольда шалопаем, но осуждать его не стала. К Фидлерам она ходит уже два года, конечно же, пан Арнольд рос и мужал у нее на глазах. Мальчик нуждался в более сильной руке, в таком человеке, которого бы он боялся и уважал.

— Сколько раз бывало — меня бы он скорее послушался, да что толку, когда отец слаб! Уж я-то сумела бы выгнать мальчишку из постели, когда он отсыпался по полудня! Да разве сладишь, коли отец потакает…

Я не стал спрашивать у Ольсецкой того, о чем, как я полагал, ее уже спрашивали работники уголовного розыска. Но при первой же возможности завел речь о новом костюме Арнольда.

— И еще куртка новая? — удивилась она. — А как, скажите, это выглядело?

Я терпеливо описал полотняный костюм — все, что услышал от Бедржиха Фидлера.

— Ну нет, — хорошенько подумав, сказала Ольсецкая. — Ничего такого я у них не видела. А могу перечислить все, до последнего галстука, хотите?

— Не надо, спасибо. Значит, вы уверены, что не было у Арнольда такого летнего костюма?

— У него есть коричневые брюки отличного качества, светлая куртка, в прошлом году куплена… Вещи все дорогие. И сохранились прекрасно. Впрочем, молодой пан не постеснялся бы выбросить денежки и на какую-нибудь обнову. Может, купил что вчера, в субботу… Нет? А где вы это нашли?

— Видите ли, пани Ольсецкая, — тут я несколько покривил душой, — нам нужно доказательство, что эти вещи принадлежат Арнольду.

— Я этого доказать не могу, — решительно заявила она. — Только вряд ли это его костюм. Да что, уж не утонул ли бедняга? Вещи-то где сыскались, на берегу, у плотины?

— Нет, — улыбнулся я. — Они пока что только у меня в голове.

Итак, костюмчик-то старый Фидлер выдумал!

Мы и раньше подозревали, что он догадался о слежке за собой. И не мог Фидлер считать своего «ангела-хранителя» слепцом, неспособным заметить парня в кожаном костюме, с рюкзаком за плечами. Потому и одел он призрак своего сына в другой костюм — причем, конечно, не в те вещи, которые остались висеть дома. Скажем, Арнольд купил вчера новый костюм. И, скажем, переоделся прямо в примерочной, а кожаный костюм велел завернуть и оставил там на хранение. Очень милая версия. Но Бедржих Фидлер не продумал до конца свою ложь: стремясь придать ей правдоподобие, он заявил, что еще в прошлый вторник искал ключи в карманах несуществующего костюма…

Итак, благодаря Карличеку не отсутствие костюма привело нас к сомнениям в правдивости Бедржиха Фидлера, а, наоборот, ложь Фидлера привела нас к уверенности, что такого костюма у Арнольда и не было.

— Понимаете, пан Фидлер думает, будто видел на улице своего сына в этих брюках и куртке, — объяснил я Ольсецкой. Не было смысла скрывать это от нее, Фидлер мог и сам ей сказать. — Значит, он ошибся, видел другого человека, похожего на сына. Тем более что этот человек не обернулся на его зов. Вы пока ничего пану Фидлеру не говорите, эта встреча немножко успокоила его, а то он серьезно тревожился об Арнольде.

— Ну… — Ольсецкая пожала плечами. — Встревожиться ему следовало бы давно. Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить… Кто их знает, что они там творили, на даче-то…

— В понедельник вы ведь убирали их квартиру?

— А как же.

— Ничего особенного не приметили?

— Ничего. Разве что молодой пан уже ушел. Такого еще не бывало. По понедельникам он обычно спит чуть ли не до обеда.

— А может, он и не ночевал дома в ночь на понедельник?

— Не знаю. Постель-то была смята, но это еще с пятницы могло остаться. Сами они никогда не застилают и постельное белье не проветривают.

— В котором часу пришли вы туда в понедельник?

— Около половины одиннадцатого. Я на трамвае езжу, от нас это далековато. Окна у них стояли настежь, это я еще с улицы заметила.

— Вы сочли это признаком, что оба уже ушли?

— Да нет…

— Я тоже так думаю. Летом лучше спится при открытых окнах.

Ольсецкая засмеялась, словно я сказал что-то смешное.

— Только не там, что вы! Как же, выспишься там при открытых окнах! Дом-то угловой, на перекрестке, а вы не знали? С трех сторон по стрелкам трамваи громыхают, три остановки там, машины, мотоциклы, гудят, скрипят тормозами, и вообще… Даже ночью немногим лучше поди. А с утра в понедельник вдобавок, помню, рельсы там меняли, целый день грохали под окнами. Квартира на втором этаже, с улицы все слышно. Ну, привыкнуть, конечно, можно, и поначалу, видать, шум не мешал пану Фидлеру, он ведь с войны вернулся. А у молодого такой привычки нет, ребенком он больше на даче жил. Одним словом, спят они при закрытых окнах. Открываю уже я сама. И это не лучше, а хуже: столько сажи да пыли налетает, что поскорей закрываешь. Особенно когда через перекресток какой-нибудь грузовик пыхтит. Нет, не хотела бы я там жить.

— Почему же тогда у них были открыты окна? Вы усматриваете в этом какое-то исключение?

— Исключение? Ну, разве так… Да все объяснилось. У них молоко убежало. Целый литр! Пан Фидлер в ванную ушел, а про молоко-то и забыл. Оно убежало и пригорело, всю квартиру зачадило — не видать ничего. Пан Фидлер и отворил окна. А запах пригорелого еще и в полдень чувствовался. Я битый час кастрюльку ножом отскребала.

Пригоревшее молоко и открытые окна в седьмом часу утра почти доказывали, что Арнольда дома не было.

Я попрощался с Ольсецкой и ушел с намерением зайти к Бедржиху Фидлеру на квартиру. Я надеялся, что застану хозяина дома — ему ведь рекомендовалось находиться там, где его можно легко найти в случае надобности. К тому же он должен был понимать, что мы за ним ведем наблюдение.

О моем местонахождении тоже всегда должны были знать, поэтому я позвонил в свой отдел из уличного автомата.

Трубку взял Лоубал. Сообщил, что Фидлер уже дома, причем вид у него прямо-таки больной. Видимо, здорово развеселил его Карличек очной ставкой двух любовниц сына. Я сел в трамвай. По дороге все поглядывал на часы. Ага, вот: шестнадцать сорок две! Почти наверняка в эту минуту «ГР-2» начал передачу. Полковник не отменил своего разрешения.

Шестнадцать пятьдесят.

Сейчас, наверное, полковнику уже докладывают о передаче… Трамвай прополз через всю Прагу и наконец добрался до другого конца города, к старому дому на углу Т-образного перекрестка. За домом велось наблюдение, но я никого не заметил. Наблюдатель не получал приказа вступить со мной в контакт. Тем более что он из группы Скалы и мог просто не знать меня в лицо.

А шум на этом перекрестке и впрямь оглушающий.

Я позвонил в квартиру Фидлеров. Бедржих открыл сам. Глянул на меня помертвевшими глазами из-под поднятых дугами бровей. Он был без пиджака, в рубашке и брюках.

— Разрешите войти, пан Фидлер? — мягко спросил я.

Он — ни слова. Оставив дверь открытой, медленно повернулся ко мне спиной и поплыл своей неслышной походкой в глубь квартиры. Я сам запер дверь и двинулся за ним.

В квадратную прихожую выходило пять дверей: прямо напротив входа две небольшие, справа побольше, слева еще две. Правая дверь была открыта, за нею виднелась сумрачная, неуютная кухня с кафельным полом. С потолка свисала опускающаяся лампа со старомодным стеклянным абажуром. Печь с кухонной плитой явно не служила своему назначению — на ней стояла газовая плитка на две конфорки. Обставлена кухня была скудно, случайной мебелью. Полка с книгами, буфет, шкаф, доверху забитый жестянками, стол, на нем немного посуды, кушетка… Окно во двор.

Бедржих Фидлер вошел в кухню, я последовал за ним. Он сел на кушетку и уставился в окно.

Беспорядок в кухне явно доказывал отсутствие пани Ольсецкой по субботам и воскресеньям.

— Ну как, пан Фидлер? — заговорил я.

Он не шевельнулся. Видно, и до моего прихода сидел здесь вот так — апатично, равнодушно. Если вчера он был воплощенное несчастье и жалобные излияния, обнаруживал хоть что-то похожее на желание надеяться, то сегодня он был подавлен до тупого безразличия.

— Вы не хотите разговаривать со мной, пан Фидлер?

Он даже не взглянул на меня. Промямлил упавшим голосом:

— Не о чем…

— Что вы скажете по поводу любовных интрижек вашего сына?

— Ничего.

— Вы правы — лучше ничего не говорить. Вы не покажете мне квартиру?

— Идите сами куда хотите. Мне уже все равно. Погубил я сына, теперь он губит меня. Так мне и надо. Его будут допрашивать. Сердца у вас нет. Бьете меня безжалостно… — Все это он произносил очень вяло. — Да, был у меня беспорядок, за то и расплачиваюсь. Какой из меня заведующий. Ну, выгонят. Никто никогда меня не понимал, одна только покойница жена. Умру я. Покончу с собой. Это мне нетрудно.

Я подсел к нему на кушетку.

— Повремените с таким решением, пан Фидлер, пока мы не отыщем вашего сына…

— А я уже и видеть его не хочу. Он виноват. Должен теперь скрываться. И придется ему убираться отсюда.

Внезапная твердость его тона поразила меня.

— В чем он виноват?

Фидлер выдавил вымученную улыбку, уголки его губ опустились, подбородок поднялся, выражая мучительную горечь. Ни у кого я еще не видел подобной маски. Быть может, это и была та самая душевная решимость, на которую рассчитывал Карличек.

— Я ведь вам уже намекал. — Голос Фидлера стал таким же глухим и безнадежным, как прежде. — Его доходы, его образ жизни… все — нечистое. А сколько я ему внушал, что это плохо кончится! Я-то знаю больше, но все скрывал, хотел защитить, разве это удивительно? А теперь — нет. Больше не защищаю. Меня мутит от его связи с этой Мильнеровой. Она просто самка, а он — животное. Они предавали меня, почву из-под ног выбивали. Что угодно я заслужил, только не это. Я и сам толком не понимаю, как это, но чувствую, что именно поэтому перестаю его любить. Он окончательно стал мне чужим. И не заслуживает никаких моих забот. Посмотрите, — он сунул руку в карман, — вот этого вы не могли найти в его вещах, потому что я ношу это при себе.

На его дрожащей ладони лежала обыкновенная хромированная зажигалка, только чуть побольше обычной.

— Вы знаете, что это? Самая современная шпионская камера для микрофильмов. Вот, видите? Нажимаешь пружинку, крышечка откидывается — и снимаешь. Прекрасная вещь, исключительная…

Я взял «зажигалку» у него из рук, захлопнул крышку и открыл кассету. Миниатюрная камера была пуста.

— А, вы в этом разбираетесь, — сказал Фидлер.

— Это не первая подобного рода кинокамера, которую мы конфисковали, — ответил я. — Как она к вам попала?

— Конфискуете… — задумчиво кивнул Фидлер. — Понятно. И я показал ее вам вовсе не затем, чтобы вы ее мне вернули. Я тоже ее конфисковал. У Арнольда. Тайно. Украл.

— Из нового летнего костюма?

— Нет. Как-то раз он пришел домой пьяный. Вывалил на стол все из карманов. Я зашел к нему. Он был груб со мной. Я просил, я говорил, что так продолжаться не может, попробовал даже пригрозить, что придется ему уйти с работы в ателье, а он меня высмеял, оттолкнул, да, толкнул так, что я пошатнулся. А сам ушел в ванную. Тогда-то я и нашел это среди его вещей на столе.

— С пленкой?

— Без.

— Вспомните хорошенько, пан Фидлер.

— Без пленки. От ужаса я так и застыл, не мог двинуться с места, пока он не вышел из ванной, и тогда, сам не зная для чего, я сунул «зажигалку» в карман. Арнольд со мной не разговаривал, в ванной он лил себе воду на голову, весь облился и, как был, одетый, бросился на кровать и тотчас заснул.

— Странно, — сказал я. — Как только кто-нибудь из вас уходит в ванную, так роковым образом забывает что-нибудь. То шпионскую камеру, то молоко на огне…

Фидлер недоуменно посмотрел на меня.

— Продолжайте, продолжайте, — подбодрил я его. — Наверняка это еще не все.

— Да я ведь… На другой день он стал ее искать. Я нарочно задержался дома. Он разбрасывал вещи, а когда я его спросил, что он делает, огрызнулся: потерял, мол, что-то, до чего мне дела нет, и соваться нечего. Он не хотел сознаться, что у него была эта камера, и мои подозрения укрепились. Он слова не сказал про «зажигалку», знал, что меня не обманет невинная внешняя форма. Я много думал, что же теперь делать. Прямо заговорить с ним об этом не решался. А он вскоре хлопнул дверью и был таков. Помчался в ателье, вывел свой мотоцикл и опять до ночи пропадал. Думал, видно, что забыл где-то камеру или выронил, и отправился искать. Накануне пьян был, вот и не вспомнил, что привез ее домой. Возможно, он отдал куда-то проявить пленку и мог подумать, что по небрежности оставил там и камеру.

— А когда вернулся?

— Когда вернулся, только хмурился.

— А вы что?

— Я?.. Я составил план, как заставить его бросить это дело. Поймите же, я отец. Не доносить же мне на родного сына! То, что он уже совершил, же исправишь, знал же я это. Да и доказательств у меня не было, только камера да его беспокойство. Господи, если б он мне хоть немножко доверял!.. Быть может, надо было поступить как-то иначе, разумней, но мой план возник не из соображений разума, я просто чувствовал, что так будет лучше всего. Удержать мальчика от дальнейших шагов по дурному пути, прошлое все скрыть — вы понимаете, конечно, какое чувство мной руководило…

— Понимаю. Но вы полагаете, оно вас оправдывает?

— В чем?.. Нет. Не оправдывает. — Он снова уставился в окно. — Теперь это чувство все равно уже куда-то уходит, и я об этом сожалею больше всего. Все что угодно, только не это животное, эта Мильнерова! Что бы дурного ни совершил мальчик — ничто не подействовало бы на меня так ужасно, как это.

Он уже снова был во власти какого-то странного чувства.

— Вам следовало бы разумнее относиться к этому, пан Фидлер, — заметил я.

— Разумнее? Да никакого разума здесь и быть не может! Рассудку тут делать нечего.

— Как вас понимать?

Ответил он не колеблясь, и ответ прозвучал сравнительно спокойно:

— Еще полтора года назад Мильнерова была моей любовницей. Я порвал с ней, чтобы не оскорбить чувств сына. Но теперь думаю, какое-то время она путалась с нами обоими. Задохнуться можно в этой грязи…

Тут уж я не сразу нашелся, что сказать. Фидлер растирал горло, словно его на самом деле душило.

— Так какой же вы составили план? — спросил я немного погодя.

— План… Я его и осуществил. Выждал два-три дня, а потом сказал сыну, что его спрашивали двое незнакомцев. Он же, вместо того чтобы испугаться и во всем довериться мне, исчез. Теперь вот скрывается и, возможно, убежит за границу. Быть может, он подозревал, что кто-то украл камеру, что возникло целое дело, потому-то и на дачу вломились… Не знаю. На меня он не подумал, ко мне не обратился. Вот почему я так обрадовался, когда увидел его из окна ресторана. А он убежал… Я хотел остановить его, сказать, что бояться ему нечего, никто его не спрашивал, что камера у меня…

— То есть вы хотели попросить у него прощения и вернуть камеру ему?

— Бог весть что я сделал бы… — упавшим голосом проговорил Фидлер.

Я встал.

— Покажите мне стол, с которого вы взяли «зажигалку».

Я понимал его чувства — рецепт к ним дал мне Карличек. Когда-то Бедржих Фидлер не превозмог отвращения к фотогеничной вдове владельца фотомагазина, и никогда он не переставал любить свою жену-англичанку. С этой позиции и следовало оценивать его отношение к Флоре Мильнеровой — отношение, конечно, совершенно иного рода, однако, вернее всего, не лишенное глубокого чувства. А душевные, эмоциональные побуждения Бедржиха Фидлера и порождали его, скажем, героические поступки. В конечном счете, по его разумению, подвигом могла быть даже ложь.

Первая из двух левых дверей вела в комнату Арнольда, обставленную очень просто. Посередине стол с двумя стульями, хромированная кровать с пуховым одеялом, заправленная заботливыми руками пани Ольсецкой. Шкаф, комод, радиатор газового отопления. Окно закрыто. Уличный шум явственно проникал сюда даже через двойные рамы.

Я не стал производить подробного обыска — это уже было сделано. Простота обстановки характеризовала обитателя комнаты с неожиданной стороны. Ни одной картины, ни одной книги. Окно без занавесок уводило взгляд через широкую улицу на откос, поросший травой. Единственным украшением был довольно дорогой ковер на навощенном желтом паркете. На полированном столе бювар для письма и подставка для вечной ручки. Больше ничего. Ни вазочки, ни салфетки. На ночном столике только ночник. Будильника у Арнольда Фидлера не было. К чему?

Зато соседняя комната — Бедржиха, — точно такая же по размерам, была забита мебелью. И если, несмотря на двухдневное отсутствие пани Ольсецкой, там был еще порядок, то, верно, только потому, что со вчерашнего утра у Бедржиха Фидлера не было ни времени, ни желания его нарушать. Но на диван-кровати подушки были разбросаны, простыни сбиты, свидетельствуя о беспокойной ночи. На письменном столе у окна высилась стопка журналов, преимущественно по специальности, и лежало несколько книг. За этим столом Фидлер, наверное, часто работал при свете настольной лампы. Или погружался в думы, а то читал, усевшись в кресло под большим торшером. Была у него и пишущая машинка. На столике для цветов под стеклом — фотографии сына и умершей жены. Возле двери столик с телефоном. Радиатор газового отопления казался здесь уже лишним. Большой секретер с узеньким шкафчиком сбоку еле втиснулся. В секретере — целые залежи альбомов с фотографиями, неровные ряды книг. На крышке секретера — глобус, настольные часы и несколько фотоаппаратов. На стене картина маслом, изображающая пристань на Темзе. Окно затянуто тюлем. Общее впечатление — что здесь всего слишком много, глаза разбегаются, трудно сосредоточиться на чем-либо.

Отец и сын жили бок о бок — и каждый совершенно по-иному.

— Разрешите позвонить? — спросил я.

— Пожалуйста, — с тупым безразличием отозвался Фидлер.

Я набрал номер своего отдела.

— Немедленно пришлите сюда двух человек. С бумагами.

Фидлер сел в кресло под торшером. Брови его теперь не были подняты дугой. Если я правильно догадался, что поднятые брови для него нечто вроде плотины, задерживающей проявления его взволнованности, то в эту минуту ничто не волновало Фидлера. Какое-то новое чувство заморозило или разрушило все прежние.

— Если под «бумагами» вы разумеете мои письма в Англию, — устало проговорил он, — то не стоило труда. Они мне уже не нужны. Мне теперь вообще ничего не нужно.

— Вам нужно одно, — возразил я. — Встряхнуться, поступать разумно и говорить правду.

Он не ответил. Опершись на подлокотник кресла, опустил голову на ладонь и закрыл глаза. Он отдыхал. Игнорировал меня.

— В сущности, — произнес он так тихо, что я с трудом расслышал его, — я душевно нездоров. Надеюсь, это достаточно разумное суждение. — После этого он уже ни разу не шевельнулся.

Я терпеливо ждал своих людей. Порой стекла закрытого окна слабенько дребезжали, сотрясаемые уличным движением. Шум неприятно контрастировал с мирным видом на травянистый откос, видневшийся из окна. И это еще в воскресенье! Что же тогда тут делается в будни, когда движение куда больше? Фидлер не проявил ни малейшего интереса, когда наконец-то прозвенел дверной звонок. Я пошел открывать и впустил двух сотрудников своего отдела.

Фидлер не обратил на них внимания. Догадывался, наверное, что его ждет.

Один из вошедших протянул мне ордер, и когда я внес в него фамилию и подписался, он подошел к Фидлеру.

— Вы пойдете с нами. Одевайтесь.

Фидлер даже не пошевелился. Я подошел к нему сам. Положил руку ему на плечо.

— К этой мере, пан Фидлер, я прибегнул по двум причинам, — сказал я. — Во-первых, чтобы подвергнуть вас официальному допросу, а во-вторых, чтобы помешать вам совершить какой-нибудь опрометчивый поступок, которым вы все равно ничего не достигнете. Вставайте.

Я отвел руку, которой он подпирал голову. Утратив опору, голова бессильно упала набок. Вслед за нею склонилось набок и все его тело.

Бедржих Фидлер был мертв.

13

Мы вступили в неравную борьбу со смертью. Мои сотрудники отнесли его в машину, я тем временем позвонил в больницу — так получалось скорее. Судя по последним словам Фидлера, я вправе был заподозрить отравление. Он воспользовался минуткой, когда мое внимание отвлеклось, и проглотил что-то. Я предупредил врачей, что Фидлер отлично разбирался в фотохимикалиях — чтоб они могли как можно скорее сориентироваться и принять эффективные меры. Сам я еще задержался в квартире. Потом запер ее, а ключи взял с собой.

Все усилия вернуть Фидлера к жизни оказались тщетными. Что-то напрочь парализовало сердечную мышцу.

— Вскрытие покажет, — проворчал патологоанатом, мой хороший знакомый, с которым я, однако, встречался преимущественно при таких вот печальных обстоятельствах. — Если он был специалистом, как вы говорите, то, несомненно, мог пользоваться в работе средствами, к которым обязательно прикладывается предостережение насчет того, что может произойти, если кто вздумает полакомиться ими. Вот он, видать, и сделал из этого выводы. Послезавтра можете хоронить.

Карличека мы не стали беспокоить. Сам он не появлялся — значит, отдыхает еще. Впрочем, с тех пор, как он удалился на отдых, прошло не так много времени. Скала полагал, что Карличек объявил бы смерть Фидлера последним примером его эмоционального героизма.

— Это я наперед знаю, — добавил он, — а посему сей потомок доктора Фауста нам пока не нужен.

Возможно, то был действительно один из эмоциональных подвигов Фидлера. Но какое чувство заставило его принять яд? То, которое у него возникло, когда он узнал о любовной интрижке Мильнеровой? Я не забыл, до чего претил Фидлеру гедонизм фотогеничной вдовушки. Но в данном случае я склонен был думать, что Фидлер, покончив с собой, стремился чего-то избежать. Его ложь осталась неопровергнутой. Если все свои действия он предпринимал ради сына, то и самоубийство его было в интересах сына. Фидлер защищал его, но почувствовал слабость своей обороны, разглядел свои оплошности — и решился на вечное молчание. Ибо — в этом я был уверен, и он, вероятно, тоже — на первом же допросе из-под наносов лжи и притворства всплыла бы истина.

Группа Скалы — за исключением Карличека — снова отправилась на квартиру Фидлера с заданием искать главным образом химикалии. Я не пошел с ними.

Под вечер я получил странное донесение.

Сорок пять минут назад Вера Климова вышла из дому и взяла такси на ближайшей стоянке. Но прежде, чем она уехала, с ней заговорил наш наблюдатель.

Он растолковал девушке, что мы не имеем права ограничивать свободу ее передвижений, однако в ее же собственных интересах нам надо знать о них. Пока не разыскан Арнольд Фидлер, мы не можем выпускать ее из поля зрения. Так что, если она не согласна на иное, ему придется следовать за ней на машине. Вера язвительно осведомилась, что имеется в виду под словом «иное».

Наш сотрудник ответил, что под этим подразумевается ее согласие на то, чтобы он поехал вместе с ней. Вера благосклонно разрешила. Она старалась держаться как благородная дама. Заявила, что считает своего провожатого человеком надежным, ибо его рекомендует само служебное удостоверение, и пригласила сесть рядом с собой в такси, добавив, что разрешает провожать себя, пока у того силенок хватит.

Таксист подвез необычную парочку к британскому посольству. Тут Вера простилась, объяснив, что она-то приглашена некоей значительной особой на чашку чая, а он — нет. Уплатив за проезд, она вошла в посольство, а наблюдатель остался на улице.

После этого таксист охотно и очень быстро подвез к нам постового в форме, который и доложил ситуацию.

Я решил, что наблюдатель должен остаться у здания посольства и ждать Климову. На всякий случай послал к нему еще одного человека.

Нет, все-таки интересно, до чего быстро подружилась Элизабет Госсарт с Верой Климовой! Приглашение на чай, конечно же, могло исходить только от нее. Видимо, Госсарт сделала это предложение, когда везла Веру домой. Тогда возможно, что Карличек не так уж далек от истины, предполагая, что Арнольд Фидлер скрывается в английском посольстве.

Сам я отправился на квартиру Климовой. Почему-то мне никак не удавалось сохранять спокойствие, вернее, непреклонность духа. Со вчерашнего дня настроение мое основательно изменилось, причем к худшему. Сияющий летний день, теплый и радостный даже под вечер, казался мне окутанным какой-то странной грустью — и это несмотря на то, что навстречу мне попадались люди с целыми охапками цветов, много детей, мальчиков и девочек, похожих на пестрых бабочек. Она была завоевана в боях, эта жизнь, и заслуживала того, чтобы ее защищали от ползучих страхов. Но на все это падала тень трагедии Фидлера, омрачавшая даже солнечный свет. Сам ли бросился Фидлер навстречу злополучной участи или его толкнула какая-то чужая сила? Он жил и умер как достойный жалости бедняга. По всей видимости, его захватил своим колесом и вверг в пропасть профессиональный шпионаж, служащий совершенно иным интересам, чем были его собственные. Он погиб потому, что не понял вовремя простую закономерность: подрывая или допуская подрыв строя своего общества, человек неминуемо подрывает и губит собственное существование. От этого не уйдешь. Самоубийством Фидлер изобличил себя. В чем точно — мы еще не знали. Но он себя изобличил. Избрал бегство такого рода, чтоб сделаться недосягаемым. Ускользнуть. Будь у него чистая совесть или будь на его счету только ошибки, в которых он, кстати, частично признался, он бы этого не сделал. Надо рассуждать трезво. Его слепая, преданная отцовская любовь тоже не могла дать такую серьезную трещину от того только, что́ он узнал из очной ставки Арнольдовых любовниц. Допустим, Бедржих Фидлер до смерти стыдился самого себя; хорошо. Допустим, его убила его собственная ненормальная чувствительность. Но зачем он тогда отдал мне «зажигалку», зачем рассказал ее историю, дав тем самым серьезные доказательства антигосударственной деятельности сына? Он мог спокойно оставить ее в кармане и тем обратить подозрение на самого себя! После смерти ему ведь было бы все равно…

И еще интересно, как разовьется дело с Гадрабой. В его показаниях не фигурировал пресловутый летний полотняный костюм. Но возможно, вскоре будет фигурировать кое-что из его прошлого, и его не спасет даже бегство Фидлера в смерть…

Наконец я добрался до дома, где жила Вера Климова с матерью, и убедился, что Карличек был прав, описывая отношения в этой семье. Мать Климовой, беспечная и равнодушная, с улыбкой, слегка окрашенной непреходящей горечью, открыла мне дверь, держа в руке какое-то белье; на носу у нее были очки. Белье и очки она положила потом на столик швейной машинки, и разговор мог начаться.

— Что-то вы уж очень этим интересуетесь, — сказала она с несколько наигранным спокойствием. — Но я свои принципы не скрываю и менять их не собираюсь.

— Да я вовсе не хочу ни в чем вас переубеждать!

— Стало быть, вы разумнее того, кто был тут до вас. Он даже распространялся, что надо бы учредить интернат усиленного воспитательного направления для молодежи с ущербной моралью и испорченным характером. Смешной он, право, не сердитесь.

— Это он из добрых чувств, — заступился я за Карличека.

— К кому, господи? — Она вроде немножко обиделась.

У старшей Климовой были совершенно белые, пышно-волнистые волосы и бледное лицо. Зато очень живые, окруженные морщинками глаза; такие же морщинки разбегались от уголков ее губ.

— Не знаю, — начал я, — делится ли с вами дочь всем, что переживает…

— Об этом не печальтесь! — перебила она меня, махнув рукой. — Доверия между нами хватает — как раз потому, что она знает: никогда я не стану надоедать ей своими поучениями.

— И даже советами?

— Какие там советы! Что я знаю-то? Работу да домашнюю каторгу… Не обучать же ее этому.

Самым деликатным образом я высказал мнение, что обе крайности нехороши. Она это выслушала уже с более приветливым видом.

— Ваша дочь влюблена в не очень надежного парня. Вы с ним знакомы?

— Он за ней на мотоцикле приезжает, — кивнула она.

— И увозит ее в компанию, которая изо всех сил старается вести себя неприлично. Был среди них даже один уголовник.

— Вы не сказали мне ничего нового.

— И вас это не пугает?

Климова с нетерпеливым жестом возразила:

— Как постелет, так и ляжет. Я только говорила ей, что сама бы на такое не решилась. За всю жизнь ни разу не провела я ночи вне дома. Не будь она мне дочкой, я бы ей просто позавидовала. Девчонка сама зарабатывает на жизнь, значит, и ума у самой должно хватать. А приберет меня господь — она не пропадет. Не нужны ей ни я, ни мои советы. Разве что вот оторванную лямку пришью. Конечно, парень стоит ей много нервов, да какая же любовь без страданий? Этак и романы не о чем было бы писать.

— Надеюсь, вы знаете — парень ее исчез.

— По-моему, там уже все в порядке.

Я спросил, как вела себя Вера, вернувшись после очной ставки в ателье. Климова-старшая, в своей равнодушной искренности, ничего не стала скрывать:

— Сначала все насвистывала. Когда она злится, всегда свистит, чтобы думали, будто ей нипочем. Свистеть она еще в школе научилась, даже в два пальца. Дома я ей запрещаю свистеть, иной раз и у меня терпенье лопается. Не такая уж я мягкая — просто не вмешиваюсь в ее дела. Иногда она и сама перестает свистеть и тогда рассказывает мне, что с ней такое; а то и не рассказывает.

— Что же она рассказала вам сегодня? Что все в порядке?

— Ничего не рассказала. Ушла к себе в комнату. Что она там делала, не знаю. Потом позвонили в дверь, я пошла открывать, а Вера меня перегнала. Это опять явился ваш очкарик. Вера его не впустила. А он и не собирался входить, просто порадовался, что она добралась до дому в целости. Вера ответила, что лучше бы он сам постарался добраться домой в целости, да и захлопнула дверь у него перед носом. И опять ушла к себе, а я пошла на кухню, и мы ни о чем не разговаривали. Только уж за обедом она сказала, будто какая-то баба хотела отбить ее парня и она за это разорвет ее на куски.

— Так это и значило, что все в порядке?

— Нет. У Веры даже аппетит пропал. Опять засела у себя в комнате, видно, думала, как бы отомстить. А потом к нам поднялась соседка снизу — у нее телефон есть — и сказала, что кто-то Веру спрашивает. Дочка так и бросилась вниз, чуть не по перилам съехала. Потом примчалась обратно и давай красоту наводить.

— Кто же ей звонил?

— Не знаю. Я только спросила, вернется ли она к ужину. Она ответила: не мое, мол, дело. — Климова пожала плечами. — Вот я и думаю, что все в порядке.

Узнав фамилию нижней соседки, я спустился к ней.

— Я охотно оказываю соседям эту услугу, — сказала радушная женщина, — тем более что звонят им не слишком часто.

А звонил Вере какой-то мужчина, голос вежливый такой, звучный. Себя не назвал, только извинился: мол, по срочному делу.

— Часто ли звонят Вере Климовой?

Соседка припомнила, что за последний год это было раза два.

— И тот же голос, что сегодня?

— Вот не скажу, простите. Этого я не могу упомнить.

— Вы слышали, что говорила Вера по телефону?

Женщина ответила, что считает неприличным торчать рядом в прихожей и подслушивать чужой разговор. Но Вера была взволнована и страшно нетерпелива, первые слова чуть ли не выкрикнула, когда она не успела еще закрыть за собой дверь в комнату. Слова эти были следующие: «Вера у телефона… Арнольд, это ты?!» Или «Адольф». Она не ручалась, что точно расслышала имя.

Дальше Вера понизила голос. Сама говорила мало, больше слушала. В конце концов сказала что-то вроде «приду обязательно». Закончив разговор, продолжавшийся не более минуты, она, все еще немного взволнованная, постучалась к хозяйке, поблагодарила и побежала домой.

Я тоже поблагодарил ее и поспешно откланялся. Неподалеку от дома была стоянка такси — именно здесь Вера брала машину, — и я уехал.

В отделе мне сообщили, что Вера Климова еще не выходила из посольства. Я послал туда дополнительно людей, так что мы полностью оцепили здание, тихое и безлюдное в нерабочий день, словно заколдованный замок. Упустить Веру Климову мои люди никак не могли.

Я позвонил на квартиру Фидлера и еще застал там Скалу. Мы обменялись информацией. Скала удивился:

— Неужто девица бегает на свиданки в посольство? Вот это уровень! Я, например, всегда назначал свидания на базарной площади или где-нибудь в этом роде… А здесь у нас — ничего нового. Нудная работенка. Скоро кончаем.

Затем я позвонил по засекреченному номеру, и меня соединили с полковником. Выслушав, он отвечал таким раскатистым басом, что мембрана трещала:

— Продолжать! Госсарт функционировала уже в нескольких странах. Всякий раз она проваливалась, но ни разу не удавалось выдворить ее. Талантливая полиглотка, бегло разговаривает на шести языках. Вполне вероятно, что в состав дипломатического корпуса ее могла сунуть разведка. Так делается. Видно, ей в колесо попал какой-то камушек. Надо постараться, чтоб там как следует заскрипело.

А Карличек все спал… Когда проснется — то-то удивится!

Однако все произошло наоборот. Проснулся я, и удивился тоже я.

Но минутку. Не будем забегать вперед. Человеку, чтобы проснуться, надо сперва уснуть. Мне удалось это сделать в двенадцатом часу ночи. К тому времени Вера Климова все еще не покидала посольства. Меня спросили, что теперь делать. Я ответил:

— Ждать. Славно она там, видно, развлекается.

Разумеется, ее следовало задержать, как только она высунет свой кокетливый носик из объекта, пользующегося правом экстерриториальности.

Вскоре после полуночи меня разбудил телефон. Сон у меня глубокий, но он мгновенно улетучился — такая уж привычка вырабатывается у нашего брата. Ага! — подумал я. Наконец-то Верочка Климова…

Ничего подобного. Звонил наш патологоанатом.

— Алло! — сердито проворчал он. — Очухались? А мы произвели срочное вскрытие.

— Прощаю вам, что разбудили меня. Дело того стоит. Ну и как?

— Никак. Бедржих Фидлер умер не от яда. Обыкновенная angina pectoris[5]. Сердечный спазм. Он часом не спал, когда это с ним случилось?

— Как?! Значит, естественная смерть?!

— Естественная, если вы это так называете. Самоубийство исключено. Ни о каком яде и речи нет.

Я положил трубку. Доктор, кстати, бросил ее первым. Я вытянулся на кровати, закинув руки за голову.

Значит, не намеренное бегство? Это несколько меняло ход моих умозаключений. Да, теперь смерть Фидлера сделалась особенно неприятным обстоятельством. Будь он жив, возможно, рассказал бы все…

Я взял телефон. Что Вера Климова?

Ничего. Еще не вышла. А из посольства и мышь не проскочит.

Так. Тут тоже ничего не поделаешь. Я закрыл глаза. Наш брат умеет засыпать даже от злости. Анализ и решение — завтра.

В два тридцать пять меня поднял дверной звонок. Пришел Трепинский с таким сообщением, которое не рекомендовалось передавать по телефону.

— Ответ для «ГР-2» пришел точно вовремя. Расшифрован.

Да, поторопились в Западном Берлине! Встревожились. Отозвались на первую же передачу «ГР-2». Это было многообещающе.

— Вот текст. — Трепинский протянул мне бумагу. Я прочитал:

«Немедленно ликвидировать тайник девятнадцать. Следить за подозрительным Фидлером. Направляем человека группы ГК 12/37. Связь через запасного связного. Передатчик спрятать. Для верности повторяем».

Отлично! Операция «Зет-58» не провалена. Западноберлинскому центру так же непонятна роль Арнольда Фидлера, как и нам. Тайник у девятнадцатого километра можно сбросить со счетов, тем более что нам известны другие.

— Немедленно информируйте полковника, — приказал я Трепинскому.

Новый засылаемый агент будет, конечно, искать контакта, — и прежде всего с Майером. Разумеется, через запасного связного. Хорошо. Придется приготовиться к встрече гостя. Приятного в этом будет мало. Потому что — это мы знали — каждый человек, зарегистрированный под кодом ГК 12/37, профессиональный убийца.

14

К понедельнику положение было следующим. С самого раннего утра начались поиски грузовика, отвезшего шкаф на дачу. Пока ограничивались автохозяйствами Большой Праги. Приблизительный тоннаж, примерное описание водителя, записи рейсов и прочие известные нам детали несколько помогли уточнить вопросы, по все равно их оставалось слишком много. О том, чтобы объявить по телевидению розыск, мы еще не думали.

Легче было выяснить прошлое Юлиуса Гадрабы. Работа над этим началась еще ночью. Утром поступило донесение: биография вроде бы в порядке. Правда, именно в нужные нам критические годы существовали кое-какие пробелы; приходилось ждать более тщательного расследования.

Пожалуйста. Можем и подождать. И вообще тут что-то не складывается. Юлиус Гадраба — этакий слизняк, глубокий ипохондрик, старый Нарцисс, он так дрожит за свое спокойствие, что даже не женился. Меж тем Яндера производил впечатление мужественного человека. И он был разведен. Его бывшую жену разыскать невозможно.

Прочесывание леса вокруг девятнадцатого километра я отменил. Гласное наблюдение за дачей, ателье и квартирой ослабил. К завтрашнему дню постепенно сведем его на нет. Я счел нецелесообразным отменять все разом. Создать видимость, будто наши поиски завершились без результата, было лучшей стратегией.

Я также умерил активность розысков Арнольда Фидлера. Продолжать их следовало просто в форме проверки в общественных местах да смотреть на улицах, не встретится ли похожий на него человек. Посольство Великобритании по-прежнему было окружено; за входящими и выходящими велось наблюдение. Вера Климова все еще не появлялась. Наши люди заглянули на работу к ее матери. Та ничего не знала о Вере, но и ничего дурного не подозревала. Была уверена, что она у своего парня. На работу в магазин Вера не явилась.

В фотоателье царили растерянность и смятение. Коллективу было официально сообщено о внезапной кончине заведующего. Заменял его временно Йозеф Бочек, но ему было нелегко: из всех работников на месте оставался один Юлиус Гадраба, и тот был способен только попеременно возлагать руку на сердце и на голову да сетовать на свое слабое здоровье, подорванное такими событиями.

Флора Мильнерова на работу не вышла — и дома ее тоже не оказалось. Юлиус Гадраба причитал, что эта женщина что-нибудь над собой учинит, и, хватаясь за сердце, пророчествовал, что все это сведет его в могилу. Он горько жаловался на исчадие ада, на безжалостного детектива в гражданском платье, виновника вчерашнего тягостного инцидента, и призывал его к ответственности, хотя исчадие ада в данный момент отсутствовало. Несколько позднее сей «безжалостный детектив» высказался по этому поводу следующим образом:

— Ничего Мильнерова не сделает, разве что новое знакомство завяжет. И Гадраба не помрет, он до ста лет будет жаловаться на слабое здоровье, да только кто ему поверит. Гадраба врал потому, что врал Фидлер-старший, а Фидлер-старший каким-то подозрительным образом взял в союзники angina pectoris. И результаты вскрытия меня не поколебали, и безупречность Гадрабы тоже. Если верить всему, что подтверждается официально, никуда мы не продвинемся.

Выслушав эту сентенцию, Скала забушевал, призывая громы небесные на голову Карличека. Тот только примирительно помаргивал.

Я пошел посоветоваться с полковником. На сей раз он принял меня в своем служебном кабинете.

— Нет, право, хотел бы я познакомиться с этим вашим Карличеком, — прогудел полковник своим потрясающим басом. — Я понял его так, что он всерьез надеется обнаружить в квартире Фидлера какой-то яд, действие которого как две капли воды похоже на приступ стенокардии.

— Да, иначе его нельзя понимать, — согласился я.

— Потому-то мне и любопытно познакомиться с ним. А пока передайте ему от меня привет. Но если он болтал впустую — привет отменяется.

Закурив свою вонючую сигару, он проворчал:

— Ну, а как вы хотите устроить с этим молодчиком из группы ГК? Не дадите же вы Майеру с ним встретиться? Это была бы катастрофа!

— Я сам с ним встречусь.

— В роли Майера? Вряд ли. Майер у них зарегистрирован. Стоит этому «Геку» вас увидеть, и он все поймет. Я считал вас умнее. Как же вы думаете поступить?

Встретиться должны были трое: Август Майер, агент ГК 12/37 и запасной связной — им был профессор Гвидо Коларж. До сих пор Майеру не было нужды обращаться к нему, этой связью он должен был воспользоваться лишь в крайнем случае. Но теперь, после его тревожного сообщения, разведцентр сам рекомендовал прибегнуть к этому связному. Нас, конечно, радовало, что операция «Зет-58» не пострадала по вине Арнольда Фидлера. Однако встречу названных трех лиц можно использовать еще и для скорейшего и полного завершения операции. В этом смысле идея поднять тревогу через ГР-2 оказалась удачнее, чем мы предполагали.

Вместо Августа Майера, разумеется, выступим мы.

Агент ГК 12/37 должен встретиться с Майером у профессора Коларжа и получить от него более подробную информацию. Это ясно. Далее его задачей будет без проволочек ликвидировать «подозрительного Фидлера», то есть убить его, ибо это наивернейший способ. Таким образом, агент ГК 12/37 поможет нам в розыске Арнольда Фидлера. И в этом профессор Коларж мог оказать ему содействие более, чем кто-либо иной, — и нам, конечно, тоже, или даже нам прежде всего. Если можно назвать Арнольда Фидлера «дичью», то эту добычу мы должны будем вовремя вырвать из смертоносных лап «Гека».

В свое время профессор Коларж преподавал в высшем коммерческом училище. Признанный специалист в области экономики, он занимал несколько весьма прибыльных должностей. К югу от Праги, неподалеку от реки Бероунки, он построил себе очень красивую виллу.

В коммерции он придерживался капиталистических принципов. Во время оккупации вел себя сдержанно. После войны — индифферентно. В сорок восьмом вышел на пенсию и навсегда поселился на своей вилле. В последние годы нередко был зван в различные посольства и представительства, где принимал участие в научных беседах о мировой торговле.

Когда Август Майер начал активно сотрудничать с западноберлинским центром американской разведки, ему сообщили данные о посреднике запасного связного, имя и адрес которого он обязан был запомнить, нигде не записывая. Коларж был только посредником между Майером и настоящим запасным связным, имени которого Майер не знал. К Коларжу он должен был обратиться в случае серьезной тревоги или по указанию центра.

Тогда-то нам стал ясен смысл широко разветвленных знакомств профессора. Почтенный ученый с седой шевелюрой и седой бородкой, всегда державшийся прямо, словно аршин проглотил, чистенький, надушенный тонкими духами, стремился внушить впечатление, будто носит в душе подавляемую обиду на то, что не признан человечеством. Он был звеном в цепи, которую мы не должны были обрывать его арестом; и разумеется, мы не могли сыграть его роль — в отличие от роли Майера. Никто из нас не мог, одевшись в такой же, как у него, чуть потертый вечерний костюм, появиться на посольском приеме в числе восьми десятков приглашенных или членов делегаций. Арест Коларжа был бы просто холостым выстрелом, который только вспугнет дичь. Одним словом, добраться до пана профессора было нетрудно, — но он был не тот, кто нам нужен. Если в рамках операции «Зет-58» он выполнял функцию посредника запасного связного, то это надо было понимать так, что если, к примеру, по каким-либо причинам «ГР-2» не сможет передать какое-то сообщение по рации, профессор Коларж сумеет совершенно незаметно передать его кому надо, то есть человеку, который имеет возможность переслать это сообщение по дипломатической почте. Но кто этот человек? Мы не могли последовать за паном профессором на территорию посольств, а если б мы и заставили его назвать нам этого человека — тот, конечно, тяжко оскорбился бы и предпринял соответствующий демарш.

И вот теперь нам открывалась редкая возможность. Профессор Коларж, конечно, извещен о том, что к нему может явиться человек с документами на имя Майера, а также и агент ГК 12/37. У Майера — паспорт на имя Майера и еще на имя Ноймайстера. Два удостоверения на одного и того же человека внушат профессору непоколебимое доверие. А большего вам и не надо. Кого пришлют в качестве агента ГК 12/37, заранее не может быть известно, значит, этот «Гек» должен представиться паролем. О пароле им легко договориться, а может быть, он даже на всякий случай установлен заранее и его нетрудно сообщить Коларжу. Нам этот пароль неизвестен. Ничего, опыт у нас есть, и мы знаем, как это делается.

Я сказал полковнику:

— В ночь со среды на четверг луны не будет. Метеорологи предсказывают перемену погоды. Будет облачно.

— Облачно будет, — кивнул полковник. — Нога у меня мозжит. — Он прихрамывал из-за старой раны. — А вообще не очень-то верьте сводкам погоды.

— В таком случае я рад, что могу положиться на вашу ногу.

— Это можете. Не исключен и дождь.

— Тем лучше. Значит, будет западный ветер и полная тьма. Если у них есть там что-нибудь вроде вашей ноги, товарищ полковник, то они наверняка не упустят такого случая. Перебросят агента на воздушном шаре. По-моему, они убеждены, что медлить нельзя. Это доказывает быстрый ответ на передачу «ГР-2».

Способ этот был нам известен. Все черное: воздушный шар, комбинезон, перчатки, капюшон. Агент высадится как можно ближе к жилищу Коларжа, конечно, на какой-нибудь достаточно темной поляне. А там есть такая. Ориентировать шар он сможет по огням Праги, Этот метод в данных обстоятельствах неизмеримо выгоднее, чем переход границы по какому-либо из наземных «каналов».

— Мы перекроем все подступы к вилле Коларжа, — объяснил я полковнику свой план, — причем по самому широкому кругу. Мы далеко продвинулись в изучении ситуации, в то время как они, в сущности, не продвинулись совсем. «Гек» застрянет в нашей сети, остальные поймаются на нашу удочку.

— Так. А как вы себе представляете дальнейшее?

— Очень просто. Из карманов и из головы «Гека» я вытяну все и сам предстану перед Коларжем в его роли. Эти люди, правда, крайне жестоки, но отнюдь не мужественны. Как только дело оборачивается для них плохо, они утрачивают всякую смелость.

Полковник задумался. Потом проворчал:

— Учтите, бывают и исключения из правила.

— Я уверен — мы разберемся в любой ситуации.

— Ладно. Даю вам разрешение явиться к Коларжу в роли «Гека». А как с Майером?

— Майер ввел в заблуждение центр, но здесь — совсем другое дело. Здесь ему пришлось бы взять инициативу на себя. Этого он не сумеет. Вместо него к Коларжу должен явиться способный заместитель.

— Такой заместитель должен быть похож на Майера, который наверняка занесен в фототеку резидента.

— Полного сходства не нужно. Конечно, когда Коларж будет докладывать о встрече, он постарается описать его внешность. Однако для этого достаточно одной приметы, поскольку, как мы убедились, ни у западноберлинского центра, ни у здешней резидентуры никаких подозрений нет.

— Что за примета?

— Очки, товарищ полковник. Август Майер носит очки. Карличек — тоже.

— Черт! — грохнул полковник. — Так вы имеете в виду Карличека? Нет, я серьезно хочу его видеть! Вот уже третье дело за последние несколько лет, когда он вам так успешно помогает. Словно вы без него и обойтись не можете. Вы что, добыли его из лампы Аладина? Но ведь Госсарт его видела! Странно было бы, если б она не запомнила его по тому инциденту в фотоателье.

— Знаю. Но миллионы людей на свете носят очки, а она с ним больше не сталкивалась. Ее встреча с Карличеком в роли Майера осуществится через посредничество профессора Коларжа, который не знает лично ни Карличека, ни Майера. Я хотел бы прибегнуть к одной хитрости: заставить Госсарт с помощью Коларжа войти в контакт с американским резидентом, которого нам так нужно раскрыть. Тот подтвердит ей, что Майер в опасности — центр, безусловно, информировал его об этом. В результате Майер сделается весьма важной особой для обеих резидентур. Но эту задачу нельзя возложить на «настоящего» Майера. Поэтому его должен заменить человек, способный на такую игру.

— Так вы говорите, Карличек? — глубоким басом прогудел полковник.

— Только Карличек, товарищ полковник. Это человек, способный на сто процентов вжиться в любую ложь, если только вобьет себе в голову, что для дела полезно считать ее истиной. Кроме того, он обладает целым рядом других качеств, подходящих для такого особого случая.

— А если Коларж ознакомится в американской резидентуре с фотографией Майера?

Я должен был признать, что полковник думает обо всем.

— До этого не дойдет, — покачал я головой. — А если дойдет, то Коларж сможет сказать, что по фотографий трудно разобрать, а главное, что Майер показался ему более худым. Но это можно объяснить постоянным нервным напряжением Майера ввиду опасности разоблачения и утомительной работы. Кроме того, тут могло быть стремление несколько изменить внешность. Майер мог покраситься, постричься по-новому, надеть очки без оправы — обычно-то он носит очки с широкой оправой. В общем, об этом я не беспокоюсь. Если Коларж доложит резиденту, что к нему явился человек в очках с двумя паспортами — а они у Карличека будут, — то этого вполне достаточно, потому что резидент, возможно, уже его ждет.

Полковник помолчал. Потом бросил в пепельницу окурок сигары, предоставив ей дотлевать в кучке пепла, подал мне руку на прощанье, одновременно шаря другой рукой в коробке со своим ужасным моряцким куревом.

— «Гек» еще не явился, — гулким басом пророкотал он, — разве что чудо какое произошло. Я соединюсь с командованием пограничных войск и попрошу наглухо запереть все «каналы». На это достаточно одного часа. — Он проводил меня до двери. — Если дело пойдет на лад, можете не докладывать мне о подробностях. Майера, естественно, спрячьте. Еще что-нибудь?

— Пока ничего.

— Ну, бегите.

Я ушел так поспешно, что и впрямь чуть ли не побежал.

— Как можно скорее найдите мне Карличека! — распорядился я, входя в свой отдел.

— А он уже ждет вас, товарищ капитан!

Вот этому я был рад.

— Карличек! — Он сидел в моем кабинете и дружески моргал мне в знак привета. — Бросьте все свои дела, есть задача поважнее. Слушайте внимательно: вам предстоит нечто необычное. Но, впрочем, вы можете и отказаться, хотя я твердо на вас рассчитываю. Огромная ответственность!

Я отдал необходимые распоряжения Трепинскому и трем другим сотрудникам отдела. Смысл этих распоряжений был пока непонятен Карличеку, но он был полон внимания и заверил меня, что не откажется, что бы я ему ни предложил.

Затем я подробно объяснил ему задачу, хотя нас то и дело прерывали телефонные звонки и люди, прибегавшие за указаниями. Выслушав меня, Карличек долго молчал, склонясь над картой, которую мы разложили на столе, чтоб обозначить размещение наших постов. Под конец он заявил, что должен сообщить мне нечто важное.

— Это не горит, Карличек, — оборвал я его. — Помолчите теперь.

— Не могу, — качнул он головой. — Но я буду краток. Вера Климова еще не вышла из посольства.

— Значит, статус-кво, — нетерпеливо прервал я его. — Мне интереснее было бы услышать обратное! Все равно мы скоро найдем объяснение этой загадке.

— А у нас есть еще одна загадка: исчезла Флора Мильнерова.

— Что?!

— Мы опасались, как бы она от несчастной любви не перерезала вены. Вчера ведь она от волнения в обморок грохнулась. Если Бедржих Фидлер внезапно умер, то и с ней могло случиться что-нибудь подобное. Поэтому мы вскрыли ее квартиру.

— И ее не было?

— Не было.

— Кто же это столь преждевременно за нее встревожился? Гадраба?

— Я, — совершенно добровольно сознался Карличек. — Причем умышленно.

— Могли бы обойтись и без этого. Флора Мильнерова не тот тип, такие не кончают с собой от несчастной любви.

— А я этого и не утверждаю.

— Так чего же вы дурака валяли?

— Дурака мы валяли весьма удачно, — сказал Карличек. — Мы что-то предчувствовали — не знаю, что именно. И вот: в квартире Мильнеровой все перевернуто, много вещей испорчено. Картина почти такая же, как на фидлеровской даче. А дверной замок не тронут. У преступника были ключи. Отпер ими дверь, а уходя, опять аккуратно запер.

Я на секунду опешил.

— Но это значит — на даче не нашли того, что там искали, и стали искать у Мильнеровой, — заключил я с мудрым видом.

— Не только это, — подхватил Карличек. — Бедржих Фидлер мертв, у Гадрабы алиби. Стало быть, и в квартире Мильнеровой похозяйничал кто-то неизвестный — если, конечно, не сам Арнольд. Кто-то навострился завладевать чужими ключами. Если этот кто-то ищет вещь, спрятанную Арнольдом, он мог прийти к выводу, что ее прячут его любовницы…

— Поскольку вы сами вытащили их на солнышко. Да, это можно обдумать, но не теперь. Пригласите сюда надпоручика Скалу, нам надо с ним договориться. Надеюсь, он сможет обойтись без вас.

— О, Скала даже обрадуется, — буркнул Карличек. Он явно хотел сказать что-то еще, однако я недвусмысленно дал понять, что сейчас это не ко времени.

Скала пришел, когда организация нашего предприятия шла полным ходом. Я думал, его поразит новое задание Карличека, но у надпоручика был такой вид, словно он поставил кое на чем крест.

— Правильно, — сказал он. — Карличек не криминалист, он — иллюзионист. Вы нашли для него подходящее дело. Ведь это он, — Скала с внезапным раздражением ткнул пальцем в съежившегося Карличека, — это он привел с собою слесаря и стал твердить, будто если что-то произошло у одной любовницы Арнольда, то, логически рассуждая, нечто подобное должно произойти и у другой. Пришло бы вам в голову утверждать, что кто-то вломится в квартиру Климовой, используя при этом ключи, несомненно взятые у нее?

— Именно это пришло в голову мне, — вставил Карличек.

— Теперь уж молчите, Карличек! — вспыхнул Скала. — Что касается ключей, то до сих пор все происходило одинаково. Владелец ключей бесследно исчезал, кто-то являлся в его квартиру и превращал ее в свалку утиля. Если б мы не вышли на Мильнерову уже два-три дня назад, нам все равно пришлось бы к ней заглянуть. Но этот вот сидящий здесь ясновидец словно наперед знал, что будет разыгрывать роль на профессорской вилле и, следовательно, ему некогда будет заниматься Мильнеровой. Как по-вашему, вредная вы личность, где теперь Мильнерова?

Карличек молчал, только помаргивал за своими стеклами.

— Видали?! — воскликнул Скала. — Знает ведь, а не говорит! Она у Госсарт, в английском посольстве, так? Раз там Арнольд Фидлер и Вера Климова, значит, Мильнерова тоже там, и точка.

— И все трое без ключей? — удивился Карличек.

— Да, все трое, потому что именно там-то ключи у них и отбирают! Ведь это и есть ваша великолепная идея, верно? Слесарная мастерская леди Госсарт! Уж не станете ли вы отрицать, что сегодня и к Климовым кто-то проник, воспользовавшись тем, что мать ее до вечера на работе?

— Боже мой! — озадаченно вскричал Карличек. — А ведь вы, товарищ надпоручик, может быть, и правы!

Скала покраснел.

— Я?! И вы осмеливаетесь приписывать эту идею мне? Ну, это уж слишком! Может, вы еще посоветуете зайти за Климовой-старшей в прачечную и попросить ее сбегать с нами к ней домой, посмотреть, все ли цело?

— Это вы решите сами.

— Еще бы! За ней уже поехали.

— Интересно, чем кончится, — перевел дыхание Карличек. — Сюрпризы не исключены.

Вскоре затем Скалу позвали к телефону в соседнюю комнату. Оказывается, в квартиру Климовых проник злоумышленник. В страшной спешке обследовал всю мебель, выбросил на пол белье, одежду, посуду, все безжалостно изломал, побил, выдрал. Уходя, захлопнул за собой дверь — замок остался нетронутым.

Скала мгновенно откланялся, крикнув с порога:

— Кто-то же должен был там его увидеть, черт возьми!..

Я в растерянности потер подбородок. Потом спросил:

— Больше вам ничего не приходит в голову, Карличек?

— Ничего, — мотнул он головой. — Я обдумываю свою роль.

— Сейчас начнем репетировать, — пообещал я. — Только сначала ответьте: не вспоминается ли вам нижний, запертый ящик в новом шкафу Арнольда?

— Отнюдь, — не моргнув глазом, соврал он.

Я посмотрел на него серьезно:

— Не обижайтесь, Карличек, и не тормозите работу мозга, когда надо мобилизовать все его ресурсы. Мы с вами ведь почти были убеждены, что преступник нашел то, что искал, на даче Фидлера, в одном из английских ящиков. Теперь это опровергается, не правда ли? Ничего он там не нашел, раз искал потом еще в двух квартирах. Но почему же он тогда не заглянул в нижний ящик?

Карличек пожал своими узкими плечами.

— Наверное, потому, — нашел он соломоново решение, — что шкаф открывали по какой-то другой надобности, а не для того, чтобы в нем что-то искать.

15

В четыре часа дня, после тщательного обсуждения нашего плана, Карличек ушел, чтобы хорошенько подготовиться. На следующее утро ему должны вручить два паспорта — на имя Майера и на имя Ноймайстера, — снимки на которых будут заменены его собственными. После этого ему надлежало тотчас отправиться к профессору Коларжу. Там с ним должен встретиться я — завтра, послезавтра, в общем, когда получится. Если, конечно, не произойдет что-нибудь чрезвычайное. В прямой контакт с нами Карличек уже не имел права вступать.

Около пяти часов, когда я начал проверять исполнение своих распоряжений, мне сообщили, что из английского посольства вышла женщина.

Это была Флора Мильнерова.

За ней, конечно, стали следить. Она попыталась остановить занятое такси, потом села в трамвай. В подъезде ее дома к ней вежливо обратились два сотрудника уголовного розыска в гражданской одежде. Мильнерова была куда менее вежлива. Дерзко спросила, что им опять от нее понадобилось. Они ответили:

— Мы хотим только предупредить вас, чтоб вы не пугались.

— А я вас и не испугалась.

Тогда ей объяснили, что ее может встревожить беспорядок, оставленный в ее квартире неизвестным злоумышленником. Мильнерова так и впилась в них взглядом, как бы подозревая, что беспорядок сотворили они сами.

Ее спросили о ключах — она ответила, что не выпускала их из рук. В прихожей, под зеркалом, лежат дубликаты ключей. Других экземпляров не существует.

— Зеркало в прихожей было, — они старались поделикатнее подготовить женщину, — но больше его нет. Упало и разбилось.

— Ах так! — Вид у нее был злой, она отнюдь не собиралась падать в обморок.

Вошли в квартиру, и Мильнерова подняла крик. Как это они посмели влезть в чужую квартиру и сломать замок?! Она об этом сообщит куда следует!

— В общем, обвиняла нас, вместо того чтобы возмущаться злоумышленником, — сказал мне по телефону Скала. — Она сейчас у нас, мы составили протокол. На вид она хорошо выспалась и сыта. Не хотите на нее взглянуть?

Ради этого я отложил проверку сделанного. Когда мы со Скалой вошли, она уставилась на меня враждебным взглядом. Сама она была в полном порядке.

— Скажите, что вам понадобилось в посольстве? — обратился я к ней с вопросом.

— Это мое дело, — отрезала она.

— Как вы туда попали?

— Я здесь не для того, чтобы объяснять это.

— Тогда откройте хотя бы, когда вы вышли из дому.

— Сегодня в полдень, если вам так уж надо знать.

Скала посмотрел на меня. Я кивнул, и он напустился на нее:

— Из дому вы вышли еще вчера и в посольство попали самое позднее в половине шестого вечера, потому что с этого момента здание было под наблюдением. А вы не невидимка.

Мильнерова смутилась.

— Ладно. Не так уж это важно. Просто меня обозлило, что дипломатка взяла сторону той фифочки. Я и решила хорошенько объяснить ей, кто она такая. Ну и поехала к ней.

— Откуда вы узнали, кто она и где живет?

— Она у нас заказ сделала, так? А при этом всегда записывают адрес.

— Пани Мильнерова, мы имеем основание думать, что заказ этот не был записан заранее.

— Ну и что? Она пришла, сказала, что ей требуется, и все.

Ничего подобного, конечно, не было. Когда Госсарт приехала в ателье, Карличек уже находился в «лавочке». Госсарт прошла черным ходом к Фидлеру. И Мильнерова не могла не только записать ее адрес, но даже и увидеть ее до инцидента. Мильнеровой не хотелось сознаваться, что Госсарт тем или иным образом ее пригласила. Но впутывать сюда Карличека в роли свидетеля и таким образом привлекать к нему внимание Мильнеровой я счел нецелесообразным.

— Из-за этой фифочки я даже не успела записать адрес клиентки, — с ненавистью проговорила Мильнерова. — А потом и не вспомнила б, если б… Вот! — Она вынула из сумочки визитную карточку. — Это мне оставила мисс Госсарт.

Я взял карточку, на которой было красиво напечатано:

ELISABETH W. GOSSART

Embassy of the United Kingdom[6]

— Оставьте себе на память. — Я вернул ей визитку. — И скажите, встретились ли вы в посольстве с Верой Климовой?

— А разве она там была?

— Спрашивать будем мы. А вы, пожалуйста, отвечайте.

— Ни с кем я там не встретилась, какое мне до нее дело? А мисс Госсарт приняла меня очень мило. Могу сказать, мы с ней подружились.

— Неудивительно, — вставил я. — У вас для этого была целая ночь и еще день. Но что вы думаете о таком совпадении: именно в то время, как вы завязывали дружбу с мисс Госсарт, в вашу квартиру кто-то приходил, причем пользовался вашими ключами?

Мильнерова оскорбленно выпрямилась:

— Позвольте, что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что вы слишком поддались ее обаянию.

— Ну и поддалась! Вы правы. Вы забываете, в каком я была душевном состоянии. Вчера заведующий уволил меня без предупреждения. Я не возражала, хотя никакого такого права он не имел. Мне совершенно ясно, что вы не понимаете моего положения. Вам, наверно, вообще чужда всякая человечность. Здесь я это прекрасно заметила.

— Ваш заведующий внезапно умер.

— Это мне сказали, — вздернула она голову.

Не было смысла рассуждать с ней о человечности.

— Еще вопрос, пани Мильнерова. Видели вы вчера или сегодня Арнольда Фидлера?

— Нет, — не задумываясь, ответила она.

— А вы не допускаете, что, пока вы беседовали с мисс Госсарт, где-то в других комнатах посольства Арнольд мог беседовать с Верой Климовой?

— Ничего про это не знаю. Я была на квартире мисс Госсарт. Подробности об этом отказываюсь сообщить. Я не шпионка.

Она все время словно лаяла на меня, тем не менее мы со Скалой сохраняли полное и доброжелательное спокойствие.

— Уверяю вас, пани Мильнерова, — сказал я, — что наш интерес к личным апартаментам мадам Госсарт далеко не так велик, как ее интерес к вашему жилищу. Благодарим вас. Этого достаточно.

Она вскочила, как на пружинах.

— А то я уж думала, торчать мне здесь вечно! — Тоном своим она постаралась как можно яснее выразить, что оскорблена нашими действиями. Вскинув голову, она просеменила к двери, которую Скала с готовностью открыл перед ней. Походка ее была значительно — и, конечно, намеренно — моложе ее самой.

— Экое огневое винцо! — заметил Скала. — Посмотрим, как-то она будет наводить порядок дома. Возможно, ей поможет Гадраба. Сейчас-то она сама строптивость — это чтоб никто не добрался до ее совести.

— Следов преступник не оставил? — спросил я.

— К сожалению, опять нет. Рутинер какой-то попался.

— Надо осведомиться о Климовой в посольстве. Это, видимо, никаких результатов не даст, но Госсарт будет удивлена, если мы этого не сделаем. Я, конечно, не могу ей показаться, коли собираюсь предстать перед ней в другой роли. Буду вам обязан, если вы завтра утром зайдете к Госсарт. Я дам вам человека, знающего английский.

Скала согласился сразу, решив, что делу не повредит, если мы представимся мадам Госсарт несколько наивными.

— Но без результатов мой визит наверняка не останется, — добавил он, — потому что гарантирую: все, что скажет эта женщина, будет ложью. Достаточно перевернуть ее слова наоборот, и для нас, пожалуй, кое-что и наскребется. Поэтому мы будем очень внимательны ко всему, что она скажет.

Действительно, мы имели дело со смелой, вернее, с дерзкой игрой, для разоблачения которой необходимо было прибегнуть и к хитрости.

После этого разговора я вернулся к своей работе.

Во вторник утром я проверил уже второй раз подделанные документы Майера и послал их Карличеку. Тот просил передать мне, что тотчас выезжает на место. «Настоящий» Майер, по нашему совету, заперся дома.

Скала с переводчиком отправился к Госсарт.

Она приняла их без колебаний. Пригласила к себе в кабинет в дальнем крыле здания. Скала потом рассказывал: вся мебель — сплошной плюш, даже душно становится. Письменный стол красного дерева — на возвышении с двумя ступеньками. Госсарт спустилась к ним с этой высоты, сияя улыбкой, выключила великолепный приемник, усадила посетителей в глубокие мягкие кресла и сама села с ними. Вопросу о Вере Климовой удивилась. Сказала, что та пробыла у нее не более двух часов. К выходу ее проводил лакей, швейцар выпустил на улицу. Госсарт взялась было за телефон, чтобы вызвать этих двух служителей, но Скала — позднее он честно повинился передо мной, что никогда еще не проявлял столь безупречную светскость, — вежливо отказался выслушать свидетелей, поскольку он ни в коем случае не желал бы оскорбить мадам Госсарт недоверием.

— Климова вышла через главный подъезд? — спросил он только.

— Конечно, — со смехом ответила красавица. — Мы не провожаем гостей через задние двери, даже если это личные гости кого-либо из сотрудников посольства.

Скала, не выходя из роли официального лица, действующего строго по предписанию, осведомился, когда и каким образом мадам Госсарт пригласила Климову. И добросовестно отметил, что мысль пригласить Веру возникла у Госсарт, когда она в автомобиле везла девушку домой. Она-де только не знала, когда ей это позволят служебные обязанности. Оказалось, однако, что она освободится в тот же день к вечеру, поэтому она попросила позвонить Климовой. Звонил ей швейцар — по воскресеньям он замещает телефонистку.

— Скажите, каким образом очутилась у вас пани Мильнерова? — спросил Скала.

— Разве и она пропала? — удивилась Госсарт. — Мильнерова пришла сама. Не очень симпатичная особа.

— Тем не менее она пробыла здесь дольше, чем Климова, — в свою очередь выразил удивление Скала.

Госсарт мило рассмеялась.

— О, это было забавно! — весело воскликнула она. — Климова уже была здесь. Я не стала сводить их: я не могу допустить здесь скандала.

Скала, разумеется, знал, что Мильнерова никак не могла прийти позже Климовой, что было как раз наоборот, но ничего не сказал.

— Я попросила Мильнерову подождать в садовом павильоне, — весьма правдоподобно объяснила Госсарт. — Распорядилась доставить ей туда угощение, и, когда после ухода Климовой я зашла в павильон, Мильнерова была уже пьяна. Сказала, что это она с тоски, и обрушила на меня гору сплетен. Ела все подряд: бутерброды, паштеты, холодное жаркое, конфеты — но главным образом пила. Пришлось мне оставить ее на ночь у себя. Ей не хотелось уходить.

Все, что говорила Госсарт, Скала и переводчик выслушивали с видом невероятной учтивости и доверчивости, так что беседа проходила под знаком обоюдного лицемерия. В этой игре мы, несомненно, медленно и незаметно завоевывали позиции, хотя непосредственный результат еще не сказывался.

Скала уже подумывал откланяться, когда в кабинет вошел человек лет тридцати пяти, элегантный до кончиков ногтей, о безупречными манерами. Он держал в руках кожаную папку с какими-то бумагами. При виде посетителей он остановился.

— I am sorry, I did not notice.

Улыбающаяся Госсарт, опередив переводчика Скалы, сама услужливо перевела:

— Виноват, я не заметил…

Последовала церемония представления, и тут уж вступил в свои обязанности переводчик Скалы. Вошедшего джентльмена звали Браун, и он тоже был секретарем посольства. Госсарт со смехом объяснила ему причину визита Скалы. Мистера Брауна это вовсе не развеселило — напротив, он принял еще более серьезный вид. И сказал по-английски:

— Когда-нибудь ваши шуточки не доведут до добра, юная леди.

— Извините, — тоже уже серьезно возразила Госсарт, — но я ни в чем не провинилась.

— По-моему, вы ошибаетесь, — заявил Браун. — Господин советник уже обратил внимание на ваши приемы. Боюсь, он будет вынужден сообщить о них.

И, положив папку на письменный стол, он с поклоном удалился.

— Мы уходим, — поднялся Скала. — Благодарим за информацию. Да, мы разыскиваем еще Арнольда Фидлера. Его у вас не было?

— Я о нем только много слышала, — ответила Госсарт, уже без улыбки.

Казалось, она чем-то озабочена.

— Вот так, — рассказывал мне об этом посещении Скала. — Она вроде начала опасаться, что господин посол сделает ей выговор за ее светские забавы. Однако она слишком тертый калач, чтоб смущаться такими мелочами. Это просто невероятно, но тем не менее мистер Браун надеялся ее смутить. И явился-то он только для того, чтоб заронить тревогу в ее красивую головку. По всему по этому сдается мне, что он, собственно, помогал ей дурачить нас. Рекомендую на всякий случай рассматривать мистера Брауна как ее союзника.

— А что? — согласился я. — Это ваше наблюдение мы вправе считать установлением факта.

Тогда Скала разразился следующим рассуждением:

— Вот смотрите: Госсарт посылает каких-то мерзавцев обыскивать дачу Фидлера и квартиры Климовой и Мильнеровой. Кто эти мерзавцы? Скорее всего, лакей и швейцар, поскольку они готовы были лжесвидетельствовать о том, что Климова ушла из посольства через два часа. Возможно, это организовал мистер Браун, видимо, под верховным руководством мадам Госсарт. Мы правильно сделали, что вежливо поспрашивали ее. Не принять нас она не могла, на этом она и споткнется. Теперь возникает еще один интересный вопрос: почему никто не вламывался ни в фотоателье, ни в квартиру Фидлера?

Из этого Скала делал вывод, что вместе с Госсарт и ее шайкой против Арнольда действовал и его собственный отец, а если угодно, то, черт возьми, еще и Юлиус Гадраба, так что теперь все у нас отлично складывается. Ведь ателье и комнату Арнольда могли обыскать спокойно и методично, без всяких затруднений и без спешки, которая неизбежно привела к разгрому всех трех жилищ.

— А как дела с Арнольдовой страховкой?

— Никак. Страховой договор заключен по всем правилам, и взносы уплачены. Но ни владелец полиса, ни кто-либо по его доверенности до сих пор не объявился. На дачу ринулись было страховые эксперты, однако я это дело отсрочил. Без нас им, конечно, туда нельзя. Список застрахованных предметов мы затребовали. Пока что сами проверим.

— А кто отвозил шкаф?

— До сих пор не выяснено.

Скала еще сидел у меня, когда вошел Гонзик Тужима, протягивая мне какой-то конверт.

— Вам, товарищ капитан, — сказал он со своей добродушной улыбкой. — Оставила в проходной какая-то молодая женщина с ребенком.

На голубом конверте значилась моя фамилия. Скала глянул через мое плечо.

— Карличекова рука! — уверенно заявил он. — Только он царапает такими каракулями.

Я вынул из конверта листок, вырванный из блокнота; на листке карандашом было написано:

«Перед самым отбытием на ответственное задание мне пришла идея, каким ядом мог воспользоваться в своей квартире Фидлер и как. Я не успел еще хорошенько продумать, а потому обсудим это с вами позднее. А пока, пожалуйста, передайте это уважаемому товарищу надпоручику Скале. Ваш Карличек».

16

Идеи Карличека обычно бывали такого рода, что никому другому до них не додуматься.

— А поэтому нечего гадать, что ему опять втемяшилось, — высказался Скала. — Он, видимо, строит свои рассуждения на неверии в правильность протокола вскрытия. Целая толпа медиков устанавливает причину смерти в сердечной недостаточности, а он упрямо видит отравление. И все это на основании своей ужасающей логики: поскольку такая причина смерти, как angina pectoris, ни к чему нас не ведет.

Он собрался уходить, чтобы продолжать свою «ножную» работу, однако вид у него был довольно задумчивый — видно, он все же размышлял над содержанием записки Карличека.

Скала пошел взглянуть, как продвигается изучение прошлого Гадрабы. Гадрабе, оплакивающему свое слабое здоровье, подвергшееся таким ударам, и Бочеку, неприветливо-угрюмому, пришлось присутствовать при ревизии ателье. Флора Мильнерова не явилась, не подчинившись даже официальному вызову. У ревизоров оказалось много претензий к ее способу вести бухгалтерию.

Кроме этого, Скала со своими людьми еще раз обошел знакомых и приятелей Арнольда. Госсарт их не знала, разве что услышала о них от Веры Климовой. Никаких следов ее интереса к ним не обнаружилось. Очень уж ненадежные были ребята. Арнольд тоже, несомненно, понимал, что доверить тайну кому-либо из них было бы все равно что отдать себя на полный их произвол. Лишь один из них, пожалуй, составлял исключение: Алоиз Бедрна. Дворничек. Он был похож на преданную собачку, которой только прикажи, и она будет сторожить изо всех сил. Алоиз Бедрна стоил того, чтобы Э. У. Госсарт испытала на нем свои разбойничьи методы. Но Алоиз ничего не мог нам сказать, скорее всего, он и не знал ничего о тайне Арнольда, хотя, обучаясь на каменщика, сумел бы замуровать что угодно.

Во второй половине дня установили, что Мильнерова отправилась в сберкассу и со сберегательной книжки на предъявителя сняла десять тысяч. После этого она гуляла, рассматривая витрины, и наводила справки о такого рода товарах, что было ясно — она собирается заново обставить квартиру. Сотрудники Скалы быстро выяснили, что счет, с которого Мильнерова получила деньги, был открыт около полугода тому назад лицом с вымышленной фамилией и вымышленным адресом всего на сумму двадцать тысяч крон. До Мильнеровой никто с этого счета денег не брал.

— Все ясно, — заявил Скала. — Кто-то придумал остроумный способ расплачиваться наличными за оказанные услуги. Стоит открыть в разных местах счета на разные суммы — и проценты набегают, не надо и чеки подписывать, и сотенки собственноручно отсчитывать… Отличное изобретение! В данном случае Госсарт заплатила за разбитое зеркало и за молчание Мильнеровой. Поэтому Мильнерова держит не нашу, а ее сторону. Исходя из этого, можно представить, какую ценность имеет для нее пропавший документ или что там они ищут. Хотел бы я знать, подъезжала ли Госсарт со сберегательными книжками и к Климовой!

Мать Веры начала уже серьезно тревожиться. Мы не стали осведомлять ее о том, где, по нашему мнению, все еще пребывает ее дочь: Климова-старшая наверняка бросилась бы к Госсарт. Если она предоставляла дочери свободу из материнской любви, то по той же самой причине способна была устроить Госсарт веселенький концерт. Это было нам вовсе не с руки. И мы сказали матери, что, как мы установили, Вера ушла из посольства через три часа и что поиски идут полным ходом.

Было вполне возможно, что Вера добровольно задержалась у Госсарт — либо с Арнольдом, либо для того, чтобы ускользнуть от нас. Трудно было себе представить, чтобы в посольстве ее держали насильно или поступили с ней еще того хуже.

Подпольные рации молчали. «ГР-2» не получил из Западного Берлина никаких новых сообщений.

В среду утром Скала доложил мне, что незадолго до Мюнхена Юлиус Гадраба находился в Словакии, в Матлярах, где лечился от болезни легких. Служил он в фототеке тогдашнего министерства национальной обороны. В Прагу вернулся, вероятнее всего, из-за тревожной политической обстановки. Получил длительный отпуск по состоянию здоровья. Отпуск проводил в одной из деревень Шумавы, в доме некоего Стаха. Установить подробности будет нелегко, за это время многое изменилось. В Праге проживает престарелая тетка Гадрабы, слепая и совершенно глухая. С ней живет компаньонка, которая Гадрабу не знает. Тетка сохранила старые письма и открытки от Гадрабы.

— Мы их у нее попросили, — рассказал далее Скала. — Первым долгом изучаем почтовые штемпеля. Пока получается так, что на какое-то время перед пятнадцатым марта 1939 года Гадраба перестал посылать приветы тетушке. Во время войны навестил ее раз или два, она не помнит, когда точно. В тот же период Яндера служил в газетном издательстве. Вот пока и все. Тут можно, конечно, предположить двойную жизнь. Ну, увидим. У Гадрабы, разумеется, были кое-какие сведения о министерстве национальной обороны. Возможно, они сослужили недурную службу глинковцам[7], и Гадраба мог стать экспертом фашистского движения уже в Протекторате[8]. А документами на имя Яндеры его легко могли снабдить. Но все это пока только домыслы. Работу продолжаем.

Метеорологические способности полковника оказались превосходными. С запада небо начали заволакивать густые тучи. Безлунная и беззвездная ночь обещала быть темной, хоть глаз выколи. И разве сам черт помешает высадиться агенту ГК 12/37. Полковник поручил мне участок вдоль реки Бероунки, а сам поднял по тревоге всю Чехию, чуть ли не до Чешско-Моравской возвышенности. Нас все еще пытались обставлять с помощью черных воздушных шаров, но к этому средству прибегали уже несколько раз, и мы, не будь дураки, кое-чему научились. Поймали как-то раз одного молодчика, и он нам очень вежливо объяснил, как это делается.

Черный воздушный шар, когда из него частично выпустят газ, снижается, и фигура, черная с ног, до головы, этакий жуткий призрак, покидает подвесное сиденье, затем выгружает черный силоновый мешок и отпускает шар. Оставшегося газа хватает на то, чтобы облегченный шар поднялся и исчез во тьме.

После этого пришелец обычно подыскивает какое-нибудь дерево поблизости. Снимает с себя черный комбинезон и свитер. Лететь на шаре и летом бывает холодновато, так что одеться надо соответствующим образом. Затем из силонового мешка он извлекает обыкновенный костюм, туго набитый портфель и складную лопатку. Все черное одеяние вместе со свитером запихивает в мешок, надевает костюм, лопаткой выкапывает яму под деревом, укладывает туда мешок, яму засыпает, кинув туда же и лопатку. Наваливает на это место земли и утаптывает поверхность. Набрасывает сверху кучу листьев или хвои, чтоб скрыть следы.

Тот, кого мы тогда изловили, имел еще маленькую рацию: она не нужна была ему сразу, и он тоже уложил ее в яму. А дерево пометил зарубкой.

В портфеле у такого агента — большая сумма денег, три-четыре фальшивых паспорта, фонарь и прочие вещи. Без портфеля ему и шагу не сделать — потом он его где-нибудь спрячет. Один паспорт и часть денег он перекладывает в карман, поправляет пистолет в кобуре под мышкой и, подхватив портфель, пускается по своим «делам».

В среду в полдень тело Бедржиха Фидлера было предано огню. Обряд был, конечно, очень скромный. Бочек и Гадраба сложились на венок. Кроме них, никто не пришел на похороны. Место для урны не было заказано. Она осталась пока на хранении в крематории.

Лоубал и Трепинский расставили патрули рано утром во вторник. Позднее, днем, один из наших людей прошел мимо виллы Коларжа, громко насвистывая песенку. Сторожевой пес Коларжа залаял. Прохожий стал дразнить собаку через решетку ворот. Из виллы вышла женщина и попросила его оставить собаку в покое. Но тот нес какую-то ахинею — до тех пор, пока кто-то не кинул в него незрелой сливой. Лишь тогда он удалился. Слива — это был сигнал Карличека: все в порядке. Он мог также воспользоваться незрелым яблоком или на худой конец обломком кирпича. Неважно чем.

