Ян-Филипп Зендкер

Сердце, живущее в согласии

Саре, Патрику и Женеве Розе

Jan-Philipp Sendker

A WELL-TEMPERED HEART

Copyright © 2012 by Karl Blessing Verlag;

originally published in German as «Herzenstimmen»

English translation © 2013 by Kevin Wiliarty

All rights reserved

© И. Иванов, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Часть первая

Глава 1

Утро, изменившее мою жизнь, встретило меня пронзительной синевой неба. Холодное, бодрящее утро пятницы. До Дня благодарения оставалась неделя. Позже я часто думала, могла ли я предвидеть этот поворот? Как умудрилась его проворонить? Как не почуяла приближение беды? Уж кто-кто, а я должна была бы. Я всегда ненавидела случайности, всегда скрупулезно готовилась к любой встрече и путешествию. Даже такие пустяки, как экскурсия в выходные или обед с друзьями, никогда не пускала на самотек. Ничего в своей жизни не оставляла на волю случая. Я не терпела неожиданностей, считала, что спонтанность – это не для меня.

Эми упрямо твердила о неких ранних предзнаменованиях. По ее словам, они есть всегда. Просто мы слишком глубоко зарываемся в повседневную жизнь, становимся узниками рутины, что сами же и создали, и потому нам не до знаков судьбы.

Не до мелочей, а они бывают весьма красноречивыми.

Эми уверена, что каждый человек – величайшая загадка, в ответе на которую и скрыт истинный смысл жизни. Также она считает, что никто из нас никогда полностью себя не разгадает и тем не менее наш долг – идти по этому пути. И не важно, сколь длинной окажется жизненная тропа и куда она нас заведет.

Я в этом сомневалась. Воззрения Эми часто расходились с моими. Не скажу, что в ее словах не было крупицы здравого смысла. За прошедшие месяцы могла произойти мелкая неприятность или нечто такое, что навело бы меня на тревожные мысли. Но разве у нас столько времени, чтобы подслушивать внутреннее «я» и искать в его шепоте намеки или подсказки, позволяющие разгадать тот или иной ребус?

Я не из тех, кто склонен любое недомогание считать симптомом нарушения душевного равновесия.

Речь о красных прыщиках, выскочивших у меня на шее. За несколько дней они превратились в жгучую, болезненную сыпь, происхождение которой не мог объяснить ни один врач. Я промучилась больше месяца, а потом сыпь исчезла столь же внезапно, как и появилась. Причины я выяснять не стала. Мало ли какие сбои бывают в организме. То вдруг шум в ушах появится. Или бессонница. Или беспокойство и раздражение, причем – на саму себя. Эти состояния были мне знакомы, и я объясняла их нагрузками на работе. И потом, я не исключение, мои коллеги без конца жаловались на то же самое. Своеобразная дань, взимаемая за высокую зарплату в динамичной фирме. Никому и в голову не приходило жаловаться.

На рабочем столе меня ждало письмо. Оно было в слегка мятом голубом конверте авиапочты. Такие сейчас редко кто использует. Его руку я узнала сразу же. Красивый почерк – атрибут, ныне считающийся излишней роскошью. Но он каждое письмо превращал в миниатюрное произведение искусства. Он не просто писал разборчиво. Его почерк был каллиграфическим. Каждая буква каждого слова воспринималась как подарок. Две страницы, украшенные мелкими аккуратными завитушками. Каждое слово и знак препинания были выведены с таким старанием и любовью, какое может позволить себе лишь человек, для которого сам процесс письма – бесценный дар.

Марка была американской. Скорее всего, он передал письмо кому-то из туристов, считая, что так оно быстрее и надежнее доберется до меня. Я взглянула на часы. Через пару минут – очередное совещание. Однако любопытство пересилило. Я быстро вскрыла конверт и пробежала глазами несколько строк.

Громкий стук вернул меня в реальность. На пороге стоял Маллиган, широкоплечий и мускулистый, он заполнял собой весь дверной проем. Я могла бы попросить его подождать еще чуть-чуть. Объяснить, что получила письмо из Бирмы, от брата. Маленький шедевр, который… Маллиган улыбнулся и, не дав мне рта раскрыть, постучал по стеклу наручных часов. Я кивнула. Маллиган считался у нас лучшим адвокатом и входил в число ассоциированных партнеров фирмы «Саймон и Кунс». Он был начисто лишен сентиментальности и не ценил каллиграфию. Его собственный почерк не отличался не только красотой, но и даже разборчивостью.

В комнате совещаний пахло свежим кофе. Все расселись по местам. Стало тихо. В ближайшие недели нам предстояло заниматься делом очень важного клиента. Оно было запутанным и касалось нарушения авторских прав и пиратских изданий, вышедших в Америке и Китае. Ущерб исчислялся сотнями миллионов долларов. А времени – в обрез.

Маллиган говорил негромко, однако эхо его голоса откликалось из всех углов комнаты. А я вдруг перестала улавливать смысл его фраз. Я честно пыталась сконцентрироваться на обсуждаемой теме, но что-то отвлекало мое внимание и уводило далеко за стены комнаты и за пределы мира прямых и встречных исков.

Я думала о брате. Видела его перед собой. Мне вспомнилась наша первая встреча в ветхом чайном домике провинциального городка Кало. Он пристально наблюдал за мной, а потом встал и подошел. На нем была когда-то белая, а сейчас пожелтевшая от стирок рубашка, выцветшая лоунджи[1] и стоптанные сандалии. Мой сводный брат, о чьем существовании я не подозревала. Я приняла его за престарелого нищего, пробавляющегося подаянием. «Джулия, вы верите в любовь?» Я и сейчас слышала этот вопрос, словно время остановилось, ожидая ответа. Его вопрос вызвал у меня смех, однако брат не обиделся.

Маллиган нудил о «ценностях интеллектуальной собственности», а я вспоминала первые фразы, произнесенные сводным братом. Я помнила их дословно. Не обращая внимания на мой смех, У Ба сказал, что спрашивает вполне серьезно. «Джулия, я говорю о любви, дарующей зрение слепым. О любви, что сильнее страха. Я говорю о любви, что наполняет жизнь смыслом, противостоит природным законам угасания…»

Я ответила: «Нет». Ни во что подобное я тогда не верила.

Всего за несколько дней У Ба сумел показать мне, как я заблуждалась… С тех пор прошло почти десять лет. Что изменилось? Верила ли я в силу, дарующую зрение слепым? Смогла бы убедить хоть одного коллегу, что человек способен преодолеть эгоизм и корыстные желания? Да меня бы подняли на смех.

Маллиган продолжал распинаться: «Самое значительное дело этого года… таким образом, мы должны…» Я заставляла себя вслушиваться в его слова, но мысли уплывали, как щепки, несомые речной водой.

– Джулия. – Маллиган рывком вернул меня на Манхэттен. – Это в первую очередь касается вас.

Я кивнула, лихорадочно забегала глазами по записям в деловом блокноте, пытаясь отговориться общими фразами… Мне помешал тихий шепот. Заготовленные слова мигом забылись.

Кто ты?

Слабый, едва различимый, но все-таки шепот.

Кто ты?

Меня спрашивал женский голос, ухитрявшийся при такой тишине говорить достаточно отчетливо.

Я посмотрела направо: кто из коллег отвлекает меня столь странным и неуместным вопросом? Никого. Стул пустовал.

Тогда откуда этот голос?

Кто ты?

Я обернулась налево. Там сидел мужчина и внимательно слушал Маллигана. Получалось, шепот доносился из ниоткуда.

Что этим людям от тебя надо?

Установилась напряженная тишина. Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. У меня пылали щеки. Язык присох к нёбу. Я сидела, беспомощно опустив взгляд. Кто-то вежливо кашлянул.

Будь настороже.

– Джулия!

Я не могла вымолвить ни слова. Мне не хватало воздуха. Откуда же взялся голос? Кто со мной говорит? Что понадобилось этой женщине? Почему я должна опасаться своих коллег?

– Джулия, это рабочее совещание. Не бойтесь сказать что-то не то. Мы вас внимательно слушаем.

Чувствовалось, Маллиган теряет терпение. Покашливания продолжались, выражая недоумение собравшихся.

Будь очень осторожна. Следи за каждым своим словом. Остерегайся того, на кого смотришь.

Я подняла голову. Коллеги, выведенные из привычного ритма, покачивали головами, передергивали плечами. Марк тревожно поглядывал на меня. Во всяком случае, мне так казалось. Фрэнк ухмылялся, будто наперед знал, что однажды я не выдержу напряженного темпа работы и сломаюсь.

Что бы они ни говорили, ни в коем случае им не верь.

От шепота неведомой женщины сжалось горло. Я была парализована. Лица Марка и Фрэнка слились в одно. У меня взмокли ладони. Сердце стучало все быстрее.

– Джулия, вы хорошо себя чувствуете?

Никто тебе не поможет.

– Если вы не возражаете, я…

В комнате вновь воцарилась мертвая тишина. Мои слова прозвучали громче, чем необходимо. Они воспринимались скорее как крик, чем вежливая просьба о внимании. Их взгляды. Зловещая тишина. Закружилась голова, я боялась потерять сознание.

– Хотите воды?

Вопрос был вполне искренним. Может, я себя дурачу? Действительно ли мне нужно быть настороже?

Сейчас – ни слова. Придержи язык.

Передо мной разверзлась бездна. С каждой секундой она становилась все шире. Хотелось спрятаться, уползти. Да что со мной творится? Слышу женский голос, с которым не могу справиться. Такое ощущение, будто незнакомка сидит у меня в голове. Я почувствовала, что становлюсь все меньше. Меньше и беззащитнее. Не могу вымолвить ни слова. Я несколько раз резко прижала ладони к ушам. Этот прием всегда помогал, если в ушах шумело. Потом сделала еще один глубокий вдох, заранее зная, что он не поможет.

Они опасны. Не жди от них ничего хорошего. Их улыбки лживы.

Крик. Попытка прогнать незнакомку. ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ. ЗАМОЛЧИ. СЛЫШИШЬ? Я ТРЕБУЮ, ЧТОБЫ ТЫ ЗАМОЛЧАЛА.

Мой крик тоже был внутренним. К счастью.

Мы с Маллиганом переглянулись. Я вдруг поняла, что никто из коллег не сможет мне помочь. Нужно бежать с совещания. Куда угодно: в туалет, к себе в кабинет, домой. Главное, не оставаться здесь. От меня ждали идей и предложений. Того, за что мне платили. Моей работы. Если я для нее не годилась, то должна была, по крайней мере, объяснить коллегам свое поведение. Извиниться. Увы, я не могла ни того ни другого. У меня не было сил. Мне нечего им сказать. Тогда я медленно выпрямилась, отодвинула стул и встала. Ноги дрожали.

Что ты делаешь?

– Джулия, как прикажете это понимать?

Я собрала бумаги и пошла к двери. Маллиган что-то кричал вслед, но я не понимала ни единого слова. Выйдя, спокойно закрыла за собой дверь.

И что теперь?

Я вернулась к себе в кабинет, швырнула документы на стол, положила в сумочку письмо У Ба, затем надела пальто. Тихо и без единого слова покинула здание.

Тогда я понятия не имела, что нежданно-негаданно отправляюсь в новое путешествие. И случилось это поздней осенью, в пронзительно-солнечный и холодный день, за неделю до Дня благодарения.

Глава 2

Кало, девятого ноября,

в год две тысячи шестой

Моя дорогая младшая сестра!

Надеюсь, это письмо найдет тебя в добром телесном и душевном здравии. Пожалуйста, прости мое затянувшееся молчание. Я плохо помню, когда в последний раз находил время, чтобы черкануть тебе несколько строк. Было ли это в летний зной или еще до наступления сезона дождей?

Кажется, с тех пор минула вечность, хотя на самом деле ни в моей жизни, ни в жизни Кало не произошло сколько-нибудь примечательных событий. Жена астролога продолжает болеть и скоро умрет. Дочь владельца чайного домика, где мы с тобой впервые встретились, родила сына. Впрочем, разве не такие же события – смерти и рождения – происходят и в других уголках мира? И все же, как ты помнишь, ритм моей жизни отличается от твоего, в Америке. Скажу честно: я не в силах представить скорость, с какой вращается твой мир.

У меня все хорошо. Продолжаю реставрировать старые книги, хотя время делает любимое занятие все более напряженным и утомительным. И причина тому, сестренка, – мои глаза. Они день ото дня слабеют. Постепенно я приближаюсь к возрасту угасающего света. Положение усугубляется еще и тем, что с некоторых пор моя правая рука начала дрожать, а потому мне труднее вклеивать крошечные кусочки бумаги, латая дыры, которые неутомимо проделывают в страницах прожорливые насекомые. Если раньше на восстановление тома у меня уходило три месяца, сейчас требуется полгода, а то и больше, когда книга отличается внушительным объемом. Но что хорошего мне принесла бы спешка? Я часто задаю себе этот вопрос. Если в чем-то я и не испытываю недостатка, так это во времени. Только в старости мы начинаем его по-настоящему ценить. Я ощущаю себя богачом. Более не смею отягощать тебя описанием старческих болячек! Если я не буду держать свое перо на вожжах, ты начнешь беспокоиться о своем брате, а это излишне. Я ни в чем не нуждаюсь.

Если не ошибаюсь, в Нью-Йорке сейчас осень. В какой-то из своих книг я вычитал, что осень – самое прекрасное время для вашего города. Так ли это? Увы, я очень мало знаю об особенностях твоей жизни.

У нас приближается конец сезона дождей. Небо вновь становится синим и сухим. Температура падает. Недалек день, когда растения в моем саду хватит первый морозец. Знала бы ты, как я люблю созерцать нежную белизну на сочных темно-зеленых стеблях!

Вчера у нас произошло нечто непонятное. На перекрестке, под баньяном, женщина упала замертво. Моя соседка видела это и рассказала мне, что незадолго до внезапной смерти несчастная вдруг разразилась стенаниями. Женщина вместе с сестрой шла на рынок и вдруг начала терять сознание. Схватившись за сестру, она плакала и умоляла ее простить. По щекам текли крупные слезы величиной с арахис. Так мне сказала соседка, хотя даже я сомневаюсь, что бывают такие слезы. Ты же знаешь, до чего местные жители склонны к преувеличению… Последние минуты умершей были полны странностей. Она вдруг отпустила руку сестры и пошла за незнакомым молодым человеком, выкрикивая имя, которое в нашем городишке никогда не слышали. Молодой человек обернулся. Их глаза встретились, после чего женщина застыла и умерла. Опять-таки со слов моей соседки, «ее как молнией ударило», причем не во время грозы, а в погожий солнечный день. Сестра до сих пор не может прийти в себя от горя. Они много лет жили вдвоем на окраине Кало, вели уединенную жизнь. Подруг у них почти не было. Даже соседи не могли сказать ничего определенного про этих женщин. В наших краях это более чем странно. Обычно все про всех знают. Естественно, происшествие стало главной темой разговоров в нашем захолустье, особенно на рынке и в чайных домиках. Многие утверждают, что молодой человек обладает магическими силами и убил женщину взглядом. Сам он это напрочь отрицает, твердит, что невиновен. И даже временно уехал в Таунджи, к тетке.

А как поживаешь ты, дорогая сестра? Осуществляются ли ваши с мистером Майклом свадебные планы, о которых ты вскользь писала в предыдущем письме? Или мой вопрос безнадежно запоздал и ты уже замужем? Если так, я от всей глубины своего сердца желаю вам счастья. Несколько лет моей супружеской жизни я вспоминаю как время удивительного, я бы даже сказал, неземного наслаждения.

Мое письмо бессовестно разрослось. Болтливость – бич стариков. Надеюсь, что не отнял у тебя слишком много времени. Спешу закончить. Уже стемнело, а здешнее освещение не отличается надежностью. Лампочка под потолком отчаянно мигает, словно пытается передать некие тайные послания. Однако я подозреваю, что она просто говорит о перепадах напряжения.

Джулия, дорогая моя, да будут звезды, жизнь и судьба благосклонны к тебе. Я думаю о тебе. Я ношу тебя в своем сердце. Береги себя.

Искренне любящий тебя,

У Ба.

Я отложила письмо. Я уже почти не боялась, что неведомый голос вернется. Меня захватила удивительная доверительность брата. Помимо мягкой самоиронии, я остро почувствовала тоску У Ба и глубокую меланхолию. Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть его, оказаться рядом! Я вспоминала его старомодную манеру выражаться, беспричинные извинения на каждом шагу. Помню, меня особенно тронули его деликатность и смирение. У Ба жил в маленькой хижине из черного тикового дерева. Хижина стояла на сваях, между которыми бродили свиньи. Мебель в его жилище была старой, доставшейся от англичан. Я вспоминала кожаное кресло, настолько потертое, что того и гляди обшивка прорвется, обнажив пружины. (До них и так было совсем недалеко.) А его такая же ветхая кушетка, на которой я спала много ночей! Особенностью «гостиной» У Ба был пчелиный рой. Жужжалки вселились в хижину вместе с ним. Помнится, я спросила, нравится ли ему их мед. Меня удивил ответ брата. Оказалось, за все годы он ни разу не притронулся к меду, считая себя не вправе посягать на припасы, которые ему не принадлежат.

Электричество в хижине появилось уже после моего отъезда. А тогда он пользовался масляными лампами. На письменном столе их стояло несколько. У Ба сидел, склонившись над книгами, которых у него было очень много. Книжные полки тянулись до потолка; томики лежали на полу, громоздились на второй кушетке. Страницы книг напоминали перфокарты. У Ба неутомимо возвращал книгам читабельное состояние. У него был целый набор пинцетов, ножницы и две стеклянные баночки. В одной хранился белый клей, в другой – крошечные кусочки бумаги. Я часами наблюдала, как работает У Ба. Подхватив пинцетом бумажный кусочек, брат слегка окунал его в клей, после чего закрывал им очередную дырочку. Дав клею подсохнуть, брал черную шариковую ручку и вырисовывал утраченные буквы. Так он отреставрировал десятки книг.

Жизнь моего брата. Такая непохожая на мою, но пронявшая меня до глубины сердца.

Я перевела взгляд на полку с бирманскими сувенирами. Их наполовину загораживали книги и газеты. Деревянная фигурка Будды – подарок брата. Пыльная лакированная коробочка, разрисованная слонами и обезьянами. Фотоснимок, где я стою вместе с У Ба. Мы фотографировались незадолго до моего отъезда из Кало. Я была на голову выше брата. Для такого события он надел новую черно-зеленую лоунджи, которую накануне выстирал. Голову повязал ярко-розовым платком, как то раньше делали старики народности шан. Вид у брата серьезный и торжественный.

На снимке я очень отличаюсь от себя нынешней. На лице – лучезарная улыбка. Тогда я переживала удивительные дни, воодушевленная историей любви моего отца. Историей, о которой даже не подозревала. Словом, я была воплощением ликования и восторга. Друзья, видевшие фото, с трудом узнавали меня. Когда Майкл впервые увидел снимок, он решил, что я запечатлена с индийским гуру, а восторг приписал духовному экстазу. Потом он часто посмеивался надо мной и говорил, что перед фотографированием я накурилась бирманского опиума.

С того момента прошло десять лет. Десять лет, в течение которых я без конца давала себе слово снова съездить в Бирму, навестить отцовскую могилу и насладиться общением с У Ба. Обещания передвигались на следующий год. Потом история повторялась. Я дважды заказывала билет и дважды в последнюю минуту отменяла поездку: «непредвиденные обстоятельства» не позволяли уехать. Иногда я даже не понимала, чтó именно удерживает меня в Нью-Йорке. Бирманские воспоминания тускнели, заслонялись рутиной повседневных дел. Намерение наведаться в Кало сменилось расплывчатым желанием, отнесенным на неопределенное будущее.

Я пыталась вспомнить, когда же в последний раз писала У Ба. Он просил у меня прощения за долгое молчание. А ведь это я ему не ответила. Кажется, на два письма. Уже и не помню. Когда я вернулась из Бирмы, первые несколько лет мы регулярно переписывались, но потом стали писать все реже. Каждый год У Ба присылал мне одну из возрожденных книг. Должна признаться, я их только пролистывала. Невзирая на героические усилия брата, книги после его реставрации становились даже хуже. Его нашлепки сразу бросались в глаза. Да и само состояние книг, мягко говоря, не было привлекательным: въевшаяся пыль, выцветшие страницы, грязные пятна. После общения с его подарками я всегда мыла руки. Я сознавала, с какой любовью и искренностью он посылал мне эти томики, и потому каждый из них поначалу занимал почетное место на прикроватном столике. Однако не задерживался там и достаточно быстро перекочевывал в гостиную, чтобы затем улечься в картонную коробку.

Пару раз я передавала У Ба деньги через сотрудника американского посольства в Рангуне – в общей сложности около десяти тысяч долларов. Брат сразу же откликался письмом, где, помимо иных тем, подтверждал их получение. Он сдержанно благодарил, не сообщая, как и на что намерен потратить мой подарок, хотя, по бирманским меркам, это было целое состояние. Похоже, моя помощь даже тяготила его. Больше денег я ему не посылала, и в последующих письмах мы не затрагивали эту тему. В первые годы я часто приглашала его приехать в Нью-Йорк, обещая взять на себя все формальности и финансовые вопросы поездки. Сперва У Ба отвечал уклончиво, но затем, по совершенно непонятным причинам, стал вежливо, но твердо отклонять приглашения.

Сейчас я мысленно задавалась вопросом: почему за десять лет так и не собралась в Бирму? А ведь когда мы прощались, обещала У Ба, что через несколько месяцев обязательно приеду снова. Почему он, человек, которому я больше, чем кому-либо, обязана духовным прозрением, практически исчез из моей жизни? Почему мне, как и многим людям, свойственно откладывать все важное «на потом»? Ответа я не знала. Для себя решила, что в ближайшие же дни напишу У Ба обстоятельное письмо.

Воспоминания о Бирме успокоили меня и отвлекли от сегодняшнего происшествия. Домой я возвращалась на такси. Сидя в машине, написала Маллигану короткое сообщение, объяснив свое поведение приступом головокружения и пообещав в понедельник дать подробный отчет. Остаток дня я собиралась потратить на уборку квартиры. Вид у нее был плачевный. Приходящая домработница болела, и за две недели ее отсутствия в углах скопилась бахрома пыли. В спальне громоздились неразобранные коробки с моим скарбом. Там же пылились картины, терпеливо ожидая, когда их развесят по стенам. А ведь с Майклом мы расстались четыре месяца назад. Я вернулась в свое прежнее жилье и до сих пор не смогла разобрать перевезенные вещи! Эми утверждала, что облик квартиры отражает нежелание признать разрыв с Майклом. Чушь! Если этот хаос что-то и отражал, то лишь досаду на саму себя. Меня угнетало, что в свои тридцать восемь я торчу в той же квартире, где жила десять лет назад. Возвращение сюда казалось жизненным проигрышем. С Майклом мы прожили четыре года. Все это время квартира оставалась «запасным аэродромом». Но сейчас она колола мне глаза напоминанием о провалившейся попытке устроить личную жизнь.

Почему ты одинока?

Опять этот голос! Уже не шепот, но все равно приглушенный. Он отзывался у меня в голове, вызывая дрожь.

Почему ты одинока?

Мне показалось, что теперь невидимая собеседница стоит совсем близко. Почти рядом. На работе я ощущала дистанцию.

Почему не отвечаешь?

Мне стало жарко. Снова заколотилось сердце. Взмокли ладони. Те же симптомы, что и утром. Я не могла сидеть и потому начала расхаживать взад-вперед по тесной гостиной.

Почему ты одинока?

– Кто тебе сказал, что я одинока?

Может, если ответить, она оставит меня в покое?

Где другие?

– Какие другие?

Твой муж.

– Я не замужем.

И у тебя нет детей?

– Нет.

Ой!

– Как прикажешь понимать твое «ой»?

Никак. Просто… без детей… так грустно.

– Мне – нет.

А где твой отец?

– Умер.

Где твоя мать?

– Она живет в Сан-Франциско.

Разве у тебя нет братьев и сестер?

– Есть. Старший брат.

Тогда почему он не здесь?

– Он тоже живет в Сан-Франциско.

А ты, значит, осталась здесь с тетками и дядьями?

– Нет у меня ни теток, ни дядьев.

Ни теток, ни дядьев?

– Представь себе.

Тогда почему ты не живешь со своими близкими?

– Потому что мне гораздо свободнее дышится, когда нас разделяют тысячи миль.

Значит, ты одинока.

– Ошибаешься. Я не одинока. Просто живу одна.

Почему?

– Мне так нравится.

Почему?

– Ты решила меня доконать своими «почему»?

Почему ты живешь одна?

– Потому что мне осточертело просыпаться по ночам от храпа лежащего рядом мужчины. Потому что по утрам я хочу спокойно читать газету и не поддерживать бессмысленных разговоров. Потому что я не хочу заходить в ванную и видеть в раковине следы мужского бритья. Тебе мало? Могу продолжить. Мне нравится, вернувшись в полночь с работы, ни перед кем не оправдываться. И вообще, это чертовски приятное состояние, когда не надо никому ничего объяснять. Это ты можешь понять?

Молчание.

– Чего ж ты замолчала? Тебе ясны мои ответы?

Ни звука.

– Эй! Ты почему молчишь?

Я стояла и вслушивалась. Монотонно гудел холодильник. Снаружи, из коридора, доносились голоса. Потом хлопнула дверь, и они стихли.

– Где ты?

Зазвонил телефон. Эми. По моему «алло» она сразу поняла, что я выбита из колеи.

– Ты себя плохо чувствуешь?

– Нет, прекрасно.

Почему ты снова врешь?

Это было как удар под дых. Я пошатнулась и едва не потеряла равновесие.

– У меня тут… словом, тут… – ошеломленно бормотала я в трубку.

– Джулия, что случилось? – спросила обеспокоенная Эми. – Давай встретимся. Хочешь, я к тебе приеду?

Сейчас мне хотелось опрометью бежать из своей квартиры.

– Я… Давай лучше у тебя. Когда тебе удобно?

– В любое время.

– Буду через час.

Глава 3

Эми Ли жила в районе Нижнего Ист-Сайда, на последнем этаже трехэтажного дома, где занимала две соседние квартиры-студии. Одна служила жильем, в другой она устроила мастерскую. Все эти годы мне нигде не было столь хорошо, как у Эми. Никто так не возился со мной, как она. Едва ли не каждый уик-энд я проводила на ее диване, где мы валялись, смотря «Секс в большом городе», лакомились мороженым, потягивали красное вино, смеялись над мужчинами и утешали друг друга в минуты душевных страданий.

С Эми я встретилась на первом курсе Колумбийского университета, где мы обе постигали азы корпоративного права. Однажды, заполняя бумаги, мы обнаружили, что родились в один день, только она – в Гонконге, а я – в Нью-Йорке. Эми прожила на родине девятнадцать лет. Затем родители отправили ее учиться в Америку. По словам Эми, гонконгский астролог предсказал ей, что она встретит женщину, с которой родилась в один день, и эта женщина станет ее подругой на всю жизнь. Получалось, нам не оставалось иного, как подружиться.

Я тогда в астрологию не верила, но Эми мне сразу понравилась. Мы с ней удивительно дополняли друг друга. Ни с кем из подруг мне не было так хорошо.

Мы отличались и внутренне, и внешне. Эми – ниже ростом, коренастее. Черные волосы она красила в яркие цвета. И терпеть не могла строить планы, обожала сюрпризы, была легка на подъем и отличалась спокойным нравом. Она называла себя буддисткой, медитировала, что не мешало ей регулярно консультироваться с астрологами. А букет ее суеверий сводил меня с ума. В ее одежде обязательно присутствовало красное. Она никогда не выходила из лифта на девятом этаже и отказывалась садиться в такси, если номер машины оканчивался на семерку.

Эми была единственной, кому я рассказала историю отцовского исчезновения и своих поисков. И она мне безоговорочно поверила. Не усомнилась ни в одном слове, как будто умение слышать биение сердца встречалось на каждом шагу. При этом речь шла о сердце человека, находящегося на другом конце света.

Эми интересовали мельчайшие подробности моего бирманского путешествия, чего я не могу сказать о матери и брате. Те желали знать лишь одно: жив ли отец. Я ответила, что он умер вскоре после внезапного исчезновения из Нью-Йорка. Потом собралась подробно рассказать им, почему отец отправился умирать в родные места. Думала, они забросают меня вопросами, но мои близкие просто отмахнулись. Это стало началом нашего отчуждения. Поиски отца разделили нашу семью надвое. Мать с братом оказались на одной стороне, я и умерший папа – на другой. Эми убеждена, что раскол случился намного раньше, просто я либо не замечала его, либо отказывалась замечать. Думаю, подруга права. Пять лет назад мать перебралась в Сан-Франциско, поближе к сыну. С тех пор мы виделись не чаще двух раз в год.

Зато Эми была готова бесконечно слушать рассказы о моем отце, о Бирме. Она постоянно спрашивала, когда же наконец я снова туда поеду и увижусь с У Ба. Допытывалась, передалось ли мне отцовское наследие – вера в магическую силу любви? Неужели я растрачу драгоценный дар, погрузившись в водоворот нью-йоркской жизни? Почему я занимаюсь разной ерундой и не думаю о своем предназначении? Как могла, я увиливала от ее вопросов, поскольку не знала ответов. Но это не останавливало Эми, и она исправно забрасывала меня новыми.

В отличие от меня, Эми не любила юриспруденцию. Своим настоящим призванием она считала живопись. Естественно, я допытывалась, почему же она не пошла в художественный колледж? У Эми было два основных ответа, и зависели они от настроения. В одном случае она говорила, что взялась изучать право под нажимом родителей. В другом – из любви к ним. Тем не менее училась Эми прилежно и считалась одной из лучших на нашем потоке.

За месяц до выпускных экзаменов отец Эми погиб в авиакатастрофе. Она первым же рейсом вылетела в Гонконг, пробыла там два месяца. Вернувшись обратно, заявила, что с ее учебой и юридической карьерой покончено. Получать диплом она не собиралась. Жизнь слишком коротка, чтобы делать броски в сторону. Если у тебя есть мечта, нужно ее реализовывать.

С тех пор Эми вела жизнь свободной художницы, продавая картины на Бродвее. Общаться с владельцами галерей она наотрез отказывалась. Выставки и высокие заработки ее не интересовали. Она твердила, что пишет для себя и никогда не станет работать на заказ. Среди моих друзей и знакомых Эми – самая свободная личность.

Дверь в ее мастерскую была приоткрыта. Эми ненавидела закрытые двери и любые замки. По ее стойкому убеждению, все, кто дрожит над имуществом и отгораживается хитроумными запорами, рано или поздно теряют деньги, а то и крышу над головой. Эми даже отказывалась прикреплять цепью велосипед. И она была единственной из моих друзей, у кого ни разу его не воровали.

Когда я вошла, Эми сидела на вращающемся стуле перед мольбертом. В новой картине преобладали темно-оранжевые тона. Ярко-рыжими стали и ее волосы, убранные в конский хвост. Одета Эми была в выцветшие спортивные брюки и балахонистую белую футболку, заляпанную разноцветными пятнами. В комнате пахло масляными красками и олифой. Пол – тоже заляпан. У стен на подрамниках стояли картины, многие – в красных тонах. Эми говорила, что, на свою беду, глубоко увязла в Барнетте Ньюмане[2] и мучительно проходит «ньюмановский» этап творчества. Вместо полос она теперь изображала круги. Еще немного, и мне придется называть ее Бернадетт Ньюман. Муки творчества скрашивал голос Джека Джонсона, доносившийся из колонок музыкального центра.

От моих шагов скрипнули деревянные половицы, и Эми повернулась. Ее темно-карие, почти черные, глаза удивленно распахнулись.

– Джулия, кто тебя так напугал?

Я рухнула в старое кресло. Мои руки были холодными, как ледышки. В глазах стояли слезы. Напряжение последних часов начало спадать. Несколько секунд Эми с тревогой рассматривала меня, затем, оттолкнувшись ногами, подъехала ближе:

– Что у тебя стряслось?

Я беспомощно пожала плечами.

– Попробую угадать. Маллиган выпер тебя коленкой под зад.

Я качнула головой.

– Умерла твоя мать.

Я снова покачала головой, сдерживая рыдания.

– Значит, случилось что-то серьезное! – глубоко вздохнув, заключила Эми.

Наверное, в Эми меня больше всего притягивало ее своеобразное чувство юмора.

– Выкладывай, что стряслось.

– Сначала скажи, какой у меня вид? – уклонилась я от ответа.

– Как у перепуганной курицы.

Некоторое время я переваривала услышанное. Эми терпеливо ждала.

Трудно было высказать вслух мысль, уже час не дававшую мне покоя.

– По-моему, я схожу с ума.

Эми смерила меня задумчивым взглядом:

– И с чего ты решила?

– Кажется, меня кто-то преследует.

– Сталкер-незнакомец? А он симпатичный?

– Все гораздо хуже. Я слышу голоса.

Признание заставило меня сжаться. Было неловко рассказывать о случившемся даже Эми.

– И давно? – спокойным голосом спросила подруга.

Удивления на лице больше не было.

– С утра. – Я рассказала обо всем, что произошло на работе и дома.

Эми сидела неподвижно, внимательно слушая. Иногда кивала, будто такие вещи были ей знакомы. Когда я закончила, она встала, отложила кисть и начала расхаживать между картинами – признак напряженных раздумий.

– Это у тебя впервые? – остановившись, спросила подруга.

– Да.

– Она тебе угрожала?

– Нет. С чего бы?

– Оскорбляла?

– Это как?

– Например, обзывала тебя никчемной шлюхой? Или дерьмовым юристом? Или говорила, что очень скоро все поймут, какая ты идиотка?

– Нет, ничего подобного, – смущенно покачала я головой.

– Она тебе что-нибудь приказывала?

Я не понимала, куда клонит Эми.

– Она могла тебе приказать выплеснуть кофе в физиономию Маллигану. Или выпрыгнуть из окна.

– Нет. Эми, откуда ты набралась такой чепухи?

Подруга задумчиво посмотрела на меня:

– А что вообще говорит этот… женский голос?

– Разговорчивой ее не назовешь. В комнате совещаний она предостерегала меня насчет коллег. Говорила, им нельзя доверять. А дома задавала вопросы.

– Какие?

– «Кто ты? Почему живешь одна? Почему у тебя нет детей?»

– Любопытные вопросы, – облегченно улыбнулась Эми.

– И чем же?

– Я знаю кое-кого, кому были бы интересны ответы. Скажи, наши с ней голоса звучат похоже?

– Хватит потешаться надо мной!

Неужели чуткая Эми не понимала, как я сейчас нуждалась в поддержке?

Эми присела на подлокотник кресла и принялась гладить меня по волосам:

– Я не смеюсь над тобой. Но в этих вопросах нет ничего опасного. Я боялась худшего.

– Куда уж хуже?