Я выехал из Праги пригородным поездом в среду, во второй половине дня. На станции, где я сошел, ко мне приблизился незаметный человек: все в порядке. И я двинулся к вилле.

Топография местности была такова: группа беспорядочно разбросанных дач, окруженных садами, занимала большое пространство, клином врезавшееся между железнодорожным полотном и рекой. Незастроенное острие клина снова расширялось дальше на юго-запад — река там образовала широкую излучину и постепенно отходила от железной дороги. На довольно большом расстоянии от последней виллы через реку были переброшены временные мостки. От станции до мостков было около четверти часа ходьбы. В этом месте устроили пляж, к которому примыкал частично огороженный травянистый участок, где парковались автомобили — некоторые оставляли там машины даже на ночь. На этой стоянке оставили и мы свою машину с номером, не привлекающим внимания.

Слева от мостков тянулся низкий берег, справа от них местность круто поднималась к лесу. На этих лесистых холмах, скорее всего, и высадится агент ГК 12/37.

Мой путь лежал вдоль железной дороги, затем в сторону от нее, по речной пойме. В густых кустах возле мертвого рукава реки и был мой пост, который мы удостоили громкого названия «Ставка Главного командования». Когда я туда добрался, стало уже смеркаться. Здесь, в «ставке», я и должен был терпеливо ждать, хотя бы и целую ночь. Если ничего не дождемся, утром меня найдут Лоубал или Трепинский и мы обсудим, как быть дальше.

Топографию эту я помнил четко, словно передо мной лежала карта. За железнодорожным полотном шла узкая асфальтированная дорога. Время от времени там вспыхивали автомобильные фары. Пост автоинспекции останавливал каждую машину и проверял документы. В этом не было ничего необычного.

Однако я с самого начала убедился, что невозможно учесть абсолютно все. Здесь были комары. А ведь могли же мы сообразить, что в таком месте их будут целые тучи! Они встретили меня с восторгом. Я не успевал хлопать себя по лицу, по шее, по рукам…

Попробовал закурить — успех был жалким. Я уже не опасался выдать себя огоньком, я даже вышел было из проклятой «ставки» — комары охотно последовали за мной.

Они терзали меня с лишком два часа. Лишь после того, как я сотни их уничтожил и столько же насытил, они несколько поубавили прыти.

Но тогда на нос мне упала капля дождя. Полковничья нога предсказывала безошибочно. Ни зонтика, ни дождевика я с собой не взял. С зонтиком на такие задания же ходят, а дождевик становится чрезвычайно неприятным именно под дождем.

За первой каплей робко последовали другие, и в конце концов зашелестел нерешительный, но быстрый дождик. Сначала это было неплохо — комары скрылись. Видно, водяные капли — целая катастрофа для их крылышек. Или просто пора им было после обильного ужина и на покой.

В той стороне, где стояли дачи, горело много огней. В темноте казалось, что лучи их доходят до меня. Против света различались шнурочки дождя. Какие-то дрожащие огоньки подмигивали и за рекой. На станции зажглись высокие фонари. Редкие световые точки были разбросаны и в других местах. Над Прагой стоял туманный розоватый купол.

И только далекий лес справа сливался с темным небом. Я не мог разглядеть даже ломаной линии его верхушек.

Дождь припустил. Гасли огни в дачах. Все охватывал ночной покой — но я никогда не думал, что дождь так шумит. Он шлепал по листьям, барабанил по воде. Лицо мое стало совсем мокрым.

Нет, это был вовсе не ливень — просто противный, упорный мелкий дождик.

Вдруг поблизости раздался условный сигнал — высокий тихий свист. Я ответил тем же и вышел немного вперед. Кто-то продирался через кусты.

— Сюда! — вполголоса окликнул я. — Стой!

— Связной шесть! — отрапортовал, подходя, человек. — Верхний патруль заметил несколько вспышек света в районе высотки сто восемьдесят. Видимо, простой фонарик. Мне поручено передать вам, что командир стянул людей на дороге к мосткам. В другом месте ожидаемое лицо перебраться через реку не может. Требуется ваше добро — или прикажете что-нибудь другое?

— Пускай будет так. Только не выпускайте из виду другие участки. Вспышки света еще не доказательство. Вышлите наверх разведчиков. Да поскорее!

Было тридцать пять минут второго ночи.

Я ждал в крайнем напряжении. «Гек» — если это он — не подозревает об опасности. При желании он может спуститься прямо между дачами. Эти хорошо обученные, вышколенные молодцы прекрасно ориентируются по наземным огням, безошибочно пользуются светящимся компасом и умеют управлять шаром — их запускают с таких мест, откуда ветер дует примерно в направлении цели. Условия сегодняшней ночи были для «Гека» особенно благоприятными. Прагу он мог разглядеть издалека.

Я напрягал слух. От монотонного шума дождя впору было взбеситься. Потом его заглушил шум поезда, накатывающийся издали. Наконец поезд поравнялся со мной — полотно проходило в полукилометре от «ставки», Это был медленно ползущий, бесконечно длинный товарный состав; казалось, грохот его не смолкнет никогда.

Шел третий час ночи. В такую погоду рассветет, конечно, позже.

Дождь не переставал.

Половина третьего. Я вышел из кустов; я ничего не замечал, не видел, не слышал. Что будем делать, если «Гек» сегодня не явится? Впрочем, об этом еще рано думать.

Без четверти три я заметил вдали движущийся огонек. На дне ночи, уже изрядно мокром, кто-то торопливо пробирался прямиком к «ставке». Я отступил в кусты — издали не различить, кто идет. По какой-нибудь случайности — которая, по мнению Карличека, никогда случайностью не бывает — может ведь произойти и так, что в этом самом невероятном месте столкнутся два «Гека»: один настоящий, другой подставной.

Но приближающийся человек подал условный сигнал. Я поднес свисток ко рту, ответил.

«Ставка» располагалась примерно в километре от крайней виллы, и никто не мог услышать коротенький свист, больше похожий на писк какой-нибудь пичужки. Хуже было то, что связной довольно непринужденно размахивал фонариком. Правда, свет помогал ему быстрее двигаться. Вскоре он подошел ко мне вплотную и погасил фонарь. Он совсем запыхался от спешки. Это было особенно заметно потому, что он старался говорить тихо.

— Задание выполнено, товарищ капитан. Ожидаемое лицо взято и изобличено находящимися при нем вещами.

Я испытал огромное облегчение.

— Где он? Пойдемте.

Но связной не пошевелился.

— Еще я должен доложить, товарищ капитан, при захвате агента тяжело ранен поручик Лоубал.

17

Шли мы быстро. От «ставки» пробрались сквозь высокую мокрую траву к тропинке, ведущей вдоль железнодорожной насыпи. По этой тропинке, усыпанной мелким щебнем, идти было легко. Она тянулась под расставившими ноги телеграфными столбами, словно под арками, и выводила на ухабистую грунтовую дорогу, полную луж. По этой грунтовке мы и зашагали, прочь от железной дороги.

Навстречу нам двигалась, раздраженно рыча, машина. В прыгающем свете фар видны были серебристые нити дождя и брызги грязной воды из-под колес. Машина шла медленно, на минимальной скорости, словно водитель берег рессоры.

— Поручика Лоубала везут, — сказал мой провожатый.

Это была наша машина, та, что мы поставили в загончик у пляжа.

Мы отошли в сторону. Водитель, конечно, увидел нас, он дважды просигналил в знак того, что останавливаться не будет. Я махнул рукой — поезжай, мол. До переезда ему оставалось всего несколько десятков метров, а там начиналась уже асфальтированная дорога, и он мог увеличить скорость.

А здесь дорога была отвратительная. На каждом шагу ноги разъезжались по глине, мы проваливались в ямы, наполненные водой. Без света просто невозможно было двигаться.

Я не знал, как это случилось с Лоубалом, мог только приблизительно догадываться. С самого начала я спросил провожатого:

— Вы при этом были?

Услышав отрицательный ответ, я не стал его больше расспрашивать. Тем более что в такой обстановке, под частым дождем, секущим по лицу, в одежде, промокшей до нитки, торопливо и неуверенно шлепая по лужам и грязи, неразумно было затевать какие-либо разговоры. Связной просто вел меня туда, где я получу точную информацию и где мне надо будет направлять дальнейшие действия.

Мы обогнули запертый дощатый киоск с надписью «Буфет», свернули налево и попали на песчаную дорожку, уже более проходимую, хотя здесь ноги вязли в мокром песке. Дорожка вела к пляжу, огибала стоянку автомобилей и кончалась у мостков.

Оттуда кто-то подавал нам знаки светом фонарика, раскачивая его из стороны в сторону. Мой провожатый ответил тем же.

Это оказался Трепинский. Мы погасили фонарики, и тогда я четко разглядел на том берегу два маленьких освещенных окна.

Трепинский повторил то, что уже доложил связной. Он старался говорить обычным своим сухим тоном, но это у него не получалось — голос подозрительно изменился. Первым долгом он хотел доложить о результате акции, но я нетерпеливо перебил его:

— Как это произошло с Лоубалом?

Тут уж всякая официальность покинула Трепинского. Он громко вздохнул.

— Лоубал пошел на мерзавца мы его, конечно, прикрывали. Лоубал крикнул: «Руки вверх!» Это было уже там, на верхней дороге. Эта сволочь светила себе под ноги. Лоубал поскользнулся на глине, и тот всадил ему нож в бок. Прошу меня простить, я стукнул гада по голове так, что он потерял сознание. Но он уже пришел в себя.

— Рана тяжелая?

— Да, но он уже…

— Стоп! Я не о нем. Пускай бы вы его хоть насмерть уложили. Я спрашиваю…

— Рана в бок всегда скверная штука, — ответил Трепинский. — Мы не могли ничего придумать, кроме как снести его вниз, к домику перевозчика. В этих условиях, под дождем, невозможно оказать даже первую помощь. Просто перевязали его. Я послал за машиной, шофер подвел ее к самым мосткам. По мосткам мы пронесли Лоубала на брезенте. Трудно было: могли свалиться в воду вместе с ним… Он был без сознания.

— Машина вернется?

— Конечно.

— Тогда мы кое-что и узнаем о его состоянии. Где у вас этот тип?

— Я приказал увести его под сильным конвоем кружным путем, на север, чтобы в домике перевозчика ничего не узнали. Им я сказал, что мы прочесываем лес в поисках бандита, который грабит одиноких прохожих, но что пока ему удалось ускользнуть от нас. Еще я внушил этим людям, что они должны молчать во избежание паники. И что этот бандит скрылся в южном направлении и поимка его — вопрос двух-трех дней.

— Вы сделали правильно, — одобрил я Трепинского. — Они, конечно, не выдержат, разболтают, но будут считать, что негодяй на свободе, а это для нас главное. Пойдемте.

— Нам надо на ту сторону, — сказал Трепинский.

Узенькие временные мостки в оживленный летний сезон служили лучшей переправой, чем паром. Они были сколочены из досок, положенных на сваи, и ограждены шаткими перильцами, опираться на которые не рекомендовалось. Под нашими шагами доски раскачались.

От недолгого стояния с Трепинским под холодным дождем я озяб. Двигаться было все-таки лучше. Гнев и беспокойство за Лоубала тоже не могли добавить сил, меня пробирала дрожь, лихорадило.

Сойдя с мостков, мы вскарабкались на бугор, к домику перевозчика, но держались от него подальше, стараясь не попадать в пятна света, льющегося из окон. Фонари мы погасили, и все же, прижавшись к стеклам, люди в домике упорно пытались разглядеть нас.

Патрули еще не были отозваны. Связной, посланный за мной Трепинским, по-прежнему сопровождал нас.

Стало быть, «Гека» увели в другое место. Никогда не выходит так, чтобы точно по плану. Но важно, чтоб в изменившихся обстоятельствах решения принимались разумные. Трепинский действовал правильно. Его ни в чем нельзя упрекнуть.

Мы двинулись по тропинке вдоль берега. Тропинка петляла, местами нависая над самой водой. В любую минуту мы могли скатиться в реку.

Минут через десять мы сошли с нее и пересекли луг с высокой травой и редкими деревьями. За лугом была дорога, но мы и ее пересекли и полезли вверх по каменистому склону. А дождь все лил да лил… Грозным барометром оказалась нога полковника!

На вершине холма лежало поле созревающих хлебов, оно терялось в темноте. Потом мы стали спускаться в какую-то ложбину — правда, не очень удаленную от реки. На противоположном склоне ложбины поднималась невысокая скала. Явственно слышался какой-то шум: то журчал ручей, вздувшийся от дождя. У подножия скалы кто-то подавал нам знаки фонариком. Мы перешли через ручей — вода доходила до колен — и очутились в месте, куда вряд ли кто забредал даже и в светлый день.

Нас ждали четверо облепленных грязью мужчин. Пятый сидел на земле, скрестив ноги.

Это был агент ГК 12/37, «Гек». Руки его были связаны за спиной.

— Встать! — приказал пленнику один из конвоиров и, схватив его за шиворот, поднял с невероятной силой — то была, наверное, сила ненависти. Я навел фонарь на «Гека».

Он был невысок ростом, пожалуй, ниже любого из нас, зато гибок, как кошка, хотя теперь это можно было только предполагать. Широкие плечи, сравнительно маленькая голова. Через разорванный ворот рубашки виднелась голая шея. Очень мускулистая шея. Лет тридцать пять — сорок. На правом виске большой синяк — дело рук Трепинского.

Мокрые пряди недлинных каштановых волос свешивались ему на лоб, довольно плоский. Нос относительно крупный, тупой, с широкими ноздрями, одним словом, нос огурцом. Но неприятнее всего были глаза — маленькие, темные, слишком близко посаженные и словно затянутые какой-то пеленой. На свет эти глава смотрели неподвижно, они ничего не хотели говорить — но говорили именно об этом. Мутные какие-то глаза, мутные не от старанья ничего не видеть, как это бывает у куриц, а напротив, от желания уподобить слепым курицам всех тех, кто в них смотрит. Эти глаза выдавали скверную душу и натуру-предателя. Я отвернулся, Трепинский поднял портфель, лежавший на камне у подножия скалы. «Гек» опять сел.

— Стоять! — окрикнул конвоир, уже раз поднимавший его; на сей раз он буквально подбросил его вверх. — Все время садится!

— Тише, — мягко укорил конвоира Трепинский.

Из портфеля агента он вынул раскрытый нож, завернутый в два носовых платка. Обоюдоострое лезвие, сантиметров в двенадцать длиной, было окровавлено. «Гек» успел лишь один раз пустить в ход это оружие — в следующее мгновение Трепинский ударил его в висок рукояткой пистолета.

В портфеле «Гека» еще были пистолет и несколько других предметов, из которых меня больше всего заинтересовали три поддельных паспорта. Я стал их рассматривать; Трепинский держал портфель таким образом, чтоб документы не намокли. Дождь не прекращался. Не усиливаясь и не ослабевая, он лил с несносной настырностью.

В паспортах значились три разные, но все типично чешские фамилии. Стало быть, агент или сам чех, или по крайней мере хорошо говорит по-чешски.

— Он сказал, кто он такой? — спросил я.

— Нет. Впрочем, его не могли еще допросить, тем более что на какое-то время он был оглоушен.

Я подошел к нему ближе.

— Каким именем из этих трех называть вас?

— Все равно, — пробормотал он. — Сами выбирайте.

Более ясного ответа быть не могло.

Свет трех фонарей бил ему в лицо. Возможно, что после удара Трепинского у него еще кружилась голова. Его нос огурцом казался еще больше и безобразнее из-за соседства маленьких мутных глаз.

— Послушайте, — сказал я, — долгие разговоры мы сейчас вести не можем: дождь. Вы, вероятно, поняли, что мы вас поджидали. Удар ножом так и останется единственным вашим успехом, да и то, надеюсь, неполным. Вы зарегистрированы в группе ГК 12/37. Сюда вас послали убрать некоего Арнольда Фидлера, который стал опасен для вашего центра, так как обнаружил тайник на девятнадцатом километре. Дано указание ликвидировать этот «почтовый ящик», и вы должны проверить, сделано ли это, а если нет, то каким-либо образом организовать его ликвидацию. Далее вы должны встретиться у профессора Коларжа с Августом Майером. Август Майер встревожен и потому спрятал рацию, с помощью которой связывался с вашим центром позывными «ГР-2».

Взгляд «Гека» уже не был мутным. С глубоким изумлением старался он разглядеть в свете фонарей мое лицо; глаза его стали двумя яркими коричневыми точками без глубины.

— Это так? — строго спросил я.

По лбу его, по носу, по подбородку стекала вода. Он двинул плечом в инстинктивном желании стереть ее.

— Вытрите ему лицо, — распорядился я.

Это сделал Трепинский — шапкой, которую вынул из портфеля «Гека». При этом он не коснулся синяка на виске агента. Тот беспокойно тряхнул головой, и Трепинский той же шапкой зачесал ему мокрые волосы назад. Агент молчал.

— Я скажу вам, откуда мы все это знаем, — продолжая я. — Сведения эти совершенно секретны. Из всей вашей организации одному вам можно раскрыть их, потому что вы уже не вырветесь из наших рук.

Тут я кратко изложил ему суть операции «Зет-58». Он отозвался на мой рассказ хриплым голосом — и даже с некоторым восхищением:

— Черти! — и съежился, побежденный.

— Явившись к профессору Коларжу, вы должны были назвать пароль, — резко проговорил я.

Он облизал губы.

— Ладно, хватит разговоров. Идиоты, послали меня в западню… Да берите их хоть всех! С какой стати мне одному расплачиваться? Пароль для Коларжа вот какой: «Привет от Адели». На это вы их подловите. Без этого пароля из виллы откроют огонь, и никого вы не возьмете. И дайте мне сесть, плохо мне!

У него действительно подламывались ноги. Его опустили, и он тяжело сел на землю. Я повернулся к Трепинскому. Фонари мы погасили. Моя батарейка уже почти совсем разрядилась.

Небо над невысокой черной скалой стало чуть заметно светлеть. Начинался серый рассвет. Дождь лупил по-прежнему. На мой взгляд, нога полковника перестаралась.

Теперь надо было увезти «Гека».

— Все готово, — заявил Трепинский, который только теперь снова нашел свой обычный официальный тон. — Отсюда довольно легко добраться до излучины реки. Там привязана рыбацкая лодка. Возьмем ее, чтоб не возвращаться мимо дома перевозчика к мосткам. Я послал человека подготовить эту лодку для переправы. Оттуда задержанного доведут до дороги, куда уже скоро вернется наша машина. Правда, лодка мала, возьмет не более четверых.

— Увидим.

Мы двинулись в путь. В густой роще, покрывающей склон, мы снова зажгли фонари — без них трудно было не натыкаться на деревья. С мокрых веток скатывались на нас капли, ноги путались в высокой траве. Еще гуще трава была там, где склон переходил в низкий пустынный берег. Тускло поблескивала речная гладь. В низине на другом берегу лежал легкий туман. Дождь почти перестал, теперь только слегка моросил, словно небесной влаге уже просто негде было уместиться. Рассветные сумерки еще никак нельзя было назвать дневным светом. То была какая-то бесцветная муть, в которой все предметы выступали расплывчатыми силуэтами. Мы разглядели лодку-плоскодонку и в ней согнутую фигуру: человек вычерпывал воду шляпой. У него был такой же жалкий вид, как и у всех нас. Он сказал, что оставшаяся в лодке вода не помешает ей держаться на воде. Весел не было, и он сломал молодую березку, чтобы использовать ее в качестве шеста. Он считал, что река здесь не глубокая, а течение не очень сильное и лодку не снесет далеко.

— Он в этом деле понимает, — заметил Трепинский, — Недаром занимается гребным спортом.

Рекомендация не очень убедительная: грести-то нечем!

Нас было девять человек.

— Сначала я переправлюсь с ним один, на пробу, — заявил я. — Лодка вернется, возьмет арестованного и двух конвоиров. Они же заберут с собой и портфель. Таким образом, на том берегу нас будет четверо. Мы пойдем по направлению к пляжу и подождем машину, которая отвезет задержанного. Шофер машины позаботится, чтобы на всех паспортах «Гека» фотография была заменена моей. Для этого в Управлении уже все подготовлено, сделают за несколько минут. Шофера с паспортами я буду ждать в «ставке». А вы постепенно снимайте патрули.

— Есть! — сурово отозвался Трепинский.

— Надо спешить, — прибавил я. — Туман начинает редеть. Вы пока подумайте, куда подогнать машины для людей. Конвоиры передадут нам ваше указание. Во время переправы задержанный будет лежать на спине на дне лодки.

Я сел в лодку. Наш мастер по спортивной гребле отважно схватился за шест. Однако действовал он им весьма ловко, толкая лодку наискось против течения, чтоб ее меньше сносило. Мы благополучно добрались до берега, хотя местами самодельный шест погружался так глубоко, что гребцу приходилось чуть ли не ложиться грудью на борт, причем вся верхняя часть его тела оказывалась за пределами нашей утлой посудины.

Выйдя на берег, я взялся за конец шеста, а он, держа другой конец, крепко уперся ногами в дно лодки. Таким манером я отбуксировал его немного против течения, и он пустился в обратное плавание. Окутанный легкой туманной дымкой, он представлялся мне этаким Хароном, перевозчиком душ умерших через реку Стикс в подземное царство.

И опять надо было ждать. Небо, всю ночь затянутое, теперь светлело, дождь совсем перестал, зато сгустился туман над рекой. Я прошел вдоль берега вниз по течению, напрягая слух. Меня била мелкая дрожь — от холода и беспокойства. Казалось, от одежды поднимается пар. Лицо неприятно свербило. Комары, видно, разукрасили меня на славу. Закурить я не мог: взял с собой сигареты в обычной бумажной пачке, и она, конечно, совсем размокла; с огорчением я выкинул ее.

Наконец до моего слуха долетели всплески. Наш Харон в белой, почти непроглядной каше тумана безошибочно и гордо переправил вверенные ему души, одна из которых была черной.

— Мне велено остаться на этом берегу, — сказал он.

— Конечно! — отозвался я. — Вы пойдете с нами, потом вернетесь на тот берег по мосткам.

Оба конвоира помогли связанному «Геку» выбраться из лодки; вытащив ее на берег, мы не мешкая двинулись вверх по течению.

Речная пойма тонула в тумане. Видимость была не более чем на десять шагов. Туман, конечно, не мог долго держаться у самой земли, но пока он лежал даже на асфальтированной дороге, проходившей километрах в двух от реки, и это, несомненно, задерживало нашу машину.

«Гек» то и дело спотыкался, мы его подгоняли. Он запротестовал было, но вместо ответа услышал лишь более строгий окрик. Мы не могли считаться ни с его усталостью, ни со своей собственной. Когда мы достигли пляжа, туман начал редеть, подниматься. Обойдя пляж и автостоянку, мы выбрались на грунтовую дорогу. Раннее утро было тихим, все вокруг застыло, словно скованное не сном, а смертью. Только неприютные воды реки медленно ползли вперед. Туман незаметно испарялся, вокруг светлело.

Я радовался, что мы продвигаемся уже быстрее, — нас ждала приятная встреча. Едва вышли на грунтовку, увидели машину: она скакала по ухабам навстречу нам, буксуя, разбрызгивая грязь и воду из луж.

Машина была другая — водитель тот же. Еще издали он дал два коротких сигнала и, остановившись перед нами, выскочил из машины, крикнул поспешно:

— Докладываю! Скорее всего, жив будет. Главная опасность — много крови потерял. Почти вся она у меня в той машине, потому я и взял другую. Говорили что-то насчет переливания крови. Рана не столько глубокая, сколько длинная. Более точных сведений я не мог ждать.

— Достаточно и этого. Спасибо!

Оба конвоира поспешно сели в машину, поместив между собой «Гека». Наконец-то негодяй был более или менее укрыт от любопытства людей, которые могли оказаться здесь даже в столь ранний час. Состояние Лоубала его явно не интересовало. По моему знаку Харон, несший портфель шпиона, передал его водителю, которого я проинструктировал обо всем, что еще надлежало ему сделать;

— А с паспортами сюда пошлете другого шофера, — прибавил я. — Вы работали целую ночь.

— Да, но под крышей! — возразил водитель.

— Вам положено отвечать: «есть»!

— Есть, — буркнул тот.

— Ваш сменщик пускай остановится за железной дорогой. Там его будут ждать двое. Одному из них он отдаст обработанные паспорта и этот портфель со всем содержимым, перечень которого предварительно сделают в Управлении. Второму водитель сообщит, куда подъедут машины за остальными участниками операции. Тот в свою очередь доложит поручику Трепинскому, который даст дальнейшие распоряжения. Поезжайте! А вы — я обернулся к Харону, — найдите поручика Трепинского и попросите выслать на дорогу этих двоих. Я буду ждать у мертвого рукава реки. Ступайте!

— Есть! — откликнулся любитель гребного спорта и, четко повернувшись кругом, зашагал к мосткам.

Развернуть машину на узкой грунтовке было невозможно, и шофер повел ее задним ходом до асфальтированной дороги. Если ночью он вез раненого Лоубала осторожно, словно китайский фарфор, то теперь жал вовсю, бешено выворачивая рулевое колесо, когда машина буксовала, и вскоре исчез из глаз. Я не мог видеть, как он миновал переезд, но уверен — он перескочил через него, как лошадь через барьер. Я остался один, и меня объяла глубокая тишина. Посмотрел на небо. Облака светлели, их края уже позолотились и приобрели четкие очертания. Ура! Выйдет солнце, и я просохну. Этого уже достаточно. Я провел рукой по своему пиджаку модели «шпион» — ткань была еще влажной. Невольно почесал лоб. Свербило невыносимо.

Легкая молочная дымка держалась уже только у самой земли, словно огромная прозрачная вуаль.

Как можно быстрее я двинулся к «ставке». Вытащил из нагрудного кармана кусок шоколада в серебряной бумажке. На одной плитке шоколада человек может продержаться целый день. Шел я приблизительно в западном направлении, так что солнце должно было встать у меня за спиной. Но оно не показывалось.

Прогромыхал длиннейший товарный состав. На открытых платформах везли зеленые трактора. Поезжайте спокойно! — думал я. Мы уж вас в обиду не дадим… И почувствовал некоторую гордость — даже за свою комариную пытку.

Я уже подходил к «ставке», где мне предстояло провести еще немало времени среди мокрых кустов и травы. К собственному удивлению, я чувствовал себя бодрым. Только бы продержаться! На вилле профессора Коларжа мне понадобятся все душевные силы.

Я уже собирался раздвинуть кусты, скрывавшие мое убежище, как вдруг вижу: кусты-то раздвигаются сами собой, причем снизу и изнутри!

Понять не могу, с чего это я вообразил, будто там лев.

Но тут из кустов высунулась голова человека, несомненно стоящего на четвереньках, и у меня отлегло от сердца: разве львы носят очки?

— Это я, — успокоила меня голова, а тут и рука показалась, быстрым жестом приглашая меня. Я нырнул в кусты.

— Что вы тут делаете?! — сердито набросился я на Карличека.

— Тс-с! — тихо, но возбужденно отозвался он, — Жду вас. Вы же должны были сидеть здесь! Ну ничего, важно, что мы нашли друг друга. Еще ничего не упущено.

Он был мокрый и грязный — видимо, довольно долго пребывал в засаде.

— А вы почему здесь, а не там, где должны быть?

Карличек весело поморгал.

— А чего мне там торчать, — ответил он. — Семья без меня скучает… Ждать «Гека» нет нужды: кто знает, где его черти носят. Стяните патрули ближе к вилле, и вы его схватите — уж виллу-то он миновать не может, явись он хоть через две недели. Я выудил пароль у старого козла…

— Пароль я знаю, — все еще негодуя, перебил я его. — «Гек» схвачен. Поди уже к Праге подъезжает.

— И он выдал вам пароль?

— Конечно. Без всякого принуждения. Ему пришлось согласиться, что нам известно больше, чем ему.

— Что ж, поздравляю, — разочарованно протянул Карличек.

— Вам это неприятно? Что поделаешь. Ничего, заслуг у вас и так хватает. Я начинаю понимать, почему надпоручик Скала злится, когда вы откалываете разные штучки по собственной инициативе. Этого вы не должны были делать, могут возникнуть осложнения.

Карличек расстроился.

— Но это два таких важных словечка, что я подумал…

— Ладно. Говорю вам, пароль мне известен: «Привет от Адели».

— От кого?! — Карличек так и подскочил. — Так мерзавец подсунул вам какую-то Адель?! С ума сойти! Только произнесите «Адель» — и псина вам горло перегрызет!

— Почему?

— А потому, что ваш пароль неверен! Настоящий-то звучит так; «Привет от Габриеля!»

18

Нетрудно было решите, который пароль правильный, «Гек» мог обмануть меня. Коларжу обманывать не было смысла. Карличек явился к нему без всякого пароля, объявив просто, что должен встретиться у него с агентом ГК 12/37. «Гек» и я стояли друг перед другом врагами. Карличек в роли Майера и профессор Коларж ждали агента как союзники, в общем напряжении. Оба не знали агента в лицо. Он воплощался для них в пароле, который передал профессору, по-видимому, резидент. И оба полагались на этот пароль, поскольку Майер был в опасности, а вместе с ним в критическое положение попадал и Коларж.

— Волк, даже пойманный, все норовит укусить, — пробормотал Карличек и расчихался, хотя на нем был дождевик. На ветке куста висела его шляпа. Стало быть, он снарядился для экспедиции весьма предусмотрительно. Без шляпы с полями дождь заливал бы ему очки.

А что волки кусаются до последнего, тут он прав. Ложный пароль — это был второй укус нашего волка. Первый достался Лоубалу. Да, было бы противно здравому смыслу упрекать Карличека за то, что он по своей инициативе ушел оттуда, где должен был ждать меня.

— Дождь лупил всю ночь, — оживленно затараторил Карличек. — Сами понимаете, я подумал о вас…

Он вынул из кармана серебряный портсигар и раскрыл его. Заманчиво забелели два ряда сигарет. А в руках у Карличека появилась уже и зажигалка, которая действительно зажигалась, а не фотографировала.

— Наш брат обязан обладать талантом наблюдательности, — продолжал он. — Я знаю, у вас сигареты в бумажных пачках. Что должно было сделаться с ними в такую погоду? Прошу, угощайтесь, у профессора не убудет.

Без малейших угрызений совести я взял сигарету и разом забыл даже сырой холод, пронизывавший все мое тело.

Я наслаждался; по-моему, Карличек оказал мне куда большую услугу сухой сигаретой, чем настоящим паролем!

— Хорошо, Карличек. Ваши заслуги неоценимы. Но что скажет Коларж, узнав, что вы скрылись, да еще с портсигаром?

Он беспечно махнул рукой.

— Э, все ведь можно повернуть так, чтобы важно было не то, что скажет он, а то, что скажу я. А я сказал ему, что не могу сидеть у него без дела. Тут, говорю ему, мы с вами точим ножичек на поросеночка, который хрюкает неизвестно где, а того и гляди вовсе спрячется. Я, понимаете, веду себя при Коларже довольно грубо, мне это кажется наиболее подходящим тоном. А поросеночек, на которого мы точим ножички, — это «подозрительный Фидлер», как вы можете догадаться. Я должен передать «Геку» сведения о нем, а между тем вот уже почти двое суток, как я выпустил его из виду. Вот это я и предложил профессору к размышлению. «Гек» появится неизвестно когда, говорю ему. И если появится первым, прекрасно может меня подождать. А я пока гляну, что поделывает Фидлер. На дворе, правда, ночь и дождь хлещет, ну да я уж как-нибудь доберусь до Праги автостопом. К тому же неподалеку деревня. Одним словом, смотаюсь в Прагу и вернусь. И не бойтесь за меня, пан профессор, я человек осторожный. Дайте мне сигарет, говорю, может, кого угостить придется. Могло ли прийти в профессорскую голову, что я залезу в какие-то кусты?

Что ж, такое объяснение меня удовлетворило.

— И когда вы думаете вернуться к Коларжу?

— Прямо сейчас. У него там очень мило. Главное, комаров нет. Я там устроился с шиком. Коларж мне доверяет. А вообще-то он осторожный старикан. Постучался сосед, попросил одолжить опрыскиватель — профессор и в калитку-то его не впустил, через забор крикнул, что опрыскиватель поломался. Он даже доктора не впустил, тот раз в месяц — и совершенно зря — приходит осведомиться о здоровье столетней бабушки его жены.

Карличек снял с ветки свою шляпу.

— Приходите, когда вам будет удобно, — прибавил он. — Вас ждут. Но берегитесь собаки! Страшная зверюга. Да, а что касается письма, которое я вам послал…

Я удивленно глянул на него.

— Вы посылали мне письмо?!

— Ну да, через жену. Неужели не получили?

— Никакого письма я не получал.

Карличек почему-то просиял.

— Видно, моя жена рассудительнее меня — за исключением проблем воспитания детей. Пожалуйста, если это письмо все-таки попадет к вам в руки — не показывайте его товарищу Скале!

И Карличек юркнул в кусты, чтоб я не успел ни о чем его спросить. А я и не собирался. Чего бы я стоил, если б смысл записки Карличека остался для меня темным? Какого рода яд мог находиться в квартире Фидлера, я уже тоже понял — оснований для этого хватало. Но это дело следовало пока отложить, да, думаю, и Карличек не спешил бы сообщить мне свои выводы, если б не хотел для своего выступления на вилле Коларжа обрести душевное спокойствие, слегка отомстив Скале.

Я повернулся к солнцу. Оно стояло еще низко и с трудом отвоевывало себе место, с которого, исполняя свой долг, обязано было светить на весь мир, а главное — на меня. Уже летали птицы — где-то я слышал, что они поют и кричат ранними утрами только оттого, что им холодно. По железной дороге время от времени проходили поезда. Бурый дым паровозов заслонял слабенькое солнышко. На том берегу, вдалеке, показались первые люди.

Я представлял собой жалкую, облепленную грязью и насквозь промокшую фигуру с лицом, вспухшим от комариных укусов. Этак я привлеку к себе нежелательное внимание, когда пойду к дачам; надо бы двинуться отсюда прежде, чем обитатели, этих мест протрут глаза.

Впрочем, ждать мне пришлось не очень долго. Человек с портфелем в руке, в чистом штатском костюме (я мог ему только позавидовать) подошел ко мне и кратко отрапортовал, что все в порядке: задержанный доставлен куда надо, участники облавы уехали и так далее. Только состояние Лоубала еще внушает опасения, Более подробный медицинский бюллетень — завтра.

Я заглянул в фальшивые паспорта «Гека». Теперь в них красовалась моя физиономия.

По дороге к дачам я никого не встретил. Только в одном из проулков, заметив старуху, свернул, чтоб не попасться ей на глаза. Мне надо было пройти почти весь поселок — вилла Коларжа стояла в самом конце его, вернее, в самом начале, ближе всех к железной дороге. В двадцати шагах от решетчатых ворот ограда поворачивала под прямым углом и тянулась вдоль пустыря, так что сад Коларжа не соседствовал с другими садами.

Я нажал на кнопку защищенного крышечкой звонка. И еще не отнял пальца, как уже откуда-то большими скачками примчалась овчарка — сильный, злобный зверь с оскаленной пастью и глазами, налитыми кровью. Она не лаяла, она издавала грозное горловое рычание. Встав на задние лапы, она пыталась просунуть морду сквозь решетку. Ростом она была чуть ли не по плечо мне.

Сквозь редкие прутья я разглядел застекленную веранду, к пяти ступенькам ее каменного крыльца вела дорожка метра три шириной, отделяя альпийскую горку от лужайки с фруктовыми деревьями.

На грозный рык собаки дверь веранды открылась, в проеме встал худощавый высокий пожилой человек в полосатом халате. Совершенно белые густые волнистые волосы над красивым лбом, элегантно подстриженная седая бородка и розовое лицо с правильными чертами придавали ему солидный вид. Остановившись всего на мгновение, он стал спускаться по ступенькам.

Все его движения были театральны и внушили мне подозрение, что он не так уж спокоен, как хочет казаться. Розовый цвет лица, особенно заметный по контрасту с белыми волосами, возможно, был признаком скрываемой тревоги.

Он окликнул пса глухим повелительным голосом. Овчарка моментально перестала бесноваться, подошла к хозяину, только все еще не спускала о меня ненавидящего взгляда желтых глаз.

Профессор Коларж — а в том, что это был именно он, я не мог ошибиться — медленно приближался к калитке. Но вот он заговорил со мной тоном, каким разговаривают только значительные особы:

— Что вам угодно?

У меня все-таки еще оставались некоторые сомнения относительно пароля.

— Привет вам от Габриеля, — мрачно вымолвил я.

Достойный старец без спешки и без видимой заинтересованности кивнул. Вынул из кармана ключ, открыл калитку. Поблизости никого не было. Когда калитка приоткрылась, я вынул пистолет, холодно заметив Коларжу:

— Надеюсь, вы не хотите лишиться своей собаки.

— Ничего не бойтесь, — ответил почтенный профессор.

Пистолет я, однако, не стал прятать.

— Прошу! — Коларж величаво повел рукой, запирая калитку.

— Идите вперед, — сурово приказал я.

Он отослал пса. Овчарка прижала уши и хвост и побрела мимо альпийской горки куда-то за дом.

Мы поднялись на веранду размерами с хорошую комнату. Перед угловой скамьей стоял стол. Налево была прихожая, через которую мы проследовали внутрь дома, миновав открытую дверь в кухню. Там, насколько я мог заметить, никого не было. Из дальнего угла продолговатой прихожей вела наверх деревянная лестница, но мы до нее не дошли. Профессор остановился перед закрытой дверью, открыл ее и снова вежливым жестом хотел пропустить меня вперед.

— Идите, идите! — сказал я. И вошел следом за ним, держа в одной руке портфель, в другой — пистолет. Мы очутились в темноватой гостиной: окно было широкое, но снаружи его заслоняло большое пышное дерево. Обстановка здесь была несколько старомодной. Круглый обеденный стол стоял посередине.

Я вложил пистолет в кобуру: за столом сидел беззаботный Карличек в домашней куртке, без сомнения с чужого плеча, потому что на нем она казалась халатом. Рукава он подвернул сантиметров на десять, чтоб не мешали. Карличек завтракал. Перед ним стоял поднос с чайником и сахарницей. В левой руке он держал кусок ватрушки, в правой — чашку. На хрустальном блюде оставалась уже только половина большой круглой ватрушки — правда, «Майеру», возможно, помогал и профессор, хотя второй чашки я не увидел.

Невероятная беззаботность Карличека безошибочно указывала мне на положение дел. Волноваться нечего, все идет хорошо.

— Вам привет от Габриеля, — произнес профессор.

— Mein Gott[9]! — вскричал Карличек, быстро отодвинув чашку и отложив остаток ватрушки. — А вы сказали, это газеты принесли…

— Газеты будут позже, — сдержанно ответил хозяин дома.

Карличек встал, протянул мне руку. Я притворился, что не заметил, и только оглядел его свысока. В куртке профессора оп выглядел шутом гороховым.

— А мы вас сегодня уж и не ждали, — непринужденно затараторил он. — Как доехали? Отвратительная погода, правда? То-то у вас такой видик… И какая-то сыпь на лице… Вот это зря. Himmelherrgott[10]! Это как отличительная примета…

Видимо, привычка всуе поминать имя божье казалась Карличеку неотъемлемой чертой образа Майера.

Я не ответил. Угрюмо хмурясь, подошел к креслу возле окна и сел без приглашения. Портфель поставил на пол у ноги.

— Покажите документы, — буркнул я.

— Только взаимно, — быстро ответил Карличек, вытаскивая из заднего кармана брюк поддельный паспорт. — Я ведь тоже не знаком с вами, mein Herr[11]!

Мы разыграли перед профессором этюд с паспортами, и Карличек, довольный, вернулся к недоеденной ватрушке.

— Не нравится мне ваша сыпь, — сказал он и снова прибавил свое присловье. Я злобно глянул на него.

— Хватит трепаться, — предостерегающим тоном выговорил я. — Со вчерашнего вечера мне пришлось прятаться у реки. Комары искусали.

— Is etwa andres[12], — отозвался Карличек. — Ну ничего, у профессора найдется какое-нибудь средство…

— Мазь, — деревянно выговорил Коларж и величественно выплыл из комнаты.

Едва он вышел, Карличек попытался было носом показать мне на ватрушку, да чихнул и вынул чистый носовой платок, на котором я, кажется, разобрал монограмму владельца виллы. Половинка ватрушки на блюде уже утратила первую свежесть, но запах ее показался мне еще восхитительнее, чем аромат булочек пани Ольсецкой.

— Ешьте, если голодны, — сказал Карличек. — Может, желаете яичницу с салом или ветчиной, только скажите. Профессор обязан вас ублажать. Платит за все резидент, с которым я, к сожалению, незнаком. Сам-то профессор не стал бы делать тайны из его имени, да резидент заставляет. Он не со всяким беседовать согласен.

— Плевал я на него, — заявил я.

Поднявшись с кресла, я подошел к столу, твердой рукой взял с блюда кусок ватрушки и разом откусил половину.

Вернулся профессор с желтым тюбиком в руках. Карличек взял тюбик, внимательно осмотрел, говоря при этом;

— Помнится, мои родственники в Берлине предпочитали черный кофе. Как вы насчет черного кофе, mein Herr?

Я упрямо молчал.

— Сейчас приготовлю, — машинально предложил профессор. — Жена еще спит…

И он снова удалился профессорской походкой.

— Also[13]! — вскричал Карличек. — Мужчины готовят кофе лучше, чем дамы. Дамы питают врожденную склонность к бурде с молоком и с пирожными. Позвольте-ка…

Он выдавил из тюбика коричневатую мазь и искусными движениями нанес мне на лицо множество коричневых точек. Покончив с этим, он выбежал из комнаты, а я снова принялся за ватрушку. Но Карличек тотчас вернулся, неся зеркало размером с газетную полосу. Оно, видно, висело в прихожей, заслоненное одеждой, и я его не заметил. Карличек поднес зеркало к моему лицу — оно было в крапинку, как косточки домино, и ко всему прочему вылезла щетина.

— Уберите! — взорвался я.

Карличек отставил зеркало в уголок.

— Вам надо привести себя в такой вид, чтоб не противно было самому на себя смотреть, — изрек он. — Примите ванну, профессор даст вам чистое белье.

— Плевать я хотел, — мрачно высказался я.

— Нет, нет, примите. В таком виде нам нельзя показываться на люди. И женщины в доме — кроме жениной бабки — скоро встанут, обед-то все равно готовить придется, не сидеть же нам голодными. Профессорша простирнет и выгладит вам рубашку. Ее мамаша тоже не зря небо коптит — еще довольно сносно картошку чистит, я сам видел.

— Плевал я на картошку.

Это милое выражение я успел еще раза три пустить в ход до того, как мы услышали звонок в калитку и лай овчарки. Карличек так полно вжился в образ, что схватил меня за локоть, выбив у меня из рук кусок ватрушки.

— Скорей, пистолет! — прошипел он. — Живыми не дадимся…

Хотел было я посоветовать ему не доводить комедию до гротеска, да не решился.

— Наверно, газеты принесли, псих несчастный! — огрызнулся я только, затолкал упавший кусок ватрушки ногой под стол и взял другой.

Явился профессор с двумя чашками черного кофе — для меня и для себя. Сказал, что звонил действительно почтальон. Потом он взял с буфета пачку сигарет, зажигалку, уже знакомую мне, положил на стол и пододвинул ко мне пепельницу.

То ли из-за этих услужливых действий, то ли по другой какой причине, но он утратил выражение достоинства и выглядел теперь просто чопорным — быть может, прикрываясь этой чопорностью, как щитом, от Карличека, который явно его ни в грош не ставил. Вдобавок профессор довольно-таки неприятным образом смахивал теперь на привидение: краска сошла с его лица, он побледнел, вернее, побелел даже. Подсев к столу, он закурил, дал огня и мне, затем, помешивая ложечкой свой кофе, произнес нечто вроде тронной речи. Вне дома голос его звучал глухо, здесь же казалось, что он исходит из дырявых легких.

— Я предоставил вам возможность без помех встретиться в моем доме, — сказал он. — Но это и все, господа. Однако боюсь, не слишком ли долго придется мне укрывать у себя пана Майера. Я, господа, не активно действующее лицо. В мои обязанности входит только осведомлять надлежащие инстанции о положении дел и передавать вам директивы. С вашей миссией, сударь, — повернулся он ко мне, — я не имею ничего общего и, строго говоря, не должен бы о ней и знать. Надеюсь, вы располагаете другим убежищем, как все эксперты из-за рубежа. Мне было бы желательно, чтобы пан Майер мог разделить с вами это убежище, если только пан Майер не решится вернуться в свое прежнее жилище…

— Не ставьте нам условия, — грубо перебил я его.

— Я просто напомнил вам род моей деятельности, — спокойно возразил профессор. — Государство назначило мне пенсию, размеры которой никак меня не удовлетворяют. Поэтому я немножко прирабатываю. Следовало бы обеспечить меня в старости получше, чем скудной профессорской пенсией. Но моя деятельность имеет пределы, господа, ибо я не слишком корыстолюбив и, будучи специалистом в области экономики, в состоянии оценить размеры возможной опасности. Пределы эти я точно установил, господа, и не переступлю их, если вы потребуете от меня более рискованных шагов.

— Не могли бы вы помолчать, профессор, — оборвал его Карличек, не забыв присовокупить проклятие. — Чего вы, черт побери, боитесь? Ничего рискованного мы от вас не требуем, Herrgott!

— Мы присутствуем на рабочем обсуждении убийства, — полемическим тоном возразил ему Коларж. — Ни в чем подобном я еще до сих пор участия не принимал.

— А мы и не просим вас участвовать, — отрезал Карличек. — Можете вообще оставить при себе ваш совещательный голос. Достаточно, если вы будете внимательно слушать.

Карличек нацедил себе в чашку остывшего чая, чуть покрепче того, который умел готовить ему Гонзик Тужима.

— И пожалуйста, не раздражайте меня, — добавил он энергично. — У меня вспыльчивый характер! — Он подвернул рукава. — Дело стоило мне слишком больших трудов, и я имею право требовать, чтоб никто не мешал мне своей болтовней. Я изложу вам все по порядку, сначала, но вы-то должны понимать, что мне пришлось начинать с конечного результата и самому делать умозаключения о том, что ему предшествовало. Умозаключения! Уголовный розыск до сего дня шарит вслепую. А я все распутал.

— А мне на это плевать, — прибег я к своему речению. — Скажите мне коротко, где я найду Фидлера, и все дела.

— Слишком просто вы на это смотрите, mein Herr! Там, где сейчас находится Фидлер, вы с ним ничего не сделаете. Терпение! Во-первых, вы еще даже не обсохли, а во-вторых, физиономия у вас словно в оспе. Фидлеров двое. Отец Бедржих и сын Арнольд.

— Который из них нужное нам лицо?

— Отец. Бедржих.

Получив столь неожиданную информацию, я, в роли неосведомленного убийцы, мог только кивнуть.

— Бедржих Фидлер работал на английскую разведку, — продолжал Карличек. — То есть на наших конкурентов. Я пришел к такому умозаключению на основании знакомства с его прошлым и с его характером. Сейчас я не стану об этом распространяться. Его сын Арнольд как-то дознался о деятельности папаши. Мальчишка был избалован, и вот он выкрал у папочки какие-то документы и начал грубо его шантажировать. Документы эти изобличают шпионскую деятельность Бедржиха Фидлера и секретаря английского посольства Элизабет Госсарт, с которой наш пан профессор, вероятно, знаком. Догадаться о связи этих двух лиц способен даже ребенок. Сын Арнольд — мерзавец.

— Чего-то вы тут напутали, — угрюмо заметил я. — По тому, что вы сказали, плевать мне на папеньку, а заняться я должен сыночком.

— Заняться вы не можете ни тем, ни другим, — с очаровательным лукавством улыбнулся Карличек.

— Это почему?

— Потому что оба мертвы.

Я потянулся за новой сигаретой. Я начинал опасаться, как бы Карличек и впрямь не напутал. Профессор слушал очень внимательно.

— Значит, кто-то уже выполнил эту работенку? — спросил я.

— Случайность. — Карличек пожал плечами. — Чистая случайность.

— Не верю я в случайности!

— А я верю! — смело соврал Карличек. — Я поклоняюсь случайности, как божеству. И вы не можете наплевать на случайность. Представьте: Арнольд Фидлер случайно как-то в пятницу покупает шкаф, а когда требует у отца денег, чтоб заплатить за этот предмет — и еще за другие предметы, много денег, — у отца, случайно, денег не оказывается. Потому что отец, случайно, уже понял, что так продолжаться не может. Папенька надрывался, снимая на микропленку всякие там военные и прочие объекты, а сыночек отбирал у него весь заработок. Папенька эгоистом не был, но заявил сыну, что покончит с этим занятием. На это сынок ответил, что тогда он его выдаст. Папенька упрашивал, говорил, что все равно сын не сможет кормиться этим вечно, советовал наконец-то взяться за что-нибудь приличное — в общем, просто обозлил Арнольда своими советами. Ей-богу, выдам, говорит, ступай снимать, старик, ты меня еще не знаешь! Арнольд грозил анонимным доносом. Он рассчитал, что отец его любит, а следовательно, покорно примет последствия доноса и не станет упоминать о сыночке, чтоб и того не посадили. И вообще, мерзавец считал, что отец не осмелится оставить его без денег и лишить всех удовольствий. Не удивляйтесь, meine Herren, характер есть характер…

— Прошу прощенья, пан Майер, откуда вам все это известно? — довольно сухо осведомился Коларж.

— Я объясню, потерпите немного. — Карличек смело и самоуверенно смотрел на нас сквозь свои очки. — Так вот. Арнольд Фидлер припрятал где-то документы, которые могли скомпрометировать не только отца, но и Госсарт. Быть может, паршивый мальчишка пытался добраться и до нее — или папаша в отчаянии пожаловался ей. Теперь из осторожности следовало на время прекратить разведдеятельность, а старый Фидлер совсем потерял голову, которая и всегда-то была у него не из крепких. Представьте только этот ужас: человека шантажирует родное дитя! Неудивительно, что старик не находил выхода, что такая жизнь сводила его с ума и что будущее такого сына представлялось ему в самом черном свете. Он не разумом понимал это, он просто чувствовал, что все полетело к чертям. Сын его ужасал, как некое грозное божество. Но отец тем не менее любил его и в конце концов сказал себе, что эту погибшую душу все равно не исправишь и что, пожалуй, лучше всего будет отправить сыночка на тот свет.

— Странно! — без всякого удивления заметил Коларж. — Я бы скорее ожидал, что он решится на самоубийство.

— Да нет же, черт возьми! — вскричал Карличек. — Два часа вам объясняю, а вы все в толк не возьмете! Эмоциональный героизм трусов заключается не в самоубийстве. Самоубийство — просто удобное средство бежать от всего. Или вы не помните, что покойнички лежали себе как ни в чем не бывало, даже когда на кладбище сыпались американские бомбы? Где же была бы отцовская забота о будущем сына, если б старик покончил с собой? А это черное будущее грозно надвигалось, вот Фидлер и преградил ему путь актом величайшего героизма. Ну, поняли теперь, черт вас возьми?!

Коларж посмотрел на меня.

— Не понимаю, в какой мере это касается вашего задания.

— Тогда я напомню вам о мотоцикле на девятнадцатом километре! — взорвался Карличек. — Могли бы уже сообразить! Неужто не поняли вы сущности ремесла Арнольда Фидлера? Шантажировать-то можно ведь не только английских агентов!

— Так он и вас шантажировал?

— Наконец-то смекнули! ДА!

— Что-о?! — угрожающе протянул я.

Возмутиться тем, что кто-то осмелился шантажировать «нашу» разведку, было, пожалуй, единственным, что я мог себе позволить в роли агента ГК 12/37.

Карличек выдержал мой убийственный взгляд, не моргнув глазом.

— Спокойно! — бросил он мне. — Теперь вы не удивитесь тому, что я начал выслеживать Арнольда. Я познакомился с его отцом, а тот был уже так удручен, что договориться с ним не составляло труда. Нас сблизили затруднения, которые чинил нам обоим его сволочной парень, — как будто ясно? Старик бегал из угла в угол, стонал: «Я разрублю этот узел, я должен довести это до конца, это не человек, это дьявол, ему нет места на земле, для него же лучше исчезнуть…»

То, что рассказывал сейчас Карличек, было одной, из его «дедукций», очень подходящей в данном случае для достижения нашей цели. Карличек строил ее на фактах и на знании характера Бедржиха Фидлера, и еще — на теории о героизме трусов, в которую я не раз вынужден бывал поверить.

— Уж не договорились ли вы с Фидлером убить шантажиста? — с деловитой невозмутимостью спросил профессор.

— О нет, — строго ответил Карличек. — Это старик взял на себя. Но я уже научился разбираться в нем, я делал выводы, обдумывал и наблюдал. — и так я пришел к своим умозаключениям, понимаете? А так как я общался с Фидлером, то далеко обогнал уголовный розыск, который ковылял вслед за мной. Не сомневайтесь, я вовремя отошел в сторонку. Когда Арнольд Фидлер исчез, я тотчас смекнул — это уж навсегда. Он не являлся больше ко мне за денежками. А папочка как-то путался в объяснениях. Это было в понедельник вечером. Он сказал, будто утром того дня Арнольд якобы перевез к себе на дачу шкаф… Я похлопал старика по плечу, да и говорю: «Я-то знаю, что мне думать, пан Фидлер, бросьте-ка ваши объяснения, Herrgott! Короче, все теперь хорошо, и вы меня больше не увидите».

Карличек приготовился чихнуть, но у него не получилось. Он утерся носовым платком и продолжал, обращаясь уже к одному Коларжу:

— Арнольд добыл материалец, профессор, который находится сейчас в некоем укрытии. Если этот материал обнаружит кому не следует — подставит подножку не только английской, но и нашей разведке. Ну, и вы пострадаете вместе с нами. Сами сядете за решетку, и пропала ваша вилла вместе с собачкой.

Лишь теперь профессор несколько обеспокоился.

— А сейчас, дьявол вас побери, следите внимательно, как я все это обосновываю, — продолжал Карличек. — Случается, что вполне достаточно понять значение ну, скажем, пригоревшего молока… В воскресенье Фидлер зашел в комнату сына, заткнул вытяжную трубу газового отопления, которым, естественно, летом не пользуются, и открыл кран. Главный кран, на газовом счетчике в прихожей, оставался закрытым. Вечером Арнольд вернулся с дачи. Разговаривал он с отцом или нет — это уже ничего не меняло. Арнольд заснул здоровым сном. Окно у него было закрыто, хотя бы потому, что перед домом меняли трамвайные рельсы. Старик открыл кран у счетчика и отправился погулять. Молодой Фидлер надышался газа, и к утру с ним было покончено…

Так вот он, яд, который только и мог найтись в квартире Фидлера! Я молчал. Молчал и профессор.

— Под утро старый Фидлер открыл окна, двери и проветрил квартиру. Краны он, конечно, все завернул. А чтобы совсем отбить запах газа, он дал основательно пригореть литру молока. И в понедельник вечером на столе лежала записочка от уборщицы: «Пан Фидлер, смотрите повнимательней, когда кипятите молоко, всю кастрюлю испортили». Я кинул глаз на газовый счетчик и говорю ему: «Пан Фидлер, кажись, нынче ночью вы извели слишком много газу, на счетчике, знаете ли, сразу сказывается, если топить всю ночь, а ведь на дворе-то лето!» Он ужасно потерялся, но все-таки собрался с силами и сказал: «Что за глупости!» Тогда я ему говорю: «Смотрите же, пан Фидлер, если ваш сын не приедет в магазин за шкафом, это будет вторая беда». Больше я с ним разговаривать не стал. И как бы вы думали, meine Herren, каким образом исчезло тело Арнольда Фидлера?

Он окинул нас торжествующим взглядом и сам ответил:

— Я лично думаю о шкафе. Его доставили на квартиру Фидлеров, и там он был превращен в гроб. Потом его, с трупом Арнольда, куда-то увезли и устроили тайные похороны:

— Кто увез? — спросил профессор. — Вы употребили множественное число…

— Конечно, — лукаво ответил Карличек. — Один старый Фидлер с этим не справился бы.

— Все это хорошо, — насупился я, — но чего ради я тогда сюда тащился? Плевать мне на все дело, коли об этом позаботился родной папенька, да и сам потом дуба дал.

— Ваша потрясающая гипотеза довольно неправдоподобна, — заметил профессор без малейших признаков каких-либо эмоций.

— Да нет, правдоподобна, — махнул рукой Карличек. — Не надо мыслить так холодно, профессор. Вы не знали старого Фидлера. Вся эта история, в сущности, не что иное, как естественное завершение античной трагедии.

— Нельзя ли без ученостей? — буркнул я.

— Ах вы, простые души! — тряхнул головой Карличек. — Не умеете делать выводы! Вам вот ни за что не догадаться, где спрятал Арнольд эти документы, верно?

— Да ведь и вы не знаете.

— А вот и нет! Знаю! Мне только руку протянуть…

Тут уместно было от души пожалеть, что наш полковник не слышит Карличекова нахальства. А то бы он загорелся не только увидеть, но и пощупать его.

— Что же вы предлагаете? — несколько озадаченно спросил Коларж.

— Вы посетите нашего резидента и Госсарт, — с великолепным апломбом ответил Карличек. — Передадите им все, что услышали от меня. Вам нетрудно будет уговорить их встретиться с нами. Только не по отдельности с каждым, а с обоими вместе. Я продам им документы за известную сумму, раз и навсегда.

Я постарался изобразить как можно более гнусную ухмылку:

— Стало быть, собрались шантажировать вместо Арнольда Фидлера?

— Но на высшем уровне, — парировал Карличек. — Не думаю, чтобы вас это шокировало, mein Herr. Иной раз и чужой идеей воспользоваться не грех. Арнольд Фидлер довольствовался тем, что обирал мелких сотрудников. Тех, верхних, он побаивался. Вас я беру в долю. Получите денежки задаром.

— Вы сказали, — в каком-то нетерпении встрял профессор, — что донос Фидлера коснулся бы и меня. Ну а вы как? Решитесь на разоблачение, если шантажируемые лица откажутся выкупить документы? У вас ведь нет и тысячной доли той надежды выйти сухим из воды, какую имел сын Фидлера.

Карличек отхлебнул остывшего чая и выпятил грудь.

— Mein Herr, — сострадательно ответил он, — как плохо работает ваша мысль! Уж не говоря о том, что для них-то это куда важнее, чем для меня, я не стану сам обращаться лично к покупателям документов.

— Тогда я не представляю себе…

— А вы представьте себе этого джентльмена, — Карличек показал на меня. — На него можно положиться. Сидите, mein Herr! Я предлагаю вам приличный процент с прибыли. Вы ведь не зависите ни от той, ни от другой резидентуры, и отступление за рубеж у вас заранее подготовлено. Или нет?

— Подготовлено, — глухо ответил я.

— Вот и славно! — Карличек потер руки. — Надеюсь, дорогой профессор, и вы не захотите остаться с пустыми руками. Как вы смотрите на двадцать процентов, а? А мы с этим джентльменом поделили бы остаточек, ровным счетом по сорок процентов на брата.

Молчание — знак согласия. Я промолчал. Но профессор, внимательно разглядев свою чашку, заговорил:

— С вашего разрешения, господа, я рассчитаю общую сумму. В валютных операциях я разбираюсь и поэтому могу уберечь вас от занижения запроса. Как специалист в области экономики я в состоянии прикинуть и размеры фондов, находящихся в распоряжении резидентур.

Тем самым профессор Коларж стал нашим верным союзником, ибо явно принадлежал к тому типу людей, для которых личная выгода — святое дело. А посему настало время задать ему и кардинальный вопрос.

— Отлично! — в восторге воскликнул Карличек. — Наш-то резидент в состоянии заплатить больше, чем Госсарт, не так ли? Да, кстати, как его зовут, этого хитреца, коли уж мы так славно сговорились против него?

— Будет на пользу делу, — спокойно и без колебаний ответил Коларж, — если его анонимность будет нарушена и вы сможете поразить его тем, что знаете его имя. Ибо в этом случае мы сможем даже несколько повысить цену. Это советник посольства мистер Фредерик Дингль.

19

Вряд ли нужно напоминать все факторы, на которых строилась «дедукция» Карличека. Нелогичным в ней было лишь то, что он игнорировал роль Гадрабы. Если верить изложению дела, данному Карличеком, Гадраба никак не участвовал в действиях, в которых мы его подозревали, а между тем он, без всякого сомнения, солгал, что Арнольд заходил в субботу в ателье! Нашей идее шантажировать резидентов с целью поделиться добычей мы собирались посмеяться позже. Что касается Коларжа, то он вполне правильно рассудил, что вследствие «продажи» документов он и сам избавится от всех забот, да еще и подработает. И при этом не подвергнется никакому риску, напротив, останется при добросовестном исполнении своих «обязанностей». А Вера Климова… Тут мне вспомнился отчет Скалы: Госсарт заявила ему, что гостей выпускают отнюдь не через черный ход. Она невольно проговорилась. Как только Вера вошла к ней, она дружески взяла ее под ручку — пойдемте, мол, дорогуша! Хотите встретиться со своим возлюбленным? Тогда поспешите! И ускоренным темпом выпроводила Веру именно через черный ход. А там ждала машина, и девушку увезли раньше, чем мы успели организовать наблюдение.

Если Арнольд Фидлер был соучастником отцовских преступлений, то Вера Климова была соучастницей Арнольдовых махинаций. Возможно, что Госсарт так ей все и изложила, и это возымело последствия.

Я небрежно повернулся к Коларжу:

— Ну ладно, устройте это как-нибудь. Собраться можно здесь. Я проведу день у вас. Уйду, как стемнеет. Майера могу взять с собой, так и вам будет приятнее. А вам лучше всего отправиться к резиденту и к этой, как ее, Госсарт еще сегодня.

— Вы правы, mein Herr, — одобрил меня Карличек. — Пускай профессор договорится с ними на любой день начиная с завтрашнего. Однако осторожность не помешает: можете вы гарантировать мне безопасность в вашем временном убежище?

— Так же, как и самому себе, — неприветливо ответил я.

— Этого достаточно. Благодарю. А вы, профессор, не могли бы еще до вечера договориться с этими паразитами? Тогда мы подождем вашего возвращения. Тем более что при свете дня нам нельзя отсюда выходить. Ваша мазь на лице пана устранителя слишком бросается в глаза. И пожалуйста, не меняйте ни словечка в том, что я вам рассказал. Они придут тем скорее, если будут думать, что сумеют припереть нас к стене. Относительно гонорара за ваше посредничество мы сохраним полную тайну — и сами договоримся о том, как действовать лучше всего. Ну и довольно об этом. Укажите, пожалуйста, где этот джентльмен сможет отдохнуть.

Профессор опять слегка порозовел.

— Вы удовольствуетесь общей спальней, господа?

— Ладно, черт возьми! — Карличек махнул рукой, которая мгновенно исчезла в слишком длинном рукаве профессоровой куртки.

Коларж поднялся во весь свой величественный рост, с достоинством двинулся к двери и повел нас в конец прихожей, к лестнице. Мы поднялись. Он открыл одну из нескольких дверей. За нею была просторная чистая спальня с двумя деревянными старомодными кроватями.

— Спится здесь неплохо, — заметил Карличек. — Предлагаю вам занять вот эту кровать, mein Herr, поскольку сам я оккупировал другую и не люблю без надобности менять что-либо. Пижама есть? — Он отвернул одеяло. — Alles in Ordnung[14]. Профессор, дайте что-нибудь и для моего соночлежника.

— Бельевой шкаф в вашем распоряжении, — с невозмутимой готовностью ответствовал Коларж. — Только сначала воспользуйтесь ванной.

В ванной был электрический нагреватель для воды. Когда я вышел из нее в длинной ночной рубашке профессора, Карличек уже облачился в пижаму цвета лососины, явно принадлежавшую пани профессорше.

Мы не выходили из роли, даже когда остались наедине. У стен бывают уши.

— Спать можете спокойно, mein Herr, — сказал Карличек, забираясь под одеяло. — Собака сторожит во дворе. В самом доме опасности никакой. Я проверил все от чердака до подвала. Мы имеем честь находиться в супружеской спальне. Супругов я, можно сказать, попросил отсюда. Справа от нас, правда, комната для гостей, но я не люблю кровати с сеткой. Дальше по коридору в небольшой комнатушке лежит маразматическая и растрепанная бабушка мадам профессорши. Живой труп. Уже даже и не кашляет. Я заглядывал к ней — сквозь щелку в двери, конечно. Слева каморка профессоровой тещи. Больше никого в доме нет. Гардеробная напротив ванной.

Окна супружеской спальни выходили во фруктовый сад. Дальше виднелись крыши нескольких дач, за ними поля и низкая сероватая линия леса на горизонте. Местами проглядывала светлая искрящаяся лента реки. Вдали, похожий на кучку кубиков и черепков, лежал городок. Землю окутывала тень облачной завесы, солнце так и не пробилось сквозь нее. Сил его хватило лишь на то, чтобы приостановить дождь. Я повернул ключ в двери.

— Спокойной ночи, mein Herr, — пожелал мне Карличек.

— Gute Nacht, Mayer[15].

Сейчас не было смысла что-либо обдумывать. Посмотрим, с чем вернется профессор. Если Госсарт уже завладела пропавшими документами, то американский резидент еще и не знает, о чем пойдет речь. Побасенки профессора будут иметь для него значение даже в том случае, если Госсарт ни в чем не признается.

Какое наслаждение вытянуться на кровати после такой ночки!

Портфель «Гека» я положил под подушку.

Когда я проснулся, часы показывали без пяти два. Я спустил ноги с кровати.

— Эй, Майер, довольно дрыхнуть! — крикнул я нарочно громко, потому что вид у спящего Карличека был совсем детский, и кто знает, может, он заспал все происшедшее и теперь воображает, будто сейчас к нему заберется сынишка повозиться в постели. Но Карличек очнулся сразу и тотчас, помаргивая, водрузил на нос очки.

— Я тоже так думаю. Бриться будете первым?

Мы привели себя в порядок. Забрызгали всю профессорову ванную, конфисковали у него два бритвенных лезвия, извели пропасть мыла. Следы комариных укусов на моем лице несколько побледнели, хотя большая часть эффективной желтой мази осталась на подушке. Одеколон чертовски щипал.

Костюмы наши были, разумеется, в бедственном виде, но мы не обращали на это внимания.

Спустившись, мы прямиком направились в кухню, где напугали полную женщину лет пятидесяти. На низеньком табурете у плиты сидела старушка в домашних туфлях.

— Пани профессорша, мы умираем с голоду!. — заявил Карличек.

Со всеми признаками смущения заботливой хозяйки она вытерла руки и сказала нам, что обед остыл, так как уже три часа. Профессорша, несомненно, знала, что за гости у ее мужа, но ни во что не вмешивалась.

Обед был хорош. Сытный суп, свиные отбивные с картошкой, салат со своего огорода, нежное творожное суфле, две бутылки пива, блюдо клубники, кофе и чай. Профессора дома не было. Жена его, хоть и должна была считать меня закоренелым убийцей, не поколебалась подойти ко мне с платяной щеткой в руке. Я наотрез отказался от ее услуг.

Вскоре подали полдник. Мы скучали без дела. Развалившись в кресле, я курил профессорские сигареты. Всякий раз, как жена профессора входила к нам с предложением каких-нибудь услуг, Карличек просил ее удалиться и не мешать нам и присовокуплял какое-нибудь проклятие.

Профессор вернулся в шестом часу вечера. Опять он был весь розовенький. Держался сухо. Отдал шляпу своей курочке, которая при нем казалась чуть ли не запуганной.

— В субботу после обеда, — сказал нам профессор, — Часа в четыре. В это время сюда приезжает много гуляющей публики. Так и для вас лучше — незаметнее.

— Приедут оба? — небрежно спросил Карличек.

— Да.

День клонился к вечеру. Солнце наконец пробилось сквозь облака, но уже низко над горизонтом. Оно проглянуло в окружении огненно-желтой зари, словно измученное единоборством с тучами. С сумерками на стол подали диетические сосиски.

— Времени у вас достаточно, господа, — заявил после ужина профессор, — Ваш поезд в Прагу — в двадцать два пятнадцать.

Спускалась глухая, черная темнота; легкий туман лежал на земле. Дорога, ведущая к тропинке под насыпью, уже почти просохла, хотя фонарик «Гека» еще там и сям вырывал из мрака глубокие лужи.

Мы шагали молча. Маленькую станцию освещало несколько фонарей. Поезда ждали человек десять, не больше. Мы уселись на перила, ограждавшие длинную дощатую платформу.

Так же молча мы поднялись по крутым ступенькам в вагон. И всю дорогу молчали. У вокзала в Праге взяли такси. Я назвал свой адрес. И мы даже не заметили, что в нескольких десятках метров за нами следует ничем не примечательная машина с единственной задачей — помешать кому бы то ни было выслеживать нас.

Карличек дисциплинированно молчал. И только когда за нами закрылись двери моей квартиры, его прорвало:

— Товарищ капитан! Поздравляю! Вы были великолепны! Такого гнусного негодяя я еще не видел! Бывали моменты, когда я серьезно боялся, что вы меня укокошите. Правда, природа подсобила вам маленько, наслав на вас комариков, но ей-богу, если б все преступники были похожи на вас, я бы отказался от своей профессии — из одного лишь страха!

— Вы мне льстите, — возразил я, бросив на кресло портфель «Гека». — Ваша заслуга куда больше. Мне никогда еще не случалось встречаться с таким циничным мошенником, как вы. С ужасом отгоняю от себя мысль, что это и было ваше подлинное лицо и что вы обманываете нас, прикидываясь оперативным работником уголовного розыска.

— Благодарю, — поклонился Карличек. — Есть ли у вас критические замечания по моей игре?

— Одно: слишком много чертыхались.

Затем мы проанализировали ситуацию.

Интересно, каковы успехи у Скалы, раскапывавшего прошлое Гадрабы?

— Горе нам с этим Гадрабой, — с досадой сказал Карличек. — Боюсь, он попал под подозрение по моей инициативе. Только для таких дел он вовсе не годится. Живет скромно, на зарплату, нет у него ни сбережений, ни крупных расходов, он сам моет у себя окна и пол, чтоб сэкономить деньги. Климову он не укрывает, не держит ее взаперти — да в его крошечной квартирке это и невозможно. И мотоцикл он не мог держать у себя эти несколько дней. Мы сегодня направляем наше внимание на совершенно другие объекты… Где он был в понедельник утром, когда перевозили шкаф, узнать нетрудно. Если он, как всегда, работал в то время в ателье, о чем, разумеется, помнят и Бочек, и Мильнерова, то у него алиби, несокрушимое, как скала.

Все, что говорил Карличек, было верно, и все-таки Гадраба солгал же насчет того, что Арнольд заходил в ателье! Ибо если он не солгал, то вся реконструкция событий, изложенная сегодня Карличеком, абсолютно невозможна.

Второй вопрос касался Веры Климовой. Не вынырнула ли она уже из своего укрытия?

Третий вопрос: как пройдет сегодня четверговая сходка наших юных друзей в кафе? В ней, естественно, не должны бы принимать участия ни Арнольд, ни Вера.

Четвертый вопрос — весьма настоятельный; что с Лоубалом?

Пятый, возникающий тотчас за четвертым: что дал первый допрос агента ГК 12/37?

Шестой: найден ли грузовик, перевозивший шкаф? Очень может быть, что грузовиков было два. Один отвез пустой шкаф из магазина на квартиру Фидлеров, второй, уже с телом Арнольда, — оттуда на дачу.

Седьмой: где тайно погребен Арнольд Фидлер? Надо будет хорошенько поискать. Могила, даже самая тайная, всегда чем-нибудь себя выдаст, какими-нибудь малозаметными признаками, изменениями в характере местности. Земля еще не слеглась, слишком мало прошло времени. Сообразить, где ее искать, по памяти невозможно. Но не могло же быть другого способа устранения трупа — тем более в условиях дачи! Так что следы должны остаться.

— Привезем туда Дворничка, Алоиза Бедрну, — предложил Карличек. — На даче и вокруг нее ему знаком каждый уголок.

Хорошо. Восьмой вопрос: остались ли какие-нибудь следы того, что вытяжную трубу газового отопления в комнате Арнольда затыкали?

Девятый, связанный с ним: что показывает газовый счетчик?

Десятый: что могла бы рассказать Флора Мильнерова, если заставить ее говорить правду?

Одиннадцатый: где теперь эти компрометирующие документы? Существуют ли они вообще или это всего лишь правдоподобная выдумка Карличека?

— Карличек, — сказал я, — для спокойствия души спросим сначала, как себя чувствует Лоубал.

Я позвонил в свой отдел и получил ответ, что состояние раненого не внушает больше опасений.

— Особых сообщений нет?

— Нет. Звонил только полковник — все ли идет хорошо.

— Немедленно передайте ему: все идет наилучшим образом.

— Есть. Надпоручик Скала просил вас позвонить ему, как только сможете.

— Ладно. Арестованный в порядке?

— В полном. Допрос велся под магнитофонную запись.

— Прикажите напечатать и копию отправьте полковнику.

— Есть. Личность «Гека» установлена по картотеке эмигрантов.

— Пока оставьте его в покое. Я нажал на рычажки аппарата и набрал домашний номер Скалы. Он взял трубку почти сразу.

Карличек подошел, пригнулся, чтоб слышать голос своего начальника.

— Это вы?! — обрадованно вскричал Скала. — Отлично! Как себя чувствуете? Хорошо? А как там мой дезертир? У него все нормально?

— Вполне! Действовал он замечательно и шлет вам горячий привет.

— Ну хорошо, хорошо…

Скала сообщил, что наблюдение за английским посольством — он теперь возглавлял эту группу — ничего не дает. Вера Климова не вышла, не выехала, не вылетела каким-либо способом и не была вынесена.

В кафе же собрались человек восемь ребят и девчат. За ними незаметно ведут наблюдение два сотрудника общественной безопасности. Среди собравшихся — Дворничек, но нет ни Арнольда, ни Веры. Компания, по всей видимости, поджидает их. Довольно непринужденно, но все же несколько взволнованно рассказывают друг другу, как их допрашивали. Не похоже, чтоб кто-либо из них хранил какую-нибудь тайну или чтоб утаил что-то на допросе. Дворничек удручен. Он сознался, что явился в кафе вопреки запрещению родителей.

Еще Скале сообщили из кафе, что ребята заказали кофе с ромом, девочки — мороженое и сбитые сливки. На большой кутеж не похоже. Один Карел Висман выказал себя кавалером: дважды заказывал коньяк на всех. Это тот парень, чей отец жаловался, что вынужден запирать от него свою нумизматическую коллекцию и сберегательную книжку. Шалопай, продает вещи из дому.

Второе сообщение Скалы было отрицательным: грузовик, отвозивший шкаф, не найден.

Третье: сопоставление сравнительно скудных данных о Ярославе Яндере с более полной информацией о Юлиусе Гадрабе вряд ли даст возможность доказать, что это одно и то же лицо.

— В архиве Областного суда Братиславы и Верховного суда, — докладывал Скала, — хранится несколько фотографий. Возможно, они из фототеки домюнхенского министерства национальной обороны. Прежними владельцами этих снимков были ярые тисовцы[16] — генерал Туранец, полковник Пильфоусек и еще один офицер, Клейнерт. Содержание снимков, похоже, свидетельствует об измене Первой республике. На трех снимках, на обороте, отпечатаны красным инициалы «Я. Я.». Но как судить, означают ли они Ярослава Яндеру или тем более Юлиуса Гадрабу? Я держу про запас другой вариант: в газетном издательстве, где позже работал Яндера, не осталось уже, правда, ни одного служащего или редактора, который знавал бы Яндеру до сорок пятого года, но мои ребята все-таки откопали одного человечка, который берется узнать Яндеру даже после стольких лет, как бы тот ни постарел или изменился. Завтра я с ним буду говорить, ну и увидим. Старых рабочих в издательстве осталось еще много, да только Яндера с ними не общался.

Карличек отошел от телефона и провел ладонью по лбу.

— Столько трудов! — вздохнул он. — И все ни к чему, как лодка в Сахаре. Нет тут никакого смысла. Спокойно можем считать, что Гадраба никогда никаким Яндерой не был, да теперь нам и не важно, был он им или нет. Ведь о появлении Арнольда в ателье врал не Яндера, а Гадраба! Что нам до Яндеры. Яндера — фигура из прошлого, и бог весть куда его занесло. Он нас не интересует. И не такой дурак был Бедржих Фидлер, чтоб, сам будучи в щекотливом положении, совать нам Гадрабу прямо-таки под нос, если б это был Яндера. О чем мы только думали!

Я все еще держал трубку в руке. Она молчала. Но вот в ней заурчало что-то, и я прижал ее к уху. Ледяным тоном Скала проговорил:

— Будьте так добры, дайте-ка мне того человека, который придумал, что раньше Гадрабу звали иначе!

Я протянул трубку Карличеку, но тот обратился в бегство.

— Скажите ему, что меня тут нету! — крикнул он, захлопывая за собой дверь.

20

На следующий день, в пятницу, я очень рано вышел из дому. Гонзик Тужима, дежуривший ночью в отделе, приготовил мне черный кофе. Происходила смена сотрудников, но я задержал тех, кто отдежурил. Трепинский еще только должен был прийти. Я объявил совещание для анализа положения и подготовки субботней акции на вилле Коларжа. Ночью поступило сообщение, что тот матрос, тайный курьер западноберлинской разведки, вечером прибыл по реке Лабе в город Мельник — в шестидесяти километрах севернее Праги. Нам неизвестно было, что ему поручили.

— Вряд ли он покажется у тайника, — сказал я. — Но если он там появится, надо его задержать — причем только там, у девятнадцатого километра или поблизости. Это подтвердит обоснованность тревоги, поднятой Майером. При его появлении пусть дадут нам знать, но затем немедленно арестуют. Вернуться на север он уже не должен.

С полковником я пока соединяться не стал. Мельком просмотрев протокол допроса «Гека», убедился, что копия его в достаточной мере проинформирует моего начальника. «Гек», оказывается, прибыл не на воздушном шаре. Он спрыгнул с парашютом над самой границей, почти одновременно с передачей сообщения о его прибытии. Учитывая, что мы могли подслушать передачу для «ГР-2», нас постарались сбить с толку. «Гек» спрыгнул с большой высоты после захода узенького серпика молодой луны. Потоки ветра отнесли его в глубь Чехии. Приземлившись, он направился к цели, но сначала ему предписывалось выждать, убедиться в том, что опасности нет, что Майера еще не схватили и что на вилле профессора все в порядке. «Гек» скрывался в лесу. Дождь, ливший в ночь со среды на четверг, выгнал его из затопленного убежища, став, таким образом, нашим союзником. В противном случае нам пришлось бы ждать его, быть может, не один день, и как знать, не почуял ли бы он тогда опасности.

Человек этот был зарегистрирован в нашей картотеке лиц, бежавших из республики. Его подлинное имя Оскар Кос, по профессии он актер.

Что касается Лоубала, то ему наверняка предстояло провести в больнице не менее месяца.

Явился Трепинский. Позвонил Скала, что придет, как только закончит очную ставку Гадрабы с человеком, хорошо помнившим Яндеру.

— Надо довести дело до конца, все равно, приведет оно к чему-нибудь или нет, — добавил он.

Потом появился Карличек, причем с грустным видом.

— Что с вами, «Майер»? — спросил я.

Карличек ответил, что со Скалой он, правда, еще не разговаривал, зато вчера вечером, вернувшись домой, застал сынишку спящим — малыш крепко сжимал в ручонке половину страницы, вырванной из детективного романа.

— Видите ли, такую литературу обожает наша бабушка, — в крайней досаде объяснил он. — Потому ей и не нравится, что я занимаюсь подобными делами в действительности. Она воображает, будто у нас все так, как в детективах. На этом обрывке некий инспектор Кеер проваливается сквозь пол в бездонную тьму, а над ним раздается сатанинский хохот. Бабушка сама испорчена и портит мне ребенка.

— Садитесь, Карличек. — Я постарался его утешить. — Мы вам приготовим чай, и скоро придет надпоручик Скала.

Карличек, уже опускавшийся на стул, вдруг снова выпрямился.

— Ах да, мне еще надо забежать к Гадрабе… У меня есть план…

— Опять самостоятельные идеи?

— Да нет… Но мне поручено дополнительно обследовать ателье, а так как я задержался на вилле Коларжа…

— Ну что ж, бегите, — сказал я, от души желая, чтобы он встретился там со Скалой. Не вечно же ему увиливать от начальства!

В приемной ждали два сотрудника, которые должны были в отделе газоснабжения проверить расход газа у Фидлера. Третий сотрудник имел задание обеспечить явку к нам Алоиза Бедрны — Дворничка, как только он нам понадобится.

Я продиктовал краткую диспозицию на завтрашний день и отправил ее полковнику с особым курьером.

Наконец пришел Скала.

— Ничего, — бросил он. — Человек, которого мы с таким трудом нашли, не узнал Гадрабу. Да и Гадраба не мог его узнать. Оказывается, Яндера был на полголовы выше ростом.

— Карличек считает, — примирительным тоном отозвался я, — что вранье насчет появления Арнольда в ателье в такой мере изобличает Гадрабу, что его идентичность с Яндерой уже и не важна. Мы и без этого имеем право задержать Гадрабу.

Скала окинул меня долгим укоризненным взглядом. Ответ его прозвучал чуть ли не трагически:

— Вам уже не спасти этого потомка доктора Фауста! На месте Гадрабы я бы продолжал настаивать, что видел Арнольда в ателье. Если Фидлер врал, то это вовсе не означает, что врал и Гадраба.

Скале до сих пор не все еще было известно, поэтому я сказал:

— Это, конечно, верно, но нам, пожалуй, удастся найти могилу, в которой Арнольда похоронили за шесть дней до того, как он посетил ателье.

Скала, внимательно выслушав мой рассказ, покачал головой.

— Это уже кое-что! — уважительно проговорил он. — Но вы могли бы хоть немножко пожалеть людей, которые вместе со мной столько носились, высунув язык! Я уже сам себе казался деревенским стражником: везде поспей, за всем угляди…

Долго пришлось мне его успокаивать.

— Без вас мы ни за что не обошлись бы! И знаете, что служит тому доказательством? То, что мы опять вынуждены обращаться к вам за помощью. Могла бы ваша группа взять на себя расчеты расхода газа в квартире Фидлера и обследование вытяжной трубы?

— Сделаем, — кивнул Скала.

— На дачу Фидлера, надеюсь, вы поедете с нами. Поисковую группу составим из наших людей.

Он согласился. Само собой разумелось, что с нами поедет и Карличек. Тем временем Трепинский организует все нужное для завтрашней операции на вилле Коларжа. Более подробное распределение заданий я оставил за собой.

— Только берегитесь комаров и всяких мух, — пробормотал Скала. — Иногда ведь из них делают слонов…

Гонзик Тужима — ему давно полагалось быть дома, у своих тетушек, — самоотверженно готовил нам кофе и бутерброды; он же ответил на телефонный звонок и позвал Скалу к аппарату в соседней комнате. Скала вышел туда, и через минуту мы вздрогнули от его громкого, почти угрожающего:

— Что-о?!

Мы все так и замерли. Скала быстро вернулся, но остановился на пороге кабинета.

— Скорей! У Гадрабы сердечный приступ, его увезли на «скорой». Он умирает и хочет сделать важное признание.

Я вскочил.

— Его положили в отдельную палату?

— Господи, надеюсь, это-то он сообразил! — И Скала завращал глазами.

— Кто сообразил?

Мы уже выходили из отдела.

— Да Карличек же! — со злостью ответил Скала. — Это он у Карличека рухнул! Карличек вызвал «скорую»! От Карличека в этом ателье сплошные инциденты, и он за это поплатится!

21

Наша машина мчалась с недозволенной скоростью. По дороге Скала ворчал:

— В ателье прямо будто молния ударила… Все разметала! Очкастая молния! Только с Бочеком еще ничего не случилось, но и его, пожалуй, ничто не спасет от Карличека!

Карличек уже ждал нас у ворот больницы. Он вскочил на сиденье рядом с шофером и, захлопнув дверцу, крикнул:

— Въезжайте в ворота! Я все устроил!

— Оно и видно, — чуть ли не с угрозой буркнул Скала.

Мы въехали в больничный парк. Карличек показывал, куда сворачивать; так мы добрались до одного из дальних корпусов. Карличек ворвался в дверь — мы едва поспевали за ним — и взлетел по лестнице.

В длинном коридоре у одной из белых дверей нас ждали два сотрудника. У одного висела на ремне через плечо большая кожаная сумка. Поодаль прохаживался молодой врач в белом халате, с сигаретой в зубах. Выбросив окурок в плевательницу, он подошел к нам.

— Дважды впадал в коматозное состояние, — сказал он. — Придется вам немного повременить.

— Надеюсь, похоронами не пахнет? — печальным тоном спросил Скала.

Врач пожал плечами, и Скала накинулся на Карличека:

— Видите?! Доктор плечами пожимает… Что вы теперь скажете?

— Товарищ надпоручик, — вполголоса, проникновенно ответил тот. — Все равно рано или поздно этот вопрос надо было задать Гадрабе. Он сильно нервничал после всех событий в ателье, и это его доконало. Представьте, если б это случилось с ним на допросе у нас в отделе? Что бы тогда о нас…

— О чем вы его спросили?!

— Ну… Почему он солгал.

— И что он?

— Впал в глубокую кому номер один.

— И вы ничего от него не добились?

— Только вздоха.

Скала поджал губы. Он с трудом заставлял себя говорить тихо.

— Нечего сказать, умеете вы допрашивать…

— Ему сделали укол камфары и дали валерьянки. Это спасет его жизнь.

— Что будет скорее вашим счастьем, чем его.

Врач заглянул в палату, поманил нас рукой: можете войти. Сам он остался в коридоре.

В светлой палате стояли четыре койки. Три из них пустовали, на четвертой возлежал Юлиус Гадраба, сложив руки поверх одеяла и закрыв глаза. Здесь его раздели, расстегнули на груди рубашку.

Он был чуть бледнее обычного. Медленно поднял веки, услышав, что мы вошли. Глаза мутные, словно бесцветные.

— Вам уже лучше? — спросил Скала.

Наш сотрудник раскрыл кожаную сумку и включил магнитофон. Второй сотрудник приблизился к кровати с микрофоном в руке.

— Кончено… — Гадраба заговорил, не сразу собравшись с силами. — Завтра меня уже не будет… — Он словно боялся шевелить губами. — Говорил я, у меня слабое здоровье… и никто не…

Ему в самом деле было сейчас очень плохо. Казалось, даже пульса нет.

— Что вы хотели нам рассказать? — очень мягко спросил Скала.

— Правду… Как умирающий… — Гадрабе явно было жалко себя. — Все это я сделал ради Бедржиха… Он был хороший, несчастный…

— Что же вы сделали?

— Помог его сыну… бежать за границу…

— Как и чем?

Гадраба не ответил. Он замер, вперившись взглядом в потолок.

Я отстранил человека с микрофоном, двумя пальцами оттянул нижние веки Гадрабы. Они вернулись на место, как на пружине.

— Доктора! — обернулся я.

Карличек открыл дверь, я вышел. Молодой врач быстрым, но бесшумным шагом подошел откуда-то из глубины коридора. В руке он держал шприц иглой кверху, на которую была надета ампула.

Он бросил на Гадрабу беглый взгляд.

— Третья кома, — пробормотал он. — Подождите в коридоре.

Мы подчинились.

— Все ясно, — проворчал Скала, когда мы закрыли за собой дверь палаты. — Он и впрямь умирает, а умирающие не лгут. Теперь я скажу вам кое-что. Нельзя найти в могиле того, кто разгуливает по Западной Германии.

Скала еще продолжал в ярости вращать глазами, когда из палаты вышел врач с пустым шприцем.

— Скоро будет в порядке.

— А что с ним, собственно? — осведомился я.

— Тяжелая ипохондрия самовнушения. Мы его хорошенько обследуем, но думаю, ему обязательно надо лечиться у психиатра. Душевные состояния сильно влияют на физическое. Воля человека может оказывать положительное воздействие, но этот пациент воздействует на себя отрицательно. Я заметил это при первом же осмотре. Тот, кто постоянно боится, подозревает в себе развивающуюся болезнь и опасается ее, может до такой степени ослабнуть, что сам себя доведет до катастрофы.

— Он считает себя умирающим, — заметил Скала.

— И вполне оправданно.

— Вы хотите сказать, с субъективной точки зрения? Тогда, пожалуйста, не разубеждайте его пока. Нам нужно всего пятнадцать минут. А потом можно дать ему отдых — до тех пор, пока не переведем его в следственную тюрьму.

— Ну, мы его так скоро вам не отдадим, — сказал врач.

Вскоре Гадраба произнес с вялым удивлением:

— Я еще жив?

— Пока да, — ответил Скала, не решаясь подать ему надежды, — Не считайте нас ангелами божьими.

И Гадраба медленно, постепенно поведал нам следующее.

Отчаявшийся Бедржих Фидлер наговорил ему, будто Арнольд совершал акты государственной измены, пользуясь своим фотоаппаратом и кинокамерой-зажигалкой, и что ему необходимо бежать за пределы республики, к английским друзьям отца. Его уже разыскивают. Но для бегства не все еще готово, Арнольд скрывается. И Бедржих Фидлер умолял Гадрабу помочь Арнольду, дав ложное показание, что тот заходил в ателье, чтоб навести нас на ложный след…

— Когда он вас об этом просил, пан Гадраба?

— В пятницу… В прошлую пятницу был об этом разговор…

— А где был тогда Арнольд?

— Не знаю. И не хотел знать. Я сделал это не ради Арнольда. Отца пожалел. Бедржих говорил, не переживет он арест сына…

По лицу Гадрабы, постаревшему с тех пор, как я видел его в последний раз, скатились к вискам две тихие слезы, без малейшего всхлипа.

— И все равно он умер… А я последую за ним…

Карличек тихо выскользнул в коридор, он шепнул врачу одно лишь словечко;

— Хнычет…

На что тот ответил:

— Ничего. Только пускай поскорее заканчивают.

А мы и закончили. Ничего существенного Гадраба больше не имел сказать. С подробностями же можно было не торопиться.

Врач не входил в палату потому, что Гадраба не выносил его присутствия — боялся. И без сознания он сопротивлялся бы любым средствам помощи, тем более уколам. Провожая нас, доктор сказал:

— Он сам обострил кризис. Посмотрим, не понадобится ли ему клиническое лечение. Пока оставим у нас, пусть успокоится. Положим к нему в палату одного-двух пациентов жизнерадостного характера. Главный врач сам займется этим случаем. Пригласим консультантов… Конечно, было бы лучше, если б вы пока воздержались от дальнейших допросов.

Он попрощался с нами у выхода.

— Нда-а, — задумчиво протянул Скала, когда мы вышли. — Похоже, Бедржих-то Фидлер и Гадрабу обманул.

Пойдемте, Карличек! Возьмемся за этот газовый счетчик…

Я взглянул на часы.

— В четырнадцать ноль-ноль едем на дачу. Гадраба сделал признание, которое дает нам право на обыск. Пожалуйста, разделите ваших людей. Я подожду у себя.

В отделе у меня накопилось много дел. Ждала группа, назначенная для завтрашней операции. Надо было хорошенько объяснить людям их задачи.

Гонзик Тужима все еще не ушел домой. Когда я ему за это попенял, он ответил, что, поскольку в отделе аврал, он еще и обед мне принесет.

— У кого есть зеркало?

Зеркала ни у кого не оказалось. Досадно. Я хотел посмотреть, видны ли еще на моем лице следы комариной пристрастности.

— Хорошо еще, не подцепили малярию, товарищ капитан, — изрек Трепинский, видимо желая утешить меня.

— Попробовали бы вы сами провести у реки летнюю ночь! — вскинулся я.

— Опираясь на ваш опыт, я захватил бы накомарник, — ответствовал поручик.

Все почему-то были веселы, что особенно необычно для Трепинского; пришлось мне одернуть их — собрались мы отнюдь не для забавы.

Но вот задачи распределены. Эта группа разошлась, ее место заняла другая: фотографы, эксперты, специалисты и наш вечно угрюмый патологоанатом, с которым, как я уже упоминал, мы встречались почта исключительно у чьих-нибудь трупов. Сомнительно, будет ли иначе и на сей раз… Гадраба, правда, толковал о бегстве Арнольда за границу. Возможно, в каком-нибудь садовом павильоне английского посольства и впрямь укрывается любовное счастье Арнольда и Веры… Вдобавок нам совершенно неизвестна судьба документов, существование которых мы, собственно, выдумали. Наши логические построения держались с трудом.

Скала явился около полудня с папкой, которую положил передо мной на столе, — но без Карличека.

— Наконец у нас что-то получается, — сказал он, — Резкий скачок в расходовании газа решительно есть. Пыль и сажа в вытяжной трубе явно стерты, там даже застрял обрывок тряпки. К сожалению, успели вывезти мусорные баки: в одном из них, возможно, нашлись бы детали разбитого аппарата для чтения микроточек.

Для поездки на дачу Фидлера приготовили три машины. Скала заехал за Дворничком, Алоизом Бедрной, и привез его ко мне. Это был тщедушный пятнадцатилетний паренек с мелкими чертами лица. Его глаза-булавочки смотрели немного испуганно, но довольно честно. Ноги и руки у него были несоразмерно велики.

— Ты ведь хорошо знаешь Арнольдову дачу и местность вокруг? — спросил я его.

— Знаю, — кивнул он с некоторым напряжением.

— Любил ты Арнольда?

Алоиз Бедрна уставился на носки своих больших ботинок и ответил:

— Я любил этот дом. Хотел когда-нибудь сам такой иметь. Может, и построю, когда кончу учиться. Мне очень не нравится, что там орут и пьют. Правда, несколько раз я сам был вдребезину. Только я не виноват.

Я объяснил ему, что с Арнольдом случилось несчастье. Правды я ему сказать не мог, поэтому Сочинил историю, будто однажды Арнольд положил на стол пистолет, отнятый у Ферулика. Один из дружков стал баловаться оружием, выстрелил нечаянно и убил Арнольда. Он постарался, конечно, скрыть несчастье и где-то тайно закопал труп, а на даче произвел страшный разгром, чтоб казалось, будто туда проник чужой.

Алоиз слушал с открытым ртом.

— Мамочки мои! — вырвалось у него под конец. — Да кто ж это был?

— Из тех, кого ты знаешь, — никто, — ответил я, не погрешив против истины.

Мы выехали в два часа. Алоиз Бедрна — я посадил его рядом с собой — был по-детски взволнован. Он ни о чем не спрашивал, и я молчал.

Приехали, сняли печать с дверей. Бедрна словно онемел, только губы у него дергались.

— Походи-ка по дому где хочешь, — сказал я ему. — При этом хорошенько присматривайся. Один из моих людей будет ходить с тобой. Как заметишь что-нибудь, пускай самую малость, что тебе покажется необычным, скажи сопровождающему. Ты лучше нас разберешь, что тут не так или чего тут раньше не было, хотя бы гвоздика.

Дрожащей рукой мальчик показал на черный шкаф.

— Хорошо. Это можешь оставить без внимания, — сказал я, давая знак Карличеку сопровождать его.

Алоиз растерянно глядел на людей, которые разошлись в разные стороны. Их спокойно-серьезные лица, их молчание, их осторожные шаги, вероятно, внушали ему мысли о чем-то страшном.

Мы со Скалой остались ждать снаружи.

Мои люди осматривали метр за метром, притопывали, раздвигали траву, острым концом длинной палки прощупывали почву. В доме они разгребали обломки, обследуя пол. Наблюдали за полетом мух.

А день опять стоял роскошный. От леса тянуло смолистым духом.

Отшвырнув ногой выпавший ящик, чтоб привлечь наше внимание, на пороге появился Карличек. Мы оглянулись. Он стоял молча, подзывая нас жестом. Не дожидаясь, пока мы подойдем, он снова вошел в дом. Мы поспешили за ним.

Дверь террасы была открыта настежь. На террасе, выложенной квадратными плитками искусственного камня, в стороне от двери стоял Алоиз с совершенно белым лицом.

— Он говорит, — приглушенно объяснил нам Карличек, — что в щелях между плитами везде проросла низенькая травка. А здесь вот и здесь, — он показал, — травы нет. Значит, плиты недавно поднимали. И заново зацементировали.

— Только я их не выламывал, — в страхе пробормотал мальчик. — И никто…

— Ступай, сядь в машину, Лойзик, — мягко сказал я.

Час спустя заступ коснулся трупа в кожаном костюме.

22

— Тут и впрямь античная трагедия, — заговорил Карличек, когда мы наконец вернулись в Прагу. — Но мне видится еще нечто более ужасное… — Он медленно повел рукой вдаль. — Сумерки, вечерняя тишина — и эта девушка, белый призрак, одинокая на березовой скамье… Перед ней чернеет высокая крыша дома. Там, под плитами — навеки затихший возлюбленный. Мертвый… А она его ждет… — Он поморгал. — Что бы с ней сделалось, если б тогда она вдруг узнала?..

— Сошла бы с ума, — просто ответил Скала. — Но зачем вы сами на себя нагоняете ужас?

— Я вижу в этом устрашающий пример, к чему может привести неправильное воспитание…

Никто из нас не избежал потрясения, когда теоретический вывод о существовании могилы подтвердился на деле. Первопричиной всего действительно, было, искривленное сознание молодых людей.

Мне показалось, что Скала смотрит на Карличека так, словно тревожится за него.

— Вы уже достаточно поработали, и с пользой для дела, — тоном библейского патриарха сказал я Карличеку. — С ролью Августа Майера вы справились гениально. Теперь вам уже нельзя показываться у Коларжа, не то, пожалуй, Госсарт свалится с ног от удивления. А посему спектакль мы доиграем без вас. Другими словами, если только ваш начальник не поручит вам розыски грузовика или Веры Климовой, можете заняться воспитанием своего сынишки.

Карличек был в нерешительности; помаргивая, он переводил взгляд с меня на Скалу, потом напомнил;

— Но документов-то этих у нас нет!

— Неважно.

Тогда уж и он согласился, что работать вместе нам больше не над чем.

Операция «Зет-58» доставила нам множество материала, так что конверт с компрометирующими документами получился довольно толстым. Страничка за страничкой откроют шефу резидентуры такие вещи, которые должен бы знать только он сам, а окончательно его поразит то, что мне известно даже его имя. Если же он пойдет на сделку и выкупит эти материалы, то полностью изобличит себя.

Госсарт будет нетерпеливей. Она жадно схватит конверт номер два, бросит на стол деньги или сберегательную книжку на предъявителя, И даже если она сразу вскроет конверт и увидит в нем только чистые листы бумаги, будет поздно: она тоже себя разоблачит.

До сих пор мы не решались заманить шефа резидентуры на виллу Коларжа, тем более с помощью подобных трюков. Он, несомненно, учуял бы неладное и не обнаружил бы себя. Но если Госсарт ему подтвердит, что Арнольд действительно подрабатывал, шантажируя активных агентов, и что даже личность резидента стала известной, тут уж будет совсем другое дело.

Рано утром в субботу я уже был у себя в кабинете. Трепинский с небольшой группой повторили мне свою задачу. Я хотел сохранить полное спокойствие — и не мог. Серьезность предстоящего вырастала передо мной как неприступная скала.

Я взволнованно шагал по кабинету. В такой-то час переоденусь, таким-то поездом выеду. Не забыть бы о том-то и о том-то. Позже я, конечно, успокоюсь. Спал я хорошо. Я в форме.

В девять утра приоткрылась дверь, в щель просунулся нос и пара очков.

— Господи, что вам надо?! — вскричал я.

— Хочу вас подбодрить, — вместо приветствия произнес Карличек.

Он проскользнул в кабинет, открыв дверь ровно настолько, чтоб пролезть. Помаргивая, как мигалка на автомобиле, чуть ли не на цыпочках он подошел к столу, вытащил из кармана старую картонную коробочку из-под сигар марки «Waldes Antob», залепленную кусочком клейкой ленты, и положил ее на стол. Улыбнулся, видимо радуясь тому, что я не гоню его вон, показал на коробочку и выпалил:

— А вот и документики, которые разыскивала Госсарт!

Я так и оцепенел с разинутым ртом.

— Вы только взгляните, — попросил Карличек. — Маленький сюрприз, но никакого волшебства. Совершенно естественный результат событий. И даже — посылает вам это мой начальник.

Я подошел, взял коробочку и молча открыл крышку. Клейкая лента посередине была прорезана, а по краям закрутилась — видно, ее сдирали.

Сверху в коробочке лежала узенькая пленка — негатив микрофильма, длиной сантиметров двадцать. Под нею — фотография, размером шесть на шесть. К фотографии скрепкой был прикреплен маленький кадрик, отрезанный от негатива. Нетрудно было догадаться, что фотография — увеличение этого кадрика. На ней изображены были два человека, сидящие друг против друга за столиком кафе; обстановку вокруг них было трудно определить. Одним из двух сидящих был «кругловатый» Бедржих Фидлер. Другим — элегантная улыбающаяся дама.

— Госсарт, — робко пояснил Карличек.

Фотография была исполнена настолько качественно, что можно было разглядеть: Госсарт держит над столиком предмет, похожий на большую зажигалку. Будто дает огня Фидлеру. Но никакой сигареты у того не было. Я поднял глаза на Карличека:

— Это нашли на трупе Арнольда?

Он отрицательно мотнул головой.

— У него нашли только всякие мелочи да пистолет Ферулика. Кожаный костюм был на него натянут весьма небрежно. Нет сомнения, что одевался Арнольд не сам. Его облачили в этот костюм для могилы.

— Где же тогда вы все это взяли?

— Вы будете поражены… Но сначала выньте все из коробки.

И я вынул еще один снимок, тоже шесть на шесть. Это была фотокопия, вернее, крупнозернистое увеличение машинописного текста на немецком языке:

Ч Е П Т О Н

И С

Для обеспечения операции Б. Фидлера необходимы его данные. Заполните анкету.

Укажите сорт нужного материала и номер аппарата. Пересылка дипломатической почтой через Э. У. Г. только курьером. Шифр сообщим. Без выполнения условий сотрудничество Б. Ф. невозможно. Э. У. Г. подтвердит. Срочно.

Даты не было.

— Вероятно, увеличение микроточки, — несмело предположил Карличек.

Это было ясно с первого взгляда. Тем более что под снимком в коробке лежала сложенная пополам, но совершенно новая банкнота в десять крон, в одном уголке которой красными чернилами был обведен маленький кружок: кто-то обозначил место, где находится микроточка. Но почему же «кто-то»? Это наверняка сделал шантажист — Арнольд Фидлер!

— Ему, конечно, нетрудно было добраться до этих вещей: все в кругу семьи.

На самом дне коробки был еще сложенный лист писчей бумаги. Развернув его, я прочитал сверху примечание, написанное решительным, с наклоном, размашистым пером и дважды подчеркнутое: «Почерк Бедржиха Фидлера».

Ниже на листке шла запись мелкими буковками, почти без нажима, местами совсем неразборчивая, потому что бумага была помята и сложена в несколько раз. Однако это, несомненно, была запись фотокадров — тех ли, что на пленке в коробке, или других, установить пока было нельзя.

Объект М.

Начало от знака запрета остановки мот. авт.

Каждые 100 м к северу

Открытый вид на летное поле 50 шагов

Я все еще не понимал.

— Карличек! Я спрашиваю, где вы это взяли?!

— А чаем угостите? — спросил он.

— Угощу.

Он подсел к журнальному столику. Широко улыбнулся:

— Все очень просто. В магазине уже по горло были сыты прогулами продавщицы Климовой, вот ее и уволили без предупреждения. В раздевалке вскрыли ее шкафчик и все содержимое честно отдали матери. А так как мать помнит, что кто-то что-то искал у них на квартире, она и прибежала к нам с этой коробкой. Полотенце, мыло, одеколон и полкило сгнивших абрикосов оставила дома, они ей не показались подозрительными.

Я тяжело опустился на стул. Не меньше минуты понадобилось мне, чтоб опамятоваться. Ну конечно! Разве могло прийти в голову Госсарт искать что-либо в шкафчике продавщицы универмага? Такой тайник был для нее абсолютно недоступным — а может, эта леди и знать не знала о существовании каких-то там шкафчиков.

Итак, документы она не нашла. И потому обязательно явится на встречу к Коларжу. Только теперь последовательность будет обратной: мы начнем с нее, а не с американского резидента. Содержимое коробочки из-под сигар нанесет ему такой удар, что он станет мягким как воск.

Шпионская же деятельность Госсарт доказана уже теперь. Но вылетит она с нашей земли только вместе с тем, со вторым. Наконец-то наш полковник дождался этого удовольствия!

— Теперь в порядке подготовки к операции, Карличек, остается только одно, — проговорил я. — А именно — убить вас.

— А пока я буду мертв, — моментально сообразил он, — стану разыскивать Веру Климову.

23

В пятнадцать ноль-ноль я позвонил у ворот Коларжа. Огромная овчарка прыгала и рычала.

— Сегодня извольте привязать собаку! — приказал я профессору, как только он подошел к воротам.

На профессорском лице играла краска легкого кирпичного оттенка. Его долговязую фигуру облекал темный, тщательно выутюженный костюм. Аккуратно причесанный, с аккуратно подстриженной бородкой, сегодня он выглядел еще почтеннее, чем в прошлый раз. Да и у меня вид сегодня был получше. Угрюмое выражение, принятое мной во время первой встречи, я заменил теперь ледяным спокойствием.

По дорожке к дому я шел, засунув правую руку под левый борт пиджака, что означало только одно: в случае необходимости я молниеносно выхвачу пистолет из кобуры под мышкой.

Профессор не проронил ни слова, уводя пса куда-то за дом. Там он надел на него ошейник и посадил на цепь.

Мы вошли в дом, причем профессора я снова заставил идти впереди. Через открытую дверь увидел в кухне профессоршу — она мыла посуду. Старушка, ее мать, сидела на низеньком табурете. В комнате, погруженной в зеленоватый сумрак, я непринужденно уселся в кресло. Профессор остался стоять в чопорной позе.

— Майер придет позже? — спросил он.

— Не придет совсем, — отрезал я.

— С ним что-нибудь случилось?

— Да. Это не ваша забота. Материал у меня.

— Тот, который был у него?

— Конечно. Не поднимайте шума. Майер не будет больше надоедать вам. Он был бесполезен.

Профессор не моргнув глазом молча сел. Теперь он был бледен. Зеленый отсвет от окна ложился на его белые волосы, и вся его голова приобрела какой-то мертвенный оттенок. Совершенно неестественный был у него вид.

Я закурил сигарету.

Звяканье посуды в кухне прекратилось. Мимо открытой двери проползла к лестнице старушка. Потом, незаметная, как хорошо вышколенная служанка, за дверью промелькнула профессорша. Донесся глухой шум поезда. И для меня, и для почтенного профессора молчать было приятнее всего. Мы просидели так более сорока пяти минут, после чего я услышал: где-то снаружи коротко засмеялась женщина. Кажется, наш капкан сработал — неудивительно, что я ощутил легкое покалывание в кончиках пальцев. Нервы.

Прозвенел звонок. Яростно залаяла псина, громко забрякала цепь. Профессор встал.

Среди гуляющих замешались и наши люди. Гости профессора Коларжа выбрали субботу, чтобы меньше бросаться в глаза. Это было на руку и нам. Пока я сидел внутри западни, изображая собой приманку, с шоссе съехал большой автомобиль с обычным, отнюдь не дипломатическим номером. С места водителя поднялся молодой, невероятно корректный и самоуверенный джентльмен. Боковая дверца выпустила молодую женщину в полном расцвете красоты, одетую дорого и элегантно; она показывала в улыбке два ряда великолепных зубок. Из другой дверцы вылез пожилой обрюзгший господин, плешивый, с полными румяными щеками и плутоватыми глазками — этакий добродушный дядюшка.

Корректный джентльмен запер машину, и все трое отправились на прогулку, неторопливо и непринужденно приближаясь к дачам.

Вот они и здесь. Я слышал их шаги по коридору, они уже подходили к комнате, где я сидел, а собака все еще лаяла за домом. Я сидел, бросив руки на подлокотники кресла и вытянув ноги; исподлобья смотрел на дверь. Одним словом, поза человека, у которого все козыри на руках. Да они у меня и были. И те, кого я ждал, в этом не сомневались. Они только не знали, какой масти эти козыри.

Троицу вел профессор. Войдя в дверь, он отступил в сторону и с невозмутимой учтивостью пропустил вперед добродушного толстяка. За ним грациозно внесла себя молодая красавица, и последним вошел безупречный джентльмен. Голос плешивого дядюшки оказался под стать всему его облику. Он оглянулся и спросил по-немецки:

— Нуте-с, где же этот человек?

Он был неотразимо жизнерадостен. За улыбкой красотки Госсарт ничего нельзя было угадать, она улыбалась, как манекен в витрине салона мод. Третий член экспедиции не рвался вперед. Он хранил строго нейтральное выражение лица, слегка оцепеневшего от скрытого напряжения.

Профессор молча, ораторским жестом указал на меня.

— Так это вы, приятель? — начал было толстяк.

— Кто это «вы»? — оборвал я его, нахмурив брови и продолжая невежливо сидеть.

— Мне говорили…

Я пренебрежительно отмахнулся от него, лениво поднялся, и в то время как он удивленно, но не меняя добродушного выражения, оборачивался к профессору, я подошел на шаг к молодой женщине.

— Вы — Госсарт? — неучтиво осведомился я.

— А вы кто такой? — парировала она; улыбка исчезла без следа.

— Я нахожусь здесь, чтобы избавить вас от неприятностей. И вы хорошо сделаете, если будете вести себя скромненько.

Овчарка еще раз яростно взвыла, затем, отказавшись от напрасных усилий, замолчала.

Разговор велся на немецком языке.

— Неразбериха тут у вас, — сказал я. — Садитесь. Вы сюда, вы туда, а вы вон там. Руки на стол — давайте обсуждать дело спокойно. Профессор, встаньте к буфету. Есть у кого из вас оружие? Нет? Это хорошо. Потому как, если дойдет до стрельбы, первым-то выстрелю я. Полагаю, в этом деле я натаскан лучше любого из вас.

— Ну-ну, зачем же так резко, — успокаивающе заговорил добродушный дядюшка. — Мы ведь собрались для дружеской беседы. Неужели мы похожи на гангстеров?

— Нет. И это в вас самое худшее. Кто вы?

— Пожалуй, это не так уж важно. Достаточно поручительства профессора, не правда ли?

— Придумали тоже! Я имею дело с вами, а не с ним. А вы кто такой? — самым своим ледяным взглядом хлестнул я корректного джентльмена.

Тот ответил с поразительным хладнокровием:

— Я сопровождаю мадам Госсарт. Надеюсь, вы не возражаете.

— Стало быть, она и есть Госсарт?

— Можете не сомневаться.

Красотка нетерпеливо тряхнула головой.

— Ну да, я Госсарт. Начинайте же, сударь!

Смелая, необычайно умная, опытная и красивая. Я счел уместным изобразить легкое восхищение — так было естественнее. Многозначительно прищурив глаз, я бесстыдно заявил:

— Прямо впору опасаться, что сделаешь вам скидку!

Она смерила меня презрительным взглядом.

— Ну ладно, — я прищелкнул языком, — оставим это. Представьте мне вашего телохранителя.

— Дэвид Браун, — слегка поклонился корректный господин.

Я сразу подумал, что именно он во время визита Скалы выговаривал Госсарт за ее причуды, которые-де могут рассердить посла. То, что он приехал сегодня сюда, отличнейшим образом доказывало, что Скала вовсе не был к нему несправедлив, назвав союзником Госсарт. И в их распоряжении была небольшая банда из посольских служителей, готовая за вознаграждение и засвидетельствовать уход Веры Климовой, и тайно закапывать трупы, и вламываться в квартиры, и укрывать мотоциклы. А скоро мы узнаем, кто это таинственное лицо, доехавшее на Арнольдовом мотоцикле до девятнадцатого километра. Возможно, им был сам мистер Браун. Однако ехал он все-таки из Праги, а не в обратном направлении. На серпантинном спуске кончилось горючее, и мотоциклист стал искать подходящее место, где бы оставить машину. Отходящая от шоссе полевая дорога прекрасно подходила для этой цели, тем более что выбора и не было, если он не хотел бросить мотоцикл прямо на шоссе. Стало быть, все-таки случайность! И отсюда неверные начальные выводы. Но можно ли говорить о чистой случайности, какой она, несомненно, и была бы, если б причины ее не крылись в деятельности обоих Фидлеров? Нет, конечно! Эта случайность была функциональной, роковой, и возникла она лишь вследствие явных взаимосвязей.

А технически: как мог кто-либо проехать незамеченным на мотоцикле, который разыскивала милиция?

Ночь. Вплотную позади мотоцикла едет на своей машине Госсарт с зажженными фарами дальнего — или даже ближнего — света. Машина заслоняет задний номер мотоцикла, впереди слепят фары. Возможны и другие способы, но и этот не из худших. Ведь шпионы высокого ранга — азартные игроки.

Наши четыре героя, конечно, понятия не имели, о чем я сейчас раздумывал. Их внешний вид показывал, что они настороженно ждут, что будет дальше. Даже миролюбивая физиономия плешивого дядюшки не могла этого скрыть. Профессор, чопорный, как никогда, заговорил:

— Переговоры с господином Майером прошли гладко. К сожалению, господин Майер внезапно скончался.

— Именно это я и собирался вам сообщить, — вмешался я. — Я выступаю теперь перед вами в качестве его юридического представителя.

— Хитро! — ухмыльнулся толстяк, словно желая польстить мне.

Я это игнорировал. Вынул из кармана коробочку из-под сигар.

— Здесь то, что вы столь усердно разыскивали, мадам Госсарт. Все это могло бы крайне заинтересовать здешнее Министерство иностранных дел, сами понимаете.

Я взял из коробки снимок парочки в кафе. Госсарт бросила на него лишь беглый взгляд.

— Остается ли прежней сумма, назначенная вами?

— Разумеется.

— Выложите все на стол.

— Охотно. Себе ничего не оставлю, будьте спокойны.

Она усмехнулась.

— Ну, я-то знаю, чтó у нас пропало, сударь.

Плешивый толстяк полез в нагрудный карман.

— Руки! — с угрозой вскричал я.

Он послушался.

— Эти люди из группы ГК удивительно вспыльчивы, — мирно проговорил он. — У меня в кармане просто чековая книжка, приятель. И я готов выдать вам чек на соответствующую сумму, если хотите — поделенную на части. Чеки оплатят за границей. Это и для вас выгоднее. Я вам больше доверяю, чем вы мне. Вы, конечно, покажете мне материал, но позвольте мне…

— Чек вы должны подписать, — перебил я его.

— Эти чеки подписаны заранее.

— Кем?

— Шефом.

Великий мошенник был этот толстяк!

— Перестали бы вы играть в прятки-то, — сказал я.

И вдруг на какую-то долю секунды его маленькие глазки сверкнули холодной злобой и беспощадной ненавистью и словно бы дали мне заглянуть в его мгновенно соображающий коварный мозг. Этот человек готов был заплатить — и тут же отдать тайный приказ пристрелить меня. А в награду, быть может, разрешил бы убийце оставить себе деньги или чек, которые тот найдет на моем трупе.

Но уже в следующий миг толстяк вновь принял вполне добродушный вид.

Я вынул из кармана конверт, положил на стол.

— Эти бумаги продаются, — сказал я. — В них информация обо всей вашей разведке. Неважно, что Майера уже нет, — остались ведь другие… Тут у меня отмечены ваши «почтовые ящики». Девятнадцатый километр. Четыре дерева. Зеленый карман. Щель в столбе…

— О’кэй! Сказал же я, покупаю.

— Дайте мне договорить! — вскинулся я. — За сохранение в тайне фамилии резидента — особая плата. Лично я его не знаю. Вы, что ли, сам Фредерик Дингль или только посланный господином советником Динглем?

Маска добродушия свалилась с лица дядюшки. Обрюзгшее лицо приняло отвратительное выражение нескрываемой злобы.

— Давайте кончать! — сказал этот человек внезапно жестким тоном. — Какую прибавку требуете?

— Пятьдесят процентов.

— Согласен.

У него, конечно, были при себе документы. Но я не сомневался, что он и есть шеф резидентуры, разоблачить которого мы так давно и так безуспешно старались.

Я выпрямился, громко произнес:

— Итак, мы договорились!

И тотчас под самым окном раздался пронзительный свист. Затем последовал какой-то странный шум, топот, голос, отдающий приказы.

Я выдернул из-под мышки пистолет.

— Это за мной! Из-за Майера!

Левой рукой я поспешно засовывал документы в карман.

— Дурак! — в бешенстве крикнула Госсарт. — Давайте сюда! Вас же обыщут!

Но именно это нам и было нужно. И я притворился, будто потерял голову.

— Yes, yes[17], — заблеял Дингль, — лучше отдайте…

Профессор всей тяжестью оперся на буфет.

— Где же ваш проклятый пес?! — гаркнул я ему.

Джентльмен Браун утратил корректный вид. Все поддались панике.

— Уберите пистолет! — крикнул Коларж, внезапно побагровев.

Я делал вид, будто ищу, куда бы скрыться. Но поздно! Шум быстро нарастал, раздался женский вскрик, слышались свистки, команды, и вот — топот совсем близко, в прихожей…

— Сидеть спокойно! — прошипела Госсарт, видя, что толстяк встает.

Я не выпускал из рук пистолета, чтоб держать на мушке моих торговых партнеров — вдруг бы им пришла мысль как-нибудь от меня избавиться. Но теперь опасаться этого было уже не нужно. Я бросил пистолет на пол и ногой затолкал его под буфет. Профессор был, конечно, ученый, но столько-то и он понимал — быть схваченным с оружием в руках всегда хуже. В комнату ворвался Трепинский во главе пяти человек.

— Руки вверх!

Я охотно вскинул руки над головой и отступил на шаг. Профессор неуклюже поднял ладони на уровень ушей. Дядюшка Дингль сумел изобразить удивление, корректный Браун вроде бы оскорбился. Госсарт смотрела вопросительно.

— Не слышали?! — взревел Трепинский, со страшной силой хватая Брауна за шиворот.

Вид у ворвавшихся был несколько диковат. С их оружием шутки были плохи. Госсарт медленно подняла руки. И — начала улыбаться.

Дядюшка Дингль, хоть и воздел свои толстые, волосатые у запястий руки, решился все же солидно запротестовать. По-немецки, конечно. Чешским он не владел.

— Господа… Это недоразумение. Довольно странные обычаи в вашей стране… Так в цивилизованном мире с людьми не обращаются, господа, и мы, слава богу, не подпадаем под вашу юрисдикцию. Превышение власти вам дорого обойдется…

— Was[18]?! — прямо в лицо ему рявкнул Трепинский, так что дядюшка даже несколько испугался. — Не понимаю!

Госсарт спокойно перевела на чешский слова Дингля. И присовокупила кое-что от себя — насчет грубого обхождения.

— Мадам, все выяснится, — ответил ей Трепинский. — Но пока что мы находим вас в обществе убийцы. — Он показал на меня: в это время меня тщательно обыскивали двое. — Тому, кто с ним общается, не следует удивляться, что он попадает в неприятное положение. А вы с этим человеком беседуете уже целый час.

Вошли еще несколько наших сотрудников. Коробочка из-под сигар и конверт с документами, изобличающими Дингля, снова очутились на столе.

— Попрошу ваши документы, — холодно потребовал Трепинский. — Можете опустить руки.

Пока помощник Трепинского тщательно выписывал данные из их паспортов, сам Трепинский просмотрел документы, на которые мы подловили эту дипломатическую троицу, и на лице его появилось весьма строгое выражение. Фредерик Дингль, следивший за ним с опаской, которую не в силах был скрыть, вытирал пот с лысины и с лица. И по виду Брауна можно было заключить, что стряслась беда. Элизабет Госсарт села, хлестнув меня яростным взглядом.

Трепинский вернул им паспорта.

— Благодарю. Вы свободны.

— Эти вещи принадлежат нам. — Госсарт показала на стол.

— Да? — поднял брови Трепинский. — Чем вы это докажете?

— Этот человек выкрал их у нас.

— Возможно, но я не могу их вам вернуть, поскольку найдены они были у него, а не у вас. Однако я заметил, что бумаги эти вас непосредственно касаются. В то же время они являются уликами, изобличающими граждан Чехословацкой республики в государственной измене. Следовательно, они подлежат изъятию со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Тут он обернулся к профессору:

— Вы принимали у себя в доме этого человека, а также лицо, называвшее себя Августом Манером? — Профессор, с кирпичным румянцем на лице, молча уставился в пространство. — Вы задержаны.

Трепинский дал знак двум сотрудникам, караулившим профессора. Те подтолкнули арестованного к выходу. Коларж подчинился без звука.

Троица дипломатов молча поднялась на ноги. Плохи были их дела — вид у них был, как у побитых. И это они еще не знали, что весь наш разговор записан на магнитофон, поставленный под открытым окном!

— Прошу! — Трепинский очень вежливо показал им на дверь.

Они удалились, и только тут «конвоиры» отпустили меня. Один из них по моей просьбе достал из-под буфета пистолет.

— Товарищ капитан, все в полном порядке! — со счастливой улыбкой воскликнул Трепинский. — Но сзади, у собачьей конуры, сидит некий мертвец и гладит злющего пса, который переносит это кротко, словно овечка. И этот мертвец хочет что-то сказать вам.

24

У собачьей конуры сидел на корточках Карличек, которому вовсе не полагалось быть тут, а полагалось быть убитым «Майером». Но даже и такое противоестественное состояние не позволило бы ему гладить пса, если б тот мог двигаться. Однако пес тоже был не мертв, а только обездвижен. Карличеку жалко было собаку. Когда я поспешно подошел к нему, он как раз вопрошал одного из наших:

— А он не сдохнет?

Спрошенный, видно, понимал в этом деле, потому что ответил не раздумывая:

— Не сдохнет, так что лучше отойдите подальше!

Я оттащил Карличека на расстояние, на мой взгляд раза в три превышающее длину цепи, и спросил:

— Опять вы с важным делом?

— Ага, — кивнул тот.

— Теперь важно уже только одно: найти Веру Климову. Или вы обнаружили, где она?

— Ага, — повторил он.

— Где же?

— Здесь, — он ткнул пальцем в сторону виллы.

Я никоим образом не умалю дедуктивных способностей Карличека и, надеюсь, не перехвалю собственную прозорливость, если честно признаюсь, что то же самое пришло в голову и мне, а именно в тот момент, когда профессор Коларж ввел в дом Э. У. Госсарт, ибо только тогда я вдруг полностью осознал, что профессор служит и ей, а потому мог, вернее, должен был подчиниться ей и в деле с Верой Климовой.

Мы не были так уж уверены, что Вера все еще находится в посольстве — вряд ли могли укрывать ее там так долго. А потому мы начали подумывать, что ее сразу же увезли в какое-то другое место. Мы, пожалуй, были уже недалеко от истины, но Карличек, осмотревший виллу профессора сверху донизу, пришел к выводу, что Веры там нет. Впрочем, он и не искал ее тогда. Одно время он подозревал скорее Гадрабу в похищении девушки.

Я вовсе не хочу оправдываться. Да, в этом деле мы были недостаточно проницательны. Но как же получилось, что Веры не было на вилле, когда она там была?

Злополучная девчонка поступила как детектив-любитель: слишком самостоятельно, самоуверенно — и незрело. Сошлось так, что профессор Коларж вынужден был почти одновременно принять в свой дом и Веру Климову, и «Августа Майера» с агентом ГК 12/37.

Арнольд Фидлер передал Вере на хранение коробочку из-под сигар. Она не знала, что в ней содержится, но открыла ее, когда возлюбленный таинственным образом исчез: ведь было естественно предположить, что содержимое коробки как-то связано с его исчезновением. «Ни за что на свете нигде не упоминай об этой коробке и никому ее не отдавай!» — наказывал ей Арнольд. И она добросовестно исполняла его наказ — даже по отношению к нам.

Рассмотрев как следует материал Арнольда-шантажиста, Вера в общих чертах поняла его значение. Но кто она, эта Госсарт? Вера узнала это благодаря невольному содействию Карличека — вспомните встречу Веры с Мильнеровой в ателье.

Тогда она решила действовать хитро. И в воскресенье вечером в посольстве, выслушав известное количество словечек типа «дорогуша», сказала: «Давайте-ка потолкуем о деле, пани Госсарт. Вы боитесь Арнольда, и я знаю почему. Что вы с ним сделали? Берегитесь! Есть еще я! И я знаю, где бумаги, которые могут вас погубить. Так что выкладывайте правду, давайте договоримся по-доброму! Не шутите со мной!»

Угрозы ее были недолги. Госсарт милым голоском стала ей что-то рассказывать, но Вера постепенно переставала слышать и понимать, ее одолевала сонливость, она не в силах была пальцем пошевелить. Все становилось ей безразличным. И она заснула. Доверчиво выпила что-то…

Корректный Дэвид Браун имел в своем распоряжении «кадиллак». Последняя модель, чрезвычайно угловатая махина, насмехающаяся над всеми принципами аэродинамики, с двумя огромными хвостовыми выступами, не имеющими никакого иного назначения, кроме как нести на себе излишних размеров задние красные огни. В багажнике могла поместиться чуть ли не целая малолитражка, не то что Вера Климова. А для ее удобства днище багажника можно было выстлать чем-нибудь мягким.

«Кадиллак» выехал из посольства утром в понедельник и припарковался на Вацлавской площади перед отелем «Ялта». Это было нам известно. Мистер Браун, сам ведший машину, вошел в отель и провел там в беседе с какими-то иностранцами почти целый день. Перед наступлением вечера он уехал с ними куда-то, но уже на другой машине. «Кадиллак» остался перед отелем. В двадцать три часа посольский шофер, в форме, отогнал «кадиллак» к зданию посольства. Мистер Браун пропадая где-то. В двадцать три двадцать шофер вышел на улицу с двумя маленькими чемоданами. Бросив их на сиденье «кадиллака», он сел за руль и уехал. За ним вели наблюдение.

Ехал он на север, но за чертой Праги развил такую скорость, что наши не могли его догнать, и осталось неизвестным, куда он свернул на развилке — к Мельнику или на Велетрусы. Однако неизвестность эта была недолгой: наши моментально дали знать всем постам автоинспекции, и «кадиллак» был вскоре задержан. Проверка ничего не дала, а превышение скорости шофер объяснил тем, что ему было велено доехать до вокзала города Враняны раньше, чем туда прибудет поезд, и передать такому-то пассажиру забытые им чемоданы. Он вовсе не обязан был сообщать эти подробности, однако охотно сделал это.

Позднее мы узнали, как все происходило. За то отлично рассчитанное время, в течение которого «кадиллак» был вне поля зрения наших наблюдателей, опоенную Веру Климову перенесли в грузовик — в тот самый, который доставлял шкаф на дачу Фидлера. За рулем грузовика сидел Дэвид Браун. Он, уже без всякой спешки, и отвез Веру на виллу Коларжа. Вера была совершенно беспомощна: ее все время держали под воздействием наркотиков. Профессор и его жена уложили девушку наверху, в комнате профессоршиной бабушки. Этой древней старухи уже не было в доме — незадолго до этого профессор потихоньку поместил ее в приют.

Теперь надо было тем или иным способом заставить Веру выдать документы. Но тут на вилле появился Карличек в роли Майера, а затем и «Гек». Приходилось отложить это дело. Дэвид Браун, которого профессор выдал за врача, из осторожности больше не появлялся на вилле.

Между там профессор Коларж справедливо решил, что «Август Майер» — человек весьма любопытный. Тогда он состриг с головы своей тещи необходимое количество седых волос и наклеил их на своего рода чепчик. Черный «конский хвост» Веры был безжалостно отрезан. Втерев в лицо девушки немного пепла, Коларж придал ее коже землистый оттенок, да еще подгримировал углем. Затем натянул ей на голову самодельный парик, повязал платок, повернул Веру лицом к стене, плотно укрыл ее одеялом и опустил шторы. Так он создал полное впечатление, будто на кровати лежит старуха. Поддерживать все это в нужном состоянии он велел своей супруге.

Проницательный Карличек, обследуя дом, действительно улучил момент, чтобы заглянуть в эту комнату — конечно, лишь мельком. И дал себя обмануть.

В нашей запоздалой догадке уже не было нужды: дом профессора подвергся тщательному обыску и личность лежавшей на кровати установили бы без труда. Но мы с Карличеком полагали, что наша профессиональная честь все-таки спасена, хотя бы и в последнюю минуту. Практически же это означало лишь то, что Веру освободили несколькими минутами раньше.

— И это ли не вина родителей?! — вскричал Карличек, указывая на девушку. — Могла бы она попасть в такое положение, если б мать заботилась о ней как надо?!

Состояние Веры было тяжелым. Пока кто-то вызывал по телефону врача, мы освободили ее от маскировки, И лежала она перед нами остриженная, восковая, страшно исхудавшая, с искаженными чертами лица, недвижная и словно постаревшая на много лет.

Профессор, со своим кирпичным румянцем, по-прежнему держался прямо. Он ничего не отрицал, на все вопросы отвечал коротко. Дэвида Брауна он выдал с головой. Назвал наркотики, которыми снабжал его Браун для поддержания опасного состояния Веры.

— Вы могли убить ее, — возмутился врач.

— А я не знал, каковы были намерения мистера Брауна, — возразил Коларж таким тоном, будто все это не слишком его касалось.

Жена его была в отчаянии. Теща — видимо, слегка тронутая — сидела в кухне на табурете, сложив руки, — ей не поручили никакой работы.

Госсарт, Браун и Дингль не подлежали нашей юрисдикции. В воскресенье их пригласили в Министерство иностранных дел, где и вручили предписание в двадцать четыре часа покинуть пределы Чехословацкой республики как особам нежелательным, долгое время использовавшим свое положение в дипломатической службе для враждебных по отношению к Чехословакии действий, что полностью доказано.

Но это был не конец. Нам предстоял еще один сюрприз. В воскресенье я сказал Карличеку:

— Хотите пойти со мной? Я иду в больницу к Лоубалу. Только куплю цветы его жене и какие-нибудь подарочки детям.

— С удовольствием! — радостно согласился Карличек.

— А после заглянем к полковнику. Он обязательно хочет вас видеть.

Вокруг койки Лоубала собралась слишком, пожалуй, многочисленная компания. Были там Трепинский, Скала и Карличек — все с женами, — старший сын Лоубала и еще кто-то. Для своего состояния поручик, можно сказать, чувствовал себя хорошо. Улыбался.

— У полковника вам придется хуже, — предупредил я Карличека, когда мы вышли из больницы. — Из вежливости вы не можете явиться в противогазе, а без него будет чертовски трудно.

— Ничего, переживем и это, — нахально ответил тот.

Мои угрозы не сбылись, Карличеку невероятно повезло: было ведь воскресенье, а я совсем и забыл, что дома, по распоряжению супруги, полковник не курит.

Только мы уселись перед полковником, зазвонил телефон.

— Это вас, из отдела, — передавая мне трубку, проговорил полковник таким глубоким басом, что Карличек только заморгал.

Мне сообщили, что Госсарт спрашивала командира группы, действовавшей на вилле Коларжа. Она высказала желание побеседовать с ним лично. Ей, конечно, могли только ответить, что в данное время это невозможно, но, когда такая возможность представится, ей сообщат. Госсарт оставила номер своего телефона и добавила, что дело у нее важное.

Полковник посоветовал позвонить ей сразу, а сам взял отводную трубку.

Я, естественно, не назвал Госсарт своего имени.

— Да, — сказала она, — я хочу с вами поговорить. Разрешите мне сейчас посетить вас?

О, это было уже совсем другое дело, не то что предупреждение Карличека о желании посетить меня в начале нашей истории! И я ответил с легкой иронией:

— Слишком большая честь для меня, мадам. Мы вас не можем принять, поскольку исключено, чтобы вы могли попасть к нам тем же манером, что профессор Коларж и некоторые служащие вашего посольства, чехословацкие граждане.

Полковник, довольный, громко хмыкнул. Госсарт, выдержав небольшую паузу, сказала, что понимает это.

— И все же я охотно исполню вашу просьбу, — продолжал я. — С вашего разрешения, я сам могу подъехать в посольство, если вы еще там.

— Хорошо, — согласилась Госсарт. — Приезжайте.

Так и вышло, что я оставил Карличека на произвол полковника.

Элизабет Госсарт приняла меня в своей квартире. В комнате бросались в глаза чемоданы, открытые и уже запертые, вороха одежды, общий беспорядок. Суетились слуги. Красавица вытаращила на меня глаза — правда, только на миг.

— Так это вы?! Впрочем, я подозревала что-то в этом роде. Прошу вас, садитесь. Мне нужно торопиться.

— Что ж, это мне только приятно, — съехидничал я.

Госсарт выслала слуг.

— И чтоб никто не входил сюда, пока я не позову! — крикнула она им вслед.

Я ждал спокойно, молча. Наконец она заговорила:

— Речь пойдет о Дэвиде Брауне. Ему нет никакого смысла уезжать в Англию. Это не его родина. И его мгновенно вышлют обратно к вам. У него подложные документы.

— Кто же такой Дэвид Браун?

— Он из числа тех, кого вы называете эмигрантами. Его настоящее имя — Павел Чермак, но жил он и под другими фамилиями. Работал на разведки нескольких государств. В своем роде это человек одаренный. Нет нужды отрицать, что мне он отлично подошел.

— Вы сами достали ему документы на имя Брауна?

Она пожала плечами и весьма непринужденно бросила:

— У вас найдется немало вопросов, на которые я не стану отвечать.

Браун, вероятно, и любовником ее был, и вот она невозмутимо сбрасывает его со счетов.

— Ладно, — сказал я. — Если я вас правильно понял, вы перекладываете на совесть Павла Чермака все то, чего не хотите иметь на своей совести. Например, соучастие в убийстве Арнольда Фидлера, насилие над Верой Климовой и прочие уголовные преступления.

— Совершенно верно, — просто подтвердила Госсарт. — И он, без сомнения, во всем вам признается.

— Другими словами, вам выгодно от него отречься. Ведь как знать, что предпринял бы господин посол, если б все эти преступления остались за вами.

Она лишь тонко улыбнулась.

— Не надо считать меня такой уж простушкой, что вы! Вся тяжесть ложится на мистера Брауна. В сущности, все это он делал из привязанности ко мне. Хотел спасти мое положение. Если угодно, считайте его моей жертвой. Я же не могу его пощадить, чтоб не навредить себе еще сильнее. Его превосходительство господин посол ничего не знал. Он глубоко возмущен. По его распоряжению пан Чермак-Браун покидает здание посольства. Сделайте из этого выводы. Можете воспользоваться телефоном.

Я с благодарностью принял это предложение.

Итак, Павел Чермак, он же Дэвид Браун, попал в число лиц, подлежащих нашей юрисдикции. Но он резко отличался от остальных арестованных по этому делу, соблазненных большими деньгами. Он был более крупного ранга, этот мистер Браун, он в самом деле был одаренным и изобретательным честолюбцем.

— Она была моей любовницей, — без сожалений и без угрызений совести пожал он плечами. — Она и втравила меня в эту историю. Я всегда думал, что это может кончиться именно так. Разведчица не имеет права быть сентиментальной, у нее не должно быть сердца. Мое положение незавидно, но и ей немногим лучше придется там, на родине.

Чермак показал, что Бедржих Фидлер убил сына по собственному решению. И лишь после этого обратился за помощью к Госсарт, а та поручила это дело ему, Брауну.

— Точнее, меня привлекли к этому около часа ночи. Фидлер-старший и сам-то был как труп. Он сказал, что его сын наверняка уже умер. Я составил план. Воспользовался посольским грузовиком, разумеется заменив номерные знаки и переодевшись. Раз как-то мы уже прибегали к этому способу, не помню уж для чего.

— Надеюсь, вы вспомните!

— Возможно, — легко согласился он.

Звучало это цинично, но, может быть, на него давило сознание, что все и навсегда для него кончено. В самом деле, этот авантюрист потерял многое, и он не мог уже обольщаться надеждой, что когда-нибудь снова взлетит высоко.

Ящики из шкафа Арнольда употребили для того, чтобы закрепить ими положение трупа в просторном шкафу. Стало быть, их не выдвигали, как мы первоначально думали, а, напротив, неаккуратно вставили потом на место.

Что касается остального, то тут незачем останавливаться на подробностях.

Юлиус Гадраба выздоровел. Психиатры приложили много усилий, чтобы излечить его от ипохондрии, но это удалось им лишь отчасти. Проблему его вины мы разобрали с ним весьма деликатно. И отделался он сравнительно легко.

Флоре Мильнеровой пришлось нести всю ответственность за свои поступки.

Душевное здоровье Веры Климовой восстановилось довольно быстро, но физическое было подорвано надолго. Свыше двух месяцев пролежала она пластом, и даже полгода спустя к ней еще не вернулась прежняя свежесть. Значительная доля вины за это падала на Чермака и Коларжа. Но они утверждали, что наркотики дала им Госсарт…

Однако нет худа без добра: у Веры, прикованной к постели, хватало времени для размышлений. И размышляла она хорошо. Однажды призналась матери, что уже не считает для себя такой огромной потерей смерть Арнольда и что, останься он жив, она ужасалась бы его. Прошло девять месяцев, прежде чем она смогла приступить к работе Сначала держалась робко, замкнуто. И лишь постепенно набиралась сил для того, чтобы полностью забыть прошлое и обрести здоровый взгляд на жизнь.

Ну а Карличек, опираясь на свой опыт, продолжает воспитывать сынишку. И, судя по всему, отвратительно воспитывать. Малыш чем дальше, тем становится озорнее.

Вацлав Эрбен

СМЕРТЬ ХУДОЖНИКА-САМОУЧКИ

© Václav Erben 1978

Перевод Л. Васильевой

Редактор Н. Федорова

1

Убийца шел по аллее — деревья были высокие, старые, раскидистые. Убийца улыбался.

2

Красный «фиат» на полном ходу пересек колею старой железной дороги, идущей к Орлицким горам. Синий огонек у шлагбаума терпеливо мигал. Машина — за рулем сидела женщина критического возраста, вся в блестящих хромированных побрякушках, от мочек ушей до костлявых пальцев, — выскочила на невысокий холм и окунулась в море свежего, чистого воздуха.

На следующем холме — рукой подать — лежал городок. За больницей и магазином «Молоко» над красными кровлями домов вздымалась к небу шиферная крыша, окаймленная позеленевшей от времени листовой медью, — там, в чаще деревьев, прятался ренессансный замок, сокровище заальпийской архитектуры второй половины XVI века, гордость городка Опольна, памятник первой категории, охраняемый государством.

Женщину шедевр архитектуры не занимал. Не снижая скорости, она выехала на треугольную площадь, промчалась вдоль высокой каменной ограды французского парка, за которой виднелось ветшающее здание оранжереи, вырулила к противоположному углу площади, оттуда узкой улочкой мимо костела святого Вацлава и пивоварни, где нынче разместился винный погребок, выбралась на маленькую площадь со старинной статуей девы Марии (очередной шедевр, тоже утопающий в зелени), а затем, не обращая внимания на запрещающий знак у железных ворот, въехала на парадный двор и остановилась перед аркой внутреннего двора, мощенного известняковыми плитами и окруженного аркадами.

Группы туристов бродили там, ожидая, когда подойдет их очередь посмотреть охотничьи трофеи последних владельцев замка, полюбоваться картинной галереей, коллекцией оружия, а главное — уникальным поясом невинности, единственным в Центральной Европе. Ну а пока, чтобы скоротать время, они фотографировались на фоне пушек и каменных оленей.

Женщина закрыла машину и вошла под арку. Белая юбка и тесная красная блузка плотно облегали ее тело, натренированное гимнастикой и суровой диетой.

Она подошла к окошечку кассы, где продавались билеты, проспекты и сувениры.

— Добрый день, пани Калабова. Не знаете, муж в замке?

Вера Калабова, жена управляющего замком, подняла ресницы и во все глаза уставилась на свою собеседницу — не женщина, а выставка хромированных украшений.

— С утра был здесь. А перед обедом ушел, пани Медекова.

— Спасибо. До свидания.

— Прощайте, пани Медекова. — Вера Калабова улыбнулась, сверкнув все еще красивыми зубами. Причем улыбка была снисходительная — ведь ее превосходство было очевидно, и потом она была моложе на добрых пять лет.

Красный «фиат» вернулся на центральную площадь, снова проехал мимо парковой ограды, сразу за площадью свернул налево и остановился перед небольшой виллой. За домиком подымался склон парка, наверху среди деревьев виднелся летний павильон в стеклянная стена оранжереи — в ней отражалось сейчас голубое небо с тающими белыми облаками.

Калитка была заперта. Женщина позвонила, звонить ей пришлось долго, пока наконец в открытом окне мансарды не появился лысый мужчина; он моргал заспанными глазами на ярком свету летнего дня.

— А-а, это ты, — проговорил он. И исчез.

К калитке он вышел в трусах и шлепанцах. Шел торопливо, так что его живот, очень белый по контрасту с заросшей грудью, колыхался.

— Что это ты вздумала ехать сюда, ведь я…

Она только махнула рукой.

— Страшно хочу пить. Я совсем без сил. А ты разгуливаешь тут в таком виде? На глазах пани учительницы? Хороша реклама, нечего сказать.

— Подумаешь! Лето ведь…

И он, сгорбившись, затрусил следом за ней.

Войдя в комнату, она сбросила туфли, принялась снимать с себя хромированные побрякушки, расстегнула панцирем стягивающую блузку и тесную юбку. Отшвырнув туфли в сторону, повалилась на диван. Со вздохом оперлась о стену, расслабилась — и постарела еще лет на пять. Пудра и грим были уже бессильны в борьбе с морщинами и потом.

— Вот черт, — сказал доктор Медек, появившись на пороге, — ума не приложу, чего это она сегодня закрыла внизу…

— А в чем дело?

— Да там в холодильнике у меня все питье.

— Этим ты хочешь сказать, что здесь у тебя вообще ничего нет?

— Вода из крана…

— Ну, знаешь, Яромир!

— Может, пойдем куда-нибудь, в погребок или…

— В замок.

— Ну да, хотя бы в замок.

— Я только что оттуда. Превосходная идея! Великолепная! Сегодня! В воскресенье! Там яблоку негде упасть. Слушай, Яромир, оденься и сбегай купи чего-нибудь… Вот ключи от машины. Кстати, а где твоя машина?

— Я поставил ее на соседней улице. В тень. Что ты будешь пить?

— Что угодно, лишь бы холодное.

— А есть?

— Есть не буду.

— Ты не останешься?

— Нет.

— Но… я же тебе писал…

— Это мы еще обсудим. А сейчас я хочу пить. — В ее тоне слышались двойственные нотки: капризного ребенка, не вполне уверенного в себе и прикрывающего боязнь грубостью, и женщины, привыкшей командовать в семье.

3

— Ну и люди, — сказал управляющий замком Калаб, заглядывая в окно канцелярии, — будто стадо слонов. Ты случайно не видела Рамбоусека?

— Нет. — Пани Калабова отсчитывала билеты руководителю экскурсионной группы, который чуть не весь протиснулся в окошечко, глядя на ее руки. — С утра не видела.

— А утром?

— Тоже.

Калаб подергал усы, отошел от окна и стремительно распахнул дверь канцелярии.

— Давай я сам отпущу билеты, — сердито сказал он. — Сколько вам надо? Двадцать два?

— А в чем дело? — спросила Вера с невинным видом.

— Сходи к Рамбоусеку. Наверху кто-то упал на шнур и погнул три подставки для цветов. Пускай он их заменит.

— Ладно, — ответила она покорно. Вышла во внутренний двор и словно поплыла в своих белых туфлях на высоких каблуках. Во дворе ожидали очереди три группы человек по пятьдесят, таким образом, примерно семьдесят мужчин сочли теперь пани Калабову самым интересным объектом для наблюдения. Каменным оленям и наполеоновским пушкам впору было плакать от зависти.

Калаб краем глаза следил за ней.

— Я сказал двадцать два, простите…

— Ну да, да!

— А вы дали мне двадцать.

— Что?

— Вы дали мне двадцать…

— А-а… Вот, пожалуйста.

Пани Калабова взялась за ручку коричневой двери — заперто. Повернулась и пошла назад. Но не в канцелярию, а под арку, к выходу.

Руководитель группы тотчас думать забыл о своих билетах.

Калаб выглянул из окошка:

— Куда это ты?

Она остановилась и обернулась, наклонив голову. Светлые волосы упали ей на плечо.

— Его нет дома, Рамбоусека нет дома.

— Я понял. А куда ты идешь?

— Взгляну, нет ли его в мастерской, — ответила она и выплыла из ворот на желтый песок парадного двора.

— У вас не найдется мелочи? — спросил Калаб.

— Нет.

— Вот, пожалуйста. И торопитесь, ваша очередь подходит.

Калаб резко задернул ситцевую занавеску и взял рулон билетов.

— А, черт! — тихо выругался он и в сердцах швырнул билеты на пол. Рулон развернулся, словно серпантин на новогоднем балу.

Дверь открылась.

— Слушай, папа… — В канцелярию вошел юноша лет шестнадцати. — Я насчет подставок… Что это у тебя?

— Рулон упал — не видишь? Подбери-ка лучше, чем задавать дурацкие вопросы!

Парнишка послушно начал сворачивать билеты.

— Я хотел…

— Подставки. Знаю. Давай сюда. Ты Рамбоусека не видел?

— Нет.

— Приехала еще одна группа. Пускай все экскурсоводы сократят экскурсию до тридцати пяти минут.

4

— Наконец-то, — сказала она, отпивая из стакана. — А кофе ты не собираешься сварить?

— Вода вот-вот закипит, — ответил доктор Яромир Медек. — Но я все же хотел бы узнать, зачем ты приехала. Ведь я писал тебе, что эти деньги…

Она достала из сумочки листок бумаги и протянула ему.

— Я предложила пану Прушеку купить у нас эти подлинники. За пятнадцать тысяч. А может, и за восемнадцать. Тогда мы сможем уплатить налог за наследство, и еще кое-что останется, чтобы обставить дом.

— Да ведь там все есть… И вообще. Ты что, не получила мое письмо?

— Получила. Только все это чистый треп. Ну где ты возьмешь деньги! Печатался ты… я уж и не помню когда. Последняя книжка вышла…

— Но я ведь хочу совсем другого — отказаться от наследства. Ты только послушай, дом вконец обветшал, за последние двадцать — двадцать пять лет тетушка не вложила в него ни кроны. Зачем нам такая обуза, скажи на милость?

— Да, Яромир, тебе-то, пожалуй, ни к чему. Ты ездишь на природу сюда. Твоя дача здесь. А я задыхаюсь в Праге. Все время. И дома, и в магазине. Я, как и другие, имею право…

— Хорошо, хорошо, а эти картины… Я купил их очень выгодно. Потому что с юных лет…

— С юных лет ты делаешь глупости. На что они нам, эти картины? Зачем? Все стены увешаны — надоело!

— Это моя профессия. А если уж тебе во что бы то ни стало нужна эта дача… Я достану деньги. Дай мне только немного времени, чтоб все хорошенько обмозговать и…

— Вода, наверно, уже кипит?

— Кипит.

— Ну, тогда, пожалуйста, завари мне кофе. Я уговорила Прушека, завтра вечером он приедет сюда. В девять. Раньше он не может.

Медек принес кофе, руки у него слегка дрожали.

— Не слишком ли ты торопишься? Ты только подумай. Например, Шпала[19]…

— На твоего Шпалу я смотрю уже десять лет. Вместо того чтобы любоваться природой. Нет, сахару не надо. Прушек возьмет все на комиссию. Впрочем, у него и покупатель уже есть.

— Я повторяю тебе еще раз. — Лысина у доктора Медека стала краснеть.

— Что же именно? — любезно поинтересовалась она.

— Что продавать сейчас ни к чему.

— Ты твердишь это уже три месяца. Четыре. Но я не вижу ни гроша.

— Я вел переговоры с издательством, — продолжал он неуверенно. — Так что в конце года, видимо…

— Тебе сообщат, что ближайшие пять лет надеяться не на что. Благодарю покорно, это мне известно.

Она вздохнула. Застегнула блузку и юбку, снова принялась надевать свои блестящие украшения.

На дорожке, ведущей к калитке, они повстречали невысокого мужчину в черном берете. На нем была клетчатая рубашка с засученными рукавами и полотняные брюки; на затылке и за ушами клочками торчали седые волосы.

Он раскинул короткие руки.

— Милостивая пани!

— Добрый день, маэстро, — поздоровалась Ярослава Медекова. — Я не видела вас целую вечность… Уж и не помню когда.

— Милостивая пани, — продолжал он, пожимая ей руку. — Прекраснейшая из женщин почтила визитом Опольну! И почему вы посещаете нас так редко!

Глаза его блестели весело и довольно. И все же казалось, будто он не видит этой красной блузки, а смотрит куда-то вдаль.

— Пани Шустровой нет дома, пан Матейка, — сказал доктор Медек.

— Я встретил ее. Мне велено подождать. — Он улыбнулся и указал рукой на скамейку среди кустов можжевельника. — Вы уезжаете?

— Я — нет. Только жена уезжает.

— Тогда мы сможем побеседовать, не правда ли? До свидания, милостивая пани.

— С большим удовольствием, — сказал Медек.

«Фиат», словно оттолкнувшись от тротуара, умчался. Доктор Медек вздохнул и пошел к скамейке, на которой сидел художник Войтех Матейка, коренной житель Опольны.

5

В ординаторской хирургического отделения опольненской больницы зазвонил телефон, и доктор Гаусер, развалившийся на белом диване с книжкой в руках, взял трубку.

— Алло! Гаусер слушает, — сказал он. — О, да это ты!

— Наконец-то, — с облегчением произнес в трубке девичий голос. — Наконец-то я вырвалась. Сегодня здесь просто жуть, нескончаемые толпы. Вечером увидимся?

— Можно, конечно, где и как?

— Это очень просто, — ответила она с легким недовольством. — Когда стемнеет. В девять. У пруда. Знаешь какая теплая вода будет!

— Да, наверняка…

— Ой, вчера ночью у пани Калабовой украли скатерть, представляешь! Ту самую, что она повесила сушить на балюстраду.

— Ерунда, чушь какая-то, — возразил Гаусер. — Ну кто станет красть в замке грязную скатерть?

— Тем не менее она исчезла. А кстати, кто ее залил? Не ты ли? Наверно, надо заплатить.

— Ладно, я ведь ничего…

— Ну, мне некогда, пан доктор. В девять! У ворот парка! За прудом!

6

Угловая комната была настоящим музыкальным салоном, где царил коричневый рояль. Пюпитры, шкаф с нотами и клавирами, на нем две скрипки, к боковой стенке прислонена виолончель, рядом гитара с лентой. В углу, между окнами, небольшой круглый стол, на нем сервирован кофе; в креслах — Войтех Матейка, доктор Медек и Марта Шустрова. Марта наливала ликер.

— Аптекари и в этом мастера, — мечтательно произнес Войтех Матейка, поворачивая и поглаживая рюмку. — Жаль, нет среди нас магистра Шустра. Он был не просто фармацевт, а подлинный художник, талант по части напитков.

Марта присела в кресло и подняла рюмку.

— Ну тогда, может, помянем его?

Доктор Медек вежливо кивнул. В Опольну он ездил много лет и хорошо помнил долговязого красноносого фармацевта.

— Итак, милые гости, — сказала Марта Шустрова и и уселась, положив ногу на ногу (ноги у нее были красивые), — вы о чем-то спорили, а я вас перебила.

— Мы не спорили, — уточнил маэстро Матейка. — Мы ругались. Милая Марта, мы с доктором всегда ругаемся.

— А из-за чего на сей раз?

— Сначала - из-за копии Купецкого…

— Это не копия, — возразил доктор Медек. — Маэстро, я уже неоднократно…

Матейка махнул рукой:

— Чушь. Все одно. Ну а потом из-за последней статьи пана Медека. Убить столько сил и времени, потратить столько бумаги — и все на такие глупости.

— Что за статья?

— Да о Рамбоусеке, — презрительно фыркнул Войтех Матейка. — До чего докатились! Маститый искусствовед тратит время на этого с позволения сказать художника-примитивиста.

— Но послушайте, Войтех, — примирительно заговорила Марта Шустрова. — Нельзя же так, вы не должны недооценивать… Любой человек имеет право попытаться выразить себя в той форме, которая ему близка. В музыке, стихах, живописи. И не всем же быть профессионалами.

— Ну конечно. Право-то любой имеет, — согласился Войтех Матейка. — Любой! Я, например, тоже имею право шить обувь. Но ведь не шью. Так как наперед знаю, что не сумею. Или, может, что-то и сумею, но у меня никогда не получится хороший ботинок; я уж и не говорю, что не смог бы тягаться с модельером-обувщиком. А ведь присутствующий здесь пан доктор изображает Рамбоусека как раз таким модельером — в искусстве. Послушайте, доктор, сколько он вам платит за рекламу?

Медек оскорбленно засмеялся.

— Много, — ответил он с плохо скрытым раздражением. — Вы себе даже не представляете, пан Матейка. — Он допил ликер и поднялся. — С вашего позволения, пани Шустрова, откланяюсь. Я еще не ужинал.

— Господи, неужто обиделись, пан доктор?

— Нет. Какие могут быть обиды. До свидания, маэстро. Спокойной ночи, пани Шустрова.

Кофе он не допил.

Войтех Матейка потер маленькие руки:

— Ну и завелся он сегодня…

— Милый Войтех, — вздохнула Марта Шустрова, — я столько лет знаю вас и ваше доброе сердце, и мне просто не верится, что вы можете быть таким язвительным.

Матейка отрицательно покачал головой.

— При чем тут язвительность? Я ведь не шучу. Порой я совершенно серьезно подозреваю, что Медек и Рамбоусек спелись. Только вот не пойму для чего? Зачем это Медеку? Ради денег? Они ему не нужны. Рамбоусеку — ради славы, это точно. Тут сомнений нет. Я его знаю с детства.

— Он весьма милый человек.

— Кто? Доктор?

— Нет. Пан Рамбоусек.

Матейка рассмеялся:

— Из всех живущих здесь, наверно, вы одна способны сказать такое. Да и то лишь потому, что вы безгранично доверчивы. И удивительно добры. Нет, правда, милая Марта: Рамбоусек — зловредный, корыстолюбивый старикашка. Но это между нами. А вообще-то, как вы знаете, я везде говорю о нем только хорошее. Мало ли на свете дураков, еще истолкуют превратно. Кстати, у вас не найдется… каких-нибудь таблеток? Сейчас, летом, так резко меняется давление. Вчера после грозы… Мне что-то очень не по себе. Творчество убивает мои нервы, милая Марта. Для меня это тяжкий труд, он губит мое здоровье.

— Разумеется, найдется, милый Войтех. Для вас всегда.

— Конечно, конечно. Это не просто фраза. Я понимаю… Марта, вы ведь знаете, о чем я мечтаю… Я понимаю, вам не легко. Дом нуждается в ремонте, и вообще… А я — один как перст. К тому же…

— Нет, не продолжайте. Не сегодня. В такой прекрасный вечер…

Он помассировал веки.

— Простите за бестактность, — поспешно добавила она. — Лучше я вам сыграю. Хорошо?

Матейка широко улыбнулся:

— Буду вам признателен.

Она села к роялю и опустила крупные руки на клавиши. Играла по памяти, Моцарта. Отчеканивала ноту за нотой, не по-женски педантично и точно. И очень уверенно.

7

Она тащила его за собой. Он спотыкался на крутых каменных ступенях. В лунном свете верзила Гаусер походил на смешное привидение, которое безумно боится войти в чужой замок.

Лестница вела из парка во внутренний двор.

Она остановилась, настороженно оглядываясь. Нигде ничего подозрительного. Лишь в восточном крыле на верхнем этаже тускло желтело несколько окон.

— Ду́хи? — прошептал он, указывая на них.

— Эрих Мурш в своем запаснике. Пойдем. Смотри-ка, у Калабовых темно. И Рамбоусек тоже спит.

— Откуда ты знаешь?

— Свет пробивался бы в щели.

Они пересекли двор, и девушка открыла дверь прямо напротив лестницы.

— Моя комнатка, — прошептала она. — Погоди. Я задерну занавеску… — В комнате было темно, хоть глаз выколи, но она двигалась быстро и уверенно. Зажгла маленькую лампу. — Моя убогая комнатка…

Комната и впрямь выглядела убого, а поскольку в ней жили только летом, воздух был застоявшийся, несвежий.

— Твоя затхлая каморка…

— А кстати, каморка что надо, — заявила Ольга Домкаржова, которая в сезон работала в замке экскурсоводом. — Даровая комнатка для неимущей студентки. А пану доктору, может, больше приглянулись княжеские покои наверху?

— Само собой, — заметил Гаусер. — Ох, Оля, пить хочется… Хоть простой воды…

Умывальник был возле двери. Он пустил воду и стал пить прямо из крана. Весь забрызгался, принялся вытирать лицо.

— В самом деле, а почему бы не в постели княгини? Ты ведь побоишься, Оленька.

— Чего?

— Что она придет к тебе ночью!

— Как бы не так!

— Ясное дело, побоишься. Или струсишь, что кровать проломится. Она небось вся прогнила.

— Нет.

— Да ну? — Он удивленно склонил голову. — Откуда ты знаешь?

— А вот знаю, — тряхнула она головой. — Знаю! Ты сам струсишь!

— Нет!

— Струсишь.

— Идем проверим!

— Сейчас?

— Сейчас. Пошли!

— Нет, сегодня нельзя, — возразила она. — У меня нет ключа. Он в канцелярии. Давай завтра, ладно?

— Идет!

8

Ясная, светлая ночь. Все вокруг — в лунном серебре.

У переезда уныло мигал синий огонек. Давно прошел последний поезд, следующий не скоро.

Фары приближающейся машины были видны издалека. Она медленно ползла по извилистой дороге к шлагбауму. Переваливая через рельсы, зловеще сверкнула хромированной сталью, на черном лаке отразились лунные блики и синий сигнальный огонек. Черный брезентовый верх был опущен, виднелся силуэт водителя, нажавшего на газ.

В Опольне машина сбавила скорость; фары дальнего света погасли. У самой площади дорогу перебежал какой-то верзила, спешащий невесть откуда невесть куда.

А в общем, улицы были безжизненны. Когда машина остановилась перед гостиницей и мотор замолк, стало тихо, так тихо, что слышны были торопливые шаги долговязого прохожего.

Из машины вышел молодой мужчина, потянулся, зевнул. Оглядев темные окна трехэтажной гостиницы, он пожал плечами, вздохнул и решил попробовать, откроется ли дверь в воротах под аркой.

Нет, закрыто.

Он позвонил. Казалось, звонок разбудит всю площадь.

Прошло немало времени, пока наконец послышались шаги. В замке заскрежетал ключ, и дверь слегка приоткрылась.

— Что вам угодно? — спросил женский голос.

— Для меня тут заказан номер, пани…

— Да-да. А где ваши вещи?

Он махнул рукой.

— В машине.

— Как ваша фамилия?

— Экснер.

— Ага. Пан доктор Экснер из Праги?

— Он самый. Номер для меня заказала доктор Штейнова.

— Да. Пожалуйста, берите вещи и проходите. Она оставила для вас письмо.

Он покачал головой и пошел к машине взять свои чемоданы, пиджак и плащ.

Дверь была открыта, за воротами под аркой горел желтый свет.

Женщина протянула ему ключи и письмо.

— Этот большой — от комнаты. А маленький — от ворот. Мы открывать не ходим. — Она была босиком, из-под халата выглядывала белая полотняная ночная рубашка почти до пят. — У вас девятый номер.

Он поставил чемоданы на землю и надорвал конверт. Потом кивнул в сторону ворот.

— Закрыть?

— Благодарю. Я сама. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, пани, — рассеянно ответил доктор Экснер и развернул письмо. В нем было написано:

«Милый Михал, ужасно не везет. Отпуск сорвался. Я надеялась, что ты приедешь хоть на пару часов пораньше. Мне позвонили, и я должна срочно ехать. Отдыхай тут или уезжай домой, и извини меня.

Преданная тебе Габриэла».