– Когда человек слышит голоса, это зачастую говорит о нарушениях в психике. Типичный симптом начинающейся шизофрении. Последствия порой трудно предугадать. Лечить таких людей нелегко. Однако шизофренику голоса всегда чем-то угрожают. Отдают приказы. Требуют, чтобы человек спрыгнул с крыши или ударил ножом соседа. Меланхоликам голоса сообщают обидные и оскорбительные вещи. Но твой случай отличается.

– Откуда ты так много знаешь? – удивилась я.

– Разве я тебе не говорила, что мой отец тоже слышал голоса?

– Ни разу.

– Я сама не знала. Мама рассказала через несколько лет после его гибели. Тогда я стала читать об этом. Изучила все, что сумела найти.

– Значит, твой отец был… шизофреником?

– Нет. Думаю, его странность была безобидной.

– И как он с этим справлялся?

– Никак.

– Никак?

– Я подозреваю, папа воспринимал голос как некоего доброжелателя, время от времени подающего советы… К сожалению, он не всегда им следовал, – немного помолчав, добавила Эми.

– Например?

– Мама рассказывала, что в день катастрофы голос настоятельно советовал отцу вернуться. Просил отложить полет и ни в коем случае не садиться в этот самолет. Отец даже позвонил маме из аэропорта и рассказал.

– Почему же он не послушался? – спросила я.

Что-то мешало мне до конца поверить словам подруги.

– Если бы я знала! – вздохнула Эми. – Наверное, не хотел, чтобы голос слишком уж управлял его жизнью. Кому понравится, когда указывают, в каком самолете лететь, а в каком – нет?

– Почему ты до сих пор не говорила мне об этом?

– Я думала, что давно рассказала. Или… наверное, решила, что ты мне не поверишь, вот и промолчала.

Я сомневалась, верю ли сейчас. Мне снова вспомнился бирманский брат. Однажды он сказал: «Не все истины поддаются объяснению, и не всё, что поддается объяснению, является истиной». Вернувшись из Бирмы, часто ли я вспоминала эти слова? Самое странное: в Кало я вроде понимала суть изречения. В том мире, наполненном суеверными людьми, слова У Ба имели смысл. Однако в Нью-Йорке меня начали одолевать сомнения. Почему же то, что поддается объяснению, не может быть истинным? Почему невозможно объяснить все истины? Потом я решила, что они могут иметь географическую принадлежность. Возможно, существуют свои, местные правды. Тогда понятно, почему в Кало что-то воспринимаешь как откровение, а в Нью-Йорке это становится бессмысленным.

– Ты мне не веришь, – сказала Эми.

– Почему же?.. В общем-то, да. Я верю тому, что рассказала твоя мама, но мне трудно представить, как некий голос убеждал твоего отца не садиться в самолет, который затем разбился.

– Что тут сложного?

– Ты же меня знаешь. У меня слишком рациональные мозги, чтобы верить в такие вещи.

– Твой отец слышал стук сердец других людей. Умел различать бабочек по шороху их крылышек. Как ты это объяснишь?

– Никак. Но это не значит, что я должна покупаться на разные… – Я подыскивала слова, которые бы не обидели Эми.

– …эзотерические глупости, – докончила за меня подруга.

– Вот именно, – подтвердила я и невольно засмеялась.

– Никто тебя об этом и не просит, – продолжала она. – Но теперь ты слышишь голос. И вся твоя рациональность не может этого объяснить. Так?

– Так, – промямлила я.

Мы опять замолчали, погрузившись в размышления.

– Может, куда-нибудь сходим? – встав, предложила Эми. – Посидим, выпьем.

– Я лучше у тебя посижу. Не хочу туда, где людно и шумно.

Эми понимающе кивнула:

– Сделать эспрессо?

– Я бы не отказалась от рюмочки вина.

– Это даже лучше.

Эми прошла в кухонный закуток, откупорила бутылку красного вина, прихватила шоколад и орехи. Наполнив рюмки, зажгла две свечи. Мы взяли подушки и умостились на полу. Мы любили такие посиделки. С Эми хорошо не только говорить, но и молчать. Когда мы вдвоем, тишина теряет власть надо мной.

– Ты и сейчас слышишь ее голос? – через некоторое время спросила Эми. Я вслушалась в себя и покачала головой. – Скверно. А я надеялась переброситься с ней парой фраз.

Я поморщилась. Хорошо ей шутить.

– Она ничего не говорит. Только спрашивает.

– Я вот подумала: а вдруг этот голос зазвучал в твоей голове не просто так?

«Я вот подумала» – любимая фраза Эми. Обычно она так говорит, когда ее вопрос на самом деле – утверждение. Почему бы не сказать напрямую: «Джулия, эта дама возникла в твоей голове с некой целью»?

– Считаешь, что голос зазвучал с определенной целью? С какой?

– Мой отец крайне неохотно говорил о своем. Но с маминых слов я поняла, что он никогда не воспринимал голос как угрозу. Отец считал его кем-то вроде неразлучного спутника, который регулярно ведет с ним беседы.

Я замотала головой. Хотелось услышать совсем другое. Впрочем, я толком не знала, какие слова подошли бы мне в той ситуации. Наверное, я ждала простого сочуствия и заверения, что через несколько дней все пройдет. Я инстинктивно стремилась низвести непрошеный голос на уровень обыденных вещей вроде простуды или гриппа.

– Мне не нужна неразлучная спутница. Во всяком случае, не такая, которую нельзя ни увидеть, ни потрогать.

Эми потягивала вино, думая над моим словами.

– А что, если ты ответишь на ее вопросы? Может, отвяжется?

– Я пробовала и получила кучу новых.

Эми снова задумалась.

– Почему ты боишься этого голоса? – вдруг спросила она.

– Да потому что он… неуправляемый.

– И для тебя это очень плохо?

– Да! – почти выкрикнула я. – Представляешь, я сегодня была вынуждена уйти с важного совещания! Встала и ушла, ничего не объясняя.

– Как будто только у тебя бывают головокружения. Маллиган закроет на это глаза.

– Один раз – возможно. А если такой фокус повторится? Мы сейчас вплотную заняты очень важным иском о нарушении авторских прав. Каждый день на счету. Наш клиент – человек с именем. Помочь ему выиграть процесс – дело профессиональной чести. У каждого из нас свой участок работы. В том числе и у меня. Только представь: идет очередное совещание. Каждый отчитывается о сделанной работе. Доходит очередь до меня. Я встаю, начинаю говорить. Что, если в разгар выступления эта особа опять влезет с идиотскими вопросами?

– Ты спокойно скажешь ей, что тебе сейчас некогда, и попросишь обождать.

– Она меня не слушает.

– Тогда просто не обращай на нее внимания.

– Эми! – завопила я. Почему даже лучшая подруга не понимает безнадежности моего положения? – Я не могу посреди выступления умолкнуть и погрузиться во внутренний диалог. Я ведь не перед холстом стою. Это работа в команде! На меня рассчитывают. В конце концов, мне за это платят. Я больше ничего не умею. У меня нет иного выбора.

– У нас всегда есть выбор, и не один.

Пожалуй, это было самой горячей точкой наших разногласий. Порой мы спорили до хрипоты. Эми не из тех, кто готов подчиняться давлению окружающего мира. Она считает, все мы несем ответственность за свою судьбу. И никак иначе.

По мнению Эми, каждое наше действие – следствие правильного или неправильного выбора. Но выбор всегда делаем сами, говоря «да» или «нет».

Жизнь слишком коротка, чтобы петлять и делать броски в сторону.

Если у тебя есть мечта, нужно жить сообразно ей.

Я допила вино и налила себе вторую рюмку:

– Этот голос мне мешает. Понимаешь? Я хочу знать, откуда он и как от него избавиться. И как можно скорее.

– Тогда обратись к психотерапевту. Он поможет, хотя бы временно. Пропишет таблетки.

По ее глазам и изгибу губ я видела, сколь сильно она сомневается в помощи психотерапевтов.

– Я подумаю об этом. И все-таки что посоветуешь мне ты?

– Уверена: голос появился не просто так, а с определенной целью.

Это я уже слышала. Сказала бы лучше: «Сама не знаю».

– И что же это за цель?

Эми сразу уловила мой скептицизм. Да я его и не прятала.

– За прошедший год ты много пережила. Многое потеряла… – Она многозначительно умолкла.

Наш разговор свернул не туда. Существовали темы, которые мне не хотелось обсуждать ни с кем. Даже с Эми.

– Я знаю, куда ты клонишь. Но голос не связан с тем, что произошло весной.

– Уверена?

– Абсолютно. А ты почему сомневаешься?

– Просто мысль мелькнула, – пожала плечами Эми.

Долгое время мы молча потягивали вино, закусывая орехами.

– Ты слишком требовательна к себе, – наконец сказала Эми.

– По-моему, этим отличается большинство людей.

– Чепуха. Из всех, кого я знаю, у тебя самый высокий уровень самодисциплины. Ты несешься по жизни, не позволяя себе остановиться и отдохнуть.

– Не далее как летом мы с тобой ездили на Лонг-Айленд, – напомнила я.

– И провели там всего два дня. Пришлось вернуться раньше, поскольку ты срочно понадобилась Маллигану. Ты, когда рассталась с Майклом и вернулась в свою квартиру, даже не разобрала коробки. Сидела прямо на них и писала письма клиентам, поскольку сроки поджимали и их никак нельзя было перенести.

– Их действительно нельзя было перенести, – вяло возразила я.

– Ты мучительно расставалась с мужчиной, с которым прожила почти четыре года. Маллиган видел, в каком ты состоянии. У вас полным-полно других юристов. – (Я кивнула.) – Возможно, этот голос – знак…

– Считаешь, что он – подавляемая часть моей личности? Или часть моего «я», на которую я долгое время не обращала внимания? Но я же не веду внутренний диалог с собой. Голос вполне реален. Я его слышу и могу описать.

– Давай.

– Он принадлежит даме, которая старше меня и довольно серьезна. Для женского голоса он низковат. И к тому же весьма суров.

На сей раз подруге было нечего сказать.

– Я боюсь, – призналась я.

Эми кивнула. Ее взгляд скользнул за мою спину, к большой картине на стене. На темно-красном фоне был изображен светло-красный крест. К кресту она приклеила пучок куриных перьев, тоже выкрашенных в алый. Картина называлась «Будда в курятнике».

– Я собираюсь к нашим. Поехали со мной.

Я покачала головой. Эми регулярно ездила на медитации в буддистский центр на севере штата. Она не уставала приглашать меня, но я всегда отказывалась. Мне было трудно представить, как Эми могла просидеть целый час или больше, ни о чем не думая. Я несколько раз пыталась заняться йогой. И на меня постоянно обрушивался шквал мыслей, образов и воспоминаний. Все призывы успокоить ум оказывались безрезультатными. Голова распухала, угрожая лопнуть. Через несколько минут я тихо уходила из зала. По мнению Эми, мне просто нужно было найти хорошего преподавателя, однако я сомневалась, понимая, что дело не в преподавателе, а во мне.

В теле появилась противная слабость – привет вину. Наверное, придется брать такси.

– Мне пора.

– Если хочешь, оставайся ночевать, – предложила Эми.

– Спасибо. Но я решила завтра встать пораньше и разгрести дела. Если останусь, мы опять проболтаем до утра.

Эми улыбнулась и взяла меня за руку. Мне было очень приятно ее прикосновение. Я почти решила остаться, но потом вспомнила пыльные углы в своей квартире. Хватит жить в свинарнике!

Такси вызывать не стала, решив, что прекрасно дойду пешком… Я двинулась по Ривингтон-стрит и едва успела пройти квартал, как снова услышала голос.

Кто ты?

Глава 4

Насколько тонка стена между нами и безумием? Никто не знает, из чего она сделана и какое давление выдержит… пока не рухнет.

Мы все живем на грани безумия.

До него – всего шаг. Шажок даже. Одни это чувствуют, другие – нет.

Я встала в свое обычное субботнее время, то есть поздно. Зачем сбивать привычный ритм выходных? Поздний завтрак, неспешное пролистывание газеты, пара электронных писем друзьям, стирка. И тем не менее с каждым часом становилось все тревожнее. Я больше не верила во внутреннюю тишину. Чувствовала, что некая невидимая сила следит за каждым моим движением. Хозяйка голоса никуда не исчезла – в этом я не сомневалась. Она лишь выбирала время, чтобы вновь пристать ко мне с вопросами.

На столе лежал черновой вариант искового заявления от имени нашего клиента. Тут же громоздилась куча документов и деловой переписки. Вчера я соврала Эми и самой себе. Не буду я вытирать пыль по углам. Меня ожидал плотный рабочий уик-энд.

Почему у тебя нет детей?

Я испуганно вздрогнула. Вслушалась в звуки окружающего мира. Из соседней квартиры доносилась приглушенная игра на пианино. Мягко шелестел лифт. По Второй авеню, воя сиреной, неслась полицейская машина. Голос повторил вопрос. Казалось, невидимая женщина стоит у меня за спиной и говорит в ухо. Хотелось защититься. Но как? И против кого?

Почему нет детей? Меня всегда бесил этот вопрос. С чего вдруг женщина должна оправдываться за бездетную жизнь? Почему-то ни у кого не возникало мысли спросить у какой-нибудь мамаши, зачем ей дети. И с чего вопрошающую зациклило на этой теме? Я сделала вид, что не слышу.

Ты не должна жить одна. Это плохо.

Голос стал резче. Она впервые не спрашивала. Она, видите ли, предписывала, как мне жить. Я вспомнила слова Эми. Поговорить с невидимой женщиной. Послушать, чтó скажет в ответ.

Ты должна…

– Откуда ты?

Молчание. Я повторила вопрос и стала ждать, одновременно сознавая глупость ситуации. Как будто она должна отвечать на мои вопросы!

Я… я не знаю.

– Почему?

Я не помню.

– Что тебе нужно от меня?

Ничего.

– Тогда зачем ты третий день подряд задаешь вопросы?

Я хочу знать, кто ты.

– Для чего?

Я живу внутри тебя. Я – часть тебя.

– Нет!

Я – часть тебя.

– Неправда! Я себя знаю.

Ты в этом уверена? Кому удавалось познать себя?

– Ты чужая мне, – не сдавалась я.

Я – часть тебя и всегда буду такой.

Меня начинало тошнить.

– Если ты – часть меня, в таком случае изволь закрыть рот и не мешать мне.

Я – часть тебя, но ты не можешь повелевать мной. Я сама себе хозяйка.

У меня задрожали руки.

Чего ты боишься?

– С чего ты взяла, что боюсь?

Тогда почему ты дрожишь?

– Мне холодно.

Чего ты боишься?

– Ничего! – отчеканила я.

Боишься. Мне хорошо знаком страх.

Эта фраза дала мне необходимую паузу, позволив перейти в наступление.

– Откуда он тебе знаком?

Молчание.

Страх был моим постоянным спутником. Я потеряла все.

– Что именно?

Все. Все, что я знаю.

Она замолчала. Я ждала, не продолжит ли? Мне не сиделось на месте. Я вскочила, стала нервно расхаживать взад-вперед.

– Что ты потеряла? Откуда ты? Скажи что-нибудь.

Внутри меня было тихо.

– Почему не отвечаешь?

Собственный вопрос заставил меня насторожиться. Что со мной? С кем я разговариваю? Возможно ли, что начиная с пятницы моя личность расщепилась надвое? Наконец, каковы признаки шизофрении?

Я включила ноутбук, полезла в «Гугл». «Википедия» определяла шизофрению как «психическое состояние, характеризующееся нарушением процесса мышления и ослаблением эмоциональной восприимчивости». Часто заболевание проявляется внезапно, без каких-либо предварительных симптомов. «Наиболее характерными признаками шизофрении являются слуховые галлюцинации, неестественные и нелепые представления о самом себе и окружающем мире, хаотичность в речи и мыслях».

Может, лучше не лезть в дебри? Значит, галлюцинации. А им что свойственно? Не без внутренней дрожи я прочла: «Присутствует… убежденность, будто кто-то вкладывает в разум человека определенные мысли или забирает их оттуда… слуховые галлюцинации… больной утверждает, что слышит голоса, обсуждающие его мысли и действия… На ранних стадиях шизофрении больному назначаются нейролептические препараты, часто в сочетании с психологической и социальной помощью. При заметном обострении болезни и ухудшении состояния больного показана госпитализация: добровольная или принудительная (если законодательство о психическом здоровье это допускает)».

С каждой прочитанной фразой я чувствовала себя все паршивее. Я не страдала психозами. У меня не было галлюцинаций. И женский голос я не придумала. Он действительно звучал внутри.

Я полезла на сайт Amazon.com в поисках книг, где рассказывалось бы о «слышании голосов». Таковые нашлись: «Лечение шизофрении», «Лечение галлюцинаций» и «Услышать голос Господа». У этих был самый высокий рейтинг, однако ни одна из них не имела отношения ко мне.

Тогда я набрала в «Гугле» «слышание голосов» и получила более миллиона ссылок. На первом месте стояла одноименная радиопередача. Дальше шли сайты, обещавшие «информацию, поддержку и понимание для людей, слышащих голоса». Сайт с ободряющим названием «Неверный диагноз» (из этих слов состоял и его адрес – WrongDiagnosis.com) называл семь заболеваний, при которых человек слышит голоса, и предлагал методы лечения. Я перешла по ссылке.

«Причины: шизофрения, психоз, психотическая депрессия, галлюцинации».

Я закрыла страницу и выключила ноутбук. Не хотела иметь ничего общего с тем миром. Я не страдала расстройствами психики. У матери бывали депрессии, и она принимала флуоксетин. Депрессиями страдала жена моего американского брата и кое-кто из коллег на работе. Но у меня их никогда не было.

Я не верила ни в высшие силы, ни в «третий глаз».

Какой уж тут проект искового заявления! Тревога не выпускала меня из цепких когтей. И тогда я окунулась в домашние дела, превратившись в домохозяйку, одержимую чистотой и порядком. До блеска отмыла полки в кухонных шкафчиках. Начистила туфли и сапоги. Придирчиво пересмотрела гардероб, отобрав то, что никогда уже не надену.

А потом отправилась на пробежку в Центральный парк. Я мчалась, не в силах остановиться. Ноги меня не слушались. Я пробежала втрое больше обычного. Никогда не думала, что у меня на это хватит сил. Неслась и неслась, не обращая внимания на боль в ногах и колотящееся сердце. Что-то заставляло меня продолжать этот бег. Только судороги в стопах наконец заставили остановиться. Это было возле Земляничной поляны. Я прислонилась к дереву, и тут меня вытошнило.

В ночь на воскресенье я проснулась от жалобных всхлипываний. Первой мыслью было: приснилось. Затем почему-то решила, что плачет лежащий рядом Майкл. Глупость, конечно, однако я включила ночник и убедилась, что в кровати лежу одна. Рыдания между тем стали громче. Я вылезла из постели, решив, что они доносятся снаружи. На площадке было тихо. За дверью соседей ни звука. Плач звучал внутри меня, становясь все громче.

Нет, этому нужно положить конец и немедленно, иначе я и правда сойду с ума.

– Эй! Кто ты?

Рыдания усилились. В них не чувствовалось ни злости, ни ненависти. Так плачут люди, чьи страдания невыносимы.

– Это ты? Почему не отвечаешь мне?

Но ответом был лишь душераздирающий рев. Он действовал не столько на слух, сколько на сердце. Душу разрывала чужая боль. Горе, которое я стремились подавить и загнать поглубже. Я не вынесу этого. Еще немного – и сама заплачу. Я повключала везде свет, затем на полную мощность врубила радио. Музыка заглушила внутренние рыдания, но очень скоро отреагировал внешний мир. В дверь позвонили. Двое заспанных и сердитых соседей желали узнать, не спятила ли я окончательно.

И тогда я поняла, что одна не справлюсь. Мне требовалась помощь.

Глава 5

В кабинет доктора Эриксона я вошла, сжавшись в комок нервов. Это было в понедельник, около одиннадцати утра. Воскресный день превратился в сплошную пытку. Я не могла ни на чем сосредоточиться. Любые порывы к работе тут же пресекались вопросом или суждением невидимой женщины. Ночью я почти не спала, а рано утром позвонила Маллигану и сказала, что мне стало хуже: головокружение усилилось, начались боли в животе, придется отправиться к врачу. Врать было противно и унизительно, но как сказать правду, да еще и Маллигану?

Доктор Эриксон был психотерапевтом. Визит к нему устроила Эми, чей брат страдал психозом и лечился у этого врача. Уж не знаю, как ей удалось договориться на понедельник.

Он сам открыл дверь. Высокий, атлетического сложения мужчина, пятью или шестью годами старше меня. Крепкое рукопожатие и уверенный взгляд немного успокоили. Доктор провел меня в комнатку с белыми стенами и двумя консольными стульями. Предложил сесть, а сам расположился напротив с блокнотом в руках. Затем спросил о причине визита.

Я рассказала обо всем, что произошло со мной за три дня. Эриксон внимательно слушал, делая пометки в блокноте. Иногда задавал уточняющий вопрос.

– Мне этого не выдержать, – завершила я рассказ. – Я очень рассчитываю на вашу помощь.

– В ней можете не сомневаться. – Он пристально посмотрел на меня. – Сейчас есть новые нейролептические препараты, которые творят чудеса.

Он пытался меня успокоить, однако эффект получился обратный. Мне стало еще тревожнее.

– Слышание голосов не такое уж редкое явление, как вам могло показаться. Оно не обязательно говорит о нарушениях психики. Это может быть симптом соматического заболевания. Болезни Альцгеймера, например. Или болезни Паркинсона. Может указывать на опухоль в мозгу. Разумеется, не исключены и психические нарушения. Есть и другие причины. В большинстве случаев все лечится современными препаратами. Скажите, вы сейчас принимаете какие-нибудь лекарства?

– Иногда ибупрофен от боли в спине. Больше ничего.

– А наркотики?

– Нет.

Я заметила маленькое пятнышко на своих брюках и тщетно пыталась его оттереть.

– Выпиваете?

– Да. Но немного.

– Что значит «немного»?

– Бокал вина за обедом. Иногда два.

– Когда в последний раз вы находились в состоянии сильного алкогольного опьянения?

– Не помню. Давно. В студенческие годы.

Он торопливо кивнул:

– Некоторые наркотики вызывают галлюциногенные эффекты. Чаще всего – слышание голосов.

Неужели он заподозрил во мне наркоманку?

– Вам знаком этот голос? – спросил доктор Эриксон.

– То есть?

– Иногда люди слышат человека, который уже умер. Например, друга, отца или матери, мужа или жены.

– Четырнадцать лет назад у меня умер отец. С тех пор я не теряла близких.

– Следовательно, вы не знаете человека, которого слышите.

– Нет. Добавлю, что голос мне ничего не приказывает и не оскорбляет.

Доктор Эриксон улыбнулся:

– Вижу, вы успели немного познакомиться с этой сферой. Скажите, у вас возникало ощущение, что другие люди способны читать ваши мысли?

– Нет.

– А что другие могут влиять на ваши мысли?

– Нет.

– Чувствовали вы когда-нибудь, что за вами следят?

– Никогда. Этот голос меня не преследует. Он… просто есть.

– А у вас не возникало ощущения, что другие люди как-то влияют на ваши мысли?

– Разве это не происходит постоянно? По-моему, с самого детства кто-то на них да влияет.

Доктор Эриксон слегка улыбнулся. Во взгляде по-прежнему сквозило недоверие.

Мое беспокойство нарастало. Я раскрыла перед этим человеком душу. По крайней мере, часть ее. Мне вдруг показалось, что этого делать не следовало. Может, пора попрощаться? Уйти не сложно, но тогда я снова останусь один на один с голосом. Нет, мне необходима профессиональная помощь.

– Откуда исходит этот голос? – помолчав, спросила я. – Как от него избавиться?

Он задумчиво раскачивался на стуле:

– Судя по тому, что я услышал от вас, могу предположить, что это всего лишь психоз или состояние, близкое к психозу.

– Что это? Чем вызвано?

– Причин много, и они разные. Психоз может возникнуть в результате стрессовой ситуации. Кризис переходного возраста. Очень много психозов бывает у подростков. Они рвутся к самостоятельной жизни, но отъезд из родного дома становится болезненным фактором. Новая работа, переезд на новое место – все это тоже вызывает психозы. И конечно же, смерть близкого человека, о чем я говорил. Может, в течение нескольких последних месяцев у вас были неприятности? Эмоциональное перенапряжение?

– Нет.

– Естественно, я не исключаю и вероятности шизофрении. Однако ваши описания голоса свидетельствуют против такой возможности. Чтобы поставить точный диагноз, я должен больше узнать о вас и понаблюдать, как поведет себя этот голос. Тогда будет видно. – Увидев страх в моих глазах, доктор Эриксон поспешил добавить: – Не беспокойтесь. Уже сейчас я могу прописать вам лекарства. Скажите, в вашей семье кто-нибудь страдал от психических заболеваний?

– У матери бывают депрессии.

– С какого времени?

– Сколько помню, всегда были.

– У вас тоже?

– Нет.

– А у братьев и сестер?

– Тоже нет.

Психиатр задумчиво кивнул и что-то пометил в блокноте:

– Кто-нибудь из ваших родственников слышит голоса? Или слышал раньше? Может, вы этих людей уже не застали, но вам рассказывали.

– Мой отец слышал стук сердец, – не подумав, выпалила я.

Доктор Эриксон улыбнулся. Он посчитал это шуткой, но мне было не до веселья. Спросил – теперь слушай ответ.

– Позвольте вам кое-что рассказать. Мой папа родился в Бирме. Своего отца он потерял еще в детстве, тот погиб от несчастного случая. Вскоре он остался и без матери. Она просто сбежала в уверенности, что сын – причина всех ее несчастий. Мальчика воспитывала соседка. В восемь лет мой отец ослеп, зато у него развился необыкновенный слух. Он различал птиц по хлопанью крыльев. Слышал, как паук плетет паутину.

Я умолкла. Хотелось понять, как доктор воспринимает мой рассказ. Эриксон смотрел в недоумении. Чувствовалось, он не верил ни одному моему слову.

– Помимо множества других звуков, отец мог слышать стук сердец.

– Стук? – повторил доктор Эриксон, словно желая убедиться, не ослышался ли.

– Да. Отец узнавал людей по стуку их сердца. Он понял, что у каждого человека он свой. Музыка этих ударов, как и голос, был для него окном во внутренний мир человека. Потом он влюбился в девушку. Его очаровала красота ее сердцебиения. Он говорил, что никогда не слышал ничего красивее.

– Очень интересно, – с напряжением произнес психиатр. – Наверное, у вас есть и другие фантазии? Может, видите то, что окружающим недоступно?

Его вопросы меня не смутили и не остановили. Я продолжала:

– Девушку звали Ми Ми. Она была очень красивой, но не могла ходить из-за врожденного дефекта ног. Мой отец носил ее на спине. Был ее ногами, а она – его глазами… Если вы понимаете, о чем я говорю.

– Конечно, мисс Вин.

– Впоследствии отцу вернули зрение, но изумительный дар слуха исчез. Нет, он не оглох. Просто той предельной остроты слуха уже не было.

– А вы? Тоже слышите стук сердец? – осторожно спросил доктор Эриксон.

– К сожалению, нет.

Психиатр взглянул на часы. Я поняла: моему рассказу он не поверил.

Что тебе здесь понадобилось?

Опять! Этого я боялась больше всего.

«Замолчи! Здесь говорю я».

Чего ты хочешь от этого человека?

«Помощи. Мне нужна помощь».

Ты не нуждаешься в ней.

«Еще как нуждаюсь».

Этот человек тебе не поможет.

«Почему?»

Из твоего рассказа он не понял ни слова. Он думает, люди видят глазами. Как же он поможет?

«Откуда ты знаешь?»

Это ясно как день.

– Мисс Вин, вам нехорошо?

– Почему вы так решили? – насторожилась я.

– Вы побледнели. У вас дрожат губы. Опять слышите голос? – (Я кивнула.) – И что он говорит?

– Что я не нуждаюсь ни в какой помощи.

Доктор Эриксон улыбнулся. На его лице было написано: «Так я и знал».

– А еще?

– Говорит, вы не в состоянии мне помочь.

– Почему? Ваша, так сказать, собеседница не назвала причину?

Скажи ему правду. Скажи, что он тебя не понимает.

Я подумала, но соврала:

– Нет, не назвала.

– Я предполагал. Голос внутри вас чувствует угрозу, исходящую от меня. Типичная защитная реакция.

Он сам сумасшедший.

– Постарайтесь игнорировать этот голос.

– Будь это так просто, я не сидела бы у вас в кабинете.

– Я не сказал, что будет легко. Но попробуйте. Я сейчас обрисую вам стратегию вашего поведения. Пусть голос говорит. Не прислушивайтесь к нему. Что бы он ни сказал – это ерунда, которая не имеет к вам отношения.

Он сам не понимает, о чем болтает его язык. Зачем ты пришла к безумцу? Поверь мне, он настоящий Сайя Гуи.

Кто такой Сайя Гуи? Наверное, У Ба знает. Может, и Эми о нем известно? У меня кружилась голова.

– Я выпишу вам оланзапин. – (Мне казалось, что я слышу доктора Эриксона откуда-то издалека.) – Примете сегодня пять миллиграммов. Эту же дозу станете принимать по вечерам в течение семи дней. Лекарство эффективное, оно вам поможет. К сожалению, у него есть и побочные эффекты. В первые дни будете ощущать утомление и сонливость. Возьмите отпуск до конца недели. Многие пациенты жалуются, что набирают вес. Могут случаться головокружения. Нередки запоры. Однако все это – явления временные. Как известно, на всякое действие есть противодействие. Но при регулярном приеме оланзапина вы достаточно быстро вернетесь к работе. Думаю, уже после Дня благодарения. Через неделю приходите ко мне снова. К тому времени ваше самочувствие значительно улучшится. Обещаю.

Я получила желаемое. Мне поставили первичный диагноз. Прописали лекарство и заверили, что оно поможет. И все же я выходила из кабинета в более тяжелом состоянии, чем пришла.

Фармацевт в аптеке вторично рассказал о побочных эффектах лекарства. Я слишком устала, чтобы прислушиваться к его словам, и лишь тупо кивала. Дома, не снимая пальто, прошла на кухню, налила стакан теплой воды и полезла в карман за таблетками. Выдавила одну, сунула в рот и приготовилась запить.

Не глотай это! Выплюнь.

Я старалась не обращать внимания.

Таблетки не помогут.

Я следовала стратегии, обрисованной доктором Эриксоном. Не прислушиваться к голосу. Не вступать в разговоры.

Не делай этого.

Все, что она говорит, – ерунда, не имеющая ко мне отношения.

Я запила таблетку.

Вскоре на меня навалилась жуткая усталость. Я, не раздеваясь, упала на кровать и уснула.

Глава 6

Следующие дни голос изводил меня вопросами. По ночам невидимая женщина будила рыданиями. Недосыпание меня доконало, болело все тело, я не могла ни на чем сосредоточиться. Развернув газету, через несколько минут ее откладывала, читать книги вообще не могла.

Голос стал моей идеей фикс. Я чем-то занималась, куда-то ходила, что-то смотрела, но все мысли были только о нем, даже когда незримая спутница молчала.

Я написала Маллигану драматичное письмо, сославшись на серьезные проблемы со здоровьем, но не вдаваясь в подробности. Сообщила, что наблюдаюсь у врача, и попросила неделю в счет отпуска. Маллиган выразил сочувствие и пожелал скорейшего выздоровления.

Бо́льшую часть времени я бесцельно шаталась по городу. Как-то на станции метро «Юнион-сквер» заметила странного мужчину, моего ровесника. Одет он был в черный костюм с белой рубашкой. Между ног сжимал портфель. Вокруг бурлила толпа, а мужчина стоял так, словно врос в пол. Он что-то говорил, но в гуле толпы и грохоте поездов я слышала лишь отдельные фразы: «Внемлите Господу… Все мы грешники… Уверуйте в Господа… Вы сбились с пути…» Кроме меня, никто его не слушал. Его даже не замечали. Если бы и нашелся желающий вникнуть в проповедь, то, скорее всего, через минуту оставил бы это безнадежное занятие. Мне встречались уличные проповедники, но несущего слово Божие в метро видела впервые. Что заставило его выбрать такое шумное место для своих откровений? Может, и он слышал внутренний голос, и тот повелел ему проповедовать на одной из крупнейших и шумнейших станций нью-йоркской подземки? И какую власть однажды получит надо мной голос невидимой женщины?

Невзирая на страхи, прописанное лекарство я принимала всего дважды. И дело не в повелениях голоса. Побочные эффекты тоже не пугали, особенно когда я все о них знала. Меня останавливала перспектива попасть в зависимость от химического вещества, и оно станет повелевать мною, управлять моими действиями. Хватило и той тяжести, что навалилась на меня после первой же таблетки. Я почувствовала себя чужой в собственном теле.

Каждая моя клеточка противилась лекарству. Я решила, что ни при каких обстоятельствах не стану рабыней маленьких белых таблеток. Все не настолько серьезно, чтобы отдать себя во власть фармакологии. Должен быть другой, нелекарственный способ избавиться от голоса. Но какой? Может, послушать Эми и поехать с ней в буддистский центр на медитацию? А вдруг тишина и покой того места лишь усугубят мое состояние?

Пока что единственное спасение я находила в классической музыке. Когда я лежала на диване, слушая Моцарта, Баха или Гайдна, голос умолкал. Звуки скрипки, виолончели и фортепиано действовали на нее как экзорцисты. Под натиском гармонии умолкало безумие. Однако и здесь нужна была осторожность – никаких дел под музыку. Никакого чтения, уборки или приготовления еды. Чары исчезали, и незримая спутница принималась за поучения. Прекрати! Выбери одно из двух: либо музыка, либо книга. Нельзя слушать музыку и варить обед. Никогда не пытайся совмещать два дела. Она мне диктовать будет! Я всю жизнь совмещаю… Однако приходилось уступать. Этим я покупала ее молчание.

День благодарения прошел мерзопакостно. Впервые я проводила этот праздник одна. Эми отправилась к родственнице в Бостон. Остальные друзья тоже, как назло, решили отмечать День благодарения с родными. Половина страны застала праздник в пути, торопясь в гости к близким людям. Брат еще месяц назад приглашал меня в Сан-Франциско. Но по его голосу я чувствовала, что это лишь дань вежливости, и потому отказалась.

Никогда еще не видела Нью-Йорк таким опустевшим. На улицах – ни машины. Кафе и магазины закрыты. Даже бездомный, вечно торчавший на углу Второй авеню и Пятьдесят девятой улицы, исчез. Решив заказать еду на дом, я обзвонила полдюжины ресторанов. Ни один не работал.

К обеденному времени весь дом обильно пропах жареной индейкой. Из соседних квартир слышался смех. Звенели бокалы. К аромату индейки примешивались дразнящие запахи клюквенного соуса, тушеной моркови с сахаром, зеленых бобов, сладкого картофеля и пирогов с тыквой.