9

Опольна — городок старинный, с двух сторон его огибают ручьи, с востока он защищен крутым склоном и скалой, на которой стоит старый замок. Городская площадь сохранила форму треугольника, типичную для средневекового торгового местечка. В вершину треугольника впадает шоссе, ведущее из районного центра, движение идет по правой, западной стороне площади, где сосредоточена общественная и культурная жизнь: гостиница, кафе, кино, магазин самообслуживания, хозяйственный магазин, бензоколонка.

На восточной стороне площади кафе-кондитерская, парикмахерская — дамская и мужская, — а также магазин тканей и белья; тут же и поликлиника. Несколько скамеек под раскидистыми яворами. Замок — гордость Ренессанса, украшение города. Двор его выходит на север. Внизу английский парк, известный не меньше, чем замок. Тянется он далеко, постепенно сливаясь с окрестными лесами, лугами и полями.

Следуя за ручьем, английский парк огибает замок и затем к югу сменяется французским, который подходит к самой площади, и белая стена оранжереи образует одну из сторон ее треугольника.

В тот день рано утром над всей округой пронеслась гроза, и сейчас над деревьями парка в полном безветрии подымались седые испарения. В утренней тишине далеко разносился собачий лай. Две овчарки, нетерпеливо дожидавшиеся, когда их пустят по следу, оказались не у дел. Какой след они могли взять после дождя? Поэтому они лишь нервничали на краю луга возле машины с белой полосой, на которой их привезли.

Свежая трава была затоптана, а десять или двенадцать человек, прошагав через луг, остановились вдалеке, около скалы. В общем-то, это была не скала, а нечто вроде грота из известняковых глыб, одно из тех произведений декоративной архитектуры, что были так популярны в первой половине прошлого столетия.

В траве лежал небольшого роста мужчина. Вокруг растерянно стояли люди, глядя на его залитую кровью голову.

10

Тихая уединенная вилла за старым забором.

Некоторое время назад в этом доме скончалась жена врача, а затем при загадочных обстоятельствах умер и ее больной брат, шизофреник, бич всей округи.

В дверях виллы появилась девушка, Лида Муршова, племянница обоих умерших. Держалась она самоуверенно, и движения ее отличались решительностью.

Она зашла за дом и вывела из-под навеса велосипед. Проверила, хорошо ли надуты шины, и осталась недовольна. Насоса на велосипеде не было, нигде поблизости она его тоже не увидела. Сердито нахмурив брови, Лида вздохнула, села боком на седло, оттолкнулась и доехала до калитки.

Хозяин дома на противоположной стороне улицы усердно трудился среди кустов роз.

Лида перешла улицу и остановилась у палисадника.

— Доброе утро, пан Гарпишек.

Из-за куста выглянул старик.

— Добрый день, барышня.

— Пан Гарпишек! Вы опять!

— Хорошо, хорошо, Лида. Не барышня. Я понял. Чем могу служить?

— Насос куда-то засунули, — ответила она сердито. — А мне надо подкачать. Я еду в Опольну, к Эриху.

— Он все еще в замке?

— Да, он будет там все лето.

— Проходите.

За домиком сосед подкачал ей шины.

— Вы очень любезны, пан Гарпишек, — сказала она с улыбкой. — Очень.

— Ну что вы, такая малость. Значит, в Опольну едете. Там вы, наверно, встретите этого, как его… Как его звали, того вежливого молодого человека? Который тогда… словом, тот, что у вас тогда, когда случилось несчастье с вашим дядей…

— Да что вы, пан Гарпишек! Его я, наверно, никогда не увижу!

Энергичный старик заговорщически подмигнул:

— Как знать. Утром туда выехало все районное управление. Во главе с Чардой. Убийство. Скорее всего, убийство, — добавил он таинственно.

— Вот как, — задумчиво проронила она, тряхнув головой. — Любопытно! А кто? И кого?

— Ну, этого-то я не знаю. Просто случайно услыхал — я проходил мимо, когда они перед отъездом говорили между собой. Вы ведь знаете, люди стариков не замечают и не очень-то остерегаются говорить при них.

Он проводил ее до калитки. Лида села на велосипед.

— Я разузнаю, пан Гарпишек. А приеду — все вам расскажу.

Он покачал головой:

— Спасибо, не беспокойтесь. Все и так станет известно.

11

Надпоручик Чарда задумчиво смотрел на стол.

— Значит, от собак никакого толку?

— Да, — ответил начальник участка поручик Шлайнер. — Совсем никакого. Дождь прошел. А в субботу ночью была гроза.

— А откуда вы знаете, что это произошло до грозы? До дождя?

— Он лежал в гроте сухой.

В гостинице напротив открывали кафе.

— Скверно, что мальчишки нашли его только сегодня, — заметил Шлайнер. — В такую жару…

Надпоручик Чарда, начальник управления общественной безопасности из районного городка Мезиборжи, вздохнул:

— Стало быть, топор?

— Да, доктор сказал: топор.

— Так. Товарищ поручик, вы отвечаете за то, чтобы в его квартиру…

— Я поставил туда двоих. Одного у двери, а второго под окном.

— Квартира была заперта?

— Да. Может, нам туда заглянуть?

— Ни в коем случае. Дождемся уголовного розыска. Мы можем что-нибудь упустить, не заметить. Ну а что там с этим Йозефом Коларжем?

— Ему двадцать пять лет, отсидел срок за нанесение телесных повреждений с тяжелыми последствиями, в состоянии алкогольного опьянения, — начал поручик. — Живет он у Анны Вилковой, тридцати лет. Нигде не учился, работает лесорубом, несколько раз грозил убить старика.

— А почему?

— Кто его знает, — пожал плечами поручик.

— Ну а эта Билкова что за птица?

— Работает в молочной. А вообще-то… Словом…

— Ясно, — понимающе кивнул Чарда. Выпрямился, быть может, для того, чтобы его было видно с площади, заложил руки за спину, похлопывая ладонью о ладонь. — Как бы нам чего не упустить… Вот что: вы ступайте за ним прямо сейчас, и… — Надпоручик говорил все медленнее и медленнее, пока не замолк совсем, будто старый граммофон, в котором кончился завод. — Черт побери…

— Слушаюсь. Я лично разыщу его. Что случилось? — Поручик подошел к Чарде и выглянул на площадь. На противоположной стороне, перед гостиницей, в тени яворов стоял большой черный автомобиль, блестевший лаком и хромированной сталью. Он выглядел почти зловеще — старинный, строгий и роскошный. «Мерседес-кабриолет» выпуска тридцать девятого — сорокового года.

— Вон та машина… — негромко начал Чарда.

— Хороша, ничего не скажешь. Стоит здесь с раннего утра.

— Взгляните на номер.

— Номер пражский. Какой-то пижон поселился в гостинице.

— Говорите, пижон?

— Я видел его только со спины, — ответил Шлайнер.

Надпоручик Чарда снял фуражку — он и впрямь вспотел.

— Бегите за этим подозрительным Коларжем. Хотя, может, это все ерунда, — добавил он задумчиво.

— Что?

— Да нет, ничего.

И Чарда махнул рукой.

12

Поручик Шлайнер вышел на площадь и огляделся. Всюду пусто, спокойно. У каменной ограды парка тихо ворчал дизель автобуса: там была остановка, водитель приехал немного раньше времени и теперь ожидал пассажиров. Заправщица бензоколонки, видно, умирала от скуки, потому что издали поздоровалась со Шлайнером. Возможно, что-то знает, подумал поручик. И тихо вздохнул. Он с утра был бледен и чувствовал себя больным. Ведь последнее убийство в Опольне, если горожанам не изменяет память, произошло давным-давно, в конце прошлого века.

Когда идешь арестовывать возможного преступника, положено волноваться. Но поручику Шлайнеру было не до волнений, его обуревали другие заботы.

— Выключите мотор, — недовольно бросил он водителю автобуса.

Шофер открыл дверцу и сидел, свесив ноги наружу и покуривая.

— Да он у меня дурит, не заведешь потом, товарищ поручик.

В иной день поручик прочел бы ему лекцию о техническом состоянии транспортных средств, но сегодня лишь покачал головой. И направился на улицу, ведущую к замку. Пройдя вдоль садовой ограды, он вошел в калитку и, минуя подстриженные деревья, кусты и клумбы роз, двинулся дальше, туда, где начинался английский парк.

Ему незачем было разыскивать и выслеживать подозреваемого Коларжа. Он знал, в каком месте лесное управление ведет рубку, кратчайший путь туда вел через французский, а потом — через английский парк; прогулка минут на двадцать пять.

Нельзя сказать с уверенностью, любовался ли он красотами природы. Скорее всего, вряд ли — ведь он знал эти места с детства и воспринимал их не как причудливо-неповторимый прелестный ландшафт, придуманный талантливым садовником полтора века назад; он привык смотреть на парк сквозь призму своей профессии. Для него парк был источником вечного беспокойства. В парке вечно ночевали бродяги, случались драки. А перед рождеством именно здесь чаще всего крали елки.

Видимо, эти невеселые мысли и вынудили поручика Шлайнера остановиться. Он постоял в задумчивости. Потом свернул к ручью и берегом пошел в противоположную сторону, к пруду, которым завершался парк, гуда, где на окраине городка расположилась старая мельница и кучка домишек. Называлось это место «У цыган».

13

Управляющий Калаб хмуро смотрел на известняковые плиты во внутреннем дворе. Будто капитан дальнего плавания, наблюдающий за стремительным падением стрелки барометра.

— Печальная история, — сказал он сухо. — Убийство это.

Калабова вздохнула.

— Но ведь еще не доказано, что его убили, — голос ее звучал удивительно мелодично. — Может, Рамбоусек напился, упал и разбил голову.

Она сидела на письменном столе, совсем бледная, и беспокойно болтала ногами. Обращалась она не к мужу, стоявшему у окна, а, скорее, к сыну, который развалился в музейном кресле, списанном за ветхостью. Перед креслом лежали мокрые кеды, босые ноги молодой человек закинул на подлокотники.

— Да уж, — иронически проговорил Калаб, — Рамбоусек напился, потому что в свои шестьдесят лет был пылко влюблен, упал со скалы, у него еще хватило сил заползти в грот и только там испустить дух.

— Фу, ну что ты насмехаешься!

Калаб повернулся, сел на широкий подоконник и оглядел канцелярию, словно ему предстоял переезд. Хмурая мина его, возможно, объяснялась тем, что он вдруг заметил пустоту этого помещения, которую не скрашивали ни потертая вьетнамская циновка, ни три пожелтевшие гравюры. Занавеска на втором окне, выходящем под арку, была задернута.

Убогость канцелярии, как видно, навела Калаба на мысль о ничтожности его положения.

— Но скажите мне, бога ради, — вновь заговорила Вера Калабова, — кто стал бы убивать бедного Рамбоусека и зачем?

Калаб пожал плечами.

— Ты видел его, Мартин?

— Его накрыли тряпкой.

— Ну, отчаянный ты парень! Я бы, наверно, в обморок упала.

— Да какой там отчаянный, — отозвался Мартин Калаб, приглаживая руками волосы. — Просто так вышло. Проходил мимо, ну и… Пана, мы откроем завтра за́мок?

— Конечно, ведь нет причин, чтобы… — начал Калаб и, вдруг вспомнив о чем-то, снова повернулся к окну и стал смотреть в противоположный угол двора. — Послушай…

— Да?

— Он уже стоит, у двери…

— Кто?

— Молодой Гейдик. Как его там… вахмистр, что ли.

— Ну да?! — воскликнул Мартин и вскочил с кресла.

— Никуда не ходи, — сказала Вера Калабова, стараясь говорить строго. — Я не понимаю, зачем…

— Я никуда и не иду. — Мартин сел к окну.

— Не понимаю, — продолжала она, — какой в этом смысл. Теперь.

— Все одно, — ответил Калаб-старший. — Так принято.

— Значит, будем открывать за́мок? — снова спросил Мартин. — Или мы завтра свободны?

— Откроем, — с достоинством произнес управляющий. — Нет никаких оснований выпроваживать сотни людей не солоно хлебавши.

14

Войтех Матейка стоял на небольшом пригорке около старого покосившегося распятия. Он поставил этюдник, прикрепил к нему подрамник, а чемоданчик положил на траву. Позади было шоссе и каштаны, осенявшие его своими кронами, а впереди — Опольна и замок на скале. Матейка взял палитру и кисть.

На этом месте он стоял во всякое время и, можно сказать, в любую погоду уже без малого тридцать лет. Среди уроженцев Опольны, среди жителей всего района Мезиборжи вряд ли нашелся бы хоть один мало-мальски уважающий себя человек, в квартире которого не висел бы пейзаж Опольны кисти Войтеха Матейки. Злые языки (были у него недоброжелатели среди коллег в областном центре; сказать по правде, они завидовали постоянному источнику его доходов, а в конечном счете — успеху) насмешливо утверждали, что его хождение по Опольне, в общем-то, бессмысленно: ведь после стольких лет бесконечных упражнений даже старший официант Карлик из гостиницы «Рыхта» нарисовал бы опольненский замок с закрытыми глазами.

Но что бы там ни говорили, Войтех Матейка писал хорошо. Он работал кистью с уверенностью профессионала, его пейзажи Опольны были лиричны и строги, мечтательны и горделивы, печальны и подернуты нежной дымкой свежей зелени, когда здешнего края касалось первое дыхание весны.

Почтальонша пани Провазникова, как обычно, ехала в госхоз с кипой почты и газет.

— Добрый день, маэстро! — поздоровалась она.

— Добрый вечер, пани Провазникова.

Она поехала было дальше, но вдруг остановилась и соскочила с велосипеда. С минуту размышляла, а потом вернулась.

— Что, пани Провазникова, мне письмо?

— Так вы ничего не знаете?

— Что такое?

— Убили старого Рамбоусека. В парке!

У Войтеха Матейки опустилась рука, он выронил кисть.

— Славека?

— Ну да.

— Но это… это же… Говорите, убили?

— Да, — решительно ответила пани Провазникова. — Затащили его в пещеру. Ну скажите мне, маэстро, бога ради, кто мог это сделать? И зачем?

Матейка покачал головой.

— Славека… Какой ужас! Может, пьяный какой, по ошибке… А?

— Как бы не так, — возразила почтальонша. — Говорят, он лежал там еще позавчера. А накануне ночь была лунная. Сами подумайте, маэстро, вы ведь знали пана Рамбоусека не хуже меня. Скажите: вы бы могли его с кем-нибудь спутать? Даже в кромешной тьме?

— Ну, если кто его не знал…

— Так, наверно, и не убивал бы. Разве нет?

— Просто не верится, пани Провазникова! — Матейка стал собирать свои вещи. — В голове не укладывается… В парке…

— Да, в парке. Утром его нашли ребятишки, у них в пещере тайник. Бедные дети. Разве такую страсть забудешь! Ну, я поехала, маэстро. До свидания.

15

Скопление домишек за плотиной, между протокой, где стоит старая водяная мельница, и ручьем, наверняка казалось бы язвой на лице городка, не будь оно скрыто зеленью; к тому же наиболее уродливые лачуги уже рассыпались в прах. В оставшихся домишках жили потомки самых неимущих граждан, а также те, кто купил ветхие халупы и превратил их в дачи.

Почерневший штакетник, едва державшийся на кривых каменных столбиках, окружал палисадник и огород домишки, к которому направлялся поручик Шлайнер.

Возле будки тоскливо лаяла собака, то ли от одиночества, то ли от голода.

Поручик Шлайнер машинально тронул ремень, поудобнее передвинул кобуру. Оглядел дворик, где бродили куры. Взгляд поручика скользнул по грязным окнам и остановился на приоткрытых воротах сарая. Обойдя собаку стороной, Шлайнер наклонил голову и вошел в сарай. Сквозь щели меж досок пробивалось солнце, освещая невероятный кавардак: старая мебель, разбитые велосипеды, доски, планки, дрова, почерневшие балки, оплетенный паутиной крюк, колода для колки дров, а рядом куча недавно наколотых полешек. Поручик случайно задел ботинком поленья и заметил край какой-то тряпки. Разгреб поленья, потрогал сверток ботинком — что-то твердое. Он наклонился, брезгливо стал разворачивать тряпки; внутри тряпки были липкие. Шлайнер побледнел и быстро размотал завернутый предмет — перед ним лежал окровавленный топор с коротким топорищем.

Собака лаяла визгливо и безнадежно.

— Ты чего разоряешься, дармоед? — послышался голос с порога дома.

Поручик, бледный и растерянный, поспешно завернул топор и сунул его под рубашку. Собака залаяла еще громче.

— Заткнись!

В воздухе мелькнуло полено. Собака стрелой влетела в будку.

Поручик выглянул из сарая.

— Господи Иисусе! — вскрикнула Анна Билкова. — Да что ж вы людей пугаете?

— Я ищу вашего мужа, пани Билкова.

— Он на работе. А вам чего?

— У вас ничего не пропало?

— Э-э… — Она слегка пошатывалась. — У нас много чего пропадает… Никак опять что натворил?

Шлайнер не ответил. Стараясь не уронить своего достоинства, прошел мимо собаки к покосившейся калитке.

Анна Билкова изо всех сил пыталась твердо стоять на ногах, но это ей плохо удавалось.

Впрочем, поручик Шлайнер ничего не заметил. Он спешил. И был очень бледен, несмотря на полуденный зной.

16

Гостиница «Рыхта» существовала с незапамятных времен. Некогда здесь был постоялый двор, с той поры сохранились подвалы, арочный въезд, мощенный известняком, и сырость — каменные стены сочились влагой. В начале века надстроили два этажа, по всему фасаду пробили широкие окна. Сейчас в них заглядывало солнце, процеживая лучи сквозь прозрачную занавеску на старинном латунном карнизе.

Седой мужчина в черных брюках и белой рубашке расстелил на столах скатерти и расставил вазочки, из которых уныло торчали красные бумажные гвоздики. Старший официант Карлик широко ступал в стоптанных лакированных туфлях — ноги у него были кривые и плоскостопые. Карлик открыл ворота под аркой. Потом подошел к окну и выглянул на площадь. Как пятьдесят пять лет назад. Дело в том, что старший официант Карлик именно здесь выучился своей профессии и разделил с этим домом и с этим городом все превратности судьбы. Карлик кивком поздоровался с парикмахером, выглянувшим из парикмахерской напротив.

В это солнечное утро на пороге ресторана вдруг словно материализовалось видение с курорта Лаго-Маджоре — замшевые туфли, светло-бежевые брюки, широкий пояс, рубашка цвета бордо с высоким воротничком.

Старший официант Карлик только глянул на него, но и бровью не повел, потому что видение поигрывало деревянной грушей с ключом от гостиничного номера. А пан Карлик давно выработал рефлекс безупречного обращения с клиентами.

— Гм, добрый день, — сказал молодой человек, как ни странно, по-чешски. — Где у вас администрация?

— Пожалуйте сюда. — Пан Карлик слегка поклонился и указал в угол за стойкой. Там на стене красовалась доска с шестью крючками. А под ней — столик с регистрационной книгой. Один ключ на доске отсутствовал. Видимо, тот самый, которым играл молодой человек.

Пан Карлик взял у него ключ и повесил на крючок. И на минуту словно застыл. Но быстро спохватился и начал шарить в ящике за стойкой, разыскивая очки.

— Пардон…

— Вы что-то сказали?

— Пардон, вы, видимо, пан Экснер?

— Да.

— Вам тут было письмо. Пани Штейнова уехала в субботу. И оставила вам письмо.

— Я получил его ночью. Когда уехала пани Штейнова?

— В субботу после обеда. Вскоре после обеда.

— Что ж, хорошо, — сухо обронил Михал Экснер. — А что вы предложите на завтрак, пан метрдотель?

— Извольте: ветчина и яйца всмятку. Копченая колбаса. Кофе с молоком, хлеб, масло. Суп из потрохов. Свеженький, рекомендую.

— Ну, тогда суп. И черный кофе. Еще минеральной воды. А вы не посоветуете, что здесь стоит посмотреть?

— Вы впервые в наших краях?

— Да.

— Тогда начните с английского парка. Утром там особенно красиво… — Пан Карлик осекся. — Впрочем, сегодня… вероятно, лучше первым делом осмотреть замок, а потом французский парк и оранжерею.

— А в чем дело?

— Сегодня до обеда тот парк, наверно, будет закрыт.

— Наводнение?

— Нет, нет. — Старший официант откашлялся. — Кажется, убийство…

Михал Экснер с отсутствующим видом посмотрел на пана Карлика. Медленно сунул руку за ремень и тяжело вздохнул.

— Минеральной воды, пожалуйста, пан метрдотель. И не надо охлаждать. Змея, наверно, ужалила…

— Сию минуту. Что вы, какие змеи! В парке их нет, там сыро. — Старший официант подал Экснеру бокал, наклонился, как к хорошему знакомому, и вполголоса добавил: — Это было убийство.

17

Войтех Матейка подошел к воротам парка.

— Стой! — крикнул молодой вахмистр, вскочив с каменной скамейки.

Матейка, вздрогнув, выронил этюдник.

— Извините, пан Матейка, я вас не узнал, — сказал вахмистр и бросился поднимать этюдник. — Простите.

Матейка пригладил волосы, поправил очки.

— Ничего, ничего. Что это вы тут делаете?

— Сторожу.

— Ага, — кивнул художник. — Ну, до свидания.

— Погодите, — бросился за ним вахмистр, — туда нельзя.

— Почему это?

— Сейчас туда нельзя.

— Это из-за того, что…

— В парк, — повторил вахмистр, — пока что нельзя.

— Послушайте, — пренебрежительно махнул рукой художник, — это же нелепо! Там в самом деле что-то случилось?

— Случилось, — хмуро ответил молодой вахмистр.

— Значит, потому вы и сторожите?

— Вот именно.

— Но ведь это нелепо, а? Ведь перелезть через ограду ничего не стоит. А в нескольких местах она и вовсе обрушилась…

Вахмистр пожал плечами:

— Там сейчас собаки.

18

Запасник музея был расположен не слишком удачно — на третьем этаже, в зале с крестовым сводом. Это помещение было самым большим и, бесспорно, одним из красивейших в замке. Находилось оно в торце восточного крыла и окнами выходило на три стороны света: на запад — к внутреннему двору, на север, где глубоко внизу, под обрывом, лежал английский парк, за ним виднелись Дворы и еще дальше — Мезиборжи. Восточные окна смотрели на леса, темневшие за парком, на дальние, у самого горизонта горы. Под окнами было несколько строений с красными черепичными крышами и корчма. Зимой в зале стоял промозглый холод, но сейчас все было залито солнцем, яркие лучи озаряли полки с керамикой, витрины с бронзой, коллекцию каменных топориков, сверкали на перламутре пистолетов, на серебре ружей и латуни кавалерийских шлемов прошлого века. За столом, изъеденным древоточцем, — он был придвинут к среднему из окон, выходящих на север, — сидели друг против друга и пили кофе студент-археолог Эрих Мурш и доктор искусствоведения Яромир Медек.

— Сегодня ничего делать не буду, — заявил доктор, сорокалетний мужчина. — И завтра тоже, и послезавтра, а потом, наверно, поеду домой.

— Да, старик был что надо, — грустно заметил Эрих Мурш.

— Талант! Почти гений! А его скульптуры, эти страшилки… Господи, я ведь знал с самого начала. Весь мир восхищался ими в Монреале.

— Да, — осторожно согласился Эрих, — он делал их неплохо…

Студент не хотел обидеть человека, о котором говорили, что он чуть ли не основатель современного примитивизма. Самого Мурша все это не слишком интересовало, к тому же он, воспитанник почти математически-строгой и сурово-реалистической школы доктора Соудека, глядел свысока на любые проявления романтизма. И восторженные похвалы — чего бы они ни касались — вызывали у него только снисходительную усмешку.

— Видите ли, коллега, — Медек потер затылок, — здешняя картинная галерея — это, собственно, просто-напросто собрание курьезов. Как по-вашему, зачем я столько лет упорно езжу сюда? Ради копий Тициана? Да это же коллекция курьезов. Они напоминают примитивистов — тот же детский взгляд на мир, лиризм, что ли… — Он махнул рукой. — Я ездил сюда ради Рамбоусека! Он не только обладал фантазией и умением, но и искусно владел ремеслом. Золотые руки…

— Жаль его, — повторил Эрих Мурш. — Видимо, кто-то пошел на такое из-за денег. А у старика они водились. В последние годы. Благодаря вам, пан доктор…

— Да, он немало продал. И ничего не тратил. Но деньги для него значили много. Что ж, понятно, ремесленник.

— Разве? — усмехнулся Эрих. — Он ведь был сапожником. А сапожники не считались ремесленниками.

— Почему? Считались. К тому же он потомственный сапожник.

— Рамбоусек, возможно, что-нибудь посылал сыну.

— Они не общались. Вся семья считала его тронутым. Как и многие в городе.

— Наверное, ему завидовали, — задумчиво произнес Эрих Мурш.

— Вы имеете в виду его успех? Славу?

— Нет, скорее деньги. Многие преувеличивали его сбережения. У легенд, — продолжал Эрих, — есть одна особенность — мало-помалу они начинают жить собственной жизнью.

Доктор Медек смотрел куда-то вдаль — на Дво́ры, лежащие за прямоугольниками полей.

— Я пошел утром в парк, хотел взглянуть, — произнес он медленно. — К гроту меня не пустили. Да я и не очень настаивал… Возвращался я низом. Окно у Рамбоусека открыто… Уж не обокрали ли его? С лестницей и веревкой это очень просто.

— Ну, тогда бы понадобился еще и грузовик. С лебедкой.

— У него были и небольшие скульптуры.

— Где их продашь?

— Возможно, какой-нибудь фанатик. Или спекулянт. Из-за границы. Там эти вещи очень в цене. И чем дальше, тем больше. И…

Он умолк, потому что от дверей, скрытых за стеллажами, шкафами и стойками с оружием, послышался женский голос.

— Приехала твоя сестренка, Эришек, чтобы вытащить тебя искупаться! Господи Иисусе! — воскликнул доктор Медек, восторженно глядя на дверь. — Коллега Муршова! Здравствуйте!

И вот коллега Муршова появилась перед ними. В обществе этого длинноволосого создания доктор Медек прямо таял от счастья, даже лысина его будто светилась блаженством.

Коллега Муршова позволила пану доктору пожать себе руку, потом поцеловала Эриха.

— Грустите с утра пораньше, как я вижу…

Эрих поправил очки и откашлялся.

Доктор Медек отер платком лоб.

— Вы ничего не слышали?

— Я только что прибыла, и велосипедик, усталый от долгого пути, отдыхает на травке. Утром пан Гарпишек сказал мне, что здесь кого-то убили. Мол, команда надпоручика Чарды во главе с ним самим спозаранку отбыла в Опольну. А здесь, как я погляжу, все спокойно: на площади порядок, в замке тихо, солнышко светит и надпоручика Чарды не видать.

— Убили старого Рамбоусека, — сухо заметил Эрих.

— Убили? Почему?

Мужчины пожали плечами.

— А как?

Доктор Медек удрученно молчал.

— О! — Муршова откинула длинные волосы за спину. — Из-за денег?

— Неизвестно.

— Гм… — Девушка замолчала в раздумье. Потом слегка улыбнулась, вспомнив что-то.

Доктор Медек опять вытер лысину.

— Печально, что старого Рамбоусека убили, — сказала она. — Вас это выбило из колеи, и вы оба наверняка не в состоянии работать.

— Я не в состоянии, — заявил доктор Медек.

— А я смогу, — возразил Эрих. — Элементарно.

— Нет, братишка. К тому же сейчас, до полудня, самое полезное солнце.

— Я успею насладиться им досыта, когда поеду…

— На раскопки ты едешь в сентябре. Короче, берите плавки и пошли.

19

Там, где ручей, вытекавший из проема в ветхой ограде, пересекал тропинку, через него были переброшены два бревна. Чуть ниже по течению на заболоченных берегах начинались заросли тростника, а дальше сверкало зеркало пруда. Войтех Матейка медленно шел вдоль ограды парка от бокового входа (кратчайший путь в город) к мосткам, осторожно балансируя, перебрался на другую сторону и задумчиво посмотрел на затвор ручья. Плотина большая — строили ее с расчетом на возможные наводнения, — и ходить по ней было удобно. Тропинки на обоих берегах доказывали, что тут действительно ходят. У главного входа в парк, прислонясь к столбу, стоял еще один милиционер. Видимо, у него хватало своих забот, потому что, когда художник Матейка в нескольких метрах от него перепрыгнул через канаву, он удостоил его лишь беглым взглядом.

Матейка зашагал по каштановой аллее, берегом пруда к мельнице. Навстречу ему шел поручик Шлайнер.

— Добрый день, пан Матейка, — поздоровался он. — Судя по всему, в парк вас не пустили.

— Ничего, пустяки. Простите, пан Шлайнер, как это произошло? Говорят: убийство. Но кто бы стал убивать беднягу Славека? Кто?! — У Войтеха Матейки дрожал голос.

— Да, убийство. Вне всякого сомнения, — ответил с участием поручик Шлайнер.

— Почему?

Поручик пожал плечами.

— Пан Шлайнер, я хотел бы… хотел бы увидеть его. Он ведь был моим другом…

— Сейчас нельзя, пан Матейка.

Матейка кивнул.

— До свидания, — сказал Шлайнер.

— Впрочем… Тогда я…

Матейка приподнял плечо, поправляя лямку этюдника, кивнул на прощание и пошел дальше.

20

— Завтра будет много посетителей! — кричал управляющий Калаб в телефонную трубку. — Это не шутки, товарищ, закрыть замок ни с того ни с сего. Что? Нельзя сказать, что «ни с того ни с сего»? Товарищ! Това… — Приступ кашля бросил его в кресло, слезы потекли по щекам на усы. — Что? Позовите мне начальника, пожалуйста, — прохрипел он. — Да? Чарда? Не знаю такого. Ага, товарищ Чарда из Мезиборжи. Но, товарищ!.. Да. Да… Понимаю.

Он медленно положил трубку. Взглянул на побледневшую жену, которая у окошечка ровняла катушки билетов.

— Можно прикрыть лавочку, — произнес он. — Никто не смеет ни войти в замок, ни выйти. До особого распоряжения. Мы окружены.

Может, надпоручик Чарда и впрямь планировал оцепить замок и парк, чтобы хоть сейчас оградить от посторонних место преступления. Тем не менее троица, которая отправилась на пруд, без труда выскользнула из замка. Они сбежали во внутренний двор, по крутой лестнице с затейливыми перилами спустились на главную аллею английского парка, которая привела их к воротам, где, опершись о столб и повернув к солнцу лицо, стоял прапорщик.

— Минуту! — воскликнул он и встрепенулся, увидев свое отражение в стеклах темных очков Лиды Муршовой. — Выходить нельзя! — Он стал застегивать рубашку. — И вообще: как вы сюда попали?

— Мы из зáмка, — ответила Лида Муршова с невинным видом (у доктора Медека в этот момент вспотела лысина). — И идем сюда, на пруд, купаться. Дальше мы не уйдем. А если нас будут искать, мы будем вон там. — Она показала на луг за прудом. — Отсюда прекрасно видно. Достаточно крикнуть, и мы вернемся.

Прапорщик поправил фуражку, тронул кобуру, выпрямился.

— Ну, — промямлил он, — ну… а кто вы такие?

Она ответила, добавив, кто чем занимается. О себе сообщила, что приехала помогать брату.

— Хорошо, — глубокомысленно изрек прапорщик. — Пожалуйста. Проходите. Может, вы вскоре понадобитесь следователю. Кстати, — добавил он, — лучше подождите там, пока я вас не позову. Парк вот-вот начнут прочесывать со служебными собаками.

Трава после ночного дождя была сырая и упругая. Они расстелили одеяла. Доктор Медек был не в восторге от жгучего солнца, потому что боялся солнечного удара. Рыхлый, белокожий, он, пожалуй, смахивал на привидение. Он бы охотно прикрыл голову носовым платком, но в присутствии Лиды Муршовой это казалось ему немыслимым. Эрих стал на краю берега, повернулся спиной к воде, помахал им и свалился в пруд. Лида достала из сумочки несколько тюбиков и баночек с кремами и принялась заботливо втирать крем в загорелую кожу.

— Вам надо больше бывать на солнце, — сказала Лида. — Это пошло бы вам на пользу, — в ее голосе прозвучали материнские нотки.

— Конечно. А разве один пойдешь? Я ведь все один да один. Вот если б вы… С вами я бы наверняка…

Она опустила ресницы.

У доктора Медека залилось краской и лицо, и вся голова.

— Вас не огорчила смерть бедняги Рамбоусека, паи доктор?

— Огорчила — не то слово. Прежде всего я считаю, что это большая потеря для культуры. Этот человек обладал завидным здоровьем и еще долгие годы мог бы работать. Обо мне говорили, что я езжу в Опольну ради Рамбоусека. Выдумываю тут для себя всякую работу, дела, якобы связанные с историей искусства, а сам изучаю Рамбоусека. И признаться, эти разговоры не досужий вымысел. Мы — я и коллега Воборжил, — собственно, создали Рамбоусека. Вопреки сопротивлению филистеров-профессионалов. Мы добились, чтоб его произведения экспонировались и на заграничных выставках. Наивное искусство — это не мода, коллега, — Медек оседлал своего любимого конька, а Лида Муршова тем временем продолжала сосредоточенно втирать крем, — это не просто направление. Это способ познания современного человека. Познания источников художественного творчества и сути человеческого «я». Понимаете?

— Разумеется, пан доктор.

— В этом искусстве вновь возрождается естественный взгляд человека на мир и…

— Вы пойдете в воду, пан доктор?

— Разумеется, коллега. Прямо сейчас?

Она вскочила и побежала к берегу.

С середины пруда ей махал Эрих. Лида постояла на берегу. Повязала на голову косынку. В воду она не прыгнула, а осторожно перешагнула топкое место и, приподняв голову, поплыла за братом.

Доктор Медек спустился с берега и осторожно ступил на илистое дно. Зайдя по колено в пруд, он принялся плескать на себя воду. Вид у него был весьма решительный, губы твердо сжаты.

Потом он осторожно двинулся дальше, наконец лег на воду и неспешно поплыл вдоль тростника. Ему казалось, что на этой глубине он может рассчитывать на свои силы.

21

— Послушайте, пан метрдотель. — Капитан Экснер неторопливо пил кофе, а пан Карлик просматривал счет. — Вы говорили про убийство. Это шутка?

— Нет, отнюдь. Простите, с вас восемнадцать тридцать.

— Кто же убит?

— Старый Рамбоусек, слесарь из замка. Его нашли сегодня утром.

— А почему?

— Никто не знает. Благодарю вас. Вот сдача. Не надо? Благодарю.

— Рамбоусек? Слесарь?

— Сапожник. Сперва он был сапожником. Шил и чинил обувь. Лет пятнадцать-двадцать назад бросил ремесло. Знаете, этакий мастер на все руки. Немного чудак.

— А кто его убил?

— Это тоже пока неизвестно.

— У него были деньги, пан метрдотель?

— Что такое деньги?

— Вы правы, — согласился капитан Экснер. — Погода сегодня будет хорошая?

— Наверно. Барометр подымается.

— Значит, я мог бы остаться у вас на несколько дней, — с довольным видом продолжал Михал Экснер. — Провести отпуск.

— Конечно. В пруду за замком чудесное купанье, смею заметить.

— Как туда пройти?

Старший официант отдернул занавеску на окне.

— Видите переулок напротив? По нему прямо вниз, а когда выйдете на мощеную дорогу, свернете направо. Потом — к мельничной плотине. А дальше аллея ведет к парку, где утром нашли Рамбоусека. В парк, должно быть, еще нельзя.

— Что ж, прогуляюсь к пруду. Можно мне поставить машину во двор?

— Разумеется, пан Экснер. Редкая у вас машина. По нынешним временам. Люди начнут разглядывать, ощупывать. Чего доброго, украдут что-нибудь.

Экснер встал, одернул бордовую рубашку и вышел через темную арку на площадь.

Прищурил глаза на ярком солнце. Блестящий, как жук, «мерседес» грелся на солнце.

Экснер достал белую тряпку и протер раскаленную кожу сиденья. Сел за руль, включил мотор и медленно въехал во двор. Поднял верх и стекла. Отряхнул руки, но этого ему показалось мало. Он зашел в туалет и вымыл их. Поправил манжеты с блестящими запонками. Заложил руки за спину, вышел на площадь. Пересекая ее, он чувствовал спиной взгляд пана Карлика. И не ошибался.

В переулке, где царила прохлада, он умерил шаг.

Он шел не спеша и тихонько, слегка фальшивя, насвистывал. Мир был полон тепла и летних ароматов. Пахло влагой и скошенной травой. Был час, когда оживлялись насекомые и затихали птицы. Час легкого ветерка и седой дымки над горизонтом.

С далекого шоссе до мельницы долетал гул автомобилей. Слышался плеск воды, стекавшей с затвора.

На пруду Экснер увидел троих пловцов. Голова того, что был дальше всех, двигалась вдоль зарослей тростника, словно белый мяч, подталкиваемый водяным. Второй пловец сосредоточенно плыл кролем в сторону плотины. Медленно, но верно. Взмах — вдох. Взмах — вдох. Экснер заинтересовался пловцом в белой косынке. Девушка плыла неторопливо, движения почти не нарушали водную гладь. Девушка приближалась к его берегу, затем остановилась и повернулась на спину, показав солнцу купальник цвета кофе.

Потом она снова повернулась, собираясь плыть назад. Но вдруг замерла и секунду спустя решительно поплыла к тому берегу, над которым склонялись кроны старых каштанов.

Экснер усмехнулся и пошел медленнее, чтобы воображаемые линии их движения пересеклись. Точки пересечения он достиг первым. Присел на корточки и стал наблюдать за ней.

Девушка не смотрела на Экснера. Но к берегу подплыла в том месте, где был он, вылезла из воды и села на небольшой плоский камень. Развязав косынку, изящно встряхнула головой, чтобы волосы легли как следует.

— Гм, за те несколько месяцев, что мы не виделись, волосы у вас совсем отросли, и вам это идет…

— Я размышляю… — проговорила она, по-прежнему не глядя на него.

— …плывя к берегу, — подсказал он.

— Плывя к берегу, — повторила она, — я размышляю о том… — и замолчала.

Экснер ласково улыбнулся:

— Не ломайте себе голову, Лида. Я приехал в отпуск. В отпуск. И к бедняге Рамбоусеку не имею никакого отношения.

— В отпуск? Один?

— Один и в отпуск. Мне не везет.

— Рамбоусек был старикан что надо, — продолжала она. — Жаль его. Значит, вы в отпуске. И Рамбоусек вас не интересует. А в парк вы идете просто на прогулку.

— Совершенно верно. Так мне посоветовал пан Карлик в гостинице «Рыхта», где я остановился.

— Пан Карлик, разумеется, не знает, что в парк сейчас нельзя. Он временно закрыт. Там ищут преступников. Так что вы можете спокойно повернуть обратно. Вас туда не пустят. Пока не найдут убийцу, который где-то там скрывается. Но вы ведь и во время отпуска носите с собой служебное удостоверение.

— Не ношу. У меня нет карманов.

— Ну, тогда забудьте о прогулке по парку. Хотя… Можно перелезть через ограду… Вы и впрямь мечтаете пройтись по парку?

— Мне говорили, что английский парк в Опольне — один из красивейших на континенте. И коли уж я здесь, то просто не могу не полюбоваться им.

— Тогда остается одно: махнуть через ограду.

— Слишком она высока. А в Мезиборжи, кстати, есть совсем неплохой бассейн.

— Я езжу к Эриху. — Лида показала пальцем на человека, плывшего кролем. — Летом он работает в запаснике замка. Утром приезжаю, а вечером еду домой.

— Автобусом?

— На велосипеде.

— Не ездите.

— Почему?

— Дороги небезопасны.

— Я привидений не боюсь.

— Вы вообще никого не боитесь, — сказал он убежденно. — Что ж, придется мне ужинать одному. Видать, судьба такая. Где здесь вкусно кормят?

— В «Лесовне». Не очень вкусно, но там красиво и тихо.

— Где это?

— На другом конце парка. В теплую погоду там можно посидеть под деревьями. А сегодня будет тепло. — Лида вновь спрятала волосы под косынку, затянула узел надо лбом. — Вы в самом деле в отпуске?

— Конечно. Рамбоусек — чистая случайность.

Девушка вошла в воду. Легла на спину и легко оттолкнулась от берега.

Краем глаза Экснер видел, что белый шар у кромки тростника уже некоторое время стоит на одном месте.

— Кто этот человек, вон там?

— Доктор Медек. Искусствовед.

— А-а.

— В ограде парка, — сказала Лида негромко, — много дыр…

И поплыла прочь, рассекая воду решительными взмахами рук.

Поэтому он уже не видел, как блеснули усмешкой голубые глаза.

22

Ресторан «Лесовна» стоял над излучиной ручья. Дороги тут разделялись: старая шла через деревянный мост дальше по берегу в лес, а новая устремлялась лугами к горизонту, вероятно к главному шоссе. Визг шведской электропилы долетал даже сюда. Ресторан был еще закрыт, на автостоянке пусто, за домом тихо полоскалось на ветру белье. Столики в саду — без салфеток, стулья опрокинуты на столы. Поручик Шлайнер перешел мост и направился прямо на звук пилы, к откосу. В туфлях идти ему было неудобно, кожаные подметки скользили по хвое.

Возле только что спиленных елей, от которых далеко вокруг разносился пряный аромат смолы, суетились два старика. Один из них — лесник Бружа в круглых очках с очень толстыми стеклами, в форменных брюках и зеленой рубашке с засученными рукавами — ходил среди поваленных стволов. В руке у него была суковатая палка, которую он носил, вероятно, как символ наследственной должности лесника при замке — лесником был его отец, а также дед и прадед (в опольненских корчмах говаривали, что какой-то предок Бружи охотился на медведей с Карлом IV). Тут же работал и лесоруб с тарахтящей пилой. Шлайнер не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать за его ловкими, завораживающими движениями. Йозеф Коларж — рабочий лесного управления, человек неважной репутации (о сожительнице его шла еще более дурная слава), «герой» драк, который частенько избивал кого-нибудь и еще чаще бывал бит сам, бродяга, привыкший спать, что называется, укрывшись шляпой, в кюветах, — Йозеф Коларж орудовал сверкающей красно-серебряной пилой легко, прямо играючи. Инструмент он держал обеими руками, никто не помогал ему отбрасывать ветки и сучья (а может, ему этого и не требовалось), так что приходилось работать и ногами.

Вдоволь налюбовавшись, поручик Шлайнер вышел на лесосеку и направился к Коларжу.

Старики, увидев его, остановились, бросили на землю ветки.

— Глянь-ка, — зашептал один дед другому, — Пепа опять набил кому-то рожу… — и радостно потер руки.

— Эй! — крикнул Шлайнер. — Коларж!

Йозеф Коларж обернулся, сжимая пилу, как короткий меч. Она блеснула на солнце.

— Чего еще?

У Шлайнера участилось дыхание. Достаточно Коларжу слегка замахнуться или поскользнуться на стволе…

— Выключите пилу!

Пила тявкнула и смолкла.

— Ну чего вам?

— Придется вам пойти со мной, Коларж.

— Это еще зачем?

Лесник Бружа взмахнул своей палкой.

— Слушайте, не мешайте работать. Если вам что-то надо от Пепика, выясняйте после работы. У нас задание.

— У нас тоже, — возразил Шлайнер.

— Что он сделал?

Шлайнер с минуту колебался, потом ответил:

— Не знаю. Что он может сделать… Мне нужны только его свидетельские показания.

— Тогда после работы, — объявил Коларж. — За простой вы мне не заплатите.

— Не выйдет, — покачал головой Шлайнер. — Это срочно и очень важно. А по закону…

— Идите вы знаете куда, — невозмутимо сказал Коларж. — Я ничего не сделал и поэтому…

— Слышь-ка, Пепик, — миролюбиво вмешался лесник, — ступай с ним. Когда Пепик злится, — объяснил он Шлайнеру, — то себя не помнит.

— Нам это очень хорошо известно, — сухо отозвался Шлайнер. — Очень хорошо. Ну, пошли.

Коларж слез с пня, осторожно положил пилу.

— Придется вам самому докончить, — обратился он к леснику. — Как видите, мне надо пойти с товарищем.

Он пошарил по карманам в поисках сигареты, но не нашел и направился к пиджаку, висевшему на дереве у края лесосеки.

— Что он натворил? — тихо спросил лесник.

— Ничего, — ответил Шлайнер и невольно покраснел.

23

Разговаривая по телефону с управляющим замка, надпоручик Чарда стоял лицом к окну и сразу увидел, как черный «мерседес» въехал под арку гостиницы «Рыхта». Положив трубку, он застегнул форменную блузу, надвинул фуражку, предупредил прапорщика, который был оставлен здесь на всякий случай, что скоро вернется, и решительно зашагал через площадь.

Он вошел в ресторан гостиницы «Рыхта» и огляделся. У окна сидели двое мужчин в форме шоферов и две женщины — автобусные кондукторы. Они ели суп из потрохов с солеными рогаликами. Старший официант Карлик наливал у стойки кофолу[20].

— Добрый день, — сказал надпоручик, подходя к нему. Он немного расстроился, что не сразу нашел Экснера.

— Пиво или что-нибудь покрепче, ваше благородие? — деловито спросил пан Карлик. Еще в бытность свою посыльным он привык величать жандармов «их благородиями», потом стал обращаться так к сотрудникам общественной безопасности, и отучить его не смогли.

— Пиво, — ответил Чарда. Откашлялся. Огляделся по сторонам.

Пан Карлик наполнил кружку, оставил ее на стойке и отнес клиенту кофолу. Вернувшись, он взял кружку и любовно долил пива, так что на нем выросла пышная шапка пены. Чарда поднес кружку к губам и медленно выпил добрую половину.

— Хорошо пошло, — невозмутимо заметил пан Карлик.

— Гм… Да. Слушайте, пан Карлик, кто это приехал на черном «мерседесе»?

— Молодой хорошо одетый мужчина.

— У вас живет?

— У нас.

— А когда приехал?

— Видимо, ночью.

— Видимо?

— Видимо, ваше благородие. Ночью я здесь никогда не бываю. Его поселила пани директорша. — Карлик услужливо поклонился. — Если желаете говорить с ней, то прошу вас, пройдите в ее кабинет.

— Благодарю, — ответил Чарда, тотчас разгадав нехитрую попытку Карлика избавиться от него. — Вы не посмотрите, как его зовут?

— Отчего же… Извольте, посмотрю. — Карлик надел очки и склонился над книгой. — Писала пани директорша, а у нее страшно мелкий почерк, ваше благородие. Ага, вот: Экс… Экснер, Михал. Год рождения…

— Достаточно. Где он?

— Поставил машину во дворе и сказал, что пойдет прогуляться.

— Куда?

— Этого он, простите, не говорил. Спрашивал, куда бы ему пойти… Опольну он не знает… видимо. Я рекомендовал ему осмотреть парк.

— Вот как, вы рекомендовали ему парк.

— Да, ваше благородие. Еще пива? Нет? Прошу вас. Благодарю. Разве тут что не так? Я всегда рекомендую гостям осмотреть парк.

— Та-ак! — вздохнул Чарда. — И он туда пошел?

— Простите, не знаю.

Чарда покачал головой, вероятно удивляясь лицемерию людей.

— Он ни о чем не спрашивал?

— Нет, — покачал головой пан Карлик. — Что-то не припомню.

Надпоручик поправил блузу.

— До свидания, пан Карлик.

— До свидания. Если вам будет угодно прийти на обед, то сегодня у нас отличные цыплята. И фирменное блюдо — курица с паприкой.

24

Прапорщик даже не подумал утруждать себя и не оторвался от столба, к которому прислонился спиной.

— Вы куда? — спросил он, протянув руку и загораживая вход. Возможно, он бы избрал иной тон и держался повежливее, если бы этот человек ему понравился. А он ему не понравился, совершенно не понравился. Его раздражали стрелки на брюках, рубашка (он сам — более чем средней упитанности — не смог бы надеть такую из-за животика). К тому же он инстинктивно чувствовал, что этот пижон умнее его. Но не сильнее. Особенно здесь. Здесь, у ворот, прапорщик был хозяином положения.

— На прогулку, — скромно ответил Михал Экснер. — Пан метрдотель Карлик из гостиницы «Рыхта» рекомендовал мне осмотреть парк.

Прапорщик понял, что над ним насмехаются.

— Придется вам прийти в другой раз.

— Если найду время. — Экснер прикинулся простаком.

— В парк сейчас нельзя, — упорствовал прапорщик.

— А почему? День-то вон какой! Чудо!

— Не ваше дело, нельзя, и все.

— Это точно, — грустно заметил Экснер. — До свидания, товарищ прапорщик. А по этой тропке можно?

Ответа не последовало.

Впрочем, капитан Экснер и не ждал его. Он сбежал с дороги на тропинку и пошел по ней вдоль ограды.

Дыру в ограде, через которую вытекал ручей, Экснер просто не мог не заметить. Осторожно ступая по тропке, проложенной детьми, он поднял руки, чтобы не обжечься крапивой. Ухватившись за ольху, пригнулся и выскочил уже за оградой. Справа за деревьями просвечивала песчаная дорожка. Слева был склон, негусто засаженный елями и пихтами. Могучие деревья стояли далеко друг от друга, спокойно — им не угрожали пилы лесозаготовителей. Из-под хвои пробивалась редкая трава. Экснер решил идти лесом, придерживаясь ручья.

Роса до сих пор не высохла, поэтому он выбирал голые места. Кустарник, росший между деревьями, заслонял обзор. Неожиданно перед капитаном открылся луг — собственно, здесь и начинался английский парк. Зеленое пространство, трава скошена, тут и там одинокие ели, дубы и пихты — живописный ландшафт, уютные уголки. Посередине, скрытый березами, протекал ручей; в отдалении луг полого поднимался к скале, где, окруженный замшелыми каменными стенами, высился белый замок.

Капитан выбирал путь поудобнее и не очень-то смотрел по сторонам.

Вдруг совсем рядом послышалось сопенье и глухое ворчанье.

Экснер оглянулся. И буквально оцепенел.

Между деревьями мелькнула немецкая овчарка и бросилась прямо к нему. Вид у собаки, которую специально обучали и натаскивали, был какой угодно, только не дружелюбный.

Овчарка остановилась в двух шагах от Экснера и зарычала.

— Ух ты, тварь, — процедил сквозь зубы капитан Экснер. — Зверюга… Голос!

Собака знала это слово.

А поскольку была выдрессирована, послушалась и залаяла, что, собственно, от нее и требовалось. Экснер облегченно вздохнул: ну кто мог гарантировать, что у служебной собаки рефлекс сработает как надо и она не бросится на первого встречного, хотя должна только обнаружить человека и привлечь к нему внимание.

— Глупая зверюга…

Из-за деревьев выбежал подпоручик. Заметив Экснера, он замедлил шаг, и капитан краешком глаза увидел, что идет он совсем не спеша, любуясь тем, как работает собака.

— Глупая зверюга… Поторопитесь, дружище!

— Рон! К ноге! Сидеть. Я вам не дружище. Что вы тут делаете?

— Гуляю, товарищ подпоручик.

— И давно вы здесь, в парке?

— Минут десять.

— Как вы сюда попали?

— Подлез под ограду.

— Ну вы даете, дружище! Зачем?

— Я вам не дружище, товарищ подпоручик. Я подлез под ограду, потому что меня не пустили в ворота.

— Значит, вам сказали, что в парк нельзя?

— Сказали. Какой-то прапорщик.

— И вы все-таки… Ну, знаете! Рон, лежать! Ваш паспорт!

— У меня его нет.

Подпоручик подошел ближе. Дерзость этого человека озадачила его.

— Как это у вас нет паспорта?

— У меня нет карманов. Некуда его положить. — Капитан Экснер виновато пожал плечами. — А в руке носить неохота.

— Зачем же вы полезли в парк, если прекрасно знали, что сюда нельзя?

— Дело в том, товарищ подпоручик, что я… очень любопытен.

Подпоручик вытаращил глаза.

— Да, — спокойно повторил Экснер. — Просто любопытен…

— Пройдемте, дружи… пан! — опомнился подпоручик. — Рон, к ноге!

И они двинулись в путь. Рон слева, Экснер справа.

25

В неуютный темный кабинет заглянуло солнце, под его лучами засветились пылинки — в воздухе и на мебели.

Пыли не было только на окровавленном топоре, прикрытом куском полотна.

Молодой вахмистр смотрел на площадь сквозь развевающуюся пожелтевшую занавеску.

— Идут, — сообщил он.

— Кто? — спросил Чарда. Он ожидал того, кто отправился на прогулку в парк, и нетерпеливо вскочил.

— Товарищ поручик. С Коларжем.

— Ступайте им навстречу. Я поговорю с Коларжем наедине.

Надпоручик засучил рукава, а фуражку, сдвинутую на затылок, снял и положил на стол. Вошел Шлайнер.

— Товарищ надпоручик…

Чарда кивнул на полуоткрытую дверь. Шлайнер прикрыл ее.

— Да нет, — раздраженно сказал Чарда. — Пошлите его сюда. Он что-нибудь знает?

— Думаю, что нет, товарищ надпоручик. Он ничего не говорил. А я не спрашивал.

— Ну, ведите его сюда. И ступайте. Да! Паспорт у него при себе?

— Нет.

— Вы знаете его лично?

— Знаю, товарищ надпоручик.

— А что его жена?

— У него сожительница.

— Ну, тогда, если что — он-де подрался, и точка.

— Наверно, — запнулся Шлайнер, — наверно…

— В чем дело?

— Наверно, не выйдет так.

Надпоручик Чарда вздохнул:

— Ну конечно, если мы теперь задержим пьяного шофера, то по всему району разнесется, что мы арестовали убийцу. Вы свободны, товарищ поручик!

26

Чарда выдвинул ящик стола, где лежал револьвер.

— Взгляните-ка вон на тот топорик. Только не дотрагивайтесь до него.

— На этот? — показал Коларж пальцем.

— Другого здесь нет. Я же сказал: не дотрагиваться!

— А в чем дело?

— Вам он знаком?

— Топорик как топорик.

— Это вы рассказывайте в другом месте. Ваш топор?

— Мой.

— Вы можете это доказать?

— Где вы его нашли?

— Я вас спрашиваю, по каким признакам вы узнали топорик. Почему вы решили, что он ваш?

— По топорищу. Ну да. Я его сам обтачивал. Видите — конец закругленный. Это я так, для баловства. Где вы его нашли?

— В свое время узнаете.

— Ну, тогда спасибо. — Коларж протянул руку к топорику. — Стало быть, я могу…

— Уберите руку! — закричал Чарда. — Сказано вам: не дотрагиваться!

— Господи, да в чем дело, это же мой топорик. Ну, спасибо вам, я пошел. — Он замолк. — Или… кто его украл?

— Где вы были вчера вечером?

— Дома.

— А позавчера?

— Дома.

— В субботу?

— Тоже дома.

— В самом деле?

— Хотя нет. Не дома. Я был в «Лесовне»… Да, вроде.

— Советую вспомнить поточнее.

— Нечего мне вспоминать, — отрезал Коларж. — Я ничего не украл. А в корчму я хожу почти каждую субботу.

— Вы не любите Рамбоусека, а?

— Чего его любить. Вздуть его как следует!

— Он вам в отцы годится.

— А мне плевать…

— Выражайтесь прилично.

— За это мне ничего не дадут.

— Так, — надпоручик Чарда задумался и механически вытер пот со лба, — значит, топорик ваш…

— А что с того?

— Как вы шли из «Лесовны» домой?

— Я всегда хожу парком.

— Один?

— Большей частью.

— А в субботу?

— Должно, один.

— Должно?

— Ну да, — нехотя буркнул Коларж, — один.

— Взгляните… — Надпоручик указал на коричневые пятна на топорище и металле.

— Черт, — произнес Коларж. — Никак кровь… — Он побледнел. — Где вы нашли этот топорик?

— В парке.

— И что дальше?

— Если мы обнаруживаем такой топор и убитого…

— Что? — заорал Коларж.

— Спокойно, — одернул его надпоручик Чарда. — Когда мы находим такой топор и убитого, то нам, разумеется, приходит в голову…

— Хотите мне что-то пришить?

— Этим топором убит пан Рамбоусек, — пояснил Чарда. — А вы признали, что топор ваш.

Йозеф Коларж вытаращил глаза. Облизал пересохшие губы.

— Господи Иисусе, — прошептал он.

— К тому же, — добавил Чарда, — топор мы нашли не в парке, а в вашем сарае, он был спрятан под дровами. Вы увязли по уши, Коларж.

27

Доктор Медек вздохнул, вытянул руки и прикрыл кончиком полотенца голову и лоб. Загорелая девушка сидела рядом с ним и сосредоточенно натиралась каким-то кремом. Она напоминает женщин Модильяни, подумал он; да, будь она чуть посмуглее… Впрочем, тогда и поза должна быть другая, и купальник ни к чему…

Доктор Медек ощутил глубокое волнение. И сильно покраснел.

— Мы обедать пойдем? — спросил он.

— Бегите, друзья, — сказала она, — я останусь тут, пока светит солнце.

— До вечера я, сестренка, валяться не могу, — заявил Эрих Мурш. — Печальная судьба пана Рамбоусека позволила нам сбежать с работы. Много мы сегодня не сотворим, но надо потрудиться хотя бы для виду.

— Вам надо делать вид, а мне нет, — ответила она и легла на спину, раскинув руки.

— Тот человек, с которым вы говорили, спрашивал дорогу? — с напускным безразличием поинтересовался доктор Медек.

— Какой человек?

— С которым вы говорили на том берегу.

— Нет. Не спрашивал. Хотя… да, спрашивал.

— Кто это был? Знакомый?

— Мы где-то встречались, — обронила она.

— Похож на плейбоя…

— Ужасный плейбой, пан доктор. Пожалуй, даже хулиган.

Эрих приподнялся на локтях: он понял, у его очаровательной сестренки опять что-то на уме — жди подвоха.

— Послушай, Лидунка, а кто это был?

Она вздохнула и буркнула:

— Капитан уголовного розыска.

Доктор Медек захохотал так, что его дряблый живот затрясся.

Эрих Мурш прищурил глаза. В лице его не дрогнул ни один мускул.

28

Коларж сидел на табурете спиной к окну. Его прошиб пот, запах пота был столь резок и пронзителен, что надпоручик Чарда поморщился.

— Зря вы так, — сказал он. — Пустое это дело — молчать. Вам только повредит, если вы ничего не вспомните. Мы знаем, некоторое время назад вы избили этого человека. Вы его ненавидели. Так?

Коларж молчал, глядя на серый линолеум с въевшейся в него застарелой грязью.

— Ну?!

— Вот и, хорошо, — тихо сказал Йозеф Коларж, — что старикашке голову раскроили…

— Признайтесь, Коларж, это сделали вы! Слышите? Ну же, — медленно процедил надпоручик Чарда голосом сладким как мед.

Но Коларж молчал. В дверь постучали. Надпоручик вздохнул:

— Ну… Коларж… Войдите!

В щели между дверными створками появилась голова вахмистра.

— Что там у вас?

— Из парка привели. Минутку, товарищ…

Чарда поднял руку, вахмистр умолк.

— Поручик Шлайнер тут?

— Так точно, товарищ надпоручик! — послышалось за дверью. И Шлайнер вошел.

— Товарищ поручик, — вздохнул Чарда, — заберите Коларжа, возьмите машину и двух сотрудников. Отвезите его в район. Коларж, — добавил Чарда строго, — в дороге чтоб никаких глупостей. Ступайте! — приказал он Шлайнеру, а потом кивнул вахмистру: — Ну, что у вас?

Вахмистр взглянул на двери и подождал, пока Шлайнер закроет их за Коларжем.

— Товарищ надпоручик, из парка привели подозрительного типа. Несмотря на предупреждения, он проник в парк и был задержан собакой. Вел себя очень дерзко.

— Оказал сопротивление?

— Насмехался над проводником собаки и над товарищами, ведущими следствие. Не пожелал сказать, кто он, и у него нет паспорта.

— Этакий пижон не первой молодости?

— Не сказать, чтоб не первой…

— Давайте его сюда! — приказал надпоручик Чарда с жадным нетерпением.

29

Они сидели друг против друга — надпоручик Влчек и поручик Беранек — у старых столов, за которыми сменилось уже три поколения борцов с преступностью. Надпоручик Влчек попыхивал вонючей трубкой. Глядя через окно Во двор, Беранек размышлял над сообщением, которое только что принесли с телетайпа.

— Слышь, в Опольне убит некто Рамбоусек, — сказал он.

— Ишь ты, — невозмутимо отозвался Влчек. — Рамбоусек… Красивая фамилия… В Опольне… — Он вдруг закашлялся, отложил трубку и наклонился к Беранеку: — Покажи! В Опольне?

— Любопытно, а? — оживился Беранек. — В Опольне. Тело потерпевшего было обнаружено сегодня на рассвете, как сообщает надпоручик Чарда из Мезиборжи.

— Наш капитан сейчас там?

— Скорее всего, там, — усмехнулся поручик Беранек. — Насколько я знаю, он предполагал прибыть туда еще до упомянутого рассвета.

— Ну что, мы едем?

— Я устроил так, что едем. — Поручик Беранек удовлетворенно погладил себя по животу. — Сигареты у тебя в левом ящике, если ты их ищешь…

— Их.

— Вот… У него отпуск. — И голубые глаза поручика Беранека злорадно сверкнули.

Влчек встал и застегнул пиджак.

— Соберем ребят.

— Уже собрал.

— А Бубле?

— Нет. Арношт отказался — он-де не специалист по осмотру трупов.

— Надо бы ему поехать, — сурово возразил надпоручик Влчек. — На сей раз нашему капитану понадобится опытный врач.

30

Улица Замецка, ведущая от площади к замку, извилиста и залита душистой тенью старых деревьев, по одну ее сторону тянется ограда французского парка, по другую стоят домики, до крыш которых можно дотянуться рукой; расширяясь, улица образует маленькую площадь, где среди деревьев высится костел святого Вацлава, кладка готическая, а линии слегка округлые (под влиянием барокко); улочка огибает солидные, низкие, словно вросшие в землю дома — прежде это были амбары, пивоварня, хозяйственные постройки, а теперь они превращены в мелкие мастерские, склады; в пивоварне же разместился винный погребок.

По этой дороге Войтех Матейка прошел бы и с закрытыми глазами. Многие годы ходил он по ней, пристраивался с этюдником тот тут, то там.

Его торопливые шаги гулко отдавались на деревянной мостовой под аркой, ведущей во двор замка. Задумавшись, он миновал окошечко кассы.

— Минуту! — раздался у него за спиной звучный, теплый альт Веры Калабовой. Она выглянула в окошечко.

Матейка остановился в нерешительности.

— А, это вы. — Она захлопнула окошечко и вышла во двор ему навстречу. — Вы пришли слишком поздно… или слишком рано… Не знаю, — проговорила она неуверенно.

— В каком смысле?

Вера понизила голос:

— Туда сейчас нельзя… Дверь опечатали.

В тени аркад возле коричневой двустворчатой двери прохаживался милиционер.

— Господи, — вздохнул Матейка и вытер носовым платком пот со лба. — Это был мой друг…

— Разумеется. Может, вам надо отдохнуть?

— Почему вы так решили?

— Вы побледнели…

— Неудивительно. Жара-то какая.

— Я могла бы сварить вам кофе…

Он принял приглашение, и оба вошли в канцелярию. Управляющий Властимил Калаб сидел за письменным столом, перед ним лежали бумаги, но он не работал. Только задумчиво поглаживал усы. Тихо играло радио. Калаб заметил их не сразу, потом встал, подал Войтеху Матейке руку.

— Кошмар какой-то, — пожаловался он. — И все сказывается на здоровье. Вместо кофе нам, пожалуй, стоит пропустить по рюмочке, а, пан Матейка?

— Я тоже так думаю, пан управляющий, если вы не возражаете. Ваша супруга была так любезна…

— Вера, принеси коньяк, — распорядился Калаб.

Войтех Матейка опустился в глубокое старое кресло. Опершись о подлокотники, сложил руки под подбородком и заморгал голыми веками.

— В нашем мире, — заговорил Калаб, по всей вероятности пытаясь утешить гостя в его печали, — чередуются радость и грусть, катастрофы и идиллия. Так уж повелось, а потому и самое ужасное событие не выходит за рамки жизни… Ибо оно лишь неотъемлемая составная ее часть.

31

Михал Экснер остановился у двери.

Чарда вздохнул.

Экснер улыбнулся, показав свои руки.

— Наручники мне не надели, — заметил он.

— Я всего лишь простой начальник районного управления, товарищ капитан, — сказал Чарда почти с грустью. — У меня масса трудностей, и я решаю их, как могу, в меру своих сил и разумения. И стараюсь, чтобы все шло в рамках социалистической законности. Нераскрытые случаи хищений не дают мне покоя ни днем ни ночью. Но я терпелив и не сдаюсь. Правда, я не могу успеть повсюду, на все меня не хватает. Иной раз взбешенный водитель набрасывается на моих людей из-за того, что должен уплатить сорок крон штрафа за оторванный брызговик — дескать, какая мелочь! И он, мол, хочет знать, на сколько штрафуют тех шоферов со стройки в Збраславицах, которые, въезжая на шоссе, тащат на колесах тонны глины с каменоломни и с бетонного завода. И этот водитель прав, что злится. Те шоферы не платят ничего, и я для них пустое место. Потому что их охраняет гигант по имени «Строительное управление». Если я приму меры, то они скажут, что я им срываю план. А плотина — ударная стройка, и они не получат премии; у них-де нет людей для мойки машин, потому что нет фонда на это. И я щелкну каблуками. Вот так. Или, скажем, подерутся пятеро пьяных цыган, молодой отчаянный парень полезет их разнимать, а они пырнут его ножом, и никто даже не поможет ему добраться до больницы. Вот на такие мелочи я и размениваюсь, товарищ капитан. Я просто создан для насмешек, это моя стихия.

— Товарищ надпоручик, я…

— Минуточку, товарищ капитан, я не договорил. У меня сейчас в управлении много молодых ребят. Их научили массе прекрасных и полезных вещей. Начиная с дисциплины и кончая охраной закона. И все же им бы надо каждый день повторять вместо молитвы — и я стараюсь вбить им это в голову, — что они здесь для того, чтобы блюсти правосудие и законы, установленные людьми. Чтоб они были как архангелы с мечами огненными. — Надпоручик Чарда отважился на метафору. — И дела им хватает, немало еще у нас прохвостов, прохиндеев. И так изо дня в день. Порядочный человек — а таких, к счастью, большинство — им в руки не попадается. Разве что случайно, в виде исключения. И после этого вы удивляетесь, что они иной раз и порядочного человека принимают за прохвоста?

— Я не удивляюсь, товарищ надпоручик, но…

— Разрешите докончить, товарищ капитан. Эти ребята не щадят себя, делают все от них зависящее, а то и больше — скажем, возьмутся обучать собаку и дрессируют ее, не считаясь со временем. И вот при исполнении служебных обязанностей такой парень вдруг сталкивается с человеком, которому не положено быть там, где с собакой ищут преступника; для проводника собаки такой факт лишь подтверждает, что все люди — прохвосты, раз и порядочный человек не принимает его всерьез да еще насмехается. Не удивляйтесь поэтому, товарищ капитан, если паренек нервничает и задает вопросы не так интеллигентно, как следовало бы. Такие вот дела, — закончил свою грустную лекцию надпоручик Чарда.

— Товарищ надпоручик, — сказал Михал Экснер, — я в отпуске. И пошел осматривать парк.

— Вам было известно, что туда нельзя?

— Было.

— И все же вы туда пошли. Почему? Потому что вы любопытны. Потому что вам захотелось на рожон полезть. Хотите кофе?

— Хочу.

32

Они сидели за письменным столом друг напротив друга, пили кофе и курили.

Чарда наблюдал за мухой, которой хотелось попробовать кофе с ложки, лежащей на столе, но не хватало смелости приняться за дело.

— Не везет так не везет, — вздохнул он, — надо ж вам было явиться ночью на своей музейной колымаге. И чего вы ее не продадите? Она ведь вам недешево обходится. Вы в самом деле не получили никакого сообщения?

— В самом деле, — ответил капитан Экснер. — Я так радовался нескольким дням отпуска — погода великолепная, теплынь. Давление поднялось, тучи разошлись. И надо же — такой оборот! Я только и успел, что выспаться. Судьба.

— Судьба, — согласился Чарда. — Так, значит, старый Карлик выложил вам все за завтраком… Да, старый Карлик. Его прозвали «ваше благородие». Самый богатый человек в городишке. — Надпоручик был сегодня в миноре. — Самые зажиточные люди у нас — официанты, зеленщики, мясники, а если б частники и хлеб пекли, то и пекари были бы… Вот и ищите справедливости и правосудия… Кстати, я приказал арестовать Йозефа Коларжа.

— Это он?

— Не знаю, — пожал плечами Чарда. — Рамбоусека он ненавидел, топорик признал… Топорик нашли у него в сарае…

— Значит, он вполне мог это сделать.

— Да. Вероятно, Коларж, — сказал Чарда почти печально. — Поручик Шлайнер его знает. Коларж, когда напьется, себя не помнит. Вечно с ним всякие истории, да и сидел не однажды.

— А у меня отпуск. — Михал Экснер потянулся. — Случайности преследуют нас всю жизнь. — Капитана явно тянуло пофилософствовать. — Собственно, вся жизнь — сплошная случайность. Опольна прекрасна, парк тоже, замок, прогулки. Я собирался провести тут несколько дней, и я здесь останусь. Вы не знаете, кто приедет из наших?

— Нет.

— Впрочем, это неважно. Ну что, отпустите меня? Вы ведь меня знаете, личность мою установили, и я исчезну. Буду отдыхать и любоваться окружающим пейзажем. Ни размышлять о мире не стану, ни тем более разгадывать его загадки. А когда вы закончите — если я еще буду здесь, — позвоните мне, ладно? Что и как… И мы вместе пойдем поужинаем. Куда-нибудь, где вкусно готовят и приятно посидеть.

Надпоручик Чарда хмуро кивнул:

— Будет сделано, товарищ капитан.

33

Той же дорогой, по которой недавно прошел художник Войтех Матейка, шагал сейчас капитан Экснер. Площадь осталась позади, вместе с событиями, которые там происходили. Через минуту после того, как улочка привела капитана к костелу, на площади произошло следующее: въехали две «татры» и «волга». Все три машины остановились у отделения общественной безопасности. Из автомобилей вышли энергичные молодые люди в рубашках с засученными рукавами, потом худощавый сутулый мужчина с погасшей трубкой во рту и бодрый невысокий человек с животиком. Единственным его багажом был черный блокнот.

Капитан Экснер стоял перед костелом, заложив руки за спину, и не спеша разглядывал здание — от ступеней и портала вверх, к башням с зеленоватыми окнами.

Из погребка выплеснулась толпа — одна из экскурсий по маршруту «Красоты чешской земли и памятники прошлого». Мужчины средних лет с остатками горькой пивной пены вокруг рта, усатые парни со здоровым румянцем во всю щеку, девушки в обтягивающих бедра джинсах и шумная ватага женщин постарше, они обливались потом — их обременял полный желудок и лишний вес.

Толпа прошествовала мимо Экснера. Из отдельных замечаний он понял, что замок для посещения закрыт.

И тут на него повеяло ароматами кухни.

Потрогав нагрудный кармашек, он удостоверился, что деньги на месте, и вошел в погребок.

Персонал в полутьме убирал столы после группы. Экснер нашел в углу у двери чистый столик. Одна из официанток взглянула на него; он улыбнулся и тем сразу расположил ее к себе. Она подошла; на ней было короткое черное платье и фартучек с кружевцами, на вид прямо кукольный.

— Я голоден, — сказал Экснер. — Был на прогулке и съем теперь что угодно. Только у вас, наверно, ничего уже нет, — грустно добавил он.

— Вы утром были в парке, да?

— Господи, откуда вы знаете?

— Вас вели мимо.

Он показал на окно:

— Но ведь не здесь…

— По переулку, мимо черного хода, мимо пивной.

Экснер кивнул и мальчишески улыбнулся:

— Да, сцапали меня.

— Найдется шницель из телятины. Или жареная печенка…

— А шницель натуральный?

— И натуральный, и по-парижски.

— Хорошо. Значит, два натуральных. Два. И немного картошки. — Он довольно потер руки. — Отварной.

— У нас есть пльзеньское.

— Минеральную, пожалуйста.

— Кофе?

— Я уже пил. Там, у них. — Он кивнул в сторону площади. — К тому же говорят, что я пью слишком много кофе.

— Кто говорит?

— Многие.

Мимо окон черными черепахами проползли две служебные машины. Михал Экснер невольно пригнулся.

— Уголовный розыск, — сказала официантка.

— Наверно, — согласился он. — От них лучше держаться подальше.

Она засмеялась, неизвестно чему. И ушла, кокетливо покачивая бедрами.

Может быть, капитан Экснер размышлял. А может быть, мечтал или приводил в систему свои мысли. Одно ясно: ожидая заказ, он смотрел сквозь тюлевую занавеску на улицу и ничего не видел, потому что улица была пустынна и безжизненна.

Официантка принесла ему долгожданное мясо, посыпанное свежей петрушкой. Душа радуется, что за краски — золотисто-желтая, коричневая, зеленая. Потом появился поднос со специями.

— Красота! — восхитился Экснер. И, помолчав, добавил: — Я слышал, здесь кого-то убили.

— Да, убили. В парк нельзя.

— Жаль. Я и приехал-то, собственно, ради парка.

— Из Праги?

— Да. Говорят, парк уникальный, прямо жемчужина, — продолжал он, осторожно жуя. — Превосходно! Скажите пану повару, что блюдо вышло на славу.

— Сюда столько народу ездит…

— Есть на что посмотреть, — заметил он.

Официантка засмеялась.

34

Они стояли, опираясь на каменные перила, под аркадами на третьем этаже и смотрели во двор, куда минуту назад въехали машины уголовного розыска. Казалось, весь мир заколебался — сдвинулся с места мраморный фонтан, задрожали вазы на балюстраде, вздрогнула Диана с луком, а один из каменных оленей затряс рогами.

Из машин выскочили бравые парни, и вахмистр, охранявший дверь квартиры Болеслава Рамбоусека, отдал честь.

— Ну и ну, — заметил доктор Медек, погладив лысину, — ишь, какие бодрые… Не правда ли, коллега? — обратился он к Лиде.

Лида кусала губы. Кусала губы и обеими руками держалась за каменные перила, словно охлаждая ладони.

— Знакомая картина. Видали мы такое… Правда, Эрих?

Студент-археолог не ответил.

Она повернулась спиной к балюстраде, оперлась локтями о перила, тряхнула головой — волосы упали на плечи и вспыхнули золотом, слегка развеваясь на ветру, — сказала:

— Пан доктор, у вас тут машина. Видите ли… Мне пришло в голову, что я могла бы остаться здесь и на вечер…

— Так это же замечательно! — обрадовался Медек.

Эрих Мурш сощурил глаза, прикидывая, что у Лиды на уме.

— Я бы хотела… Вы не съездите со мной в Мезиборжи… а потом назад… А то я одета… видите как. Вечером будет прохладно.

— Разумеется, милая Лида, но ведь нам велено оставаться тут и быть у них под рукой. Конечно, это неприятно и, вероятно, излишне…

— В конце концов, мы ведь очень быстро вернемся. — И девушка улыбнулась, широко раскрыв синие глаза.

— В конце концов, мы ведь очень быстро вернемся, — пробормотал доктор Яромир Медек.

35

Подъезд к замку был на удивление скромен. Улочку замыкал ряд туй и каменная стена высотой метра три-четыре, некогда, видимо, составлявшая часть оборонительных укреплений.

Окна первого этажа были забраны решетками, выкрашенными белой краской. Осенью и ранней весной тут наверняка хмуро и сыро, но сейчас, в летний полдень, это место дышало уютом, и капитан Экснер шел не спеша.

Под аркой отдавались голоса компании, шумно справляющей что-то.

Они доносились из окошечка с надписью «Касса», затянутого ситцевой занавеской — по синему полю желтые подсолнухи.

Михал Экснер с интересом заглянул во внутренний двор замка. Он остановился у кассы и, облокотившись на массивную доску под окошечком, рассматривал каменного оленя, вазы на балюстраде и лафет старой пушки.

Он различал три голоса — два мужских и женский. Прежде чем он успел разобрать, о чем говорят, в проулке перед воротами послышался шум мощного мотора.

Капитан вбежал во двор и как раз вовремя отскочил с дороги: черная машина прогромыхала по деревянной мостовой под аркой, нагло перевалилась на известняковые плиты, кощунственно нарушив тишину, обогнула фонтан и остановилась в противоположном углу, перед дверью квартиры Болеслава Рамбоусека.

Михал Экснер нарочно стал за колонной, чтобы не попасть в поле зрения сидевших в машине.

Страж, охранявший дверь квартиры, отдал честь. Тощий мужчина с трубкой во рту, сидевший впереди, рядом с водителем, вылез из машины. Оглядев аркады, он достал спички и попытался раскурить трубку. Милиционер что-то говорил ему, он слушал, кивая. Потом указал трубкой куда-то выше головы Экснера. Милиционер пожал плечами. Мужчина, махнув трубкой, дал понять, что предмет, который заинтересовал его наверху и явно ему не нравился, надо убрать.

Милиционер козырнул и крикнул:

— Эй, наверху!

— Это вы нам? — раздалось в ответ.

— Да, вам. Что вы там делаете?

— Отдыхаем после обеда.

— Кто вы такие?

— Мы работаем здесь, в замке.

Мужчина с трубкой положил руку на плечо милиционера: дескать, все в порядке.

Шофер, выставив локоть в открытое окно, спросил:

— Мне ждать?

Мужчина с трубкой, неустанно оглядывая аркады и временами посматривая на балюстраду, выбил о каблук пепел из недокуренной трубки.

— Не надо, Богоуш. Все могут возвращаться в Прагу. Куда ж это он подевался?

— Может, за грибами пошел, — спокойно ответил водитель Богуслав Вок. — Он же в отпуску.

— Нет, — злорадно возразил мужчина с трубкой. — Уже не в отпуске. Ты не угостишь меня сигаретой?

Богоуш Вок протянул пачку. Надпоручик вынул сигарету, блаженно закурил и вернул пачку шоферу, потом оглянулся на дверь квартиры.

— Ну, как подвигается?

— Отлично, еще минуту…

В этот момент Михал Экснер едва не вскрикнул, потому что кто-то осторожно похлопал его по плечу.

— Тс-с!

Он послушался и, прячась за колонной, медленно обернулся. У него за спиной, приложив палец к губам, стоял усатый, добродушного вида человек. Жестом он указал через плечо — там было открыто окно в канцелярию замка. Письменный стол, на нем бутылка и бокалы с вином, соленое печенье; в высоком кресле — седоватый человек в черном берете, с очень красным лицом (видимо, от жары). У занавески с подсолнухами стояла светловолосая женщина, загорелая, пышная. Смотрела она приветливо.

Экснер вопросительно показал пальцем на окно.

Усатый кивнул.

Женщина у занавески улыбнулась, сверкнув зубами.

Михал Экснер слегка поклонился, благодаря за оказанную честь.

Ни Богоуш Вок, ни надпоручик Влчек ничего не заметили — окно было скрыто колонной.

Капитан Экснер, не колеблясь, влез через окно в канцелярию замка, за ним последовал управляющий этой средневековой резиденции. Он затворил окно и резким движением задернул занавеску из того же ситца, что и на окошечке, выходящем под арку.

— Благодарю, — облегченно вздохнул Михал Экснер. И с несмелой мальчишеской улыбкой посмотрел в глаза пани Калабовой. — Прошу прощения, я доктор Экснер… Чему обязан? Такой милый заговор…

— Калабова, — представилась она. Муж ее, стоя за спиной у Экснера, закашлялся.

Краснолицый мужчина в черном берете наклонился вперед, приподнимаясь в кресле, и подал Экснеру руку.

— Мое имя — Матейка. Чему обязаны? Не чему, а кому! Вот — милой пани Калабовой. — Он попытался улыбнуться, но был уже пьян, и получилась только кривая ухмылка. — Она заметила вас утром. Когда вас арестовали и вели из парка в город. Вы Рамбоусека… Гм… Или вы просто так сбежали от них и боитесь, что вас снова поймают?

— Меня отпустили, — скромно ответил Экснер. — Я оказался в парке совершенно случайно. Рад познакомиться, — сердечно сказал он, пожимая руку хозяину. — Пан Калаб, если не ошибаюсь. Рад познакомиться, пан Матейка. Я… я приехал в отпуск. Говорят, здесь что-то произошло…

Калаб тем временем поставил на стол новый бокал, наполнил его до краев красным вином и молча протянул Экснеру.

— Спасибо. — Капитан Экснер пригубил вино. — Поминки?

Зазвонил телефон, и Калабова подняла трубку.

— Замок-музей Опольна, — произнесла она своим теплым альтом. — Пана доктора Медека? Минутку. Попробую соединить вас с галереей. — Она нажала кнопку и набрала номер. Через открытое окно было слышно, как где-то тщетно звонит телефон. Вера вновь нажала кнопку. — Пан доктор Медек не отвечает. Вероятно, ушел обедать. Да. Говорит Калабова. Телеграмма? Хорошо, пани, я оставлю ему записку.

Она положила трубку, рассеянно огляделась по сторонам.

— Что вы сказали? Поминки? — Она вздохнула. — Что-то в этом роде. Мы все тут очень близки друг другу.

— А кто вы такой, молодой человек? — поинтересовался захмелевший художник.

— Ваше здоровье! — Михал Экснер поднял бокал, глядя на пани Калабову и ее мужа. — Я ботаник. А вы?

— Я странник, — радостно сообщил Войтех Матейка. — Я странствую по этому краю, верно? — Берет у него съехал на сторону, приоткрыв бледную лысину.

— Пан Матейка — художник, — разъяснил Калаб. — Пейзажист.

Матейка раскинул ручки, сияя пьяной улыбкой. Экснер взглянул в его сторону и учтиво приподнял свой бокал.

— Все сегодня как-то странно взволнованы, — многозначительно заметил Экснер.

— Но ведь… — Калабова запнулась. — Ведь здесь убили…

Экснер грустно улыбнулся.

— Я сказал… я сказал, пани Калабова: взволнованы. Не опечалены, не подавлены, а взволнованы.

— Дело в том, что его никто… никто не любил, — проговорил Матейка с ухмылкой, кривясь на вино, колыхавшееся в бокале, который он держал чуть дрожащей рукой на уровне лица.

Калаб смущенно закашлялся.

— О мертвых говорят только хорошее, правда? — Он схватил бутылку и долил всем. — Ваше здоровье!

36

Отмычка повернулась в замке с отчетливым щелчком.

Мужчина, успешно проделавший эту процедуру, удовлетворенно прищурился, выпрямился, достал мятый носовой платок, обернул им кончик латунной дверной ручки и двумя пальцами — осторожно, почти нежно — нажал. Дверь медленно открылась.

Внутри была еще одна дверь, но она была приотворена. Человек, открывший замок отмычкой, слегка тронул ее пальцем. Слабый сквозняк донес запах масляной краски. В квартире негромко хлопнуло окно.

Надпоручик Влчек — а это был он — раздавил окурок сигареты и отшвырнул его к водосточной канаве.

Потом вошел в квартиру Болеслава Рамбоусека и остановился у порога. Слева стояла круглая вешалка, справа — старый шкаф.

Из маленькой скромной прихожей все помещение открывалось как на ладони. Четыре окна, выходящие на восток. Две кафельные печи в противоположных углах и огромная железная плита, которую топят коксом. У правой стены между кафельной печью и первым окном — старый кухонный стол с мойкой. Холодильник. Над ним — застекленная полка с горшочками, кружками и баночками, в которых, видимо, хранились коренья и приправы. Рядом кухонный шкаф. Возле самого окна обеденный стол, покрытый клеенкой, и три белых стула. Между вторым и третьим окном ветхий диван, около него — торшер, на стене часы, громко отсчитывающие время. Рядом с торшером поперек комнаты поставлен еще один диван, к нему придвинуто кресло. Тут же за диваном широкий, сантиметров тридцать, стеллаж для книг, вернее полки из обструганных еловых досок. Справа от Влчека, за стеллажом (как он потом увидел), стоял еще старый комод, который был заставлен всяческой всячиной — от блестящих плоских камней до фарфоровой статуэтки девы Марии.

Надпоручик посмотрел влево от двери: к стене были прислонены картины без рам, в основном большого формата, дальше, вокруг второй кафельной печи, стояли скульптуры разных размеров, лишь слегка отделанные рукой человека причудливые корни, сучья, наросты; хохочущие страшилища с вытаращенными глазами и высунутыми языками, обезьяньими конечностями и огромными зубами — целый склад деревянных чудищ, некоторые очень крупные — метров до двух высотой. Склад этот тянулся до небольшого токарного станка в центре комнаты, над которым покачивалась голая лампочка; в углу верстак и шкафчик с инструментами для резьбы по дереву.

Между третьим и четвертым окнами — полки с эмалями и лаками, около них мольберт, перед мольбертом — высокий табурет. Такие же полки, тоже уставленные красками, занимали простенок между первым и вторым окнами, почти напротив двери. Окно между этими полками и длинным стеллажом было раскрыто настежь.

Помещение, видимо, служило мастерской, и не будь этих удивительных, фантастических скульптур и необузданно-ярких картин, заселенных мелкими фигурками людей и животных, оно не отличалось бы от десятков и сотен подобных же мастерских, в нем не было бы ничего особенного. Если бы… если бы все предметы находились в обычном состоянии и на обычных местах. Здесь же словно пронесся разрушительный смерч.

Вот почему поручик Влчек долго осматривал комнату, скрестив руки на груди, осматривал медленно и внимательно. Весь этот хаос его потряс.

Холсты были изрезаны. Скульптуры опрокинуты, инструменты раскиданы; книги валялись на полу вперемежку с бутылочками, из которых вытекли краски, и кистями. Шкаф и холодильник открыты, ящики комода выдвинуты, все вещи из них вышвырнуты на пол. И все, абсолютно все облито, вымазано, забрызгано яркими, сочными красками — зеленой, синей, желтой, красной, оранжевой, черной, белой и пурпурной. Забрызгано все, включая скульптуры и уничтоженные картины. Полито лаками, разбавителями (позднее было установлено, что это скипидар, эпоксидный лак, соляная кислота и так далее).

Столь безумной и яркой картины уничтожения не придумал бы даже Сальвадор Дали.

— Фотограф! — через плечо позвал надпоручик Влчек. — А Богоуш еще здесь? Да? Пускай съездит за поручиком Беранеком и надпоручиком Чардой.

Богоуш Вок заглянул в комнату.

— Есть за поручиком Беранеком и надпоручиком Чардой… Бог ты мой, что творится!

— Одолжи-ка мне еще одну сигарету, — попросил надпоручик и предупредил, осторожно отступив к порогу: — Не лезь сюда… С этим мы провозимся дня три, — добавил он почти довольно.

— Хорошо бы он это увидел, а?

— Увидит, — жестко ответил надпоручик Влчек.

37

Машина ушла, звук мотора стих в отдалении.

Экснер встал.

— Погодите, — остановил его Калаб. — Дайте я взгляну. — Сначала он слегка отодвинул занавеску. — Отсюда дверь квартиры Рамбоусека не видна. — Он открыл дверь в коридор и вышел во внутренний двор. Огляделся, словно поджидая почтового голубя. — Один сидит на чурбаке у двери, — сообщил он. — Набивает трубку.

— Надеюсь, у него есть спички, — обронил Экснер.

Все засмеялись, приняв это за шутку.

— Он вас не увидит, если вы сразу же свернете под арку.

— Чудесно. Ну, я пошел. Милая пани, — поклонился Экснер Калабовой, — это было чудесно. И очень мило. До свидания, маэстро…

— Минутку! — воскликнул Матейка. Решительно допив бокал, он резко поднялся из кресла, не очень уверенно стоя на коротких ногах. — Я иду с вами, пан доктор.

— Чудесно, — заявил Экснер, который, слегка выпив, вопреки своей обычной сдержанной манере повторял слова. — До свидания, пан директор.

— Целую ручки, — пробормотал Матейка и, наклонившись вперед, энергично тронулся с места. Поскольку было очень похоже, что его непременно качнет прямо на середину двора, Экснер удержал его за руку:

— Осторожно, маэстро.

Матейка, похожий на ангелочка в берете, не шел, а прямо плыл рядом с Экснером.

— Этот городок, — объяснял он, — старинный и уютный. Наша отрада. — Он засмеялся. Схватил Экснера за локоть. — А теперь, по-моему, нам надо свернуть вон туда. — Он показал на угол за винным погребком. — По проулку вы попадете к площади и почти наверняка, — он заморгал, — никого не встретите.

38

В просветы между мелкими листочками буйно разросшейся, нестриженой живой изгороди Михал Экснер видел фасад гостиницы «Рыхта», бензоколонку и автобусную остановку.

Он сидел в тени явора, слегка прикрыв глаза, опираясь локтями о спинку скамейки, и, в общем-то, казалось, будто он только что свалился из самолета, летевшего с Мальорки на Капри, и по чистой случайности очутился посреди Герцинского леса.

Рядом с ним спал Войтех Матейка.

Экснер наблюдал за поручиком Беранеком и надпоручиком Чардой — они вышли из ресторана гостиницы «Рыхта». Поручик Беранек весь раскраснелся от обильного обеда. У взволнованного надпоручика Чарды фуражка была на затылке. Когда они исчезли за кустом, Михал Экснер медленно встал.

Но тотчас, вскинув брови, опять сел. У бензоколонки остановился маленький «фиат», из него выглянула девушка, с которой он говорил утром у пруда. Она брала бензин. Вернее, велела плеснуть немного в бак, потому что через минуту уже тронула машину. Обогнула сквер и покатила по каштановой аллее в сторону районного центра.

Экснер взглянул на спящего Войтека Матейку и, удостоверившись, что художнику ничто не угрожает, покинул парк и направился к гостинице. Проскользнул в арку, а оттуда в ресторан. Подошел к стойке и молча показал на крючок с номером своей комнаты.

— Вас спрашивали, — сухо заметил старший официант Карлик.

— Заходили в номер?

— Заходили. Я подумал, вы тоже один из них.

— Как сказать, — отозвался Михал Экснер. — Съезжу на экскурсию. Я наслышан о прекрасном замке, описанном в романе Алоиса Ирасека.

— В романе «Тьма», — наставительно произнес Карлик. И, глядя Экснеру в переносицу, добавил: — Там еще есть изумительное еврейское кладбище. Место, словно созданное для вечного покоя.

— Спасибо. Обязательно осмотрю. А ключ, — капитан Экснер поигрывал деревянной грушей, — вернуть забуду…

— Бывает, ваше благородие.

39

Администратор гостиницы на Шпичаке был «безумно рад», как всегда, если кого-нибудь из кухонного персонала разыскивали по телефону после полудня, когда обед уже кончился, а ужин еще не начался. Ведь на кухне все крутились как белки в колесе с самого утра, а сейчас, когда им выпала свободная минутка, их нипочем не сыскать.

— Пани, — сказал он внушительно, — я не могу найти пана Рамбоусека. Я звонил на кухню — там его нет, звонил на квартиру (он лгал, туда он не звонил; наверху, в мансарде, не было телефона, как и вообще ни в одном из номеров) — там его тоже нет. Ничем не могу вам помочь.

— Я его мать, — пояснила женщина на другом конце провода. — Мне очень надо с ним поговорить. Пан Голечек? Это пан Голечек?

— Да. У телефона Голечек. Послушайте, пани Рамбоусекова…

— Умер его отец, понимаете…

— Гм. Извините, — сказал администратор Голечек. — Примите мои глубокие соболезнования. Ну разумеется, Я сам пойду поищу. Подождите, пожалуйста, у аппарата. Ждите, ждите, это будет нескоро.

Он выбежал в кухню и велел первому, кого встретил, отыскать повара Рамбоусека, срочно, во что бы то ни стало.

— Срочно и очень важно. Его вызывает Градец, его мать. Он у себя наверху. Наверное, спит.

Через минуту появился Рамбоусек с опухшими от сна глазами.

— Градец? Да, спасибо, пан Голечек… Мать? Привет, мама. Да, это я… Да. Что ты говоришь? Что?! — Он оглянулся вокруг и увидел, что Голечек тактично исчез за дверью. — Да, один. Один.

— Ты меня хорошо слышишь?

— Да.

— Ко мне приходил милиционер, — продолжала она, — и сказал, что папа… Рамбоусек… понимаешь, умер и что мне надо срочно приехать в Опольну.

— Вот как? — Он встревожился. — Ну, чему быть, того не миновать. Верно?

— Верно. Да… не всегда же об этом сообщают сотрудники уголовного розыска.

— Он сказал, что он из уголовного розыска?

— Да.

Повар провел рукой по затылку. И замолчал.

— Ты… Алло! Ты слышишь? — кричала она.

— Да слышу, — проговорил он досадливо. — Я думаю. Может, попал в аварию… Или удар его хватил. Со злости.

— Так ведь тогда пойми же…

— Ну прошу тебя, — перебил он ее. — Давай не будем сходить с ума. Съезди туда и все выясни.

— А ты не хочешь поехать со мной?

— Не могу. Я здесь один. Если что, позвони. Я приеду. Понимаешь? Если что-нибудь найдется в квартире, понимаешь? Тогда приеду.

Она вздохнула.

— Ну, я не знаю…

— Поезжай обязательно.

— А я думала, если бы ты…

— Позвони. Тут недалеко, сяду на автобус и приеду.

— Ладно, — неохотно согласилась она. — Я позвоню. Прощай.

— Погоди! — спохватился он. — Погоди! Звони обязательно. Я приеду, если что найдется в квартире.

40

В гостиничном номере было светло, прибрано и довольно чисто. Под пепельницей лежал лист из небезызвестного черного блокнота поручика Беранека. На нем печатными буквами написано: «Явись к своим офицерам, капитан!»

Он переоделся и сунул записку в карман. Достал из шкафа плащ и замшевую шляпу необычной формы, какую, наверно, мог бы носить и Робин Гуд. Перекинув плащ через руку и не надевая шляпы, сбежал по ступеням, вышел во двор, завел мотор и вопреки всем правилам на полной скорости выехал со двора.

К нему тотчас поспешил через площадь молодой милиционер.

Михал Экснер направился в сторону Мезиборжи.

Взглянул в зеркальце — милиционер стоял посреди мостовой, мешая движению транспорта.

Капитан Экснер приветливо махнул ему рукой.

Потом он выехал с площади и неторопливо свернул в аллею, прекрасную аллею старых каштанов, гордость города и украшение местной природы.

41

— Собственно, у него есть время, — хмуро сказал надпоручик Влчек, собираясь выйти из кабинета поручика Шлайнера. — Если учесть, что с квартирой мы провозимся до утра. Как минимум. Так что время пока есть. К тому же подозреваемый задержан… Ну, я пойду, товарищ надпоручик, — обратился он к Чарде.

И исчез.

Поручик Беранек размышлял над своим черным блокнотом, считая на пальцах:

— Суббота… ночь, воскресенье, понедельник… вторник… В воскресенье людей в парке небось полно, а?

— Полно, — согласился Шлайнер; он стоял у окна, провожая взглядом тощего Влчека, который шагал через площадь к замку. Надпоручик в штатском — в болтающемся вылинявшем полотняном пиджачке цвета хаки, показался Шлайнеру страшно одиноким. — Этот грот на опушке леса… Траву скосили, и гулять по лугам неинтересно. Одни дети туда ходят. — Он вздохнул. — К счастью, они видели не все. Только ноги. И решили, что кто-то напился и спит там. В «Лесовне» по воскресеньям и по субботам вечером танцульки…

— В «Лесовне»? Это где?

— Да ресторанчик за парком. Для туристов и приезжих. «Лесовна». Оттуда все возвращаются в город, разумеется, через парк.

— Все?

Поручик Шлайнер подошел к карте своего участка, висевшей на стене.

— Вот здесь «Лесовна». Приезжие автомобилисты возвращаются на шоссе триста двадцать пять «Мезиборжи — Добра — Вахберк» через Опольну в Добру. Только с этого шоссе и можно добраться до «Лесовны» на машине. Раньше, в молодости, мы ездили на велосипедах по лесным дорогам. А теперь некоторые дороги трактора привели в негодность, другие закрыты. Искать надо здесь либо здесь…

Беранек сел за письменный стол напротив карты, пододвинул стул и стал чертить в своем блокноте примитивный план-набросок в весьма произвольном масштабе. С одной стороны обширные окрестности английского парка, включая Добру и Вахберк, а с другой — «Лесовна» и Опольна с прилегающими окрестностями. Он спросил еще, где именно было найдено тело потерпевшего, и поставил на своем примитивном плане крестик.

— Хотите взглянуть на место происшествия, товарищ поручик? — осведомился Чарда.

— Каковы результаты вашего осмотра?

Чарда беспомощно пожал плечами:

— Никаких следов. Была гроза, дважды прошел дождь. Этот грот… весь загажен.

— Мальчишки хулиганят, — сказал Шлайнер.

Поручик Беранек почесал за ухом.

— Я бы все же… Если вы не возражаете, я бы все же прошелся по парку. Если товарищ поручик Шлайнер будет так любезен и проводит меня…

— Что ж, пожалуйста, — согласился Чарда. — И я пойду с вами. Все равно от меня здесь никакого толку, — добавил он откровенно.

42

Старый прапорщик скучал. К тому же ему хотелось спать. А поскольку было совершенно исключено, что кто-то войдет в кабинет без предупреждения, он снял ботинки, отодвинул кресло и, опершись о подлокотники, с трудом поднял ноги и водрузил их на стол. Не то чтоб он спал на дежурстве. Просто дремал, прикрыв глаза. Скорее расслабился, отдыхал, но не дрых. Сквозь закрытые веки он ощущал, как колеблются тени деревьев.

Прапорщик сосредоточился на отдыхе и не услышал, что в дверь постучали. Потом дверь тихо открылась и закрылась, по комнате пронесся легкий ветерок, — но он и этого не заметил. Кто-то потряс его за плечо.

— Товарищ, — послышался тихий голос, — товарищ прапорщик…

У прапорщика перехватило дыхание — он хотел заговорить, но ничего не получалось.

— Товарищ прапорщик, вы только не пугайтесь, — продолжал голос. — Ничего не случилось.

Прапорщик открыл глаза и заморгал.

— Спокойно, — говорил тихий голос. — Ничего в самом деле не случилось.

Прапорщик оглянулся, проглотил слюну, протер глаза и — тотчас же сбросил ноги со стола.

— Ну, знаете!

— Только не волнуйтесь, товарищ прапорщик. Это ни к чему, — серьезно увещевал пришелец, даже не думая смеяться.

— Кто вас пустил сюда? — Прапорщик под столом пытался всунуть ноги в ботинки. — Кто вас пустил сюда? Как вы сюда попали?

— Через главный вход, — скромно ответил молодой человек. — Я капитан Экснер, товарищ прапорщик. Вот мое удостоверение.

Прапорщик уставился на фотографию. Схватил очки.

— Покажите. — Он застегивал рубашку, вылезая из кресла. — Товарищ капитан…

— Господи, товарищ прапорщик, — засмеялся Михал Экснер. — Мы ведь немного знакомы. И встречались не так давно. Убийство Кремпы и прочее… А как доктор Бажант, чем он занимается?

— Одни только дорожные происшествия, товарищ капитан. Большей частью под влиянием алкоголя. Так-то вот. Простите. Но товарища надпоручика тут нет… Ах да! Вы же из-за Рамбоусека приехали! Черт подери! Они все на месте, расследуют. С раннего утра, товарищ капитан. А сюда только привезли подозреваемого. Его очень ловко забрал поручик Шлайнер. Он начальник участка в Опольне… — Прапорщик вновь надел очки и заглянул в бумаги на столе: — Йозеф Коларж, лесоруб, ранее судимый…

— Хорошо, а что дальше?

— Дальше ничего. А что может быть? Подозреваемый Коларж сидит под арестом. Буйствовал. Вы поедете в Опольну или сначала выпьете кофе?

— Мне бы стаканчик воды из-под крана, товарищ прапорщик.

— Скромное желание. Хотя у нас все равно ничего другого для питья нет. А потом?

— С вашего позволения я бы хотел поговорить с этим Коларжем. Совсем недолго. Я уже кое-что знаю об этом убийстве…

— Понимаю, товарищ капитан!

Прапорщик вымыл стакан из толстого стекла (в таких продается горчица), подождал, пока из крана немного стечет вода, наполнил стакан и подал Экснеру.

— Если это вас устроит…

— Вполне. Еще стаканчик, не в службу, а в дружбу.

— Ну и жажда у вас. Хотя, в общем-то, день жаркий… Знаете, этот Коларж — кряжистый малый, неладно скроен, да крепко сшит.

— Так я взгляну на него?

Прапорщик вытянулся в струнку:

— Есть, товарищ капитан!

43

Рефлекс, выработанный в исправительном заведении, действовал безотказно: как только прапорщик и капитан Экснер вошли в помещение, где Йозеф Коларж — пока еще не заключенный, а только задержанный — ожидал решения своей судьбы, он тотчас вскочил и стал по стойке «смирно».

— Вот, это и есть Коларж, товарищ капитан, — сказал прапорщик.

Экснер усмехнулся.

— Наверно, пан Коларж, а? — произнес он и подал невысокому парню руку. — Моя фамилия Экснер. Присядем?

Он легко нажал на плечо Коларжа (плечо было жилистое и крепкое, и Экснер подумал: да, с этой ловкой сильной обезьяной явно не соскучишься), усадил его на стул, сам удобно расположился на низкой койке, прислонился к стене и вытянул ноги.

— Вы нам больше не нужны, товарищ прапорщик, — сказал он. — Вот если б нам теперь принесли что-нибудь попить. Пожалуй, и кофеек был бы кстати. Вы не против? — обратился он к Коларжу. — Кофейку, а? Значит, два кофе, товарищ, и какой-нибудь воды. Спасибо. — Когда прапорщик вышел, Экснер с облегчением заметил: — Ну вот. Теперь нам не помешают, и мы кое-что выясним.

Коларж явно не разделял ни хорошего настроения, ни вообще той спокойной атмосферы, которая в эту минуту окружала капитана Экснера; он тревожно моргал своими на удивление маленькими глазками и весь напрягся, пытаясь сосредоточиться. На лице у него было написано: не клюну я на твой крючок, не старайся зря.

— Курите?

— Ага.

Экснер вынул из карманчика наглаженной рубашки сигареты и зажигалку. Подал то и другое Коларжу!

— Пожалуйста.

— А вы сами?

— После, когда принесут кофе. — Капитан Экснер положил руки на пояс, взглянул на запыленные ботинки Йозефа Коларжа и сказал: — Дело у вас не простое…

Коларж хмыкнул.

— Вас обоснованно подозревают в убийстве…

— Ерунда.

— Сможете ли вы доказать?

— Что?

— Что это ерунда.

— А на кой мне доказывать, раз я его не убивал.

— Докажите, что вы не убивали. Пока что очень легко доказать обратное.

— Хотел бы я знать как.

— Ну, во-первых, — Михал Экснер стал загибать пальцы, — вы были в субботу вечером в ресторанчике?

— Был.

— Домой один шли?

— Один.

— Вы были в состоянии алкогольного опьянения?

— Пива я сколько-то выпил. А что в состоянии опьянения — так это нет, товарищ капитан. Да и вообще, сегодня уже не докажешь, был я пьян или не был.

— Вы, надеюсь, поняли, что я не из автоинспекции, а из уголовного розыска. Влияние алкоголя тут роли не играет. — Михал Экснер улыбнулся почти по-приятельски: — Стоял вам Рамбоусек поперек горла? Да, стоял.

— Это тоже надо…

— Ну что вы, это докажут в два счета. Свидетели подтвердят. Это всей Опольне известно. Начиная с пана Карлика из «Рыхты» и кончая поручиком Шлайнером, который там живет с самого рождения.

— Старикашка мне осточертел, — признал Йозеф Коларж. — Да…

— Минуту, — перебил его Экснер. — Почему?

Коларжу явно до смерти хотелось плюнуть и выругаться, но он удержался.

— Это становится интересным, пан Коларж…

— Не скажу — и точка! Никому и ни за что! Да. Не скажу.

— Гм…

— А чтоб пойти на убийство — нет уж. Я не убийца.

— Далее, — спокойно продолжал перечислять Экснер, — вы отбывали наказание за какое-то насильственное действие.

— Я разбил морду одному…

— А вот это меня сейчас не интересует, — сухо оборвал его Михал Экснер. — Кому вы разбили морду, когда и как. И почему, и в каком состоянии. Фактом остается — разбили. От разбивания морды один шаг до того, чтобы раскроить череп.

— Сами все выдумали, а мне шьете?

— Какие тут выдумки, пан Коларж. Я выдумывать не стану. И наконец: орудие убийства, как доказано, является вашей собственностью.

— Так ведь… — Коларж то открывал, то закрывал рот, столь усердно он размышлял. И вдруг истерично заколотил кулаками по столу: — Сволочь! Хоть и подох, а сволочь, сволочь!

Михал Экснер неторопливо поднялся с койки.

— Ну вот что, пан Коларж, — холодно сказал он, — прекратите валять дурака или врезать вам, чтоб вы пришли в себя?

Йозеф Коларж вытаращил свои маленькие глазки.

44

Барышня на почте выглянула из окошечка.

— Телеграмма? А, это вы, пан доктор. Нет, телеграммы уже нету здесь. Пани Калоускова была так любезна, что отнесла ее вам домой. Сказала, бросит в ящик или отдаст пани Шустровой.

— Благодарю, — вздохнул доктор Медек.

— Я не хотела передавать ее по телефону в замок, — добавила барышня тихо. — Когда вас не нашли. Сейчас ведь это не очень удобно…

— Да, конечно, — рассеянно кивнул он. Он спешил на свою летнюю квартиру, и голова его пухла от забот. Теперь он жалел, что одолжил свою роскошную машину Лиде Муршовой, так как представил, что́ будет, если она не вернет машину вовремя или, не дай бог, то-то случится.

Пани Шустровой дома не было, телеграмма валялась в ящике. Поскольку у Медека не было ключа, он долго орудовал палочкой, пока наконец зацепил уголок телеграммы. При этом он, разумеется, поцарапал руку об острый угол ящика и громко чертыхнулся.

Разорвав полоску-бандерольку, он развернул телеграмму. Там было напечатано: ПРИЕДУ ОБЯЗАТЕЛЬНО ВОСЕМЬЮ ДЕВЯТЬЮ ОРГАНИЗУЙ УГОЩЕНИЕ НИКУДА НЕ ПОЙДЕМ ЗНАЕШЬ КТО ТАКОЙ ПРУШЕК.

Медек опять чертыхнулся, смял телеграмму и швырнул ее в кусты. Он знал, что это неприлично, но ему нужно было как-то отвести душу.

Взглянув на часы, Медек побежал в дом. Через минуту он вышел с хозяйственной сумкой и зашагал к центру городка.

45

Они сидели за столом, два странных компаньона, словно агент мафии с наемным убийцей, как их изображают в фильмах, помешивая ложечками кофе.

— Не могу вспомнить, — думал вслух Коларж, — Не могу, и все тут. В субботу был футбол, ага. А после мы с ребятами пошли прямо в «Лесовну», выпить пивка.

— Что за ребята?

— Пепик и Ярда.

— Пепиков и Ярд на свете пруд пруди.

— Пепик Малат и Ярда Гаша. И там мы пили вино. В «Лесовне». Потом ребята ушли…

— В котором часу?

— Кабы я помнил. Кажись, еще засветло. А после я сидел с какими-то ребятами помладше… Господи, кто ж это был… я после вспомню… А потом я один пошел домой… уже стемнело совсем…

— В котором часу?

— Не помню. Темно было. Даже не знаю, один я шел или… Да нет, наверно, один… по крайней мере большую часть пути. Нет, не знаю.

— Кто эти ребята помладше?

— Я… не помню. Ей-богу. Спросите у Ферды, Ферда — это старший официант в «Лесовне». Чего уж тут, раз я выпил — кружек восемь поди. Да еще стопку-другую. Господи, в общем, здорово нализался. Это я знаю наверняка.

— Приятно, хоть что-то вы знаете наверняка, пан Коларж, — невозмутимо заметил Михал Экснер. — Только вы небось так часто бываете «нализавшись», что, наверно, путаете субботы и воскресенья с будними днями.

— Ну уж нет, товарищ капитан. Я… я пью, потому как у меня тяжелая работа в лесу. После, факт, жажда одолевает…

Капитан Экснер допил кофе и взял со стола пачку сигарет и зажигалку.

— Я даю вам время, пан Коларж. У вас тут покой, удобства, чистота. Один совет: соберитесь с мыслями. Если можете, конечно. Покуда, мне кажется, вам это не больно-то удается. Но вам самому будет лучше, если вы что-нибудь вспомните.

— А вы думаете, товарищ капитан, что…

— Я думаю по-всякому, — сказал Экснер хмуро. — Когда как.

— Да ведь я… Да я ж ему ничего… Ведь… Правосудие…

— Вот именно, пан Коларж. Правосудие. Оно всех метет одной метлой. И трезвых, и пьяных. Будьте здоровы.

46

Послеполуденная жара застигла поручика Беранека под крутой лестницей, ведущей из парка во внутренний двор. Вахмистра, проводившего его на луг к искусственному гроту, нагроможденному из валунов, он оставил там.

Мокрая от пота рубашка прилипала к спине. Он снял пиджак и расслабился. Ступая по истертым каменным ступеням, Беранек не замечал ничего, кроме травы, вылезавшей в расщелинах между камнями, и солнца, которое клонилось к западу и слепило ему глаза. С черным блокнотом в руках он напоминал туриста. Гражданина, Которого бес любопытства выгнал на воскресную прогулку, знакомиться с памятниками культуры.

Лоб его покрылся испариной, щеки покраснели, а ноги уже на полпути стали подкашиваться. Взобравшись наверх, поручик с минуту отдыхал у лафета пушки, делая вид, будто очарован панорамой окрестностей.

Потом он подошел к вахмистру, охранявшему дверь в квартиру Рамбоусека.

— Что нового?

— Ничего, товарищ поручик.

— Пусто здесь, — задумчиво произнес поручик, невольно оглянувшись на девушку, которая в нескольких шагах от них вышла из двери, заперла ее на ключ и направилась к воротам.

Беранек вопросительно поднял брови.

— Наверно, она там живет, товарищ поручик. За то время, что я тут стою, она прошла уже дважды.

— Вы ее знаете?

— Нет. Наверно, какая-нибудь практикантка. Экскурсии по замку водит. Летом тут бывает и по нескольку студенток.

— Гм, стало быть, вы ее не знаете.

— Нет, товарищ поручик, но я могу…

— Не надо. Где здесь канцелярия управляющего?

— Вон там.

— Есть там кто?

— Управляющий с женой.

— Капитана Экснера вы не видели?

— Нет, товарищ поручик. Собственно, я его не знаю. Какой он собой?

Беранек махнул рукой.

Надев пиджак, он выпрямился и направился к канцелярии. Вежливо постучал и, услышав «войдите», вошел. Они сидели у журнального столика, допивали вино.

— Извините, я не помешал?

— Нет, но сегодня закрыто, — сказала пани Калабова с сияющей улыбкой, и ее голубые глаза потеплели.

— Я тут по службе. Поручик Беранек. — Он предъявил раскрытое удостоверение. — Мне бы хотелось получить кое-какую общую информацию.

— Хорошо, — хмуро кивнул Калаб. — Прошу садиться, товарищ поручик. Угодно вина?

— Нет, лучше воды.

Вера принесла бутылку теплой минеральной воды. Алкоголь явно взбодрил ее, двигалась она легко и грациозно. Беранек вежливо отпил из стакана и раскрыл блокнот.

47

Лесная дорога отлого сбегала вниз и кончалась на овальной автостоянке под старыми кленами.

Еще чуть ниже среди лип виднелись желтые стены и красная крыша летнего ресторана. Вероятно, прежде это был охотничий домик, но уже давно, на рубеже веков, здание перестроили. Теперь в первом этаже была распивочная и ресторан с застекленной верандой — на случай весенних и осенних холодов. Веранда соединялась с танцплощадкой. Летом столы стояли и на воздухе, под липами, за ними — беседка для музыкантов, длинное здание кегельбана, рядом тир, сейчас забитый досками и обветшалый.

В этот ранний вечер буднего дня здесь было столь же людно, как на пляже в рождество.

У дверей веранды скучал старший официант Ферда в белой куртке. Он стоял, подставив солнцу бледное лицо, докуривал сигарету. Трое мужчин сидели с кружками пива — жажда загнала их сюда, под сень деревьев, с необозримых кооперативных полей. Дети гонялись друг за другом вокруг беседки. Реактивный самолет, мчащийся на десятикилометровой высоте к радиомаяку в Мезиборжи, был страшно далеко, словно на другом краю света.

В зарослях журчал ручей, преодолевая небольшие пороги из валунов. Вдоль ручья, лесом, а потом по английскому парку шла дорога к замку. По этой дороге лениво, точно бездельник-франт, чье время существует как бы вне стремительного движения остального мира, шагал Михал Экснер, тихо и фальшиво насвистывая под бормотание ручья.

Дорога тонула в тени. Лес казался бескрайним, парк был великолепен, луга душисты, деревья огромны и преисполнены достоинства, этакая безмолвная группа старых разряженных аристократов.

Вблизи замка дорога раздваивалась. Правое ее ответвление следовало течению ручья, левое поднималось на холм, очевидно к лестнице, ведущей во внутренний двор замка. Михал Экснер шагал вдоль ручья, но, пройдя несколько десятков метров, увидел слева уже знакомый ему луг с гротом, а прямо над собой — царящую над всем вокруг громаду замка. Он вернулся к развилке и начал внимательно изучать местность.

Вокруг разрослись боярышник и сирень, из них гигантскими колоннами вздымались столетние ели и лиственницы. Неподалеку от того места, где под крутым склоном находился грот, дорога пробиралась среди этих деревьев, некогда окаймлявших ее — теперь деревья разрослись и мешали движению.

Отсюда были видны остатки старых крепостных стен — каменных, замшелых свидетелей раннего средневековья. Замок, скрытый ветвями, находился где-то выше. Вокруг такой крепости положено виться во́ронам.

Во́ронов не было. На дороге сидела рыжая белка и дерзко глядела на Михала. Впрочем, она находилась в своих владениях.

Там, где кончался хвойный ковер, дорога зарастала травой, а в верхней части луга ее норовили заполонить кустарники.

Экснер остановился. Трава после сильных грозовых ливней давно высохла, только почва и хвоя еще сохранили немного влаги. Он обернулся, осмотрел купу старых деревьев, вернулся, побродил между ними, пока наконец не нашел нужное место: с краю, там, где начинался кустарник и луг, росла ель. Толстая, сантиметров семьдесят-восемьдесят в диаметре. С развилки она была не видна и могла спрятать не одного, а целую шайку бандитов, так что их бы никто не увидел даже в ясную ночь, тогда как силуэт человека, вышедшего из-за деревьев и ступившего на свободное пространство луга, был бы отчетливо виден на фоне неба и в облачный безлунный вечер. Михал Экснер остановился на этом самом месте. Спокойно присел на корточки, осматривая землю, потом прошел несколько шагов над гротом. Минуту-другую смотрел сквозь листву с высоты трех-четырех метров на площадку перед входом; потом он спустился вниз, обошел скопление валунов, переплетение ветвей, крапивы и сухих сучьев и выбрался к гроту. Там он уселся у входа на плоский камень и закурил, глядя в овальный черный зев.

И хотя недавно прошли ливни, влажную землю высушило солнце и затоптали подчиненные надпоручика Чарды, ясно был виден след от тела жертвы, которую волокли в ее временную могилу.

Солнце заходило, и парк дышал безнадежным одиночеством.

Докурив, Экснер тщательно придавил окурок и неторопливо спустился на дорогу к ручью.

Повернувшись спиной к солнцу, он не спеша зашагал вверх по течению, к загородному ресторану.

48

Лида облокотилась на раму открытого окна веранды, положив подбородок на ладонь. Увидела, как он идет по лесной дороге, и ей пришло в голову, что ему недостает лишь цветка в петлице, — тогда бы он стал воплощением безумных снов добропорядочной старой девы.

Он взглянул наверх:

— Добрый вечер.

Не меняя позы, не поднимая век, она сказала:

— Я размышляю…

— Но…

— Не отвлекайте меня. Я размышляю…

— В самом деле?

— Я размышляю, не слишком воспитанный товарищ капитан, увижу ли я вас когда-нибудь в помятом костюме и с жирным пятном на рукаве.

Он улыбнулся:

— Мама всегда учила меня, что надо ходить чисто одетым.

— Вас наверняка утомило расследование.

— Не расследование меня утомило, — возразил он почти сурово.

— А что же?

— Люди. Наверно, я имею на это право при моей профессии?

— Вам виднее, товарищ капитан, — Она широко раскрыла глаза и словно согрела и ресторан, и лес.

Он улыбнулся.

— Ну, как убийца, товарищ капитан?

— У меня все еще отпуск. Поэтому больше, чем он, гораздо больше, меня интересует Болеслав Рамбоусек.

49

Поручик Беранек захлопнул черный блокнот.

— Пока все, — сказал он довольно сухо.

Управляющий замком Властимил Калаб выглядел усталым, под глазами набрякли мешки. В горле у него пересохло. Его жена Вера во время разговора с Беранеком тоже утомленно сникла и, казалось, мечтала только об одном — уснуть и навсегда уйти из этого мира.

— Самое основное у нас уже есть. — Поручик Беранек с удовлетворением похлопал по блокноту. — Впрочем, следствие еще только началось. Вести его будет мой начальник. Кстати, — добавил он как бы между прочим, — не исключено, что он уже здесь. Я не видел его несколько часов.

Калаб устало вздохнул.

— Ни один… ваш сотрудник тут не появлялся.

Беранек, покачав головой, встал.

— Возможно, он не счел нужным представиться.

— Здесь не было никого, кроме руководителей двух групп, которым было отказано в экскурсии, — пояснила Калабова. — Никого из посторонних.

— Только… — начал было Калаб, но умолк под взглядом жены.

— Только? — спросил поручик Беранек с преувеличенной подозрительностью.

— А, — махнула она рукой, — какой-то невезучий ботаник.

— Невезучий? Почему?

— Утром он забрел в парк. А его задержали. И сразу отпустили. После обеда он хотел осмотреть замок, и опять ничего не вышло, разумеется. Немного посидел тут у нас. Он интересуется флорой парка. Вы наверняка уже знаете о нем.

— Конечно. Как он выглядит, этот ботаник?

— Спросите у вашего сотрудника в отделении, — отрезала Вера Калабова. — Не знаю, что в нем может броситься в глаза.

— Он в самом деле ничем особым не выделяется, — сказал Калаб ледяным тоном.

— Разве только тем, что пан доктор весьма элегантный, обходительный и тактичный человек, — добавила Калабова.

Поручик Беранек закашлялся.

— Простите… Н-да, тактичный… — Он еле совладал с приступом кашля. — Все в порядке, пани Калабова. В полном порядке, пан Калаб. В деликатности пана доктора… ботаника… я не сомневаюсь… — Он склонил голову. — Благодарю. И до свидания. Вероятно, излишне напоминать, что будет лучше, если вы пока не станете никому сообщать о нашем разговоре. Второе: замок временно закрыт для всех, кто здесь не работает.

50

— Доктор Яромир Медек, кандидат наук, историк искусства и искусствовед, а также реставратор, считает, что Болеслав Рамбоусек — гений, — сказала Лида Муршова. — То есть что он был гением, каких мало, — поправилась она.

— Доктор Медек…

— Доктор Медек каждые каникулы приезжает изучать местную галерею. Она огромна, там есть все, что угодно: копии, наброски, неопознанные подлинники и так далее. Классификация и описание всех произведений — дело его жизни. И вот несколько лет назад он случайно обнаружил здесь талантливого самородка — скульптора и художника, а точнее, слесаря и мастера на все руки Рамбоусека.

— Вы голодны?

— Да.

— Я тоже. Чем здесь кормят? Сейчас спросим.

Официант в белой куртке сказал, что может предложить сардельки с луком, сосиски или копченую колбасу с горчицей.

— Вот это выбор! — одобрительно воскликнул Экснер, а официант сохранил на лице сурово-презрительное выражение, так как воспринял эти слова как насмешку глупого пижона.

И в общем-то, был прав.

Они остановились на сардельках с луком.

— После жаркого дня холодный ужин не повредит, — с видом человека, отважившегося на геройство, провозгласил Экснер. — Что вы будете пить?

— Джин, — решило нежное создание. — С содовой. А вы, наверно, минеральную, как всегда.

— Как обычно, — ответил он скромно. — Но… Лида… Вы разрешите вас так называть?

— Конечно, товарищ капитан.

— Так вот, милая Лида, — сказал Экснер, провожая взглядом официанта, — не будем отвлекаться… Что вы думаете о Рамбоусеке?

— Незаурядный был старик, умелец, — начала Лида. — Он вырезал таких чудищ и рисовал такие поразительно бессмысленные картины, что люди диву давались. По-моему, он это делал только ради пана доктора, чтоб его потешить. Или потому, что знал: пану доктору это понравится. Я все время подозревала, что дедуля разыгрывает Медека, смеется над ним. В прошлом году мы как-то раз сидели у него в мастерской, разговаривали, пили вино — я, брат, доктор Медек, Калаб… Медек превозносил творчество Болеслава Рамбоусека, а дедуля поглядывал на меня поверх очков, как бы говоря: «Вот чешет языком, а?»

— Почему его убили?

— Это ваше дело — знать, почему убивают людей. Скорей всего, из-за денег, да?

— А они у него были?

— Почем я знаю?

В зале ресторана, у стойки, пили пиво, и запах солода доносился на веранду. Экснер и Лида по-прежнему сидели одни.

— Господи, — вздохнул он, — почему здесь такая пустыня?

— Раньше сюда приезжали из других городов, на экскурсию, поразвлечься. Теперь это уже никого не привлекает, а гостиницы тут нет…

Официант принес заказ. Он с радостью вышвырнул бы их, а не обслуживал — в такую даль поднос таскай, а доходу и не жди. Ему в голову не пришло спросить, достаточно ли им света, не желают ли они еще что-нибудь.

Михал Экснер покрутил носом и нехотя разломил черствый кусочек хлеба.

— Вы сами выбрали «Лесовну», — сказала она, с удовольствием отхлебнув джину. — Так что терпите, пан капитан.

— Я разговаривал с Пепой Коларжем…

— Да ну? И что он вам сказал?

— Что он этого не делал.

— И это правда.

— Дорогая, вы, видимо, знаете все на свете. Выкладывайте.

— Пепа — болван, у него не все дома, чокнутый он. Чего ради ему убивать Болеслава Рамбоусека?

— Из-за денег. Они ненавидели друг друга.

— Господи Иисусе! Тогда он оставил бы Рамбоусека на дороге. И тотчас пошел бы пьянствовать, хоть в ту же «Лесовну», и кричал бы, что разбил старикану башку.

— Вы так хорошо его знаете?

— Я видела его «в действии» несколько раз. Здесь да в городе. И эта, сожительница его, иногда приходила за ним. Сначала кричала на него, потом пила пиво, потом они снова ссорились, а под конец шли домой, поддерживая друг друга; иногда было слышно, как они кричат друг на друга и потрясающе бранятся. Потрясающе… То есть ужасно, если на то пошло. Вульгарно.

Он покачал головой.

— Грустно, да? — спросила она, но это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Люди бывают разные, — ответил капитан Экснер сухо. — Кстати, от кого вы узнали, что Рамбоусеку разбили голову?

— А я так сказала?

— Конечно.

— Просто почему-то такая мысль мелькнула.

— Иногда, Лида, как видно, у вас мелькают весьма примечательные мысли, — заключил он.

— Но я… — Она покраснела.

— Еще джину?

51

В открытую дверь запасника веяло теплом. Вечерело.

Доктор Яромир Медек и Эрих Мурш сидели за бокалами красного вина.

— Что-то у нее было на уме, — рассуждал искусствовед, — она вернула машину и исчезла. И словом не обмолвилась, куда и зачем.

— У нее всегда что-то на уме, — заявил Эрих, явно гордившийся своей лукавой сестрой.

— Я считаю, в наших краях сейчас небезопасно. В конце концов, ведь произошло убийство, и пока преступника не обнаружат…

Эрих мотнул головой.

— Здесь теперь как минимум десять вооруженных стражей закона…

— Да, но они же ползают по земле и по стенам, отыскивая отпечатки пальцев и бог знает что еще.

— Вряд ли это был сексуальный маньяк, — легкомысленно объявил Эрих Мурш. — Просто невозможно себе представить, что кто-то даже в абсолютной темноте мог принять Рамбоусека за женщину. Так что…

— И все равно, — возразил доктор Медек. — Все равно.

— Возможно, пан доктор, она пошла на рандеву, — рассудил Эрих Мурш, вероятно сознательно причиняя боль своему собеседнику.

— Бог мой, с кем? Здесь?! — ужаснулся доктор Медек. — Я всегда полагал, что в этом городке просто…

— Мужчин тут слоняется более чем достаточно, — заметил Эрих. Выпитый алкоголь (к которому он не был привычен) придал витиеватости его мыслям и слогу. — Особенно летом… Она ведь совершеннолетняя, пан доктор? — глубокомысленно спросил он и сам же решительно ответил: — Да!

— Конечно, — согласился доктор Медек, но в голосе его слышалась неуверенность. — Они найдут его?

— Кого?

— Убийцу.

— Наверняка, — уверенно брякнул Эрих Мурш и вдруг осекся.

— Что такое?

— Вы заметили, пан доктор, того типа, с которым разговаривала Лида? Сегодня. У пруда. На том берегу… Он еще разговаривал с ней, сидя на корточках, и едва-едва не кувырнулся в воду?

— Я видел, что она с кем-то говорит. Это был молодой человек. Вероятно. Судя по одежде. Я был без очков… Разумеется, я заметил.

— Молодой человек, — Эрих Мурш усмехнулся, — допустим. Он мне кое-кого напомнил, хоть я и видел его издалека…

— В самом деле? — поинтересовался доктор Медек вполне учтиво.

Эрих Мурш молчал и облизывал губы, словно желая, чтоб на них не осталось и следа вина.

— Не завидую я убийце… нашего… Рамбоусека, — медленно проговорил он.

— Да, Эрих, разумеется, только я что-то не понимаю тебя. Ты думаешь, что твоя сестра и этот человек…

— Да нет. А может, да? — засмеялся студент. Он взял бутылку и долил наполовину опорожненные бокалы. — Ваше здоровье, пан доктор.

Они выпили до дна. И Эрих снова налил.

— Я не понимаю тебя, Эрих. Сейчас не понимаю тебя, ей-богу.

— Какая разница, пан доктор? Иногда я сам себя не понимаю. А я один. Один. Совсем один. Я знаю, вы любите мою сестру…

— Конечно. Она очень милая девушка и…

— Она дерзка. И упряма. Всегда поставит на своем.

— Я опасался, что именно сегодня… в это время, здесь…

— Так вот, пан доктор, — заявил Эрих Мурш почти весело, — по-моему, вы можете быть совершенно спокойны. Сегодня вечером она в безопасности.

— Ты уверен?

Эрих Мурш покачал головой, все еще удивляясь.

— Ну и чертенок… В чем она была, когда приехала? В юбке с разрезом, да? И блузка вроде балахона, да?

— Да, а какое это…

Эрих Мурш улыбнулся:

— Вот чертенок! Но она в безопасности, — повторил он удовлетворенно.

52

У пана Прушека, пока он говорил, на тощей шее все время двигался кадык.

— Уважаемая, — тянул он, почесывая морщинистый лоб, а глаза его жадно следили за доктором Медеком, наливавшим коньяк, — вы великолепная хозяйка. — Он поспешно взял веснушчатой рукой вилку и стал накладывать на тарелку ветчину и салями.

Медека охватило желание ударить по этой руке.

— В этих условиях — мы ведь снимаем квартиру — мы стараемся делать все, что в наших силах, — засмеялась Медекова. — Здесь прекрасно, я так люблю ездить сюда.

Доктору Медеку хотелось высыпать ей за декольте маринованные грибы, которые она принялась жадно поглощать, вечно голодная в своем безумном страхе располнеть, хотя ей это никогда, сколько он ее помнил, не грозило.

— Пардон. — Прушек наконец вспомнил, что он тоже человек воспитанный. — Что вам положить, мадам?

— Благодарю. Знаете, стоит мне несколько дней есть нормально, и я моментально толстею. Правда, Яромир?

Доктор Медек с усмешкой кивнул: сколько он ее знал — то есть добрых пятнадцать лет, — она всегда гремела костями.

Желание избавиться от нее было мучительно и неотступно.

— Пан Прушек, — сказал он, — я не совсем уверен, заключим ли мы сделку. — Он попытался засмеяться, но не сумел. — Жена везла вас сюда в такую даль…

— Поездка была очень приятная, — ответил ловкий торговец. — У меня уже все подготовлено. Сегодня на продаже таких вещей не прогадаешь. А по старой дружбе я вас заверяю, что в моих руках…

Медек перебил его:

— Все понятно. Только я сомневаюсь, не преждевременна ли эта продажа… а может быть, и излишня, — добавил он после недолгого размышления.

— Яромир, ты же знаешь… — начала она.

Лиса Прушек счел это заранее условленной игрой и спокойно поглощал влашский салат.

— Я повторяю, — произнес доктор Медек, несколько повысив голос, — что мы должны изменить решение сейчас, именно сейчас!

— Я была здесь вчера, а пан Прушек столь любезно приехал сюда и…

Прушек поднял руки, и немного салата упало с его губ на тарелку.

— Ну конечно, — бормотал он с набитым ртом, копаясь свободной рукой в портфеле. — Вот список и цены. Прошу вас, взгляните.

Медек взял бумагу и углубился в ее изучение. В сущности, это был список самых ценных и самых дорогих его сердцу картин. Автор, название, проставленная карандашом цена.

Медек наморщил лоб и, казалось, сосредоточился. Сощурил глаза, но видел лишь разноцветные круги, а между ними — прыгающий кадык.

Он отложил бумагу.

— Гм… Осенью, пан Прушек, я приеду в Прагу. Тогда мы наверняка договоримся.

Прушек от удивления закашлялся, и Медекова решительно схватила бумагу.

— Предварительно я дала согласие.

— Предварительно. Разумеется, — сказал Медек, — предварительно.

— Вы считаете, — наконец выдавил из себя Прушек, — мое предложение неприемлемым, а цены недостаточно джентльменскими?

— О нет, даже чрезмерно джентльменскими, — ответил доктор Медек. — Не сомневайтесь.

Пани Медекова схватила рюмку с коньяком и выпила ее одним духом.

— Послушай, — обратился к ней доктор Медек, — ты ведь поведешь машину, верно?

— Одна рюмка коньяку… К тому же я еще поем. Дело решенное, в общем, мы согласны. — Она под столом пнула Медека так, что тот стиснул зубы от боли. — Мы можем подписать бумаги, а потом часок просто посидим поболтаем.

Прушек сложился пополам над портфелем и достал бумаги.

Она поставила свою подпись ручкой с золотым пером.

Положила бумаги перед доктором Яромиром Медеком, сунула ему ручку и красным ногтем точно указала, где ему подписаться.

Он сделал это будто во сне.

Потом взял бутылку с коньяком…

53

В зарослях тростника на пруду лягушки не квакали, а орали. В аллее было темно, на старой мельнице светилось, ничего не освещая, словно светлячок, окно.

К стволу одного из каштанов, слегка нависших над водой, прислонилась девушка в майке, худенькая, узкоплечая. Она обнимала длинноволосого юношу.

Дерево было полно понимания, а листва его ласково шумела.

Юноша и девушка очень долго молчали. Очень долго.

— Пойдем, — наконец зашептала она. — Ужасно темно. И ужасно поздно.

— Еще минутку… Мы же в два счета будем дома… У меня есть ключ от ворот.

— Нам нельзя через парк, Мартин.

— Почему? Спокойно пройдем. Они наверняка у Рамбоусека. Ну до чего дотошные… — продолжал длинноволосый Мартин Калаб. — Притащили прожекторы и елозили под его окнами…

— Я боюсь…

— Чего?

— Ты же знаешь…

Он помолчал. А потом сказал уверенно, тоном храбреца:

— Не станет же он стоять там теперь, поджидая прохожих.

— Кто знает… И… Мне страшно… Ведь мы его видели… Мы же видели его!

— Да, наверно, это был он… Но он был далеко. И он нас не видел.

— Пойдем домой. Мне и тут страшно.

Он проглотил слюну. И невольно оглянулся.

Да, Мартин был рад, что не надо идти через парк.

54

Медек проводил Прушека и жену до калитки и там простился с ними. На небе сияли звезды, а сад освещало окно музыкального салона пани Шустровой.

Окно было открыто, Марта играла Шумана.

Он сходил наверх за коньяком, потом сел на скамейку в кустах можжевельника.

Высоко в небе гудел самолет, пронося между звездами свои красные и зеленые огни. Желтое сияние падало из окна на кусты роз, а тут еще этот Шуман.

У доктора Медека заблестели глаза.

Прошло какое-то время, минут двадцать-тридцать, а то и час. Шустрова доиграла, и теперь уже светилось только его окно, в мансарде.

В доме слышались шаги Марты, она что-то сказала, Вспыхнула лампочка над входом, осветив дорожку, уголок со скамейкой среди можжевельника и лысину доктора Медека.

Марта вышла на крыльцо.

— Пан доктор, — позвала она и тут же увидела его. — Пан доктор! Вы меня напугали! Что вы тут делаете, ведь простудитесь!

Медек молча показал на бутылку перед собой.

— Уже холодно, пан доктор. Я думала, ваша супруга останется до завтра.

— Она приезжала провернуть одно дельце. — Медек постарался сказать это как можно небрежней.

— Правда? — Марта села на скамейку. — Вы ведь никогда не пьете…

— Ну, это явное преувеличение…

— Почти никогда, пан доктор. Ведь я знаю вас уже столько лет, — мягко произнесла пани Шустрова.

Это растрогало его.

— Вы прекрасно играли…

— Я играю почти каждый день, — улыбнулась она и вздохнула.

— Да, но сегодня… Сегодня я услышал вас по-настоящему, — расчувствовался доктор Медек. — Возможно, этот вечер и звезды…

— Да, — ответила она, играя массивным кольцом с огромным зеленым камнем. — Вы уже столько лет живете у меня. Может быть… может быть, вы на меня сердитесь? За то, что я дружна с людьми, которые вам не по душе.

— Нет, нет, что вы, пани учительница. О ком вы, простите?

— Я знаю, вы не любите Войтеха. Войтеха Матейку.

Медек махнул рукой.

— Да нет! Что вы!

— Не оправдывайтесь. Не любите вы его, я знаю. И он вас тоже. Да-да…

— Вы ошибаетесь, пани учительница, — сказал доктор Медек мягко, под влиянием очередного приступа сентиментальности. — Я просто не принимаю его всерьез. Матейка об этом знает. Это он ненавидит меня.

Шустрова засмеялась.

— Тут нет ничего смешного, — возразил Медек.

Она покачала головой:

— Вы ошибаетесь, пан доктор, потому что Войтех… боже мой, да Войтех просто не способен ненавидеть! Он хороший человек. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поверьте мне.

Доктор Медек закивал лысиной — ему не хотелось спорить.

— Вы знаете его много лет, вероятна, вы правы. Но в остальном… Я стараюсь, чтоб у вас не возникло впечатления, будто я вам навязываюсь. Потому что мне у вас очень хорошо.

— Я знаю, у вас затруднения, — сказала она ласково. — Это, конечно, не мое дело…

— Затруднения, — засмеялся доктор Медек. — Они у меня уже много лет, пани учительница. А какие — вы легко можете угадать.

Марта невольно положила руку ему на плечо.

— Вы не выпьете со мной чашечку кофе, пан доктор?

Доктор Медек грустно кивнул, он уже довольно сильно опьянел.

— С радостью, милостивая пани…

55

Квартира и мастерская Болеслава Рамбоусека были освещены мощными лампами — они углубляли тени, а на освещенных местах бесстыдно обнажали потертости, ветхость и пыль, свежесть красок и структуру материала.

Поручик Беранек остановился в дверях, оглядываясь по сторонам. Четверо сотрудников работали с усердием пчел. Надпоручик Влчек сидел за обеденным столом, включив старую канцелярскую настольную лампу, которую он, видимо, где-то нашел, и копался в своих бумагах, что-то писал и, пользуясь школьным угольником, чертил планы.

— Привет, — сказал вполголоса Беранек. — Окна готовы?

— Ага.

Поручик выглянул в окно. По стене вокруг окна вился плющ. Под окном он был оборван, видны были следы, оставленные лестницей.

— Я был внизу, — заметил Беранек, — кто-то приставлял сюда лестницу.

— Кто-то влез сюда через окно, — отозвался Влчек, взглянув на него поверх бумаг.

— И что-то искал…

— Столь усердно, что превратил уютную комнату черт-те во что. Прямо светопреставление. Капитан не появился?

— В канцелярии, которая заодно служит и кассой, участвовал в теплой дружеской беседе и пил вино с местными гражданами и женой управляющего молодой человек, похожий на него как две капли воды.

— Ему не уйти, — сказал Влчек с ожесточением.

— Не уйти. Как у вас подвигается дело?

— Готова кухонька и столовая. — Влчек обвел рукой комнату. — Но это только начало. Проторчим тут до первых петухов и то, наверно, не уложимся.

— Что-нибудь интересное?

— Здесь есть все, что угодно. От старого фотоальбома и коллекции монет, не имеющей большой ценности, до чашки мейсенского фарфора с отбитой ручкой. Однако здесь нет одного — денег, денег, которые имеют сейчас хождение.

— Небось лежат в сберкассе.

Подпоручик Влчек указал пальцем на дальний край стола, куда не падал свет лампы. Беранек подошел туда: две сберкнижки. Одна старая, еще времен войны, с небольшим срочным вкладом, вторая новая; на нее два года назад было положено пять тысяч, других записей там не было; Беранек заметил, что такие сберкнижки заводят на предприятиях, и Влчек с ним согласился.

— Да, видимо, так. А при нем — если я хорошо помню то, что сказал надпоручик Чар да, — не было ни кошелька, ни единой монетки.

Беранек кивнул.

— Имеет смысл пройти вниз? — спросил Влчек.

— Не имеет. Разве что утром, проветрить легкие. Был дождь. И за эти дни там прошло самое меньшее две сотни людей.

— А под окнами?

— Человек двадцать. Тропинка под окнами огибает замок и ведет к костелу, в сад возле площади. Когда замок вечером закрыт, желающие пройти в нижнюю часть парка идут по этой тропинке. Так ближе, чем мимо пруда.

— Да кому это надо?

— С наступлением вечера желающие находятся. И видимо, их не так уж мало.

— Что ты собираешься делать?

— Подожду его в гостинице. Ведь придет же он когда-нибудь.

56

Красное солнце садилось за деревьями, заливая все багровым светом, и казалось, будто этот свет жарко согревает небо и землю, деревья и здание старого ресторана, потому что парило, лес благоухал.

— Будет дождь, — заметил капитан Экснер. — В такие вечера мой дедушка всегда говорил: жди дождя. И оказывался прав.

— Дедушка ваш метеоролог?

— Нет. Он работал от случая к случаю. Большей частью сидел без работы. Кстати, здесь всегда так пусто и неприветливо?

— Только по вторникам. В среду танцы, в четверг и в пятницу тоже довольно оживленно, а в субботу и воскресенье не протолкнуться. Сюда приезжают отдыхать даже из Мезиборжи: собирать грибы в окрестностях, купаться в пруду — вон там, надо только немного пройти вверх по ручью.

Потому-то здесь так сыро, подумал Экснер.

— Мне, видимо, придется, — произнес он с легкой грустью, — допросить вас.

— Господи боже, товарищ капитан, да вы же этим и занимаетесь, разве нет?

Он покачал головой.

— Пока что нет. Пока мы просто беседуем. У меня ведь отпуск, пока еще отпуск. Видимо, ночью я узнаю, что он кончился. Так что, я считаю, сейчас имею право просто поболтать.

— Ладно уж, допрашивайте, товарищ капитан, лишь бы нам поймать эту рыбку, как говорит наш пан Гарпишек.

— Гарпишек?

— Сосед из дома напротив, который выращивает розы. Однажды вы несли от него целый букет. Огородами.

— Знаете, что я о вас думаю, Лида?

— Понятия не имею.

— Что вы змея.

Девушка довольно засмеялась.

— Возможно. А знаете, чего бы я хотела?

— Знаю.

От удивления она широко раскрыла глаза.

— Да ну! Чего же?

— Чтобы об окончании отпуска я узнал совсем под утро.

— И вам не стыдно?

— Стыдно, — заявил он, поднял бокал, посмотрел в глаза, где синевы с избытком хватило бы на пяток картин маэстро Шпалы, и сказал: — Это судьба. Ты же не торопишься.

Она допила свой джин и улыбнулась:

— Пожалуй, нет… мой капитан…

57

— Куда мы поедем? — спросила она, когда они сели в машину.

— В какое-нибудь необитаемое место, которое ты мне посоветуешь.

— Там будет страшно.

— Вот и хорошо, — заметил Экснер, включил зажигание и тронул машину с места.

Черно-серая стена леса в лучах фар засветилась зелеными и коричневыми красками.

Девушка с довольным видом расположилась на черном кожаном сиденье.

— На главной дороге — вправо.

— Зачем ты приезжала в субботу в Опольну?

— К брату. Ну и купаться. А вечером потанцевать.

— С братом.

— И с доктором Медеком.

— Минутку, — перебил он, — теперь вправо?

— Да. И мы сидели там до одинна…

— Сначала, — вздохнул он. — С утра…

— Утром в субботу я встала и вычистила зубы, потом умылась и стала размышлять…

— Без деталей.

— Я размышляла о том, что надеть и какая будет…

— Черт возьми, уважаемая, — перебил капитан Экснер спокойно, — к делу: отъезд, приезд и так далее…

— Господи, зачем так подробно? Я под подозрением?

— Разумеется.

— Тогда почему ты тащишь меня в лес, а не в тюрьму?

— Потому что у меня еще отпуск.

— Вот оно что. Я отправилась из Мезиборжи в десять, около десяти, автостопом, меня подвез пан Кртичка, телевизионный мастер. Галантно доставил к самому замку. Встречаются еще галантные мужчины, — заметила она.

— В это верят лишь избранные, кого господь наделил…

— Чем?

— Красотой и дерзостью. Продолжай.

— Я зашла к брату в запасник поздороваться. Вскоре явился доктор Медек, который, безусловно, глазел на улицу из галереи в другом крыле и видел, как я приехала. Мы выпили кофе, а потом я пошла купаться.

— Одна?

— С братом. Потому что суббота у него выходной день.

— Что же тогда он делает в субботу в Опольне? Что делает в субботу в Опольне доктор Медек, которому следовало бы уехать в Прагу или… словом, домой.

— Он из Праги.

— Что же тогда они оба делали в старом замке?

— Брат работает не по обязанности, а из любви к делу, и…

— Да ну!

— Серьезно, Михал. Ну что дома? Как будто ты не знаешь. Мама вечно в заботах, дедушка совсем выжил из ума, бабушка умирает от тоски, тетя — старая дева. А здесь ему интересно. И здесь он готовится к экзаменам. А пан доктор Медек… — Она прижала пальцами кончик носа и слегка его помяла. — Пожалуй, и не знаю…

— Как это «и»?

— Я даю показания. И не могу говорить о своих домыслах. А тем более повторять сплетни.

— Я хочу слышать сплетни.

— Что ж… Доктор Медек женат. И у него, видимо, какие-то неприятности… или что-то в этом роде. Просто его не тянет домой. Да и сюда к нему редко кто приезжает. И собственно, он в Опольне по служебным делам. Каждый год, месяц-два. У него много работы.

— Лжешь, — сказал капитан Экснер сухо. — Ясно как день.

— Серьезно, Михал. Серьезно. Дело в том…

— Видишь ли, — продолжал капитан, — бывают такие минуты, когда ты, вероятно, ужасно лжешь. Ибо суть в том, что пан доктор влюбился в тебя, причем еще в позапрошлом году.

Она прямо подскочила.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — ответил он небрежно.

— Только я с ним…

— Ты делаешь его шутом…

— Нет, — мягко возразила она. — Не делаю.

— Хорошо. Ты пошла купаться. До обеда, после обеда. Без обеда. Под вечер за вами пришел доктор Медек, и вы пошли на ужин. За который платил он. Куда?

— В погребок при замке, — ответила она с лицемерной покорностью.

— Почему вы не остались танцевать в погребке, а поплелись в «Лесовну»?

— Потому что в «Лесовне» забавнее.

— Вы видели или встречали Рамбоусека?

— Я — нет. Я видела его только вечером в «Лесовне». Когда мы пришли, он уже был там.

— С кем?

Она запнулась.

— Да, интересно… Смотри-ка… а мне бы и в голову не пришло…

— Что такое?

— Он сидел не один…

— Что в этом удивительного?

— Да… Погоди… Теперь надо повернуть направо… И помедленней.

Они выехали на старую пыльную дорогу, которая вилась среди высоких елей, поднимаясь серпантином. Из-под колес летела красноватая щебенка.

— Удивительно, — сказала она задумчиво, с видимым напряжением, — обычно он сидел один, пил вино и наблюдал за суетой вокруг. А в эту субботу…

— Что в эту субботу?

— В субботу, — ответила она медленно, — с ним за столом сидели… за столом, где он всегда сидел один, — это такой маленький столик в углу у стойки… В субботу с ним были двое парней.

— Что за парни?

— В том-то и дело…

— В чем?

— Двое совсем чужих парней…

58

Ресторан в гостинице «Рыхта» шумел по-вечернему оживленно. Старший официант Карлик отдыхал, лишь выписывая счета. За стойкой стоял бармен, между столиками порхала официантка в черной мини-юбке, ее брат в белой рубашке разносил пиво. Пан Карлик слегка «поболел» возле двух столиков, где играли в карты, по-свойски обменялся словечком-другим с завсегдатаями. В оба присматривал за двумя столиками, где собрались студенты и ребята, которые летом, пока продавщица была в отпуске, работали в молочной.

Все шло гладко, пан Карлик мог не волноваться. При появлении поручика Беранека он слегка выпрямился. Беранек подошел к стойке, взял кружку пива и стал ждать, когда подойдет пан Карлик. Ждал он долго, но все же дождался.

— Пан метрдотель, можно вас на минутку?

— Вам счет? Пан бармен, будьте любезны…

— Да нет, я бы хотел… запасной ключ от номера коллеги. Он вернется, скорей всего, поздно, а ключ, наверно, взял с собой.

— Ничем не могу вам помочь, простите. Запасной ключ…

— Ключ у вас есть, но…

— К сожалению, это запрещено. У нас только по два ключа от каждого номера, и если один потеряется…

— Не потеряется. Я пойду туда и останусь до утра. И ужинать буду там.

— Простите, мы…

— Ключ! — коротко оборвал его Беранек и одним духом допил пиво. — И скажите в кухне, чтобы мне приготовили большую порцию холодного мясного ассорти. И две бутылки пива.

Пан Карлик возмущенно отвернулся.

— Пожалуйста. Как будет угодно. Вы подождете здесь, ваше благородие?

— Подожду.

Старший официант приоткрыл дверь в кухню и громко сказал:

— Двойную порцию ассорти!

59

Светофор у шлагбаума мигал синим светом, шоссе у железнодорожного переезда неподалеку от станции Опольна было пустынно, но предупредительный сигнал с тупым упорством вспыхивал всю ночь.

Прошел дизель-поезд — один-единственный вагон.

На станции, где перед платформой стоял дежурный — старик с пышными седыми усами, — вагон остановился.

Дежурный отдал честь, как во времена наших дедов, — теперь такое увидишь только в кино.

На платформу вышел одинокий пассажир — женщина в костюме, с сумочкой через плечо и небольшим саквояжем в руке.

Дежурный замахал зеленым фонарем.

Поезд тронулся.

— Добрый вечер, пан Вондрачек, — поздоровалась женщина тихо. Она остановилась перед дежурным, под мощным фонарем, так, чтобы он видел ее лицо. — Вы еще работаете?

Старик приоткрыл рот, усиленно размышляя. Долго смотрел на нее, потом покачал головой.

— Не могу вспомнить, пани… Никак не могу. Вот это, — он кивнул на освещенное окно канцелярии, — у меня всегда в полном порядке, а память, пани, память на людей уже не та.

— Рамбоусекова. Да, пан Вондрачек… Рамбоусекова…

— Анна. Да. Анна Рамбоусекова, урожденная Гола, отец работал на сахарном заводе, а жили вы… — Он запнулся. — Простите старика. Далекое прошлое мне ближе, чем то, что случилось вчера. — Вондрачек выпрямился (он принадлежал к тому поколению, которое форма обязывала быть подтянутым и учтивым) и слегка склонился перед ней. — Позвольте выразить вам соболезнование. Бедняга. — Он сердечно и крепко пожал ей руку. — Бедняга.

— Благодарю, пан Вондрачек, Хотя мы столько лет жили врозь, а все же… — вздохнула она.

— О покойных ничего, кроме хорошего, пани Рамбоусекова. Но с Болеславом ни одна женщина не выдержала бы. И все же такого конца он не заслужил, — печально сказал пан Вондрачек. — Прямо страсть, что нынче творится. Уже и до нас дошло.

— Мне ничего не сказали, пан Вондрачек. Только что он… умер… А мне надо, мол, немедленно приехать сюда и явиться в отделение.

— В самом деле ничего не сказали?

Она покачала головой.

Вондрачек наклонился к ней и вполголоса сказал:

— Лучше уж… я вам скажу… чем они. Убили его. В парке. Тело нашли сегодня утром.

— Убили?

Он опустил глаза и прошептал:

— Зверски убили.

— Это, наверно… ведь… а кто… — растерянно выдавила она.

Он покачал головой:

— Еще неизвестно. Наверно, потому вас и вызвали.

— Что ж, спасибо вам, пан Вондрачек.

— За печальные вести благодарить не положено, пани Рамбоусекова. Желаю вам доброго пути.

— До свидания, пан Вондрачек… — Она помолчала. — Можно мне от вас позвонить? Пану Матейке. Хочу встретиться с ним, прежде чем пойду туда…

— Конечно. Звоните. Обстоятельства и впрямь исключительные.

Он пригласил ее в дежурку, сам нашел в телефонном справочнике нужный номер, набрал, передал ей. трубку.

— Войтех Матейка? — спросила она. — Да? Говорит Рамбоусекова. Анна. Да, Аничка… Нет, я звоню из Опольны. Со станции… Пан Вондрачек мне все сказал… Нет, только самое главное. Меня вызвали сюда. Пришли после обеда и… Что он умер. Я хотела с кем-нибудь — лучше с тобой — посоветоваться, прежде чем идти к ним… Да. Да. Нет, не надо меня встречать. Дорогу я помню. И багажа у меня нет. До свидания. — Она положила трубку, — Спасибо вам, пан Вондрачек. И спокойной ночи.

Рамбоусекова вышла на площадь перед станцией. Кругом расстилались поля. Опольна была скрыта холмом.

Тихо, нигде ни души.

Она пошла знакомой тропинкой к шоссе.

Вслед ей мигал синий огонек у шлагбаума.

60

— Теперь налево! — крикнула Лида. — На лесную дорогу.

Экснер резко крутанул руль и въехал на деревянный мостик. Подгнившие балки затрещали.

— Еще немного дальше. Вон к тем сросшимся деревьям. Это буки, — поучительно сказала она. — Там есть прогалина и можно развернуться.

Ровная, поросшая травой дорога разделилась возле буков надвое. Там-то и была небольшая прогалина. Он развернул машину, остановился и погасил фары. И тотчас их обступила неимоверно жуткая тьма.

Она тихо вздохнула.

— Что такое? — спросил капитан Экснер.

— Тебе не кажется, что ночь до ужаса черная?

— Кажется… — Он помолчал и добавил: — Ну и дела…

— А что такое?

— Она еще спрашивает! — воскликнул он. — Не прошло и двух часов, как ты заговорила о том, что, собственно, тут самое важное.

— О том, что темно? — спросила она невинно.

— И об этом тоже. Я готов прямо задушить тебя!

— Не посмеешь.

— Посмею.

— Не посмеешь. Ты страж закона.

— Я в отпуске.

— Сначала выслушай меня, — сказала она, подчеркнуто мягко, по-женски, — а потом уж начинай. Что я сказала такого важного?

— Что в субботу вечером Рамбоусек сидел с двумя неизвестными парнями. Они и вправду неизвестные?

— Конечно. Вероятно, из Праги.

— Что значит «вероятно»?

— Когда мы шли ужинать, на стоянке перед погребком стояла машина с пражским номером.

— Гениально. Откуда ты знаешь, что это была их машина?

— Это могла быть их машина, — с ударением сказала Лида. — Факт, товарищ капитан, совсем не удивительный, потому что у Рамбоусека довольно часто бывали посторонние. Время от времени о нем писали, и не только наш доктор Медек; время от времени у него были выставки. Время от времени эти его чудища отправлялись за границу. И уже не время от времени, а регулярно он эти свои чудища и картины продавал. Так что действительным членам Союза художников из самых разных уголков нашей родины впору было локти кусать от зависти. Рамбоусек ведь был необразованный, самоучка и дилетант, сапожник по профессии.

Долго стояла тишина.

— Они ушли вместе?

— Нет. Те двое ушли раньше. И даже очень скоро. Потом он остался, наверно, один.

— Любопытно…

— Что именно?

— Как ты все замечаешь…

— Между прочим… Между прочим один из них… на нем была очень хорошенькая джинсовая куртка.

— Только куртка.

— Ага… куртка… — Она тихо вскрикнула. — Не душить, капитан!.. Волосы у тебя, между прочим, намного красивее.

Долго стояла тишина.

— Я думаю, — сказал он рассудительно, — мы уедем не так уж скоро. Поэтому мне нет смысла оставаться за рулем.

61

Доктор Чернох и Марта Шустрова, как обычно, шли через площадь. Камил Чернох жил в большом многоквартирном доме за бензоколонкой, Шустрова — в скромном особнячке неподалеку от площади.

Чернох взял за правило провожать Марту, тем самым минут на пять-десять удлиняя себе прогулку.

Художник не сводил с них глаз, пока они шли через площадь, залитую ярким синеватым светом и совершенно пустынную.

Из тени деревьев в сквере у памятника павшим вышла какая-то женщина и решительно направилась к Войтеху Матейке.

На миг ее осветили фары машины, которая подъехала к площади с шоссе от Мезиборжи.

И женщина, и Матейка невольно отвернулись.

Водитель включил ближний свет, обогнул площадь и свернул в улочку, ведущую к замку. Машина миновала костел и остановилась у ажурной решетки главных ворот замка; уличный фонарь в этом месте заслоняли кроны растущих на маленькой площади лип.

Запоздалый водитель, доктор Гаусер, огляделся и закурил сигарету.

— Никого нет, — сказал он.

— Почему, — отозвался с заднего сиденья женский голос, — почему мы должны корчить из себя идиотов, если собираемся в кино? Почему мы должны ездить в кино за десятки километров?

— Потому, — ответил он грустно, — что мы маленькие люди в маленьком городе, где тысячи глаз.

Ольга Домкаржова осторожно приоткрыла заднюю дверцу и, согнувшись, стала вылезать из машины. Вдруг она замерла и тихо вскрикнула.

— Что такое?

— Смотри-ка… Вон там…

— Где?

— На углу. Где дикий виноград.

Он вытянул шею.

— А-а. Это пан Штрунц, спит стоя.

Она вздохнула:

— Сумасшедший дом, да и только. Завтра придешь?

— Конечно.

Она проскользнула в ворота, которые открылись на удивление легко и бесшумно. И исчезла в тени стены, увитой плющом.

Доктор Гаусер наклонился и захлопнул дверцу.

Темная фигура на фоне зарослей дикого винограда шевельнулась.

А машина тронулась и проехала мимо.

Фигура покачнулась и погрозила кулаками вслед машине.

— Здесь теперь творятся странные вещи, — слышалось бормотание. — Но я, — человек ударил себя кулаками в грудь, — не боюсь ничего.

62

В мастерской была полутьма, горел один лишь высокий торшер с пожелтевшим абажуром из пергаментной бумаги. Окно было открыто.

Войтех Матейка сидел на круглом вращающемся табурете перед роялем, сложив руки между коленей и наклонив голову. Лысина его поблескивала в свете лампы. Он смотрел на ковер, на мыски своих ботинок.

— Я не понимаю, пани Рамбоусекова…

— В былые времена, Войта, мы были на «ты»!

— Да-да. Мы не виделись лет двадцать, а то и больше. Художник взмахнул руками. — Тебе не надо было идти ко мне, — сказал он недовольно. — Ни с того ни с сего, ночью.

— Ты с детства был его другом, моим другом. Чего ты боишься?

— Идет расследование… Мы все, понимаешь, все под подозрением. Ты поступила опрометчиво. Мы могли бы встретиться завтра утром.

— Так бы и сказал. Я пришла бы завтра.

— Не мог я тебе этого сказать.

Рамбоусекова сидела в кресле у окна, в тени.

Когда она наклонилась, рыжеватые волосы матово блеснули. В зеленом костюме она выглядела моложе своих лет. Довольно полная, глаза небольшие, запавшие, лицо слишком плоское, чтобы казаться красивым.

— Я пришла с тобой посоветоваться… — С минуту она молчала. Потом сказала: — Пойду, пожалуй. После такой встречи…

— Зря обижаешься. Я сварю тебе кофе…

— Лучше бы рюмку коньяку.

— Сейчас.

Он достал из старого шкафчика початую бутылку, две рюмки и налил. Поставил все на серебряный подносик и подал Рамбоусековой. Придвинул свое кресло поближе. Поднял рюмку:

— За встречу… И помянем его…

Она помедлила. Потом выпила залпом.

Он налил ей еще. И себе тоже.

— Сегодня ко мне приходили… Под вечер.

— Куда, кто?

— Домой, на квартиру. Я по-прежнему живу в Градеце, работаю на почте. Ко мне приходили из милиции. Не знаю кто, он представился, да я забыла, в форме такой, только я в званиях не разбираюсь. Извинился, спросил, я ли жена Болеслава Рамбоусека из Опольны. Я подтвердила и сказала, что мы уже больше двадцати лет живем врозь и за все это время я его не видела. Даже не встречалась с ним ни разу. Он поинтересовался, разведены ли мы. Нет, говорю. Мы как-то забыли об этом. Он сообщил, что мой муж внезапно скончался и я должна немедленно ехать в Опольну в отделение общественной безопасности. Я спросила, как Рамбоусек умер и вообще. Он ничего не знал. Или не хотел сказать. Ну я и поехала.

— Ужасно, — вздохнул Матейка и покачал головой.

— Что ужасно? — недоуменно спросила она. — Наверное, этот человек в самом деле не знал. В конце концов, он, может быть, ожидал слез, истерики или обморока и, наверно, обрадовался, что я говорила с ним по-деловому. Я обещала выехать первым же поездом или автобусом. Он поблагодарил и ушел. Первый поезд идет около шести. Здесь на станции все еще работает старый Вондрачек. Он мне и рассказал обо всем, и выразил соболезнование.

— Надо было сразу идти в отделение. Если за тобой следят… Вондрачек тебе все сказал? Как это случилось, как его нашли…

— Только то, что его нашли в парке и что он… В общем… Я не очень хорошо себя чувствую, Войтех…

— Ничего удивительного… Такой ужас. Я провожу тебя.

— Дело не в этом. Я дойду сама. Мне тут ни к кому не хотелось идти. Столько лет прошло, с тех пор как я последний раз была в Опольне. Камил Чернох вечно лез с нравоучениями, тронутый он. И всегда был такой. А ты старый добряк. Потому я и пошла прямо к тебе. Посоветоваться хотела.

— Господи Иисусе! О чем? О наследстве? — невесело засмеялся он. — Тут уж скорее с нотариусом надо…

— Нет. У меня есть сын. Ты знаешь.

— Знаю. Ему теперь двадцать два — двадцать три…

— Двадцать пять. Он женат, прописан у меня, а уже четыре года после женитьбы живет на Шпичаке, работает поваром. Ему там дали квартиру, живет с женой и ребенком. От меня не выписался, как обычно и делают, на всякий случай. С отцом, со Славой; он не общался…

Она помолчала.

— Ну и что?

— По-моему, в субботу он приезжал сюда.

Войтех Матейка побледнел.

63

Он подлил коньяку. Рука у него заметно дрожала.