В моей квартире поселилось амбре одиночества.

Я съела то, что удалось найти в холодильнике, и, плюнув на возражения невидимой женщины, выпила почти целую бутылку красного вина. Увы, моя «командирша» оказалась права. Стало только хуже. Меня захлестнула жалость к себе, в итоге я бросилась на диван и разревелась.

В воскресенье под вечер вернулась Эми. За эти дни мы с ней несколько раз перезванивались. Узнав, что я отказалась от таблеток, она обрадовалась и снова пригласила меня в буддистский центр. В голосе звучала тревога. Она предлагала мне просто попробовать. Что я так цепляюсь за Нью-Йорк? Почему не хочу на несколько дней сменить обстановку? В конце концов, я ничего не теряю: станет невмоготу, мы сразу же вернемся. Дороги-то всего три часа.

Мне уже было все равно куда ехать. Я ощущала полный тупик. Чувствовала, что больше не вынесу одиночества. Эми была права: нужно сменить обстановку.

Глава 7

Такси развернулось и медленно покатилось по грунтовой дороге. Водитель в последний раз наградил нас взглядом, полным искреннего сожаления. Еще немного, и машина скрылась за поворотом.

Мы с Эми стояли, оглушенные сверхъестественной тишиной. Ни птиц, ни насекомых. Даже ветер не шелестел в макушках деревьев.

Я огляделась. Пейзаж был скуп на краски. Деревья, сбросившие листву, худосочные кусты, торчащие из земли валуны. Пустынный мир, чьи цвета – коричневый и серый.

Казалось, я попала на необитаемый остров.

Эми надела рюкзак, кивнула мне, и мы двинулись по тропинке. Пройдя через лесок, вышли к холму, на вершине которого стояло причудливое здание. Нижнюю его часть украшали широкие окна, отчего та была похожа на конференц-центр. Средняя часть напоминала пагоду, увенчанную восьмиугольным куполом, а его окружали башенки, между которыми вился золотистый орнамент. По углам крыши располагались буддистские символы. Это и был центр, куда регулярно ездила Эми.

У входа нас встретила худенькая, коротко стриженная женщина в светло-розовых одеждах. Она приветливо улыбалась. Я гадала, сколько ей лет, но по ее лицу было трудно определить возраст. Чувствовалось, они с Эми давно знакомы, однако и меня женщина встретила с не меньшим радушием. Мы вошли внутрь и поднялись в комнаты для гостей. Похоже, у этой женщины проблемы со здоровьем: даже на второй этаж она поднималась, тяжело дыша.

Мою комнату правильнее было назвать комнаткой. Я прикинула ее площадь: где-то восемь на десять футов. Из мебели – кровать, стул и шкафчик. На тумбочке стояла деревянная, ярко раскрашенная фигурка Будды и ваза с искусственными цветами гибискуса. На стене висела картина, изображавшая Будду в медитации, а под ней – дощечка с его изречением: «Никакие беды не грозят тому, кто не пытается владеть людьми и вещами».

Я подумала о бирманском брате. Может, и он живет сообразно этому изречению? Не потому ли он всегда так спокоен и бедность его ничуть не тяготит?

Монахиня показала туалет и душ. На первом этаже – общая кухня. Мы можем брать все, что лежит в шкафах и холодильнике. Кроме нас, здесь еще пятеро гостей. Через час, в четыре, начнется общая медитация, и если мы хотим, можем присоединиться. Обед в шесть, впрочем, приходить на него или нет – дело добровольное, как и все остальное здесь.

Эми предложила перед медитацией выпить чая, но мне не хотелось. Я сняла рюкзак, закрыла дверь и распахнула окно. В этом мире не было полицейских сирен. Не было машин. Не было музыки, доносящейся из соседней квартиры.

Тишина и никакого голоса внутри.

Удивительно, но моя «спутница» замолчала еще в Нью-Йорке и за всю дорогу не произнесла ни слова. Интересно, почему притихла?

– Эй, ты где? – негромко спросила я.

Она не отвечала.

– Где ты? – еще тише повторила я.

Снова молчание.

Я легла на кровать и стала ждать ответа. Мне не терпелось услышать ее голос. Как странно. Я так сильно хотела от него избавиться. Это с одной стороны. Но была же и другая.

Я смутно ощущала, что сама она не уйдет. Мне придется совершить путешествие в собственные глубины и узнать, что там творится. Выяснить, откуда этот голос и что его хозяйке от меня нужно.

Зал медитаций оказался просторнее, чем виделся снаружи. В нем легко поместилось бы несколько сот человек. Пол устилало алое ковровое покрытие. В углу высились аккуратные стопки красных одеял и голубых подушек для медитации. За стеклянными витринами стояли невозмутимые статуи Будды, выстроенные по росту: от больших до совсем маленьких. Перед витринами на столиках лежали приношения: апельсины, бананы, печенье. В зале терпко, но приятно пахло ароматическими палочками.

Я немного опоздала, Эми и другие гости уже медитировали. Взяв одеяло и подушку, я села в общий ряд, приняла позу лотоса, закрыла глаза и стала слушать тихое дыхание соседей. Но во мне не было их умиротворенности. Сердце бешено колотилось, дыхание оставалось быстрым и прерывистым. В голове гудело. Мысли неслись, как облака на свежем ветру. Почему-то вспомнился Маллиган и его густые брови. Затем я подумала о маленьких ушах, которые мой родной брат унаследовал от матери. Следом всплыла в памяти поношенная зеленая лоунджи У Ба. Перед глазами возникла картина: льдины, тающие в озере, пока от них не останется и следа. Новая мысль: я давно не чистила сапоги. Молоко в холодильнике наверняка скиснет.

Чем усерднее я пыталась сосредоточиться, тем назойливее и банальнее становились мысли. Совсем как во время попыток заняться йогой. В меня не проникал сочный, глубокий звук «ом», произносимый преподавателем. Я не достигала состояния блаженной пустоты. Видимо, буддистская невозмутимость для меня просто недосягаема. Я была жутко недовольна собой. Ну почему я не умею замереть в позе лотоса и забыть обо всех делах? Отчего мне никак не прогнать нескончаемый поток глупостей?

Я открыла глаза. Оказалось, не прошло и десяти минут. Спрашивается, зачем мне сидеть еще три четверти часа, сражаясь с дурацкими мыслями? Медитация ведь необязательна, можно прогуляться, вернуться к себе и почитать или, наконец, помочь с приготовлением обеда. Я уже собиралась встать, когда за спиной послышались шаги. Совсем легкие, будто в зал вошел ребенок. Я обернулась и увидела невысокого пожилого мужчину азиатской внешности, одетого в темно-красную рясу. Голова его, как и полагалось буддистским монахам, была обрита наголо. Подойдя, он сел рядом со мной. Наши глаза встретились. Монах поприветствовал меня теплой, искренней улыбкой.

А мне показалось, что мы с ним очень давно знакомы.

Я не могла отвести от него глаз. На носу монаха сидели большие очки с толстыми стеклами, совершенно несоразмерные с узким, почти детским лицом, а черная оправа выглядела еще абсурднее. У него был необычно длинный острый нос и маленькие глаза. Полные губы заставили вспомнить про «ботокс». Улыбка выдавала глубокий прикус. Но в облике и движениях буддиста жило удивительное изящество. От него веяло спокойным достоинством. Такой человек либо не замечал недостатков своей внешности, либо был к ним полностью безразличен.

Монах сложил руки на коленях, закрыл глаза. Черты его лица мгновенно расслабились.

Его пример вдохновил меня, я решила помедитировать снова, но теперь передо мной стояло лицо этого старика. Я разволновалась, ныла поясница, болела спина и вдобавок начало першить горло. Это была настоящая пытка. Попробуй медитировать в таком состоянии!

Прозвучал гонг. Медитация окончилась. Облегченно вздохнув, я открыла глаза. Старый монах исчез. Я огляделась, чувствуя, как в душе нарастает раздражение. Эми продолжала неподвижно сидеть с закрытыми глазами, остальные медленно поднимались.

Старый монах как сквозь землю провалился.

За обедом я познакомилась с другими гостями. Все они были из Нью-Йорка. Преподавательница йоги, женщина примерно моего возраста. Пожилой вдовец, надеявшийся, что медитации помогут отпустить жену, умершую год назад. Студентка, ищущая чего-то, о чем сама не ведала. Журналист, который говорил исключительно о своей будущей книге под названием «Сила тишины». Я ела овощное карри и надеялась, что книга окажется интереснее рассказов о ней. А у меня из головы не шел старый монах. В какой-то момент застольные разговоры начали мешать. Я переглянулась с Эми. Она мгновенно все поняла, и через несколько минут мы сидели в моей комнате.

Эми пришла с полотняным мешком. Мне вдруг показалось, что там спрятаны сокровища. Но внутри оказалась свеча, две рюмочки, штопор и бутылка вина.

– Здесь разрешают выпивать? – шепотом спросила я.

Вот она, юридическая закваска! Закон прежде всего.

Эми улыбнулась и приложила палец к губам. Затем зажгла свечу, погасила свет, после чего откупорила бутылку, наполнила рюмочки и села рядом со мной на кровать:

– Будда говорил: «Дурак, сознающий свое невежество, по сути – мудрец».

– Я думаю, Будда не похвалил бы нас за то, что мы пьем вино в таком месте. Или это занятие превратит нас в мудрецов?

Она заговорщически подмигнула.

– А ты сама – буддистка? – спросила я.

– Почти.

– Что это значит?

– Будда говорил: «Жить – значит страдать».

– И что?

Эми наклонилась к моему уху и прошептала:

– Великий мастер ошибался: жить – значит любить.

– Любовь и страдание не являются взаимоисключающими, – возразила я. – Скорее, одно предполагает другое. Как ты думаешь?

– Чепуха. Кто по-настоящему любит, не страдает.

На этот раз ее шепот был еще тише.

– Это не так.

– Так, подруга. Поверь мне. – Она привалилась к стене, приподняла свою рюмку. – За влюбленных.

– И за страдающих.

Мне не хотелось дальше говорить на эту тему. Воспользовавшись паузой, я спросила, не видела ли Эми в зале медитаций старого буддиста в громадных очках.

Подруга покачала головой, потом сказала:

– Монахиня говорила, что у них гость из Бирмы.

– Она что-нибудь рассказывала о нем? – спросила я, снедаемая любопытством.

– Только, что он достаточно стар. В Бирме его почитают. У него там множество последователей. Люди со всех концов страны приезжали к нему за советом. Причин я не знаю, но ему пришлось бежать из Бирмы. Здесь он около месяца. Ведет уединенную жизнь в лесной хижине. Монахиня говорила, они сами его редко видят. Обычно он не участвует в групповых медитациях. Странно, что сегодня решил показаться.

Некоторое время мы молча смотрели на пламя свечи.

– Кстати, что этот голос говорил о нашей поездке?

– Ничегошеньки.

– Видишь, как я была права, убедив тебя поехать? Тебе стоит чаще ко мне прислушиваться.

– Вряд ли ее молчание обусловлено лишь поездкой.

– А чем еще?

– Быть может… Я не знаю.

– Время покажет. Ты как, хочешь завтра вернуться в Нью-Йорк или побудем здесь подольше?

– Подольше.

Мы тихо, как две заговорщицы, чокнулись.

Ночью подморозило, трава покрылась тонким слоем инея. Здание опустело. Гости уже ушли на первую медитацию – на лужайке виднелись их следы. Каждый сделанный нами шаг оставлял след.

Я оделась и вышла. Чистый холодный воздух пах зимой. Тонкие безлистные деревья казались прутиками, воткнутыми великаном в землю.

Розово-красные цвета неба. Поднимающееся солнце.

Меня не тянуло снова мучиться на медитации, лучше прогуляться в лесу. Туда вела приметная тропка, начинавшаяся у здания.

На пути мне встретился ручей. Вот и первые льдинки, украшавшие ветви, склоненные над водой ручья.

Я шла, наслаждаясь хрустом прутиков под ногами.

Зачем мы здесь?

Радости ее вопрос у меня не вызвал. Некоторое облегчение – да. И любопытство.

– Я приехала в поисках ответов.

На какие вопросы?

– Захотелось узнать, почему слышу твой голос и откуда ты взялась.

Молчание.

– Почему ты молчала вчера?

Никакой реакции.

– Что тебя настораживает?

Хочу выбраться отсюда.

– Почему?

Я боюсь, – шепотом ответила она.

– Чего?

Я задыхаюсь от страха. Помоги мне.

Куда только девался властный, приказной тон, которым она донимала меня в Нью-Йорке! Здесь она стала слабой. Наверное, ей действительно плохо.

– Чего ты боишься? – снова спросила я.

Сама не знаю…

Она долго молчала.

Сапог. Я боюсь черных сапог. Начищенных. Таких блестящих, что в них отражается мой страх.

– Чьи это сапоги?

Смерти.

– Кто их носит?

Посланцы.

– Чьи?

Посланцы Страха.

– И кто их посылает?

Молчание.

– Ты что-нибудь помнишь?

Белые пагоды. Красные пятна. Везде. На земле. На деревьях. Красная жидкость, вытекающая из ртов. Она окрашивает все. Мои мысли. Мои сны. Мою жизнь.

– Кровь? Ты помнишь кровь?

Она капает на лицо. Заливает глаза. Жжет. Ой как она жжет.

Она вскрикнула. Я вздрогнула от ее крика.

– Что с тобой?

Жжет. Очень сильно.

– Что жжет?

Память.

– Откуда ты родом?

Из страны, которую ты хорошо знаешь.

– Из какой части?

С острова.

– С какого?

Тхай бсон тху мья, а хти кьян тху мья я тхет шин най тху мья сан сар яр кьюн го тхва май.

– Что ты сказала?

Она повторила непонятное.

– На каком языке ты говоришь?

Не могу продолжать. Прошу, помоги мне.

– Каким образом?

Покинь это место. Я не хочу возвращаться.

– Куда?

На остров.

– Мы не собираемся ни на какой остров.

Еще как собираемся. Сейчас прямо туда идем.

– Я не понимаю, о чем ты. Объясни.

Она снова умолкла.

– Не исчезай. Останься. Постарайся вспомнить.

Ответа не было.

И как мне свести воедино осколки ее воспоминаний? Что за страна, которую я знаю? Что за «сапоги Смерти» и «посланцы Страха»? Что вообще означают ее слова? Бред какой-то.

За деревьями я увидела небольшую хижину, построенную в форме треугольника. Бревна были темно-коричневого цвета. Скаты крыши почти достигали земли. Над крыльцом натянута веревка, где сушилась монашеская ряса. Из трубы поднимался белоснежный дым. Без малейших опасений я подошла к хижине.

Казалось, меня здесь ждали.

За широким окном я увидела вчерашнего монаха. Он сидел посередине комнаты на татами и читал книгу. Позади него, в дровяной плите, пылал огонь.

Я постучалась и, не дожидаясь ответа, открыла дверь.

Монах поднял голову и отложил книгу.

– Как я рад тебя видеть, – сказал он с британским акцентом. – Входи.

Я сняла сапоги и вошла, закрыв за собой дверь. Остановившись у двери, растерялась, словно забыла, зачем пришла.

– Подходи ближе. – Он махнул рукой на пол, приглашая сесть рядом.

Я окончательно засмущалась.

Мы оба молчали. Буддист виртуозно владел искусством ожидания.

Наконец я решилась сесть.

– Вы знаете, кто я? – спросила я осторожно.

– Я ведь монах, а не провидец, – усмехнулся он.

Мы опять замолчали. В плите приятно трещали поленья. Монах смотрел на меня. Его взгляд ничего не требовал, и постепенно я успокоилась.

– Вы из Бирмы? – спросила я.

Старик кивнул.

– Мой отец был родом оттуда.

Он снова кивнул.

– Я слышала, в Бирме люди приезжают к вам отовсюду, желая услышать совет.

– Иногда да.

– Как вы им помогаете?

– Выслушиваю рассказы, а потом напоминаю им.

– О чем?

– О нескольких истинах, которые все мы знаем, но часто забываем.

– О каких?

– Ты всегда так торопишься?

– Разве это плохо?

– Если дергать за стебельки травы, она не вырастет быстрее. Ты когда-нибудь медитировала?

– Да, вчера, рядом с вами, – сказала я, вновь ощущая неловкость.

– Вчера ты просто сидела, ничего не делая. Сидеть и медитировать не одно и то же.

– Как вы узнали?

Монах улыбнулся:

– Если хочешь, я тебе помогу.

– В чем?

– Помогу успокоиться.

Монах сел напротив меня, наши колени соприкоснулись. Он ничего не делал, снова терпеливо ждал. За его спиной по-прежнему трещали дрова в плите. Старик помогал мне выбраться из беличьего колеса вечной спешки. Одним своим присутствием показывал, что нам некуда торопиться. У нас столько времени, сколько нужно. Мое дыхание постепенно замедлилось. Монах взял мои холодные руки. Я не противилась – казалось, я очень давно ждала этого момента. Он внимательно осмотрел мои ладони, затем тыльные стороны. Я закрыла глаза и ни во что не вмешивалась, слушала его ровное дыхание, чувствовала тепло его пальцев. Его мягкую, морщинистую кожу. У меня появилось ощущение, что я куда-то падаю. Как лист, опускающийся на землю с большой высоты. Неспешно. Без усилий. Лист, спокойно исполняющий предначертанное судьбой.

Он держал мои ладони, а мне казалось, что он держит меня в своих руках.

Я утратила чувство времени.

Когда я вернулась в центр медитаций, Эми убирала со стола. Все уже позавтракали.

– Ты где была?

– В лесу, – не задумываясь, ответила я.

– Медитировала?

Я кивнула.

– Со старым монахом?

Я снова кивнула, не переставая удивляться, как хорошо Эми меня знает.

– Жаль, что он уже стар, – сказала она, подмигнув мне.

На следующее утро я проснулась до восхода солнца. Мне хотелось немедленно отправиться к старому монаху, но я дождалась, пока все уйдут в зал медитаций. Лишь тогда встала, оделась и отправилась по знакомой тропке.

– Проходи, садись, – сказал он, ничуть не удивившись. – А если хочешь, ложись.

Я разулась, растянулась на полу и только тогда заметила, что вся дрожу от холода. Монах накрыл меня одеялом, а сам уселся на корточках рядом. Его руки коснулись моих висков, после чего улеглись мне под голову. Эта тонкая «подушка» была удивительно теплой. Я закрыла глаза, дыхание замедлилось, дрожь прекратилась. Стало необыкновенно спокойно. В последний раз я испытывала подобное рядом с У Ба. Я чувствовала, что целиком могу довериться старому монаху и что он выдержит всю тяжесть моего мира.

– Что тебя тревожит?

Иногда достаточно одного вопроса.

Я начала рассказывать. Говорила о громадной любви, которой у меня не было и по которой я тосковала. О непрожитых жизнях. О том, как можно различать бабочек по шелесту крыльев. О многочисленных главах «Книги одиночества». О сильных крыльях Обмана, уничтожавшего синеву небес, пока они целиком не почернели. О множестве оттенков горя. Об ужасе, охватившем меня, когда я впервые услышала внутри голос. Я рассказала ему о ее и своих вопросах, о своем страхе и о себе.

По щекам текли слезы. Они вымывали из меня то, что казалось погребенным навсегда.

Старый монах молчал.

Я знала: он понял каждое мое слово. Когда я закончила говорить, он откинул волосы с моего лица и нежно погладил лоб. Его пальцы были нежными, как у ребенка.

– То, что с тобой случилось, бывает чрезвычайно редко. До сих пор я всего один раз сталкивался с похожей ситуацией. – Он говорил медленно и спокойно, но по его интонациям я почувствовала, что мое положение очень тяжелое. – Как ты знаешь, буддисты верят в реинкарнацию. Тело умирает, но душа продолжает жить. Она покидает прежнего хозяина и вселяется в новорожденного младенца. Этот процесс мы и называем реинкарнацией. Карма нынешней жизни определяет будущую. Если человек творил по преимуществу добро, он может рассчитывать, что в следующей жизни ему воздастся. Но если вел недостойную жизнь, причиняя страдания окружающим, ему придется пожинать последствия. Ничего не исчезает бесследно. Многие буддисты считают, что человек с плохой кармой в следующей жизни может родиться обезьяной или даже вошью. Я этого мнения не разделяю.

Старик замолчал. Я понимала все его слова, однако их общий смысл оставался загадкой. Какое отношение сказанное имеет ко мне?

– Твой случай – особый… Как бы тебе получше объяснить. Боюсь, чтобы ты не сочла мои слова шарлатанством. – И опять умолк. – В твоем случае… во время одного из процессов перехода что-то нарушилось. Попытаюсь растолковать.

Монах встал, подбросил дров в плиту, служившую ему еще и печью, и снова сел рядом:

– Ты говорила, что слышишь женский голос.

– Да.

– Эта женщина помнит белые пагоды и красные пятна на земле? Она боится черных сапог?

– Да.

– Еще ты говорила, что вчера она произнесла фразу на непонятном языке. «Тхай бсон тху мья, а хти кьян тху мья я тхет шин най тху мья сан сар яр кьюн го тхва май». Такие слова?

– Для меня они звучали так.

– Это бирманский язык. Они означают: «Остров мертвых. Остров любящих. Остров одиноких». Судя по тому, что ты мне рассказала, предполагаю, что женщина жила в Бирме. Должно быть, она из неприкаянных душ. После смерти не обрела покоя. Хуже того, спряталась в тебя. Таким образом, сейчас в твоем теле обитают две души.

Я рывком отбросила одеяло и села. Монах смотрел на меня с недоумением. Я на него – с недоверием.

– Две души?

– Да.

– Я в это не верю.

Не всё, что поддается объяснению, является истинным.

Не все истины поддаются объяснению.

– Я ничуть не сержусь на тебя, – улыбнулся старик. – Кому понравится, когда в его теле поселяется еще кто-то? Но ты, сама того не желая, вдруг получила невидимую спутницу.

– И долго она собирается «гостить» во мне?

– Пока не умрешь.

– Получается… долгие годы? И что, нет способа избавиться от нее?

Старый монах снова взял меня за руки. Сам он слегка покачивался из стороны в сторону.

– Есть одна возможность… – Он долго смотрел на меня. Наверное, опять подбирал слова. – Тебе придется узнать, кем была эта женщина и почему умерла. Только так и не иначе ты даруешь ей покой. Лишь тогда она покинет твое тело. Но тебе предстоит долгое путешествие, которое неизвестно где и чем закончится. Готова ли ты к нему?

Глава 8

Теплый ветер играл моими волосами. Ослепительное солнце стояло почти в зените. Я пряталась в спасительной тени у хвоста самолета. Прикрывая глаза ладонью, разглядывала окрестности. Аэропорт Хехо мог похвастаться единственной взлетно-посадочной полосой, маленьким терминалом и башней, высотой с деревья. Наш самолет одиноко стоял на полосе, словно незваный гость из чужого и очень далекого мира.

Пилот заглушил двигатели, и теперь в ушах шумел только ветер. Вместе со мной прилетела группа итальянских туристов, несколько бирманцев, а также двое монахов. Все они уже исчезали за дверями единственной зоны прибытия. Позади них трое рабочих аэропорта катили тележку, доверху нагруженную чемоданами, рюкзаками и просто узлами. Новый порыв ветра поднял над взлетной полосой светло-коричневый песчаный вихрь. Я подхватила рюкзак и с некоторой опаской потопала за остальными пассажирами. Шла, поминутно оглядываясь, будто не веря, что я в сердце Бирмы.

После разговора со старым монахом я была словно в трансе. Казалось, я действительно раздвоилась и наблюдаю за собой со стороны. Вот я приняла решение последовать его совету и отправиться в Бирму. Вот слушаю одобрительные речи Эми. (Кажется, она боялась, что передумаю.) Спешные сборы. Длительный полет в Рангун, опоздание (местный аэропорт долго не мог принять наш самолет). Многочасовое ожидание рейса на Хехо. Полная заторможенность, причем без всяких таблеток.

Только здесь, в бирманском захолустье, напряжение начало спадать. Усталость и страхи отваливались от меня по кускам. Мне не терпелось увидеть У Ба. Давно я так не радовалась, как сейчас, предвкушая встречу с ним. Если быть честной, мною двигало не одно лишь желание увидеться. Я рассчитывала на помощь, почему-то веря, что вместе мы узнаем о судьбе женщины, душа которой поселилась во мне.

Перед зданием аэропорта машин не было. Вообще никакого транспорта. Только поодаль, возле лачуги, стояла старая, потрепанная «тойота» с открытыми окнами. Водитель дремал, положив голову на руль. К счастью, кто-то догадался вывести черной краской слово «Такси» на двери лачуги. Я подошла и деликатно постучала по капоту. Водитель не шевельнулся. Я постучала сильнее. Водитель поднял голову и сонными глазами уставился на меня.

– Вы можете довезти меня до Кало?

Мужчина радостно улыбнулся, потянулся и зевнул. Вылез из салона, поправил лоунджи, затем отверткой открыл багажник и запихнул туда мой рюкзак. Невзирая на сломанный замок, попытался снова запереть багажник. Тот закрываться не желал. Тогда водитель достал проволоку, обмотал ею крышку багажника, один конец пропустил через дыру, проеденную ржавчиной, и скрепил оба конца. Забравшись в салон, открыл мне заднюю дверцу. Под изношенной обивкой угрожающе выпирали бугорки пружин. Но я сразу же забыла о сиденье, увидев приборную доску. Точнее, место, где она должна бы находиться. Ее там не было! Как и самих приборов. На их месте громоздились джунгли черных, желтых и красных проводов разной толщины.

Глядя на мое замешательство, водитель ободряюще закивал. Выбора у меня не было, и я села. Машина тронулась, но вскоре остановилась возле уличного лотка, где таксист купил пакетик бетельного ореха и гирлянду из белых цветов жасмина. Гирлянду он повесил на зеркало заднего обзора, цветы были совсем свежими, и салон быстро наполнился их ароматом.

Сухой ветер, поначалу такой приятный, вскоре сделался прохладным, а потом и холодным. Я хотела закрыть окна, но привычные рукоятки здесь тоже не в почете.

– Мисс, вам холодно? – спросил водитель.

– Немножко.

Он понимающе кивнул и сбавил скорость, но за ближайшим поворотом снова надавил на газ. Видимо, любил быструю езду.

– Куда вам надо в городе?

– Отель «Кало» еще существует?

– Конечно.

– Тогда туда.

Наши глаза встретились в зеркале. Таксист слегка покачал головой и улыбнулся. От бетеля его зубы сделались кроваво-красными.

– Если мисс не возражает, я могу порекомендовать другие отели.

– А чем плох «Кало»?

– Ничем, – помолчав, ответил водитель. – Но мы, бирманцы, не любим в нем останавливаться.

– Почему?

– Говорят, там водятся призраки.

Могла бы и догадаться. Отвыкла от местных суеверий.

– И что за призраки?

– Это грустная история. В войну отель заняли под госпиталь. Несколько англичан, лежавших там, умерли. Говорят, их души и сейчас бродят по отелю.

– Я не верю в привидения. Вы-то их видели?

– Нет, конечно.

– Так, может, это выдумки?

– Я никогда не ночевал в отеле «Кало». – Он снова покачал головой и улыбнулся.

– А вам встречался хоть один человек, видевший их?

– Нет, мисс. Мои пассажиры там не ночуют.

– В прошлый раз я прожила в этом отеле две недели и не встретила ни одного призрака.

Скорее всего, владельцы других отелей в Кало доплачивали водителю, чтобы он вез постояльцев к ним. Сообразив это, я решила не углубляться в тему.

Мы ехали по сильно пересеченной местности. Земледелие на крутых склонах холмов – занятие не из легких. Невдалеке от дороги крестьянин пахал землю на водяном буйволе. Чувствовалось, что недавно прошел дождь. Человек и буйвол были густо заляпаны грязью. Тощий, жилистый бык хлюпал по скользкой земле, крестьянин в насквозь промокшей лоунджи изо всех сил налегал на плуг. Вид у обоих был такой, словно они вот-вот свалятся от истощения.

А в двухстах ярдах от поля на солнце сверкала золотистая ступа. Среди холмов и полей, за деревьями и бамбуковыми рощами, прятались пагоды, храмы и монастыри.

В одном месте дорогу перегородила воловья упряжка. Пришлось остановиться и ждать, пока хозяин не заставит двух рогатых упрямцев сместиться на обочину.

Через час с небольшим экзотическая «тойота» затормозила перед отелем «Кало». Водитель неторопливо размотал проволоку, извлек мой рюкзак и подал мне вместе с визитной карточкой, на которой значились его имя и адрес. Пожелав приятного отдыха в Кало, он уехал. Меня удивило, что из отеля никто не вышел. Не слышали шум мотора?

Мне не оставалось иного, как подхватить рюкзак, подняться на крыльцо и войти в настежь распахнутые двери. Забилось сердце, воспоминания хлынули потоком… Здесь ничего не изменилось, только состарилось. Часы на стене все так же неверно показывали время в Рангуне, Бангкоке, Париже, Токио и Нью-Йорке. Штукатурка во многих местах обвалилась, и теперь стены напоминали обгоревшее на солнце тело, с которого пластами сходит кожа. Все так же пустовал шкафчик для ключей: ни в прошлый приезд, ни сейчас я не увидела за его стеклом ни одного ключа. Вестибюль был залит холодным неоновым светом. Блестели начищенные полы, сонно колыхались на ветру желтые портьеры.

У меня было ощущение, что я вернулась домой, что жила в этом отеле не две недели, а многие годы.

– Привет! – крикнула я.

Ответа не было.

В соседней комнате работал телевизор. Перед ним на скамейке спал молодой человек.

– Привет! – громко повторила я и постучала по дверному косяку.

Спящий проснулся и недоуменно на меня уставился. Казалось, он меньше всего ожидал постояльцев.

Мой номер 101 совсем не изменился.

Просторная комната с высокими потолками и белеными стенами. Две кровати, разделенные ночным столиком. У окна – два кресла. Корейский мини-холодильник стоял на старом месте и по-прежнему не работал.

Молодая женщина за стойкой администратора встретила меня очень дружелюбно. Она знала несколько английских фраз, но ничего не слышала про У Ба.

Оставив рюкзак в номере, я отправилась в чайный домик, где впервые увидела сводного брата. Уж там-то наверняка кто-нибудь знает, где его искать. Улицу, по которой я шла, окаймляли молочаи, олеандры и разросшиеся кусты, вела она от отеля к центру города и выглядела гораздо лучше, чем в мой первый приезд. Навстречу неспешно брели прохожие. Многие шли за руку или под руку. Почти все приветливо улыбались. Ко мне подъехал мальчишка на взрослом велосипеде. Его ноги едва доставали до педалей.

– Как поживаешь? – спросил он.

Прежде чем я успела ответить, юный велосипедист скрылся за углом.

Дойдя до развилки, я остановилась и огляделась. Справа – парк, стихийно возникший на месте прежнего английского гольф-клуба. Поле заросло деревьями. У входа, в тени сосны, стояла повозка, запряженная парой лошадей. Слева начиналась главная улица. Только по ней я и могла попасть в центр Кало. Я свернула туда и продолжила путь. Прошла мимо школы, из раскрытых окон слышались звонкие ребячьи голоса.

А потом я… увидела У Ба. Узнала брата издали, по походке, по его легкому, слегка пружинистому шагу. Только У Ба мог вот так придерживать правой рукой лоунджи, чтобы одежда не мешала идти быстрее. Он шел мне навстречу. У меня снова заколотилось сердце, нахлынули воспоминания.

На глаза наворачивались слезы. Я сглотнула и плотно сжала губы. Почему я так долго сюда собиралась? Почему не поддалась тоске по У Ба, по Кало? До чего же, оказывается, тяжело следовать голосу собственного сердца. Я вдруг поняла, что все эти десять лет жила не своей жизнью.

У Ба поднял голову, заметил меня. Мы оба пошли медленнее. Оба замерли, прежде чем оказаться лицом к лицу.

Сестра и брат. Высокая, еще не старая женщина и низкорослый, пожилой мужчина.

Мне захотелось крепко обнять его, прижать к себе, однако тело не слушалось. Напряжение разрядил сам У Ба. Шагнул ко мне, протянул руки и осторожно обнял ладонями мое лицо. Его уставшие глаза оглядели меня и вдруг стали влажными. Он не стеснялся слез. У него дрожали губы.

– Я очень долго собиралась сюда, – прошептала я.

– Да. Прости, что не встретил в аэропорту.

– О чем ты, У Ба? Ты ведь даже не знал, что я приеду.

– Думаешь? – улыбнулся он, но тут же стал серьезным.

Я обняла его. У Ба встал на цыпочки и все равно достал мне только до плеча.

Есть большие мечты. Есть маленькие.

– Где твои вещи?

– В отеле.

– Мы их обязательно заберем. Ты ведь поселишься у меня?

Я вспомнила его хижину на сваях. Пчелиный рой, обитающий в гостиной, продавленную кушетку, свиней, разгуливающих внизу.

– Даже не знаю. Я бы не хотела быть обузой.

– Обузой? Наоборот. Джулия, ты окажешь мне великую честь, если поселишься у меня. – Он озорно подмигнул. – И потом, жители нашего городишки отвернутся от меня, если узнают, что я позволил сестре жить в отеле. Сестре, прилетевшей с другого конца света. Это решено окончательно. – У Ба взял меня за руку и повел туда, откуда пришел. – Для начала предлагаю выпить чаю и чего-нибудь съесть. Ты, должно быть, проголодалась после дальней дороги. В самолетах вас хоть чем-то кормят?

Мы пересекли улицу. У Ба привел меня в ресторанчик: часть низких, почти детских столиков и стульев стояла во дворе под тентами. Мы расположились за единственным свободным столом. Сев, я сразу же уперлась коленями в его днище.

Рядом оживленно беседовали две женщины. По другую сторону расположились двое солдат в зеленой униформе. У Ба легким кивком приветствовал всех.

– Это заведение принадлежит той же семье, что владела чайным домиком. Ты его помнишь?

Конечно, я не забыла ветхое, покосившееся строение с пыльным полом и засаленными стеклами витрин, где по пирожным и рисовым колобкам лениво ползали мухи.

– Вижу, владельцы достигли больших успехов.

– Ты принесла им удачу, – сказал У Ба, улыбаясь во весь рот.

Брат молча разглядывал меня. Нам принесли чай в чашках, в каких обычно подают эспрессо. В моей плавала дохлая муха.

– Пожалуйста, простите, – засмущалась официантка, когда я показала ей утопшую.

Взяв ложечку, она ловко извлекла насекомое и выбросила во двор. Я опешила, а официантка, посчитав миссию выполненной, удалилась шаркающей походкой.

– Хочешь другую? – спросил У Ба.

Я кивнула.

Он проворно поменялся со мной чашками.

– Я имела в виду не это, – пробормотала я.