— Зачем ты говоришь все это мне? Что ты, собственно, думаешь? Как тебе вообще могло прийти в голову: твой сын, его сын… Просто…

— Да, просто.

— На такое нужна серьезная причина. Не свихнулся же он. Твой сын что, сумасшедший?

— Нет, почему. Только как подумаю, что это он, у меня прямо ноги подкашиваются. Нет, нет, он не мог этого сделать. Но они же узнают, он был здесь. А если никого другого не найдут, начнут следствие. Вот и впутают парня.

— Разве твой сын и Рамбоусек встречались?

— Вот именно. В том-то и дело. За последние три года они виделись несколько раз. Сын приезжал к нему. Сюда.

Войтех Матейка присвистнул!

— Я и не знал…

— Иногда о Славе писали в газетах. Вот мы и подумали, что у него завелись деньги. Много денег. Мне он высылал алименты, пару сотен. А парнишка, когда служил в армии, несколько раз ездил к отцу. Из-за денег. Другим солдатам, как он говорил, отцы малость подбрасывали.

— И Славек давал?

— Немного.

— Может, у него в самом деле не было денег. Люди иной раз наговорят… — сказал Матейка.

— Я не больно-то в этом понимаю. Ну а теперь вышло так: сыну подвернулась машина. По сходной сцене, по дешевке. И он искал, где занять тысчонку-другую. В пятницу заглянул ко мне. Всего на минутку. И сказал: съезжу в Опольну, надо маленько потрясти отца.

— И в самом деле поехал?

— Поехал.

— Но это ничего не значит, вовсе не значит, не забивай себе голову такими глупостями. Не мог он зарубить отца топором.

— Да у меня и в мыслях нет, что он натворил такое. Я боюсь, его начнут таскать по допросам. С чего бы ему так поступать. Он же нормальный человек…

Матейка то сжимал, то разжимал пальцы маленьких рук.

— Совершенно не представляю, чем я могу тебе помочь.

— Я хотела спросить тебя… Да ты, собственно, уже сказал… И Вондрачек тоже сказал.

— Что?

— Что его убили. Это ужасно, просто ужасно, но… знаешь, я в самом деле не видела его больше двадцати лет… С глаз долой — из сердца вон. Для меня главное — парнишка. Надо ли им говорить, что они иногда виделись… что он собирался приехать сюда?

— Обязательно. — Матейка взмахнул руками. — Обязательно. Его наверняка кто-то видел. И ты попадешь в неловкое положение, а это вовсе ни к чему.

Она вздохнула.

— Налей мне еще рюмочку. Для храбрости. И я пойду. К ним.

— Прямо сейчас?

— А когда же?

— Где ты будешь ночевать?

— Не знаю. Подожду где-нибудь утреннего поезда. Скоротаю ночь.

— Я отвезу тебя домой.

— Не могу я требовать от тебя этого.

— Ерунда, — решительно перебил ее Войтех Матейка. — Отосплюсь утром. Я работаю дома, на службу не хожу. Ну, ступай. А я пока выведу машину, она у меня во дворе, в гараже. Подожду тебя у бензоколонки. Забегу в ресторан, в «Рыхту», за сигаретами. Ночью у меня сигары не идут…

— Наверно, я там долго не задержусь…

— Я подожду. Впрочем, — он встал, — если там будет Шлайнер…

— Молодой Шлайнер, тот, отец которого возил молоко?

— Да, тот. Только знаешь, девочка, он тоже не молод, — добавил Матейка, обуваясь.

64

В опольненском отделении общественной безопасности в этот поздний час жизнь уже замерла. Кроме старшего вахмистра Фафека — его одного только и миновала изнурительная суматоха этого дня, он был где-то в горах по делу о мелкой краже, — все тут вконец измотались. Чарда уехал, Шлайнер спал за столом.

Что ж, в такой час людям положено спать.

Фафек заглянул в кабинет и зашептал:

— Товарищ поручик…

Шлайнер медленно, с трудом поднял налитые свинцом веки.

— Товарищ поручик, пришла Рамбоусекова…

— Рамбоусекова?

— Ну да… Жена старого Рамбоусека. Не пойму, откуда она вдруг взялась…

— Порядок, Фафек, — сказал Шлайнер почти доброжелательно. — Это я велел ее вызвать. Как она выглядит?

Фафек недоуменно пожал плечами:

— Я бы сказал, нормально. А что?

— Жена ведь все-таки.

— Непохоже, чтобы она плакала. А я всегда считал, что старый Рамбоусек не женат.

— Ну, кто постарше, те знают, — устало, сказал Шлайнер. Встал, потянулся. Потер глаза. — Об этом столько сплетничали за прошедшие годы, что мало-помалу все забылось.

— Я вам понадоблюсь?

Шлайнер отрицательно покачал головой и принялся застегивать рубашку.

Фафек открыл дверь и доложил:

— Пани Рамбоусекова!

Пропустил ее в кабинет и тихо закрыл дверь.

Шлайнер узнал ее — так обычно помнишь людей, которых в детстве видел каждый день. Или почти каждый день.

— Садитесь, пани Рамбоусекова…

Анна опустилась на стул. Она была бледна и выглядела не лучшим образом — старший вахмистр Фафек не умел смотреть.

— Значит, вам в Градеце передали…

— Да… Только не сказали… Что его убили. Топором. Этого не сказали. Скончался, мол, и все. А больше ни слова.

Поручик Шлайнер вздохнул и покачал головой. Вероятно, удивлялся людской черствости: не только убьют, но и выложат все жене, едва она появится в городе. Все выложат без утайки.

— Так вы уже знаете, — сказал он бесцветным голосом. — С кем же вы говорили?

— Сразу на станции с паном Вондрачеком. — Она запнулась, потерла глаза. — Сразу как вышла из поезда. Мы поговорили.

— Значит, пан Вондрачек… все вам рассказал. — Шлайнер чертил на бумажке витиеватые буквы «в» и «о».

— Потом я была у пана Матейки. Мы знакомы еще с молодости. Он обещал, что… когда я тут все закончу, отвезет меня домой. В Градец. Мне не у кого переночевать.

— Хороню, пани Рамбоусекова, — сказал поручик Шлайнер. — Хорошо. Мы бы, разумеется, тоже вас отвезли, раз уж вы приехали так, на ночь глядя. Мы не могли не поставить вас в известность, потому что, хоть вы и расстались с покойным много лет назад… Кстати, сколько именно?

— Двадцать. Даже больше, погодите… двадцать один… с половиной…

— Следовательно, хотя вы и жили врозь больше двадцати лет, по закону вы его супруга со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями.

— Да, конечно.

— В таком случае незачем объяснять вам, что это значит. Видимо, вы, как супруга… должны позаботиться о похоронах. Пан Рамбоусек был застрахован?

— Я, ей-богу, о нем знать ничего не знаю. Двадцать лет, пан… товарищ Шлайнер. Ей-богу. Совсем ничего.

Он покачал головой.

— Стало быть, похороны. Потом, наверно, дела с наследством. А мы бы хотели знать — в данном случае это, разумеется, формальность, пани Рамбоусекова, — действительно ли вы на протяжении этих двадцати лет не виделись, ну хотя бы по какому-либо общему делу, скажем, по случаю смерти кого-то из родных и так далее. Особенно в последнее время.

— Нет.

— У вас есть дети?

— Сын. Он работает поваром. На Шпичаке.

— Сколько ему лет?

— Двадцать пять. Отслужил в армии.

— А он? Тоже не общался с отцом?

Она вздохнула. Сглотнула подкативший к горлу комок.

— Насколько мне известно, они виделись… Как раз в последние годы. Когда мальчик был в армии, Слав время от времени посылал ему несколько крон.

— А после армии?

— Тоже иногда…

— Когда же они виделись в последний раз?

Поручик Шлайнер давно перестал чертить узоры. Сидел и легонько постукивал карандашом по столу. За годы службы он провел десятки допросов и почти наверняка знал, что сейчас последует.

— Когда же он был. тут в последний раз, пани Рамбоусекова? — повторил он спокойно.

— Кабы я знала, виделись они тогда или нет. Сын только сказал мне…

— Когда?

— В пятницу после обеда…

— На прошлой неделе?

— Да. Сказал, что заглянет к отцу…

— А не говорил, зачем?

— Говорил.

— И зачем же?

— Он хотел купить машину… И ему недоставало нескольких тысяч. Он нигде не сумел достать ни кроны, вот и подумал, что отец мог бы одолжить ему. Но знаешь, Пепа… — Она запнулась. — Товарищ Шлайнер, извините… Такого мальчик бы не сделал. Из-за нескольких тысяч крон. Одолжил бы на работе. В конце концов, я и сама что-нибудь достала бы. Но чтоб родного отца, хоть он его и мало знал… Нет, нет. Это наверняка не… Серьезно.

Поручик Шлайнер кивнул.

— Все в порядке, пани Рамбоусекова, — сказал он с профессиональной невозмутимостью. — В полном порядке. Никто вашего сына в этом преступлении не обвиняет. Никто. И меньше всех мы. Само собой разумеется. А после вы с сыном не разговаривали? Домой он не вернулся?

— Нет, поехал прямо на работу… Там у него семья. Домой он ездит редко. Раз в месяц.

— Значит, у него квартира от работы.

— Что-то в этом роде. Временная квартира. У него маленький ребенок и жена не работает. Но живут они хорошо… Это точно.

— Спасибо, пани Рамбоусекова, что вы приехали так быстро, — поблагодарил поручик Шлайнер. — Еще одна формальность. Все, что вы мне сообщили, мы запишем. Где вас ждет пан Матейка?

— Он сказал, на площади, у бензоколонки.

65

Шоссе из Мезиборжи в Опольну идет через перелески и ложбины предгорья. А за горами, должно быть, как раз всходило солнце. Вот-вот запоют петухи. Утро вставало теплое, безросное, одно из тех, что сулят предполуденные грозы.

Капитан Экснер ехал более чем медленно. Причин для такой езды могло быть, в общем, три: утомление после бессонной ночи и вытекающая из этого осторожность; желание полюбоваться на досуге окрестностями, потому что в прозрачном и чистом воздухе видно было на десятки километров; и наконец, ему хотелось поразмыслить и просто помечтать. Впрочем, водителю это не разрешается.

Солнце поднялось настолько, что он мог погасить фары.

Каштановая аллея перед Опольной была недвижна, ни один листок не шелохнулся. Эти старые, солидные деревья всякое повидали на своем веку… Единственным живым существом на площади оказалась пугливая собака, спешившая куда-то к замку. Ночные бабочки попрятались, дневные насекомые еще не начали свой хоровод, но птицы уже вовсю распевали утренние песни.

Он свернул к гостинице. Открыл калитку в воротах, затем сами ворота, запертые на засов. Въехал во двор, поставил машину под навес, который в прошлом, несомненно, укрывал кареты. Поднимаясь по лестнице, он держался за перила. Мечтал — это было видно сразу — об одном: побыстрее завалиться в постель.

Сунул ключ в замок не совсем уверенно, как слегка подвыпивший человек. И замер.

Взглянул на номер комнаты. Все правильно — номер на двери совпадал с номером на деревянной груше ключа.

Еще раз попробовал повернуть ключ. Не выходит.

Взялся за ручку двери — открыто. Опешив, он почесал за ухом. Толкнул дверь. Она медленно и тихо отворилась. В полумраке светлело большое окно с опущенными жалюзи. В углу около окна нетронутая постель, у двери умывальник, на полу коврик — старый, но чистый плюшевый коврик, некогда красный, а теперь выцветший.

На диване напротив постели лежала куча одеял. Дверная ручка легко стукнула о шкаф.

Куча зашевелилась и засопела.

Капитан Экснер вздохнул, поправил галстук, подтянул манжеты рубашки — на них следы бессонной ночи были, заметнее, чем на его лице, — вошел в комнату и уселся на кровать, напротив дивана и кучи одеял, из которой торчали босые ноги. Носки и ботинки валялись на полу, пиджак и брюки на кресле.

Поскольку одеяла больше не шевелились, капитан Экснер наклонился и ткнул кучу пальцем.

— А, черт, — проворчал поручик Беранек. — Уж не думаешь ли ты, что я сплю? Вваливаешься с таким грохотом, словно орда ландскнехтов после разгрома женского монастыря.

— Почему именно женского? — поинтересовался Экснер.

— Был бы ты ландскнехтом, так тебя держали бы как специалиста по опустошению только женских монастырей. — Поручик Беранек вздохнул. Он по-прежнему лежал спиной к Экснеру и, казалось, не имел ни малейшего желания двигаться понапрасну. — Я знал, — сказал он ядовито, — что подкараулю тебя тут к утру. Самое позднее во время завтрака. Отпуск кончился, товарищ капитан. Я везу тебе и письменный приказ. — Он еще что-то пробормотал и закутался в одеяло. — Э-э, да уже светает. Неплохо бы тебе навестить Влчека. Он вот-вот закруглится. И наверно, будет рад тебя видеть. А пока он введет тебя в курс дела, глядишь, и утро наступит. Все явятся со свежими силами, приедет надпоручик Чарда, от которого ты так ловко смылся, и ты сможешь приняться за работу. Я свое дело сделал и буду спать.

— Здесь?

— А что, здесь вовсе не плохо, товарищ капитан.

Михал Экснер неторопливо снимал ботинки.

— Тебе, наверно, нет смысла разуваться, Влчек ждет, — заметил поручик Беранек. — И тогда мы сможем подвести итоги…

Капитан Экснер не ответил. Спокойно, не спеша разделся, аккуратно уложил белье в полиэтиленовый мешок, который возил с собой для этой цели, умылся как можно тщательнее — насколько позволял маленький умывальник.

Достал из-под одеяла белую пижаму и надел ее. Поручик Беранек, который тем временем свернулся клубком спиной к стене, чтобы сквозь ресницы наблюдать за происходящим, полюбопытствовал:

— На субботник?

— Что?!

— Спрашиваю, на субботник собираешься?

— Господи прости, почему?

— Да раз ты напялил эту спецовку…

Капитан Экснер всем своим видом дал понять, что ему это надоело. Показал на карманчик:

— Вот моя монограмма.

— Рабочие спецовки никто не крадет, — заметил Беранек как можно равнодушнее. — За все годы моей службы, насколько мне известно, не поступало ни одного заявления насчет кражи спецодежды.

Экснер со вздохом забрался в постель. Лег на спину, подложив руки под голову.

— Тут не соскучишься…

— Это точно, — подтвердил поручик Беранек. — Судя по всему, убийство совершено с целью ограбления. Влчек с ребятами не нашли ни одной монетки. В квартире. Там был жуткий кавардак. Сам увидишь, на фотографиях. И при себе у старика ничего не было. Должно быть, он из пивной шел…

— Он точно шел из пивной, — сказал Экснер. — Есть доказательства.

— Да ну?! — удивился Беранек. — Серьезно?

— Вполне, — сухо ответил капитан Экснер. — Шел с вечеринки в загородном ресторане «Лесовна». По ручью через парк и лес немногим более километра. Дорога приличная. Даже ночью хорошо идти.

— Ишь ты, — заметил Беранек. — Выходит, за ним кто-то шел.

— Или кто-то его поджидал…

— Скорее, шел за ним, — размышлял Беранек, — ведь не доказано, что потерпевший регулярно ходил в загородный ресторан и регулярно в одно и то же время возвращался одной и той же дорогой. В конце концов, доказать это очень трудно. Особенно, если потерпевший жил отшельником и известно, что он не поддерживал ни с кем близких или интимных отношений.

— Ни с кем?

— Так считает поручик Шлайнер, а он — местный.

— Вдруг он ошибается?

— Пока что, — ответил поручик Беранек, — нам остается принять это допущение. Послушай, — он уселся, — я тут уже несколько часов. И могу тебе сказать, что этого слесаря из замка, народного умельца и известного на всю Европу художника не очень-то любили.

— Ну и что?

— Разумеется, любое убийство всегда действует как шок. Особенно в маленьком городке. А здесь… Среди тех, с кем я говорил, не нашлось ни одного человека, понимаешь, ни одного, кто был бы по-настоящему потрясен.

— Доктор Медек.

— Впервые слышу. Кто это?

— Реставратор и историк искусства. Из года в год по нескольку месяцев работает в галерее. Он открыл Рамбоусека и тем его прославил.

— Впервые слышу. Ну и информация у тебя! Просто диву даюсь.

— Я собираю сплетни. Мне о нем рассказали.

— Рассказали? Они? Местные? — удивился Беранек. — В самом деле они?

— Так вот, Медек был потрясен. Впрочем… впрочем, не слишком. Я вряд ли пошел бы купаться, если б умер человек, которого я глубоко ценил и уважал. Хотя…

— Что «хотя»?

— Хотя любовь штука странная…

— Какая еще любовь, прости господи?

— Пан доктор Медек влюблен, — сказал капитан Экснер сухо.

— Да, такое с людьми бывает, — заметил Беранек с легким разочарованием. — Некоторые от любви до того балдеют, что даже заикаться начинают.

— Что начинают?

— Заикаться. Но вернемся к делу, капитан: почему нам кажется, что городок ничуть не взволнован, холоден и равнодушен, хотя убили человека, который здесь вырос и, наверное, многое умел…

— Потому что он добился успеха, — ответил Михал Экснер. — Такое не прощают.

Поручик Беранек встал, собрал разбросанную одежду и со вздохом поплелся в свой номер.

66

Вернулся он через четверть часа, умытый, выбритый и в начищенных ботинках.

— Я пошел к Влчеку. Когда подведем итоги?

— Так… — Экснер посмотрел на часы. — Если Влчек сейчас только заканчивает, глупо подводить итоги раньше обеда. Лучше даже к вечеру.

— Лучше к вечеру, — согласился Беранек. — Ребятам еще придется съездить в Прагу. Если не возникнет осложнений и не понадобится экспертиза, то мы вполне сможем подвести итоги сегодня к ночи, а то и завтра утром. Надо бы съездить в Мезиборжи. Взглянуть на подозреваемого.

— Не нужно. Я с ним говорил.

— Да ну? — удивился Беранек. — Надо же! Наш пострел везде поспел. Кто бы мог подумать! И что он тебе сказал?

— Он тут ни при чем. Не выносил Рамбоусека, но не настолько, чтоб убивать.

— А ты что думаешь?

— Наверно, он говорил правду.

— Отпустить его?

— Нет. Пускай посидит. Как бы не было прокола. Кстати, пусть прокурор на основе того, что нам уже известно, даст санкцию на задержание. Топор есть топор, дружище. Если б я шел убивать, то, наверно, тоже взял бы топор, который у меня под рукой. То есть свой собственный.

— А может, и нет.

— Но Коларж наверняка взял бы свой.

— Тогда мы с Чардой все устроим. Передать ему привет?

— Кому? Коларжу? Думаю, это излишне.

— Надпоручику Чарде!

— А-а, само собой. То-то он обрадуется, что меня отозвали из отпуска.

— Не он один, — съязвил поручик Беранек. — Ну, а дальше?

— Дальше вот что, — продолжал капитан Экснер, задумчиво глядя в потолок. — Я выяснил, что в субботу вечером потерпевший разговаривал в «Лесовне» с какими-то молодыми людьми. И в то же время известно, что обычно он ни с кем в «Лесовне» не говорил. Еще одно подтверждение того, что его не очень любили. Так вот, надо выяснить, кто были эти двое ребят…

— Приезжие, — сказал поручик Беранек. — Случайно подсели к нему. Шли мимо «Лесовны», ну и решили зайти потанцевать или выпить.

— Есть предположение, что они из Праги. На стоянке видели машину с пражским номером.

— А может, это не их машина.

— Могла быть и их.

— Допустим. Я узнаю. Так прямо и буду спрашивать. А если выясню?

— В таком случае, — капитан Экснер, широко зевнул и закрыл глаза, — немедленно меня разбудить!

— Есть. А так не будить?

— Нет.

— Слушаюсь. Дверь закрыть?

— Да.

— На ключ?

— Нет! — Капитан Экснер схватился за голову.

Поручик Беранек стоял на пороге чуть ли не по стойке «смирно». Наклонив голову, он улыбнулся и очень осторожно, медленно и бесшумно закрыл дверь.

67

В это раннее утро жене управляющего замком Вере Калабовой снился цветной сон. Одетая только в развевающиеся полоски легкой материи, она шла по внутреннему двору замка. Пели птицы, порывистый ветер развевал ее более чем скромное одеяние и золотые волосы. Ветер был теплый, она чувствовала его в ладонях и между пальцами, играла с ним. На пороге своей квартиры появился Болеслав Рамбоусек, одетый в белый фрак с черным галстуком-бабочкой. Хотя костюм был весьма торжественным, на голове у него красовалась обычная полотняная фуражка. Откуда-то прискакал гнедой конь, точно такой, как на картине в галерее. Там, на холсте, восседал на этом коне князь Коллоредо-Мансфельд. Во сне гнедой был без седока. Рамбоусек легко вскочил на коня и поехал по двору. Медленной легкой рысью. Он подпрыгивал в седле, вытаращив глаза и высунув язык — как чудища, которых он вырезал. Потом он встал на седло и перескочил на второй этаж. Уселся на балюстраду и стал болтать ногами. Вера хотела крикнуть ему, чтобы он был осторожней. Но не успела — Рамбоусек уже начал падать. Опускаться. Медленно-медленно. Она побежала, чтобы подхватить его. И действительно подхватила. И тут увидела, что держит на руках того молодого человека, которого вчера по ошибке задержали. Ботаника. На нем была парадная форма прусского королевского полка, которая висела в витрине в прихожей княжеских покоев. Ботаник стал на ноги, поцеловал ей руку и потащил за собой, желая догнать скачущего гнедого. Копыта отчетливо цокали по плитам песчаника. Цокали и цокали. А они никак не могли догнать коня, Вера спотыкалась, вот-вот упадет… И проснулась.

Цоканье копыт продолжалось.

Она села.

Было светло, по решетке окна стучали чем-то железным. Спальня находилась на первом этаже, и достать до окна было проще простого.

Она взглянула на Властимила Калаба — он тихо похрапывал.

Под окном стоял весьма упитанный сотрудник общественной безопасности, тот, что вчера утром представился им как поручик Беранек.

Она подошла к окну, стягивая на груди ночную рубашку.

— Простите, — нахально сказал он. — Вы, как вижу, еще спите…

— Я уже нет, — прошипела она, — но мой муж спит.

— Я всего на минутку. Только на несколько слов.

— Прямо сейчас? Я не одета.

— Вообще-то уже утро, — бесцеремонно заметил поручик. — У нас много работы, а тут надо проверить одну деталь…

— С деталью можно бы и подождать, — прошептала она.

— Можно и так, через окно… Вдруг вы случайно знаете, тогда и супруга будить не понадобится. К пану Рамбоусеку в пятницу или в субботу никто не заходил?

— Случайно знаю, — сказала она. — Именно случайно… Его сын. А до полудня двое молодых людей.

— Кто такие?

— Этого я не знаю.

— Может быть, вспомните, как они выглядели?

— Как выглядели? Один — худой высокий блондин. А второй немного ниже, светловолосый. Высокий был в очках.

— А раньше вы их не видели?

— Никогда.

— Они говорили еще с кем-нибудь?

— Не знаю. Может быть, с доктором Чернохом. Потому что они спрашивали, где найти пана Рамбоусека. Его не было дома. Вот они и хотели поговорить с директором музея. А это доктор Чернох. Музей помещается на третьем этаже. Пан Чернох там бывает и в субботу. И я послала их туда.

— Значит, вам неизвестно, говорили они с доктором Чернохом или нет?

— Неизвестно.

— Простите, а где живет доктор Чернох?

— В доме за бензоколонкой.

— Огромное спасибо, — поблагодарил поручик Беранек так любезно, как только мог. — И доброго утра… До свидания.

Вера кивнула. Снова легла в постель и закрыла глаза. Властимил Калаб все так же тихо похрапывал.

Она попыталась вернуть прежний сон…

Уснула. Только сон не вернулся.

68

— Ну вот! — крикнул поручик Беранек, врываясь в номер гостиницы «Рыхта», где два часа назад уснул капитан Экснер. — Они у нас в руках!

Экснер испуганно вскрикнул и сел на постели.

Сообразив, в чем дело, он остался сидеть, скрестив ноги, положив руки на икры и опустив голову — точь-в-точь безутешный йог, предающийся медитации.

— Бог меня карает, — сказал он тихо и смиренно. — Ночь на дворе, а я глаз сомкнуть не успел. Кто у тебя в руках?

— Те двое.

— Какие двое?

— Что разговаривали с Рамбоусеком в «Лесовне».

— Где они?

— Не знаю. Наверно, дома, в постели. Или ночуют где-нибудь в другом месте. Еще рано, все порядочные люди спят.

— Треплешься, — кротко заметил Михал Экснер. — Страшно. Просто страшно. Откуда ты знаешь, что это они?

— Если выяснится, что один из них был длинный тощий блондин в очках, а второй пониже ростом, тоже блондин и с фотоаппаратом, и если тот длинный был в синей рубашке или куртке, а который пониже — в яркой майке, то я знаю, кто это.

— Ну-ну.

— У кого мне проверить, как они были одеты? Я мигом.

— Минутку. — Капитан Экснер спустил ноги с постели. — Ты уже достаточно поработал. Эту деталь я выясню сам.

— Да я с удовольствием…

— Не сомневаюсь. — Моргая заспанными глазами, Экснер осмотрел комнату. — Где же тут телефон?

— Не найдешь, — злорадно ответил поручик Беранек. — Здесь телефона нет. Внизу. У стойки. Или рядом, на почте. Или в кабинете поручика Шлайнера.

— Не скаль зубы, — жестко бросил капитан Экснер. — Беги к Шлайнеру. Я сейчас приду.

69

В отделении было полно народу. Пришли даже те, кто не дежурил, приехал из Мезиборжи надпоручик Чарда, скучал здесь шофер служебной машины из Праги Богоуш Вок с коллегой. Сюда и явился Беранек, а четверть часа спустя — капитан Экснер.

— Вот вы и снова у нас, товарищ капитан, — сердечно приветствовал Экснера надпоручик Чарда. — Рад вас видеть.

— Нашел чему радоваться, — тихо пробурчал капитан Экснер. Глаза у него все еще были заспанные, под ними залегли синие тени, а волосы на висках и сзади на шее были мокрые, потому что он долго держал лицо под струей холодной воды. Экснер огляделся. — Н-да, жизнь бьет ключом, — заметил он со вздохом и обернулся к Шлайнеру: — Товарищ поручик, нет ли у вас какой-нибудь каморки, откуда я мог бы позвонить?

— Вот мой кабинет… Но я бы хотел, товарищ капитан…

— Да?

— Чтобы вы прочитали вот эти показания… Жены Рамбоусека… — Он протянул Экснеру бумаги. — Вот.

— Ага…

— Какой вам нужен номер, товарищ капитан?

— Я сам найду. Думаю, у вас есть телефонный справочник. Да, вашего района, разумеется. Благодарю. Я на минуту закроюсь у вас. — Он взглянул на Беранека и добавил: — Я сам выясню. — Прочитал показания и спросил, не поднимая глаз: — Вы с этим уже что-нибудь делали?

— Никак нет, товарищ капитан, — ответил Шлайнер. — Вас ждал.

— Поезжайте за ним, за этим Бедржихом Рамбоусеком. Если его там не окажется, разыщите. Если он исчез, то это и проще и хуже… — Он положил бумаги на стол. — Да, товарищ поручик, не слишком ли нас тут много? Ведь еще Влчек приедет с ребятами…

— Не знаю, товарищ капитан, а вдруг понадобится…

— Нас тут слишком много. Кто свободен от дежурства — по домам.

— Правильно, — согласился Чарда. — Послать за задержанным Коларжем?

Экснер уже стоял в дверях кабинета Шлайнера.

— Пока не надо…

Он закрыл за собой дверь, вздохнул. Посмотрел сквозь занавески на тихую площадь. Сел за стол, подвинул ближе аппарат.

Полистал справочник, нашел Мезиборжи. Отыскал фамилию и набрал номер.

Он держал трубку и слушал гудки. И только теперь ему пришло в голову взглянуть на часы. Полшестого. Ответил сонный женский голос.

— Можно попросить Муршову? Лиду? — сказал он.

Женский голос в трубке был очень сердит:

— Вам не кажется, что еще слишком рано?

— Кажется… — Экснер запнулся, помолчал немного, приоткрыв рот, а нотой добавил: —…пани учительница.

— Простите, а кто это говорит? — спросил женский голос.

— Если вы Квета Кремпова…

— Да.

— Экснер. Михал Экснер. Капитан.

— Вы в Опольне?

— Где же еще.

— Она впуталась во что-нибудь, пан капитан?

Он засмеялся.

— Сейчас я за ней схожу. Капитаны интересуются нами не каждый день. Прощайте, пан Экснер.

— До свидания, — сказал капитан Экснер почти робко и смиренно, потому что относился к незамужним женщинам старше среднего возраста с безграничным почтением.

Ждал он недолго.

— Что случилось?

Он даже испугался — так она выкрикнула эти слова.

— Что-нибудь с Эрихом?

— Да нет… Это ты, Лида? Лида, Эрих тут ни при чем, я его даже не видел. А у вас не соскучишься!..

— Еще бы.

Михал Экснер посмотрел на площадь, откуда выезжали утренние автобусы. Возле гостиницы заправщица открывала бензоколонку, там уже стояла очередь из восьми машин. Перед «Рыхтой» шофер экскурсионного автобуса заводил свою застекленную стальную коробку.

— Да, здесь полный покой. Ни души. Ты спала?

— Вязала тебе шарф.

Он закашлялся.

— Не сердись. Что поделаешь… Я звоню тебе не… не затем, чтобы услышать твой голос. Хотя и затем, разумеется тоже. Понимаешь, вчера я кое-что забыл.

— Сомневаюсь, — возразила она спокойно. — По-моему, ты не забыл ничего.

— Да нет, — сказал он мягко и терпеливо, словно уговаривая капризного ребенка. — Я забыл тебя спросить, как выглядели те парни, с которыми Рамбоусек разговаривал в субботу вечером в «Лесовне».

— Боже мой! И из-за этой чепухи ты меня будишь?

— Мне необходимо выяснить. Вчера, в волнении…

— А если я тебе скажу?..

— То я оставлю тебя до вечера в покое. И буду ждать у твоего брата в запаснике. Скажем, с семи до восьми. Вечером, разумеется. Я буду ждать тебя.

Послышался неясный звук. Строгий голос Лиды Муратовой сообщил:

— Один из тех двоих, товарищ капитан, был длинный, светловолосый, в очках с черной оправой. Очень высокий. Второй меньше ростом, тоже светловолосый. Они были в…

— Это я уже слышал. Спасибо.

Ответа не последовало. В трубке щелкнуло. Капитан Экснер поднес трубку к лицу, с минуту удивленно смотрел на нее, а потом тоже положил на рычаг.

И вдруг понял, что страшно голоден.

70

Поручик Беранек достал из нагрудного кармана черный блокнот.

— Ну что?

— Это они.

Беранек кивнул, словно речь шла о вещи самоочевидной, и открыл нужную страницу.

— Директор музея доктор Камил Чернох сегодня утром сообщил мне, что еще в пятницу до полудня к нему заходили два редактора из журнала «Молодые горизонты». По словам доктора Черноха, это были фоторепортер Луцек и журналист Рихард Поган. Они приехали к Рамбоусеку, но не застали его дома. Поэтому отправились в музей. В субботу названные лица вновь заходили к Черноху, только на минуту, потому что Рамбоусека до обеда опять не было дома. Говорили они с Рамбоусеком или нет, Чернох не знает. Когда они уехали, ему также неизвестно.

Капитан Экснер кивнул.

— Товарищ поручик, — спросил он Шлайнера, — у вас тут не найдется «Молодых горизонтов»?

— Были где-то, сейчас поищу… — Поручик принялся копаться на книжных полках. — Только номер наверняка старый…

— Неважно…

— Вот, пожалуйста.

Михал Экснер полистал журнал, нашел выходные данные.

— Беранек! Позвоните нашим в Прагу. Прямо сейчас. Пусть они немедленно свяжутся с главным редактором «Молодых горизонтов», — он нашел строчку и прочитал по складам: — Та-ней Враб-цо-вой. Сейчас начало седьмого… она наверняка дома… Или с ее заместителем Мелихареком. Пусть они разыщут этих своих редакторов. Между одиннадцатью и двенадцатью мы заглянем в редакцию. Может быть, даже раньше. Мне нужен хотя бы один из них.

— Можно им сказать, в чем дело?

Экснер вздохнул.

— Этого я и сам не знаю. Прежде всего пусть выяснят, были ли эти двое в Опольне. Если эта… — он снова заглянул в выходные данные, — …Таня в курсе. В случае отрицательного ответа, — он взглянул на часы, — пусть позвонят до семи. В семь пятнадцать я выеду с Богоушем в Прагу.

— Сейчас пять минут седьмого, — заметил поручик Беранек.

— Ты хочешь сказать, что мне пора повидать Влчека.

— Именно.

— Я проголодался. Пусть Богоуш заедет за мной к Влчеку. А я что-нибудь куплю по дороге. — Он выглянул в окно. — Ого, тучи… Товарищ поручик, — обратился он к Шлайнеру, — показания Рамбоусековой весьма любопытны. Как тут у вас насчет соблюдения служебной тайны?

— За это я ручаюсь, товарищ капитан.

Экснер показал рукой на небо.

— Какие тучи… Гроза собирается.

71

Прежде чем идти в замок, он вернулся в гостиницу за зонтиком. Вскинул его на плечо, словно ружье, и пошел вдоль площади. «Молоко» — отпуск, самообслуживание еще закрыто, бистро тем более. Он чувствовал себя как бродячий пес, хотя, конечно, ничуть не походил на него. Посмотрел на овощную палатку — тоже закрыто, и нигде ни груши, ни куска гнилого арбуза…

Он подумал о банке апельсинового сока и совсем приуныл.

Счастье улыбнулось ему в улочке, ведущей к замку, где была еще одна молочная. Он купил у старой продавщицы литр молока, два больших рогалика и вафли, по ее словам свежие. На это утверждение ее, вероятно, спровоцировал отчаянный взгляд, каким Экснер обвел полки, где ровными рядами стояли коробки со всевозможными сухарями и пакеты с мукой. Казалось, они приросли к полкам, были там всегда, испокон веку.

В одной руке бумажный пакет, в другой — полиэтиленовый мешочек с молоком, под мышкой зонтик — так капитан Экснер направился к замку.

Поднялся ветер. Гнулись деревья за оградой французского парка. Пыль вздымалась столбом и кружилась на углах. Какая-то белая бумажка летела высоко над крышами домиков.

Многих, наверно, охватила тоска, подавленность, ведь утренние грозы производят странное впечатление. По крышам и по мостовой застучали первые капли; капитан Экснер взял оба пакета в одну руку и раскрыл зонтик.

Навстречу ему бежала светловолосая женщина — Вера Калабова.

— Бегу в молочную, — засмеялась она, — а зонтик забыла…

— Я подожду вас.

Ветер гремел черепицей на крышах, срывал с деревьев листья. Экснер прижался к ограде. Наконец сверкнула молния, грянул гром, и ливень обрушился в полную силу.

Ветер рвал непослушный зонт из руки Экснера. Хорошо еще, что эту руку придерживала пани Калабова.

— Вы приехали не в самое удачное время, — сказала она.

— Правда?

— Эта вчерашняя неприятность…

— Неприятность? Когда меня арестовали?

— Да. А сегодня еще гроза. Вы в парк? В такую рань?

— Нет, — ответил он, — в галерею.

— Доктор Чернох дал вам ключ?

Он неопределенно хмыкнул.

— Вот только не знаю, где позавтракать… И сумею ли пить молоко из этого мешочка…

Она засмеялась:

— Можете расположиться в канцелярии. Я дам вам кружку, пан доктор.

— Вы необычайно любезны, пани Калабова, — галантно ответил он и, усмехнувшись, ступил сверкающими ботинками в лужу.

72

— Слышишь, мама, — окликнул мальчик; он шел из ванной в кухню завтракать и снял в прихожей трубку телефона, — кто-то звонит.

— Бегу! — крикнула из спальни Таня Врабцова. Она в это время заплетала перед зеркалом косу, которая очень шла ей, хотя лучшие ее годы уже миновали. — Спроси кто.

Мальчик послушался. Потом прикрыл ладонью микрофон.

— Мама… это из общественной безопасности!

— Не волнуйся, малыш, — сказала она, доканчивая прическу, — кто-то нас разыгрывает. — Потом взяла трубку. — Врабцова.

— Главный редактор «Молодых горизонтов»? — спросил мужской голос.

— Да.

— Это говорят из управления общественной безопасности. Уголовный розыск. Надпоручик Вонек. Товарищ главный редактор, у вас в журнале работают товарищи Поган и Луцек?

— Да.

— Они в Праге?

— Насколько я знаю, да. Поган наверняка. Сегодня он должен прийти в редакцию.

— Спасибо, — сказал голос. — А вы случайно не знаете, они не были в конце прошлой недели в Опольне?

— Были. Я точно знаю. Что-то произошло?

— Нет. Ничего особенного. Пока трудно сказать, в чем дело. Нам надо с ними поговорить. Часов в одиннадцать-двенадцать или немного раньше к вам в редакцию зайдет капитан Экснер. Он хочет поговорить с этими товарищами. Хотя бы с одним из них.

— Конечно. Пускай приходит. Они будут в редакции, оба.

— Спасибо, товарищ, — поблагодарил голос вполне конкретного поручика Вонека, и он положил трубку.

То же самое медленно и задумчиво сделала и Таня Врабцова. Потом она пошла завтракать с сыном, но была не слишком разговорчива.

За кофе, оставшись в одиночестве и закурив сигарету, она все же не утерпела и позвонила Рихарду Погану.

— Слушай, Ришо, — начала она со своей всегдашней решительностью, — что вы натворили в Опольне?

— Господи, да ничего, — удивленно ответил солидный редактор Рихард Поган. — А что мы там могли натворить?

— Мне звонили из уголовного розыска. Приходи в полдевятого. Ко мне. И позвони Луцеку.

— Ему тоже прийти? Он должен сегодня ехать снимать.

— Никуда он не поедет. Потому что в одиннадцать в редакцию придет некий капитан Экснер. Потолковать с вами.

— Ну и ну! — удивился Поган. — А что ему надо?

— Я этого не знаю, мой мальчик, — сказала Таня Врабцова с ядовитым спокойствием. — А вот вам бы знать надо. Привет!

— Но…

Она решительно положила трубку, потому что знала: информация все равно от нее не уйдет; она лишь отдалила сладостный миг познания.

73

Он сидел за низким столиком у окошечка, выходившего под арку, скромно, как бедный странник в людской, пил из кружки теплое молоко и закусывал рогаликом. Вера оставила его в одиночестве ненадолго — ровно настолько, сколько нужно, чтобы вытереть забрызганные ноги и сменить туфли.

Властимил Калаб, очевидно, привык завтракать один.

— Надолго к нам?

— Даже не знаю, — Экснер был рад, что не приходится все время только лгать. — На несколько дней наверняка.

— Когда они уедут, будет спокойнее.

— Конечно. Конечно.

Она уселась в кресло, спиной к окну. Во внутреннем дворе из старых водосточных труб хлестали потоки воды.

Она закинула ногу на ногу, сложила руки, и Экснеру сразу показалось, что канцелярия — самое уютное место на свете.

За окном под аркой свистел ветер.

Капитан напустил на себя задумчивый вид. Потом покачал головой.

— Некстати я приехал. Тут случилось несчастье… Говорят, пожилой был человек?

— Вы имеете в виду Рамбоусека?

— Вероятно, кто-то его ненавидел?

— Знаете, — она снисходительно улыбнулась и сказала тоном человека, умудренного жизненным опытом, — я думаю, это из-за денег.

— А у него были деньги?

— Наверняка. Как слесарь Рамбоусек зарабатывал не много. Но он был мастер на все руки; рядом с манежем у нас есть столярная и слесарная мастерская. Там он делал левую работу и кое-что для нас, для замка. По счетам. У него было разрешение национального комитета. Ну и сапожничал.

— Сапожничал?

— Сначала только сапожничал. Раньше у него была мастерская. Возле площади, как идти к мельнице; может, вы там уже были…

Он усердно кивал, набив рот.

— Иногда и обувь шил. Знакомым. Треногий табурет стоял у него в слесарной мастерской. Мне он в прошлом году сшил зимние сапоги. По картинке из «Бурды». Сказал: «Для смеха, вдруг разучился».

— Ну и как?

— Очень удачно вышли.

— Человек был, значит, весьма работящий.

— Он не умел сидеть сложа руки. Ну и время от времени продавал какую-нибудь из своих странных картин. Некоторым нравились и его пучеглазые чудища. Я лично от них не в восторге.

— Я ни одного не видел.

— Он выреза́л их из дерева. Вот такие большие. У него дома их уйма. Если вам разрешат, загляните туда. Может, и у доктора Медека что-нибудь есть, он прямо молился на Рамбоусека.

— Кто же мог это сделать?.. — размышлял Экснер.

— Арестовали Коларжа, лесоруба, пан доктор. Все знали, что он не выносит Рамбоусека. Старика ведь вообще мало кто любил. Коларж мог бы это сделать только спьяну. И то скорее в пивной, чем в лесу. Хотя… кто знает. Деньги ему нужны всегда, потому что они здорово пили…

— Кто? Коларж и Рамбоусек?

— Нет. Коларж и его сожительница. Они живут за мельницей. В ее лачуге.

— Значит, выяснить будет трудно, — вздохнул он.

— Еще бы. Кстати, у старика есть сын. В последнее время он иногда приезжал. А жена от Рамбоусека сбежала, говорят, сразу после свадьбы.

— Ну и ну, — заинтересованно произнес Экснер, — а почему?

— Не знаю. Мы здесь всего восемь лет. А она сбежала лет двадцать назад.

— Почему же от трудяги Рамбоусека, — рассуждал Экснер, который в это утро, вероятно, под влиянием погоды, неважного завтрака и сонливости то и дело разглагольствовал, как этакий философ-самоучка, — почему от него, человека, работавшего не покладая рук и, наверно, жившего размеренной жизнью, сбежала жена?

Вера засмеялась.

— Какой образ жизни он вел тогда, я не знаю. А сейчас — очень размеренный. Пил мало, только и знал работу. Одно плохо, — сказала она опять тем же тоном — тоном женщины, которая выше всякой грязи и низостей мира, — болтлив был. Страшно любил спорить. Только с ним никто спорить не хотел. А его хлебом не корми — дай поболтать.

— Вы наверняка так и поступали, пани Калабова, — сказал капитан Экснер с видом человека недалекого и самонадеянного.

— Конечно. Он ведь как ребенок, его нельзя было принимать всерьез.

— Стало быть, Рамбоусека считали ворчливым и злым старикашкой, — грустно улыбнулся капитан Экснер, — видели в нем скупердяя, у которого денег куры не клюют.

— Вот именно, пан доктор. Напоследок он рассорился с собственным сыном. В пятницу. Да как рассорился! Просто цирк! Хорошо еще, что во дворе не было ни одной экскурсии. Представляете, Рамбоусек гнался за сыном по двору и бросал в него полешками. Едва не разбил вот это окно. А потом сплюнул, собрал полешки и вернулся домой.

— Он что-нибудь кричал?

— Ничего. Оба не издали ни звука. Я сидела на том самом месте, где вы сейчас. И видела, как сын вышел из дверей, обернулся — видимо, сказал еще что-то, — и вдруг мимо него пролетело поленце, потом второе, он едва успел увернуться. Даже двери закрыть не смог. А когда зашагал по двору, Рамбоусек вдруг показался на пороге с полешком в руках, примерился и бросил в сына, прямо в спину попал. Словом, было бы смешно, если бы… — Она запнулась. — Иисусе, — сказала она вдруг вполголоса и прикусила нижнюю губу.

— Что такое? — удивленно заморгал Экснер. Сначала он взглянул на Калабову, а потом украдкой на часы. Времени оставалось совсем мало.

— Если б не такой конец. Ведь…

— А вы знаете, какой был конец?

— Мне сейчас пришло в голову… Что, если родной сын…

Экснер пожал плечами.

— Говорят, и такое бывает.

— Вот видите.

— Случиться может все, пани Калабова, — сказал он. — И такой вариант более чем правдоподобен. Но говорят, кого-то уже забрали.

— Наверно, им что-то известно.

— Скорее всего, — кивнул он. — Только ведь ссора произошла в пятницу, убили Рамбоусека в субботу, а нашли в понедельник. Значит, если они поссорились в пятницу… Хотя это роли не играет, сын мог приехать сюда еще раз, — рассуждал он как будто бы вполне серьезно.

Она улыбнулась почти материнской улыбкой.

— Любите играть в сыщика?

— Пожалуй, — согласился он с деланным воодушевлением. — Я частенько так размышляю… Здесь, в Опольне, населения, скажем, тысячи три. Представьте себе, две-три тысячи человек. Что они делали в субботу вечером? Где были все эти люди в ту минуту, когда в парке встретились двое — Рамбоусек и его убийца? Например, где были вы, где был ваш супруг?..

— У меня прямо мурашки по спине, пан доктор!

— Давайте попробуем. — Он весело потер руки. — Сможете ли вы вспомнить… Раз уж мы играем в сыщиков.

— А мне незачем вспоминать. Мы сидели здесь. До двенадцати. Играли в канасту. Я, мой муж, Олина Домкаржова… Она студентка, работает в каникулы экскурсоводом и живет рядом с нами, под аркадами. — Вера запнулась. — Четвертый пришел уже в темноте, чтобы никто его не видел. Если начнут расследовать и станет известно, кто этот четвертый, Опольна прямо ахнет…

— А расследовать начнут, — нахмурился Михал Экснер. — Безусловно. Кто же он?

— Наверно, мне не стоит этого говорить, даже вам.

— Придется, иначе какая же игра.

— А если…

— Думаю, будет лучше, если узнаю я, а не поручик Шлайнер.

— Господи! — воскликнула она. — Только Шлайнера не хватало! Тогда жди еще убийства!

Капитан Экснер допил молоко.

— Вы там у них… слышали что-нибудь? — спросила Калабова.

Он грустно покачал головой. Вздохнул. Во двор въезжала машина, и это наверняка был Богуслав Вок.

— К Олине ходит доктор Гаусер из больницы, — выдохнула Калабова.

И капитан Экснер пожалел, что надо заканчивать приятный разговор с милой, гостеприимной хозяйкой.

— Вон оно что, — протянул он.

— Я знаю, пойдут сплетни… Наверно, мне бы надо его…

— Нет. Лучше не надо. И не сердитесь на меня, бога ради. — Он просительно взглянул на нее. — Я сделал ужасную глупость. Вчера я вам солгал. Собственно, я мог себе позволить так говорить, потому что был еще в отпуске. Однако начальство обо мне вспомнило. И сегодня я уже при исполнении служебных обязанностей. Разрешите представиться: доктор Экснер.

— Но ведь вчера, пан доктор…

— Да, конечно… Только я не ботаник. Я доктор правоведения.

— Юрист?

— Да. И капитан. Я служу… Все дело в том, что я из уголовного розыска. Вот мое удостоверение пани Калабова. Только, пожалуйста, прочитайте спокойно; понимаю, вы взволнованы. Я еще зайду к вам сегодня. Я не могу вам приказать, чтобы вы никому не рассказывали о нашем разговоре, но так все же будет лучше. А с тем женатым доктором, который ходит сюда на свидание со студенткой Домкаржовой, лучше вовсе не говорите. Обещаю вам сохранить это в тайне. Супружеские измены не мой профиль, я не частный детектив. Так что… Да, да, вам бы надо… Вот здесь в шкафчике… Ром? Пожалуйста. Рюмку? Ага. Из бутылки. Да, пани Калабова, так, пожалуй, лучше.

74

Богуслав Вок подъехал прямо к лоджии, чтобы Экснер мог сесть в машину, не замочив ног. Но проку от этого был мало. Вода, хлеставшая из водосточных труб, разлеталась далеко во все стороны, а ветер, стремительно круживший по внутреннему двору, разбрасывал капли дождя повсюду.

Экснер скользнул в машину, положил мокрый зонтик на переднее сиденье. А когда машина развернулась, поднял руку и приветственно помахал в сторону канцелярии.

— Богоуш, — вздохнул он, — я весь мокрый, как водяной. И спать страшно хочется…

— Ну и спи, — отозвался Вок. — Одеяло там, сзади.

Оно лежало за сиденьями. Капитан Экснер разулся, снял рубашку и брюки, тщательно повесил их на спинку переднего сиденья и прикорнул под одеялом.

Уснул он не сразу. Еще слышал, как по крыше машины хлещут потоки воды, а сквозь шум мотора доносятся раскаты грома.

Внезапно он поднялся:

— Минутку, Богоуш! Чуть не забыл. На станцию. Сперва на станцию. Спать буду потом.

75

— Ну, ребята, — энергично начала Таня Врабцова. — Что произошло? — Она облокотилась на письменный стол и, сцепив руки, положила на них подбородок. К письменному столу был придвинут огромный стол заседаний, с которого при желании мог бы взлететь небольшой самолет. Рихард Поган сидел на дальнем конце, а Моймир Луцек занял стул ближе к середине «взлетной полосы». — Ну, выкладывайте!

Известный репортер Поган машинально поправил очки и согнулся, точно плакучая ива.

— О чем ты, Таня?

— Послушайте, вы были в Опольне?

— Ясное дело. Репортаж готов. Ты ведь уже читала? В понедельник я оставил его тут, на столе.

— Читала, хороший репортаж.

— А фотографии, — отозвался Луцек несколько ворчливым тоном: ему претил Танин энергичный стиль, — я тебе отдал сейчас, так что мы не знаем…

— Я не о репортаже. Только вот, глядя на все это, я думаю… — Одной рукой она перебирала фотографии. — Думаю, что об этом деятеле вы пишете, пожалуй, слишком много. Надо бы дать пошире фон, показать весь город, как он живет, и вообще… А если уж о нем самом, то побольше о его творчестве. Что-нибудь о мастерской, раз уж он самодеятельный художник. Только почему вами интересуется уголовный розыск?

— Н-да, загадка… — произнес Рихард Поган. Как большинство очень рослых мужчин, он говорил рассудительно и неторопливо.

— Ришо?

— Разве что это как-то связано… С нашим фотоматериалом.

— Теперь я совсем ничего не понимаю. — Она взглянула на часы. — Ну вот что, выкладывайте, да покороче. Мне еще надо к директору, а в одиннадцать придет этот капитан.

— Что ему надо? — сказал Луцек. — Тут явно какое-то недоразумение. Насколько я помню, Ришо даже правил движения ни разу не нарушил. Вот разве лесенка…

— Какая еще лесенка? Кто-нибудь собирал у дороги сливы, а вы машиной сбили лесенку?

Рихард Поган долго качал головой.

— Да нет, что ты, Таня. Совсем другое. Понимаешь, в пятницу вечером мы Рамбоусека не нашли, мы разговаривали с ним в субботу. Утром. Он был занят. Делал срочную работу. Мы заходили к нему в столярку, нас послал туда директор музея. И Рамбоусек договорился с нами на после обеда. Только эта работа затянулась у него почти до вечера, а мы тем временем гуляли в парке и по городу. Потолковали с ним часок, и он пригласил нас поужинать. В загородный ресторан. Вот об этом я и написал репортаж. И мы договорились, что в воскресенье придем к нему на квартиру и сделаем снимки. Он сказал, что получится здорово, окна-де у него выходят на восток, а погода стоит отменная, так. что получатся и тени и… все в таком духе. После мы уехали, нам не хотелось сидеть там целый вечер. Ну, а утром не нашли его. Нигде. Дома его не оказалось, мы носились вокруг замка, злые как черти. Потом нас осенило — покричим в окно. Он живет… Ну, это что-то вроде бельэтажа. Окно было открыто, мы покричали — без толку. Вот и подумали… — Рихард Поган запнулся и взглянул на Луцека. — Подумали, не случилось ли с ним чего. Ну, а поблизости мы еще прежде заметили лесенку… Моймир и залез туда. Только деда там не было. Потом я тоже залез…

— Потрясающе! — воскликнула Таня Врабцова. — И ты тоже?!

— Да. Потому что Моймир позвал меня взглянуть. — Рихард Поган почесал шею. — Видимо, в том, что мы там увидели, и зарыта собака…

— Не драматизируй, — поморщился Луцек. — У старика царил потрясающий, невообразимый кавардак. Словно фурия промчалась. Что там землетрясение — ерунда. Там поработало десятка два вандалов, не меньше. Все уничтожено, переломано, испорчено, порвано. Но общее впечатление… Какая причудливость, просто фантастика! Это надо было видеть. Впрочем, — добавил он, — я там немного пощелкал.

Таня Врабцова покачала головой. Теперь ей все стало ясно.

— В квартире побывали воры, а вы не заявили куда следует и смылись.

— Послушай, — сказал Поган. — Ну кому заявишь в воскресенье. И потом, старик мог сам устроить этот разгром. Он был тогда чертовски зол… И в разговоре несколько раз обронил, что все равно когда-нибудь все разобьет и уничтожит, чтоб никому ничего не досталось. Нам показалось, у него какие-то семейные неурядицы. Вот мы и исчезли потихоньку…

— С ума сойти! — И Таня Врабцова, главный редактор «Молодых горизонтов», всплеснула руками. — Они исчезли! А вас нашли! В два счета. Вдруг там что пропало?

Поган опять погладил затылок.

— Тогда это вряд ли будет приятно, — проговорил он. — Но нас ведь было двое, так что…

— …вы могли унести побольше, — докончила Таня. — Красота, ей-богу, — Она сняла трубку, набрала номер. — Вацлав, это Таня. Ты можешь зайти ко мне на минуту? Да, прямо сейчас. Спасибо.

— Кого ты зовешь? — спросил Луцек. — Ронбека?

— Да. По-моему, он вам обоим понадобится.

76

— Я в вашем распоряжении, — сказал дежурный по станции. — Готов следовать за вами, товарищ капитан. Разумеется, после службы.

Капитан Экснер закрыл удостоверение, спрятал его в ладони и с каким-то смущением оглядел чуть ли не музейную обстановку — да, ей самое место в музее истории техники, а не на современной станции. Он улыбнулся невысокой кассирше и возразил:

— Ну что вы… Вам никуда и не надо идти, пан Вондрачек. Достаточно будет, если мы немного постоим на перроне. Вон там, у ящика с цветами. Очень красивые цветочки, — обратился он к кассирше. — Это вы выращиваете?

Она покачала головой.

— А кто же?

— Я, — ответил Вондрачек. — Я живу здесь пятьдесят лет. Мой отец был начальником станции. На перрон, конечно, можем выйти, товарищ капитан. — И он надел фуражку, как привык с молодых лет, щегольски, набекрень.

Поезд только что ушел, перрон был пуст. Михал Экснер, опершись о чугунную ограду, наблюдал за воробьями, сновавшими между рельсов.

Пан Вондрачек с минуту колебался — то ли ему стоять навытяжку, то ли удобно опереться, как этот молодой человек. В конце концов он все же решил последовать примеру Экснера, хотя и несколько конфузился. Возможно, так он стоял на перроне впервые в жизни.

— Красиво здесь, — одобрительно заметил Экснер. — Тишина, покой…

— Да, линия не слишком оживленная. Я привык.

— Пан Вондрачек, что вы думаете об этом деле?

— О каком, простите?

— О том, что случилось с паном Рамбоусеком.

— Просто невероятно. В нашем спокойном, тихом городе.

— И способ… — задумчиво проговорил Экснер.

— Простите, не понял. Способ? Чего?

— Убийства.

— Я ничего об этом не знаю, пан капитан.

— Ах так! — обронил капитан Экснер небрежно. — Я думал, все уже знают. И в городе, и в окрестностях. Как всегда в провинции.

— Со мной об этом никто не говорил, пан капитан.

— Дело не в этом, — сказал Экснер, казалось, очень заинтересованный голубями на крыше склада. — Вы дежурили в субботу вечером, да?

— Да, так вышло. Поскольку я тут живу, я охотно подменяю…

— Конечно. Все правильно. И в котором часу проходят последние поезда?

— На Мезиборжи в двадцать три пятьдесят три, на Градец в ноль пятнадцать.

— А перед этим?

— Двадцать один пятьдесят, двадцать два тридцать четыре.

— Вы не заметили ничего необычного? Кто садился, кто выходил…

— Погодите, дайте подумать.

— Пожалуйста.

Минутой позже Вондрачек отрицательно покачал головой.

— Нет. Я все перебрал — в самом деле нет. Последним поездом из Мезиборжи приехала группа парней и девчат. С какого-то бала. Некоторые вернулись еще тем, предыдущим. — Он помолчал. Пожал плечами. — Да. Кто-то приехал из Градеца. Да… Пан Кодет. У него в Градеце дочь. И какой-то незнакомец уехал. Я продал ему билет. До Лоучны. Пожалуй, больше я ничего не припомню…

Капитан Экснер пожал плечами.

— Что поделаешь. Такой случай. Вы подумайте еще, пан Вондрачек. А если что-нибудь вспомните, позвоните. И скажите поручику Шлайнеру, чтобы он передал мне. Вы знаете его?

— Конечно. Его отец иногда работал тут на станции. На выгрузке для сахарного завода, и вообще. Порядочный, честный человек.

— И в наши дни можно встретить порядочного человека, — улыбнулся Экснер.

— Конечно, товарищ капитан.

77

Юрист издательства (кроме книг, оно выпускало газеты и журналы, в том числе и «Молодые горизонты») доктор Вацлав Ронбек, крупный знаток авторского права и гроза всех, кто зарабатывал или подрабатывал гонорарами, был явно рад. Он с откровенным удовольствием просмотрел все опольненские фотографии, включая сделанные в квартире художника, расхохотался и провозгласил на редкость звучным голосом, который вполне подошел бы, скажем, старшему государственному советнику:

— Ну и разгром!

Он закурил вторую сигарету, снова положил фотографии на стол перед Таней Врабцовой и придвинул поближе пепельницу.

— Ха-ха, — удовлетворенно хохотнул он. Радость Ронбека, если принять во внимание его субъективное отношение к этому делу, была оправданна. Ведь приглашение говорило о том, что ему, как юристу, всецело доверяют, а вдобавок газетчики опять сели в лужу.

— Да, кстати, — сказал он громко, — там что-нибудь пропало?

— Кто его знает, — пожал плечами Рихард Поган. — Мы ничего не брали.

— Я надеюсь, — заметил доктор Ронбек. — И все-таки вдруг что-нибудь пропало? Как вы докажете, если преступника не обнаружат, — что вы не воры?

— Доказать, наверное, будет сложно, — отозвался Поган. — Господи Иисусе, ну что мы могли там взять и куда девать краденое.

— Суд это заинтересует лишь с точки зрения… как бы вам попроще объяснить… с точки зрения улик. Вот я и говорю: если преступника не найдут — и если, конечно, что-то пропало, — я вам не завидую. А если вы не докажете…

— Но как?! — в отчаянии воскликнул Луцек. — Как доказать, Вацлав?

Доктор Ронбек пожал плечами.

— Уж придется вам сочинить что-нибудь поправдоподобнее. А если не сочините, и если похищенная вещь представляла значительную ценность, и если милиция докажет, что вы были в квартире — а она это докажет и, скорей всего, уже доказала, — к тому же вы попали в квартиру незаконно…

— Что тогда? — спросила Таня Врабцова.

— Тогда, — зловеще продолжал доктор Ронбек, — придется доказывать, что до сих пор вы вели упорядоченную трудовую жизнь. В вашем случае доказать, пожалуй, возможно. И суд все учтет. Но, — доктор Ронбек вновь пожал плечами, — все зависит от того, как пойдет расследование и что именно пропало. Если ценность предмета незначительна… Тогда еще ничего. А если это нечто крупное… Тогда мне надо заглянуть в кодекс. Сроки я на память не помню. Многое также зависит и от того, была ли та вещь или те вещи, которые, возможно, пропали, частью обстановки замка. В таком случае это хищение социалистической собственности, и уже трудно говорить об условном…

— Послушай! — вскричал Луцек. — Вацлав! Мы же не воры.

— Суду, — веско произнес Вацлав Ронбек, — важны улики.

В кабинет заглянула секретарша.

— Таня, пришел товарищ из общественной безопасности. Извиняется, что опоздал. Говорит, если совещание, он подождет.

— Пусть войдет!

78

Михал Экснер блеснул в дверях светло-голубым костюмом и скромной улыбкой (Богоуш гнал вовсю, так что капитан успел еще забежать домой и немного привести себя в порядок).

— Простите, я в самом деле не помешал? — тихо спросил он.

— Пройдите, товарищ, — приветствовала его Таня Врабцова. — Собственно, мы вас ждем. Я — Врабцова. Это — товарищ Поган, а это — Луцек. А это — наш издательский юрисконсульт доктор Ронбек.

Экснер представился и сел у «взлетной полосы» спиной к окну.

— Кофе? — спросила Таня.

— Если можно.

— Разумеется. — И она распорядилась насчет кофе.

Капитан Экснер осматривался и молчал. Ронбек уселся поудобнее, предвкушая интересный разговор. Луцек весь напрягся, словно собирался ринуться в драку. Поган сгорбился, глаза его за стеклами очков были почти закрыты.

— Значит, вы уже говорили об этом, — сказал Михал Экснер.

— В той квартире что-нибудь пропало? — спросила Таня Врабцова.

— В какой?

— Этого, как его… — она заглянула в репортаж, — Рамбоусека.

— Мы пока не знаем, — произнес капитан Экснер медленно. — Пока не знаем, пропало ли там что… Тут, пожалуй, дело не совсем в краже, товарищ главный редактор. Видите ли…

— А в чем же?

— Скорее, — капитан Экснер потер кончик носа, — скорее, в убийстве. Так-то вот.

79

Все онемели, даже доктор Ронбек. А Таня Врабцова побледнела как полотно и забыла все свои энергичные словечки, какими привыкла решать сложные ситуации. Капитану Экснеру, видимо, было неловко, что он так их озадачил.

— С вашего разрешения, товарищ главный редактор, — он протянул руку, — я бы хотел взглянуть на фотографии и на репортаж.

Таня молча подала ему то и другое.

Он улыбнулся Рихарду Погану.

— С удовольствием читаю ваши статьи. Пожалуй, у нас нет репортера лучше. Насколько я могу судить…

Поган попытался улыбнуться.

Секретарша принесла кофе. Экснер поблагодарил и углубился в чтение. Просмотрел фотографии.

— У вас есть негативы? — спросил он Луцека.

— Конечно.

— Все это на одной пленке? Я имею в виду разгром в квартире.

— Да.

— Не дадите ли мне ее на время?

— Разумеется. Сейчас?

— Сейчас, если она вам не нужна.

— Так я сбегаю… — Луцек вопросительно взглянул на Таню Врабцову.

Та беспомощно пожала плечами.

— Пожалуйста, — сказал Экснер. — А я пока прочитаю. Он неторопливо читал, пил кофе. Это был рассказ об Опольне и о живущем там человеке огромного таланта, создающем поразительные скульптуры и яркие, красочные полотна.

— У вас есть второй экземпляр?

— Конечно, — кивнул Рихард Поган. — Вон там, на столе. — Он привстал.

— Не спешите, время есть. Возьмем перед уходом… По-моему, написано здорово.

— Завтра это должно было уйти в типографию, — напомнил Поган.

— Погоди, погоди, — остановила его Таня. — Товарищ нам скажет, можно ли…

— Что? — спросил Михал Экснер.

— Можно ли печатать этот материал.

— Я не хотел бы вмешиваться в ваши дела, — извиняющимся тоном проговорил капитан Экснер, — но там, вероятно, надо упомянуть… что этот человек скончался трагически и внезапно, что репортаж, собственно, посмертный…

Таня Врабцова решительно кивнула.

Вернулся Луцек с негативами. Капитан Экснер бегло просмотрел пленку на свет и сунул ее в карман.

— Дать вам расписку?

— Нет. Наверно, это ни к чему…

— Отлично. Ну что ж, товарищи, пойдемте побеседуем. И будьте любезны, захватите копию репортажа.

Экснер поблагодарил за кофе и попрощался с Таней Врабцовой. Доктор Ронбек не только вышел с ними в коридор, но даже спустился этажом ниже. У дверей его кабинета они сердечно пожали друг другу руки, и теперь Вацлав Ронбек мог прогуляться по коридорам, рассказывая своим звучным голосом о том, что Поган с Луцеком влипли в историю с убийством, да так, что вид у них сейчас весьма бледный.

— И это все потому, — добавлял он, — что считают, будто журналистам все дозволено. Ха-ха.

Они вышли из издательства и остановились на тротуаре. Экснер огляделся по сторонам.

— Ну, куда теперь?

— Ближе всего к «Пиаристам», — сказал фоторепортер Луцек.

— И готовят там неплохо. По крайней мере раньше там можно было поесть вполне прилично, — согласился Экснер. — И час вполне подходящий, чтоб пообедать да поболтать.

80

Они заказали обед. Экснер, как обычно, прибавил забот шеф-повару, потому что бифштекс заказал без яйца, но попросил, чтобы его обложили печенкой по-английски.

— Завтрак у меня был крайне скудный и не очень вкусный, — объяснил он своим спутникам. — Не взять ли нам по стаканчику сухого вина, если у них найдется каберне?

Поган и Луцек сочли, что им тоже не повредит.

— Так вот, — начал капитан Экснер, чью жизнеспособность подогревало сознание, что в кои-то веки можно как следует поесть, — считайте этот предварительный допрос дружеской беседой. Все, что мы сейчас обсудим, вы после обеда повторите для протокола на Бартоломейской улице. Там вас будет ждать надпоручик Вонек. Стаканчик-другой сухого в данном случае вам не повредит, — добавил он с удовлетворением, — но прежде я хотел бы задать очень важный вопрос… Да, это, собственно, самое главное. И должен вас предупредить, что добровольное признание является смягчающим обстоятельством. Вы убили его?

— Господи Иисусе! — тихо воскликнул Луцек, — Нет! Зачем?!

Капитан Экснер вопросительно посмотрел на Рихарда Погана.

— Ей-богу, мы его не убивали, — рассудительно сказал тот. — По крайней мере я. А поскольку Луцек все время был с мной, полагаю, что и он этого не делал.

— Значит, нет?

— Нет, — ответили оба.

— Вы что-нибудь взяли в той квартире? Я имею в виду — что угодно. Хоть пустяк. Сувенир. Незначительную мелочь. Волос Деда Всеведа. Десять геллеров, мелкую монету. Зубную щетку, кусок угля, серьгу. Словом, что-нибудь. Пускай даже случайно.

— Нет.

Экснер кивнул, отодвинулся, чтобы официант смог сервировать стол, а потом взялся за прибор.

— Так, — сказал он удовлетворенно, осмотрел нарезанную печенку — не сырая ли (про себя недовольно отметил, что она скорее пережарена). Бифштекс был неплох. — А теперь можно и побеседовать. Что побудило вас поехать в Опольну?

— Выставка нашего современного искусства, проходившая в этом году в Копенгагене. В сообщениях зарубежной прессы было несколько довольно подробных упоминаний о работах Болеслава Рамбоусека. Вот мы и запланировали на лето поездку.

— Когда вы приехали в Опольну?

— В пятницу под вечер, — ответил Рихард Поган. — Поскольку пана Рамбоусека не было дома, мы зашли к директору музея.

— Вы писали Рамбоусеку, что приедете?

— Писали и получили от него открытку, он, мол, всегда дома и может принять нас в любое время. Так что мы, в общем, ехали наугад.

— Что вы узнали от доктора Черноха?

— Гм… — Поган поерзал. — Собственно… что задача у нас не из легких… Пан Рамбоусек — человек настроения. А перед нашим приездом у него были семейные неприятности…

— Какие?

— Он выгнал родного сына…

— А как относился к этому пан Чернох?

— Я бы сказал, он обрадовался, — провозгласил Луцек и отпил из бокала. — Людей порой одолевает скука, вот они и рады любому происшествию. Рихард беседовал с доктором Чернохом о городе, о его истории и тому подобное. Я пошел сделать засветло несколько снимков. Замок, внутренний двор, смешные каменные олени и прочее…

— Стало быть, пана Рамбоусека вы увидели только в субботу. А что в пятницу вечером?

— Мы немного посидели в пивной на площади, а потом пошли спать.

— Гостиница «Рыхта»?

— Совершенно верно. А утром, — продолжал Рихард Поган, — снова пошли к Рамбоусеку. И снова не застали его. В кассе, где продают билеты в замок, нам посоветовали зайти в столярную мастерскую. Он был там и сказал, что у него много работы, он делал что-то из металла, какое-то дверное украшение. И велел нам прийти после обеда.

— Минутку, — перебил Луцек, — Он посоветовал нам пойти искупаться, а он-де придет за нами к пруду. И пришел. Около пяти.

— И какое впечатление он на вас произвел?

Луцек пожал плечами, а Поган ответил:

— Недоброжелательность? Нежелание общаться? Пожалуй, нет. Скорее безразличие к своему успеху. Это довольно-таки непривычно. Большей частью людям льстит, когда к ним приезжают журналисты. Для виду, правда, они говорят всякое, а на самом деле… Рамбоусек — нет. Его словно бы никто не интересовал. Он словно ушел в себя. Жил в себе и для себя. Наверно, я объясняю сбивчиво…

— Нет. Пожалуй, весьма точно, — вздохнул Экснер. — Насколько вообще возможно судить о людях точно.

— С пруда мы вместе пошли в ресторан, — продолжал Рихард Поган, — и разговаривали там ровно столько, сколько мне понадобилось, чтобы выяснить главное, самое необходимое, чтобы было за что ухватиться, когда начну писать. Вы читали, вышло не слишком удачно, потому что неискренне, — деловито подытожил Рихард Поган. — Я как-то не проникся, не сумел. Правда о нем была иной, более интересной, да ведь такого не напишешь, это субъективно, никому не интересно, а его могло обидеть, вероятно, он бы и не понял. Это сюжет для романа, не для репортажа. Моймиру нужны были снимки его произведений. Рамбоусек обещал в воскресенье утром быть дома. Мы пришли, стучали, колотили в дверь. Никакого толку. В субботу мы обратили внимание, что его окна выходят в парк — мы же в пятницу и субботу долго околачивались вокруг замка. Пошли туда, стали кидать камешки, кричали — среднее окно было открыто, но никто не отзывался…

— Слушай, — перебил Моймир Луцек, — давай скажем пану капитану все без обиняков: мы разозлились. Три дня — и все тянется, тянется. А у меня пусто. В аппарате одни пейзажики — да вы же видели. А я, честное слово, так радовался, что сделаю интересные снимки, я видал на фотографиях этих его чудищ и несколько картин. Мы и не стали слишком раздумывать — рядом лежала лесенка, и я сказал Ришо: если его нет дома, я пощелкаю и поедем. А если он спит, не стану его будить, просто сделаю парочку снимков. Да-да, — вздохнул Моймир Луцек, — я прямо остолбенел, когда залез туда. Вы-то видели, а?

— Нет. Только на ваших фотографиях.

— Господи боже. Там хоть кто-нибудь прибрал?

— Не знаю. Я еще не успел туда заглянуть…

— Шайка вандалов потрудилась на совесть. Но зачем?

Михал Экснер грустно засмеялся.

— Вот и мне хотелось бы знать. А зачем вы стали фотографировать этот разгром? Такое ведь не напечатаешь.

— Просто не удержался. Ну а лесенку мы потом убрали. Там есть наши отпечатки?

— Наверняка, — весело ответил Экснер. — После обеда вы все это повторите у нас на Бартоломейской. Для контроля.

— Ну и дела, — вздохнул Рихард Поган. — Убили, значит. Такой был живой дед. Столько в нем было бодрости и творческих сил. Талантливые люди, — назидательно произнес он, — это такой двигатель… и работают они на полных оборотах.

— Слава богу, с этим я не сталкивался, — сказал капитан Экснер.

81

Целых три часа повар Бедржих Рамбоусек сидел в кабинете поручика Шлайнера и готов был рвать и метать.

К нему поочередно заходил то один, то другой сотрудник и, спросив что-нибудь, исчезал. Рамбоусек ходил по комнате взад и вперед, сначала хотел было выяснить, в чем он провинился, но никому до него не было дела, потом стал скандалить — это решительно пресекли.

Начать с того, что ему вообще ничего не объяснили. Приехали на Шпичак, вызвали его из кухни, потом что-то сказали заведующему, а с ним не очень-то церемонились. По дороге в Опольну — ни слова. В Опольне он находился уже три часа и не узнал ничего. Его спросили, правда, не голоден ли он, достаточно ли у него сигарет, он сказал, да, достаточно, а у самого осталось только три штуки; потом спросили, не хочет ли он пить, он опять отказался. А теперь он уже и проголодался, и пить захотел, так здорово бы хлебнуть пива, и сигареты кончились, но его больше ни о чем не спрашивали, а Бедржих Рамбоусек был слишком горд, чтобы клянчить.

Он мог сколько угодно возмущаться, негодовать — против этого ничего не имели.

Он крикнул, что у него семья и дети, а они — все-де в порядке, о семье позаботились, позвонили ему на работу. Знает ли он пани Корейсову? Конечно, знает, она работает на кухне; так вот она, сказали ему, позаботится о его жене и ребенке, если им что-нибудь понадобится в его отсутствие. Все-то они предусмотрели, все устроили, только вот маринуют его тут. Хоть бы по зубам дали. Что-то прояснилось бы. Хотя бы отношение человека к человеку. Но так… Все это было для Бедржиха Рамбоусека просто невыносимо.

Какой-то плотный штатский зашел поглазеть на него и записал в черный блокнот, как его зовут, где он родился, где и как долго работает, об отце, о матери, когда у него был отпуск, когда отгул, когда он поступил на работу. Штатский спрашивал спокойно и вежливо. Уж лучше бы орал.

— В чем дело? — выкрикнул Рамбоусек.

А штатский посмотрел на него голубыми глазами и спросил адрес его матери.

В конце концов после трех часов нервотрепки он совсем пал духом.

В результате к моменту появления капитана Экснера Рамбоусек дошел до точки — он готов был и в окно выскочить, и уснуть в старом кресле.

Когда отворилась дверь и вошел Михал Экснер, у Рамбоусека мелькнула мысль: ишь ты, еще один типчик. Ну, я тебе сейчас устрою, пижон…

Пижон уселся во второе старое кресло напротив Рамбоусека. Подтянул брюки, закинул ногу на ногу и, сцепив руки, положил их на колено. Ботинки у него были начищены до блеска, а носки такого же темно-синего цвета, как галстук.

— Мне сказали, пан Рамбоусек, — начал пижон, — что вы стали проявлять нетерпение. Путь из Праги неблизок. — Он слегка поклонился и представился. Рамбоусек кивнул: дескать, ладно, допустим.

— Я хотел уточнить у вас, — продолжал капитан Экснер, — кое-какие детали. В пятницу вы навестили своего отца Болеслава Рамбоусека, Что вы обсуждали?

— А-а! Он-таки нажаловался?

— Ас какой стати ему было жаловаться?

— Я ему сказал пару ласковых. Самому теперь тошно. Все же отец старый. Не сговорились мы.

— А о чем вы с ним хотели сговориться?

— Чисто семейное дело.

— Для нас это важно, пан Рамбоусек. Иначе я бы не спрашивал.

— Мать настропалила меня занять у отца на тачку. Мне нужно еще пять тысяч. Пустячная сумма, верно? Мать говорила, деньги, мол, у него есть, ну и чтоб я, значит, попросил. Встречались мы с отцом редко. Когда я служил в армии. А до этого я совсем его не знал. Я был маленький, когда мама ушла от него.

— И он не дал вам эти пять тысяч?

— Нет. Дело в том… — Бедржих Рамбоусек махнул рукой. — А-а, все гораздо сложнее. Он пустился разглагольствовать, стал ругать маму. Мне, товарищ капитан, нынче без разницы, почему они двадцать лет назад разошлись — то ли он с ней, то ли она с ним. А он как понес… Но ведь она моя мама. Она меня вырастила, а не отец. Ведь он давал только то, что был обязан. И после, когда я был в армии, посылал… Так ведь глупо было бы, если б он не помогал. Вот я ему и выложил. Он мне тоже. А я ему еще. В общем, я сказал ему, что на эти деньги… ну, как это..; Я понимаю, зря я так, деньги-то мне нужны, а у него поди они есть, но такой уж у меня характер. Начал он ко мне вязаться. Сгоряча я добавил пару ласковых… А он к печке, хвать полешко — и в меня. Я увернулся, полешко и упало среди всякой его дребедени. Что-то разбилось, а может, перевернулось, и он вконец разошелся. Как побежит за мной… Третье полешко я поймал и бросил назад, в него. Зря, конечно, — покачал головой Бедржих Рамбоусек. — Я лучше целюсь, в голову ему попало. Сраму на весь замок. Мне бы сдержаться, промолчать, я понимаю. А так пять тысчонок — тю-тю. Мне бы изобразить любящего сына. Только это притворство, я не умею, товарищ капитан.

Экснер задумчиво смотрел в окно, куда-то поверх домов на противоположной стороне площади.

— И вы уже не возвращались?

— Нет.

— И вечером тоже?

— Нет.

— А в субботу приезжали? В субботу вечером? Не надумали извиниться?

— Нет. Если бы и хотел, не смог бы. В субботу и в воскресенье я работаю целый день.

— Как вы работали в субботу и в воскресенье? Я имею в виду — с какого часа и до какого?

— Ну, не знаю, вспомню ли…

— Будьте так любезны. Это избавило бы нас от лишней проверки.

— Проверки чего?

— Ваших показаний.

— А разве я даю показания?

— Разумеется, — учтиво заверил его капитан Экснер. — Потом вы все продиктуете коллеге в соседней комнате.

— А… Черт. Да что же с отцом?

Капитан Экснер вздохнул, встал, прошелся по кабинету, машинально поправил на столе какие-то бумаги и сказал:

— Ваш отец был не первой молодости. В его возрасте многие умирают…

— Когда он умер? И к чему эта комедия?

— Дело в том, что ваш отец умер при особых обстоятельствах…

— Как это? Какие такие обстоятельства?

— Иначе мы бы не позволили себе… сообщить вам о его смерти в столь неподобающей форме.

— Фу ты, черт. Да что с ним случилось, товарищ капитан?

— Его убили, пан Рамбоусек.

— Кто?

Капитан Экснер покачал головой:

— Это известно одному богу да святому Вацлаву, пан Рамбоусек…

82

— Не прогуляться ли нам, товарищ поручик? — спросил Михал Экснер Шлайнера. — Гроза кончилась, подышим свежим воздухом. Минутку! Я хотел еще раз взглянуть на показания Рамбоусековой. Благодарю. — Он стал читать. — Тут у вас листок с монограммой «В. О.».

— Вондрачек.

— Выходит, нас занимает одно и то же. Пойдем?

В фуражке, сдвинутой на затылок, заложив — не по уставу — руки за спину, Шлайнер вел Экснера между домиками и садами кратчайшим путем к мельнице, некогда принадлежавшей замку.

— Я хотел бы взглянуть на домишко Коларжа. Вообще-то я знаю, домишко не его…

По тропинке, пробирающейся среди кустарника, они спустились к протоке — по ней отводилась вода к мельнице, — перешли по двум слегка подгнившим бревнышкам, положенным впритык друг к другу и скрепленным скобами. И через ольшаник зашагали дальше, к ручью, над которым были переброшены две доски с перилами с одной стороны. В нескольких шагах от ручья за полуразвалившимся забором начинался сад, неухоженный, запущенный; сквозь кустарник и кроны деревьев проглядывал старый сарай и светлая, местами облупившаяся штукатурка домишки, крытого толем.

Тропинка вилась вправо по течению ручья, почти вдоль забора, который угадывался по покосившимся каменным столбикам, торчащим из буйных зарослей крапивы, штакетник почти не уцелел.

— Вон он, дом, — заметил Шлайнер. — Будете с ней говорить?

— Нет. Только взгляну. Где вы нашли топор?

— Мы можем пройти через сад.

— Хорошо, — согласился Экснер и закатал брюки до колен, чтобы не замочить их в траве.

Им пришлось перешагнуть через кучу ржавых железяк, некогда бывших воротами, перебраться через искореженный плуг, брошенный велосипед, обойти перевернутый улей. Сарай был открыт, как в первый приход Шлайнера.

— Гм, — заговорил Экснер, — товарищ поручик…

— Да?

— Что вы обо всем этом думаете?

— Не знаю… Топор лежал здесь. Не ходите туда, я там поймал блоху.

Экснер почувствовал аромат ореховых листьев — они остановились под старым орехом. Он посмотрел вверх, сквозь крону, на небо.

— Такое прекрасное дерево, — произнес он тихо, — в таком печальном месте.

— Верно, — согласился Шлайнер. — Что, посмотреть, дома ли она?

— Когда понадобится, мы ее вызовем. Сейчас пойдем к мельнице, а там я дорогу знаю.

Дорога дугой подымалась к плотине и по верху ее вела к мельнице.

— С Коларжем я говорил, — продолжал Экснер. — Его топор… Это очень скверная штука…

— Если он не докажет свое алиби…

— Не докажет, — Экснер покачал головой. — Для этого нужны свидетели, которые видели пьяницу где-нибудь в другом месте за несколько минут до преступления или после и сами пришли сообщить об этом. Не станем же мы разыскивать человека, который подтвердит алиби подозреваемого, а может, и обвиняемого… Но по всей вероятности, никто его и не видел. Было слишком поздно. Кого он мог встретить в парке, да еще на этой дороге?! — Экснер показал на каштановую аллею.

— Я рад, что он сейчас сидит у нас. С его норовом… Когда я нашел топор, тоже был рад. Такая улика! А вот теперь…

— Что теперь?

— Меня смущают деньги, — ответил Шлайнер.

— Деньги?

— Их не нашли ни у самого Рамбоусека, ни в его квартире.

— Так ведь это может быть уликой против Коларжа.

— Коларж не раз отбывал наказание. Но дела всё были пустячные — потрава поля, пьяный дебош, драка, телесные повреждения. Ну а тут — квартира, разгром, похуже чем после землетрясения. Нет, он бы такого не сделал.

— Кто же тогда?

Поручик Шлайнер пожал плечами.

— Ни в какие ворота не лезет.

— Я тоже так считаю, товарищ поручик. Пойдем через парк, а потом в замок. Вы не против?

— Ради бога.

Над прудом, над тростниками, над всей зачарованной долиной английского парка висела плотная дымка испарений.

Они подошли к длинной-предлинной лестнице, которая вела во внутренний двор.

Оба невольно остановились.

— По-моему, вон та скамейка обсохла. Может, присядем на минуту? — спросил Экснер.

Им был виден луг, две дороги: одна шла вдоль ручья, вторая наверх, выбегая из тени деревьев и кустов, — и часть скалы, под которой скрывался искусственный грот: нагромождение камней, замшелых и уже слившихся с пейзажем.

— Кто его ненавидел? — рассуждал Экснер. — Кто? Его убил не посторонний. Кто мог хорошо знать его привычки и обычные маршруты? Или, по-вашему, убийца шел за ним следом? С топором в руке?

— Мне не хочется думать, что это был кто-то из местных. Ведь я тут всех знаю, товарищ капитан. Уж, кажется, всех перебрал, от дома к дому. — Шлайнер покачал головой. — Нет, не могу. Даже мысленно не могу высказать подозрение. Вы спросили: кто его не любил? Скорее, следовало бы спросить: кто его любил?

— Ну хорошо: кто его любил?

— Надо хорошенько подумать.

— Мы ведь говорим просто так, языки чешем.

— …Чтоб у него был приятель… или приятели, друзья… Нет, ничего такого не было.

— Возможно, он к этому не стремился, а может, наоборот. Кто знает?

Поручик Шлайнер принялся загибать пальцы:

— Прежде всего, этот доктор из Праги, который постоянно возится в галерее музея. Он писал о Рамбоусеке в газетах, и даже говорят, он и сделал Рамбоусека знаменитым. Ну и, разумеется, ходили слухи, они, мол, делят выручку.

— Следующий.

— Пан Матейка.

— Художник?

— Да. Вы его знаете?

— Познакомились. Вчера. Когда я был еще в отпуске.

— Доктор Гаусер из больницы. Хирург. Они часто общались, после того как Рамбоусек сломал руку, а Гаусер ее вылечил. Гаусер даже купил у него картину. В самом деле, одну Рамбоусек ему подарил за лечение, а вторую доктор купил. И вдобавок еще одно из чудищ.

— В самом деле купил?

— Я точно знаю. У доктора Гаусера порой бывают странные идеи, — заявил Шлайнер.

— Странные?

— Это дела семейные, — махнул рукой поручик. — Он муж моей двоюродной сестры.

— А-а, — глубокомысленно протянул Экснер.

— Ну, наконец, кое-кто из замка. Директор, его жена… Потом, разумеется, кое-кто из молодежи. Те, кого привлекает все странное, необычное.

83

Поручик Шлайнер исчез в нижнем конце парка. А Экснеру предстояло подняться на пятьдесят две ступеньки. На полпути он остановился и оперся о балюстраду. Кто мог бы потребовать от него, чтоб после почти бессонной ночи он «выдавал» рекордные результаты?

Прояснялось, небо на западе уже голубело, и появилась надежда, что к концу дня покажется солнце.

Наверху кто-то с шумом распахивал окна. Экснер поднял голову, но увидел лишь руки, которые открывали наружные рамы и закрепляли их крючками.

Поднявшись наверх, Экснер ощутил желание дружески похлопать двух лежащих оленей, но их каменные глаза смотрели столь холодно и безучастно, что он передумал. К тому же по двору спешила экскурсия (видимо, последняя), следуя за девушкой в несколько старомодном костюме, с волосами, подстриженными прямо над ушами. Она балансировала на высоких каблуках. Экснер на миг задумался над тем, какие жертвы приносят многие, чтобы выглядеть лучше, чем им дано. Девушке явно были ни к чему такие высокие каблуки, ноги у нее и так что надо.

Открывая дверь, чтобы впустить экскурсию, она увидела его, но все время, пока проходили экскурсанты, демонстративно смотрела в другую сторону. Только, закрывая дверь, она удостоверилась, что он по-прежнему на месте.

Он внимательно осматривал памятник архитектуры семнадцатого века. Потом открыл дверь.

В старом плетеном кресле — когда-то белом, но давно потрескавшемся и облупившемся — сидел один из ребят Влчека и сторожил квартиру Болеслава Рамбоусека. Он был в штатском и читал книгу. И в самом деле походил на книголюба, который отдыхает после трудов праведных.

Он кивком поздоровался с капитаном Экснером.

— Открыто…

Никто не умел наводить порядок так тщательно, как надпоручик Влчек. Нигде ни пылинки. Обезображенные скульптуры составлены в угол, изорванные картины аккуратно повешены. Пролитые и размазанные краски затерты.

Михал Экснер, заложив руки за спину, смотрел на лупоглазых уродцев и чудищ в шляпах и без шляп, похожих на обезьян и на людей, сказочных и будто живых, жестоких. Рассматривал картины, написанные в веселых тонах, рваный холст свисал с них клочьями. На последней, стоявшей на мольберте, краски еще не высохли. Он потрогал ее пальцем — остались легкие отпечатки.

Капитан открыл среднее окно, к которому можно было свободно подойти. Из парка и леса тянуло влагой. Видимость пока была не из лучших, но туман рассеялся. Экснер облокотился на подоконник. Темные листочки плюща блестели свежо и уютно.

Лесенки нигде не видать. Тропинка внизу казалась совсем узкой, едва заметной, вдалеке крутая скала, а над окном уходила в небо громада замка.

За спиной Экснера страж, охранявший двери, спросил:

— Вам что-нибудь понадобится, товарищ капитан?

Михал Экснер с минуту размышлял.

— В галерее работает некий доктор Медек. Возможно, сейчас он еще там. Вы не могли бы его позвать? — Он сел за обеденный стол, чтобы видеть всю комнату. Несмотря на разностильную мебель, нагромождение вещей и всякой дребедени, она, в общем-то, была довольно уютна.

Под потолком металась оса. Ей не нравился запах скипидара, она искала путь на волю. Нашла открытое окно, проверила дорогу, вернулась к потолку и, описав красивую дугу, устремилась к милым ей запахам парка.

Экснер огляделся и вздохнул. Да, вещи были расставлены как-то бесстрастно, все на своих местах. Тут не было ни малейшего беспорядка, не было той будничной атмосферы, которая свойственна повседневной жизни. Трудами надпоручика Влчека и его ребят были стерты последние, едва заметные следы живого Болеслава Рамбоусека, следы не самые главные.

Кто-то открыл наружную дверь, потом постучал.

— Войдите, — сказал Экснер.

Блеснула лысина доктора Медека, зашевелились усы, которыми он благоразумно прикрывал слишком полную верхнюю губу.

— Я доктор Медек, — представился он.

— А я, — Экснер встал, — капитан Экснер. — Он шагнул навстречу Медеку и пожал ему руку. Потом указал на изуродованные творения Болеслава Рамбоусека. — Я слышал, вы были его большим поклонником. Что вы на это скажете?

Доктор Медек едва не задохнулся.

— Кто это сделал?

— Мы не знаем.

— Но это же, — он обеими руками поправил очки, — это же кошмар, вандализм!..

— По-моему, не осталось ни одной целой картины.

— Наверное… Я думал…

— Что вы думали?

— Кто-то убил его из ненависти или из-за денег. Но это, по-моему…

— Мы не нашли никаких денег.

— Значит…

— Для нас это — убийство с целью ограбления.

— Простите, товарищ капитан, — доктор Медек вытянул руки, — это не убийство с целью ограбления. Это акт мщения! Акт мщения! Чисто психопатический поступок индивида с расстроенным рассудком!

— Этот индивид с расстроенным рассудком не забыл о деньгах. Кстати, вы хорошо знали пана Рамбоусека — у него водились деньги?

— Да, конечно. И немалые.

— Вы не знаете сколько?

— Не знаю. Но он не умел сидеть сложа руки. И за все ему хорошо платили. За картины, за скульптуры, за резьбу по дереву, за плотницкие и столярные работы для замка и за шитье обуви.

— А что он делал с деньгами?

Доктор Медек покачал головой:

— Все мы не без греха. По-моему, он был… скупец. Я думал об этом, иногда. Возможно, он оттого копил, что очень долго — собственно, за исключением нескольких последних лет — жил крайне скудно…

— Выходит, он был трудолюбив?

— Да, а это много значит. Послушайте, товарищ капитан, я, можно сказать, «создал» его. Я и еще двое-трое коллег, которых я заинтересовал творчеством Рамбоусека. Благодарности я не ждал. И делал все не ради него, не ради слесаря из замка, а ради его самобытного искусства. Взгляните на эти фигуры. Сейчас они в ужасном состоянии. Но обратите внимание, какая фантазия, какое чувство детали и асимметрии в симметрии! Или вон те руки, взгляните, какой легкий полуоборот тела, на который его вдохновил естественный изгиб дерева. Не знаю, просмотрели ли вы его полотна, хотя бы бегло…

— Очень бегло.

— Вы видели краски? Простые люди любят яркие краски, иногда это даже дешевка… Но обратите внимание… — Он пошел было к картинам. Но остановился. — Можно?

— Разумеется.

— Обратите внимание… — Медек брал картины одну за другой, поворачивая их к Экснеру. — Обратите внимание, как тонко он чувствует гармонию мозаики красок, как уместны здесь эти яркие оттенки. У зрителя не возникает ощущения аляповатой мазни. Вот, к примеру, эта картинка, она изображает веселую историю, видите?

— Вижу. Выходит, жаль пана Рамбоусека.

— Да. — Доктор Медек задумчиво вскинул подбородок. — Жаль. Начни он хоть немного раньше, да проживи дольше…

— Как ему вообще пришло в голову заняться живописью? Вы говорите, он начал поздно?

— Мне он рассказывал, что как-то раз у него появились деньги, достаточно денег, чтобы купить холст и краски. А у него был друг, местный художник, пан Матейка.

— Он учил Рамбоусека?

— Насколько я знаю, пан Матейка относился к творчеству Рамбоусека дружески-снисходительно. Считал его безобидным чудаком.

— Пан Матейка хороший художник?

— Конечно, товарищ капитан.

— Похоже, вы не очень любите пана Матейку?

— Да нет. Почему? — удивленно покачал головой доктор Медек, — Вы, наверно, еще не говорили с паном Матейкой. Он весьма интеллигентный и общительный человек. Время от времени заходит ко мне в музей, мы беседуем о картинах, о технике живописи, ищем копии картин. Он выдающийся знаток картинной галереи замка и дал мне много полезных советов и идей.

— Вот как! — заметил Михал Экснер. — Подойдите-ка сюда, взгляните, пан доктор.

Он подвел Медека к незаконченному полотну.

— Вы могли бы определить, когда пан Рамбоусек писал в последний раз?

— Только приблизительно, к сожалению…

— Разумеется, только приблизительно. — Михал Экснер пожал плечами. — В конце концов, это ведь не экспертиза. Просто мне вдруг стало любопытно.

— Если позволите… — Медек подошел к столику с кистями и красками.

— Пожалуйста, берите все, что нужно…

Доктор Медек взял шпатель, тряпочку, скипидар или что-то в этом роде и принялся за дело.

— Вывод будет… крайне приблизительный, товарищ капитан.

— Пускай…

— Синей краске около недели, зеленой тоже, красной, вероятно, несколько меньше. А эти пятна…

— Вот-вот. Собственно, они интересуют меня больше всего.

— Больше двух дней… Но меньше шести…

— А каково ваше мнение в целом, пан доктор?

— О чем, простите?

— Об этом убийстве, — сухо пояснил Экснер. — Об этом убийстве с целью ограбления.

— Мое мнение? Я же не могу развить теорию, не располагая данными. Я ничего об этом не знаю. — Он замолчал, по-прежнему стоя перед картиной с тряпочкой в одной руке и шпателем в другой.

Капитан Экснер прошел к окну, потом к двери и опять назад. И, повернувшись к Медеку спиной, стал смотреть в парк.

— Здесь очень красиво. Чудесно. Я прямо завидую вам, ведь у вас есть возможность ездить сюда каждый год на несколько недель…

— Да. Я сделал тут немало полезного, постепенно, понемногу.

— Сейчас я имею в виду не столько вашу работу, пан доктор…

— Простите? А что же?

— Повторяю, пан доктор, сейчас я имею в виду скорее не работу, а…

— А что же тогда, товарищ капитан?

— Чем вы занимались тут помимо работы?

Доктор Яромир Медек покраснел — то ли от подавленного возмущения, то ли от замешательства. Впрочем, Экснер этого не видел — он продолжал смотреть в окно. Его фраза прозвучала не как вопрос, и он, казалось, не очень и ждал ответа, потому что тотчас продолжил:

— Вы с кем-то здесь общались, разговаривали, ужинали, играли в карты или в шахматы, или…

— Крайне узкий круг людей.

— А вам не приходило в голову, — тихо сказал Экснер и медленно повернулся, — что кто-то из этого узкого круга как раз и…

— …убил Рамбоусека? — так же тихо докончил доктор Медек, и лысина у него заблестела еще сильнее. Он взглянул на свои руки и положил шпатель и тряпочку на столик. Пригладил усы. — Приходило…

— И что же?

— Дело в том, что ни один человек из этого узкого круга не похож на убийцу и грабителя.

— А как вы себе представляете такого убийцу?

Доктор Медек изумленно раскрыл глаза и покачал головой.

— Только ведь я…

— Вероятно, вы хотите сказать, — прервал его Михал Экснер, — что мне виднее?

— Ведь я… специалист…

— …в другой области. Вы специалист по живописи, а я по убийствам с целью ограбления.

Доктор Медек хотел улыбнуться, но улыбки не получилось.

— Вы правы, — сказал Экснер. — Допустим. Ну а что делали в субботу вы, пан доктор?

— Это допрос?

— Предварительный, — заверил его капитан Экснер. И пожал плечами. — Такая уж у меня профессия. Что вы делали в субботу после обеда и вечером?

— Я… — Доктор Медек покраснел. — После полудня я ходил купаться.

— Куда?

— На пруд под мельницей, как и…

— С кем? — перебил Экснер.

— С братом и сестрой Муршовыми. Вы же их знаете…

— А потом?

— Мы пошли ужинать в погребок, а потом поехали в «Лесовну».

— На вашей машине?

— Да.

— А оттуда?

— Я полагал, что…

— Что вы полагали?

— Что вас проинформировали.

— Частично, — согласился Экснер. — Как долго вы там были и куда потом поехали?

— Мы были там примерно до одиннадцати-двенадцати, после я отвез брата и сестру Муршовых в Мезиборжи и вернулся к себе, туда, где я снимаю квартиру.

— В котором часу вы пришли домой, то есть в квартиру, которую снимаете?

— Не помню. Наверное, после двенадцати.

— Вас кто-нибудь видел, когда вы возвращались в Опольну? Видели ли вы кого-нибудь?

— Видел ли кто-нибудь меня, не знаю, — ответил доктор Медек. — Сам я, очевидно, кого-то видел, да не обратил на это внимания.

— Я не совсем понял вас.

— Я думаю, — нарочито терпеливо объяснил доктор Медек, — кто-то видел, как я ехал через город. Ну а я следил за дорогой и…

— Достаточно. Стало быть… приблизительно с двенадцати у вас алиби?

— А зачем мне алиби?

— Как зачем? — преувеличенно любезно спросил капитан Экснер. — Ни ваша вина, ни ваша невиновность не доказаны. У кого вы живете?

— У пани Шустровой, учительницы из музыкальной школы, вдовы здешнего аптекаря. Это чуть ниже площади, налево. Практически сразу за французским парком.

— Может, она слышала, как вы пришли…

— Может быть. Но в ее окнах было темно.

— Как вы относились к Рамбоусеку? По-дружески?

— Я бы сказал иначе.

— Как именно?

— Снисходительно.

— Вы к нему. А он к вам?

Доктор Медек чуть заметно усмехнулся. Пожалуй, даже с легкой грустью.

— Боюсь…

— Чего?

— Что он меня… не принимал всерьез.

— Вы же, как говорят, создали его.

— Да. Так говорят. В каком-то смысле это правда. Но ему-то все было безразлично.

— Вы уверены? Говорят, он любил деньги. А ими он был обязан прежде всего вам.

— Ему и деньги были безразличны. Понимаете, я убежден, что деньги его вообще не трогали.

— Люди считают иначе.

— Это понятно, — ответил доктор Медек. — Они исходят из своего субъективного взгляда на мир, смотрят своими глазами. А не его. Поверьте, деньги ему были неважны, он радовался им только потому, что это дразнило и будоражило весь город. Всю округу. Если подсчитать, сколько он, собственно, зарабатывал, то сумма выйдет изрядная, но не намного больше, чем он заработал бы на левых заказах. Потребности его были крайне невелики. А вот стремление провоцировать людей — безгранично.

— Никаких денег, — сухо констатировал капитан Экснер, — мы не нашли.

— Так я и думал.

— Как это понимать?

— Кто-то убил его ради денег. О его богатстве ходили легенды.

— Бывает, — заметил капитан Экснер. — Кстати, вы видели Рамбоусека в «Лесовне»?

— Видел.

— С кем он там сидел?

— Один.

— Как это?

— Он всегда сидел один.

— Вы уверены, что он сидел один?

— Уверен? Не могу сказать, товарищ капитан. Пожалуй, именно в субботу он с кем-то разговаривал. Только я не могу сказать, с кем. Не обратил внимания.

Капитан Экснер дважды прошелся по комнате. Остановился перед загубленными произведениями Болеслава Рамбоусека.

— Но это же невозможно, — сказал он скорее себе самому, — невозможно, чтобы во всем городке у человека не было ни одного друга. Доверенного человека. Приятеля с детских лет. Его одиночество просто невероятно. Подозрительно. Необычайно. Может, опять легенда?

— Он потешался над людьми, развлекался. Но не дружил. Скажем, доктор Чернох, директор музея. Друг детства. Иногда они обменивались двумя-тремя словами. О погоде, о том, что́ Рамбоусек должен починить или сделать в музее. Дальше — пан Матейка, здешний художник. Тоже друг детства. Временами он заглядывал к Рамбоусеку — за краской, если у него какая-нибудь кончалась. Кстати, именно Матейка посвятил Рамбоусека в таинства живописи. Калабовы. Рамбоусек порой заходил к ним в канцелярию на чашку кофе. Но это нельзя назвать компанией, если вы меня понимаете. Просто знакомые. И даже не очень близкие.

— Ну а вы?

— То же самое. — Доктор Медек покачал головой.

— В чем дело? — спросил Экснер.

— Просто мне пришло в голову…

— Что же, если не секрет?

— Художник, живописец… Он ведь был не только резчик, но и живописец, трудно решить, что преобладало, так вот: живописец — и совсем не интересовался здешней превосходной галереей. Непосредственный, самобытный подход к творчеству. Он смотрел на картины как на стулья или арбузы. Но для вас это, вероятно, несущественно. Я имею в виду — мое замечание.

— Это одному богу известно, — вздохнул капитан Экснер, — да святому Вацлаву.

84

— Я думаю, — помолчав, добавил капитан Экснер, — что вы тоже пытались искать убийцу, хотя это и не ваша специальность.

— Пытался.

— И к чему вы пришли?

— Ни к чему.

— А вы-то сами?..

Доктор Медек побледнел, покачал головой.

— Очень рад, — удовлетворенно сказал Экснер, — что вы не остались равнодушны. — Он сердечно пожал Медеку руку. — Спасибо и до свидания, пан доктор…

Доктор Медек пошел к двери, уставившись в одну точку.

Капитан Экснер вытер платком руку, которую подавал Медеку.

— Погоди… Тут где-то должна стоять лесенка, — послышался голос под окном.

Экснер высунулся наружу. Худущий лохматый парнишка, сутулый, с развинченными движениями, показывал что-то на земле такой же длинной и тощей, но отнюдь не столь лохматой девушке. Она нетерпеливо тянула его за рукав:

— Пойдем…

Экснер кашлянул.

Они подняли головы. Девушка даже вскрикнула от испуга.

— Простите, — сказал капитан Экснер.

— Мы здесь гуляем, — объяснил парень.

— И хотите заглянуть сюда? Лестница на месте.

— Нет. — Парень покраснел. — Мы просто так…

— А вы кто? — спросил Михал Экснер по-дружески. — Может, нам не мешает познакомиться.

— Я Калаб. Мартин Калаб. А это Вера. Вера Финкова.

— Папа — управляющий замком?

— Да.

— Капитан Экснер.

— Это мы знаем, — сказала девушка. — Только не знали… — Она запнулась.

— Чего не знали?

— Что вы у пана Рамбоусека.

— Вы когда-нибудь бывали у него?

— Нет, — ответил Мартин Калаб.

— Что же вы шли смотреть?

— Лесенку, она тут стояла.

— Вы видели, как она стояла?

— Да. Видели. — Мартин Калаб замялся.

— Вы можете залезть по этой лесенке наверх?

— Почему бы нет, — оживилась девушка. — Только…

— Вы знаете, где она?

— Да.

— Тогда тащите ее сюда, — решил капитан Экснер, — и лезьте ко мне наверх.

85

Оба учащенно дышали, скорее от волнения.

— Садитесь. Вон туда. Или на диван. Каникулы?

— Да, — благовоспитанно ответила девушка. — Летом я работаю в замке. Экскурсоводом.

— А Мартин?

— Тоже водит экскурсии.

Капитан Экснер сунул руку в карман. Достал пачку сигарет и стал поигрывать ею.

— Мне все равно надо было с вами поговорить. И неважно, кто кого нашел — вы меня или я вас. Значит, вы видели, как кто-то лез по лестнице?

— Да, — ответила она.

— Кто же это был?

— Те журналисты, — объяснил Мартин Калаб, — что приезжали к пану Рамбоусеку.

— Как же вы смогли их увидеть? Ведь это место почти ниоткуда не просматривается.

— Мы… я… дело в том… — сбивчиво объяснял Мартин Калаб. — Когда у нас выпадает свободная минутка, мы с Верой… ходим посидеть вон туда. — Он кивнул в сторону окна. — Под крепостной стеной. Там есть лавочка.

— Туда ведет дорога? — спросил Экснер.

— Дорога? Нет. Там лавочка…

— Понимаете, — объяснила Вера Финкова с рассудительностью умной женщины, — эту лавочку сделал Мартин. Оттуда весь парк виден, как на ладони…

— Знаете что? — решил Михал Экснер. — Здесь вы все уже посмотрели. К тому же сейчас и смотреть-то не на что. Теперь я пойду с вами взглянуть на лавочку, и на парк, и на окрестности вообще.

— А лестница? — спросил Мартин Калаб. — Убрать ее?

— Зачем? — спросила Вера. — Не будем же мы обходить весь замок. — И, словно не сомневаясь в смелости капитана Экснера, добавила: — Я первая!

86

Мартин Калаб превосходно выбрал место для лавочки. Это была маленькая площадка в источенной ветрами скале под северо-восточным углом замка. Если бы не густые заросли сирени, лавочка была бы видна из любого окна на северной и восточной стороне. Ее можно было бы увидеть, просто наклонившись через балюстраду внутреннего двора. Слева внизу просвечивала меж ветвей лестница, ведущая из парка во внутренний двор, было видно луг и две дороги, ту, что шла вдоль ручья, и ближнюю, у лестницы. А выше над деревьями — часть парковой ограды, ворота, кроны каштановой аллеи у пруда, тростники.

Добраться до площадки было не так-то просто. Тропинка, проходившая под окнами квартиры Рамбоусека, вскоре круто сворачивала, исчезая в чаще кустарника. Но они туда не пошли, а пробрались сквозь кусты вверх по скале, ступая по зарубкам, которые явно усовершенствовал Мартин Калаб. Крохотная площадка была чисто подметена. Лавочка — две метровые доски, закрепленные в склоне. Третья доска служила спинкой и крепилась к скале забетонированными шурупами. Мартин Калаб умел работать. Доски были обструганы и покрашены.

— Отлично, — Михал Экснер уселся на лавочке. — Еще бы подлокотники.

Мартин Калаб вспыхнул.

— Ну, садитесь, Вера. Слушай, Мартин, ты ведь говорил, что отсюда открывается прекрасный вид. А завел меня в какой-то тайник. В логово. Господи боже, да это ж просто убежище разбойника… — Капитан Экснер вдруг запнулся посреди фразы. Пригладил волосы, почесал нос — Отсюда и лестницу не видно…

— Мы их услышали и пошли посмотреть, — сказала она.

— Лестницы, — повторил капитан Экснер, — и тропинки отсюда не видно. Это верно. Зато… видно другое место… Но тогда ведь была ночь. Допустим, ясная ночь. Ночь перед грозой. В субботу ночь была ясная?

— Да, — ответил Мартин Калаб, кусая губы. Экснер взглянул на Веру Финкову.

— Понимаете, — медленно проговорила она, опустив глаза, — у нас дома понятия не имеют, что мы тогда были тут.

— И не будут иметь, — серьезно успокоил их капитан Экснер.

87

Двери запасника на третьем этаже замка распахнулись настежь.

— Коньяку! — крикнул, вваливаясь в комнату, доктор Яромир Медек, — меня только что подвергли допросу третьей степени! Спасайся, кто может!

Эрих подавился куском холодного цыпленка и так закашлялся, что у него даже очки запотели. Его сестра облизала пальцы и укоризненно взглянула на доктора Медека.

— Мне жаль вас, пан доктор, — сказала она. — Коньяк вам и впрямь бы не повредил. Но только в данный момент коньяка у нас нет.

— Тогда я сбегаю за бутылкой в галерею! — Доктор Медек повернулся на каблуках и исчез.

Эрих Мурш откашлялся и протер очки.

— Ишь ты, а мне не сказал, что у него там коньяк. Да, вот что мне пришло в голову… Что же ты приехала только после полудня, хотя обещала привезти обед? Не грозы же испугалась…

— Грозы.

— Врешь, — спокойно сказал он. — Иной раз по-страшному. И всегда ужасно глупо.

Она опять принялась за куриную ножку.

— Ты, наверно, удивишься, но вчера вечером допросу третьей степени подвергли меня.

— Я так и думал, — холодно ответил Эрих. — Вечером и ночью. Представляю.

Она улыбнулась и облизала губы.

— Нет, не представляешь…

Эрих Мурш добродушно проворчал:

— Паршивка…

Она подняла кость, словно защищаясь. В запасник вплыл доктор Медек с бутылкой.

Он разлил коньяк по рюмкам, все выпили.

— Тяжко, — подытожил доктор Медек. — Тяжелее, чем я вообще мог себе представить. — И разочарованно добавил: — Поговорили, и все…

— Ну, у нас есть некоторый опыт, и мы знаем, как ведут допрос некоторые криминалисты, — объявил Эрих Мурш.

— Конечно, знаем, — сказала Лида с напускной и все равно очаровательной кротостью. — Как он вам понравился?

— Строит из себя пижона, — ответил доктор Медек. — Я бы сказал, Лида, он весьма похож на того типа, с которым вы вчера разговаривали на другом берегу пруда. Он еще спрашивал дорогу.

— Тот был совсем недурен, — сказала Лида Муршова. — Пожалуй, надо сходить взглянуть на него.

— Лучше не надо, — заботливо, чуть ли не отеческим тоном проговорил Яромир Медек. — Лучше не надо. От таких людей лучше держаться подальше.

— Каких таких? — поинтересовалась она.

— Я имею в виду криминалистов.

Эрих Мурш быстро допил коньяк и снова закашлялся.

88

Любой другой по меньшей мере удивился бы, вернулся и спросил стража, стерегущего вход, куда делся человек, который должен находиться в помещении и которого там почему-то не оказалось. Может, караульщик ошибся или не заметил, как тот ушел?

Словом, любой другой, но только не поручик Беранек, который, войдя в квартиру Болеслава Рамбоусека, не нашел там капитана Экснера. Он спокойно огляделся, осмотрел забытую на столе пачку сигарет, подошел к окну, выглянул и увидел приставленную лестницу. Вздохнул понимающе.

Вернулся к двери и приоткрыл ее.

— Товарищ вахмистр!

— Да, товарищ поручик?..

— В бистро продают пльзеньское. Поужинать мне сегодня не удастся. Может, принесете мне два пива и сосиски с рогаликом? Или сардельки с рогаликом.

— А товарищу капитану?

— Его тут нет.

— Не понимаю, товарищ поручик, как это «нет»?

Беранек широко распахнул дверь.

— Смотрите, его тут нет. Я должен его дождаться.

— Но… — заикаясь, начал бедняга. — Он же не выходил. Товарищ поручик, — почти выкрикнул он, — он никуда не уходил! Не сплю же я, господи!

— Все в порядке, — успокоил его Беранек. — Вот вам двадцать крон. Я его подожду. Наверняка придет.

И поручик Беранек похлопал вахмистра по плечу.

— Капитан не пропадет, — сказал он с легкой грустью. И покачал головой. — Где там… Такое, наверно, вообще невозможно…

89

Поручик Беранек знал, что говорил: в эту самую минуту капитан сидел на лавочке, которую смастерил Мартин Калаб.

— Вы, наверно, испугались? — спросил Экснер.

— Еще бы, — прошептала Вера. — Страшно было — жуть.

— Почему?

— Та фигура… шла одна. Здесь в парке ходят и ночью. И вечером. Но редко в одиночку.

— Да нет, — проговорил Мартин Калаб. — Не в этом дело, Вера. Жутко было не потому, что фигура была одна…

— Стоп, — перебил их капитан Экснер. — Итак, прежде всего: шел, шла или шло. Договоритесь насчет рода.

— По-моему, шел, — сказал Мартин. — Но… это могла быть и женщина.

— Или привидение.

— Ну нет, какое там привидение. — Мартин Калаб смущенно засмеялся. — Хоть я и не знаю, как выглядит привидение. А ведь я родился в замке.

— Привидения выглядят жутко, — поучительно изрек Михал Экснер.

— При чем тут привидения, — проговорила Вера. — Скорей всего, это был мужчина, потому что у него были короткие волосы. То есть у этой фигуры волосы были не длинные, не до плеч. Может, у него даже было что-то на голове. Фуражка или вроде того. И я знаю, почему было так жутко.

— Ну?

— Потому что он шел ужасно медленно.

— Ладно, — вздохнул капитан Экснер, — повторим все сначала: вы сидели здесь и разговаривали. Но как же тогда вы услышали шум и шаги внизу? Что это был за шум?

— Да мы, собственно… не разговаривали… — смутился Мартин Калаб.

— Да, мы как раз молчали, а шум… Его трудно описать. — Вера даже вздрогнула. — Хруст веток, словно что-то волокли, шаги, дыхание, такое громкое, будто человек запыхался. Вот мы и посмотрели вниз, нас это сначала не слишком удивило…

— Почему?

— Мы бываем здесь довольно часто, — объяснил Мартин Калаб. — Из «Лесовны» после танцев проходит много народу. Мы стали смотреть, что там такое. Та фигура вышла на дорогу вон там, у лестницы, наклонилась…

— Наклонилась?

— Да. Вроде бы. Словно шнурки завязывала.

— Минутку! Где наклонилась эта фигура?

— Вон там. У самой лестницы. Возле нижних ступенек. Потому я и подумал, что шнурок. Шнурок ведь завязывают на ступеньке.

— Пожалуй, — согласился Экснер. — И что же дальше?

— Потом эта фигура пошла вверх по лестнице. Довольно медленно. Но не слишком, не то чтобы еле тащилась. Постояла немного на второй площадке. А потом поднялась уже до самого верха, до двора.

— Замок в это время закрыт?

— Да.

— И вам не показалось странным, что туда кто-то идет?

Они переглянулись.

— Показалось, — ответила Вера Финкова. — Но потом загорелся свет у пана Рамбоусека. И мы решили, что это был он.

— А потом?

— Потом свет у пана Рамбоусека погас. И тогда опять было тихо, и мы услышали, что кто-то спускается по лестнице. Мы снова посмотрели. Тот человек был уже почти внизу, — объяснила она. — Нес какую-то белую тряпку. Вдруг споткнулся и схватился за перила.

— И все озирался по сторонам, — добавил Мартин Калаб. — После я подумал, что это был вор, который в субботу вечером украл у матери скатерть. И он все поправлял этот белый сверток.

— Вот как! В субботу вечером у мамы пропала скатерть? — удивился капитан Экснер.

— Да.

— А откуда? Со стола?

— Нет. Она повесила ее сушить на балюстраду.

— Мама по ночам сушит скатерти на балюстраде?

— Нет, — ответил Мартин Калаб. — Но в субботу у нас были гости, играли в карты и залили скатерть вином. Ну, мама постирала ее и повесила на балюстраду, а к утру она исчезла.

— Та-ак. А дальше? Что этот мужчина делал дальше?

— Он опять стал возиться с чем-то внизу у лестницы. Опять вроде бы завязывал шнурок.

— А потом?

— Ушел из парка с белым свертком под мышкой.

— Прямо по дороге?

— Ага.

— Сколько было времени?

— Это по чистой случайности мы знаем точно, — сказала Вера Финкова. — У Мартина на часах было полдвенадцатого.

— Долго горел свет у пана Рамбоусека?

— Долго… А сколько именно, мы не знаем. Очень долго. Когда лампа загорится или погаснет, сразу видно. Свет из окон падает вон на те деревья.

— Что ж, вы рассказали мне интересные вещи, — заметил капитан Экснер. — Но это не все.

Они недоуменно переглянулись.

— Нет, — продолжал Экснер. — Не все. Кто это был?

Они покачали головой.

— Мы в самом деле не знаем, — произнесла Вера. — Приходите сюда — ну хоть сегодня вечером, если будет луна. Вы сами убедитесь, что человека отсюда узнать невозможно.

— Я думал, это пан Рамбоусек, — сказал Мартин Калаб. — Только потом, когда мы узнали, что случилось, что с ним произошло… Нам пришло в голову…

— А почему вы не отправились к поручику Шлайнеру, когда это пришло вам в голову?

— Мы боялись, — ответила она. — Потому что поручик Шлайнер дружит с моим папой, а папа не знает…

— Чего не знает?

— Что я поздно прихожу домой. Мы живем на первом этаже. Я с вечера закрываюсь в комнате, говорю, что боюсь.

Капитан Экснер взглянул на Мартина Калаба.

Тот кивнул с серьезным видом.

90

— Ну, и когда же мы подведем итоги? — деловито спросил сидевший за обеденным столом поручик Беранек, едва в окне показалась голова капитана Экснера.

Экснер, вздрогнув от неожиданности, прижался к стене и ухватился за подоконник.

— Черт возьми! — пробормотал он вполголоса. — Ведь подо мной три метра.

— Я, между прочим, пью пиво и ничем тебе не мешаю, — заметил Беранек.

Капитан Экснер только безнадежно мотнул годовой и влез в комнату. Потом высунулся из окна.

— Спасибо. Лестницу отнесите на место. Не бойтесь. Все останется между нами. Спокойной ночи, — Он оправил одежду и пошел к умывальнику сполоснуть руки. — Итоги подведем часиков в девять-десять, — сказал он Беранеку.

— А где?

— По-моему, здесь, место вполне подходящее.

— А кто будет подводить эти итоги?

— Только мы трое. Влчек проснулся?

— Вот он обрадуется, увидев тебя.

— Ну, тогда пойди скажи ему. — Экснер огляделся по сторонам.

— Что ты ищешь?

— Клочок бумаги и карандаш.

Поручик Беранек, не торопясь, полез в нагрудный карман и достал свой черный блокнот. Вырвал из него чистый лист (предварительно убедившись, действительно ли на нем нет пометок), из второго нагрудного кармана извлек две шариковые ручки.

— Какую тебе — зеленую или синюю?

— Синюю.

— Бери зеленую. Она лучше пишет.

— Смотри. — Капитан Экснер подтянул брюки, стал коленями на стул, оперся локтями о столешницу и наклонился с бумажкой к Беранеку. — Вот лестница с внутреннего двора, — рисовал он. — Это внутренний двор, лестничные площадки, первая, вторая, тут лестница разветвляется, здесь сходится, а здесь ее конец.

— Интересно, — заметил Беранек. — Весьма. А дальше что?

— Скажешь Влчеку, — капитан Экснер обвел низ лестницы на своем не очень искусном чертеже неровным овалом, — пусть он здесь все основательно осмотрит. И особенно вот здесь. — Он нарисовал кружок в том месте, которое изображало конец перил. — До наступления темноты. Два раза шел дождь, — вздохнул он. — И все же чем черт не шутит…

91

Без нескольких минут восемь капитан Экснер заглянул в запасник.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался он. — Я и не предполагал, что здесь такое общество…

— Что вам угодно, товарищ капитан? — вскочил доктор Медек.

Экснер мягко покачал головой: дескать, ничего ему не угодно — и едва заметным жестом успокоил Медека. Потом перевел взгляд на Лиду Муршову и поманил ее пальцем.

Она встала и поплыла к дверям. В этот день она облачилась в длинную джинсовую юбку, слегка тесноватую в бедрах.

Доктор Медек проглотил слюну.

Капитан Экснер учтиво поклонился, кивнул Эриху Муршу, посторонился, пропуская тесноватую юбку в коридор, и закрыл двери.

Она поцеловала его.

— Тебе очень идет, — похвалил он. — Но у меня не будет для тебя времени. Только для Эриха.

— Только для Эриха?

— Мне надо с ним потолковать.

— У тебя вообще не будет времени?

Он беспомощно пожал плечами.

— Если б я знал!.. Милая Лида…

— Милый Михал, — проворковала она, — поговори с Эрихом. В таком случае я посвящу свой свободный вечер доктору Медеку.

— Завидую тебе, — заметил он кротко, с насмешливой серьезностью. — Мне такое счастье не улыбнется. Где ты будешь ночевать?

— Дома, милый. — Она приподнялась на цыпочки, очень ловко чмокнула его, протянула руку назад, чтобы открыть дверь, и, все еще стоя на цыпочках, позвала: — Эрих, Михал хочет с тобой поговорить! Спокойной ночи, Михал…

Она повернулась и поплыла через запасник в этой своей явно тесной в бедрах юбке.

92

Они сели на широкий парапет балюстрады напротив окна на лестницу. Оттуда был виден внутренний двор и все лоджии.

— Такие вот дела, — невольно вырвалось у капитана Экснера.

— Да, она чертовка, — согласился Эрих, — но зла долго не держит.

— Лида рассказала мне, как вы провели субботу… О двух журналистах. О Рамбоусеке, как он обычно сидел в «Лесовне». Мне хотелось бы, чтобы и вы тоже вспомнили тот день.

— Это мог сделать кто угодно. И я, и Лида. Вы слишком доверяете нам. Поистине.

— Ваша порядочность всем известна, Эрих, в том числе и мне.

— Расплывчатые понятия, мало точности, — сухо заметил Эрих Мурш.

— И в точных науках бывает риск… Послушайте, сколько вы уже работаете здесь?

— Месяц. И пробуду еще неделю.

— А в прошлом году?

— Около месяца.

— Выходит, вы многих тут знаете. Где вы живете?

— В запаснике.

— Привидений не боитесь?

— Поначалу. Обычно мы несколько дней привыкаем друг к другу.

— А кто, по-вашему, мог убить Рамбоусека?

— Тогда я не додумался, кто мог убить моего тронутого дядюшку. А сейчас… — Он покачал головой. — Из замка никто. Никто из его знакомых. Не то чтобы они его любили, но…

— Коларж?

— Коларж дурень. Но не убийца. Со злости он мог бы треснуть Рамбоусека по голове. В запале, во время ссоры.

— Все работы, которые были внизу, — картины, скульптуры… все уничтожено.

— Уничтожено?

— Да. Не украдено, а уничтожено. Облито краской, разрезано, порвано. И так далее.

— Сумасшедший? Маньяк?

Михал Экснер пожал плечами.

— Я ведь знаю этих людей поверхностно. Встречаю их иногда по пути, здороваюсь. Иногда сидим болтаем о том о сем. Никаких глубин. Никаких исповедей.

— Но сплетни…

Эрих Мурш тихо рассмеялся.

— Я знаю, вы любитель сплетен. Слушайте, ну зачем я стану вам советы давать? Если маньяк, то это мог быть кто угодно. Я, например.

— Опять вы за свое!

— Ну хорошо, — махнул рукой Эрих. — Тогда — доктор Медек, Калаб, его жена, их сын. Парень с весьма глубокой и сложной психикой, хоть никто этого и не подозревает. Матейка, доктор Чернох. О них вы уже слышали.

— Слышал. Обо всех понемногу.

— Дам вам один совет. Поговорите с паном Матейкой. С художником. Мне кажется, он великолепно относился к Рамбоусеку. Правда, посмеивался над ним, но беззлобно. Он человек достойный, здешний уроженец, интеллигентен, хорошо разбирается в тонкостях местной обстановки.

— Хорошо. Полагаю, все закончится еще до вашего отъезда.

— Надеюсь, — хмуро ответил Эрих Мурш, — что это кончится после моего отъезда.

93

Надпоручик Влчек задержался. Трубку он уже набил и теперь пытался ее раскурить. Поздоровавшись с Экснером, он сказал:

— Я было подумал, что мы будем только переписываться. — Влчек ухмыльнулся и выпустил дым. — Приятные здесь места. Прежде чем начнем… — Он закашлялся.

Экснер и Беранек страдальчески переглянулись.

— Прежде чем начнем, — надпоручик Влчек высморкался и положил трубку на стол, — я бы хотел отметить, что насчет лестницы, капитан, идея была недурна. Под перилами есть место, где и после дождя сухо. Там обнаружены какие-то пятна. Наверное, кровь. Я взял образцы и уже отослал в Прагу.

— Отлично, — сказал капитан Экснер и взглянул на Беранека. — Ну что, подведем итоги?

Беранек с серьезной миной раскрыл блокнот.

— Мы на редкость сыгранный коллектив, — довольно заметил он. — Итак: имена и обстоятельства вам обоим известны. Даты тоже. Напомню только час. Высказывалось предположение, что смерть Рамбоусека наступила в ночь с субботы на воскресенье. Вскрытие подтвердило, что: во-первых, это могло произойти около полуночи, скорее раньше, чем позже; во-вторых, причиной смерти были раны от ударов топором по голове. Орудие преступления найдено поручиком Шлайнером. Было нанесено два удара. Один сзади в затылок. Он и явился непосредственной причиной смерти. Второй — в темя. Тогда потерпевший уже лежал на земле. И был мертв.

— Удар для гарантии, — вставил Влчек.

— Точно, — кивнул Беранек. — А грот ты осматривал?

— Видел, — ответил Влчек. — Только что, когда мы облазили все под лестницей.

— Обстоятельства обнаружения потерпевшего…

— Не сейчас, — прервал Экснер. — Как же он это сделал? Ты думал?

— Разумеется, хотя мне и далеко до тебя по части ума и проницательности. Там у дороги есть бук. Убийца, как это ни странно, ждал за буком. Кстати, бук растет между двумя елями. Нанеся удар, он оттащил потерпевшего на несколько шагов вверх по склону и над самым гротом столкнул вниз, после чего спустился и втащил потерпевшего внутрь.

Экснер взглянул на Влчека. Тот кивнул.

— Да, но не кажется ли вам, что это крайне рискованно? Вся операция должна была занять минут десять-пятнадцать. По дороге ходят люди. А следы! Представляете, как бы там все выглядело, если бы ночью не прошел дождь?

— Да, представляем, — ответил надпоручик Влчек сухо. — Как на бойне. Преступник, вероятно, и не стремился скрыть следы. — Он обвел жестом комнату Рамбоусека, в которой они сидели. — Вот доказательство. Дождь помог ему случайно.

— И еще, если позволите, — вежливо перебил поручик Беранек. — У тебя, Михал, было не очень много времени, а я несколько часов сидел у той лестницы. По тропинке, где это произошло, ходят мало, поскольку она ведет к лестнице, огибает ее и снова вливается в главную дорогу. Это ответвление, обходной путь. Ну кому взбредет в голову идти по ней вечером? Если кто возвращается из «Лесовны» в Опольну, то, понятное дело, идет низом, напрямик вдоль ручья.

— Итак, — капитан Экснер принялся загибать пальцы, — убийца ждал Рамбоусека, заведомо зная, что он ходит домой именно здесь. Он знал его привычные маршруты. Можно продолжать?

— Можно, — согласился Беранек.

— Итак, преступник спрятал тело, забрав не только кошелек и документы, но и ключ. Орудие преступления он унес с собой. Предполагаю, что сперва он оставил топор у лестницы. Потом пошел в квартиру, где мы теперь сидим, взял деньги, если они здесь были — а надо полагать, они действительно были, — и совершил следующее преступление: устроил тут разгром. Мотив?

— Неясен. Пока неясен, — вставил Влчек. — Но об этом поздней. Продолжай…

— Затем убийца вернулся в парк, забрал топор и пошел домой. Дома он положил орудие преступления на обычное место, где его впоследствии нашел поручик Шлайнер, и лег спать. Он был по обыкновению выпивши и воскресенье проспал. А в понедельник вышел на работу.

— А топорик, — кивнул поручик Беранек, — лежал себе и лежал. И никто не обращал на него внимания.

— Допустим, — сказал Экснер.

— И вот здесь самое слабое место нашей версии, — Надпоручик Влчек потянулся за трубкой, нахмурился. — Михал, у тебя нет сигареты? Есть? Спасибо. — Он закурил. — Именно здесь наша версия теряет смысл и логику, Меня это не убеждает.

— Ты не одинок, — сказал Беранек, — Только вот не слишком ли капитан пытался нас убедить?

— Нет, — возразил Экснер. — Я всего лишь беспристрастно изложил факты.

— Я бы спокойно отпустил этого Коларжа, — заметил Влчек. — Это напрашивается само собой.

— Не надо торопиться, — решил Экснер. — Пусть отдохнет от пьянки и от жены, а его жена, или сожительница, отдохнет от него. Я скажу надпоручику Чарде, чтобы он переговорил с прокурором. Речь идет о нескольких днях.

— Будем надеяться, — скептически заметил Влчек. — Будем надеяться. Я так не знаю, что и думать об этом.

— О чем?

— Да об этой квартире. Мы основательно все обработали. Как всегда в тех случаях, когда не за что зацепиться. Когда неизвестно, что ищешь.

— Без красивостей, бога ради, — поморщился Беранек, — Не по телевидению выступаешь.

— Мы нашли на подоконнике отпечатки пальцев, которые доказывают, что кто-то лез в комнату через окно. Нашли также под окном следы приставной лестницы. Путем сравнения выяснили, что лестница та самая, которая лежит метрах в пятидесяти отсюда, под навесом рядом с бывшим манежем. На дверях, на дверной ручке, на некоторых предметах, как, например, на ящике этого стола, обнаружены следы крови потерпевшего. Казалось бы, это доказывает, что преступник вошел в помещение со двора, а вовсе не через окно, что сначала он обыскал всю квартиру и только потом произвел опустошение. Картины и скульптуры уничтожены способом, не вызывающим шума. Преступник использовал исключительно материалы, имевшиеся в помещении: разного рода разбавители, эпоксидный клей, краски и лаки всех видов. Картины отчасти порваны пинками либо какими-то тупыми предметами, отчасти изрезаны инструментом для резьбы по дереву. В частности, преступник использовал долота. Доказательство — опять же незначительные следы крови потерпевшего. Преступник покинул квартиру в перчатках, оставивших следы на дверях и дверной ручке — следы разных лаков и красок. Что касается упомянутого орудия преступления: его использовало — и это очевидно — то же самое лицо, которое орудовало в квартире лаками и красками. Правда, следы на топорике весьма нечеткие. Все время, пока преступник находился в квартире, вплоть до той минуты, когда он вновь взял топорик (предполагаю, что версия, согласно которой он оставлял топорик у лестницы, правильна), преступник был в перчатках, забрызганных кровью потерпевшего.

— Вывод? — спросил Беранек.

Капитан Экснер пожал плечами.

— Предварительно такой: неизвестный преступник, воспользовавшись топориком Йозефа Коларжа, который похитил по неизвестным пока что причинам, совершил умышленное убийство Болеслава Рамбоусека. Каким образом? Он дождался Рамбоусека на дороге около грота, потому что знал или предполагал, что именно этим путем Рамбоусек пойдет домой из ресторана «Лесовна». Преступник нанес ему сзади смертельный удар в голову, Рамбоусек упал, он ударил его еще раз, а затем оттащил тело в искусственный грот. Осмотрел карманы потерпевшего, забрал из них все…

— За исключением носового платка, — добавил Беранек.

Экснер кивнул.

— Потом преступник направился в квартиру Рамбоусека, перевернул все, видимо в поисках денег. После чего уничтожил картины и скульптуры Рамбоусека, ценность которых пока не установлена. Доктор Медек сказал бы, что им цены нет, Йозеф Коларж заявил бы, что это мазня и чушь. После этого преступник пошел к дому Коларжа, где, по всей вероятности, еще раньше похитил топор; топор он вернул, видимо, для того, чтобы отвести от себя подозрение, либо для того, чтобы запутать следы. И исчез. На другой день после убийства в квартире побывали два журналиста — они накануне договорились с Рамбоусеком. Они влезли в окно, избрав этот способ потому, что обоснованно опасались, что с ним что-то случилось. Они воспользовались упомянутой приставной лестницей. Рамбоусека они не застали. Увидев, что квартира разгромлена, они предположили, что Рамбоусека обокрали, и, не желая, чтоб на них пало подозрение в краже, уехали в Прагу. Впрочем, один из них не удержался и сделал несколько снимков. Эти фотографии у меня и…

— …с момента фотографирования до нашего прихода. в квартире все осталось нетронутым, — дополнил Влчек. — Что будем делать дальше?

— Мы сравним отпечатки пальцев этих ребят с отпечатками на окне. Просто так. Для контроля. Да, еще придется поставить охрану.

— Да ну! — удивился Беранек. — А где?

— Надо оцепить весь район домиков за мельницей. Прежде всего тот участок, который зарос крапивой и кустами. Где проходит тропа — кратчайший путь из парка к этим домикам. Там еще течет ручей.

— Это можно обеспечить, — сказал Беранек. — Ну, я пошел, чтобы успеть засветло.

— Мы были там сегодня после обеда с поручиком Шлайнером. Он тебе все покажет.

— А я поужинаю, — решил Влчек. — Заросли, как я понимаю, мы будем осматривать лишь при свете дня.

94

Бывают дома, где время словно остановилось. Такое впечатление производила мастерская Войтеха Матейки. Мансарда, скошенный оштукатуренный потолок, черные балки. По картинам на стенах трудно было судить, когда они написаны (лишь весьма приблизительно удалось бы определить, что создано все это после импрессионистов), полотна, и законченные, и еще не завершенные, стоявшие в углу у стены, были посвящены Опольне, ее природе в разные времена года.

Все холсты, за исключением нескольких портретов, воспевали городок, красоту природы — по некоторым деталям знаток Опольны, наверно, мог бы определить время создания той или иной картины.

Прежде всего в мастерской, часть которой была оборудована под жилье, бросалось в глаза (потому и возникало ощущение — время здесь остановилось), что все вещи куплены не позднее, чем в войну или вскоре после ее окончания. Кресла, ковры, вазы, бокалы, вышитые подушки на диване, даже зажигалка.

За пианино, втиснутым под скос потолка, сидела стройная дама с седеющими коротко подстриженными волосами, пани Шустрова, и играла песни Шуберта в переложении для фортепиано. Хорошо настроенный инструмент звучал прекрасно, а исполнение было не по-женски точное, суховатое. Белая свободная блуза на пани Шустровой колебалась в ритм движениям рук. Плечи ее то подымались, то опускались.

Пан Матейка сидел в кресле у открытого окна (огромного, почти до пола окна, пробитого в скате крыши) и курил сигару. Невидимые воздушные потоки закручивали дым спиралями и уносили в окно. Напротив, у овального стола, со склоненной головой и закрытыми глазами сидел доктор Камил Чернох, в прошлом учитель гимназии в Мезиборжи, ныне пенсионер, директор музея в опольненском замке. То ли он сосредоточенно слушал, то ли уснул. Скорее второе, потому что сигарета у него в руке погасла (к счастью!), и на полу около кресла лежала кучка пепла. Марта Шустрова кончила играть, вздохнула и энергично повернулась.

— Отлично! — воскликнул Войтех Матейка и зааплодировал.

Доктор Чернох вздрогнул, выронил сигарету и стал похлопывать пальцами одной руки по ладони другой.

Матейка налил в хрустальные бокалы красного вина.

— Ваше здоровье, Марта, — сказал он тихо. — Если бы не вы, в Опольне было бы пусто!

— Если бы не вы, Войтех! — ответила она, пригубила вино, и ее темные глаза заблестели (возможно, от вина, а может, игра света или какая-то тайная мысль). — Без вас Опольну невозможно представить ни сейчас, ни через сто лет.

— Верно, — согласился доктор Чернох. — Даже когда забудется все-все. И неудачники вроде Рамбоусека.

— Неудачники? — переспросила Марта. — Неужели еще кто-нибудь…

— Да нет. — Доктор Чернох махнул рукой. — Никто. Тронутый старикашка дерзнул посягнуть на искусство! А безрассудная, невежественная молодежь вознесла его до небес. Низкопоклонники! Льстецы! Чтобы прославиться, превозносили этого олуха сапожника!

— Пан доктор, ну зачем вы так, — заговорила она, — о мертвых плохо не говорят…

— О Рамбоусеке нужно так говорить, — отрезал доктор Чернох.

Войтех Матейка тихо засмеялся. Марта удивленно взглянула на него.

— Вы же не знаете. — Он закивал головой. — Марта, я вам кое-что расскажу, открою секрет, почему Камил так не любил Рамбоусека. Тут две причины, Марта… Во-первых, когда мой друг Камил Чернох уехал учиться, наш общий друг Болеслав Рамбоусек отбил у него девушку. И женился на ней. Я не смог этому воспрепятствовать, Марта. А во-вторых, на последнюю выставку в Праге Рамбоусек послал нелепое страшилище, невероятно похожее на Камила. — Он снова тихо рассмеялся.

Доктор Чернох покраснел.

— Надеюсь, вы не верите этому.

— Насчет девушки?

— Нет. Насчет страшилища.

— Почти поверила, пан доктор.

— Какая нелепость!

— Давайте выпьем и не будем ссориться! — воскликнул Войтех Матейка. — Марта права. Помянем его!

Зазвонил телефон. Войтех Матейка поднялся, прошел в другой конец мастерской к рабочему столу — там среди ваз с кистями, полупустых тюбиков, бутылок с разбавителями и прочих атрибутов его профессии скрывался аппарат.

— Матейка… Да. Я слушаю.

Он долго молча слушал; доктор Чернох наклонился к Марте Шустровой:

— Когда будет следующий концерт — ваш и пани Калабовой?

— Наверно, в октябре. Когда у нее поубавится работы.

— Мы все ждем с нетерпением.

— Пан доктор, это скорее дружеские вечера, а не концерты.

Чернох покачал головой.

— А мне, пожалуй, пора. Вы, наверное…

— Мы пойдем вместе, пан доктор.

— Нет, нет. Вы знаете, Войтех… Вы единственная. Ваш муж был достойный, редкий человек. Мы все весьма уважали его. Но Войтех вас боготворит, — настойчиво шептал он. — И вы тоже хорошо к нему относитесь. Вы должны выслушать его. Хотя бы раз… Когда-нибудь… Сегодня…

Она улыбнулась печально.

— Мы пойдем вместе, пан доктор. Об этом когда-нибудь потом.

Он замахал обеими руками и взял сигарету.

— У меня гости, — говорил Матейка в трубку. — Доктор Чернох. Пани Шустрова. Ну конечно, да. Она играет нам.

— Гости уходят, — громко произнес Чернох и поднялся.

— Хорошо, через полчаса. Позвоните. Спасибо. — И положил трубку. Кашлянул. Словно задумался о чем-то. Он был бледен.

— Кто это? — поинтересовался доктор Чернох.

— Покупатель из Праги. Сын этого… как его, слесаря Краля. Он в Опольне проездом. Ночует здесь в гостинице, а утром уедет куда-то в Польшу. Хочет взглянуть на картины…

— Покупатель — прежде всего, — сказала Марта Шустрова. — Хотя бы и в полночь. Доброй ночи, Войтех. И поскорее ложитесь спать.

95

Стемнело. На пустынной опольненской площади вспыхнули голубоватым холодным светом фонари и осветили темные окна ресторана «Рыхта», в этот день не работавшего; ночные бабочки трепещущим роем мелькали в голубом сиянии фонарей, две кошки сиротливо пересекли площадь.

Спросить дорогу было не у кого, поэтому Экснер зашел в отделение, выпил стакан воды и узнал, что погребок при замке открыт до часу, — на случай, если он проголодается.

Он уже проголодался, но не мог сейчас задержаться. Поэтому выпил еще стакан воды да отломил у молодого вахмистра кусок хлеба с салом, который тот принес на дежурство.

По дороге он встретил моложавую стройную даму с коротко подстриженными волосами в сопровождении пожилого сгорбленного мужчины. Дама казалась старомодной, похожей на старую деву, и в то же время было в ней что-то привлекающее внимание, Экснер невольно остановился и проводил ее взглядом. Походка у нее была ровная, осанка прямая и свободная, движения рук спокойные, размеренные — здесь она казалась существом из другого мира.

Ее спутник опирался на палку.

Стукнули ворота, кто-то повернул ключ.

Перейдя через площадь, Экснер обнаружил, что ворота те самые, к которым он направлялся. Значит, женщина и мужчина вышли от художника Войтеха Матейки.

Что ж, пока все складывалось неплохо.

Он чиркнул спичкой, чтобы рассмотреть табличку на воротах.

ВОЙТЕХ МАТЕЙКА

художник

На первом этаже, в окне рядом с аркой, было темно. На втором тоже. Ворота на замке. Он нажал кнопку звонка.

Сверху, как в Судный день, раздался голос:

— Кто там?

— Из общественной безопасности.

Под аркой загорелся свет.

Послышались семенящие шаги.

— Кто это? — Открылся старинный зарешеченный глазок, и в нем Экснер увидел плешь и растрепанные седые волосы.

Уличный фонарь осветил побледневшее лицо маэстро Матейки; художник щурил глаза. После света под аркой он плохо видел в темноте.

— Кто это? — переспросил он.

— Доктор Экснер.

— Тот, что по профессии ботаник?

— Маэстро, — сказал капитан Экснер, зная, как принято обращаться к пожилому художнику, — я веду в этом городе следствие по делу о трагической гибели пана Рамбоусека. Я слышал, что вы были знакомы, и хотел бы поговорить с вами.

— Охотно помогу вам, — проговорил Войтех Матейка, поворачивая ключ. — Хотя, пан доктор, вы сыграли с нами такую шутку тогда, в канцелярии, что мне бы стоило умерить свое рвение. Прошу.

Он провел Экснера через арку, откуда был виден бетонированный двор, и по красной ковровой дорожке они поднялись в мастерскую.

На столе стояла открытая бутылка вина и три бокала.

— Только что я проводил гостей, — сказал Войтех Матейка, — вы, должно быть, встретили их.

— Да, — учтиво ответил капитан Экснер (в присутствии старого художника его манеры стали безукоризненны). — Я видел какую-то даму в сопровождении пожилого мужчины.

— Это пани Шустрова, — пояснил Войтех Матейка. — Вдова. Учительница музыки. Мы частенько собираемся, беседуем, она играет на пианино. А ее спутник — доктор Чернох. Директор здешнего музея. — Он принес чистый бокал и налил Экснеру. — Если не откажетесь… Ваше здоровье.

Они выпили, и капитан Экснер сел.

Матейка оперся локтями о ручки кресла и начал постукивать своими короткими пальцами друг о друга.

— Ну, пан… пан капитан… Чем я могу вам помочь?

— Не знаю, — чистосердечно ответил Экснер, — может, каким-нибудь наблюдением, замечанием.

— Боюсь, от меня, человека пожилого, вы не дождетесь метких замечаний. Не говоря уж о наблюдениях. — Он махнул рукой и тихо засмеялся. — Кто же вам посоветовал прийти ко мне?

— Не помню. — Экснер лгал с ледяным спокойствием. — Кто-то из замка. Вы даже не представляете, со сколькими людьми я сегодня говорил, — добавил он.

— Отчего же, вполне представляю, — возразил Войтех Матейка. — Я слышал, посадили молодого Коларжа.

— Да, он арестован, — подтвердил капитан Экснер несколько хмуро, но с явным удовлетворением. — Однако мы обязаны проверить все обстоятельства дела. А вы, вы, говорят, относились к числу друзей пана Рамбоусека. К числу его доброжелателей.

Маэстро Матейка снисходительно улыбнулся.

— Это не совсем точно. Видите ли, пан капитан… Мы были почти ровесники. Оба родились в Опольне. Вместе ходили в начальную школу. Потом, как часто бывает, наши пути разошлись. Мы никогда не были друзьями в подлинном смысле слова. Мы были ровесниками. Я, как и все в Опольне, считал Славека чудаком…

— Пан Рамбоусек занимался живописью всю жизнь?

— Где там! — засмеялся Матейка. — Если его мазню вообще можно назвать живописью.

Капитану Экснеру, разумеется, даже в голову не пришло цитировать высказывания доктора Яромира Медека.

— Да, я видел его вещи, — сказал он. — В живописи я не очень-то разбираюсь и вообще для дела, для данного случая, это не имеет значения, но у себя я такое на стену не повесил бы.

— К сожалению, — вздохнул художник, — современная эпоха благоприятствует дилетантам. Вместо музыки — крик, вместо литературы — описания убийств, грабежей и пьянства, вместо живописи — «смелость» красок. А что… все это имеет отношение к убийству Рамбоусека?

Михал Экснер пожал плечами.

— Одному богу известно да святому Вацлаву, маэстро…

96

Они встретились на площади. Капитан Экснер и поручик Беранек. Остановились, оглядывая друг друга.

— Мы с тобой как два ненормальных привидения, — сказал капитан Экснер. — Боже мой, почему ты не идешь спать?

— Подышать вышел, — объяснил поручик, все еще стоя поодаль. — И знаешь, мне пришло в голову…

Они машинально зашагали к белой светящейся табличке с надписью «Общественная безопасность».

— …взглянуть, как там наша охрана. У них две собаки.

— С одной я знаком, — заметил Экснер. — Она гналась за мной вчера в парке.

— Пойду лягу.

— Гостиница — там, — показал Экснер через плечо.

— Ну да, а ты идешь не туда.

— Хочу еще кое с кем поговорить.

— Уже ночь, капитан.

— Что делать, если я любопытен, — вздохнул Экснер. — Не знаешь случайно — ты ведь знаешь почти все, — где живет доктор Чернох, директор музея?

Беранек достал из нагрудного кармана черный блокнот и стал его листать.

— Камил?

— Он.

— Площадь Мира, двадцать пять.

— Где это?

— Совсем рядом, — Беранек взглянул на номера ближайших домов, — Восемнадцать, семнадцать, двадцать… Вон там.

— Гм. А пани Шустрова?

— Шустрова? — удивился Беранек. — Не слышал о такой. — Он листал блокнот, стараясь, чтоб свет уличного фонаря падал на страницы. — Нет, не знаю. А кто она?

— Квартирная хозяйка доктора Медека.

— Ну, это другое дело, это есть. Подскальная, тридцать один.

— Ага…

— Ничем не могу помочь, капитан, не знаю, где эта улица.

— Спрошу у кого-нибудь. Ну а доктор Гаусер?

— Впервые слышу. Это еще кто такой?

— Хирург.

— Тебе нужна операция?

— Ты устал, — сказал Экснер сухо. — Здорово устал. Иди спать, а я еще поработаю.

— Подожди, ты не объяснил, зачем тебе хирург.

— Я слышал, он играет в канасту, — ответил капитан Экснер.

— Ага. — Поручик Беранек громко захлопнул свой черный блокнот. — Тогда спокойной ночи.

97

Экснера провели в кабинет. Окна, закрытые плотными вязаными занавесками, смотрели на запад, на сады и виллы. За окнами была уже кромешная тьма. Ему предложили кресло у старинного торшера с огромным пергаментным абажуром. Торшер заливал комнату теплым желтым светом.

Ничем не угощали, оставалось только смотреть на второе кресло, в котором, потирая руки, сидел старик с растрепанными волосами; нос у него был испещрен красными жилками; он потирал руки с таким усердием, что сухая кожа шуршала.

— Ну конечно, — засмеялся Чернох. — Всему, что он умел, его научил Войтех. Давал ему краски, а на первых порах и холст. Разумеется, он не принимал его всерьез.

— Кто кого?

— Войтех Рамбоусека, конечно. Вы видели этих его чудищ?

Капитан Экснер кивнул.

— Забавно, да?

Капитан Экснер опять кивнул.

— Дело в том… — Доктор Чернох перестал потирать руки. Вместо этого он принялся дергать себя за волосы. — Это было бы забавно. Если бы не нашлись пропагандисты. Да.

— Что вы имеете в виду, пан доктор? — учтиво спросил Экснер.

— Доктор Медек и ему подобные ради самоутверждения выискивают всякие курьезы и провозглашают их истинными ценностями. И стригут купоны. Как сами они, так и те, кого пропагандируют.

— Доктор Медек — состоятельный человек?

— Откуда мне знать, пан капитан. Думаю, не бедняк. Можете быть уверены. Судя по тому, как он держится. Да и жена его такая же.

— А пан Рамбоусек?

Доктор Чернох засмеялся:

— Ну, у него-то денег куры не клевали. Усердный, работящий, почти ничего не тратил, к тому же скупердяй.

— Вот как, — сказал Михал Экснер с наигранным простодушием. — А куда же девались эти деньги? Мы ничего не нашли. И на книжке ничего не было.

Доктор Чернох закинул ногу на ногу и с довольным видом сложил руки на груди.

— Здо́рово, — произнес он. — Честное слово, здорово! Убийство с целью ограбления. Я вам не завидую, пан капитан!

— Это еще не самая сложная проблема, пан доктор.

— Нет?

— Хуже, когда убивает маньяк. Убийца-грабитель рано или поздно чем-то себя выдаст.

— Понимаю, — улыбнулся доктор Чернох самодовольно, — убийцу-маньяка искать трудно. Я где-то читал. — Он помолчал и через минуту добавил: — А вас в наших краях знают…

— В запаснике вашего музея работает Эрих Мурш. Это он вам рассказал?

— Нет. Эрих будет хорошим исследователем. О семейных делах он не говорит никогда. О деле в Мезиборжи я знаю из другого источника. Вы надолго задержитесь у нас?

Михал Экснер пожал плечами.

— Вы упомянули о докторе Медеке. И мне пришло в голову, что неплохо бы с ним поговорить. Вы, верно, знаете, где он живет?

— У пани учительницы Шустровой. Если идти с площади вниз, по направлению к вокзалу, первая улица налево. Впрочем, я сомневаюсь, что вы застанете его дома.

— А где же тогда?

— По вечерам он сидит в кабачках, пан капитан. И флиртует с весьма юными девицами, — сказал Чернох с ненавистью, которую может вызвать только зависть.

98

Учительница Шустрова встретила его в шелковом халате и провела в музыкальный салон.

— Откуда мне было знать, — извинилась она, — что в такое время придет столь необычный гость. Кофе хотите?

Он расположился в кресле в углу, откуда мог обозревать всю комнату.

— Прекрасный инструмент, — показал он на рояль.

Она легко вздохнула.

— Да, подарок родителей, я тогда успешно сдала вступительные экзамены в музыкальное училище.

— Выходит, это старый семейный дом.

— Действительно старый и действительно семейный. Кофе?

— Немного минеральной, если вас не очень затруднит. — Он слегка поклонился.

Марта Шустрова принесла бутылку минеральной и старинный хрустальный бокал.

Потом она уселась напротив, сложив большие руки с длинными пальцами.

— Прекрасная погода установилась, правда?

— В самом деле, — согласился он. — Грозы очистили воздух.

— Да, конечно, — поддакнула она. — Сразу легче дышать. Я люблю такое лето. Без зноя и суши.

— Должен вам признаться, пани учительница, что я люблю жару, — развивал мысль капитан Экснер. — Но в тени деревьев, как вы понимаете.

Она засмеялась.

— Я вполне серьезно, — продолжал светскую болтовню Михал Экснер, — скажем, сидишь в жаркий день под орехом, чувствуешь его аромат. А у вас тут есть дивный уголок — заросли старого можжевельника.

— Его сажал мой отец, в молодости. Пан доктор Медек очень часто там сидит… — Она запнулась.

— Я не очень близко знаю пана доктора Медека, — признался капитан Экснер. — Разговаривал с ним однажды и раза два видел его. Он производит впечатление весьма корректного человека.

— Пан доктор живет у меня летом, вот уже четвертый год. Сначала мне казалось странным — пускать квартиранта. Да еще мужчину. Но постепенно я привыкла. И люди привыкли. А вначале, разумеется, ходили всякие глупые сплетни. Скажу откровенно, пан доктор: зарабатываю я немного, а дому нужен уход. Доктор Медек платит аккуратно.

Что-то в ее глазах или в движении губ заставило его пристальнее вглядеться в ее лицо.

— В самом деле, пани учительница?

— Аккуратно, по мере своих возможностей, — поправилась она.

— Значит, нерегулярно и…

— Мне никогда не приходилось напоминать пану доктору, — строго произнесла она и покраснела. — Впрочем, так было только в прошлом году и в этом. Мне кажется, у него какие-то нелады в семье. — Шустрова полностью овладела собой и повторила: — Какие-то нелады в семье. Меня чужие дела не интересуют, и я ни о чем не спрашиваю.

— И все же считаете, что у него нелады?

— Пан доктор живет очень скромно. По-моему, все деньги он посылает семье. В воскресенье к нему приезжала жена, а в понедельник вечером она снова была тут с каким-то их знакомым. Совсем недолго, они сразу же и уехали… — Она запнулась. — Вы говорите со мной о докторе Медеке… Это понятно, он работает в замке, где произошло столь прискорбное событие. Но я не совсем уверена, должна ли я отвечать на ваши вопросы.

— И да, и нет, — сказал капитан Экснер. — Мы могли бы проанализировать это с юридической точки зрения. Но только у меня мало времени, пани учительница.

Она улыбнулась:

— След остывает, пан капитан…

Он покачал головой.

— Я не следопыт. Я отчаявшийся путник в ночи. Кстати, доктор Медек был дома в ночь с субботы на воскресенье?

— Думаю, да, поскольку в воскресенье утром он, как обычно, вышел из своей комнаты приготовить завтрак.

— А где он был вечером и ночью?

— Простите, в самом деле не знаю. Я его не сторожу, знаете ли.

— А вы, если позволите спросить?

— Конечно, позволю, пан доктор. Я была в Мезиборжи на концерте. На летнем музыкальном фестивале. Вернулась автобусом около одиннадцати.

— Рейсовым?

— Разумеется. В комнатке у пана доктора света не было.

Он кивнул, словно так и предполагал.

99

Доктор Гаусер жил неподалеку. В общем-то, все жители Опольны жили неподалеку… Небольшой дом, окруженный садом, в окнах мерцал свет телеэкранов. Подъезд был открыт — его вообще никогда не запирали. Стоило нажать кнопку выключателя, как на лестнице загоралась лампочка. Квартира доктора Гаусера была на втором этаже.

Экснер позвонил.

Никто не открывал.

Позвонил второй раз. Тихо.

Он опять нажал звонок и звонил довольно долго. Все напрасно.

Открылась дверь на первом этаже. Кто-то неуверенно окликнул:

— Алло!..

— Алло! — отозвался Экснер.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Экснер.

— Не знаю такого.

— Алло! — еще раз позвал капитан Экснер. — А вы кто?

— Вавровы, — ответил голос.

— Я звоню к Гаусерам.

Пани Ваврова не выдержала и вышла на площадку. Вздохнула и подозрительно посмотрела на него.

— Пани Гаусеровой нет дома. Она с ребенком на каникулах у родителей, — сурово изрекла она.

Он несмело улыбнулся:

— Простите, пани Ваврова, я ищу пана доктора.

— Э! Он дежурит в больнице… Раз его нет дома.

— Понятно, — сказал капитан Экснер. Ему оставалось только уйти, причем взгляд пани Вавровой провожал его, пока он шел по тротуару, до угла улицы.

Лишь тогда пани Ваврова закрыла подъезд и демонстративно заперла его на ключ, чтобы было ясно — дальнейшие ночные визиты исключены.

Больницу искать не пришлось. Он совсем недавно шел вдоль забора больничного сада. Освещенные ворота выходили на главную улицу.

Вахтер в стеклянной будке проходной заверил капитана, что доктор Гаусер сегодня не дежурит. Экснер усомнился. Вахтер надел очки и для верности заглянул в листок, висящий на гвоздике.

— Ей-богу, нет, — сказал он. Потом сдвинул очки на лоб и снова оглядел Экснера. — А вы кто будете?

— Да так, — пожал плечами Экснер, — знакомый…

— Ага, — понимающе хмыкнул вахтер. — То-то я вас не знаю.

— Я не местный, — сознался Экснер.

— Ну да. — Вахтер заморгал. — Для верности я позвоню наверх. — Он снял трубку и позвонил в хирургию. — Нет. Нет. Да. — Положил трубку. — Там один только доктор Веверка. Гинеколог. Сегодня он дежурит в хирургии.

— А где все-таки найти доктора Гаусера?

— Не знаю, не знаю. В такое время…

— Дома его нет.

— Ага… Нет. Ну, тогда и вовсе не знаю. Может, он в кино.

— В самом деле? — Капитан Экснер весьма недоверчиво посмотрел на вахтера.

— Он вам очень нужен?

— Очень.

— Ага. — Вахтер снял очки, положил их на стол и задумчиво посмотрел куда-то вверх, на улицу. К небу. Но звезды он видеть не мог из-за яркого фонаря у входа. — Может, вам поговорить с доктором Веверкой… Только и он вряд ли что скажет… Ну да. Прямо не знаю. — Он заговорил как бы сам с собой, продолжая глядеть куда-то вверх. — Может, он играет в канасту. В замке. У пана Калаба. Впрочем, уже поздно… замок закрыт, а звонка там нет. Или к жене поехал. Хотя это вряд ли.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Михал Экснер. — Вы очень помогли мне.

— Не понимаю чем. Я бы мог позвать доктора Веверку. Так вы сами не захотели.

— Нет, не надо. Приятного дежурства и спокойной вам ночи.

Вахтер вздохнул.

— Спокойной ночи.

100

Легкий ветерок играл на тротуаре смятой бумажкой. Стены замка казались неприступно строгими. Высокие, метров до четырех. Откуда-то слышалась музыка. В основном звуки трубы. И играл, наверное, Армстронг. Армстронг играл и для Опольны.

Экснер брел по улочке к замку. Здесь еще остались старинные фонари; желтоватые теплые пятна света плыли по стенам, мягко заполняя темные углы.

Над входом в погребок качалась лампа. Двери были раскрыты настежь. Он прошел через коридор, через дворик с сиротливыми в этот час столиками бистро. На стенах приветливо трепетали листья дикого винограда.

В холле, вымощенном кирпично-охряными плитками, сидела гардеробщица и что-то вязала на спицах. У нее за спиной одиноко висели два плаща. Экснер поздоровался, и она ответила ему приветливо, словно старому знакомому, на минуту подняв глаза от вязанья.

Армстронг играл здесь, за двустворчатыми застекленными дверями. Круглые стекла были вставлены в свинцовые рамы. Капитан вошел в зал и увидел, что играет не Армстронг, а рыжеватый усатый «ирландец» в белой рубашке с короткими рукавами, на шее у него висела сурдина от саксофона. Серебряная труба то и дело вспыхивала желтыми и красными отблесками от ламп на столиках. Ударник покачивался в такт, закрыв глаза. Наверно, ему тоже хотелось спать, как Экснеру. Длинноволосый юноша сутулился над клавиатурой электрооргана.

Она сидела напротив дверей, справа от оркестра. И тотчас увидела его. Подняла руку в знак приветствия, но Экснер лишь кивнул и просительно сложил руки.

Она прошла по краю площадки, на которой медленно покачивались танцующие пары.

— Привет.

— Привет.

— Я знала, что ты придешь.

— Выйдем…

На них смотрели все, даже трубач.

Экснер вывел ее во внутренний дворик к пустым столикам.

— Мне нужен ключ.

— Ключ?

— Прости, я сплю на ходу. Мне нужен ключ от за́мка.

— Ты пил?

— Нет. Неужели ты не понимаешь? — устало проговорил он. — Мне нужен ключ от за́мка. От ворот за́мка.

— Можно узнать зачем?

— Лучше не надо. Попроси у Эриха. Я подожду.

— Как вам угодно, пан капитан.

Лида вернулась через несколько минут. В руках у нее был ключ в две пяди длиной и весом фунта в два и рюмка. Экснер почувствовал запах коньяка.

— Тебе сейчас не повредит, а?

— Я же почти не пью. — Впрочем, он был тронут заботой. Отпил немного. — Недурно. Хватит. Я сейчас вернусь. Одна нога там, другая здесь.

101

Железные ворота, отделявшие улицу от парадного двора, были закрыты, но не заперты. Расположенная высоко, на уровне лица, ручка поворачивалась без усилия, ворота открылись легко — видимо, кто-то регулярно их смазывал.

Экснер осторожно прикрыл створки.

В верхних окнах отражался лунный свет.

Кованый фонарь во дворе не горел. Экснер подосадовал, что не захватил фонарик, да ничего не поделаешь — возвращаться не хотелось. Тем более что ночь была ясная.

Под ногами хрустел песок. Ступать тише он не мог. Впрочем, пролети тут муха — и то было бы слышно.

Он подождал несколько минут в тени. Глядя туда, где, как ему казалось, сгущалась тьма. Чтобы глаза привыкли.

На новых внутренних воротах дерево еще не почернело и блестело лаком, но замок был старый, двухфунтовый ключ легко вошел в скважину. И повернулся совсем тихо. Экснеру подумалось, что, собственно говоря, запирать их бессмысленно, если любой желающий может свободно попасть из парка во внутренний двор и без ключа.

Деревянная мостовая приглушала шаги. Внутренний двор и часть восточного крыла с лоджиями освещала луна.

Экснер даже замер в удивлении — время вдруг исчезло, да и пространство стало иным — будто он оказался не на этой земле и не в городке Опольна.

Слева были двери на лестницу, ведущую на верхние этажи, справа — галереи. Он повернул направо. Первая дверь — канцелярия, вторая — квартира Калабовых, третья, в углу, наверно, тоже от квартиры Калабовых, четвертая закрыта железной скобой. Пятая дверь находилась примерно в середине галереи. Он взялся за ручку.

Постучал.

Постучал еще раз. Стук громко разнесся по двору. Он нажал на ручку — открыто. На окне креповая занавеска, лунный свет бросал на занавеску тень от решетки.

Экснер тихо кашлянул. Ничего.