У чая был своеобразный вкус. Нигде, кроме Бирмы, я не встречала такого чая: крепкого, с горчинкой, приглушенной сладким сгущенным молоком.

У Ба потягивал чай, не сводя с меня глаз. В этом взгляде не было провокации или оценки. Он не занимался ментальным анализом. Просто смотрел, однако мне все равно было слегка неуютно. Мы не виделись десять лет. Почему же слова не льются безостановочным потоком? Мы даже не задаем стандартных вопросов: «Как поживаешь? Как дела?» Неужели после десяти лет разлуки нам нечего сказать друг другу?

Я собралась заговорить первой, но в его глазах прочла, что время бесед наступит позже. К столику снова подошла официантка, принесла две миски горячего супа с лапшой.

– «Не поддавайтесь тому, что мимолетно. Не позволяйте мыслям уносить вас в будущее и не застревайте в прошлом. В этом искусство своевременного прибытия. Искусство, позволяющее в момент времени находиться только в одном, определенном месте. Воспримите этот момент всеми своим чувствами, ощутите его красоту и уродство, но не порознь, а вместе. Позвольте себе без страха погрузиться в него»… Эти слова я вычитал в книге, которую я реставрировал. Кажется, она называлась «О путешествии». Тебе понравилась цитата?

Я кивнула, хотя не понимала, какое отношения она имеет к нашей встрече.

У Ба склонил голову набок и улыбнулся:

– А ты красивая. Даже красивее, чем сохранилась в моей памяти о тебе.

Я засмеялась неожиданному комплименту.

– Сегодня – пятнадцатое число. Просто совпадение… – проговорила я.

– Знаю. Разве я могу об этом забыть?

По его лицу пробежала тень.

– Горожане и сейчас устраивают процессии в память Ми Ми и нашего отца?

У Ба печально покачал головой и почему-то оглянулся по сторонам. Наклонившись ко мне, прошептал:

– Военные запретили шествия.

– Что? – удивилась я, спросив излишне громко. – Почему?

У Ба поморщился. В это время солдаты встали из-за столика. Услышав мои вопросы, они с любопытством посмотрели на меня, но не остановились, вышли на улицу, сели в армейский джип и уехали. Поднявшееся облако пыли поплыло в сторону дворика, оседая на столиках и полу. Я даже закашлялась.

Брат, наоборот, вздохнул с облегчением:

– Армия не любит демонстраций.

– Даже когда люди идут почтить память двух великих сердец? Память удивительной любви? – удивилась я.

– В особенности это. – У Ба отхлебнул остывший чай. – Чего сильнее всего боятся вооруженные люди? Других вооруженных людей? Нет! Чего наиболее страшатся жестокие? Жестокости? Снова нет! Что опаснее всего для охваченных ненавистью и эгоизмом? Больше всего они боятся любви.

– Неужели военные видели угрозу в цветах, что безоружные люди несли к дому Ми Ми? Что в них опасного?

– Те, кто любят, уже опасны. Они не знают страха. Они подчиняются иным законам.

Мы встали. У Ба хотел расплатиться, однако официантка сказала что-то по-бирмански. Мой брат ей ответил, после чего оба засмеялись.

– С нас не берут денег. Это было угощение от хозяев.

– Спасибо, – сказала я.

– Эта женщина хочет тебя поблагодарить.

– За что?

– За возможность проявить доброту к тебе.

Я слишком устала, чтобы понимать здешнюю логику, а потому приветливо улыбнулась официантке, и мы ушли.

– Может, наймем повозку и съездим за твоими вещами? – предложил У Ба. – Представляю, до чего ты устала.

– Ничего, дойду пешком. Здесь недалеко, и рюкзак у меня совсем не тяжелый.

У Ба снова закашлял. Первый раз я услышала его кашель за столом: сухой, пронзительный.

– Ты простудился?

Он покачал головой и взял меня за руку. Мы пошли к отелю. Всякий раз, когда я ускоряла шаг, У Ба деликатно меня сдерживал.

Солнце отбрасывало длинные тени и вскоре скрылось за горами. Стало прохладнее.

У Ба остался в вестибюле, а я поднялась на второй этаж за рюкзаком. Не желая обижать владельца отеля, заплатила за две ночи.

Я собиралась нести рюкзак сама, однако У Ба, глухой к возражениям, взвалил его себе на спину и торопливо вышел из отеля.

Глава 9

Я умирала от желания увидеть преображенный дом брата. Посланных денег должно было хватить на капитальный ремонт жилища У Ба.

Узкая тропка, петляющая между банановых деревьев и деревьев папайи, вывела нас к реке. У Ба часто останавливался, чтобы успокоить дыхание, но наотрез отказывался отдать рюкзак. Я узнала деревянный мост. Миновав его, мы поднялись по крутому склону, прошли мимо ветхих хижин. Казалось, первый же сильный ветер подхватит их и унесет неведомо куда. Покосившиеся стены и крыши были сплетены из сухих пальмовых листьев, бамбуковых стеблей и трав. Во многих дворах топились земляные очаги, и в темнеющее вечернее небо поднимались столбы белого дыма. Завидев нас, галдящие ребятишки бросали игры и вовсю глазели на двоих взрослых.

Дом брата скрывался за живой изгородью из цветущих бугенвиллей, стебли которых дотягивались до самой калитки. В наступающих сумерках цветки казались красными огоньками. Мы не без труда преодолели заросли, которые У Ба гордо называл садом. Его дом стоял на пятифутовых сваях. Я увидела знакомые стены из черного тикового дерева, прохудившуюся жестяную крышу и маленькое крыльцо. Внизу безмятежно похрюкивала свинья. Все как в моей памяти.

Мы поднялись на крыльцо. На первый взгляд дом и внутри почти не изменился. То же коричневое кожаное кресло. Та же пара кушеток с истертой обивкой. Маленький кофейный столик, темный шкаф. Картина маслом, изображающая лондонский Тауэр. Новым был красный алтарь… На стене висели фотографии Ми Ми и нашего отца – Тина Вина. Кусочек его нью-йоркской жизни. Вернувшись домой, я послала У Ба этот снимок. Перед фотографиями лежали красные цветы гибискуса и горстка риса. Если я не ошибалась, раньше это место занимала статуя Будды. Я вспомнила нью-йоркскую квартиру. В какой из нераспакованных коробок лежала такая же фотография отца?

По периметру гостиной были расставлены пластмассовые ведра. Вряд ли они часть какого-то ритуала… Вспомнив о пчелах, я взглянула на шкаф, где они жили. Пусто.

– А где пчелы?

– Увы, они покинули мой дом и нашли себе новое пристанище. Где – не знаю, – ответил У Ба, снимая с плеч рюкзак. – (Я облегченно вздохнула.) – Их место заняли две змеи.

– Кто? – пролепетала я, застыв на месте.

– Две кобры.

– У Ба, нельзя так шутить.

– Мы неплохо уживались, – сказал он, удивленно глядя на меня.

– У Ба, тебе ли не знать, насколько опасны кобры. Они ядовиты! Один укус – и человек умирает.

– Кобры не причинили мне вреда, – спокойно возразил брат.

Он не понял моего испуга.

– Где они сейчас? – спросила я, борясь с желанием вскочить на кофейный столик.

– Не знаю.

– Что?! – Я была на грани истерики.

– Однажды они просто исчезли.

– Что значит «исчезли»? Когда ты видел их в последний раз? На прошлой неделе? Месяц назад? Когда?

У Ба вдруг расхохотался и несколько минут не мог успокоиться.

– Уже и не помню. Ты же знаешь: в моей жизни время не играет особой роли. Должно быть, уползли год назад. Или два.

– То есть сейчас их нет ни в доме, ни во дворе?

– Да. Я же сказал, что они исчезли. Куда – тоже не знаю.

Мне стало чуточку легче.

– И ты не боялся?

– Чего?

Брат вовсе не поддразнивал меня. Он действительно не понимал моего беспокойства. Я это видела по его глазам. По маленьким карим глазам, говорившим: «Не понимаю, чтó так взволновало сестренку».

– Чего? – переспросила я. – Они могли тебя укусить. Ты бы мог умереть.

Он долго молча смотрел на меня и добросовестно пытался понять.

– Нет, – сказал наконец У Ба. – Этого я не страшился.

Думаю, я ему завидовала.

– Спать ты, конечно же, будешь на моей кровати.

У Ба отодвинул выцветшую зеленую занавеску, открыв комнатку с деревянной полкой, ночным столиком и стулом. С потолка свешивалась лампочка без абажура. У Ба не преувеличивал: скачки напряжения давали о себе знать.

– Даже матрас есть, – с гордостью сообщил У Ба. – Моя величайшая роскошь. – Он задвинул занавеску. – Сделаю-ка я нам чая.

У Ба прошел на кухню, я – за ним. У кухонного шкафа не было дверок, на одной полке стояла пара эмалированных мисок и три тарелки. Нижние полки занимали нехитрые припасы: несколько яиц, заплесневевшие помидоры, чеснок, имбирь и картошка. В открытом очаге тлели угли. Над ними висел закопченный чайник. У Ба склонился над очагом, подбросил несколько лучинок и дождался, когда вспыхнет огонь. Никакой вытяжки, естественно, не было. Дым уходил в дыру, проделанную в крыше.

Куда я попала? Неужели я смогу жить в этой хижине на сваях? Выгребной туалет во дворе. Вместо водопровода – колодец. Никакого душа, даже холодного. Я лихорадочно изобретала причину, которая бы не обидела брата и позволила вернуться в отель «Кало».

Чай У Ба заварил просто в термосе, поставил его на поднос с парой кружек и тарелкой жареных подсолнечных семечек, и мы вернулись в гостиную.

Вечером в его доме было не теплее, чем на улице. Пришлось доставать из рюкзака теплый свитер. Нагнувшись, я случайно задела пластмассовое ведерко и нашла повод спросить:

– Зачем тебе они?

У Ба оглянулся, словно впервые заметил их.

– Ах ведерки… Видишь ли, дом старый, крыша в нескольких местах протекает. Но ты не волнуйся: в спальне не бывает протечек.

– А почему ты не сделал себе новую крышу?

– Это очень дорого. Знала бы ты, как взлетели цены на дерево…

У Ба собирался еще что-то сказать, но я его опередила:

– На те деньги, что я тебе посылала, ты бы мог построить новый дом.

Он склонил голову и задумчиво поглядел на меня:

– Ты права.

– И почему ты этого не сделал? На что пустил деньги?

Какое право я имела задавать подобные вопросы, да еще таким тоном? Мне стало невыразимо стыдно. Разве У Ба обязан отчитываться за каждый потраченный доллар? Высылая деньги, я о таком даже не думала. А теперь, получается, требовала отчета за подарок.

Надо же, какие залежи дерьма скрываются во мне!

– У Ба, прости мне эту бестактность. Мне нет дела, как и на что ты потратил деньги. Просто мне казалось…

Брат задумчиво наморщил лоб:

– Ты совершенно права, сестренка, задала здравый вопрос. Сейчас вспомню, на что я их потратил… Какую-то сумму дал владельцу чайного домика, чтобы он смог построить новое заведение. Потом у соседа тяжело заболела жена. Требовалась операция, а их делают только в Рангуне. Сын друга поехал учиться в Таунджи. Часть денег пошла на учебу юноше.

Я надеялась, что этим список расходов исчерпывается. Я и так сгорала со стыда.

– Да, вот еще. Несколько лет назад у нас выдался на редкость засушливый год, урожай был очень скудным. Соседские семьи голодали… Кажется, ничего не забыл. – У Ба молчал, вспоминая, потом хлопнул себя по лбу и радостно воскликнул: – Я и о себе позаботился! Сейчас покажу, что купил. Просто замечательная вещица.

Открыв книжный шкаф, У Ба вынул кассетный магнитофон:

– Вот, посмотри. Когда кто-то ездит в Рангун, я прошу привезти мне новых кассет.

У Ба включил магнитофон в сеть, поставил кассету и нажал на «Пуск». Его лицо застыло в ожидании чуда.

Послышались звуки духовых и струнных инструментов, рождавших классические мелодии.

– Иногда ко мне приходят соседи. Приводят родных и друзей, – торжественно сообщил У Ба. – Временами нас собирается так много, что мы едва помещаемся в этой комнате. Сидим и наслаждаемся музыкой – бывает, что и целый вечер.

Я вслушивалась в звуки, пытаясь понять, что же исполняет оркестр. В мелодии улавливалось что-то знакомое, но вот манера исполнения… Казалось, подвыпившие музыканты пытались играть Бетховена или Брамса, причем не на традиционных инструментах, а на китайской флейте, резкой и пронзительной. К этому добавлялся неописуемо рваный ритм.

– По-моему, у магнитофона что-то со скоростью.

– Неужели? – озадаченно спросил У Ба.

Я осторожно кивнула. Слушать подобное было настоящей пыткой.

– Ты действительно так думаешь?

Я снова кивнула.

У Ба немного подумал, потом сказал:

– Скорость не так уж важна. Мне эта музыка все равно кажется прекрасной. – Брат закрыл глаза, покачивая головой в такт скрипичному пассажу. – И потом, мне не с чем сравнивать, – не открывая глаз, добавил он. – В этом и состоит секрет счастливой жизни.

Он восхищался мелодией искренне и очень эмоционально. Приоткрыв глаза, он послал мне благодарный взгляд и снова погрузился в музыку. Постепенно и я перестала замечать дефекты скорости… Где-то на середине проникновенного скрипичного соло музыка вдруг оборвалась и вдобавок погас свет. В кромешной тьме я не различала даже силуэта брата. Зато стали доноситься звуки извне: жужжание насекомых, голоса соседей.

– Такое вот у нас электричество, – послышался из темноты голос У Ба. – В последние недели отключается постоянно.

Он встал. Вспыхнул огонек спички – У Ба зажег несколько свечей, расставил их по комнате. Помещение наполнилось мягким неярким светом.

– Иногда отключают на несколько минут, а бывает – до самого утра, – пояснил брат, подливая мне горячего чая.

Я взяла кружку, отхлебнула и вдруг почувствовала всю усталость от долгого пути из Нью-Йорка в Кало.

– Ну как, сестренка, звезды были к тебе благосклонны? – спросил У Ба, садясь рядом.

Да, конечно. Спасибо. У меня все прекрасно. Лучше не бывает. Не жалуюсь. Могло быть и хуже… Я перебрала варианты привычных ответов. Привычных для Нью-Йорка, но не для бирманского брата. Он спрашивал не из вежливости, и я не хотела обижать его отговорками.

– Хороший вопрос, – сказала я уклончиво.

– Глупый вопрос, – возразил У Ба. – Прости, что спросил не подумав. Зачастую мы лишь через много лет можем оценить, насколько звезды были или не были к нам благосклонны. Жизнь способна делать самые удивительные повороты. То, что поначалу нам видится неудачей, впоследствии оказывается редким везением, и наоборот. Согласна? Мне всего лишь хотелось узнать, как ты жила эти годы. Счастлива ли? Любима? Остальное – пустяки.

Я едва сдерживала слезы. Мне хотелось бы широко улыбнуться и ответить громким «да!». Но я не могла. Наверное, поэтому и стало грустно. А может, простые вопросы брата затронули слишком глубокие душевные пласты.

Любима ли я? Меня любит мать, хотя и по-своему. Любит ли меня мой американский брат, я не знала. Вряд ли.

Меня любит Эми.

Два человека, чья любовь ко мне так сильно разнится. Еще кто-то? У Ба спрашивал про Америку. Пожалуй, все.

Было ли этого достаточно? И для чего именно? Сколько человек должны нас любить, чтобы мы чувствовали себя счастливыми? Двое? Пятеро? Десять? Или всего один? Тот, кто дарует зрение и разгоняет страх. Кто наполняет смыслом наше существование.

Пожалуй, таких людей в моей жизни не было.

Когда начинается любовь? Когда она кончается?

У Ба внимательно смотрел на меня. Лишь однажды его взгляд скользнул по моей руке. По пальцу, где он, наверное, рассчитывал увидеть кольцо.

– Сэр Майкл – это длинная история. – Я вздохнула.

Не было у меня любви на всю жизнь. Лишь тоска по ней.

Брат почувствовал, как мне плохо.

– Прости за бестактный вопрос. Что это я сегодня, как кумушка на базаре? Ты едва успела переступить порог, а я уже лезу с расспросами, да еще с необдуманными. Как будто для нас не наступит завтра. Словно нам не принадлежит все время мира, чтобы вдоволь наговориться. Прими мои самые искренние извинения. Должно быть, это от волнения. И от радости, что снова вижу тебя. Конечно, это не извиняет моего поведения. Я лишь надеюсь на твое снисхождение. – У Ба приложил палец к губам. – Больше – ни одного бестактного вопроса.

Его старомодная манера извиняться на каждом шагу невольно меня рассмешила.

– Договорились, – сказала я. – А сейчас хорошо бы завалиться спать.

У Ба вскочил с кушетки:

– Ну вот! Еще одно упущение с моей стороны. Совсем забыл, какой тяжелый путь ты проделала. Немедленно тебе постелю.

Я сказала, что великолепно устроюсь на кушетке. У Ба сопротивлялся. Я шутя напомнила ему, что желание гостя – закон. Брат развел руками и больше не спорил. Он достал из шкафа теплое одеяло, подушку и фонарик. Последний предназначался на случай ночного визита в туалет. У Ба без конца спрашивал, будет ли мне удобно. Я отвечала, что очень устала и готова спать хоть на полу. У Ба нежно погладил меня по щеке и спустился вниз.

Я слышала, как плещется вода во дворе. Наверное, У Ба умывался на ночь. Мне было не до умываний.

Скрипнули ступени. У Ба, кашляя, поднялся, унес свечу к себе в спаленку, где вскоре потушил. Потом несколько раз скрипнула его кровать.

Кушетка оказалась удобнее, чем ожидалось. Я вспомнила, как прекрасно мне спалось на ней десять лет назад. Однако сегодня, невзирая на сильное утомление, заснуть я не могла.

Я думала об отце. Впервые за много лет мне захотелось, чтобы он сидел рядом, держал меня за руку и что-нибудь рассказывал негромким, убаюкивающим голосом. Как же я могла забыть про его любовь и не включить в список любящих меня? Не важно, что отца уже нет. Любовь тех, кто умер, не исчезает, и никто не может отнять ее у нас.

Мысль оказалась как нельзя кстати, мне стало легче, но сон не шел. Я чувствовала, что незримая спутница скоро снова заговорит. Прошло еще несколько минут… Только стрекот сверчков. Может, все-таки не появится?.. Появилась!

Умоляю, немедленно уезжай отсюда.

Она молчала всю дорогу, с самого моего отъезда. Я знала, чего она хочет. Еще в Нью-Йорке она усиленно отговаривала меня от путешествия.

– Я только что приехала и возвращаться не собираюсь.

Не упрямься. Уезжай. Немедленно. Пока не стало слишком поздно.

– Зачем мне это?

Мне знакомы здешние места. Тебя ждут ужасные несчастья.

– Какие же?

Они придут и схватят тебя.

– Глупости.

Это ты так думаешь. Ты их не знаешь.

– Кого?

Черных сапог. Они приходят и днем и ночью. Могут явиться, когда захотят. И увести с собой, кого пожелают.

– Только не меня.

И тебя тоже.

– Брат меня защитит.

От них никто не защитит.

– Я – иностранка.

Их это не волнует. Если им надо, они забирают стариков, женщин, детей.

– И что делают с теми, кого забрали?

Ты услышишь разные истории. Только тех, кто их тебе расскажет, мало. Вернувшиеся изменились.

– Они забирали и тебя?

Не меня.

– Тогда кого?

Моего сына. Это гораздо хуже. Те, кто остались, тоже изменились.

– И где же, по-твоему, я встречу эти черные сапоги?

Они сами тебя найдут. Когда они явятся, не смотри им в глаза. И на их сапоги не гляди.

– Почему?

У сапог магическая сила. Там отражается все зло и вся жестокость, на какую мы способны.

– «Мы» – это кто? – спросила я.

Люди. В мире, отражение которого ты увидишь в их сапогах, нет ни любви, ни прощения. Только страх и ненависть. Нам не выдержать такого. Они делают нас другими. Ни в коем случае не смотри на их сапоги.

Никогда еще она не говорила так много о себе. Я терпеливо ждала, не расскажет ли еще что-нибудь.

– Кто ты? Откуда родом?

Молчание.

Всегда один и тот же трюк. Как только я пыталась узнать о ее происхождении и жизни, она умолкала. Кто же ты такая? Как тебя звать? Где родилась и жила? Я не раз спрашивала ее, но не получала даже туманных ответов. И все-таки кое-что я сегодня выяснила. Ей знаком Кало. У нее был сын, которого забрали «черные сапоги». Кто же они?

Не говори ему обо мне. Ни слова.

– Кому?

Брату.

– Ты его знаешь?

Молчание.

– Наоборот, я собираюсь все ему рассказать. Затем сюда и приехала. Он поможет тебя найти.

Меня невозможно отыскать. Я мертва.

– Тогда узнать, кем ты была, и причину твоей смерти.

Я запрещаю.

– Почему?

От ваших поисков станет хуже.

– Но почему? Объясни!

Не могу. Это должно остаться тайной. Навсегда.

– Ты решила меня испугать? Не получится.

Нет. Я хочу предостеречь. Ни в коем случае не ищи моих следов. Ты завтра же должна вернуться в Нью-Йорк.

– Тогда сама расскажи про свою смерть.

Никогда.

– Тебя кто-то убил?

Молчание.

– Это сделали черные сапоги? Они тебя убили?

Молчание.

– Произошел несчастный случай? Может, ты была стара и болела? Или покончила с собой?

Упрямое молчание.

– Я все равно узнаю.

Ответа я не ждала.

Постепенно сон сморил меня.

Я проснулась среди ночи от монотонной игры скрипки – концерт Бетховена. Даже в полусне я узнала знакомую музыку.

В дом вернулось электричество.

Потом я услышала кашель и скрип кровати. У Ба перевернулся на другой бок. Музыка ничуть не мешала ему спать.

Глава 10

Меня разбудили непривычные звуки. Щебетание птиц, похрюкивание свиньи, кукареканье петухов, крики детей. Через несколько секунд я вспомнила, что нахожусь далеко от Нью-Йорка. Должно быть, спала я долго. Вовсю светило солнце, а мой желудок урчал от голода.

Внизу подметали двор. Я встала и подошла к окну без стекол – чистоту наводил не кто иной, как У Ба. Увидев меня, он немедленно отложил метлу и поспешил в дом:

– Доброе утро. Хорошо спала?

Я сонно кивнула.

– Должно быть, проголодалась?

Я кивнула снова.

– Мигом приготовлю завтрак. Ду́ша у меня, как ты знаешь, нет, но можешь умыться во дворе, у колодца.

У Ба подал мне лоунджи и старое полотенце, после чего ушел на кухню. Я разделась, закутавшись в материю от колен до подмышек, и спустилась во двор. В роли колодца выступал бетонный резервуар, в который по тонкой трубе стекала вода. Труба была протянута от соседей, через живую изгородь. Возле резервуара я нашла два красных пластмассовых ведра и белый эмалированный таз. Наполнив его, облилась с головой. Вода оказалась холодной как лед, что никак не вязалось с теплым утром. После третьего таза мне даже понравилось, а после пятого я получила истинное удовольствие от «душа по-бирмански».

В доме пахло завтраком. От кружек с горячей водой поднимался пар. Рядом лежал пакет растворимого кофе, кубики сахара и сгущенное молоко. У Ба приготовил яичницу с помидорами и перцем. На другой тарелке меня ждали ломтики поджаренного белого хлеба, покрытые аппетитно тающими кусочками сливочного масла.

– Какое чудо. Спасибо, У Ба. Ты такой заботливый брат. Откуда у тебя сливочное масло?

У Ба довольно улыбнулся:

– Утром сходил к другу. Он работает в отеле.

Мы сели. Яичница была объедение. Даже кофе оказался приличным. Я умяла ломтик поджаренного хлеба, взялась за второй и только сейчас заметила, что У Ба ничего не ест.

– Подожду, пока ты закончишь.

– Зачем?

– У нас не принято есть с гостями. Полагается ждать, пока они не насытятся. Таков наш обычай. А в Штатах по-другому?

Я засмеялась:

– У нас бы это считалось очень невежливым. За столом едят все. И потом, я же не гостья, а близкая родственница.

Похоже, я убедила его. У Ба улыбнулся, деликатно положил себе порцию яичницы и взял ломтик хлеба.

Теперь мы ели вместе. Молча. Тишина ничуть не тяготила брата, а вот я к ней не привыкла.

– А как ты жил эти годы? – спросила я, когда безмолвие сделалось невыносимым.

У Ба задумался. Видимо, он считал, что должен дать мне обстоятельный ответ. Я уже начинала жалеть, что спросила.

– Я жил… хорошо, – наконец ответил брат.

– Хорошо?

– Да. Будда говорил: «Здоровье – величайший дар, удовлетворенность – величайшее богатство, верность – лучший способ общения с окружающими». Я здоров и доволен. Моя вера непоколебима. И, как видишь, – он обвел рукой гостиную, – у меня полный достаток. Разве есть причины для недовольства?

Я тоже оглядела жилище:

– Знаешь, я бы добавила еще кое-что.

Сказано это было, скорее, в шутку, но У Ба воспринял слова всерьез и даже удивился:

– И что же?

– Например, душ. Водонагреватель. Электрическую плитку или газовую плиту с баллонами.

– Ты права. Эти вещи сделали бы жизнь удобнее. Но так ли они мне необходимы? – Левой рукой У Ба почесал затылок справа. Знакомый жест. Так делал отец, когда задумывался. – Сомневаюсь, – сказал У Ба, закрывая тему бытовых удобств. Он снова закашлялся.

– Ты давно простужен?

– Наверное, недели две. Может, и дольше. Не знаю.

– А температура повышалась?

– Нет.

– Из носу текло? В горле першило?

– Нет.

– Что-нибудь болело?

– Ничего.

Мне вспомнилась Карен – женщина чуть старше меня, единственная дама среди ассоциированных партнеров фирмы «Саймон и Кунс». Несколько недель подряд она не переставая кашляла. Кашель был сухой, надрывный, очень похожий на тот, что у У Ба. При этом не было никаких симптомов простуды, гриппа или ангины. Решив, что у нее обыкновенная аллергия, Карен не пошла к врачу, а когда все же обратилась, рентгенолог обнаружил затемнение в легком и заподозрил рак. Через полгода она умерла.

– Ты показывался доктору?

У Ба покачал головой и улыбнулся:

– Такие состояния приходят и уходят.

– И все равно обследование не помешает. Для большей уверенности.

– Боюсь, это будет напрасной тратой времени. Его у меня предостаточно, но все равно не люблю зря транжирить. В нашей больнице нет специалиста по сухому кашлю. Это даже не больница, а фельдшерский пункт, где оказывают лишь первую помощь. Есть еще армейский госпиталь, но туда принимают только военных. Ты не волнуйся, ничего серьезного у меня нет. Через несколько дней все пройдет. Лучше скажи, могу ли я тебе помочь?

– Почему ты думаешь, что мне нужна помощь?

– Увидел по твоим глазам. По твоей улыбке. Услышал в голосе. Наш отец наверняка сказал бы, что услышал по биению твоего сердца.

Я молча кивнула.

Вспомнила все, о чем невидимая женщина рассказала ночью. Вдруг она была права? Что, если поиски истины действительно опасны? Может, обстоятельства ее жизни и смерти таковы, что их нельзя раскрывать. Кто защитит меня, если запахнет жареным? Уж ясно, что не У Ба. Американское посольство далеко, в Рангуне. К тому же я не знала ни одного их номера. Тогда зачем ехала сюда с другого континента? Чтобы поддаться чужим страхам? Нет, я должна узнать о женщине, чья душа поселилась во мне и чей голос не оставляет меня в покое.

– Ты прав. Мне действительно нужна помощь.

Я на одном дыхании рассказала У Ба все. Он на одном дыхании меня выслушал.

Брат наморщил лоб, поскреб затылок и закрыл глаза. Его худощавое тело утонуло в кожаном кресле. Я смотрела на его морщинистые щеки, на глубоко посаженные глаза. На худые руки, обманчиво слабые, но способные нести тяжелый груз. Сейчас они безвольно свешивались с подлокотников кресла. У Ба выглядел тщедушным стариком. Чем он мне поможет, кроме слов сочувствия?

– Думаю, я смогу помочь, – вдруг сказал он, глядя без тени улыбки.

– Ты знаешь, чей это голос? – удивилась я.

– Нет.

– Тогда, может, тебе известно, что это за «черные сапоги»?

У Ба задумался, потом очень медленно, не сводя с меня глаз, покачал головой.

Возможно, он чего-то не хотел мне говорить.

– Но я знаю, откуда начнутся наши поиски.

Часть вторая

Глава 1

У Ба куда-то меня вел. Брат целиком погрузился в раздумья, утратив былую легкость походки, однако двигался очень быстро. Настолько, что со стороны могло показаться, будто за ним гонятся. С ним часто здоровались, У Ба рассеянно кивал. На мои вопросы отвечал с предельной неохотой, и я перестала спрашивать.

Мы миновали вчерашнее чайное заведение, прошли мимо мусульманской мечети и буддистского монастыря, в котором наш отец когда-то был послушником. У раскидистого баньяна свернули влево и шли по грунтовой дороге, пока та не сменилась исхоженной тропой. Эта тропа привела нас на вершину холма, а затем и на другой конец города.

У Ба остановился у полусгнившей садовой калитки, едва различимой в буйных зарослях. Брат раздвинул ветви, и мы очутились во дворе, где росли ореховые и банановые деревья, папайя и несколько пальм. Тут же на бамбуковых сваях (высотой не более трех футов) стояла маленькая хижина. Как и у многих «соседок», ее стены были сплетены из сухой травы. Ступени вели на крылечко, где под солнцем сохли красная лоунджи и белая блузка.

У Ба произнес имя. Мы ждали, но из домика никто не выходил. Тогда брат позвал снова.

Хозяйку звали Кхин Кхин. Я бы не решилась определять ее возраст. Ей могло быть лет пятьдесят, а могло – и все восемьдесят. Она смотрела на нас узкими глазками, лоб и щеки были изрезаны морщинами, шрам делил подбородок на две неравные части.

Вся жизнь этой женщины была написана на лице.

Ее волосы скрывала ярко-розовая косынка. В руках Кхин Кхин держала дымящуюся сигару.

Зачем брат привел меня сюда? Какая связь между судьбой этой женщины и моей?

Кхин Кхин тепло поздоровалась с У Ба и радушным жестом пригласила нас войти. В хижине была всего одна комната. В углу дремала стопка аккуратно свернутых одеял и одежды. Над ними возвышался небольшой алтарь с фигуркой лежащего Будды, горсткой риса и вазой, где стоял увядший цветок. Напротив располагался очаг с тлеющими древесными углями, над которыми кипел чайник. Мы уселись на соломенную циновку. Кхин Кхин достала три чашки и налила нам чая из термоса. Наверное, она задавала себе схожий вопрос: зачем У Ба привел к ней иностранку?

Мой брат начал рассказывать. Скорее всего, мою историю. На бирманском она звучала удивительно певуче. Мы с Кхин Кхин внимательно слушали, но она все понимала, а я могла лишь наслаждаться мелодией речи. В словах У Ба я улавливала страстную, точно выверенную мольбу. Иногда его голос звучал настойчиво и даже требовательно, но в следующую секунду снова делался просящим. Я даже отмечала нотки ликования, хотя не понимала, чему тут радоваться.

Иногда Кхин Кхин недоверчиво мотала головой, не забывая затягиваться сигарой. Она что-то говорила У Ба, улыбалась и с изумлением поглядывала на меня. Когда У Ба закончил рассказ, Кхин Кхин важно покивала и вдруг засмеялась.

Ее реакция не обескуражила моего брата. Он, словно музыкант, исполнил первую часть (допустим, это было адажио) и перешел к основной. Теперь говорил тише и спокойнее, порой переходя на шепот. Их с Кхин Кхин взгляды часто встречались, и никто не торопился отвернуться первым.

Затем Кхин Кхин погрузилась в размышления, ее сигара догорела и погасла. Женщина долго и пристально смотрела на меня, потягивая чай. Сделав несколько глотков, она взглянула на У Ба, затем – в мою сторону и кивнула.

Брат наклонился ко мне.

– Кхин Кхин готова рассказать нам об умершей сестре, – тихо сказал он по-английски. – Я буду переводить.

– Но с чего ты решил, что ее сестра имеет отношение к голосу внутри меня?

– Когда услышишь историю, сама поймешь.

Глава 2

Жена крестьянина. Маленькая женщина с большим сердцем, в котором почти не осталось места. Однако сердце было ее единственным богатством.

Два юноши и их мать. Крепкая любовь, не принесшая никому из троих счастья. Но любовь была их единственным богатством.

Наверное, история эта началась гораздо раньше. Скорее всего, в неделю, когда Ну Ну впервые столкнулась со смертью. Ее отец проснулся с жуткой головной болью, все тело горело, как в лихорадке. Незадолго до этого у него был легкий понос. Местный знахарь дал травы, из которых мать Ну Ну готовила вонючий отвар. Снадобье действия не возымело. Не помогли и нагретые в очаге камни. Ими мать Ну Ну обкладывала живот мужа. Бесполезной оказалась и настойка, которую женщина неутомимо втирала супругу в ступни и икры.

Жар только усиливался. Ни пища, ни вода не держались в слабеющем теле отца. Вместе с коричневой жижей из него уходила жизнь. Когда понос прекратился, не стало и папы.

Второй раз Ну Ну столкнулась со смертью всего через две недели, когда от такого же расстройства желудка умерла мать.

Соседи рассказывали, что девочка три дня и три ночи просидела, держа ее за руку. Все это время она молчала. Когда соседи пришли, чтобы вынести тело матери из хижины, Ну Ну показалась им каменной статуей. Худенькая, застывшая, с широко открытыми глазами и отсутствующим взглядом. Она не сразу пошла за взрослыми на кладбище, а возле могилы стояла, не уронив ни слезинки.

Обо всем этом Ну Ну знала по чужим рассказам, ее воспоминания о двух смертях почти стерлись. Она помнила, что вокруг становилось все тише и тише, угасал огонь в очаге. С тех пор ей было тяжело смотреть на умирающее пламя.

Еще девочка помнила теплую руку, которая постепенно холодела.

Ей было всего два года.

Братья и сестры отца не хотели брать Ну Ну в свои семьи. Считалось, что дитя, осиротевшее в раннем детстве, несет в себе плохую карму. Более того, такой ребенок – предвестник несчастий для тех, кто его приютит. И потом, в каждой семье хватало своих голодных ртов.

Ее взял к себе дядя, брат матери. Он был молод, жил в той же деревне, женился совсем недавно и еще не успел обзавестись собственными чадами. Дядя был усердным работником и умелым крестьянином, у него всегда хорошо росли овощи. А еще он отличался на редкость невозмутимым характером и беспредельным терпением.

Ну Ну с ранних лет удивлялась дядиной выдержке. Как можно оставаться спокойным, когда крысы вновь разорили семейные запасы риса? А с чего улыбаться, когда небеса запаздывали с дождем, земля трескалась от зноя и засуха грозила погубить урожай?

Или взять его жену, вошедшую в азарт и проигравшую далеко не лишние в семейном бюджете деньги. На празднестве в честь дня пагоды[3], среди прочих развлечений, устроили лотерею. Тетка Ну Ну упорно ставила на слона, но выпадали мышь, тигр и обезьяна. Когда же она проиграла последний кьят, слон выпал три раза подряд. Другой муж не только бы рассердился, но и поколотил жену-мотовку. А этот лишь пожал плечами, словно денег у него было как песка во дворе.

Дядина безмятежность была немыслимой для Ну Ну, и она решила, что у того было счастливое детство. Казалось, что ее собственная душа уже очень старая, успевшая многое узнать о жизни и смерти. О том, как быстро холодеет любимая рука в твоей ладони.

Настроение самой Ну Ну менялось, как погода в сезон дождей. То она беспричинно упрямилась, то становилась покладистой и сама не понимала, с чего вдруг ее охватывает беспокойство и страх.

Дети часто то смеются, то плачут, однако Ну Ну и здесь превосходила сверстников. О ее горестях и радостях знали не только в дядиной семье, но и в окрестных домах. Перевернув миску с рисом, Ну Ну горько рыдала. Услышав от соседских детей какую-нибудь глупость, ложное суждение или просто обидное слово, она могла думать о нем несколько дней. Перепады настроения сказывались и на ее теле. От малейшего волнения руки и ноги покрывались красными пятнами, такие же пятна часто высыпали на животе и груди. Они жглись и чесались, словно Ну Ну искусали все комары, обитающие в провинции Шан. Старшие велели ей не трогать пятна, но она не могла удержаться и расчесывала их даже во сне, а утром смывала кровь. Местные знахари лишь головами качали. Ну Ну не помогали ни припарки, ни заклинания. Через какое-то время пятна исчезали сами собой.

Бывало, она играла с детьми в лесу, и вдруг на нее накатывала мощная волна печали, совершенно беспричинной. На ближайшие несколько часов портилось настроение. Грустила она гораздо чаще, чем радовалась, до слез ее могла довести любая мелочь, например мертвая бабочка на обочине дороги. В такие моменты Ну Ну больше всего хотелось остаться одной, лечь на тонкий соломенный матрас, закрыть глаза и ни с кем не разговаривать. Только бы ее не трогали, никуда не звали и ни о чем не просили.

На следующее утро ее душевный небосклон столь же быстро очищался от туч, давая дорогу солнцу.

Иногда ее охватывало беззаботное веселье, и Ну Ну с радостью бралась за самую тяжелую работу, неутомимо полола огород и таскала воду в большом ведре.

Даже ее невозмутимый, терпеливый дядя порой называл Ну Ну мятущейся душой. Однажды она спросила о значении этих слов, дядя подумал и сказал без тени улыбки:

– Мается твоя душа чем-то. А чем – сам не знаю.

Может, поэтому в дядиной семье она всегда чувствовала себя не на своем месте? Нет, ее не притесняли, не говорили, что мешает. Просто Ну Ну ощущала себя… иной. Жила среди близких людей, но они не были ей родными.

Ну Ну часто не спалось. Закрыв глаза, она лежала, прислушиваясь к уютному потрескиванию дров в очаге и приглушенным голосам дяди и тетки. Потом они засыпали, и до нее доносилось их ровное дыхание. Ну Ну знала: ее любят. О ней заботились и никогда не требовали больше того, на что она способна. Ее никогда не ругали, не кричали, дядя и тетка давно заменили ей отца и мать.

И тем не менее…

Ну Ну постоянно ощущала невидимую стену, разделявшую ее с ними.

Время от времени ей снился сон. В нем Ну Ну видела себя девушкой у реки. Она знала, что на другом берегу ее ждут родители. Настоящие. Здесь ей было страшно и одиноко и очень хотелось поскорее переплыть реку. Но она боялась, что не справится с течением. Еще ужаснее были притаившиеся в воде крокодилы. Ну Ну бегала по берегу, настойчиво ища брод. Она звала родителей, махала им, но те не обращали внимания. Потом и вовсе поворачивались к реке спиной, собираясь уйти. И тогда Ну Ну, позабыв все страхи, прыгала в воду и сразу же чувствовала, как неведомая злая сила тянет ее на дно. Ну Ну сопротивлялась и гребла дальше. Она сможет, она умеет. Дядя научил ее плавать саженками, раздвигая волны сильными взмахами рук. Где-то на середине реки появлялись крокодилы. Ну Ну плыла все быстрее, но хищные твари не отставали. Еще пять взмахов – и она будет в безопасности. Четыре. Три… Аллигатор разевал пасть, готовясь проглотить ее. Ну Ну просыпалась в поту, охваченная страхом.

Ну Ну только раз рассказала дяде и тетке этот сон. Они подняли ее на смех: «Глупая девчонка! В реках провинции Шан давно нет крокодилов». Больше она никому не говорила про кошмар, хотя он продолжал ей сниться и одно время донимал ее так часто, что она боялась спать.

Дядина семья не стала ей ближе и после появления двоюродных братьев и сестры. Все они унаследовали спокойный характер родителей.

Пять безмятежных душ и одна мятущаяся. С красными пятнами.

Возможно, поэтому Ну Ну с ранних лет мечтала о собственной семье. Она не хотела жить в каменном доме с прочной крышей. Ее не прельщала жизнь в столице провинции. Единственным желанием Ну Ну было найти мужа и родить ребенка. Ее ребенка. Девять месяцев она будет носить его во чреве. Потом выпустит в мир, будет его кормить и оберегать. Ребенок и после рождения останется ее частью. Родственной душой.

Глава 3

Впервые к Ну Ну посватались в семнадцать лет. Из девочки она превратилась в красивую девушку, парням на заглядение. Их внимание ощущалось везде: на рынке, в родной деревне и в соседних. Ну Ну видела, как застенчиво, но с желанием смотрели на нее местные ребята, работавшие на полях. Она была высокой и худощавой, однако не стеснялась своего роста и всегда ходила прямо, даже когда несла на голове тяжелый груз. Мужчины разных возрастов любовались ее высоким лбом, полными алыми губами и большими ярко-карими глазами.

Она долго думала, как ответить парню, попросившему ее руки. Был он учтивым и скромным, с удивительно красивыми и грустными глазами. Ну Ну знала его с детства. Они вместе росли и давно симпатизировали друг другу. Парень был на полголовы ниже ее. Его левая нога была короче правой, и потому он слегка прихрамывал. Как и Ну Ну, он любил одиночество. Когда в сумерках ребята возвращались с поля, он всегда сильно отставал. Его редко звали играть в футбол, но юноша не отчаивался, он сидел у края поля и терпеливо ждал, не надоест ли кому-то из игроков гонять мяч. Возможно, тогда ему позволят заменить выбывшего.

Только ему Ну Ну могла рассказать о невидимых стенах. О внезапной темноте. О мертвых бабочках на обочинах дорог. О страхе перед умирающим огнем.

Судя по тому, как парень смотрел на нее, как слушал ее рассказы и задавал вопросы, он ничего не знал о мятущихся душах. И о теплых руках, которые медленно холодеют.

Но очень многое юноша понимал с полуслова. Например, что они похожи, и это было здорово. Обменявшись взглядами, они почти безошибочно угадывали настроение друг друга.

Когда он сделал Ну Ну предложение, она заплакала. Чувствовала: если сейчас отказать, у бедолаги никогда уже не хватит мужества посвататься к другой женщине. Ну Ну попросила время на раздумья до утра. Ночь она провела без сна, сидя возле огня и пытаясь успокоить сердце.

Рядом спали пять безмятежных душ, и ни у кого из них она не могла спросить совета.

Когда стало светать и на деревьях защебетали птицы, Ну Ну приняла решение.

У любви много врагов. Жалость – один из них.

Этот парень был для Ну Ну другом. Лучшего она бы никогда не нашла. Но друг не возлюбленный.

Отказала она и второму жениху. Им оказался сын самого богатого в провинции торговца рисом. Он приехал, услышав о красоте Ну Ну. Юноша был приятной внешности, а его манеры весьма впечатлили дядю и тетку. Сама же Ну Ну, перебросившись с поклонником несколькими фразами, почувствовала, что ему непонятна ни беспричинная грусть, ни беспричинная радость. Как может вырасти любовь там, где ей негде пустить корни?

На такого, как Маунг Сейн, она могла вообще не обратить внимания.

Нельзя сказать, что он был неприметным. Наоборот: к его роду, скорее всего, примешалась английская кровь. Как еще объяснить светлую, почти белую кожу и атлетическое телосложение? Маунг Сейн был широкоплечим, необычайно мускулистым, а в громадных ладонях почти целиком умещалась голова Ну Ну.

Обычно Ну Ну замечала высоких мужчин, однако в тот день ее занимали другие мысли. У ее двоюродной сестры Кхин Кхин вдруг поднялась температура. Девочка с трудом дошла до рынка и сейчас дремала под зонтом. Ну Ну аккуратно разложила для продажи овощи и коренья, усердно выращенные дядей: помидоры, баклажаны, имбирь, цветную капусту и картофель. День был жарким. Ну Ну то и дело смачивала в тепловатой воде тряпку, отжимала и прикладывала ко лбу Кхин Кхин. Потом девочка заснула. Воспользовавшись паузой, Ну Ну решила отнести заказ – несколько фунтов помидоров – в близлежащий ресторанчик. Она шла очень быстро. Корзинка на голове мешала смотреть под ноги, – неудивительно, что Ну Ну споткнулась. А корзинка словно этого и ждала – тут же слетела с головы. Помидоры покатились в разные стороны: через дорогу, в траву и под кусты. Ну Ну ползала на четвереньках, собирая беглецов. Когда она уложила последний помидор и подняла глаза, то увидела застенчиво улыбающегося молодого человека. Взглянув на нее, он тут же опустил взгляд.

Такую улыбку не забудешь. Теплая, искренняя и спокойная. Казалось, он понимал, что не каждая печаль должна иметь причину.

Мысли Ну Ну были целиком заняты заболевшей сестрой, ей бы поблагодарить незнакомца и продолжить путь к ресторану… Однако Ну Ну очень внимательно относилась к знакам из окружающего мира. А в минувшие дни она встречала очень примечательные.

Многие люди ошибочно считали реальным только то, что воспринимали их органы чувств. Ну Ну так не думала. Она верила в силы, недоступные человеческому знанию. Эти силы влияли на людей и иногда посылали им сигналы. Нужно лишь наблюдать и истолковывать. В сумерках Ну Ну пристально вглядывалась в силуэты банановых деревьев и деревьев папайи. Она следила за струйками дыма, поднимавшегося от очага. Особо внимательно наблюдала за облаками, могла часами смотреть на небо, разглядывая очертания белых тучек. Ее восхищала их вечная изменчивость. Облачные картины жили считаные минуты. Потом невидимая рука смахивала их с небосклона, освобождая место для других, не менее причудливых.

Ну Ну грустно вздыхала, когда кто-то пытался объяснить ей, что по облакам можно узнать, хорошая будет погода или же ждать ненастья. Ее глаза видели совсем другое: обезьян и тигров, хищно оскаленные пасти, разбитые сердца и печальные лица.

За минувший месяц она разглядела несколько облачных слонов – символов энергии и силы. А несколько дней назад облако над ее головой вдруг превратилось в птицу. Кажется, это была сова – предвестник везения. Совы всегда приносят удачу на крыльях. Значит, кто-то спешит к ней издалека либо где-то произошло событие, которое повлияет на ее жизнь.

Вчера, работая на поле, она подцепила мотыгой необычный камень величиной с кулак. Ну Ну вертела диковинку и видела в ней то воронку, то ступу. Приложив чуточку фантазии, разглядела даже сердце. Какой же знак послали ей невидимые силы?

Сегодня, встретив Маунга Сейна, она получила ответ.

Молодой человек сообщил, что приехал издалека и пробудет здесь несколько месяцев, помогая дяде расчищать поле.

Ну Ну рассказала ему о заболевшей сестре и спросила, не согласится ли он отнести в ресторан эту корзинку, а потом вернуться на базар и отдать ей деньги. Она объяснила, в каком месте ее искать.

Маунг Сейн молча взвалил корзину на плечо и понес.

Когда он вернулся, Ну Ну обратила внимание на его громадные ладони. Молодой человек протянул ей деньги и спросил, не нужна ли еще какая-нибудь помощь. Ну Ну, не задумываясь, ответила, что нужна. Ее сестра не сможет идти сама. Если через пару часов он согласится донести девочку до дома, Ну Ну будет очень ему признательна.

Маунг Сейн снова согласился и попросил разрешения обождать здесь же, рядом с Ну Ну. Удивляясь себе, она кивнула.

Юноша забрался под зонт и сел в ногах спящей Кхин Кхин. Голова девочки покоилась на коленях Ну Ну.

Он вызвался принести свежей воды, Ну Ну вежливо отказалась, объяснив, что на такой жаре вода опять согреется. На самом деле ей не хотелось, чтобы он уходил.

Мимо бродили люди. Глядя на мускулистого юношу рядом с Ну Ну, они понимающе улыбались. Тем не менее торговля шла неплохо, помидоров, баклажанов и имбиря становилось все меньше. Едва ли не каждый покупатель с ног до головы оглядывал незнакомца.

Маунг Сейн не замечал пристального интереса людей. Сидел прямо, словно в медитации, глядя в землю, и до сих пор удивлялся себе. Обычно он робел от одного присутствия девушек. При всяких неловких ситуациях выскакивал из хижины или убегал со двора. И вдруг набрался дерзости и попросил у красавицы разрешения посидеть рядом. Он понятия не имел, откуда взялась смелость. Казалось, до этого дня она тайно жила в нем и искала подходящего случая, чтобы проявиться. Юноша ведь и сам не знал, на что способен.

Время от времени Ну Ну о чем-то спрашивала. Маунг Сейн отвечал учтиво, но настолько тихо, что был вынужден дважды повторять каждую фразу.

Маунг Сейн оказался на редкость молчаливым человеком. В последующие дни все слова, сказанные им, можно было пересчитать по пальцам. Дело не в косноязычии, дурном настроении и, уж конечно, не в потере интереса к Ну Ну. Маунг Сейн считал, что действия объясняют мир лучше слов.

И он очень ценил тишину.

Отроческие годы он провел послушником в монастыре. Монахи научили его не придавать излишнего значения нынешней жизни. Ведь она не первая и не последняя. Нужно стойко переносить все несчастья, не озлобляться на людскую несправедливость, и тогда в следующей жизни воздастся сторицей. Возможно, и не в следующей, а через одну. Замыслы высших сил скрыты от людей.

Те же монахи научили Маунга Сейна дружелюбному отношению к окружающим и готовности помогать. Они говорили, что это не долг перед другими. Это долг перед самим собой.

Две заповеди, которыми Маунг Сейн старался руководствоваться в своей жизни. Остальное приложится, а то, что не приложится, ему попросту не нужно.

Маунг Сейн пытался найти хоть какую-то тему, интересную девушке, сидящей рядом.

Рассказать о своей работе лесоруба? Едва ли Ну Ну будет любопытно про это слушать. Тогда о чем? О своем дяде, от которого соседская дочь недавно родила ребенка? Она и дяде-то годилась в дочери, была на тридцать лет моложе. Нет, это похоже на сплетню. Не ему судить о дядиной жизни. К тому же такими разговорами Маунг Сейн рисковал испортить впечатление о себе.

Тогда о чем же рассказать этой удивительной красавице? О себе? О семье, где Смерть была частой гостьей? Молчаливой гостьей, которой не задавали вопросов и которая забирала всех, кого пожелает. Младшему брату она явилась в облике змеи. Четырехлетний малыш простодушно потянулся к прутику, торчащему из кустов. Ребенок и не подозревал, насколько коварен и опасен окружающий мир.

Старшего брата Смерть сбросила с эвкалипта. Восьмилетний мальчишка решил забраться на самый верх – хотел взглянуть на мир с высоты. Падал он камнем, и спасти его могли бы только крылья.

С такой девушкой, как Ну Ну, лучше говорить о Счастье. Этот гость тоже забредал к Маунгу Сейну, но реже, чем Смерть. Счастье обладало странной способностью внезапно исчезать и требовало особого присмотра за собой.

Оно принимало различные обличья. Сегодня замаскировалось под помидор, выкатившийся на дорогу. Маунг Сейн огляделся и увидел девушку, которая торопливо собирала в корзинку рассыпанные овощи. А ведь мог бы пройти мимо, думая о своем и не обманываясь трюками Счастья.

Чем дольше раздумывал Маунг Сейн о подходящей теме для разговора с Ну Ну, тем отчетливее понимал, что вообще не хочет ни о чем говорить. Достаточно сидеть рядом, поглядывать на нее и ловить на себе ее взгляды.

Ну Ну тоже наслаждалась молчанием, хотя ей стоило немалых усилий сдерживать любопытство. Нужно немного потерпеть. Придет время, и она все узнает.

В те мгновения, когда ее глаза встречались с глазами Маунга Сейна, она чувствовала: этот парень не удивится слезам, пролитым по мертвой бабочке, и не даст огню в очаге погаснуть.

Рынок закрывался. Ну Ну сложила оставшиеся овощи в корзину, которая все равно была тяжелой. Она спросила, не поможет ли Маунг Сейн поставить корзину ей на голову. Взявшись за ручку, он сказал, что Ну Ну ни в коем случае нельзя носить такие тяжести. Чувствовалось, парень сделает два или даже три похода на рынок, но не позволит ей напрягаться. За этими словами угадывалось еще очень многое, о чем Ну Ну не торопилась думать.

Решение нашлось! Маунг Сейн посадил себе на плечо Кхин Кхин, та не возражала. А корзину они с Ну Ну понесли вдвоем.

Прощаясь, Маунг Сейн попросил разрешения навестить ее завтра.

В ту ночь Ну Ну долго не могла заснуть, вспоминала камень, найденный на поле. Теперь она знала, на что тот был похож.

Глава 4

Ну Ну лежала рядом со спящим мужем и слушала дождь. Он был вовсе не монотонным. Толстые банановые листья издавали громкие сочные звуки. Листики бамбука звучали нежно, как колокольчики. Булькали лужи во дворе. Крыша старой хижины принимала дождевые струи с глухим шелестом, торопясь переправить их вниз, в сточные канавы и ручейки. Циновки из сухой травы и пальмовых листьев, покрывавшие дом, протекали в нескольких местах. Самым отвратительным был стук капель, падающих на половицы. Полы и так прогнили, а денег на починку нет. И в ближайший год вряд ли появятся.

У соседей крыша была жестяная, и дождь по ней стучал громко и яростно. Ну Ну подумала, что в доме с жестяной крышей невозможно спать, какой бы надежной она ни была.

Ливень начался еще вчера днем. Ничего удивительного, сезон дождей. Они идут один за другим, с редкими передышками. Воздух пропитывается влагой и становится тяжелым. Земля разбухает от воды, но солнце, едва появившись, безжалостно все высушивает, вызывая тоску по новому ливню.

Рассветало. Сквозь щели в стенах пробивались первые лучи света. Ну Ну прижалась к мужу, положив руку ему на грудь. Несколько минут она наслаждалась теплом его тела, ровными ударами сердца и таким же ровным дыханием, согревающим ей кожу. Потом встала, разворошила тлеющие угли, подбросила дров и подвесила чайник. Открыла дверь и села в дверном проеме, глядя на двор, превратившийся в грязное месиво.

Ну Ну любила сезон дождей. Ей нравились месяцы, чей главный цвет – серебристо-серый. В это время пробуждалась земля и жизнь возникала в самых немыслимых местах. Природа вырывалась на свободу, торопясь на все набросить зеленый покров. Полевые работы приостанавливались. У Ну Ну с Маунгом Сейном появлялось свободное время, когда можно делать, что хочешь. Молча слушать дождь. Плести корзины.

Или следовать голосу страсти.

Подумав об этом, Ну Ну почувствовала волну желания. Может, снова лечь и соблазнить мужа сразу же, как проснется? Нет. При такой погоде времени у них будет предостаточно. Скоро придут послушники за подаянием, они всегда приходят по утрам. Самое позднее, через час явятся. Ну Ну встала, прошла к очагу, поставила вариться рис. Для овощного карри она выбрала самые крупные помидоры и баклажаны. Монахам – только лучшее, хотя временами ей с мужем приходилось жить впроголодь. Маунг Сейн несколько раз выражал недовольство ее щедростью.

Думая о двух годах замужней жизни, Ну Ну чувствовала глубокую благодарность. Ее охватывало смирение, и она хотела – пусть и скромно – отблагодарить судьбу за свое счастье. Чем заслужила она такую радость? Что хорошего она совершила в прежней жизни, если получает столь щедрое воздаяние в нынешней?

Спасибо дяде Маунга Сейна. После свадьбы ссудил им денег, и молодые смогли купить старую хижину со всем имуществом, а также участок земли. Деревня, где теперь жила Ну Ну, стояла в двух днях пешего пути от родных мест. Хижина была просторной, с очагом в углу. Возле него на деревянной полке нашлись миски, оловянные тарелки, кружки и несколько закопченных, испещренных вмятинами кастрюль. Ложки, ножи и пара поварешек были просто воткнуты в стену, сплетенную из пальмовых листьев. На полку молодые составили и свои нехитрые припасы: полмешка риса, помидоры, баклажаны, имбирь и банку рыбного соуса.

Над дверью Ну Ну повесила старые часы, чьи стрелки давно застыли на шести ноль-ноль. Напротив разместили алтарь с деревянной статуей Будды. Между балками муж прикрепил два бамбуковых шеста, на которых они развесили вещи: полотенце для каждого, лоунджи, рубашку, несколько футболок и нижнее белье. Это была вся их одежда.

Во дворе росли два высоких и тонких дерева папайи, несколько банановых деревьев, бамбук и пальмы. За хижиной молодые устроили огород для овощей.

Стараниями дяди Ну Ну Маунг Сейн из лесоруба превратился в крестьянина. Недостаток опыта он восполнял усердием, одним из первых уходил в поле, где помогал новому родственнику (дядю Ну Ну он звал тестем) и учился крестьянствовать. Увы, результаты оставались скромными. Маунгу Сейну так и не удавалось вырастить сочные овощи. Его капуста и помидоры были сухими и безвкусными. Урожай риса заметно уступал урожаю на полях соседей.

Иногда они с женой голодали, и Маунг Сейн не раз спрашивал себя, по силам ли ему содержать семью. Он подумывал вернуться к привычной работе, но в здешних краях тиковых деревьев было мало и их берегли. Если вновь стать лесорубом, придется ездить на заработки по дальним провинциям и долгие месяцы проводить вдали от дома. Такое для них с Ну Ну было невыносимым. Любой час, проведенный врозь, они считали прожитым напрасно.

Нужда и лишения не тяготили их. Оба с детства привыкли к такой жизни. Зато они открыли нечто совсем иное – телесные наслаждения. Поначалу это были робкие прикосновения, которые незаметно переросли в безудержную страсть.

Желания плоти вымыли из души Ну Ну безграничную печаль. В первые месяцы она еще впадала в привычные депрессии, но затем стала сражаться с ними. Главное, чтобы муж ничего не заподозрил. Однако Маунг Сейн чутко улавливал перемены в настроении жены. Ему было достаточно заглянуть в ее глаза, чтобы все понять. Он замечал, что в иные дни ей трудно встать с постели, приготовить обед, сходить на рынок или просто поболтать с соседкой. Маунг Сейн не мучил ее вопросами, не пытался докопаться до причин. Он становился вдвойне заботливее и нежнее. Словом, вел себя так, будто беспричинная, изнурительная тоска у его жены – это особенности всех женщин.

Два года спустя Ну Ну уже и припомнить не могла, когда в последний раз у нее было тяжело на сердце.

Безмятежная и мятущаяся души обрели общий покой.

Познакомившись с Маунгом Сейном, Ну Ну прониклась твердой уверенностью, что некоторые люди созданы друг для друга.

Родственные души. Родство иного свойства, нежели кровное.

Уже потом Ну Ну иногда спрашивала себя: в полной ли мере она насладилась счастьем первых лет жизни с Маунгом Сейном? Следом вставал другой вопрос: сколько счастья отпущено человеку? Возможны ли вообще ограничения в радости? Или это тоже зависело от кармы? Редкие счастливчики наслаждались счастьем всю жизнь. Кому-то оно выпадало в первой половине жизни, кому-то – во второй. Может, ей нужно было рачительнее относиться к своему, и тогда бы оно продлилось подольше? Может, им с Маунгом Сейном нужно было иногда сдерживать свою прыть в постели? Но существуют ли закрома для счастья, где оно сохраняется? А вдруг все, что случилось с ней и ее мужем, было лишь прихотью неведомых сил, которые действуют по своим правилам или вовсе без оных? Люди для них – игрушки, прутики, несомые бурной рекой. Как бы они ни кружились, как бы ни подпрыгивали на волнах, рано или поздно сгинут в водной пучине.

Тогда получается, что любое событие в жизни лишено смысла. Ну Ну было достаточно посмотреть на спящего мужа – а позднее взглянуть в глаза своему сыну Ко Гуи, – чтобы убедиться: это не так. Каждое проявление любви, жест сочувствия, оказанная помощь, пусть даже самая незначительная, говорили Ну Ну, что ее сомнения беспочвенны. В мире существовала сила, придававшая неповторимую ценность и значимость жизни каждого человека.

Никакие усилия не были тщетными. Ни одно действие не совершалось напрасно.

Маунг Сейн и его любовь убедили Ну Ну в этом… Так длилось, пока не начались иные события, вновь породившие сомнения в ее душе. Уже навсегда и во всем.

Эти происшествия высасывали из нее волю к жизни, как соль вытягивает воду из тела, пока не разрушит его.

Но все это случилось позже. Гораздо позже.

А сейчас Ну Ну варила рис и готовила карри. Налив себе кружку чая, она вновь подошла к двери и стала ждать, когда появится вереница послушников или когда проснется муж. Он сладко потянется и станет глядеть на нее сонными глазами в ожидании улыбки Ну Ну.

Дождь понемногу слабел. В луже у крыльца Ну Ну заметила несколько опавших листьев. Маленькие посланники, выдержавшие ветер и теперь стойко выносившие удары дождевых капель. Но капли были сильнее, и листики постепенно тонули, лишь один продолжал плавать, упрямо сопротивляясь судьбе. Ну Ну закрыла глаза и сосчитала до десяти. Если она откроет глаза и увидит, что листик не потонул, значит это не случайность, а знак.

Считала нарочно медленно. Дойдя до пяти, ощутила беспокойство. Добравшись до восьми, задумалась о его причинах. Когда она открыла глаза, отважный серовато-коричневый листик все еще плавал посередине лужи. Ну Ну спустилась, вытащила храбреца и стала внимательно разглядывать его форму и узор. Со стороны казалось, что она просто коротает время, забавляясь с мокрым листиком. Ну Ну перевернула его и увидела два черных пятнышка, глядевших на нее как маленькие глазки. Стебель доходил до середины и напоминал человеческую спину. Ну Ну подняла лист к серому небу. Он был испещрен маленькими жилками.

Глаза. Спина. Жилки, похожие на вены.

Не возвещал ли мокрый листик о рождении ребенка? Очень может быть. Иначе почему маленький посланец упорно не желал тонуть, разделяя участь собратьев?

Ну Ну захотелось найти дополнительные подтверждения. Она еще раз внимательно рассмотрела листик, затем наклонилась, позволив ему выскользнуть из ладони. Если снова упадет в лужу, станет добычей ветра и усилившегося дождя, это окончательно развеет ее сомнения. Ну Ну стояла так, что листик должен был приземлиться не в воду, а между ступеньками. Но ветер вдруг изменился, и посланец действительно оказался в луже, где теперь плавали новые его собратья. Ну Ну устроила новую проверку: закрыв глаза, сосчитала до двадцати восьми. Восьмерка была ее счастливым числом, а двойка впереди удваивала удачу.

Когда она открыла глаза, из всех листьев в луже оставался только посланец. Она сразу же узнала его.

Мир полон знаков. Нужно лишь уметь их видеть и истолковывать.

Все эти два года Ну Ну отчаянно ждала, когда же затяжелеет. Она была уверена, что у нее родится сын. После свадьбы ей казалось, что она забеременеет через считаные недели или, самое позднее, – в первые месяцы супружеской жизни. Но прошло полгода, а желанная беременность не наступала. Тетка советовала Ну Ну не беспокоиться и быть терпеливой.

Прожив с Маунгом Сейном год, Ну Ну обратилась к местной знахарке. Та лечила ее разными настоями и отварами, но безуспешно.

Тогда Ну Ну пошла к астрологу. Он проделал тщательные расчеты и назвал лучшие дни для зачатия, в которые нужно как можно чаще принимать в себя семя мужа. Ну Ну усердно следовала совету, но результатом стала лишь вспухшая «мужская снасть» перенапрягшегося Маунга Сейна.

Неудачи не остановили Ну Ну. Она пошла в ближайший город, до которого был целый день пути. Там жил звездочет, славившийся точностью предсказаний. Он долго составлял ее гороскоп, заглядывая в книги и таблицы, затем сообщил, что она родит здорового сына, а вскоре – еще одного. Но, к сожалению, не смог назвать даже примерного срока. Здесь мнения звезд расходились. Ну Ну могла забеременеть очень скоро, а могла и спустя несколько лет.

Вернулась она глубоко опечаленной, все мысли и мечты были только о сыне. У сверстниц-соседок и их подруг уже родились дети. Что, если она действительно забеременеет только через несколько лет? Такой срок казался Ну Ну вечностью. А может, звездочет ошибся и она – одна из тех обделенных судьбой женщин, которым, как бы они ни старались, не дано познать счастье материнства?

Бывали дни, когда мысли о ребенке заслоняли весь мир. Ее младенец. Малыш, который будет принадлежать только ей, будет нуждаться в ней, как никто другой, и не сможет жить без нее. Каким он родится? Высоким и худощавым, как мать? Или пойдет в отца и унаследует силу мускулов, светлую кожу и курчавые волосы?

И главное – какую душу она приведет в мир: безмятежную или мятущуюся?

Маунг Сейн видел и чувствовал нетерпение жены, но сам оставался спокойным. С чего она взяла, что обязательно будет сын? Их первым ребенком может оказаться и дочь. И хорошо, если первенец родится здоровым. А ведь может оказаться больным, даже умереть в первые дни или месяцы жизни. Детская смертность в раннем возрасте очень велика. Маунг Сейн отказывался пить «снадобья страсти». Ну Ну готовила их по совету знахарки, веря, что они делают супругов более способными к зачатию. Он не пошел с женой к городскому звездочету, ибо не желал ничего ведать о будущем. Что толку в этих знаниях, если грядущее не изменить? Маунг Сейн постоянно призывал жену к терпению, просил учиться спокойствию, без которого жизнь становится невыносимой. А если по неким причинам у них вообще не будет детей, это вовсе не трагедия. Просто образ жизни, один из многих.

Ну Ну соглашалась с мужем и добросовестно пыталась стать спокойней. Ее хватало дня на два, после чего она вновь принималась донимать Маунга Сейна вопросами. Отчего она не беременеет? Почему он отказывается пить настой, приготовленный повитухой? Как они назовут сына?

Долгое время бездетность Ну Ну была единственной причиной семейных разногласий.

Услышав скрип половиц, Ну Ну обернулась. В полумраке комнаты ее муж сидел на подстилке и, зевая, протирал глаза. Она с восхищением смотрела на мускулистую грудь и сильные руки, с легкостью поднимавшие ее в воздух. Эти руки умели нежно ласкать и крепко обнимать. Одно их прикосновение пробуждало желание. Сейчас Ну Ну понадобилось все самообладание, чтобы не броситься к мужу.

– Послушники уже приходили? – словно угадывая ее мысли, спросил Маунг Сейн.

– Нет.

– А на дворе, похоже, как лило, так и льет.

– Да. Но сейчас дождь поуменьшился. Ты голоден?

Муж кивнул. Он встал, натянул ветхую футболку, взял две жестяные миски, ложки и кружку, после чего поцеловал жену в лоб, нежно погладил по щеке и сел на корточки рядом с ней.

Сердце Ну Ну забилось от возбуждения.

Маунг Сейн налил себе чая, поглядел на свинцово-серое небо с низкими облаками, потом – на двор с обилием луж.

– Сегодня у нас полным-полно времени, – сказал он.

– Полным-полно, – повторила Ну Ну.

Больше Маунг Сейн не произнес ни слова. Он наполнил миски рисом, добавил туда овощного карри, одну подал жене, другую взял сам. Ел молча.

Вскоре они услышали голоса послушников, просивших подаяние возле соседнего дома.

Ну Ну приготовила юным монахам большую тарелку риса с щедрой порцией карри. Накрыв еду чистой салфеткой, она спустилась и зашлепала босыми ногами по хлипкой земле к калитке.

Дождь был теплым. Его струйки падали на лицо, шею, спину и грудь. Рубашка и лоунджи моментально промокли. Послушников оказалось больше, чем обычно. Дождь негромко стучал по их выбритым головам, а темно-красные рясы можно было выжимать. Ну Ну почтительно наполнила каждую деревянную миску, выслушала слова благодарности и скороговоркой произнесенные благословения. Ее мысли были не здесь, а в хижине. Она думала о сильном теле Маунга Сейна, и ее обжигало желанием.

Когда она обернулась, дверной проем был задернут занавеской. Муж ушел внутрь.

От возбуждения у Ну Ну дрожали ноги. Остановившись у калитки, она дождалась, пока последний послушник скроется из виду, быстро поднялась на крыльцо, вошла и плотно задернула мокрую занавеску.

Маунг Сейн лежал на подстилке и ждал.

Глава 5

Она знала.

Поняла это сразу и ничуть не сомневалась. Ну Ну сумела ощутить нечто, недоступное восприятию. Увидеть незримое.

Она знала: частичка Маунга Сейна осталась в ней. Укоренилась и будет расти.

Пусть он улыбается и говорит, что подобное почувствовать невозможно, что люди не обладают такой восприимчивостью.

Что он знает о женском теле и душе?

Это утро отличалось от прочих. Не особой пылкостью, хотя Маунг Сейн был необычайно горячим и страстным. И даже не тем, как он разжег и утолил любовную жажду в ней.

Ну Ну переполняли ощущения, которые она не могла описать словами.

Удовлетворившись, супруги лежали, тесно прижавшись друг к другу и тяжело дыша. Ну Ну дрожала. По щекам текли слезы, но их она заметила не сразу. Зато увидел Маунг Сейн и испуганно спросил, не был ли он груб и не сделал ли больно.