Нащупал выключатель. Включил свет, ровно на три секунды. Этого хватило, чтобы убедиться — в комнате, где жила студентка Ольга Домкаржова, никого нет.

Экснер в задумчивости потер нос.

Тихо закрыл дверь и направился к дверям на лестницу — попробовать ключ от английского замка, висевший на веревочке вместе с тем, двухфунтовым. Ключ подошел к дверям на лестницу восточного крыла, откуда экскурсанты начинали осмотр замка и где на третьем этаже был запасник.

Он старался не шуметь. Теперь он уже знал, что может натворить в этом ренессансном дворе простой стук в дверь.

В стене под галереей чернела дверь в квартиру Болеслава Рамбоусека. Светлела полоска, опечатывающая дверь.

Он вдруг подумал, что неплохо бы осмотреть замок днем, с какой-нибудь экскурсией.

На втором этаже две двери. Одна вела в лоджию, вторая — застекленная — в коридорчик, откуда экскурсанты входили в жилые помещения.

Он вошел туда, затем открыл следующую дверь направо и оказался в первом зале. Экснер попробовал ногой паркетный пол, не скрипит ли он. На стенах смутно блестели рамы картин, а сами полотна казались черными и слепыми. В южной стене настежь распахнуты двустворчатые двери в анфиладу покоев восточного крыла. Правда, в темноте он почти ничего не видел. Различал только светлые прямоугольники дверей, окна, хрустальные люстры. Третий зал оказался столовой. Вокруг овального стола белели стулья.

Огромные портреты, и на портретах — более светлые пятна лиц.

А дальше он оказался в каком-то лабиринте, очевидно, в служебных помещениях — кухни, гардеробные и ванные комнаты. Ориентировался Экснер прежде всего по темной ковровой дорожке, а также по шнурам, укрепленным на подставках и указывающим маршрут экскурсий. Наконец он добрался до южного крыла. Расстояния между дверьми стали короче, сами помещения меньше и скромнее, люстры были уже не из хрусталя. Очертания некоторых из них лишь угадывались, другие — видимо, из фарфора — сияли белизной. Сюда проникал лунный свет.

Экснер начал хорошо различать предметы.

В этом крыле помещались спальни.

И почти тотчас услышал тихие голоса. Замер. До него донеслись обрывки фраз и отдельные слова: нетрудно было понять, что двое — мужчина и женщина — ведут сугубо частный, интимный разговор.

Она тихо и удовлетворенно засмеялась, звук голоса разнесся по всем покоям.

Экснер шагнул вперед. Достал зажигалку. Дважды щелкнул ею. И сказал громко и спокойно:

— Я не привидение. И не убийца. Я капитан Экснер. Я не собираюсь ни стрелять в вас, ни арестовывать. Но мне стоило большого труда вас найти.

Женщина взвизгнула. Раз. Другой. Третий.

Он зажал уши.

Казалось, вопли разносятся по всему замку и, не ослабевая, проникают в подвалы и возвращаются назад. Звучат во всех помещениях и несутся дальше, под самую крышу, пугая мудрых сов (впрочем, совы, наверно, вылетели поохотиться).

По-прежнему стоя на пороге спальни, откуда раздались крики, он сказал:

— Господи боже, оставайтесь там, где вы есть.

— Наглец! — прошипел мужчина. Он оправился от неожиданности и решил показать, что он — настоящий кавалер.

— Ну-ну, — примирительно сказал Экснер. — Серьезно, я из уголовного розыска. И пожалуйста, спокойно — раз, два, три.

— Спокойно?! — с угрозой спросил мужчина. — Я тебе покажу «спокойно»!

— Виктор, — пискнул девичий голос — Оставь.

Она явно гордилась им.

— У меня есть предложение… — мягко начал Экснер.

— У меня тоже!

— Пан доктор Гаусер, — произнес Экснер, — я нашел вас по чистой случайности. Просто размышлял о романтике. Сказать по правде, я вам завидую. Впрочем, здесь эта идея напрашивается сама собой.

— Идея? — Доктор Гаусер осторожно направился к дверям.

— Да, идея провести ночь в спальне княгини Коллоредо, — мечтательно пояснил Экснер.

— Вы просто хам! — рявкнул доктор Гаусер, возникая на пороге. Капитан невольно отступил.

— Я вижу, — дерзко обронил Экснер, — вы почти культурист и, похоже, все совершенствуете свою спортивную форму, — Он протянул хирургу продолговатую книжечку и щелкнул зажигалкой. — Читайте, пан доктор. Второе лицо здесь, очевидно, Ольга Домкаржова.

Отодвинув подставку со шнуром, он уселся в креслице стиля рококо.

— Можете вернуться к барышне, пан доктор. Я останусь здесь и без вашего разрешения не перешагну порога спальни. Свет нам ни к чему, — добавил он. — Посумерничаем.

Доктор Гаусер погасил зажигалку, издал какой-то шипящий звук — явно обжегся — и возвратил ее Экснеру вместе с удостоверением.

— Благодарю, — сказал капитан Экснер. — Можете вернуться.

— Я останусь тут.

— Меня стеречь нет необходимости, — произнес Экснер спокойно. — Только я, простите, хотел бы знать наверняка: там действительно барышня Домкаржова?

— Да.

— Поздравляю, пан доктор, — такое место и лунный свет…

— Ну, знаете, — перебил его доктор Гаусер. — По-моему, это не ваше дело.

— Не мое, — согласился Экснер. — Просто я не смог удержаться. Мне сейчас, в общем-то, не до шуток. Необходимо поговорить с вами, а я никак не мог вас найти. Правда, время не совсем удобное. Только при моей работе не приходится думать о том, насколько подходит то или иное время. В субботу ночью недалеко отсюда был убит человек. Вы его знали. Говорят, даже уважали и ценили, пан доктор. Во время убийства вы находились в замке или в его окрестностях. Примерно до одиннадцати вы играли в канасту. А потом? Это одно. Далее: вы — едва ли не единственный в городке — защищали Рамбоусека. Вы даже платили ему за картины. В Опольне это уникальный случай. Вот мои вопросы. Дело серьезное, ведь совершено убийство с целью ограбления. Заверяю вас, что о нашей беседе и всех обстоятельствах, с нею связанных, никто не узнает. Ваши личные дела меня не интересуют. Я хочу знать все о смерти пана Рамбоусека. И больше ничего.

Хирург почесал волосатую грудь.

— Ладно, доктор, — сказал он. Экснер удивился, как внимательно Гаусер изучил его служебное удостоверение. — Ваше поведение необычно, но не мне о нем судить. Насчет этики вы не рассуждаете, и тут мы с вами заодно. Можно мне закурить?

— Конечно.

Гаусер отошел куда-то за угол, чиркнул спичкой, осветив на миг бело-голубую постель с белым пологом, подушку и голову светловолосой девушки — ее Экснер видел во дворе замка в летнем костюме и туфлях на каблуках-ходулях.

— Прямо как в сказке о гордячке принцессе, — заметил он.

Гаусер уселся на стул рядом с постелью. Во тьме светился огонек его сигареты.

— Да, — сказал он сухо. — Ну что ж, начинайте, доктор.

— Гм… — Экснер откашлялся. — Я хотел бы попросить вас вспомнить… Значит, в субботу вы были у Калабовых и играли в канасту. Так?

— Так.

— Вы не заметили во время игры что-нибудь необычное, особенное? Прошу вас, не говорите сразу «нет». Подумайте. Оба. Вспомните весь вечер. Вы бывали у них много раз; мне не нужны детали обычные. Только если вдруг случайно… Что-то из ряда вон выходящее.

— Нет, — сказал через минуту Гаусер. — Я ничего такого не помню. Ольга!

— Я тоже… не припоминаю. Все было так же, как всегда. Правда, вот скатерть ты залил вином, и Вера, то есть пани Калабова, сняла, ее, простирнула и вынесла сушить. А утром оказалось, что кто-то ее украл.

— Куда она ее вынесла?

— Вера повесила скатерть на балюстраду. Когда мы уходили, мы ее видели.

— В котором часу вы уходили?

— Около половины одиннадцатого, — ответил Гаусер. — В половине двенадцатого я уже был в больнице. Я как раз дежурил. До одиннадцати меня подменил коллега Ваничек. Он уезжал в отпуск, а его поезд уходил около часу. Ему не хотелось идти спать. Я отвез его на станцию к скорому.

— Давайте немного вернемся назад, — терпеливо сказал Экснер. — Пан доктор пролил вино, пани Калабова выстирала скатерть и повесила сушить. Когда примерно это было?

— Потом мы еще довольно долго играли… В девять? Видимо, в девять.

— Барышня Домкаржова?

— Думаю, в девять. А может, раньше.

— Вы закончили игру, потому что вам надо было уходить. В котором часу? Это вы должны помнить точно.

— В десять двадцать пять.

— До больницы тут десять минут, — заметил Экснер. — А может, и меньше.

— В больницу я пришел около половины двенадцатого.

— Так, — удовлетворенно произнес Экснер. — Вот оно! Вы меня понимаете?

— Понимаю, — сказал хирург. — Вопрос стоит так: что я делал от пол-одиннадцатого до, скажем, полдвенадцатого.

— Совершенно верно.

— Вы, наверное, удивитесь… — Он запнулся, потом тихо рассмеялся. — Хотя вряд ли вас удивишь. Мы шли в больницу.

— Вы оба?

— Да.

— Одни?

— Одни.

— Каким путем?

— Через парк.

— Значит, через парк. И вдоль пруда. И мимо мельницы.

— Да, — подтвердил Гаусер. — Потом наверх, на площадь…

— Напрямик?

— Да ну? Вы и этот путь знаете? — удивился Гаусер. — Нет, не напрямик. По улице.

— Мостовая там — булыжная.

— Да, по улице, — подтвердил Гаусер. — И простились прежде, чем вышли на площадь. Ольга пошла…

— Минутку. Это барышня скажет мне сама. А вы?

— Прямо через площадь в больницу.

— Куда вы явились около половины двенадцатого.

— Да, около того. Я машинально взглянул на часы в проходной, но они неточны.

— Благодарю вас, пан доктор, — сказал капитан Экснер. — А теперь вы, барышня. Вы простились с доктором и вернулись в замок. Или нет?

— Вернулась. Боковой улочкой. Той, короткой, что идет от угла площади. Я пошла прямо домой. Отперла ворота…

— Где вы носите двухфунтовый ключ?

Она засмеялась:

— В руке.

— Хорошо. Стало быть, вы открыли ворота…

— И пошла прямо к себе, спать.

— А что скатерть?

— Не знаю. Нет. Врать не стану… Я не посмотрела на балюстраду. А у пана Рамбоусека еще горел свет.

— Это не показалось вам странным?

— Вовсе нет. Я решила, что он вернулся из «Лесовны». Он ходил туда почти каждую субботу.

— Если я вас не задерживаю, — сказал капитан Экснер удовлетворенно, — мы повторим еще разок… Послушайте, пан доктор!

— Да?

— Вы не угостите меня сигаретой?

— Само собой. Только идите сюда. У меня тут пепельница. Вообще-то здесь курить нельзя.

102

На стене за спиной Гаусера блестело венецианское зеркало. Ольга Домкаржова, закутавшись в простыню, спустила босые ноги с постели и присоединилась к курильщикам. Княгиня Беатриче, особа весьма чопорная, помешалась бы, увидав их.

— Значит, так, — начал капитан Экснер о присущей ему педантичностью. — Попробуйте еще раз все вспомнить. Вы спустились из внутреннего двора в парк по лестнице, Идя к лестнице, вы ничего не заметили?

Оба ответили отрицательно.

— По какому крылу лестницы вы шли?

— По левому, — сказала она, — западному.

— Почему вы избрали именно этот путь? Почему именно по западному?

— Это естественно, — ответила Ольга. — Ведь мы шли к выходу из парка.

— А когда спускались по лестнице, ничего не заметили? Скажем, какие-нибудь звуки? Людей? Вы никого не встретили? Ведь через парк возвращаются из «Лесовны».

— Так поздно мало кто ходит, — ответила она. — Чаще идут на станцию, чтоб успеть на вечерний дизель до Подгорья. Впрочем, кое-кто порой ходит. Рамбоусек ходил. Но в тот вечер я ничего не слышала.

— А вы? — спросил Экснер доктора Гаусера.

— Тоже ничего. Мы никого не видели. Всю дорогу.

— Возвращаясь к замку, я встретила пьяного пана Штрунца. Он по субботам всегда пьян. И не только по субботам. И еще какого-то мужчину с девушкой. Я их не очень рассматривала. Они, видимо, шли из кабачка.

— Пока вы шли парком, вы время от времени останавливались…

— Не очень часто, — сказал Гаусер. — Если прикинуть…

— Знаю, — кивнул Экснер. — Выходит, как раз. Точно так же у меня выходит, что именно тогда, когда вы были в парке, именно в ту минуту… — Он замолчал.

— Что? — опасливо спросила Ольга. — Что в ту минуту?

— Именно то, — заметил он сухо, — о чем вы думаете.

103

— Иисусе, — прошептала она, и огонек ее сигареты заколебался.

Доктор Гаусер тщательно раздавил в пепельнице окурок. Твердой рукой, как и подобает хирургу.

— У нас нет алиби, — сказал он. — Мы были там. И все же вы, кажется, не подозреваете нас.

— Ошибаетесь, — ответил капитан Экснер. — К сожалению, я не могу не подозревать вас.

— А вы смелый, — заметил Гаусер.

— Почему? — удивился Экснер.

— Прийти сюда, к нам…

— Вы должны принять во внимание, пан доктор, — возразил Экснер приветливо, — когда я шел к вам, я знать не знал о том, куда вы ходили, и, следовательно, не предполагал, что мне надо опасаться.

— Ваша правда. Что дальше? — сухо спросил Гаусер.

— Завтра, каждый в отдельности, вы продиктуете свои показания для протокола. Вы оба под подозрением, но я не вижу необходимости арестовать вас.

— У вас удивительная манера шутить, доктор, — заметил Гаусер.

— Видите ли, к сожалению, это скорее усталость, чем юмор. Да, еще говорят, вы симпатизировали Рамбоусеку.

— Ну, я, пожалуй, любил старика, — сказал Гаусер сдержанно.

— За его живопись, за характер, за то, что он для вас сделал?

— Он ничего для меня не делал. Я починил ему руку. Два пальца. Он не мог нахвалиться, что рука в порядке, как прежде. Пытался всучить мне бутылку, я не взял. Сказал ему, что купил бы у него картинку. Он предложил зайти и выбрать. Я зашел, выбрал две и спросил, сколько за них должен. Он сказал, двести крон. За каждую по сотне. При встрече мы всегда перебрасывались парой слов. А в маленьком городе люди все замечают.

— Я, в общем, даже любила его, — сказала Ольга Домкаржова, — но никогда с ним не разговаривала, мы только здоровались. Он знал про нас. — Она замолчала.

— Продолжайте, смелее, — мягко подбодрил капитан Экснер, — запутывайтесь в свои сети.

— Он знал про нас. Как-то раз подмигнул мне и тихо спросил: «Ну что, придет пан доктор?»

— Вот-вот, — добавил Гаусер. — И если уж начистоту до конца, то однажды он мне сказал: «Да, девочка что надо». И было ясно, кто эта девочка: мы стояли на площади, а Ольга шла прямо к нам.

— Что-то не похоже на ворчливого старика.

— Да не был он ворчливым, — возразил Гаусер. — Нелюдимый немного. Рассеянный, непостоянный, беспокойный.

Капитан Экснер вздохнул.

— Час поздний. У вас впереди ночь. Расстанемся и пока не будем делать никаких выводов. В отделение завтра не ходите. Если понадобится, я вас вызову. Само собой, каждого в отдельности. — Он осторожно погасил сигарету. — Надеюсь, я не заблужусь.

— Вам не надо идти в обход. — Ольга, придержав простыню, соскользнула с постели. — Пойдемте. Вон те двери ведут прямо в лоджию. А на лестнице не заперто.

— Спасибо и извините меня. Такая служба…

Капитан Экснер вышел в теплую лунную ночь.

104

В погребке он уселся к столу и положил ключ перед Эрихом.

— Благодарю. А куда делся пан доктор Медек?

— Пошел спать, — ответила Лида Муршова. — Ты его не встретил?

— Да нет. — Экснер медленно поднял рюмку. — Люди, я умираю с голоду. А здесь ничего приличного уже не дадут. У пана доктора Медека есть ключ от замка?

— Нет. Он всегда берет его утром у пани Калабовой. Ты что, так все время и будешь о чем-то спрашивать?

— Значит, он оскорбился. — Экснер почти залпом выпил вино. — Бедняга… Пан старший!

— И всегда-то ты все знаешь, — недовольно заметила Лида, — Ему не понравилось, что я понесла тебе коньяк.

— Ничего, это пройдет, — тихо засмеялся он, — если ты захочешь.

— Не захочу, — возразила она.

— Пан старший официант… Мне бы чего-нибудь поесть. Чего-нибудь… А может, и не чего-нибудь, а поосновательней, только поскорей.

— Извольте, можете выбрать из холодных закусок.

— Только не холодное.

— Тогда, если угодно, свиная отбивная с гарниром…

— И больше ничего?

— Весьма сожалею… — Старший официант был молод и смотрел дерзко. Экснеру он не понравился. — Уже поздно.

— Какой гарнир?

— Что, простите?

— Я спрашиваю, — устало сказал Экснер, — какой гарнир к отбивной.

— Обычный.

— Повар еще там?

— Он уже кончает, но отбивную…

— Скажите ему, пусть даст на гарнир печеные яблоки.

— Простите?

— Пусть подаст к отбивной печеные яблоки. Если он настоящий повар, то поймет. А ты не хочешь попробовать, Лида?

— Хочу.

— Тогда две отбивные.

Усатый «ирландец» поднес к губам саксофон. Длинноволосый парень тронул клавиши.

— Лида…

— Да?

— Немного движения перед едой не повредит. Тем более что у нас уже есть опыт.

После полуночи они вышли на площадь перед погребком. К стволу старой липы устало прислонился мужчина. Заметив их, он поднял голову. И, вытянув руку, поднял указательный палец.

— Эй!.. Эй!.. — повторял он настойчиво. — Эй!.. — Он опустил голову. — В замке привидения!

— Ну конечно, — согласился Экснер. — В этом никто не сомневается.

— Нет, вы подумайте! — Мужчина махнул рукой в сторону замка. — Я точно знаю.

— Да ну?

— Вот вам и ну. Потому я так и нажрался, парень. То есть, парни. Пардон, мадам…

— В самом деле? — усомнился Экснер.

— Ты слушай. Иду я себе, гуляю. И вдруг — протяжный визг! Протяжный, понимаешь? Пардон, мадам. Протяжный. Я вздрогнул, глянул наверх. Не обманывает ли меня… Что? Да слух. А в окнах замелькал свет. Вон в тех. Другой на моем месте наложил бы в штаны. Пардон, милостивая пани… Да-а. Тут бы любой нажрался. На моем месте. Вот я и говорю: привидения.

— Я в этом никогда не сомневался, пан Штрунц, — серьезно сказал капитан Экснер.

— Эй… а ты кто?

— Экснер.

— Я тебя не знаю. А ты меня знаешь.

— Я тогда был маленький, пан Штрунц. Вы меня не помните.

— Ну да, ну да… — Пьяный опять сник. — Ну да… — И тихо уснул.

Они простились с Эрихом и направились к площади. Потеплело, с запада дул влажный ветер.

— Вообще-то я думал отвезти тебя домой, — сказал капитан Экснер Лиде. — Но потом мне так захотелось выпить вина…

— Ты должен был запить привидение, как пан Штрунц? Кстати, ты что, знаешь его?

— Да, немного, — ответил капитан Экснер с ледяным спокойствием. — Когда я был маленьким, он частенько целовал меня.

И вскрикнул от щипка в бок.

105

Люстра под потолком светила неуютно.

Экснер зажег лампу на ночном столике.

— Печально, — сказала она, — у меня с собой абсолютно ничего нет. Кроме жидкого крема.

— Тогда, значит, все в порядке, — возразил он. — И зеркальце, да? И помада? У тебя есть все. Держи — вот моя пижама. Займись пока своим лицом, а я сполоснусь.

Он подошел к умывальнику и стал плескать воду на себя и на пол.

— Поздновато малость, — заметил он, устраиваясь на диване. — Одну подушку я возьму себе. Нет, не надо мне было ни есть, ни пить. С полным желудком человек утрачивает сообразительность, и остроумие, и… Пожалуйста, ванная свободна.

Экснер уселся на диван, привалившись к стене. Стена холодила, и он подсунул под спину подушку. Сложил руки на коленях.

— Не смотри, — предупредила Лида.

— Ну, конечно, — Он закрыл глаза.

Время от времени Лида взглядывала на него и не могла не признать, что он удивительно послушен.

А он попросту спал. Приоткрыл рот и едва не захрапел.

— Михал…

Она уложила его на диван и укрыла одеялом. Он был все так же послушен. Приоткрыл глаза.

— Спишь? — спросила она.

— Нет. Ну что за жизнь, — ответил он вяло.

Она скользнула в постель, свернулась клубочком под одеялом. Выключила свет. Полной темноты в комнате не было: на опущенные жалюзи падал свет уличных фонарей.

Лида вдруг вспомнила, что не заперла дверь.

Но сказала себе: ну какой вор сюда полезет?

В комнату, где спит капитан Экснер…

Ей даже стало смешно, только рассмеяться она уже не успела, потому что уснула.

106

Кто-то взял его за плечо. Он не открыл глаз. Тогда этот кто-то осторожно потряс его. Пришлось открыть глаза.

На диване сидел Беранек, приложив палец к губам и указывая глазами на постель. Экснер повернул голову. Увидел на подушке очень красивую руку, которая высовывалась из-под очень длинных волос.

Беранек показал на свои часы — половина шестого. Затем встал и на цыпочках, покачиваясь, направился к двери. На пороге он обернулся и жестами объяснил Экснеру, что будет ждать у входа.

Михал Экснер тихо вздохнул.

Вылез из-под одеяла, тихонько побрился и оделся. Написал на листочке печатными буквами:

Я Т Е Б Я Н А Й Д У.

Надел ботинки и покинул комнату. Внизу он сухо сказал Беранеку:

— Ведь ночь на дворе.

— Уже день, — весело ответил Беранек, — свеженький, как умытый.

— Да ведь облачно.

— Погодка для сенокоса — как по заказу. Сенокос уже начался. Под руководством надпоручика Влчека.

Экснер пропустил его замечание мимо ушей: ему было не до разговоров, к тому же завтрак — бог весть когда. Он молча шагал через площадь и по крутой улице спустился к мельнице.

Поручик Беранек сказал правду. Двое ребят надпоручика Влчека, которые по случайности умели обращаться с косой, выкашивали заросший бурьяном и крапивой участок между ведущей к мельнице протокой, ручьем и садом Йозефа Коларжа. Внизу покос ограничивали сливавшиеся протока и ручей, а наверху — старая каменная стена мельничного двора и почерневший от времени сруб бывшей риги. Сейчас один из добровольцев продолжал работу за ручьем, в направлении дороги от плотины к домишку Коларжа и прочим халупам «У цыган», а второй принялся за сад Коларжа.

Запах стоял — как в разгар сенокоса.

Они спустились по тропке к подгнившим мосткам. Тропинка была сейчас хорошо видна, и идти по ней было очень легко. Парни сгребали в копны скошенные сорняки.

На берегу ручья стоял надпоручик Влчек. Он тоже попробовал косить и был в одной рубашке. Сейчас он пытался зажечь трубку. От него тянуло сладковатым запахом дорогого табака.

— Доброе утро, — приветствовал он их с трубкой в зубах и гордо обвел рукой выкошенный участок. — Ну что ты на это скажешь?

— Ну и как? Есть что-нибудь?

— Пока ничего. Мы еще не начинали искать. Сперва надо все приготовить. По крапиве ходить невозможно, Кроме того, — он показал трубкой, — затруднительно определить, где и что находится вокруг тропинки. — Он указал на одну копну: — Как видишь, в основном крапива. В ней прятаться никто не будет. А вообще… Ты уже был здесь?

— Однажды, — сказал Экснер. — Ходил с поручиком Шлайнером взглянуть, где он нашел топорик. Кстати, я довольно точно знаю время убийства.

— Да ну? — заинтересовался Влчек.

— Двадцать три — двадцать три тридцать. Они не смотрели на часы, когда его увидели.

— Иисусе… Кто?

— Два человека.

— Кого?! — завопил надпоручик.

— Убийцу. — Экснер усмехнулся, — Не радуйся. С такого расстояния они бы могли узнать его только днем. А ночью не разглядели. Там, где ты вчера копался у лестницы. Там он, скорее всего, положил топорик.

— Группа крови совпадает; ночью привезли анализ.

— И вот еще что. — Экснер помахал надпоручику Чарде, который шел к ним через сад Коларжа. — Пусть Богоуш с кем-нибудь — неважно с кем — съездит в Прагу и привезет сюда жену доктора Медека. Адрес знает Беранек. Она была здесь в воскресенье и в понедельник вечером. Ехать надо прямо сейчас.

— Будет сделано, — сказал Беранек.

— Да, а убийца, между прочим, украл у пани Калабовой скатерть. Белую. — Экснер объяснил, как было дело.

Тем временем надпоручик Чарда перебрался через ручей и подошел к ним.

— Буйствует, — сообщил он. — С вечера не протрезвела. Пришлось поставить двоих, чтобы стерегли. И я, товарищи, боюсь за них.

— Ничего, справятся, — сказал капитан Экснер легкомысленно. — Вы говорите, она хроническая алкоголичка?

— Безусловно, — ответил Чарда. — Может, задержать ее?

— Ни к чему, — рассудил капитан Экснер. — Я схожу сейчас посмотрю… — Он обвел взглядом низинку. — В самом деле ничего интересного?

— Пока нет, — подтвердил Влчек, встав спиной к ветру, чтобы снова разжечь трубку. — Дай нам побольше времени. Если считаешь, что этот участок интересен.

— Думаю, интересен, — сказал Экснер тихо, — И даже очень…

Послышался визгливый крик — очевидно, пани Билковой.

— Черт, — сказал Экснер. — Схожу взгляну. А после начнем… Товарищ надпоручик, пойдемте с нами, на прогулку… До парка и обратно. — Он ступил на доску, попробовал начищенным ботинком, не слишком ли она качается, чтобы не свалиться в ручей во всей красе — в кремовых брюках и бежевой рубашке, — и перешел на другую сторону.

Бегло отметил беспорядок и грязь в халупе. Женщина билась на постели. Рядом стояли двое парней в форме. Лица у них были злые и в то же время смущенные.

— Чего ей надо? — спросил Экснер.

Они пожали плечами.

Билкова меж тем успела обозвать Экснера сволочью и подонком.

На столе среди объедков и грязной посуды стояла бутылка с остатками рома. Экснер кивнул на бутылку:

— Дайте ей. Хлебнет и опомнится. И ступайте во двор. Не то блох наберете. Если она захочет удрать через окно, бог с ней, пусть удирает.

Парни вышли за ним, явно обрадованные, что он избавил их от неприятного караула. Экснер осматривал брюки — не прыгнула ли на него случайно блоха.

— Вы тоже проверьте как следует, — посоветовал он им. И добавил: — Просто хлев. Ни к чему ее стеречь. Такая могла бы стукнуть человека, только если б у него была бутылка джина.

И через сломанную калитку Экснер вышел на дорогу, где присоединился к своим офицерам и надпоручику Чарде.

107

Они стояли на дамбе плотины и развлекались, наблюдая за капитаном Экснером, который тщательно обследовал щитовой затвор ручья. Поверх затвора воды уходило немного; дерево на щите покрылось мхом, доски прилегали неплотно, между ними тоже текла вода. Да и поток был несильный, вода сочилась, а не падала стеной.

Ничуть не меньше интересовал Экснера и второй щитовой затвор, через который некогда пускали воду в протоку на мельничное колесо. Либо его в последние годы ремонтировали, либо мельник использовал при постройке более качественный материал, а может, поработал получше, но только доски были пригнаны плотно, и вода переливалась через край; впрочем, затвор был низкий.

— Товарищ надпоручик, а кто следит за этими затворами? — спросил Экснер.

Надпоручик глянул во двор мельницы. У сарая какой-то старик колол дрова.

— Ну… я не знаю…

— Пойдем спросим, — решил Экснер и направился к старику. — Бог в помощь!

— День добрый. — В одной руке старик держал топор, другой поглаживал жесткую стерню усов, так что она даже поскрипывала. — Вам что-нибудь нужно?

— Вы случайно не знаете, кто смотрит за этими затворами? Поднимает их, спускает воду…

Дед засмеялся:

— Как же, знаю. Мой зять.

— Он дома?

— Что вы. На работе. Он работает с шести утра. А что вам надо, молодой человек?

— Мне бы надо, пан… как вас зовут? Моя фамилия Экснер.

— А я Гамел, — подал ему руку старик.

— Прекрасно, пан Гамел. Мне бы надо… Перекрыть воду. Чтобы она не текла ни в протоку, ни в ручей.

— Ишь ты, что надумал, — засмеялся дед, поглядывая в сторону ворот, где его больше всего интересовал надпоручик Чарда, который был в форме. — Да тогда рыбаки пришибут тебя, парень. У них в протоке и в ручье молодь форели.

— Мне ненадолго.

— Развлечься захотелось? — спросил старик. — Просто так, для потехи, да?

Михал Экснер подмигнул ему:

— Конечно, для потехи, пан Гамел.

— Ну-ну. — Дед отложил топор и почесал затылок. — Дело непростое. Приток воды большой. Между нами, зять мой только числится тут. А то мне бы урезали пенсию. Зять в этом и не смыслит ничего. Слушай, а надолго ты хочешь остановить воду?

— На два-три часа. Смотря по обстоятельствам. Если там не очень много ила…

— В ручье совсем нету. А в протоке течение слабее. Там ила хватает. Можно бы ее прополоснуть. Правда, шуму потом будет много.

— Нет, нет. Это нам ни к чему — сначала выпускать из пруда всю воду сразу, а потом перекрывать.

— Значит, хочешь только чуточку увеличить сток. А потом часа на три перекрыть… Если сейчас начну, тебе придется подождать с часок, а то и больше. Смотря по тому, какой сток ты мне разрешишь.

— Не очень большой, пан Гамел.

— Поглядим. Ну, я пошел за крюком.

Экснер отправился вместе с ним, а по дороге спросил:

— Вы здесь работали, пан Гамел?

— Нет, парень. Эта мельница принадлежит мне уже не помню сколько лет. Мы владельцы в четвертом колене.

108

У затворов они конкретно договорились обо всем, до малейших подробностей: через какой затвор пускать больше воды, через какой меньше, когда в протоку, когда в русло ручья.

Экснер поблагодарил пана Гамела. На минуту Экснер задержался у затвора протоки, который был ближе к дороге в парк — прямо возле самой каштановой аллеи. Опершись о перила, он наблюдал, как запенилась вода под затвором.

— Первый случай в моей практике, пан Гамел, — заметил он, — чтобы для меня сделали что-то, даже не спросив зачем.

— Я, парень, слава богу, еще из ума не выжил. Ты поймаешь его?

— Не знаю, пан Гамел. Это был кто-то из опольненских. Почти наверняка. Вы мне ничего не посоветуете?

Гамел покачал головой.

— Не могу, парень. Даже ты не знаешь, кто он, а ведь немало уже повидал таких. Я-то ни одного не встречал… Насчет Коларжа ты не уверен, а?

— Нет.

— Твоя правда. Насчет него… Я бы тоже не поверил, что он убийца. Гляди-ка, тебе уже машут…

— Ну, спасибо. И до свидания, пан Гамел.

— Пока, парень. Как возьмешь его, заглядывай. У нас красиво. — Он засмеялся. — Мельница с центральным отоплением. Ну, да что поделать. Времена такие. И выпьем за это. Моя горница вон там, наверху. Где цветы. Любуюсь прудом из окошка.

— И водяными.

— А как же. Их здесь четверо.

109

Все собрались у ворот парка. Пруд сверкал голубизной, высокий тростник на дальнем берегу покачивался от легкого утреннего ветра. Наверху по ложбине через луга и поля со свистом проносились автомобили по шоссе Опольна — Дворы — Мезиборжи.

Трубка у надпоручика Влчека курилась великолепно, он попыхивал, оглядывая лощину и всю местность, прилегающую к парковой ограде. Надпоручик Чарда, засунув руки за ремень, смотрел в парк, туда, где было найдено тело. Фуражку он надвинул на лоб, чтобы солнце не слепило глаза. Поручик Беранек уселся на выступ ограды, оперся локтями о колени и устремил взгляд на камешки под ногами, видимо о чем-то размышляя. Капитан Экснер не спеша подошел к ним, заложив руки за спину.

— Давайте быстренько подведем итоги, — сказал он. — В субботу вечером пани Калабова выстирала скатерть, залитую красным вином, и повесила ее сушить на балюстраду во внутреннем дворе. К утру скатерть исчезла. В субботу около одиннадцати вечера двое свидетелей еще видели эту скатерть. Другие двое видели, как по лестнице с внутреннего двора в парк спустился человек с белым свертком. Предположим, что это был убийца. Предположим, он на время спрятал топор под лестницей, чтобы тот не мешал ему при ограблении и опустошении квартиры Рамбоусека. Этот человек и взял скатерть. Пока мы еще не знаем зачем, но можем сделать предположение. Мы можем предполагать, — продолжал Экснер, указывая на каштановую аллею, — что убийца шел этой дорогой, чтобы вернуть топор, или направлялся домой. Так?

Все кивнули.

— Мог он пойти другим путем?

— Вряд ли, — заметил Влчек. — Маловероятно. В конечном счете этот путь самый безопасный. По аллее, между деревьями. Тот, кто хорошо знает эти места, мог бы пройти и там, — он указал на пруд, — тропкой, которую отсюда не видно, да есть одно «но»: в ясную ночь его было бы видно как на ладони, а в темную там даже местный заблудится. Значит, убийца положил топор в сарай той же ночью? И больше никуда не пошел? А может, отнес его утром? На следующий день. Если преступление совершил кто-то другой, не Коларж.

— Вряд ли, — возразил Беранек. — Он бы тоже постарался как можно скорее избавиться от такой вещи.

Экснер взглянул на надпоручика Чарду. Тот согласно кивнул.

— Очевидно, преступник пошел с топором прямо сюда. Ведь это самое простое.

— Логично, — сказал Экснер. — Ночь, безлюдно, половина двенадцатого. В Опольне на площади уже в десять ни души, ну а тут… Вероятность встретить прохожего есть, но она минимальна. В конце концов, в случае необходимости тут можно… пойдемте-ка медленно, как, видимо, шел он… да, тут можно спрятаться. За дерево, в кювет. Трава высокая, если в нее лечь, никто не увидит, даже днем. Весьма правдоподобно, что преступник нес топор, скатерть и что на нем была та самая одежда, в которой он совершил убийство и громил квартиру Рамбоусека…

— Конечно, — поддержал Влчек. — В парке он бы переодеваться не стал. Разве что…

— Разве что?

— Отсиделся где-нибудь в укрытии. Час-другой. Выждал. А заодно и переоделся.

— Возможно. А одежду оставил в парке?

— Нет, не оставил, — проговорил надпоручик Чарда. — По крайней мере здесь, в радиусе трехсот и даже пятисот метров. Скорее уж чуть дальше, вверх по течению ручья.

— А закопать одежду он не мог?

— Мог, — сказал Беранек, — но это маловероятно. Переодеться — это точно! В общем, я думаю, он взял скатерть потому, что ему пришло в голову… сделать узелок. Сверток. Чтоб удобнее было нести одежду. И ботинки. Словом, вещички. Для того ему скатерть и понадобилась. И по-моему, этот факт можно принять как бесспорный.

— Пожалуй, — проговорил Михал Экснер с удовлетворением. — У него должна была быть запасная одежда, чтобы переодеться… По-вашему, он потащился с ней в парк?

— Черт его знает! — возразил Влчек. — Ну, вот что! Хватит выдумывать версии. Возьмем самую правдоподобную: преступник надел костюм, а поверх него — второй. Верхний он снял в укромном месте и до поры до времени спрятал. Ботинки он мог сунуть в карманы. Взял орудие преступления и пошел. Верхний костюм, скорее всего, его, собственный; он ведь мог встретить кого-нибудь — хотя бы жертву, — а непривычная одежда возбуждает подозрение. Даже в темноте. Так что он накинул плащ или что-то в этом роде. Сделал свое дело, вернулся…

— Отнес на место топор, — вставил Экснер.

— Допустим, отнес топор… Я понимаю, ты все еще сомневаешься, что Коларж убийца. Ну ладно, он переодевается. Сложил все, в чем был, в узел, а узел — в ручей. Или в пруд. — Надпоручик Влчек умолк, раскуривая погасшую трубку. — Однако, — пробормотал он с трубкой в зубах, — ил тут, может быть, совсем бездонный, и мы перемажемся как чушки. Спустим пруд? А дальше что? А если он утащил узел? Хотя бы домой?

— Если это ошибка, — сказал капитан Экснер почти мрачно, — начнем все сначала. Спустим и пруд. В худшем случае. И все же я думаю…

— Что? — спросил Беранек.

— Что дело тут в деньгах и не в деньгах…

— Как это? — удивился надпоручик Чарда. — В деньгах и не в деньгах?

— Понимаете, деньги он взял. Но то, что он задержался и учинил разгром в квартире… Собственно, он крушил, громил лишь вполне определенные вещи — вот это и засело у меня гвоздем в голове.

— Да, пожалуй, — согласился Чарда. — Ни в какие ворота не лезет. Так ведь бывает, убийца после убийства того… с катушек долой.

— Ох уж эта квартира, — вздохнул надпоручик Влчек, — как вспомню, так чувствую себя дурак дураком.

— А у меня, пожалуй, кое-что начинает вырисовываться, — сказал капитан Экснер, когда они снова шли к плотине. — Но мне будет страшно, если на меня нападут те, кто мог сделать такое…

110

— Если вы не против, — сообщил Гамел, — то минут через пятнадцать-двадцать можно начать. Только я бы вам посоветовал перекрывать затворы по очереди. Сперва один, потом другой. Чтобы было больше времени.

— Очень хорошо, пан Гамел, — сказал капитан Экснер, — а с чего нам лучше начать?

Гамел пошел с ними к затвору ручья.

— С ручья. В протоке дно илистое, с ней больше возни. И потом, через ручей я могу спускать больше воды.

Они стали над затвором, глядя на струи.

— Да, — заметил Гамел, — бегущая вода — просто чудо. Иногда я пускаю мельничное колесо. Пока оно еще не сгнило. Но его это не минует. Как и все живое.

— У вас стоит насос? — спросил надпоручик Чарда.

— Зачем? — удивился Гамел и подмигнул Экснеру. — Колесо я пускаю на потеху — себе и водяным.

— Ну так им на потеху, — сказал Экснер, — потом, если понадобится, можно устроить в ручье маленькое наводнение.

— Не понадобится, милок. Нынешний год не больно сырой.

111

Двое парней в форме сидели на чурбаках возле лачуги Коларжа. Они доложили, что женщина, видимо, уснула. Чарда послал одного из них за резиновыми сапогами.

— Мы тут немного побродим по воде… — добавил он, ехидно взглянув на капитана Экснера. — Брюки закатаем или заберем в сапоги.

Экснер, который меж тем уселся на освободившийся чурбак, засмеялся, уставясь на сарай.

— Эге, — сказал поручик Беранек, — конечно, это странно. Но ты что-то обмозговываешь. Что-то засело у тебя в голове. Ну-ка, выкладывай.

— Я не знаю… — неуверенно начал капитан Экснер. — Только не смейся, у меня возникла одна идея…

— Может, и посмеюсь, — ответил Беранек. — Я весельчак. А в чем дело?

— Вот какая штука. Может, чуточку поиграешь в убийцу? Самую малость. Представь себе, что ты идешь вон там, от плотины. Руки у тебя заняты. Топор, скатерть. Где у тебя деньги?

— В кармане.

— Да. Скорее всего.

— Наверняка, — уверенно заявил Беранек. — Не понесу же я их в руке, так ведь и растерять недолго.

— Ну хорошо. Значит, ты идешь. Темно, последний и единственный уличный фонарь вон там, за протокой. Сюда свет почти не доходит, загораживают деревья. Выходи прямо на дорогу. А ты, Влчек, не смейся. Товарищ надпоручик, дайте ему, пожалуйста, сигарету. Она ему пригодится, потому что скоро будет уже не до шуток. А может… А может, ничего и не будет. Ну ладно, иди.

Поручик Беранек вошел в ворота, попытался было их закрыть, но ветхие ворота не закрывались. Ему пришлось приподнять их.

— Нет, — сказал он, — с этими воротами и днем никто не станет возиться. — Затем прошел к сараю. Сделал движение рукой, будто кидает туда топор. — Что-нибудь в этом роде?

— Гм… — хмыкнул Экснер. — Нет, недостаточно. Еще два шага. Опусти на кучу полешек. Так. И прикрой сверху. Вот-вот. Отлично. Пошли дальше. На тебе костюм, а в карманах деньги…

— Тут два варианта, — заметил Влчек, — или он у себя дома, или нет.

— Предположим, что он тут не живет, — сказал Экснер, — что это не Коларж. Коларж сидит у нас, но он нас не устраивает как возможный преступник. Ни нас, ни других. Так, дальше. Убийца должен переодеться. И еще: он даже не предполагает, что будет дождь. И не может предполагать, что труп обнаружат лишь на третий день. Я думаю, он знает о служебно-розыскных собаках, о следах. Нынче все ученые.

— Тогда он не дурак, — заметил Влчек, — и маршрут выбрал намеренно.

— Я тут немного погулял, — сказал Экснер. — В его ситуации этот путь самый подходящий, это точно. До города — рукой подать. Да, собственно, он и тут в городе. Ручей мелкий…

— Ладно, — заговорил поручик Беранек. — Пошли. К воде и в город. Туда?

— Преступник тут все знает как свои пять пальцев. И пойдет самым коротким и безопасным путем.

— Через сад.

— Да, пожалуй.

Все неторопливо двинулись за Беранеком.

— А деньги? — спросил он. — По-прежнему у меня в кармане?

— Пока пускай лежат там.

Пройдя через сад, они выбрались к ручью. Косари тем временем, растянувшись цепью, медленно, едва не ползая на коленях, брели по скошенной траве от места слияния протоки и ручья к мельнице и достигли уже почти середины луга.

Четверка Экснера миновала полуразвалившийся забор. Здесь узкая, едва заметная тропка выходила на широкую тропу, которая огибала участок вдоль забора.

Они остановились.

Влчек и Экснер, переглянувшись, покачали головами.

— А тут, я думаю, он пошел дальше… прямо к ручью, — сказал поручик Беранек. — Переоделся и потом перешел его вброд или перешел вброд и уже там переоделся?

Экснер пожал плечами.

— Ручей он наверняка перешел здесь… В протоке дно илистое, да и берега выше, по ним не очень-то полазишь. Ручей у́же и глубже. Убийца разулся и перешел на другой берег. Или не разувался, а прямо в ботинках. Но через ручей перешел. Балансировать на доске тут и днем наверняка не шутка, не то что ночью.

— Мне идти вброд? — спросил Беранек.

— Конечно! — воскликнул надпоручик Влчек. — Без этого нельзя. Просто необходимо…

— …для твоего здоровья необходимо освежиться, — добавил Экснер. Он перешел по доске и огляделся. — Пойдите-ка взгляните.

Они подошли к нему и стали осматривать все вокруг.

— Не очень ясно, куда нам смотреть.

— На эту площадку. Здесь, вокруг ивы, крапивы нет. Место очень удобное, просто идеальное. А в этом бурьяне, который мы скосили, и машину можно спрятать, не то что пару тряпок. — Он присел на корточки и принялся осматривать землю. — Надеюсь, ребята ничего не упустят. Если, конечно, тут есть что упускать, — вдруг добавил он угрюмо. — Ага, вода в ручье спадает. Пан Гамел закрыл затвор.

— Ну, начнем. — Влчек свистнул, сзывая своих ребят. На дороге, шедшей от мельницы к дому Коларжа, остановилась машина поручика Шлайнера. Из нее выгружали сапоги — обычные и высокие рыбацкие.

— Прекрасно, — сказал Беранек. — Ну как, ты тут что-нибудь увидел?

— Нет. Впрочем, он ведь мог тут навести порядок на второй день, на третий, на четвертый и даже вчера до обеда. Итак, он переоделся. Одежду завернул в скатерть. Минуту! Камень! Груз. Необходим груз. Он должен был что-то припрятать здесь. Обязательно. Вряд ли он волок камень с собой… — И Экснер все так же на корточках стал осматриваться вокруг. — Черт! Гляди!

— Что там?

— Знаешь, почему эта доска ходит ходуном?

— Неровная, вот и ходит.

— Ерунда. Смотри. — Экснер показал на то место, где доска упиралась в берег. — Здесь явно недостает камня. Видишь, на обоих берегах под нее подложены булыжники. Такие же, какими вымощена улица там, наверху. Точно такие же, видимо, были на площади и всюду в городе, пока там не заасфальтировали. А несколько штук кто-то положил сюда. На обоих берегах. Смотри, на той стороне доску подпирают три булыжника. А здесь? Видишь?

На берегу в самом деле было заметно углубление.

— Может, камень унесло в половодье.

— Нет. Ямка свежая. — Капитан Экснер потер руки. — Так. Товарищ поручик, эй, товарищ поручик Шлайнер! Фотографа сюда! — Он встал и с довольным видом потер нос — Черт! Наконец-то. Товарищ надпоручик подождет. Идем дальше!

— Значит, я переоделся и пошел дальше, — продолжал поручик Беранек тоном сказочника. — Одежда и булыжник у меня в скатерти. Идем дальше…

Тропинка, дважды вильнув, привела их к мосткам через протоку.

— Никакой грязи, — заметил Экснер. — Хорошо утоптанный песок.

У мостков они остановились.

Экснер мрачно смотрел в темную воду.

— В ручье мы ничего не найдем, — сказал он. — Там слишком мелко… А преступнику важно было избавиться от свертка как можно надежнее. Направо и налево сплошь одни ивы, на берегу не спрячешь. Или он вернулся на плотину?

— Бред! С этим камнем?

— Не говори «бред»!

— Почему?

— Да так. Слово некрасивое. Но ты прав. На плотину он не вернулся.

Опираясь о шаткие перила, Экснер смотрел на медленно текущую воду. Он не заметил, так ли она текла, прежде чем пан Гамел отрегулировал сток из пруда. Скорость течения, однако, была невелика. Капитан оторвал ивовый листок и бросил его в воду. Листок поплыл, за ним можно было поспеть, идя спокойно, медленным шагом. По обе стороны протоки росли старые ивы. Над ними возвышались кроны каштанов, стоявших у дороги, что шла на высоте примерно двух с половиной метров над уровнем мостков. Кто-то побелил ветхие придорожные столбики известью, и они просвечивали сквозь листву боярышника, которым густо порос склон со стороны ручья.

Над гладью протоки и в солнечный день было сумрачно.

— Жуткое место, — заметил Экснер. — Просто невозможно, чтоб тут не водились водяные. Какая здесь глубина?

— Сейчас измерим. — Поручик Беранек, как всегда, готов был решить конкретную проблему. Он вынул из кармана нож, срезал длинный прут и подал его Экснеру. Тот, обрывая листочки, медленно дошел до середины мостков.

— Эти бревна, — сказал Беранек, — не слишком надежны. Пожалуй, даже вконец прогнили.

— Что делать, рискнем, — глубокомысленно изрек капитан Экснер, присел на корточки посреди мостков, расставив ноги — для равновесия, — и ухватился левой рукой за жердочку перил.

— Не трогай! — предостерег Беранек.

— Не паникуй!

Экснер склонился над водой, которая была сантиметрах в тридцати-сорока от нижнего края бревен, и сунул прут в воду.

— Достал до дна, — сообщил он. — Там ил. Достал до дна. Но здесь…

— Глубина сантиметров семьдесят — сто. Там тоже.

— Здесь ила нет, — вдруг произнес Экснер с удивлением. — Там есть, а тут нет. — Он лихорадочно тыкал прутом в воду. — Ила не очень много. Но… там дно есть, там тоже, это ясно. А здесь нет. Дна здесь нет! Нет!

— Бога ради, не свались! — крикнул Беранек.

— Не бойся, не бойся… — Капитан Экснер выпрямился, медленно и очень осторожно, чтобы не поскользнуться и не испачкать светлые выглаженные брюки и начищенные ботинки. Потом расстегнул рубашку и сиял ее.

— Эй! В чем дело?

— Лови! Да осторожно, не замажь! — Экснер решительно снял один ботинок и бросил его на берег. За ним второй. Стянул носки и швырнул Беранеку. Затем, смешно балансируя, держась за шаткие перила, расстегнул брюки, снял их и послал по воздуху вслед за носками.

— Не сходи с ума! Ведь пан Гамел спустит воду!

В белоснежных плавках Экснер сел на прогнившие бревна, потом лег на них животом и, придерживаясь локтями, стал спускаться в протоку.

— Дьявол!

— Что такое?

Экснер стиснул зубы.

— Прямо как лед.

Он опускался все ниже и ниже, пытаясь нащупать дно. Подбородок был уже на уровне мостков, ноги коснулись ила. Крякнув, Экснер опустился еще ниже. Задел за что-то ногами и стал ощупывать. Встал и медленно снял руки с бревен. Ноги его погружались в ил все больше и больше, но вот наконец он уже прочно стоял на дне, по грудь в воде.

— Ты же утонешь…

Вместо ответа капитан Экснер набрал воздуху, нырнул и стал шарить по дну.

Беранек досчитал до шести.

Экснер вынырнул, мотая головой и отфыркиваясь. Он что-то держал перед собой на вытянутых руках. Вдохнул, поднатужился и толчком забросил свой груз на мостки, не выпуская его из рук.

Это был узел, завернутый в ткань. Ил стекал с него прямо Экснеру на руки, капал ему на голову, на плечи, на спину. И лицо у него было в иле. Он фыркал, сплевывая грязь.

— Люди! — тихо сказал поручик Беранек. — Нашел. Он в самом деле это нашел! С ним опять не будет сладу…

112

С помощью Беранека капитан вылез на берег и собственноручно перенес тяжелый узел на площадку под ивой.

— Товарищ надпоручик, у вас не найдется сигареты? — клянчил Влчек у Чарды. — Погоди, Михал, не торопись.

Они обступили Экснера, а он как был — в грязных плавках и весь в подтеках засыхающего ила — развязывал узел на пропитанном грязью полотне, которое, видимо, и впрямь было пропавшей дамастовой скатертью пани Калабовой.

В узле оказался мужской вельветовый костюм, сшитый по моде тридцатилетней давности, стоптанные полуботинки на шнурках, полотняная кепка, носки, фланелевая рубашка, булыжник.

Экснер первым делом извлек булыжник. Потом, не утерпев, полез в ручей и попробовал подложить булыжник под доску. Булыжник вошел в углубление как влитой.

— Так, — удовлетворенно сказал он. — Пока можно оставить его там.

Надпоручик Влчек развернул вельветовый костюм.

— Эге, тут в кармане перчатки. — Он осторожно выложил их на мокрое полотно. — Здесь еще что-то за подкладкой… Ну да, носовой платок, нагрудный карман порван. — Он достал светлый комочек. — Да еще дамский… С монограммой «М. Ш.». Эм-ша…

— Заверни все это, — приказал Экснер, — и скорее к нам, на экспертизу. Подожди! Эй, товарищ! — Он кивнул одному из молодых людей в форме.

Тот доложил:

— Вахмистр Соучек!

— Снимите рубашку и прикиньте-ка этот пиджак. Вахмистр хотя и не выказал радости, но выполнил приказ.

— Все сходится, — решил Экснер. — Немного холодит, а? Можете снять. Преступник покоренастее. И пошире в плечах.

Надпоручик Влчек приказал двоим своим людям одеться.

— Едем в Прагу. Сейчас же. Михал, будем доканчивать протоку? Смотри, вон тут на брюках пятна от краски. На штанине, с правой стороны.

— Вижу. Любопытно, да? Протоку проверить. Разумеется. Этим займутся Беранек и надпоручик Чарда. А ты не замечаешь, Что я все еще кручусь голышом?

— Замечаю, но сейчас уже тепло.

— Полезу в пруд, — решил Михал Экснер. — Прямо сейчас. Да, слушай, этот булыжник тоже возьмите. На всякий случай. Потом вернем его на место. Знаешь, что меня интересует больше всего? Пятна от лаков и эмалей. Их, я думаю, они смогут найти. Узел в воде лежал недолго, а лаки не растворяются…

— Еще что-нибудь?

— Нет. В Праге больше ничего. Не задерживайся. В путь, ребята. А я пойду искупаюсь в пруду.

— Товарищ капитан, — спросил Чарда, с легкой растерянностью глядя на чудовищно грязные плавки Экснера, — может, вам что-нибудь нужно?

— Пожалуй, нет… Разве что полотенце. Где мои вещички? Ага, вон они. Да, полотенце. Пусть кто-нибудь принесет мне его на плотину. Одолжите у пана Гамела.

113

Он спешил к мельнице, чтобы прыгнуть в воду с затвора.

И страшно смутился — Лида шла от мельницы ему навстречу и несла объемистую сумку.

— Привет, — сказала она. — Ну и видик у тебя!

Он оглядел себя и кротко заметил:

— Что поделать, такая у меня судьба.

— Я принесла тебе плавки, полотенце, мыло. А еще позволила себе достать из твоего чемодана трусы.

— Боже мой, парень! — воскликнул от ворот пан Гамел. — Вот это да! Никак в протоку свалился?

— Свалился, пан Гамел. Не повезло…

— Глядя на тебя, со смеху умрешь, парень. Волосы все слиплись от ила. — Старик тихо рассмеялся, показав вставные зубы. — Иди помойся!

— Я как раз и иду, пан Гамел.

— А куда?

— На пруд!

— У плотины дно илистое. А назад тебе идти нельзя, со стыда сгоришь. Разве можно в таком виде показаться на люди! Иди в ванную! Барышня! Пока он моется, сварим-ка ему кофейку.

Двор старой мельницы был залит солнцем, на деревянном столе под развесистой липой благоухал кофе. Лида смеялась, ветер играл ее волосами; пан Гамел курил сигару.

Гамел предложил Экснеру коробку с сигарами.

— Спасибо. Я почти не курю. А сигара, пан Гамел… от нее мне, пожалуй, дурно станет.

— Теперь совсем другое дело, — объявила Лида тем тоном собственницы, каким женщина говорит о мужчине, которым завладела сознательно. — Еще сахару?

— Нет, спасибо, — ответил он с растерянной улыбкой. — Погоди… Мне вот пришло в голову под душем… почему, собственно, ты принесла мне плавки, мыло и полотенце?

— Ты что, всегда допрашиваешь, мой капитан?

— Не всегда. Время от времени, когда выпадет свободная минутка.

— Я проснулась и сказала себе: пойду прогуляюсь. Зашла в молочную, стояла — пила какао с рогаликом, а там кто-то начал рассказывать, что у мельницы пражский уголовный розыск косит траву. А я любопытна, к тому же хотела увидеть тебя с косой — вот и пошла взглянуть на сенокос. С дороги было превосходно видно, как некий капитан купается в протоке и выуживает из нее какие-то грязные тряпки. И я сказала себе, что ему понадобится помощь, вернулась в гостиницу и…

Он заметно побледнел. Быстро допил кофе.

— Господи, совсем из головы вон…

— Что?

— Деньги и… Пан Гамел, большое спасибо, я еще зайду. Сейчас мне надо бежать.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось.

Экснер помчался к воротам. Было слышно, как он бежит по плотине, потом шаги его гулко застучали по деревянному мосту.

114

Пак Гамел и Лида Муршова переглянулись.

— Он прав, — сказал пан Гамел. — При желании убийца мог увидеть его. Как на ладони. Как увидела ты.

115

Экснер бежал по аллее, чтобы попасть к площади кратчайшим путем. Наверху, на мощеной улочке, он заметил коренастую фигуру в берете, с этюдником через плечо.

Маэстро Матейка торопливо шел по булыжной мостовой.

Михал Экснер остановился и с улыбкой шагнул ему навстречу.

— Доброе утро. Работать?

Матейка растянул рот в широкой ухмылке.

— Хотел пописать сегодня у мельницы…

— Я там толком и не был, — сказал Михал Экснер небрежно, — хожу с утра туда-сюда.

— Я видел ваших людей.

— Значит, вы домой?

— Наверно…

— Жаль, — вздохнул Экснер, — а я уж обрадовался, что пойду с вами и посмотрю, как вы пишете. Ужасно люблю смотреть, как другие работают. Художники, плотники, и вообще.

— Сегодня из этого ничего не выйдет, — покачал головой Войтех Матейка. — Хотя… — Вероятно, простодушие Экснера его растрогало. — Свет недурен, я давно уже собираюсь к оранжерее. — Он указал на ту сторону площади, которую образовывала садовая ограда. — Там оранжерея в стиле ампир. Весьма любопытна в утреннем освещении.

— Мне в самом деле можно пойти с вами?

— Конечно. Мне кажется, вы не глухи к искусству, разбираетесь.

— Немного, — согласился Экснер. — Только, знаете, времени не хватает, все служба да служба, — добавил он с рассудительностью человека недалекого.

На площади царило оживление. Подъезжали первые автобусы с экскурсантами, у бензоколонки ждала очередь из пяти машин, старший официант Карлик открывал окна и проветривал зал, продавщица из кондитерской с грохотом поднимала железную штору. Экснер и Матейка шли молча, оба улыбались. Проходя мимо открытых окон местного отделения общественной безопасности, капитан поздоровался с молодым вахмистром, который там дежурил.

— Товарищ капитан, — окликнул вахмистр.

Экснер остановился, маэстро Матейка тоже.

— Товарищ капитан, можно вас на минуту?

Капитан Экснер подошел к окну.

— Товарищ капитан, — вполголоса доложил вахмистр. — только что приехали из Праги. Ждут вас.

Михал Экснер пожал плечами и повернулся к художнику.

— Вот видите, — со вздохом улыбнулся он, — нет мне нынче покоя. Все служба и служба. Но я к вам приду. Через полчасика. Можно?

— Конечно. Я буду ждать вас.

116

— Допустим. — Пани Медекова, в золотых босоножках и оливково-зеленом платье, перепоясанном золотой цепочкой, закинула ногу на ногу, воинственно выставив колени. — Пан Рамбоусек трагически погиб. Но при чем тут я, боже милостивый, а тем более пан Прушек, старый добрый человек? Почему его вытащили из магазина, почему нас без слова объяснения волокут сюда, почему…

— Простите великодушно, — произнес капитан Экснер галантно. — И за этот неуютный кабинет, хотя кресла довольно удобные, не правда ли, пан Прушек? И за похищение тоже. Я должен бы допросить вас по отдельности, — улыбнулся он. — Но боюсь, у меня слишком мало времени.

— С нами вы свое драгоценное время тратите впустую, пан капитан, — сказала она.

Антиквар беспокойно ломал пальцы, потом поправил очки.

— Я не судебный эксперт, пан капитан. И весьма опасаюсь, что меня… привлекают по делу, к которому я не имею отношения и которого не понимаю. Короче говоря, некоторое время назад супруги Медек предложили мне на комиссию несколько картин из своего собрания. Они отобрали произведения, которые решили продать, и попросили меня оценить их. Я оценил. В понедельник вечером присутствующая здесь пани Медекова попросила, чтобы я вместе с ней посетил в Опольне ее мужа и оформил с обоими супругами официальные документы о передаче принадлежащих им художественных произведений в комиссионную торговлю. Мы приехали, как мне кажется, около девяти, а час-полтора спустя уехали. Говорили исключительно о предмете продажи. Это все, товарищ капитан. Я могу показать документы, но только с собой их у меня, к сожалению, нет, я ведь не знал, по какому делу мне придется давать свидетельские показания.

— Благодарю вас, пан Прушек, — учтиво сказал капитан Экснер. — Я вижу, у вас большой опыт. Вы многое облегчили и сберегли время нам обоим. Кстати, вы случайно не знаете, почему супруги Медек решили продать картины?

— Не знаю. Да меня это и не интересует. Мы не друзья, просто знакомые, и общаемся, только когда того требует наша профессия. Доктор Медек — выдающийся специалист…

— Знаю, — перебил Экснер. — А его супруга?

— Мы коллеги, она работает в художественном салоне.

— Вы знали пана Рамбоусека?

— Нет.

— Слышали о нем что-нибудь?

— Конечно. Доктор Медек рассказывал мне о нем еще несколько лет назад. И рекомендовал заняться его картинами. Но я как-то не собрался, во-первых, из-за нехватки времени… — Пан Прушек замолк.

— А во-вторых? — спросил Экснер.

— Во-вторых, товарищ капитан, тут, если угодно, сыграл свою роль субъективный взгляд на всю проблематику.

— Да? — удивился Михал Экснер. — Какую проблематику?

— Примитивизм в живописи.

— Любопытно.

— Если вас интересует моя личная позиция, — сухо произнес пан Прушек, — скажу прямо: я не люблю эту мазню, не верю в будущее этого искусства и повальное увлечение им считаю преходящей модой и снобизмом.

— Вот как. — Экснер почесал за ухом. — Интересно, правда, мне это не очень поможет, пан Прушек. Позднее вы продиктуете свои показания, если понадобится. А сейчас не смею вас задерживать в этом душном и неуютном кабинете. Можете прогуляться или посидеть в ресторане. Только, пожалуйста, будьте любезны сообщить вахмистру в соседнем помещении, где вас найти. Вдруг вы нам понадобитесь. Разумеется, при первой возможности мы отвезем вас в Прагу.

Пани Медекова закуривала сигарету, и браслеты на ее руках позванивали, словно серебряные колокольчики.

— Здесь можно курить?

Он пожал плечами.

— Наверно. Это кабинет поручика Шлайнера.

— Что вас еще интересует? — Она положила свободную руку на колено, обтянутое зеленой тканью. И тем убила трех зайцев: привлекла внимание к этой части своего тела, продемонстрировала красивую руку и одновременно создала эффектное произведение искусства — натура подобрана со вкусом: смуглая, сияющая золотом рука с красными ногтями на зеленом фоне.

Экснер оценил это и усмехнулся.

— Для чего вам понадобились деньги, пани Медекова? — спросил он тихо и доверительно.

— Ага! Понимаю. Вы неплохо осведомлены, пан капитан. На налог с наследства, на то, чтобы выплатить родственникам их долю, и так далее. На что вообще человеку нужны деньги.

— Ваш брак гармоничен?

— Не больше и не меньше, чем любой брак, длящийся уже почти пятнадцать лет.

— Должна быть серьезная причина, если историк искусства распродает часть своего собрания.

— Конечно. По этому поводу нам пришлось многое объяснить друг другу.

— И каков же был результат?

— Вы слышали. Пан Прушек получил картины на комиссию.

— Только вот хватит ли этого, — вздохнул Экснер. — Разные бывают у людей запросы — и больше и меньше. Иной раз слышишь о женщинах с весьма большими запросами.

— Вполне возможно, — процедила она брезгливо, будто речь шла о раздавленном пауке, — что я из числа самых требовательных. Но вас это не должно интересовать, не так ли?

— Почему же, — произнес он чуть ли не с робостью. — При определенных обстоятельствах…

— Каких?

— Убийство, пани Медекова, вы разве не знаете?

Она усмехнулась, глядя на Экснера, — так умудренный жизненным опытом человек смеется над глупым играющим щенком.

— На субботний вечер у меня алиби. В Праге. Достаточно?

— Но у вашего супруга алиби нет, пани Медекова.

— Очень печально, — проронила она все с той же усмешкой. — Со мной он не был, товарищ капитан, совершенно точно. Равно как и я с ним. Вплоть до вечера в воскресенье.

— Он попал в неприятную ситуацию.

— Мой муж? Он и раньше попадал в неприятные ситуации. Он исследователь.

— И вас ничуть не трогает, что ваш муж в беде? — сурово спросил капитан Экснер.

Она прикрыла глаза.

— Этой беды с ним быть не может, — медленно отчеканила она. — Ведь что бы там ни было, а он никогда и никому не способен даже в зубы дать. Не то что убить.

— Вы здесь задержитесь?

— Вы хотите, чтоб я задержалась?

— Да. Можете пока обдумать свои показания. Не помешает, если они будут содержательнее нашего разговора.

Она встала.

— Пойду подышу свежим воздухом, пан капитан.

117

Маэстро Матейка установил этюдник в удобном месте, сбоку от оранжереи. Высокая застекленная стена причудливо выгнулась — деревянные рамы покоробились от непогоды.

Утреннее солнце бросало на стекла странные блики, и они — вместе с отражениями заморских деревьев внутри — напоминали полотна сюрреалистов и кубистов.

— Любопытно, — произнес за спиной Матейки Михал Экснер.

Маэстро Матейка выронил кисть и слабо вскрикнул.

— Простите, я не хотел вас напугать, — извинился Экснер.

— Нет, нет. Ничего, все в порядке. — Художник поднял кисть, руки у него слегка дрожали. — Все в полном порядке. Я как-никак человек пожилой. Да, здесь красиво. Я ведь говорил вам, что уже давно собираюсь писать оранжерею.

— Пожалуй, страшновато даже, — проговорил капитан Экснер. — Как сверкает… и эти выпуклости. А за стеклами еще и пальмы! А в общем-то, искусство должно вызывать страх или радость, правда, маэстро? — добродушно добавил он.

— Как сказать…

Потом они больше получаса молчали. Матейка охрой и зеленью подготовил основной тон.

Экснер вздохнул.

— Да, непростое это дело — живопись.

— Скучно стало?

— Нет. Я никогда не скучаю, маэстро. Скучают дураки. Кто любознателен, тому скучать некогда.

— Вы хотите сказать, что вы не дурак и что вы любознательны?

— Какой дурак скажет о себе, что он дурак?

— Тоже верно.

Михал Экснер откашлялся.

— Послушайте, маэстро, вы ведь сегодня шли вовсе не писать? Вы хотели посмотреть, что делается у мельницы. Весь город только об этом и говорил.

— Вы ясновидец. Что ж, не вам одному свойственна любознательность.

— Мелочи я всегда угадываю. Когда дело касается глупостей, мне все ясно как день. А вот важные вещи от меня частенько ускользают. Ужасно не везет порой.

— При вашей профессии это большой минус, да? — заметил маэстро Матейка.

— Да, — хмуро признал капитан Экснер. — И как раз здесь, в Опольне, у меня возникла сложность…

— А в чем дело?

— Видите ли, я хотел бы знать, маэстро… — Экснер замолчал.

Войтех Матейка продолжал тщательно наносить краски на холст.

— Что же вам неясно в Опольне?

— У пана Рамбоусека наверняка были дома деньги. Много денег.

— Наверняка, молодой человек.

— Я никак не могу решить одну задачу, маэстро.

— Какую?

— Куда вы их спрятали? — произнес Экснер задумчиво.

118

У Войтеха Матейки дрогнула рука. Он поднес кисть к палитре.

Рука успокоилась.

— Не понял…

— Я спросил вас, маэстро, куда вы спрятали деньги Болеслава Рамбоусека, — сказал Михал Экснер очень спокойно.

— Какие деньги? — удивился Матейка. — Никаких денег он мне не давал.

— Разумеется, не давал. Вы их взяли. Маэстро, еще раз я спрашиваю вас: куда вы после убийства Болеслава Рамбоусека спрятали его деньги?

— Однако, голубчик! Вы меня оскорбляете! — Художник перестал работать и пронзительно взглянул на Экснера.

— Я так думаю, — начал Михал Экснер тоном инструктора Добровольного общества содействия армии, разъясняющего, как надо бросать ручную гранату. — Я знаю, что пана Рамбоусека убили вы. Но не могу догадаться, куда вы спрятали деньги. Впрочем, надо признать, пока я их не очень-то и искал. Некогда было. Не до того…

— Послушайте! Послушайте! — У Войтеха Матейки вздыбились волосы вокруг берета. — Вы понимаете, что́ вы говорите? Да вы!..

— Понимаю, — сказал капитан Экснер. — Я знаю совершенно точно. Я нашел ваш вельветовый костюм. Экспертизы мы проводим основательно. Но я уже сейчас знаю, что костюм ваш. Без экспертиз. В подкладку завалился дамский носовой платочек. Да, дамский, с монограммой. Эм-ша — Марта Шустрова. Еще несколько часов, и я вас полностью изобличу. А пока я вас обоснованно подозреваю. И через минуту арестую по подозрению в убийстве. Так что о деньгах мы все равно будем беседовать. Но они интересуют меня, ибо я не могу найти разгадки.

Войтех Матейка побагровел. По лицу его стекал пот.

— Вы болтун, голубчик.

— Маэстро, вы единственный, кроме сотрудников общественной безопасности, знали, чем был убит Рамбоусек. И пани Рамбоусековой об этом сказали вы. Пан Вондрачек не имел и не имеет представления о том, как убили Рамбоусека. Я с ним говорил.

Войтех Матейка складывал свои принадлежности.

— Не понимаю, чего ради теряю с вами время на пустую болтовню.

— А вы прикиньте сами, — продолжал Экснер спокойно. — Мне известно также, почему вы его убили. С нашей точки зрения, это — убийство с целью ограбления, с вашей — инсценировка убийства с целью ограбления. Деньги вы взяли в придачу, вероятно чтобы сбить нас со следа. Прежде всего вам было важно уничтожить Рамбоусека-художника.

— Смешно! Нелепо! Рамбоусек — художник! Да он был пачкун! С какой стати убивать пачкуна-дилетанта?!

— Вы лучше меня знаете, что Рамбоусек был талантливее вас. К нему пришла известность. Вас знают в областном городе. В конце концов, вы учились в Академии. Но таких художников, как вы, о-ей сколько! А Рамбоусек был оригинален. Настоящий фейерверк замыслов и находок. А его краски! И вы возненавидели его творчество. Если б Рамбоусека признали только здесь, в Опольне… Тогда бы можно было махнуть рукой. Но он вышел в мир! И это для вас был нож острый. Вот вы и уничтожили и его самого, и его произведения. И все же — где вы спрятали деньги?

Войтех Матейка поднялся и зашипел:

— Пижон паршивый! — И растянул лицо в любезной улыбке.

Михал Экснер грустно покачал головой.

— Зря вы меня обзываете. Ограбление и то, что произошло в его квартире, гвоздем засело у меня в голове. Не вы первый, не вы последний, кому я словно кость в горле. Нет на свете человека, — продекламировал капитан Экснер, — милого для всех…

Матейка решительно направился к площади. В руках он сжимал этюдник и чемоданчик.

— Вот видите, — сказал Экснер, приноравливаясь к его шагу. — Точно так же вы носили этюдник и когда ходили в вельветовом костюме, и точно так же, на тех же самых местах, пачкали его свежими красками.

Матейка остановился.

— Топора у вас при себе нет, — констатировал капитан Экснер, — можете стукнуть меня чемоданчиком. Но вам со мной ведь не справиться. Войтех Матейка, — официальным тоном произнес капитан Экснер, — я должен арестовать вас по подозрению в убийстве Болеслава Рамбоусека с целью ограбления. А сейчас, — добавил он, — вы пойдете рядом со мной. И будете держаться достойно. Площадь полна людей. Иначе я брошу тут все ваше барахлишко и уведу вас силой.

119

Окна археологического запасника были открыты в летнюю ночь. На столе стоял канделябр. Пламя свечей робко подрагивало. Ночные бабочки метались вокруг, не ведая, что ищут гибели.

Они сидели в креслах вокруг стола. Длинные волосы Лиды Муршовой отливали золотом, в очках Эриха мерцали блики от свечек. Эрих строго усмехался. Капитан Михал Экснер сидел, положив ногу на ногу, свесив с подлокотников кисти рук. Доктор Яромир Медек время от времени смущенно поглаживал лысину, особенно когда взглядывал на Лиду, которая ненароком легонько касалась босой ногой щиколотки Экснера.

— Собственно, эта идея пришла в голову поручику Шлайнеру, — рассказывал капитан. — Идея заняться друзьями Болеслава Рамбоусека, а не его недругами, Коларж так и не сказал, за что ненавидел Рамбоусека. Даже когда мы его выпустили. А деньги? Что поделаешь, иной раз некогда и подумать толком… — вздохнул он. — Потом пан Матейка еще наделал нам хлопот. Наглотался каких-то таблеток. Снотворное или что-то в этом роде. Доктор Гаусер промывал ему желудок.

— А мне казалось, — вздохнул доктор Медек, — вы охотитесь за мной.

— Было и такое, пан доктор.

— Ну а деньги?

— Он признался надпоручику Чарде. Конечно, я и сам мог бы догадаться. Раз Матейка позаимствовал у Коларжа топор, а потом отнес его на место, значит, где-нибудь там могли быть и деньги. Осмотри мы поосновательнее дом Коларжа, мы бы их нашли. У задней стены сарая, в щели менаду балками… На них были отпечатки его пальцев. Если бы мы нашли их раньше и по-прежнему подозревали Коларжа… Нет, он это ловко придумал.

Эрих налил вино в старинные бокалы, нелегально позаимствованные ради такого случая из музейного фонда.

— Так за что пьем? — спросил он.

— Как говорит один мой заклятый друг: «Ни за что…»

120

Старой каштановой аллеей вдоль пруда шел мужчина. Лица его не было видно — деревья бросали густую тень, лунный свет не мог пробиться сквозь листву.

Он шагал довольно быстро, заложив руки за спину и слегка наклонив голову. От главной аллеи он направился к лестнице, ведущей во внутренний двор. На нем были белые джинсы и свободная летняя рубашка неопределенного цвета, сандалии на босу ногу.

Тыльной стороной левой руки он легонько постукивал по ладони правой.

Лишь на первой лестничной площадке он взглянул наверх, возможно, для того, чтобы увидеть освещенную луной жемчужину Ренессанса.

От испуга у него вырвался тихий вздох, подстриженные усы встопорщились — наверху, у балюстрады, белела женская фигура. Легкий вечерний ветерок чуть-чуть шевелил светлые волосы.

— Пардон, мадам! — негромко воскликнул мужчина. В этом удивительном свете он напоминал не то пораженного ужасом мученика с иконы в маленькой часовне, не то эскиз портрета в манере какого-нибудь немецкого экспрессиониста. — Пардон…

Он пошел дальше вверх по лестнице.

Поднявшись к белой даме, он изрядно запыхался.

— Пардон, мадам, — сказал он вполголоса, — надеюсь, вы не изволите быть привидением?

Вера Калабова собрала на груди декольте белого купального халата, доказывая этим целомудренным жестом свою материальность.

— Что вы здесь ищете? — спросила она недовольно, потому что этот взъерошенный мужчина помешал ей. Она хотела побыть одна.

— Не вас, мадам. Мне сообщили, что здесь я могу найти некоего довольно молодого человека, у которого удивительная профессия. Доктора Экснера.

Открылась какая-то дверь, и на пороге возникла огромная тень.

— Вера!

— Да?

Управляющий замком Калаб решительно зашагал через внутренний двор. Его черная бородка торчала воинственно.

— Что ты здесь делаешь? Ты простынешь.

— Этот пан…

Калаб остановился и взглянул на них обоих.

— Этому пану тут делать нечего. Замок закрыт. Беги домой, простынешь.

Она вытянула шею и слегка повернула голову, обнажая горло, — пусть этот грубый мужлан ударит ее. Так как удара не последовало, она кивнула взъерошенному усачу и величественно удалилась.

Незнакомец закашлялся.

— В чем дело? — буркнул Калаб.

— Куренье, — сухо объяснил тот.

— Почему вы шли парком?

— Так приятно пройтись. Сейчас. В теплую ночь. — Он взмахнул рукой. — Незабываемый вид. Парк на фоне словно седых гор.

— Я управляющий здешним замком, — сердито сказал Калаб. — И повторяю…

— Очень приятно. А я — доктор Соудек.

— Тот самый, археолог?

— Да.

— Ишь, чего придумали! Пан доктор Соудек — выдающийся археолог, и в настоящее время он…

— Правильно, я и есть выдающийся археолог, — заявил пришелец. — И о здешних местах кое-что знаю, хотя это и не моя специальность. Первые находки относятся к неолиту…

— Простите, пан доктор. — Калаб невольно оглянулся. Светлый прямоугольник двери был пуст. — У моей жены иногда возникают странные причуды.

— Э, пан Калаб, они возникают у всех женщин. Этот молодой человек здесь?

Калаб взглянул на мерцающие желтым светом окна запасника.

— Вероятно, он наверху, у Эриха Мурша. Он рассказывал мне о вас.

— Кто? — взвился доктор Соудек. — Этот жандарм? Как он посмел?

— Нет, не Экснер. Эрих. Прошу вас, сюда. Я включу свет на лестнице. На площадке третьего этажа осторожнее — там чучело медведя.

— Что, кусается?

— Там лампочка перегорела. Сюда.

— Благодарю.

— Пожалуйста.

— Благодарю.

Он поднялся на третий этаж и решительно распахнул двери запасника.

За столом все оцепенели.

Соудек молча подошел, не обращая на них никакого внимания. Взял бутылку с вином, понюхал, удовлетворенно кивнул. Огляделся по сторонам, нашел пустой бокал. Налил. Попробовал. Еще раз попробовал и выпил до дна.

— Господи боже, — опомнился капитан Экснер. — Просто колдовство! Лида! Ты видишь это явление?

— Вижу, — сказала она. — Но не знаю.

— Пани или барышня, я — доктор Соудек. Поздоровайся со своим учителем, Эрих.

— Добрый вечер, пан доктор, — изумленно проговорил Эрих Мурш. — Бог мой, как вы тут оказались?

— В свободное время, которого у меня мало, я могу совершать экскурсии и по другим объектам. Правда, пан капитан?

— Безусловно, — ответил Михал Экснер с достоинством. — Но мой сегодняшний испуг, пан доктор, будет вам стоить многих бессонных ночей.

Доктор Соудек вновь налил себе. Задумчиво посмотрел на красную гладь вина в бокале и тихо сказал:

— К сожалению, да. — Он пригубил вино. — Да, я несколько разнервничался, пан доктор. Впрочем, с коллегой Яновской дело обстоит намного хуже…

— А что такое? — поинтересовался Экснер.

— Сейчас она спит… после укола. У нее шок. Такая странная находка, пан капитан. Ни с того ни с сего. Мне позвонили от них в Билавес. Я сразу поехал взглянуть, как там. Потом обзвонил разных людей и наконец узнал, что вы здесь.

— У меня был отпуск, — с тоской воскликнул капитан Экснер. — Здесь я его лишился.

— Хотите продолжить его и… — доктор Соудек отнюдь не машинально и отнюдь не коротко глянул на Лиду Муршову, — и отдохнуть. Не выйдет.

— Выйдет, — возразил капитан Экснер с отчаянием. — Выйдет!

— Нет, — покачал головой доктор Соудек. — Потому что вы столь же любопытны, как я. Себя я знаю. А значит, знаю вас, капитан.

1

Фашистского толка партия судетских немцев, возглавлявшаяся К. Генлейном. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Не имеющая себе равных (лат.).

3

Назначенный немецко-фашистскими оккупационными властями управляющий имуществом, отобранным у граждан еврейской национальности.

4

В Чехословакии предприятия общественного питания разделены на четыре группы в зависимости от цен; в четвертой — самые низкие цены.

5

Стенокардия (лат.).

6

Элизабет У. Госсарт, посольство Соединенного Королевства (англ.).

7

Партия словацких фашистов, возглавлявшаяся А. Глинкой.

8

«Протекторат Богемия и Моравия», созданный после оккупации Чехии в 1938 г. немецко-фашистскими войсками.

9

Боже мой (нем.).

10

Тьфу ты господи (нем.).

11

Сударь (нем.).

12

Это другое дело (диалект чешских немцев).

13

Здесь: вот так (нем.)

14

Все в порядке (нем.).

15

Спокойной ночи, Майер (нем.).

16

Приверженцы Тисо, марионеточного президента клерикально-фашистского «независимого» Словацкого государства, созданного под патронатом Гитлера.

17

Да, да (англ.).

18

Что (нем.).

19

Шпала, Вацлав (1885–1946) — выдающийся чешский художник, иллюстратор и график.

20

Прохладительный напиток типа кока-колы.

Content

Современный чехословацкий детектив

Эдуард Фикер ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ КИЛОМЕТР

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Вацлав Эрбен СМЕРТЬ ХУДОЖНИКА-САМОУЧКИ