На все вопросы Ну Ну отвечала «нет».

Тогда откуда слезы?

От радости. Она плакала от радости.

Маунг Сейн крепко ее обнял, отчего Ну Ну зарыдала еще сильнее.

Впоследствии она часто вспоминала то утро и спрашивала себя: действительно ли ее слезы были слезами радости? Или в глубине сердца она пусть и смутно, но ощущала, чем все кончится? Ведь большое счастье обязательно притягивает большую беду. В каждом начале таится конец. Не существует любви без боли разлуки, и каждая рука рано или поздно холодеет.

Неужели она, с раннего детства пройдя через столько горестей, так и не поняла изречения Будды? Жить – значит страдать. В мире нет ничего вечного.

– Скажи что-нибудь, – шепотом попросила Ну Ну.

Маунг Сейн приподнялся на локте и стал нежно гладить ей волосы:

– Что именно?

– Что угодно. Мне хочется услышать твой голос. – Она почти умоляла.

– Я люблю тебя, – прошептал Маунг Сейн.

Ну Ну крепко обняла мужа. Маунг Сейн редко говорил о любви. Даже тон, с каким он произносил эти слова, был для нее подарком.

– Еще раз. Пожалуйста.

– Я люблю тебя.

Ну Ну даже не обняла, а вцепилась в мужа, словно боясь утонуть. Никогда она не чувствовала себя такой беззащитной. Но почему именно сейчас, когда начало исполняться самое заветное желание?

– И я тебя люблю, – прошептала она.

Тревога не оставляла Ну Ну и в последующие дни. Она с трудом засыпала и просыпалась раньше обычного. На рынке и на поле избегала чужих взглядов, неохотно вступала в разговоры с соседями и успокаивалась лишь рядом с мужем. Но даже он не мог исцелить красные пятна на ее теле. Алые островки покрыли ее целиком. Как в детстве, Ну Ну расчесывала их до крови.

Но что хуже – ею опять овладел беспричинный страх. Ну Ну сама не знала, чего боится. Ее пугало все. Если Маунг Сейн уходил к соседям, она замирала при мысли, что на обратном пути он может по рассеянности наступить на кобру и, вернувшись домой, упасть замертво. Проснувшись среди ночи и не услышав дыхания мужа, Ну Ну решала, что он умер. Набирая воду, она боялась склониться над колодцем, считая что черная бездна ее затянет. Обильные дожди и те страшили Ну Ну, поскольку могли смыть деревню. Окружающий мир она воспринимала как бесконечно враждебный и опасный. Сегодня она убереглась, но завтра может стать добычей злых сил.

Маунг Сейн стал еще заботливее. Он безропотно поднимался по утрам и готовил еду для послушников, сам ходил за водой к деревенскому колодцу. Сопровождал Ну Ну на рынок и был гораздо разговорчивее, чем прежде, стараясь отвлечь ее от страданий, причину которых не мог понять. На поле он держался поблизости и, если видел, что работа утомила Ну Ну, вел ее домой и сидел рядом, готовый выполнить любое желание.

Но выбраться из сумрака сознания ей помог не Маунг Сейн, а уверенность, что внутри растет новая жизнь. Ну Ну это почувствовала, когда до внешних проявлений было еще далеко. По утрам у нее легкими судорогами сводило живот, прикосновение к груди стало болезненным – пока это были единственные признаки, но страхи отступали под натиском мыслей о ребенке.

Ну Ну словно поправлялась после затяжной болезни. Ее уверенность крепла с каждым днем. Через два месяца от беспокойства и следа не осталось. Чего бояться, если у нее будет ребенок? Сын. Она родит здорового мальчика и не умрет в родах. Так предсказывал астролог, но, что еще важнее, Ну Ну ощущала это сердцем. Хотелось петь и смеяться. Так хорошо ей не было никогда, даже в самые блаженные ночи с Маунгом Сейном.

Он радовался переменам к лучшему и вскоре понял их причину. Плоский живот Ну Ну стал увеличиваться. Маунг Сейн удивлялся не столько долгожданной беременности, сколько дивному спокойствию, которое теперь исходило от жены. Все тревоги, все нелепые страхи бесследно исчезли. У нее блестели глаза, губы стали еще полнее, а худощавое тело округлилось. Оказывается, Ну Ну умела смеяться. Маунг Сейн наслаждался ее смехом.

На поле и дома ему приходилось работать за двоих. Ну Ну вовсе не собиралась сидеть, сложа руки на растущем животе, но теперь уже Маунг Сейн боялся, что она перенапряжется. Ну Ну хотела занять денег, чтобы заново покрыть крышу их хижины. На огороде еще оставался невозделанный клочок земли, где замечательно вырастут помидоры. Ну Ну попросила мужа сделать клетку для кур. Пора обзаводиться живностью.

А потом была ночь, когда ребенок впервые шевельнулся в ней. Ну Ну хотела разбудить мужа, однако передумала – это станет только ее праздником.

Ее и сына.

Ну Ну замерла, вслушалась в свое тело. Может, почудилось? Через несколько секунд толчок повторился. Даже не толчок, а легкое касание, будто в живот залетела бабочка и потерлась крылышками.

Когда Ну Ну оставалась одна, она гладила живот и разговаривала с сыном. Рассказывала ему о хижине, где его ждет много любви, но очень мало достатка. Об отце, который работал от зари до зари, чтобы прокормить их двоих и себя. О себе – его матери. Ну Ну говорила сыну, как долго ждала его, а он все не приходил. Теперь же ей не терпится поскорее его увидеть. Она заранее предупреждала сына, что жизнь в этом мире нелегка, но все равно мир, куда он придет, очень красив, а жизнь стоит того, чтобы выдерживать тяготы.

Чем больше рос живот Ну Ну, тем тягостнее для нее становилось общение с окружающим миром. Все внимание было поглощено собой и ребенком. От работы внаклонку кружилась голова. Каждый шаг давался с трудом. Домашние дела превратились в пытку. Начали опухать ноги. Ночью она не могла найти удобной позы для сна, каждое движение вызывало боль. Больше всего Ну Ну полюбила сидеть на верхней ступеньке крыльца. Рядом она ставила термос с чаем, закутывалась в одеяло, прислонялась к косяку и сидела, поглаживая живот, пила чай и беседовала с сыном.

Как ни старался Маунг Сейн, ничем помочь он не мог. Наоборот, его присутствие все чаще раздражало. Перед сном, когда он пытался ее обнять, Ну Ну отворачивалась. Он ей мешал, а мысль о сексе была невыносимой. Когда Маунг Сейн возвращался с поля, густо пропахший потом, Ну Ну надеялась, что он догадается сходить на реку и вымыться. Запах, который совсем недавно будил желание, стал отталкивающим.

Однажды они легли спать, и Ну Ну услышала, что муж скрежещет зубами. Такое с ним бывало редко, только в минуты тревоги.

– Ну Ну! – позвал он.

Она решила притвориться спящей.

– Ну Ну!

Тон его был не сердитым, а умоляющим.

– Чего тебе? – не выдержала Ну Ну.

– У нас что-то случилось?

Она знала, как тяжело ему спрашивать. Муж был не из тех, кто любит задавать вопросы, а Ну Ну при всем желании не смогла бы рассказать, через что сейчас проходит. И не хотела обижать его.

– Ничего. Почему ты спрашиваешь?

– Ты очень… – Он долго подыскивал нужное слово. – Ты изменилась.

– Но я и не могу быть такой, как прежде. Во мне растет наш ребенок, – ответила Ну Ну, надеясь, что этим разговор и кончится.

– Это я знаю. Я не о том.

– Тогда о чем?

Ну Ну понимала: сейчас нужно повернуться к нему, нежно поцеловать, погладить по голове. Но не могла себя заставить.

– Я ведь не про внешность, твое поведение стало другим. Ты не смотришь в глаза. Тебе разонравились мои ласки.

– С чего ты взял? Еще как нравятся.

Врать она не умела.

– Тебе разонравился мой запах.

– Ну ты и выдумщик. Откуда тебе это в голову взбрело?

– А сейчас ты мне врешь.

В его голосе звучала боль. Маунг Сейн нуждался в ней, его жене. Может, рассказать о своих ощущениях? Нет, он не поймет.

Она и сама многого не понимала.

– Ну Ну!

Ей не хотелось говорить. Хотелось тишины и уединения. Только мать и дитя.

Вопросы мужа вызвали волну раздражения, и Ну Ну боялась ему поддаться. Она часто слышала, что у беременных женщин бывают необъяснимые скачки настроения и они говорят много такого, о чем потом жалеют. Хуже всего, если у них начнутся раздоры. Лучше молчать. Дурное настроение уйдет само.

– Маунг Сейн, со мной все хорошо. Не надо придумывать того, чего нет. Давай спать.

– Это как-то связано со мной?

– Нет, – так резко ответила она, что Маунг Сейн прикусил язык.

В ту ночь он еще долго не мог заснуть. Понимал, что раздражение жены связано с беременностью, но не мог понять, что на самом деле чувствует будущая мать. Маунг Сейн успокаивал себя тем, что после рождения ребенка в их жизнь обязательно вернутся любовь и страсть.

Глава 6

Смерть стояла у двери. Ей торопиться некуда. Высокая, тощая… Ну Ну видела ее темный силуэт, очерченный восходящим солнцем. Смерть отдернула занавеску и собралась войти в хижину.

Ну Ну впилась зубами в тряпку, засунутую в рот повитухой, боявшейся, что она искусает себе губы. Ей больше не выдержать. Роды начались вчера и продолжались всю ночь. Перед этим Ну Ну почувствовала себя лучше и даже вышла из дома раздать подаяние монахам. Тут-то и начались схватки. Маунг Сейн был рядом, он увел ее домой и первые несколько часов успокаивал и развлекал, как мог. Когда отошли воды, испуганный Маунг Сейн бросился за повитухой, та пришла с помощницей. Обе старухи несколько раз залезали костлявыми пальцами в лоно Ну Ну, чтобы определить положение младенца и почувствовать головку. Старухи были настроены оптимистично, заверяли роженицу, что скоро она благополучно разрешится от бремени.

Затем они попытались переместить и повернуть ребенка. Ну Ну боялась, что ей разорвут лоно, но ничего не сказала. Наоборот, выполняла все предписания: вставала, ложилась, опускалась на колени, потом на четвереньки. Повитуха с помощницей пробовали травы, настойки и компрессы. Они массировали живот Ну Ну, жгли какие-то снадобья, заставляя ее вдыхать едкий дым. Ничего не помогало.

Ее ребенок не хотел выходить в мир.

Старухи давно перестали улыбаться и шутить, их лица делались все серьезнее. У Ну Ну открылось кровотечение, ее трясло от холода. Она знала, что доктора белых людей разрезали женщинам живот, помогая ребенку выйти. У них были лекарства, снимающие боль. Ну Ну же могла рассчитывать лишь на двух встревоженных старух и собственные силы.

Ребенок перестал двигаться.

Несколько месяцев подряд она ощущала его толчки и пинки, радовалась им, считая, что сыну не терпится выпрыгнуть наружу.

И сейчас, когда наступил долгожданный момент, он замер. Чего испугался? Ну Ну казалось, что ребенок исчез, а вместо него в животе лежит камень, который с каждой минутой становится все тяжелее и неотвратимо тянет ее в пропасть.

Боль не утихала. Ребенок обязательно должен выйти, иначе они оба умрут.

Старухи о чем-то шептались. Ну Ну ощущала их беспомощность, – должно быть, они мысленно уже попрощались с ней. За минувший год в их деревне пятеро женщин умерли при родах. От смерти не была застрахована ни одна роженица.

Новая жизнь, покупаемая ценой смерти.

Ну Ну до боли в деснах закусила тряпку. Кто-то откинул с лица вспотевшие волосы и держал ей голову. Одна старуха торопливо спустилась с крыльца и отправилась за Маунгом Сейном. Муж ушел ночью, не в силах смотреть на страдания любимой. Все это время он пилил и колол дрова.

А Смерть продолжала стоять за порогом, распространяя зловоние. Что же она не войдет? Чего ждет? Зачем мучает Ну Ну?

Ну Ну позвала мужа. Громко, собрав все оставшиеся силы. Потом еще раз и еще. Почему же не идет? Ей хотелось, чтобы в момент ее смерти любимый был рядом. Он и только он должен держать ее руку в последние минуты.

Повитуха снова затолкала в рот ненавистную тряпку. Ну Ну услышала шаги поднимавшегося Маунга Сейна.

Он сел рядом с женой, приподнял ее и уложил себе на колени. Очередная судорога скрючила Ну Ну, она испугалась, решив, что умирает, схватилась за колено мужа, а потом, выплюнув опротивевшую тряпку, зубами вцепилась ему в руку. Маунг Сейн завопил от боли и крепко сжал ее тело. У Ну Ну перехватило дыхание.

Несколько минут она провела без сознания.

Очнувшись, услышала взволнованный голос повитухи.

А потом… потом раздался негромкий крик ребенка. Ее ребенка.

Ну Ну редко спрашивала соседок, как у них проходили роды и что они чувствовали потом. Рассказы были скудными. Да и что там вспоминать? Хвала небесам, живы остались, а то бы другие их дети осиротели. Для этих женщин роды были пыткой, которую они стремились поскорее забыть. Ну Ну удивлялась им. Свои первые роды она запомнила до мелочей, и с годами воспоминания ничуть не потускнели. Разве забудешь маленький сверток, весь в крови и слизи, который она впервые приложила к груди? Разве забудешь перекошенное лицо Маунга Сейна и рваную рану на его руке? В тот страшный момент Ну Ну почти до кости прокусила ему руку, вырвав клок мяса.

Она помнила дрожь во всем теле и нестерпимую боль. И большой чан с бурлящей водой, где старухи кипятили для нее тряпки и полотенца.

Помнила колотящееся сердечко сына, его учащенное дыхание, сморщенные пальчики и взгляд выпученных темно-карих глаз. Этого она никогда не забудет. Да и как можно забыть такое счастье?

Ну Ну крепко обняла сына, решив, что никогда не отпустит его от себя. Он – часть ее, и так будет всегда, понравится это ему или нет.

Потом она снова потеряла сознание.

Глава 7

Роды оказались не единственным испытанием для Ну Ну. Вот уже которую неделю она находилась на ничейной земле, между жизнью и смертью. Окружающий мир видела как в тумане: огонь, дым, лица, склонившиеся над ней. Разница между днем и ночью исчезла. Ну Ну много спала, просыпаясь лишь от иссушающей жажды и плача голодного ребенка. Она кормила сына, ела и пила то, что приготовил Маунг Сейн, и снова проваливалась в сон. Повитуха заставляла ее пить снадобья и давала мази, которые муж в нее втирал. Ну Ну не противилась. Она ухитрялась спать, даже когда ее мыли.

В редкие часы бодрствования она лежала молча. Слова лишали сил, а те были нужны для ребенка. Да и о чем говорить? Ну Ну почти не вставала. Ее ноздри постоянно ловили сладковатый гнилостный запах. Запах Смерти.

Маунг Сейн готовил еду, кипятил белье и пеленки сына, переодевал ее, обмывал потное тело. Прежде любивший тишину, он постоянно говорил с Ну Ну, надеясь, что своим голосом помогает ей. Пока сын спал, Маунг Сейн подхватывал ее на руки и выносил во двор подышать свежим воздухом. Какой же легкой она стала! Немногим тяжелее мешка риса. Ну Ну и во дворе почти не открывала глаз. Муж носил ее вокруг дома и предлагал полюбоваться на красоту, на цветущие бугенвиллеи, на красные всполохи маков и желтые цветки гибискуса, чей цвет она так любила. Маунг Сейн с гордостью показывал посаженные им и набиравшие силу помидоры, говорил, этот год порадует их щедрым урожаем бананов.

Ну Ну обязательно должна видеть, что мир ждет ее. Как и стосковавшийся Маунг Сейн. Но Смерть тоже ждала Ну Ну. И ей было некуда торопиться; она и так могла забрать с собой кого пожелает.

Маунг Сейн тоже чувствовал присутствие Смерти. Неужели молчаливая, безжалостная гостья заберет любимую? Этого не случится. Он не отпустит ее одну.

Повитуха навещала Ну Ну почти каждый день. Как-то вечером, после ухода старухи, Маунг Сейн уселся у постели Ну Ну и попытался медитировать, но не мог унять поток мыслей. Он смотрел на пламя свечи, на лица спящих жены и сына. Маунг Сейн вспоминал слова монахов, с которыми провел много лет. Все знания о жизни он почерпнул от них. Монахи утверждали, что каждый человек – творец своей судьбы и в этом правиле нет исключений.

Однако в последние недели Маунг Сейн вовсе не чувствовал себя творцом. Не он правил судьбой, а она погоняла им. Он стал рабом своих страхов.

Какие же преступления он совершил в прошлой жизни, если в нынешней может потерять жену и ребенка? Маунг Сейн не искал причину в других людях. Если он овдовеет, то виноват будет сам. Какую ошибку он допустил?

Маунг Сейн знал ответ. Один – на все вопросы. Ему не следовало жениться, нельзя было отдавать сердце Ну Ну. Не будь свадьбы, он бы сейчас не страдал. Разве не об этом проповедовал Будда в своей бесконечной мудрости? Если бы они с Ну Ну не зачали сына, сейчас бы его не обуревали страхи за малыша. Его собственная жизнь была бы гораздо спокойнее… Вот только что это была бы за жизнь? Без любви, без привязанности, без людей, которых он боялся потерять. Жизнь монаха. Нет, подобное не для него.

Маунг Сейн очень боялся, что Ну Ну умрет и это станет платой за два года любви и безмятежного счастья.

Маунгу Сейну было бесконечно далеко до Будды. Все его медитации не помогли встать на правильный жизненный путь. Он был просто человеком, обыкновенным, уязвимым, полным надежд и страхов, тоски и желаний. Его счастье казалось таким хрупким, но даже его он не хотел терять. Только не в этой жизни. Он не представлял себе ни дня без Ну Ну.

Сама Ну Ну почти ни о чем не думала. Она жила ощущениями, чувствовала, что Смерть по-прежнему стоит у порога, готовая войти. Иначе откуда тогда этот сладковатый гнилостный запах? Наверное, Смерть все еще решала, кого забрать – мать или ребенка. Или… обоих.

Умирать Ну Ну не боялась. У нее не осталось сил на страхи.

Не получалось даже внимательно рассмотреть сына. Она чувствовала его требовательные губы, легкое дыхание на своей коже, слышала, как он плачет. Плач был жалобным, но недолгим. Казалось бы, растущий ребенок должен с каждым днем кричать сильнее и громче. А ее сын плакал все тише. Его кожа оставалась вялой и морщинистой, и это тревожило Ну Ну, когда у нее хватало сил погладить его головку.

Повитухе было нечем обнадежить Маунга Сейна. На ее глазах умерло немало матерей и младенцев. После таких трудных родов опасности подстерегали Ну Ну на каждом шагу. Она потеряла много крови и была беззащитна перед крохотными злобными тварями, которые норовили поселиться в ней и ребенке. По мнению повитухи, судьба обоих должна решиться в ближайшие дни, в крайнем случае – недели. Заботливая старуха делала все, что в ее силах, однако ее возможности были очень скромными. Помимо отваров и мазей повитуха дважды в неделю делала приношения духу большого фигового дерева, которое росло близ хижины Ну Ну. Старуха таскала к нему рис, бананы и апельсины, она не знала, его ли сила исцелила Ну Ну, но не сомневалась, что попытки задобрить дух тоже не пропали даром.

Впоследствии, когда Ну Ну и сын поправились и окрепли, повитуха назвала это чудом. За время родов она дважды опускала руки, считая, что мать и нерожденный ребенок находятся на пути к новому воплощению и незачем им мешать. Разве не чудо, что Ну Ну, потеряв много крови, все-таки родила? Разве не чудо, что дитя, которое повитуха уже сочла мертвым, все же вышло из материнского чрева? На ее памяти подобные роженицы умирали.

Минуло еще несколько дней. Проснувшись утром, Ну Ну почувствовала, что Смерть передумала. Впервые ее ноздри уловили не гнилостный запах, а аромат спелых плодов манго. Впервые ее тело не бил озноб. Ну Ну вздохнула полной грудью и унюхала нечто новое – запах волос ее сына.

Малыш пах миндалем и медом. Это был аромат жизни.

Ну Ну обвела взглядом хижину. Занавеска была отдернута. Во дворе стояли все те же деревья. В лучах солнца, скользящих из окон, танцевали две бабочки. Возле очага сидел на корточках Маунг Сейн и что-то помешивал в кастрюле. Возле нее лежали чистые пеленки и стояла ваза, в воде плавал желтый круг из гибискусов, а внутри его краснели лепестки розы.

Ну Ну попыталась сесть, но была еще слишком слаба. Тогда она окликнула мужа. Маунг Сейн не шевельнулся. Должно быть, ей снится сон, и то, что она видит, – не возвращение к жизни, а окончательное прощание с миром. Ну Ну сильно перепугалась, она не хотела умирать, особенно сейчас, когда у нее на руках маленький ребенок. Собрав все силы, она снова позвала мужа. Громко. Отчетливо. И тогда Маунг Сейн повернулся и очень удивился:

– Ты проснулась?

– Да, – прошептала она.

Маунг Сейн встал, осторожно приблизился и склонился над ее постелью.

– Ну Ну, – тихо произнес он.

Она слабо улыбнулась.

Глава 8

Ну Ну впервые сама спустилась во двор. Сын спал у нее на руках. Ноги все еще нетвердо держали ее, и потому, взяв ребенка одной рукой, другой Ну Ну крепко держалась за перила крыльца. Двор был очень знакомым и в то же время – новым. Ну Ну чувствовала: что-то поменялось, но что именно – не понимала. Сквозь кусты светило утреннее солнце. Листья банановых деревьев показались ей зеленее, а сами бананы – крупнее и желтее. Никогда еще гибискус и бугенвиллеи не выглядели такими красивыми. Теплый ветерок приятно обдувал тело. Маунг Сейн, пристроившись на бревне, колол лучинки для очага. Точными, сильными ударами превращал полено во множество тонких палочек. От его движений веяло удивительным покоем.

Ну Ну присмотрелось к сыну. Пора выяснить, что же он унаследовал от родителей. У Ко Гуи был ее нос. Ее рот. Ее кожа цвета корицы. Ну Ну осторожно взяла его маленькие ладошки. Они были теплыми и теперь всегда будут такими. Малыш проснулся, открыл один глазик, потом второй. И глаза у Ко Гуи были материнскими! Ребенок пристально смотрел на мать. Ну Ну улыбнулась. Его глубоко посаженные карие глаза видели только ее. Долгое время мать и сын глядели друг на друга, затем на детском личике появилась тихая улыбка. Никто и никогда ей так не улыбался. Ничей взгляд не будил в ней столько нежности.

Ну Ну пошла в дом.

С каждым днем к ней возвращались силы, и вскоре она уже помогала мужу, ходила на рынок и при этом несла на голове тяжелую корзину с рисом и овощами. Ко Гуи брала с собой, крепко привязав к груди. В отличие от других молодых матерей их деревни, Ну Ну отказывалась носить ребенка за спиной. Ей хотелось видеть сына, наслаждаться запахом его волос. Хотелось, чтобы их сердца постоянно слышали друг друга.

Всю работу по дому Ну Ну научилась делать одной рукой: разводить огонь, готовить, подметать двор, пропалывать огород, стирать. Белье она тоже отжимала одной рукой, придумав хитроумный способ. Причина была одна: Ну Ну не хотела ни на секунду расставаться с сыном, помнила, что они были обречены умереть, но каким-то чудом вернулись в мир живых. Пройдет еще немало времени, прежде чем она решится выпустить Ко Гуи из поля зрения хотя бы на несколько минут.

Больше всего Ну Ну любила утренние часы, когда Маунг Сейн отправлялся в поле. Если Ко Гуи не спал, она разворачивала пеленки и любовалась его маленьким совершенным тельцем. Самым красивым телом, какое ей доводилось видеть. Ну Ну с восхищением смотрела на круглую головку, где теперь густо росли волосы, на удивительно большие глаза и пухлые губки. Она водила щекой по его коже, вдыхала запах его тела, осторожно брала в рот ладошки и ножки и снова растирала ему животик. Ко Гуи это очень нравилось. Он становился сильнее. Маленькие ручки все крепче хватались за мать, словно не желая ее отпускать. Глаза стали еще больше, а взгляд – еще живее. Он проворнее сучил ножками, которые, как и ручки, приобрели свойственную младенцам пухлость. (Ну Ну помнила, какими прутиками висели его ручки в те страшные недели.) Взгляд сына научился отрываться от ее лица и блуждать по хижине. Малыша занимали тени на стене. Он не понимал, куда с молниеносной быстротой исчезают ручонки, пока не научился ими управлять. Вскоре Ко Гуи узнал, что из его пальцев получаются замечательные соски. С каждым днем душа ребенка все крепче укоренялась в этом мире. Человеческий бутон медленно разворачивался. Ну Ну не сомневалась, что ее сын вырастет ладным и красивым.

Стоило Ко Гуи заплакать, мать подхватывала его на руки и носила по дому и двору. Малыш быстро успокаивался. Ну Ну подробно рассказывала сыну обо всем, что они видели. О сверкающих желтизной цветках гибискуса и зрелых красных помидорах, о пузатых жуках и поющих птицах.

Ко Гуи переставал плакать и внимательно слушал голос матери.

Вскоре Ну Ну решила помимо историй об окружающим мире рассказывать сыну и свою жизнь. Ее опыт проникнет ему в душу и в дальнейшем будет сопровождать Ко Гуи, оберегать от несчастий.

Она любила пить чай на крыльце и одновременно кормить грудью Ко Гуи. Насытившись, малыш засыпал, Ну Ну держала его на руках или укладывала на колени и с улыбкой смотрела, как смыкаются глазенки. Ко Гуи довольно чмокал губками, во сне сын часто улыбался. Ну Ну наслаждалась каждой его улыбкой, каждым вдохом.

Потом с работы возвращался Маунг Сейн, садился рядом, но его терпения хватало лишь на несколько минут. Он не разделял восторгов жены. Сколько можно смотреть на спящего малыша? Лежит себе и лежит. Все дети одинаковы.

– Тебе еще не наскучило? – однажды спросил он жену.

– Нет.

– А почему? – (Ну Ну пожала плечами.) – Скажи, что ты видишь, когда смотришь на него?

Ну Ну задумалась:

– Все.

– Что значит «все»?

– Я вижу загадку жизни. И ее разгадку.

Маунг Сейн с беспокойством посмотрел на жену.

А Ну Ну удивлялась, как благотворно рождение сына повлияло на ее кожу. Красные пятна больше не появлялись. Она несколько раз внимательно осматривала себя с ног до головы – ни малейшего намека на пятно.

Ну Ну теперь чувствовала себя настолько сильной и уверенной, что перестала обращать внимание на знаки. Как-то по пути на рынок она увидела дохлую кошку, валявшуюся посреди дороги. Морда мертвого животного была в пене. Ну Ну скользнула по ней взглядом и пошла дальше. Потом Маунг Сейн, вырезая сыну деревянную рыбу, поранился, но она и этому не придала значения.

Равнодушной Ну Ну оставило и известие о том, что соседская свинья принесла шестерых поросят, один из которых родился двухголовым. Она чувствовала себя защищенной от угроз и превратностей жизни.

Так продолжалось до того вечера.

Иногда все происходит в считаные секунды.

Глава 9

Она поняла это сразу и ничуть не сомневалась.

Все было как и в первый раз. Внутри Ну Ну осталась частичка Маунга Сейна, которая снова укоренится и будет расти. Однако в эту ночь не все было как раньше. Прежнее влечение сменилось тягостным чувством. Ну Ну с ужасом думала о близости с мужем, не хотела, чтобы Маунг Сейн дотрагивался до нее, ей вдруг стали неприятны его объятия и поцелуи, не говоря уже обо всем остальном.

Маунг Сейн ничего не заметил. Возможно, поверил, что наконец-то его желание возбудило и ее. Он нежно поцеловал Ну Ну в шею, принялся ласкать. Если раньше в ней вспыхивал огонь желания, то сейчас не было ничего, кроме отвращения к мужу. И оно лишь крепло.

Ну Ну словно чувствовала: их любовные игры закончатся бедой.

Она даже хотела сказать, что не расположена к близости, но потом устыдилась. Не подобает жене отказывать законным желаниям мужа. Так ли уж важно, что сегодня удовольствие получит он один, а она просто подыграет?

Когда Маунг Сейн вошел в нее, живот Ну Ну пронзило болью. Боль усиливалась с нарастанием страсти мужа. И вновь Ну Ну хотела попросить его остановиться, но потом махнула рукой.

Будь что будет… с ней.

Сделав дело, довольный Маунг Сейн тяжело дышал, отирая с лица пот, а Ну Ну едва сдерживала слезы. Она не хотела, чтобы в ней осталось его семя. Мысль о том, что она вновь забеременеет, вызывала у Ну Ну ужас.

Она не хотела второго ребенка. Возможно, потом, через несколько лет. Но не сейчас.

Ей вполне было достаточно Ко Гуи. Ко Гуи и мужа. Отчуждение, возникшее между супругами в последние месяцы беременности Ну Ну, постепенно ушло. Она снова радовалась возвращению Маунга Сейна с поля и не морщилась от запаха пота. Ей необходимо было чувствовать его рядом, она нуждалась в его спокойствии. Ну Ну не представляла, сможет ли полюбить второго ребенка так же сильно, как любила их обоих. В ее жизни не было места для кого-то еще. Возможно, потом. А сейчас новое дитя принесет только несчастье.

В первые дни Ну Ну искренне надеялась, что ошиблась. Ведь Ко Гуи еще сосал ее грудь, а у кормящих женщин риск забеременеть намного ниже. Она не ощущала никаких перемен в себе.

Вскоре они появились. Тошнота по утрам, спазмы в нижней части живота…

Ну Ну умоляла свое тело исторгнуть этот комочек. Или плотно запечатать и перестать кормить, пока он не усохнет и не выйдет наружу с кровью.

Когда разговоры с телом не помогли, она призвала на помощь силу воли. Несколько раз в день Ну Ну опускалась на корточки, закрывала глаза, глубоко дышала и сосредоточивалась на чужеродном комочке внутри, мысленно приказывая: «Уходи. Прочь. Вон! Убирайся из меня».

Каждое утро она просила помощи у духа фигового дерева, приносила ему бананы и плоды папайи. Быть может, он своей силой оборвет жизнь, растущую внутри ее.

Ну Ну вспоминала слова соседок. Во время первой беременности они советовали ей не носить тяжестей, чтобы не случился выкидыш. Тогда она слушалась, сейчас же делала все наоборот. Усадив Ко Гуи на спину, бралась за самую тяжелую работу и в поле, и дома. Маунг Сейн, видя такое усердие, просил ее не перенапрягаться – Ко Гуи нужна здоровая мать.

Ну Ну не спорила с мужем, однако продолжала делать по-своему, надеясь на результат. Охваченная гневом и сомнениями, она молотила кулаками по животу, пока те не начинали болеть… И все напрасно. Живот увеличивался, Ну Ну старалась его не замечать, словно безразличие могло прекратить рост плода и заставить его исчезнуть.

Как-то вечером они с мужем молча сидели у огня. Ко Гуи спал. Маунг Сейн пристально глядел на жену. Ее живот стал уже настолько большим, что прятать его было невозможно.

– Неужели тебя это не радует? – почти весело спросил Маунг Сейн, соскребая со стенок миски остатки риса.

Ну Ну глядела на огонь. Вопрос мужа застал ее врасплох. Ее дыхание сделалось частым и неглубоким, сердце забилось. К ней вернулся прежний страх. Вся беззаботность и уверенность прошедших месяцев казались чем-то далеким. Почему тело не пожелало ее слушаться? Почему не исторгло проклятый комочек?

– Нет, – собрав всю свою смелость, ответила она.

Маунг Сейн кивнул, будто иного ответа и не ждал.

– А почему?

Может, спросить, что он сам чувствует? Вдруг и в его сердце нет места для второго ребенка? Если он не станет противиться, они попробуют вместе найти решение. В деревне были молодые женщины, которым никак не удавалось забеременеть. Они будут счастливы взять ребенка.

– Я не хочу второго ребенка.

– А почему? – повторил вопрос Маунг Сейн.

– Слишком рано.

Ну Ну не кривила душой. Быть может, потом ей захочется еще детей.

– Может, ты боишься рожать?

– Нет.

– Тогда в чем причина?

Если бы она знала!

– Я могу тебе помочь? – спросил Маунг Сейн.

– Стать счастливой?

Он кивнул. По его глазам Ну Ну видела, что намерения искренни. Если бы все было так просто.

– А ты? – робко спросила она.

– Я счастлив, – засмеялся муж. – Честное слово. Нет ничего прекраснее детей… Во всяком случае, для меня.

– Тебе не страшно?

– Нет. Чего мне бояться? – Он вдруг пристально поглядел на жену. – Ты плохо себя чувствуешь? Тебя мучают боли?

Ну Ну поджала губы и торопливо покачала головой:

– Может, мы с тобой что-нибудь придумаем насчет… – Она не договорила.

– Насчет чего?

– В деревне есть женщины, у кого…

В глазах Маунга Сейна она видела искреннее счастье. Муж совершенно не понимал ход ее мыслей.

– Что тебя тревожит? – Он и сам начал тревожиться.

Ну Ну беспомощно пожала плечами. Как объяснить то, чего она сама не понимает?

Маунг Сейн придвинулся к ней, обнял за плечи.

– Я люблю тебя, – нежно прошептал он.

Три слова, которые в иное время попали бы в цель.

– И я тебя, – тихим эхом отозвалась Ну Ну.

У нее похолодела спина.

– Не волнуйся. Второй ребенок всегда рождается легче. Я спрашивал у повитухи.

Ну Ну кивнула.

Через несколько секунд второй ребенок властно заявил о себе.

Если толчки Ко Гуи были легкими и нежными, сейчас в ее живот яростно колотили изнутри.

Маунг Сейн зажег свечу, поставил на перевернутую консервную банку и лег рядом с женой. Ко Гуи проснулся, и Ну Ну подставила ему грудь. Маунг Сейн слушал, как проголодавшийся сын с бульканьем сосет молоко. Когда ребенок снова уснул, Ну Ну завернула его в две пеленки и положила подальше от мужа. Некоторое время оба лежали молча.

– Как ты думаешь, человек может сбросить кожу? – вдруг спросила Ну Ну.

Удивленный Маунг Сейн приподнялся на локте. Некоторое время он смотрел то на подмаргивающую свечку, то на жену. Ну Ну видела, что вопроса он не понял.

– Как это?

– Будто змеи, которые выползают из старой кожи.

Маунг Сейн решил, что жена шутит, и слегка ущипнул ее за руку:

– Ты едва ли сумеешь. Она плотно на тебе сидит.

Ну Ну и не думала шутить.

– Я говорю про наши души.

– Наши души? – изумленно повторил Маунг Сейн.

– Хочу знать, можем ли мы сбросить часть прежней души и заменить ее тем, что в нас выросло? Внешне это похоже на смену кожи змеей. Может ли мятущаяся душа превратиться в безмятежную? Печальная душа – в радостную? Нелюдимая – в общительную? И не на день, не на неделю. Навсегда.

Маунг Сейн заложил руки за голову и уставился в потолок. Такой вопрос никогда не приходил ему в голову. Он задумался, как бы ответили монахи. Скорее всего, сказали бы, что в душе заключена истинная сущность каждого человека, и сущность эта не застывшая, а в постоянном движении. Каждый человек свободен, и только мы сами можем причинить себе вред, спасти себя или изменить. В этом Маунг Сейн был уверен. И если мы обладаем силой меняться, если наша сущность не сложена из камня, тогда мятущаяся душа вполне может преобразиться и стать безмятежной.

– Или нам до самой смерти суждено оставаться такими, какими родились? – послышался новый вопрос.

– Нет, не суждено, – убежденно возразил он.

Ну Ну положила голову ему на грудь. Она задумчиво смотрела на спящего сына и искренне надеялась, что Маунг Сейн прав.

Глава 10

Тхар Тхар хотел жить. Он стойко отражал все попытки матери избавиться от него. Вопреки ее ухищрениям, укоренился в чреве и продолжал расти. Ну Ну могла сколько угодно лупить себя по животу и надрываться на работе, все было напрасно.

Целых двести семьдесят восемь дней Тхар Тхар боролся за жизнь. Дальше ждать он не мог, ему не терпелось выйти во внешний мир.

Роды длились менее часа и прошли без осложнений. Амниотический мешок прорвался на рассвете. Солнце еще не успело взойти, когда вместе с отходящими водами из чрева Ну Ну выскользнул и Тхар Тхар. Не пришлось даже тужиться.

Скоро Ну Ну убедилась: Тхар Тхар не из тех, кто зависит от посторонней помощи. Он был выше и тяжелее брата. Его первые крики оказались настолько громкими и пронзительными, что крестьяне с другой стороны долины утверждали, будто отчетливо слышали вопли какого-то младенца.

Повитуха объявила, что у Ну Ну родился сильный и здоровый мальчишка. Вдобавок и красивый, весь в мать. Новорожденного положили ей на живот. Ну Ну приподнялась и не нашла и следов схожести с собой. У нее на животе лежало и громко вопило перепачканное кровью существо с остроконечной головой. Казалось, с его появлением из хижины навсегда ушла тишина. Ко Гуи никогда не кричал так пронзительно, первенец был удивительно спокойным ребенком.

Женщины ворковали над роженицей, восхищаясь младенцем. Маунг Сейн мокрой тряпкой вытер пот с лица Ну Ну. У нее забрали сына, отмыли и стали качать, пытаясь успокоить. Какое там! Тхар Тхар и так молчал с самого зачатия.

Повитуха сказала, что малыш голоден и его надо покормить.

Ну Ну покачала головой. Потом, сейчас она очень устала.

Повитуха велела ей не капризничать и поднесла младенца к матери.

Ко Гуи брал грудь осторожно. Тхар Тхар впился в сосок и принялся насыщаться с такой жадностью, словно решил за один раз выпить все молоко, что было у Ну Ну. Он сосал, плотно сжимая кулачки.

– У тебя необычный ребенок, – в один голос заявляли все, кто присутствовал при родах.

Ну Ну поздравляли, говорили, что она может гордиться. Теперь она мать двоих здоровых сыновей. Судьба сделала щедрый подарок! Каждая молодая женщина в их деревне была бы счастлива оказаться на ее месте.

Ну Ну не могла это слушать. Не желала благодарить судьбу. Ей хотелось, чтобы все поскорее ушли и оставили ее одну.

В первую же ночь молодую мать разбудил отчаянный рев Тхара Тхара. Встревоженный Маунг Сейн вскочил, зажег свечу и склонился над сыном. От напряжения тело ребенка окаменело, как у мертвого животного, а глаза и рот – широко раскрылись. Его губы дрожали. Тхар Тхар сотрясал хижину все новыми и новыми воплями, один ужаснее другого. Что же могло заставить младенца так надрываться?

– Наверное, ему приснился кошмар, – сказал Маунг Сейн, беспомощно глядя на жену.

Ну Ну удивилась. Разве новорожденным снятся сны, да еще страшные?

– А может, снова проголодался?

Ну Ну приложила сына к груди, однако Тхар Тхар отвернулся и заорал еще громче.

Маунг Сейн пытался массировать сыну головку и животик.

– Вдруг у него что-то болит?

Ну Ну растерянно пожала плечами. Сама она в крике сына слышала не столько боль, сколько отчаянный и злобный протест.

– Может, он просто не хочет оставаться с нами? – тихо произнесла она, разговаривая больше с собой, чем с мужем.

– Где же еще ему быть, как не здесь? – резко спросил муж.

– Не знаю. Ко Гуи никогда так не кричал.

Маунг Сейн покачал головой, вытер младенцу вспотевший лоб, взял на руки и принялся ходить по хижине. Он пел, насвистывал, качал Тхара Тхара. Все напрасно.

Родители перепробовали все, чтобы успокоить сынишку, но ничего не помогло. Наконец ребенок умолк сам. От усталости. Его тельце дернулось еще несколько раз, после чего он закрыл глаза. Но и во сне ухитрился несколько раз громко всхлипнуть.

На следующий день повитуха внимательно осмотрела ребенка, не нашла никаких видимых причин для крика и посоветовала родителям быть терпеливыми. Все дети разные. Кто-то плачет больше, кто-то меньше. Не стоит забывать, что Тхар Тхар проделал длинный путь в этот мир. Необычное спокойствие Ко Гуи повитуха объясняла тем, что он и Ну Ну долгое время провели на грани смерти.

Через три дня у Ну Ну воспалились соски, и она не могла кормить обоих детей. К счастью, Ко Гуи уже подрос и мог есть рисовую кашу с овощами. А Тхара Тхара пришлось носить на кормление к другой молодой матери, недавно родившей первенца. Всякий раз, когда Маунг Сейн уносил сына, Ну Ну радовалась тишине, однако недолго. Она заранее чувствовала, когда Маунг Сейн нес сына обратно, и напрягалась всем телом.

Ну Ну поражалась терпению мужа. Только ему и удавалось успокоить Тхара Тхара. Увы, лишь на короткое время.

Шли дни, а Тхар Тхар все так же кричал часами напролет. Пришлось снова позвать повитуху. Та помяла ему животик и почувствовала раздутость от газов. Удалять газы она умела, и те вскоре вышли – с громким хлопком, напоминающим выстрел. Затем повитуха осмотрела рот, нос и уши младенца, но нигде не нашла и следов воспаления. Тхар Тхар с любопытством следил за ее пальцем. Она потискала и подергала ему ручки и ножки. Никаких искривлений. Тхар Тхар замолк. Его заинтересовала эта странная старуха и ее действия. Он даже не противился.

– Телесно твой ребенок здоров, – объявила повитуха, пеленая Тхара Тхара.

– Почему же он так много кричит?

– Этого я не знаю, – пожала плечами старуха.

Ну Ну вспомнились бессонные ночи, когда она молила, чтобы комочек внутри ее перестал расти. Может, Тхар Тхар это понял и теперь мстит? Вдруг он знает о приношениях духу фигового дерева в надежде, что тот убьет плод? А ее горькие слезы? Отчаянные удары по животу? Может, Тхару Тхару известно о желании отдать его в другую семью? Какая глупость! Что может знать плод, которому нет и месяца?

Как бы невзначай, Ну Ну спросила повитуху, не могут ли младенцы помнить события прошлой жизни.

– Само собой, – ответила старуха, удивившись, что Ну Ну спрашивает о столь очевидных вещах.

– Ты так считаешь? Я вот ничего не помню о ней. Родителей и то не помню. Мне было два года, когда их не стало. Я напрочь забыла их лица.

– Мы говорим о разных вещах, – возразила повитуха. – Внешние воспоминания недолговечны, особенно в раннем возрасте. А вот сердце ничего не забывает. Детская душа все знает и все помнит.

Ну Ну поежилась.

– Ты почему спрашиваешь?

– Да так, любопытно стало, – ответила Ну Ну и сменила тему.

Однако слова повитухи не забылись. Что, если старуха права? Вдруг какая-то частичка сердца Тхара Тхара помнит, что мать его не хотела? Как это подействует на него? Забудется ли с годами, как и многие повседневные события? Или Тхар Тхар на всю жизнь усвоит, что он был для матери нежеланным ребенком?

Когда с поля вернулся Маунг Сейн, Ну Ну спросила, верит ли он, что мысли могут причинить вред.

– Все имеет свои последствия, – ответил он.

– Даже мысли?

– Всё без исключения.

– И даже размышления из далекого прошлого?

Маунг Сейн не понимал, с чего она заговорила об этом.

– А вот я не верю, – подумав, заявила Ну Ну. – Если мысли не ведут к поступкам, они просто забываются. Как облака, которые разгоняет ветер. Или вода, ушедшая в землю.

Маунг Сейн улыбнулся:

– Разве реально лишь то, что мы видим? Вода ушла в землю, но она не исчезла. Она питает растения. Одни из них съедобные, другие – ядовитые. Ничего не пропадает бесследно. Даже мысли оставляют следы.

После этого разговора Ну Ну несколько месяцев делала все, чтобы помочь Тхару Тхару. Маунг Сейн был ему хорошим отцом. Она стремилась стать хорошей матерью: пела ему песенки, разговаривала с ним. Если Маунг Сейн уходил в поле, она старалась быть с сыном такой же терпеливой, как муж. Тхар Тхар лежал у нее на руках, но желанного покоя не было.

Почему он всегда плакал, когда она брала его на руки? Почему не улыбался и норовил ударить кулачком или ножкой?

Даже от его взгляда Ну Ну становилось не по себе. Тхар Тхар глядел на нее не по-детски пристально и морщил лоб. Маленькие дети так не смотрят. В его темных, почти черных, глазах читалось недоверие.

Детская душа все знает. Детское сердце ничего не забывает.

Помнится, едва взглянув на родившегося Ко Гуи, она почувствовала узы, связывавшие их. Тхар Тхар и по сей день оставался чужим.

Маунг Сейн настоятельно просил ее не сравнивать сыновей.

– Сравнение – мать недовольства, – повторял он изречение, слышанное от монахов.

Ну Ну терзалась новым вопросом: люди уже рождаются с мятущимися душами? Или души становятся такими потом? День за днем она искала разгадку, но ни одна из тех, что приходили в голову, ее не удовлетворяла.

Возможным ответом могло быть родимое пятно под подбородком Тхара Тхара. Ну Ну заметила его еще в первые дни, но не придала значения. Сейчас же, приглядевшись, чуть не вскрикнула от удивления. Такое же было у ее дяди с отцовской стороны. Он был горьким пьяницей и каждый заработанный кьят тратил на рисовую водку. Не выдержав, жена ушла от него и забрала детей. Вскоре после этого дядя исчез из деревни, и о нем больше не слышали. Вдруг он умер и воплотился в Тхаре Тхаре? Ведь не случайно родимые пятна столь похожи.

Она осторожно поделилась догадкой с мужем. Маунг Сейн рассердился. Он знал о ее дяде и считал, что тот накопил столько плохой кармы, что никак не мог воплотиться в теле их сына, иначе ребенок родился бы калекой или слепым. Скорее всего, ее дядя заново родится у какого-нибудь пьянчуги, а не у супругов, любящих друг друга и своих детей. Неужели она до сих пор считает рождение второго сына наказанием?

В словах мужа был здравый смысл. И все же…

Как матери поделить любовь между детьми?

Любовь – не бисер и не песчинки. Ее не разделишь на равное число бусинок и на одинаковые песочные кучки.

Любовь – не рисовый колобок. Его тоже легко разрезать поровну.

Любовь – не сочный плод манго, из нее не выжмешь сок и не разольешь по кружкам.

Любовь не признает деления поровну. Не признает справедливости. Любовь подчиняется своим законам, даже материнская.

Глава 11

Тхар Тхар был не из тех детей, что облегчают жизнь. Наоборот, он добавил забот отцу и матери, но основные хлопоты доставлял сам себе.

Рос он хмурым, беспокойным ребенком, который с вечным подозрением оглядывался по сторонам. Он не смеялся, как все дети. Скорее, усмехался, и то лишь в ответ на отцовские трюки.

Тхару Тхару не терпелось побыстрее вырасти, и он сердился, что время идет слишком медленно. Он пытался сесть прямо раньше многих сверстников, однако сил не хватало, и он падал. Каждая неудача сопровождалось вспышкой ярости. И ползать он начал раньше других малышей, когда мышцы еще не окрепли. Сумев одолеть несколько футов, он выдыхался и остаток сил тратил на крик.

Он не мог сидеть спокойно. Во сне его тело дергалось, словно от боли. Редкая ночь проходила без того, чтобы он несколько раз не проснулся.

Маленькая душа, обуреваемая громадным страхом. Ну Ну лежала рядом, ощущая тяжесть на сердце. Еще сильнее давила совесть.

Начав ползать на четвереньках, Тхар Тхар воспротивился тому, чтобы его брали на руки. Ну Ну казалось, что у сына одна цель – скрыться, уползти от нее. Стоило ей уложить Тхара Тхара рядом с собой, он мигом оказывался в другом конце хижины, чаще всего – возле двери. Он полз, не оглядываясь и не обращая внимания на крики матери. Ну Ну приходилось бежать за ним, подхватывать на руки, а Тхар Тхар вопил и отбивался. Как только его отпускали на пол, вновь стремился куда-нибудь отползти.

Тхар Тхар разительно отличался от старшего брата. Ко Гуи любил быть с родителями. Умея ходить, не возражал, чтобы его носили на руках. Окружающий мир оглядывал неспешно и с осторожностью. Ко Гуи не отходил от матери дальше чем на несколько ярдов и возвращался на первый же зов. А с каким восторгом он топал за апельсином, пущенным Ну Ну по полу. Он бежал, покачиваясь из стороны в сторону, и повизгивал от восторга. Нагнав апельсин, он хватал его обеими руками и с гордостью нес матери. Они с Ну Ну часто бегали вокруг дома или играли в прятки, она скрывалась за деревянным столбом, а когда Ко Гуи ее находил, радости не было предела.

Тхар Тхар оставался равнодушным к играм.

Однажды, пока Ну Ну играла с Ко Гуи, Тхар Тхар подполз к очагу, остановился и с изумлением засмотрелся на огонь и переливающиеся угли. Ему нравилось, как они потрескивают. Потом он протянул руку и схватил уголек величиной с яйцо. Ну Ну в ужасе замерла, потеряв дар речи, а Тхар Тхар зажал уголек в кулаке.

В хижине запахло обожженной кожей.

Тхар Тхар вскрикнул, уронил уголек, посмотрел на пальцы, потом на угли очага, затем опять на руку, успевшую покраснеть. Он не взвыл от боли, не заплакал. Обернувшись, Тхар Тхар гневно уставился на мать, словно это она была виновата.

Оцепенение прошло. Ну Ну метнулась к нему, взяла на руки, понесла к воде, опустила туда обожженную ручонку, потом стала изо всех сил дуть на нее. Ей было страшно смотреть на волдыри, и она всячески стремилась успокоить сына.

Зато Тхар Тхар вдруг превратился в само спокойствие. Ни плача, ни даже хныканья. Да, обжегся. И что теперь? Ужас в глазах матери его не волновал.

Этот случай, как и множество других, был для Ну Ну полной загадкой. Впоследствии она не раз удивлялась и страшилась его способности не чувствовать боли. Или не показывать, что ему больно. Какая из догадок верна, Ну Ну не знала.

И в то же время особенность младшего сына ее успокаивала.

Кого же она произвела на свет? Мятущуюся душу – несомненно. Не единственную в их семье. Казалось бы, это должно сблизить мать и сына. Увы, такая общность лишь разделяла их.

Ну Ну не могла похвастаться терпением своего дяди, возившегося с ней в детстве. Сопротивление Тхара Тхара ее раздражало, а без терпения мятущаяся душа никогда не обретет покой.

Меньше всего мы склонны прощать другим недостатки, которые есть у нас.

Едва научившись уверенно держаться на ногах, Тхар Тхар принялся исследовать окружающий мир. Он был глух ко всем материнским предостережениям и запретам, уползал в самую гущу живой изгороди, отгораживающей их двор от соседского, и самостоятельно разгуливал по деревне. Один раз упал в колодец. Когда он свалился туда вторично и лишь случайно был спасен подоспевшим взрослым, Ну Ну наслушалась всякого от мужа и соседей. Упреки были справедливыми. Но как объяснить односельчанам, что иногда ей просто не уследить за младшим сыном? И тогда Ну Ну нашла выход. Взяла веревку, один конец которой плотно обвязала вокруг талии Тхара Тхара, а другой не менее плотно прикрепила к свайному столбу. Едва Тхар Тхар понял, что его мир сократился до пяти ярдов, он поднял такой протестующий рев, какого в деревне еще не слышали. Ну Ну не обращала внимания, считая, что ребенок покричит и успокоится.

Она даже пригрозила, что привяжет его прямо к столбу, если не прекратит вопить. Тхар Тхар не прекратил, и Ну Ну не оставалось иного, как выполнить угрозу. Привязав сына, она сказала, что не развяжет его до тех пор, пока он не затихнет.

Но Тхар Тхар был не из тех детей, кого можно устрашить наказанием.

В тот вечер, возвращаясь домой, Маунг Сейн еще на подходе к деревне услышал знакомые вопли – смесь злости и отчаяния. Дома он нашел испуганного Ко Гуи и двух пленников: одного – привязанного к столбу, а вторую – стоящую рядом.

Никогда еще он не видел жену такой разъяренной. Маунг Сейн попытался выяснить, что происходит, но у Ну Ну не было ответов.

Вечер прошел в гнетущем молчании. Ну Ну казалось, что ее мир распадается на куски, и все крупицы удачи уносятся ветром. Чувствуя настроение родителей, Ко Гуи притих. Ну Ну и Маунг Сейн, измотанные бессонными ночами, крупно поссорились. Родственники, которые могли бы ей помочь, жили в двух днях пешего пути, а у соседей хватало своих забот и детей.

Решение нашел Маунг Сейн, и было оно словно озарение – он стал брать Тхара Тхара в поле. Теперь отец и сын каждое утро, едва взойдет солнце, покидали хижину и возвращались уже затемно. Поначалу, милю или чуть больше, Тхар Тхар шел сам. Затем, подустав, требовал, чтобы его несли. Руки Маунга Сейна были заняты тяжелыми орудиями крестьянского труда, а потому сына он сажал на плечи. Тхар Тхар вцеплялся отцу в волосы и покачивался в такт шагам. Иногда он ладошками заслонял отцу глаза, и Маунг Сейн нарочно спотыкался либо шел прямиком к дереву или канаве и в последний момент останавливался. Тхар Тхар бурно радовался. Путешествие с сыном занимало на час больше времени. Целый час работы на утренней прохладе.

На поле Маунг Сейн соорудил для сына шалаш из бамбуковых веток и пальмовых листьев, чтобы защитить от солнца и дождя. У Тхара Тхара был даже свой «надел» – клочок земли возле шалаша.

В первые несколько месяцев Тхар Тхар лепил из комьев земли разных зверей и целый день играл с ними. Потом ему понравилось голыми руками рыть ямки и устраивать пещеры. Позже игры стали еще осмысленнее. Тхар Тхар выкапывал из земли камешки, с их помощью строил дамбы и запруды, создавая свою оросительную систему. Окружающий мир переставал для него существовать. Маунг Сейн мог без опаски уходить в дальний конец поля в уверенности, что чадо никуда не убежит. Он с нежностью и восторгом наблюдал за развлечениями сына. После дождя, уничтожавшего результаты многодневной работы Тхара Тхара, тот принимался чинить дамбы, рыть новые каналы и устраивать запруды. Такому упорству мог бы позавидовать и взрослый.

Когда наступало время обеда, отец и сын залезали в шалаш, где ели рис, пили воду и смотрели на зеленые горы вдали. Они не слышали ничего, кроме собственного дыхания, а в сезон дождей – плеска воды. Бывало, поблизости опускалась крупная черная птица, норовившая полакомиться остатками риса. Тхар Тхар придвигался ближе к отцу, а Маунг Сейн крепко обнимал его за плечи. Поев, они ложились отдыхать. Тхар Тхар укладывал голову отцу на грудь и мгновенно засыпал.

В такие моменты Маунг Сейн удивлялся: почему у Ну Ну нет такой же близости с сыном, как у него? Она ведь любила Тхара Тхара, однако по всему чувствовалось: когда сына нет рядом, ей спокойнее. Но так не должно быть. Матери нельзя отчуждаться от ребенка. Маунг Сейн надеялся, что у Ну Ну все-таки хватит терпения и самообладания.

Вечерами оба возвращались уставшими. Ноги не слушались Тхара Тхара, и отец весь обратный путь нес его на плечах. Маунгу Сейну приходилось несколько раз останавливаться и отдыхать. Дважды они заснули на обочине дороги и, наверное, проспали бы до утра, не разбуди их шедшие мимо соседи.

Глава 12

Возможно, все было бы иначе, останься Маунг Сейн дома. Его присутствие и доверительные отношения Тхара Тхара с отцом по-прежнему дарили бы мальчику ощущение покоя и безопасности, которое не могла дать Ну Ну.

Возможно, это даже помогло бы ему забыть.

Но два засушливых года подряд подвели черту под крестьянствованием Маунга Сейна. Его поле, и так дававшее скромные урожаи, превратилось в бесполезный кусок земли. Как он ни старался, жена и дети все чаще ложились спать голодными.

– Я нашел другую работу, – объявил он в один из голодных вечеров, когда дети уже спали, а они с женой сидели у очага.

Ну Ну вздрогнула. Она очень боялась, что однажды Маунг Сейн произнесет эту фразу. И в то же время понимала: муж прав. Он так и не научился крестьянским премудростям.

– Какую? – осторожно спросила Ну Ну.

В их деревне, кроме земледелия, работы не было.

– Ту, что мне знакома. Буду валить деревья.

Как еще Маунг Сейн мог прокормить семью? И все же Ну Ну вся сжалась, услышав ответ.

– Может, соседи нам помогут? – спросила она, сама не веря в то, что говорит.

– Возможно. Да только чем мы будем платить за их помощь?

– А ты бы им…

Она не договорила, прекрасно знала: в деревне работы для мужа нет.

Оба долго молчали.

Ну Ну очень не хотела, чтобы он уезжал, боялась даже думать об этом. Ведь и сейчас, когда муж уходил на поле, она к вечеру успевала по нему соскучиться, несмотря на то что с ней оставался Ко Гуи. Со дня свадьбы они ни одной ночи не провели порознь. Как же она будет засыпать без Маунга Сейна? А как – просыпаться и смотреть в глаза новому дню? Ей будет отчаянно недоставать его смеха, его спокойствия. Его веры, что мы – не щепки в руках неведомых сил, а творцы своей судьбы. Детям тоже нужен отец. Особенно Тхару Тхару.

Работа лесоруба заставит Маунга Сейна ездить по разным провинциям. Его неделями, а то и месяцами не будет дома. Как часто они станут видеться? Дважды в год? Трижды? Сама эта мысль была невыносима. У Ну Ну сжалось сердце, комок стал в горле.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал, – прошептала она, надеясь, что муж не заметит слез.

– Разве у нас есть выбор?

– Мы могли бы поехать с тобой.

На мгновение Ну Ну обрадовалась такому простому решению.

– Таскать детей по чужим деревням?

– И что?

Она мысленно умоляла мужа не говорить «нет». Пусть лучше произнесет «возможно».

– Любовь моя, я же не буду долго задерживаться на одном месте. Работа – по всей стране. Ты только представь, что это за жизнь. Туда никто не записывается с семьями. – (Ну Ну молчала.) – И потом, нельзя бросать дом, огород, поле. У лесорубов заработки не ахти какие высокие.

– Тогда зачем ты согласился? – резко спросила она, понимая, насколько глупо перекладывать на него вину за неурожаи.

Ну Ну отчаянно искала решение. Что угодно, только не оставаться здесь одной с двумя сыновьями.

– Мы могли бы отправить Ко Гуи и Тхара Тхара в монастырь, – выпалила она.

– Какие из них послушники? Одному – шесть, другому – пять.

– Хотя бы на несколько месяцев. Может, им там понравится, – в отчаянии продолжала Ну Ну. – А если не понравится…

– Нет.

«Да», – мысленно возразила она.

– Тогда кого-то одного…

– Ну Ну, что ты говоришь?

– А почему бы не попробовать?

– Потому что… потому что… – Он не договорил, просто посмотрел на нее.

Возможно, дело было в игре пламени. Наверное, из-за него лицо мужа казалось перекошенным, а глаза – налитыми кровью.

Глава 13

Он даже не сумел по-настоящему проститься с семьей. Ранним утром за ним и другим односельчанином приехал белый грузовик. Маунг Сейн не хотел будить сыновей, а вчера не хватило духу попрощаться с ними.

Его провожала только Ну Ну. Чувствуя дрожь в коленях, она брела с мужем до середины деревни, где стоял грузовик.

Шли почти молча, если не считать банальных фраз: «Береги себя. И ты тоже. Я тебя люблю. И я тебя. Возвращайся скорее. Постараюсь. Обещаю».

Маунг Сейн забрался в кузов старенького, потрепанного грузовика, зажал между ног мешок с нехитрыми пожитками и уткнулся глазами в пол. Ну Ну подошла ближе, отчаянно борясь с желанием вскочить в кузов. Потом оно ослабло, и она просто стояла, держась руками за борт.

Машина медленно тронулась. Ну Ну шла за грузовиком не разжимая рук, муж сидел менее чем в трех футах от нее, она еще могла запрыгнуть. Почувствовав это, Маунг Сейн поднял голову и бросил на жену умоляющий, полный отчаяния взгляд.

В тот момент Ну Ну осознала правильность своих предчувствий, не оставлявших ее со дня рождения Тхара Тхара: счастье не будет бесконечным. Она разжала пальцы, похолодевшие от металла, сделала еще пару шагов и остановилась. Грузовик набрал скорость и быстро растаял в утреннем сумраке.

Сыновьям она сказала, что их отец поехал зарабатывать деньги и вернется не скоро. Когда именно – не знает. Тхар Тхар не поверил матери и спросил, вернется ли папа к вечеру. Ну Ну терпеливо объяснила, что отца не будет дома, самое меньшее, несколько недель. Тхар Тхар не успокаивался, допытывался, не отправился ли отец в соседнюю деревню. Ну Ну ответила, что нет. Может, мать пошутила и папа, как обычно, работает в поле? Ну Ну вздохнула и сказала, что такими вещами не шутят и что рано утром их отца увез грузовик, не в соседнюю деревню, а очень далеко.

Тхар Тхар молча ел рис и смотрел на мать так, будто она рассказывала про кого-то из знакомых.

А через полчаса он исчез. Его не было ни во дворе, ни в курятнике, где он любил прятаться. Ну Ну ждала, надеясь, что сын играет с соседскими мальчишками. Тхар Тхар не вернулся и к полудню, и тогда Ну Ну отправилась на поиски. Она расспрашивала соседей, но те качали головами. Несколько раз ходила к новому колодцу и к старому, который пересох, побывала на обоих прудах за деревней и даже зашла в монастырь. Тхар Тхар как сквозь землю провалился. Под вечер мальчишку искала уже добрая половина деревни. Что могло с ним приключиться? Вдруг он упал с дерева и теперь лежит где-то с переломанными ногами? Вдруг, невзирая на строгие запреты, забрался в пещеру и заблудился в темноте? Его могла изувечить бродячая собака. Не далее как месяц назад в соседней деревне бешеный пес покусал ребенка.

Ночью Ну Ну не спала. Время тянулось еле-еле.

Наутро крестьяне нашли ее сына – Тхар Тхар спал в поле, в шалаше, построенном отцом.

Решив, что дети плохо поняли вчерашние объяснения, Ну Ну повторила все сначала. Сказала, что их отец больше не будет работать в поле, теперь он рубит деревья очень далеко отсюда и вернется домой не скоро. Тхар Тхар снова не поверил. Деревья есть и здесь. Зачем куда-то ехать? Еще целую неделю он искал отца. Бродил по деревне, заходил в дома, спрашивал у взрослых, не видели ли они папу и не знают ли, где сейчас Маунг Сейн. В конце концов Тхар Тхар убедился, что отец действительно исчез по таинственной причине, и прекратил поиски. Ну Ну опасалась, что разлука с отцом сделает сына еще более гневливым и упрямым. Но случилось обратное – Тхар Тхар затих.

Он перестал ссориться с братом, больше не перечил матери, подолгу спал и почти ничего не ел. Когда Ну Ну и Ко Гуи садились за стол, Тхар Тхар уходил в курятник и потом довольствовался тем, что оставили ему мать и брат.

У него пропало желание убегать. Он часами сидел во дворе на старом пне и что-нибудь выстругивал. Перемена в поведении младшего сына тревожила и одновременно радовала Ну Ну. В дом вернулся покой. Тхар Тхар ничуть не ревновал мать к Ко Гуи. Старший сын скрашивал жизнь, и тоска по мужу делалась не такой острой, ей казалось, что Ко Гуи даже пахнет как отец.

Тхар Тхар вел себя так, словно был не родным, а приемным ребенком. Всегда держался поодаль, наблюдая за матерью и братом. Ловя его внимательные взгляды, Ну Ну чувствовала угрызения совести. Ведь они не отталкивали его, почему он не ест вместе с ними? Отчего не хочет играть во дворе? Втроем им было бы веселее. На все ее предложения Тхар Тхар лишь качал головой и смотрел так, что Ну Ну становилось не по себе и она отводила глаза.

Душа ребенка все знает и все помнит.

Но когда Тхар Тхар уходил с деревенскими ребятами, сердце Ну Ну замирало. Ей казалось, он играет не с мальчишками, а с судьбой, терпение которой не бесконечно. Тхар Тхар взбирался на самые высокие деревья, перепрыгивал с ветки на ветку или раскачивался на них под испуганные крики сверстников. Только у него хватало смелости лезть в сырой и холодный мрак пещер. Он один не боялся нырять с моста в реку. Ребята постарше остерегались задевать Тхара Тхара: обид он не спускал никому и никогда не убегал, если назревала драка.

Не было такого испытания на смелость, которого бы он не выдержал.

Постепенно Тхар Тхар стал помогать матери в домашних делах. Будучи на год младше брата, он превосходил Ко Гуи ростом и силой. От отца Тхар Тхар унаследовал не только курчавые волосы и светлую кожу, но и крепкое телосложение. Как-то, глядя на него, Ну Ну подумала, что младший сын вырастет красивым и ладным мужчиной. Когда она просила Тхара Тхара помочь, тот не отнекивался, а сразу брался за дело, носил дрова со двора в дом, собирал в лесу хворост. Вскоре он узнал, какое дерево лучше горит, научился ломать сухие ветки и собирать их в небольшие вязанки. С тех пор Тхар Тхар стал надолго уходить за хворостом и никогда не возвращался с пустыми руками. В торговые дни он нес на рынок маленькие, но достаточно тяжелые корзинки с помидорами и имбирем, тогда как Ко Гуи до сих пор цеплялся за материнскую руку. Говорил Тхар Тхар мало. Если мать о чем-то спрашивала, отвечал коротко и просто.

Домой Маунг Сейн вернулся через полгода, получив двухнедельный отпуск. Первым его увидел Тхар Тхар. Мальчик складывал дрова под крыльцом и вдруг услышал скрип калитки. Несколько мгновений он стоял неподвижно. Маунг Сейн развел свои сильные руки, ожидая, что сын бросится к нему в объятия. Но Тхар Тхар не торопился. Он осторожно положил на землю полено, продолжая глядеть на отца, словно не веря своим глазам. Даже моргнуть боялся – ведь от любого движения папа мог исчезнуть столь же внезапно, как появился. Тхар Тхар робко шагнул навстречу, потом вдруг повернулся, побежал и спрятался за домом. Сколько отец ни звал его, сколько ни уговаривал выйти, Тхар Тхар покинул укрытие только вечером. На следующий день он не обращал на отца внимания. Еще спустя сутки – лишь молча смотрел. На третий день после возвращения Маунга Сейна Тхар Тхар спросил, надолго ли он приехал.

Услышав ответ, мальчик снова умолк.

Все последующие дни Тхар Тхар противился любой попытке приласкать его или сесть рядом. Он ходил с отцом в поле и беспрекословно выполнял все поручения Маунга Сейна: полол, копал, сеял. Но молча.

За день отец и сын едва обменивались несколькими фразами.

В последний вечер Тхар Тхар снова исчез. Маунг Сейн долго разыскивал сына, пока не обнаружил его в курятнике. Никакие уговоры не могли заставить мальчишку вылезти. Тогда Маунг Сейн ухитрился сам протиснуться в узкое отверстие. Тхар Тхар лежал на соломенной подстилке в углу, вокруг кудахтали куры, испуганные вторжением Маунга Сейна. В воздухе плавали коричневые перышки. Было жарко, резко пахло куриным пометом. И как его сын может подолгу здесь сидеть? Отец лег рядом и стал ждать. Тхар Тхар молчал.

– Ты почему прячешься? – наконец спросил Маунг Сейн.

– Я не прячусь.

– А что делаешь?

– Навещаю друзей.

– Кур, что ли? – удивился Маунг Сейн.

– Да. Они меня любят.

Тхар Тхар вытянул руку, и сейчас же одна птица подошла и начала клевать с ладони. Она вела себя как вежливая гостья, которая не накидывается на еду, а спокойно наслаждается угощением.

– Видишь? – спросил Тхар Тхар, и его лицо осветилось непривычной улыбкой.

Маунг Сейн кивнул:

– Мама говорит, ты проводишь здесь много времени.

– Да. Бывает, даже сплю тут.

– Почему?

– Потому что мне тут хорошо. Потому что они – мои друзья. Я им нужен. Иногда они сами просят меня остаться.

– Ты разговариваешь с ними?

– Конечно. Я знаю все их имена.

– У них есть имена? – снова удивился Маунг Сейн.

– Да. Я их сам назвал. – Тхар Тхар указал на долговязую коричневую курицу. – Ее зовут Коко. Она несет самые вкусные яйца. А это Мо, самая бойкая. Та, что сидит повыше, – Мими. Я ей очень нравлюсь.

– А о чем ты с ними говоришь?

– Обо всем.

– И они тебя слушают?

– Да.

Тхар Тхар издал странный звук, и куры умолкли. Мими подошла к мальчику. Тхар Тхар протянул ладонь с остатками зерен, и курица стала деликатно их склевывать.

Подражая движениям сына, Маунг Сейн тоже протянул руку, но куры испуганно сгрудились в дальнем углу. Тхар Тхар снова что-то им сказал, и птицы послушно затихли.

– Они и маму не любят, – пояснил Тхар Тхар.

Вторая его улыбка была еще более странной, нежели первая.

Маунг Сейн обрадовался, что куры оборвали игру в молчанку. Вот только о чем им говорить? Не важно. Ему просто захотелось услышать перед отъездом голос сына. Маунг Сейн терпеливо ждал, когда Тхар Тхар продолжит разговор, однако в курятнике было непривычно тихо.

– Завтра утром я уезжаю, – сказал Маунг Сейн. Сын молча смотрел в потолок. – Грузовик заедет на рассвете. Вы с братом еще будете спать.

– Я хочу поехать с тобой, – вдруг сказал Тхар Тхар.

Вторая курица подошла к нему и принялась клевать у босых ног. Теперь уже Маунг Сейн молча раздумывал над просьбой сына. Он бы с радостью забрал мальчишку, но лагерь лесорубов – не место для детей.

– Сынок, я не могу тебя взять.

– Почему?

– Мы постоянно переезжаем с места на место. Я работаю с утра до вечера. Мне будет некогда смотреть за тобой.

– За мной не надо смотреть. Я буду тебе помогать.

Маунг Сейн улыбнулся:

– Помогать – это хорошо. Но валить деревья – работа тяжелая, да и малость опасная.

– Я не испугаюсь.

– Это я знаю. Ты подрасти немного, и тогда поедем. Обещаю.

Тхар Тхар не ответил. Маунг Сейн смотрел на сына, и на душе у него становилось все тяжелее. В пламени свечи лицо Тхара Тхара утратило все мальчишеские черты. Губы стали тонкими, как хвост полевой мыши. Тхар Тхар еще и поджал их. Маунг Сейн не знал, показалось ли ему, или у сына в уголках глаз появились ранние морщинки? Лицо Тхара Тхара не было похоже на лицо уставшего ребенка. Перед Маунгом Сейном лежал печальный, одинокий взрослый человек.

– У тебя и дома дел хватает. Маме нужна твоя помощь.

– Помощь ей нужна, а я – нет.

– Не выдумывай! – возразил Маунг Сейн. – Ты все не так понимаешь. Она мне рассказывала, какой ты замечательный помощник. Я тобой горжусь.

– У мамы есть Ко Гуи. Я ей не нужен.

Последние четыре слова Тхар Тхар произнес совсем по-взрослому, с расстановкой. Маунг Сейн растерянно сглотнул. Он хотел ответить сыну, но не находил слов. А в голосе Тхара Тхара не было детской обиды, и это особенно встревожило Маунга Сейна. Так говорят взрослые люди: спокойно и серьезно.

Наверное, Ну Ну его чем-то обидела. Маунг Сейн изо всех сил цеплялся за эту мысль.

Глава 14

Он просто хотел повеселить сыновей, устроить небольшое развлечение им и себе. Мальчишки росли и все тяжелее переживали его отъезды. Особенно Тхар Тхар, он продолжал напрашиваться в помощники. Что ж, пусть посмотрит, каким тяжелым и опасным делом занимается отец.

Маунга Сейна попросили срубить высокое дерево, росшее на перекрестке. Оно уже было подточено жуками, в прошлый сезон дождей опасно кренилось, угрожая рухнуть на окрестные дома. Зачем испытывать судьбу, когда в деревне есть опытный лесоруб? Маунг Сейн охотно согласился.

Односельчане удивлялись, глядя, как ловко он лезет к верхушке, повесив за плечи пилу. С улицы, вдоль которой должно было упасть дерево, выгнали всех, и потому никто не мог объяснить, как же это случилось. Сначала шумно свалилась большая ветка. Потом вторая. Затем затрещало, все громче и громче. Люди задрали головы, несколько женщин пронзительно вскрикнули. А потом раздался глухой удар о землю. Этот звук сельчане запомнили на всю жизнь.

Большинство жителей сходились во мнении, что Маунга Сейна сбросил дух, обитавший внутри дерева и не желавший его покидать. Некоторые считали, что Маунг Сейн наступил на сгнившую ветку и она обломилась. Кто-то уверял, что он слишком наклонился вперед, сталкивая спиленную ветку, которая отказывалась падать. Немногие говорили, что всему виной его беспечность. Надо было крепче держаться, а еще лучше – привязаться к стволу.

Что случилось, то случилось, и уже ничего не поделаешь. Несчастный случай. Превратность судьбы. Что заслужил по карме, то и получил.

Настоящую причину знала лишь Ну Ну.

Это была ее вина. Она отвлекла мужа. Увидела его издали на вершине пусть и изъеденного жуками, но все еще могучего дерева. Маунг Сейн сидел на высоте тридцати, а то и сорока ярдов и уже спилил две крупные ветки. С земли он казался черным пятнышком среди зеленой листвы.

Она показывала сыновьям отца. Наконец оба заметили его и, полные гордости, захотели подойти поближе. Все трое приблизились к веревочным заграждениям вокруг дерева, задрали головы и теперь уже сразу разглядели Маунга Сейна. Они хором окликнули его. Занятый работой Маунг Сейн не заметил их появления и удивленно глянул вниз.

Его семья приветственно махала ему, Маунг Сейн им ответил. Мальчишки прыгали от радости и хлопали в ладоши. Листья мешали смотреть, а потому Маунг Сейн подался вперед и махнул жене и сыновьям. Обеими руками.

Макушка дерева затрещала.

Глава 15

Два года прошли, словно в тумане. Ну Ну сама не знала, как выжила и не потеряла рассудок. Страх впасть в безумие преследовал ее ежедневно. И каждый день она задавала себе вопрос: почему горе обрушилось именно на нее? Чем она прогневала судьбу, что та сделала ее молодой вдовой? Почему высшие силы щадят скаредную жену деревенского старосты? Или сварливую супругу торговца рисом? За что судьба оставила ее одну с двумя маленькими детьми? Почему жизнь так несправедлива?

Первые недели после гибели Маунга Сейна она не выходила из хижины и почти не вставала с постели. Забросила стирку, ничего не варила детям, не готовила подаяния монахам. Ну Ну бодрствовала по ночам и целыми днями спала. Бывало, случившееся казалось ей страшным сном. Тогда, взяв Ко Гуи, она отправлялась искать мужа, бродила по деревне в грязной лоунджи, глядя пустыми глазами. Ее волосы давно не знали гребня. Поиски обрывались возле пня с изъеденной сердцевиной. (Опасное дерево все-таки срубили.) Там Ну Ну, не замечая дорожной пыли, садилась на корточки и вспоминала.

Она видела Маунга Сейна, машущего с верхушки дерева. Обеими руками.

Потом приходил Тхар Тхар и молча уводил их домой.

Потеряв отца, братья вели себя по-разному. Ко Гуи еще крепче цеплялся за мать, спал рядом с ней, днем постоянно был при ней. Когда Ну Ну лежала пластом, он убеждал ее встать. Страшась ее многодневного молчания, умолял сказать хоть слово. Если Ну Ну куда-то выходила, шел рядом, – казалось, он боится, что вслед за отцом может лишиться и матери. Бóльшую часть времени Ко Гуи сидел возле нее на корточках и ждал.

Сидел и ждал.

Тхар Тхар гасил душевные терзания неустанной работой, с утра до вечера находя себе занятия.

Он ходил к колодцу за водой и следил за тем, чтобы мать и брат ели хотя бы раз в день. С тех пор как Ну Ну забросила стирку, ею занимался Тхар Тхар. Наполнив таз, он шел на реку и наравне с деревенскими женщинами стирал семейное белье, мокрое, оно становилось еще тяжелее. Кряхтя, Тхар Тхар тащил таз обратно и развешивал белье на крыльце. Он ходил на рынок за рисом, а когда в доме не осталось ни кьята, пролез через живую изгородь к соседям и попросил помощи. Он умело растил помидоры, кроме которых посеял и другие овощи. Каждый день он стряпал для семьи. Ну Ну не знала, где сын научился готовить карри, но у него это блюдо получалось вкуснее, чем у нее.

Ну Ну не представляла, откуда восьмилетний мальчишка брал силы. Наверное, после гибели Маунга Сейна часть отцовской энергии, заботы и любви передалась младшему сыну.

Шел третий год ее вдовства. Ну Ну лежала и смотрела, как Тхар Тхар готовит еду. Он аккуратно резал овощи, не забывая поддерживать огонь под котлом, в котором собирался варить рис. Наверное, сын о чем-то задумался и, шевеля дрова, задел котел. Тот опрокинулся и залил огонь, послышалось недовольное шипение гаснущего пламени. Тхара Тхара заволокло облаком пара. А сын окинул взглядом плоды своей невнимательности, вздохнул и стал вытаскивать из очага дрова, отделяя сухие поленья от мокрых. Потом сходил во двор, набрал лучинок и прутиков и снова разжег огонь. Бочка во дворе оказалось пустой, и Тхар Тхар молча отправился к колодцу.

Ну Ну восхищалась его невозмутимостью. Случись с ней подобное, она бы разозлилась и расплакалась. Особенно в возрасте Тхара Тхара. Что за резкая перемена в характере? Где тот порывистый, нетерпеливый мальчишка, не вылезающий из курятника? Что гибель отца сделала с сыновней душой? Чему научила?

Ну Ну подумала о Маунге Сейне. Третий год, как его нет в живых, и тут уже ничего не поделаешь. Но ее жизнь продолжается, и только от нее зависит, проведет ли она остаток дней в отчаянии, живя прошлым, или вернется в настоящее.

Ну Ну села на постели. Затем встала – это оказалось легче, чем она думала. Надела чистую лоунджи и подбросила в огонь новое полено. То моментально запылало. Ну Ну опустилась на корточки, взяла ножик, потрогала лезвие. Острое. Достала разделочную доску и принялась резать овощи, движения были неуклюжими, будто она впервые готовила. Ну Ну крошила помидоры, морковку, цуккини и лук, потом взялась за имбирный корень. С каждым взмахом ножа к ней возвращались силы и ловкость. В нос ударил запах свежего имбиря. Когда она последний раз наслаждалась этим ароматом?

Ко Гуи сидел рядом и молча смотрел.

Ни мать, ни сын не услышали, как вернулся Тхар Тхар с водой.

– Ты что делаешь? – удивленно спросил он.

– Тебе помогаю, – ответила Ну Ну.

Тхар Тхар поблагодарил ее улыбкой.

Потом они сложили овощи и рис в котел и спустились во двор, чтобы вымыть посуду и набрать воды для чая.

Впервые за все это время Ну Ну заметила, как обветшало их жилище. В одном месте просела крыша, ветром сдуло листья, а доски от дождей начали гнить. Когда начнется сезон дождей, жди протечек. Ну Ну оглядела двор. Он был чисто выметен, на грядках краснели пузатые помидоры, рядом Тхар Тхар посадил морковь и баклажаны. Сорняков на грядках не видно. В этом году их ждал обильный урожай бананов, папайи и авокадо. Бугенвиллеи так разрослись, что полностью скрывали калитку, которой, судя по дыре в живой изгороди, младший сын не пользовался.

Среди привычных звуков чего-то недоставало. Не слышалось куриного квохтанья. Странно.

– А где куры? – спросила она.

– В курятнике, – ответил Тхар Тхар и опустил глаза.

– Ты не ошибаешься? Заснули они, что ли?

Не поднимая взгляда, Тхар Тхар кивнул.

Ну Ну прошла к курятнику и прислушалась. Не услышав ни звука, она присела на корточки и заглянула внутрь. В углу молчаливо хохлились три куры.

– А где остальные? – поднимаясь, спросила Ну Ну.

– Исчезли, – шепотом ответил Тхар Тхар и отвернулся.

– Что это значит? Убежали? Или собаки загрызли?

Тхару Тхару нравилось возиться с курами, он считал их своими друзьями. Что-то здесь не так.

Ну Ну недоверчиво смотрела на сыновей.

– Он их продал, – глухим голосом произнес Ко Гуи. – Одну за другой.

– Что?

Тхар Тхар молчал, вперившись в землю. Ну Ну осторожно приподняла его подбородок, по щекам мальчишки катились две слезинки, дрожала нижняя губа. Он закрыл глаза, а слезы продолжали течь.

– Зачем ты их продал?

Молчание.

– Тхар Тхар, я тебя спрашиваю.

Ответом ей была глубокая, почти невыносимая тишина.

– Потому что соседи больше не давали нам взаймы ни денег, ни риса, – шепотом объяснил Ко Гуи.

– Иначе мы бы голодали! – Выкрикнув это, Тхар Тхар бросился в дом.

Ну Ну задумалась над услышанным, в голову пришла грустная мысль, которую она постаралась тут же забыть.

– Но у соседей есть свои куры. – Она повернулась к Ко Гуи. – С какой стати им покупать чужих? Ты можешь объяснить?

Старший сын кивнул:

– Они не хотели покупать или предлагали гроши. – Ко Гуи замолчал и потом совсем тихо продолжил: – Тхар Тхар сворачивал курам шею, ощипывал, потрошил и продавал на рынке.

Глава 16

Ну Ну проснулась, когда только начинало светать. В очаге уже горел огонь, и кто-то хлопотал над котлом. Во дворе щебетали ранние птицы. Ну Ну повернулась на другой бок, рядом спал Ко Гуи. Вскоре она услышала голоса послушников у калитки. Зачем они до сих пор приходят сюда? Она не помнила, когда в последний раз выходила к ним с подаянием. Ответ Ну Ну получила сразу же – увидела Тхара Тхара, спешившего во двор с большой миской риса. Значит, младший сын все эти месяцы готовил монахам еду? Где он ухитрялся доставать рис, если им самим едва хватало? Загадка без разгадки. Ну Ну снова заснула.

Второй раз она проснулась, когда на дворе ярко светило солнце, а птицы, забыв про песни, прятались от жары. Ну Ну встала. Ко Гуи еще спал, возле очага стояла кастрюля с рисом и еще теплым карри.

Тхара Тхара в хижине не было. Встревоженная Ну Ну спустилась во двор, заглянула в курятник, птицы посмотрели на нее вопросительно.

Младшего сына она нашла в соседнем дворе. Услышав его звонкий голос, Ну Ну пролезла через дыру в живой изгороди. Тхар Тхар сидел в тени старого фигового дерева, рядом громоздилась высокая, в человеческий рост, кипа сухих бамбуковых листьев и травы. Ее сын плел циновку.

– Ты что здесь делаешь? – удивилась Ну Ну.

– Помогаю У Зхау, – негромко ответил Тхар Тхар.

Внезапное появление матери не обрадовало мальчишку.

– Твой сын – очень умелый плетельщик. Я взрослых таких не видела, – сказала вышедшая из дома соседка. – И сделать много успевает, – добавила она, многозначительно поглядев на мать.

Взгляд этот означал, что сноровистостью Тхар Тхар пошел не в нее.

Тхар Тхар вернулся к работе. Его пальцы так и летали над циновкой, переплетая листья с пучками травы. Только сейчас Ну Ну заметила, что крыша соседского дома заново покрыта, а к дереву прислонена половина другой крыши.

– Приятно посмотреть на ваш дом. А зачем вторая? Решили сделать двойное покрытие? – спросила Ну Ну.

– Нам и одного хватит. Эту мы продадим.

– Кому?

– Кто купит.

– И за сколько?

– За двести кьят.

– А сколько мой сын получит за работу?

– Двадцать кьят. Но он их не получит. Он отрабатывает деньги, что брал у нас взаймы.

– Двадцать кьят? – Ну Ну с трудом сдерживала гнев. Она хотела заглянуть сыну в глаза, но тот сидел не поднимая головы. – И долго ему еще отрабатывать?

Соседка задумалась:

– Если будет работать с таким проворством, как сейчас, за месяц управится.

Трудно поверить, чтобы у мальчишки, которому не исполнилось и десяти, были такие мозолистые руки. Пальцы с обломанными ногтями и покрасневшими подушечками, до крови исколотыми острыми травинками. Ну Ну и Ко Гуи сидели у очага, Тхар Тхар устроился поодаль. Ну Ну допытывалась, давно ли он работает на соседей и когда точно закончились деньги, оставшиеся от заработков Маунга Сейна. Не задолжали ли они еще кому-то в деревне? Тхар Тхар молча шевелил палкой угли в очаге.

Ну Ну впервые задумалась над тем, как жить дальше. Даже если всем троим взяться за плетение циновок, много денег им не получить, а работа тяжелая. Все сбережения давным-давно потрачены. Продавать им нечего, разве что трех оставшихся кур и заржавелые инструменты Маунга Сейна. Поле лежало невспаханным, никто из них не разбирался в крестьянском труде. На помощь односельчан рассчитывать больше не приходится. Их семья пострадала из-за плохой кармы Ну Ну, накопленной многочисленными неправильными поступками. Ничего не исправишь, и бесполезно ждать от кого-то сочувствия. Ну Ну не осуждала односельчан. На их месте она повела бы себя точно так же.

– Надо возделывать наше поле, – вдруг сказал Тхар Тхар, словно прочитав мысли матери.

Ну Ну кивнула и тут же спросила:

– А как?

– Как и все, – ответил Тхар Тхар.

– Это тяжелый труд. На своем горбу испытала, уж можешь мне верить.

– Знаю. Но я всегда смотрел, как работает отец.

– Это было давно. Ты уже все забыл.

– Кое-что помню.

– Надо попробовать, – вмешался в разговор Ко Гуи.

– Ты прав, – согласился Тхар Тхар. – Поле у нас большое. Если справимся, оно нас прокормит.

Ну Ну глядела на сыновей. На серьезных мальчишек, успевших слишком многое узнать о тяготах жизни. Но понимали ли оба, за что хотят взяться и какие трудности их ожидают? Они до сих пор с трудом ладили между собой, как же собираются поднимать заброшенное поле?

Вид поля испугал Ну Ну. На его месте был луг, игравший под солнечными лучами множеством оттенков зеленого. Дождливые сезоны уничтожили даже следы оросительной системы, которую с таким усердием делал Маунг Сейн. Солнце висело в зените и нестерпимо жгло. Среди зелени едва различались сгнившие остатки шалаша. Все трое остановились на берегу реки, застывшая Ну Ну в ужасе глядела на буйство травы и спрашивала себя: как? Как им возделать одичавшее поле? В запасе всего месяц, а потом нужно сеять. Один месяц. Чтобы справиться, нужна дюжина рук, если не больше. А если затея провалится, чем кормить детей? Собирать хворост на продажу? Плести бамбуковые корзины? Пока Ну Ну раздумывала, не разумнее отдать землю внаем за скромную плату, ее сыновья принялись за работу. Потуже подвязав лоунджи, они начали выпалывать траву и голыми руками рыхлить землю. От непривычной работы пальцы Ко Гуи вмиг покрылись кровавыми волдырями.

К вечеру у обочины стоял стог травы, а очищенный участок выглядел жалким клочком, отвоеванным у зелени. Ну Ну казалось, что сыновья задумали ведерком вычерпать озеро. Они еще слишком малы, чтобы понимать всю бессмысленность затеи, надо искать другие способы выжить.

На следующее утро Тхар Тхар осторожно разбудил мать. Он успел приготовить все необходимое для работы в поле: связал в узелок еду, заварил чай, набрал воды, вычистил нехитрые орудия труда. Вчера все так устали, что тут же повалились спать. Ну Ну сидела на постели и думала, стоит ли вставать. Зачем выдерживать еще один день мучительной работы? Все равно ничего не получится. Однако альтернативы не было, и она пошла с сыновьями в поле.

К полудню руки мальчишек распухли, и каждое движение заставляло их морщиться от боли. Но бросать работу они не собирались, а перерывы делали только по материнскому настоянию. Домой оба возвращались с жуткой головной болью.

На третий день у Ну Ну болели не только руки и ноги, но и все тело. Ко Гуи было не лучше, работу он не бросил, но двигался медленнее, чем в первый день.

Родной участок они замечали издали – зеленый лоскут среди чужих полей. Через неделю, взглянув с полпути в привычном направлении, Ну Ну впервые разглядела черную полосу. Их земля, освобожденная от травы, блестела под лучами утреннего солнца.

Спустя две недели сыновья наспех починили шалаш, чтобы ночевать в нем и не тратить время на дорогу туда и обратно. Ну Ну до сих пор сомневалась, хватит ли у мальчишек терпения, однако оба были полны решимости, и их настроение передалось и ей. Глядя на сыновей, работавших рука об руку, мать верила, что они справятся. Главное – не терять мужества.

На успех задуманного указывали и знаки, которые Ну Ну не могла оставить без внимания. В день, когда они впервые отправились на поле, самая тощая и слабая курица высидела цыпленка, совсем слабенького. Ну Ну думала, что и до вечера не доживет. Но птенец выжил и теперь быстро рос.

Банановые деревья радовали изобилием новых ветвей.

Но самым примечательным знаком стала змея. Она лежала посреди дороги, что не свойственно этим осторожным тварям. Змея подпустила Тхара Тхара на несколько ярдов и не попыталась уползти. Дальше повела себя еще необычнее: подняла голову, поглядела на Ну Ну и мальчишек, но не скрылась в кустарнике, а поползла по траве, словно зовя за собой. Все трое пошли за змеей. Неподалеку от их поля «проводница» снова обернулась, замерла и быстро скрылась в высокой траве.

Знаки предвещали успех. Месяц спустя от травы не осталось и следа. Земля была готова к посеву. Все трое стояли и смотрели на это чудо. Их руки были черными по локоть, грязные лоунджи – мокрыми от пота. Никто не произносил ни слова, до конца не верилось, что они вернули поле к жизни. Воздух пах влажной, свежей, плодородной землей. Ну Ну присела на корточки, слепила большой ком и подала Тхару Тхару. Он понюхал его, улыбнулся и медленно растер между пальцами. Ну Ну показалось, что ее сын ласкал землю.

Что тогда говорила повитуха? Детская душа все знает. Она лишь не сказала, все ли прощает детская душа.

Настала горячая пора. Ну Ну заняла денег и купила семена цветной капусты, сои и клубни картофеля. Все это нужно было сеять немедленно. Семена и клубни оставили в шалаше, чтобы с утра взяться за работу, но за ночь птицы склевали половину запасов. Тогда Ну Ну с сыновьями вновь решили остаться на ночь в поле. Спали попеременно, охраняя свое богатство, а с рассветом начали сеять и работали, пока не стемнело. Рыли лунки, бросали в них семена и сажали клубни, закапывали, поливали и шли рыть следующие. Чтобы задобрить дух поля, построили ему маленький алтарь и каждый день делали приношения – банан и щепотку чая.

Природа и духи смилостивились над семьей Ну Ну. В нужное время начались дожди; не ливни, смывающие все на своем пути, а спокойные, обильно поливающие землю. Местные крестьяне не помнили, когда в последний раз был такой плодородный год. Чтобы перевезти урожай с поля в деревню, Ну Ну одолжила водяного буйвола с повозкой. Ко Гуи горделиво восседал на спине у животного, погоняя его хлыстом. Казалось, старший сын всю жизнь был погонщиком буйволов.

Увидев его и доверху нагруженную повозку, Ну Ну вспомнила слова покойного мужа. Время подтвердило их правоту, хоть тогда она и не верила, что человеку по силам измениться. Маунг Сейн говорил, что люди не обречены до конца дней оставаться такими, какими родились. Но перемены случаются, когда человек начинает над собой работать.

Судьба трижды задавала им вопрос. Возделанное поле и обильный урожай были их ответом.

Запасов хватило, чтобы спокойно пережить сухой сезон. В жаркие месяцы, отменявшие работы на полях, они сидели во дворе, плели циновки для крыш и стен, корзины и мешки. Деньги от продажи овощей позволили им починить крышу и заменить несколько сгнивших балок.

Не голодала семья Ну Ну и на второй год. Хотя он и выдался более засушливым, но то, что недодала природа, мать с детьми восполнили умением и усердным трудом.

На третий год они почувствовали в себе силы посеять рис. Ну Ну видела, что Тхар Тхар унаследовал не только отцовские силу и ловкость, но и крестьянский опыт ее дяди. Соседи жаловались на плохой урожай, а семья Ну Ну не знала, куда складывать мешки с рисом.

Но Тхар Тхар по-прежнему нуждался в уединении. Иногда он уходил от матери и брата на другой конец поля и работал там, не откликаясь на зов. Или садился на берегу реки и забавлялся с рогаткой. Стрелял Тхар Тхар очень хорошо, сшибал плоды манго, пробивал дырочки в листьях и прогонял птиц с поля, не покалечив ни одну.

Его мрачное отчуждение длилось недолго и кончалось столь же внезапно, как и начиналось. Через несколько часов Тхар Тхар словно пробуждался ото сна и вновь становился отзывчивым и дружелюбным. Как дивно в его характере перемешались отцовские и материнские черты. Тхар Тхар мог быть молчаливым, собранным и заботливым, как Маунг Сейн, или вдруг становился взрывным и меланхоличным, какой когда-то была она.

На четвертый год доходы семьи снова возросли. Вспоминая прошлые умозаключения, Ну Ну думала, не ошиблась ли она. Быть может, мы все-таки приходим в мир не с ограниченными запасами счастья? Вдруг существует некая сила, пополняющая резервы? Только время для пополнения выбирает сама.

Как бы хорошо им теперь ни жилось, Ну Ну каждый день тосковала по мужу. Особенно ночью, когда дети смотрели сны, а ей не спалось. Иногда она слышала его дыхание и ощущала прикосновение. Ну Ну поворачивалась, чтобы положить руки ему на грудь, и… натыкалась на пустоту. В такие моменты все тело пронзало болью.

Рана, которую смерть мужа пробила в ее жизни, никогда не затянется. Другие события могут накрыть собой эту дыру, наподобие кустарников, выросших над глубокой ямой. Но сама яма не исчезает, и в нее по-прежнему можно упасть.

Ну Ну не хотела гневить судьбу. Никто из них за эти годы не болел, они не голодали, – наоборот, доходы позволили привести в порядок дом. У них появилась новая крыша, новые стены. В дальнем углу двора поставили бетонное отхожее место. На следующий год собирались купить водяного буйвола или нескольких свиней. Ну Ну гордилась работящими, скромными и послушными сыновьями.

Наверное, таким и должно быть счастье женщины, которая лишилась мужа и только в памяти хранила его губы и запах. Ее счастье – иное. Счастье видеть и сознавать, что твои дети выросли и крепко стоят на ногах.

Глава 17

Есть моменты, которые человек помнит всю жизнь. Они вплавляются в душу, оставляя шрамы на невидимой коже. И потом от прикосновений к ним тело вздрагивает от нестерпимой боли. Эти шрамы не исчезают со временем, они ноют годы и даже десятилетия спустя. И вновь всё оживает: зловоние страха, его привкус и звук.

В такую минуту Ну Ну услышала рев автомобильных моторов.

День клонился к вечеру, над холмами висела пелена моросящего дождя – значит скоро он придет и в деревню. Воздух был теплым и влажным, дожди на этой неделе шли часто, и земля под босыми ступнями Ну Ну чавкала от избытка воды. После долгого дня в поле у нее болели ноги и колени. Вместе с сыновьями, несколькими односельчанками и их детьми Ну Ну возвращалась домой.

Машин еще не было видно, но над долиной разносился шум их моторов, будто рев приближающегося хищника.

Женщины и дети замерли на месте, словно по команде. Все понимали, чтó последует за этим звуком. Ну Ну видела это по остекленевшим глазам, перекошенным лицам и застывшим телам.

Она повернулась в сторону зловещего рокота – в деревню ехали два армейских грузовика и два джипа, они быстро приближались. Даже слишком быстро.

Слухи о том, что военные колесят по окрестным селениям и в любой день могут появиться здесь, бродили по деревне и раньше. Старик У Тхан постоянно предупреждал односельчан, но его никто не слушал. Он много чего болтал. Например, о конце света, но мир до сих пор никуда не делся. Похоже, запоздалое пророчество У Тхана начинало сбываться – конец света был близок. Он надвигался в образе солдат в зеленой форме и блестящих черных сапогах, ехал в больших грузовиках, способных уместить население всей деревни.

Старик оказался прав: конец света наступал неожиданно.

Ну Ну огляделась – бежать поздно. Да и куда они удерут, где спрячутся? До соседней деревни – несколько миль, но и там они не будут в безопасности. Спасительных джунглей в их краях не было. И потом, редко кому удавалось улизнуть. Беглецов ловили, сажали в тюрьму и содержали в таких условиях, что выживали немногие. Так говорили на рынках.

Женщины не трогались с места. Дети помладше прятались за ноги матерей.

Сыновья Ну Ну стояли в нескольких футах и смотрели на нее. Выражение их лиц навсегда впечаталось ей в память, они знали, зачем сюда едут солдаты. За такими парнями, как они, чтобы увезти туда, откуда мало кто возвращался. И мать бессильна их защитить.

Конец света теперь находился в сотне ярдов от них и стремительно приближался. В кузове одного грузовика стояли солдаты с автоматами в руках и бесстрастными пустыми лицами – бойцы были еще слишком молоды, чтобы смотреть своим жертвам в глаза. За их спинами виднелись мотки колючей проволоки.

В первом джипе сидел офицер, его форма отличалась от солдатской. Их глаза встретились, и Ну Ну поняла: он – ее шанс.

Единственная надежда.

Машины проехали мимо и остановились на деревенской площади. Солдаты спрыгнули на землю, часть расположилась у входа на площадь, остальные побежали по селению, требуя, чтобы все жители немедленно шли к площади, к грузовикам.

Через полчаса там собралась вся деревня, за исключением младенцев и немощных стариков.

Офицер поднялся в кузов грузовика. Он был высоким и мускулистым, как все чистокровные бирманцы. Поднеся к губам мегафон, он произнес слова, которых больше всего здесь боялись услышать. Всем неженатым мужчинам в возрасте от четырнадцати до двадцати двух лет приказано в течение часа собрать вещи и стоять перед домом, ожидая солдат, которые их построят и отведут во временный лагерь у въезда в деревню. После чего солдаты тщательно обыщут все дома. Каждого уклонившегося сурово накажут, любые попытки сбежать будут жестоко пресекаться. Завтра утром новобранцы поедут в столицу провинции, где их определят в казармы. Для юношей настало время выполнить свой долг перед Бирманским союзом. Стране угрожают враги, и каждый должен быть готов принести свою жертву в защиту родины.

Ну Ну, как и все слушавшие офицера, знала, чтó скрывается за этими словами. Армия нуждалась не только в солдатах, их набирали в городах и крупных селениях, обещая жалованье, способное прокормить многодетную семью. Армии требовались носильщики – сильные молодые люди, которых использовали для снабжения армейских частей, воевавших с повстанцами в труднодоступных горных районах и джунглях. Носильщики доставляли туда продовольствие, оружие, боеприпасы и все необходимые грузы. На рынках люди шептались, что такая служба опаснее сражений. В местах, куда отправляли носильщиков, свирепствовала малярия и прочая пакость. Солдаты с носильщиками не церемонились. Заболевших и раненых бросали умирать. Другой опасностью были наземные мины. Опять-таки по слухам, нескольких носильщиков разорвало на куски.

Кто знает, так это на самом деле или нет? Из тех, кого забирали в носильщики, возвращались немногие, и, как правило, они ничего не рассказывали.

Офицер опустил мегафон и оглядел собравшихся. Малорослые люди народности шан показались ему еще меньше ростом. Никто и звука не проронил.

Ну Ну повела сыновей домой, лихорадочно размышляя. Может, все-таки убежать или спрятаться? Только где? В отхожем месте? В соседском сарае? В заброшенной хижине на краю деревни? Глупо. Туда солдаты сунутся в первую очередь. Может, попросить убежища в монастыре на краю бамбуковой рощи, где жили четверо пожилых монахов и дюжина послушников? Посмеют ли солдаты вторгнуться в святое место? Вряд ли. Но как поведут себя односельчане, узнав, куда она спрятала Ко Гуи и Тхара Тхара? Большинство промолчат – в этом Ну Ну не сомневалась. Но достаточно одного предательского голоса, и все рухнет. Зависть, злоба, горечь расставания… Кто-то не выдержит, и тогда она точно потеряет детей.

Нет, риск слишком велик. От солдат не спрячешься. Смерть забирает всех, кого пожелает.

Ко Гуи и Тхар Тхар молча шли за матерью. Дома они, не говоря ни слова, стояли и следили за каждым ее движением.

Ну Ну не знала, как собирать сыновей. Из обуви у них были лишь резиновые сандалии. Из одежды – по паре рубашек, паре лоунджи, по куртке и зубной щетке. Вот и все имущество.

Она не хотела отпускать их без талисмана. Но что же дать? Ну Ну вспомнила о куске коры. Когда-то муж отломал его от сосны, под которой они впервые поцеловались. Маунг Сейн обещал, что кора будет оберегать ее. Это единственное, что осталось от мужа. Его одежду она давно износила до дыр, а фотографий у нее никогда не было. В первые недели после гибели Маунга Сейна Ну Ну часто засыпала, сжимая талисман, верила, что сосновая кора помогает ей, иначе сердце, не выдержав горя, давно остановилось бы во сне. Сейчас кора, обернутая в плотную тряпку, лежала на дне шкафчика, где хранились скромные пожитки.

Ну Ну достала сверток, развернула его. Кусок был невелик, чуть больше ладони. Все такой же плотный и слегка шершавый. И он один, а сыновей двое. Утратит ли кора защитную силу, если разделить ее на две части?

Может, дать Тхару Тхару что-то другое? Ну Ну тут же прогнала эту мысль и разломила кору на две неравные части, затем ржавым гвоздем проделала в каждой по дырке, куда пропустила веревочку и завязала узлом. Закрыв глаза, она поцеловала оба талисмана, после чего надела сыновьям на шею.

Тот, что побольше, – старшему. Тот, что поменьше, – младшему.

Вскоре на улице послышались солдатские голоса. Ко Гуи и Тхар Тхар взяли мешки и спустились с крыльца. Все трое не произнесли ни слова.

Ну Ну смотрела, как уходят ее дети. Они шли, не оглядываясь. У нее заколотилось сердце, и она бросилась следом. Солдат преградил ей путь, втолкнул обратно во двор. Сквозь живую изгородь Ну Ну в последний раз взглянула на сыновей. Лиц она уже не видела, только две зелено-черные лоунджи.

Два ее взрослых сына уходили на войну, унося на шее по кусочку коры, но в сердце Ну Ну пока еще не было отчаяния. У нее оставалась надежда.

Глава 18

Они встретились вечером, у колодца. В притихшей деревне, где отцы и матери переживали за судьбу сыновей и где ужас прятался среди листвы, корча рожи и отбрасывая уродливые тени.

Где сердца превращались в камень.

Ну Ну не боялась, что ее увидят, никто не отваживался сейчас выйти на улицу. Даже скотина молчала, не хрюкали свиньи, не кудахтали куры, крысы и змеи прятались в отхожих местах.

Над деревней висела зловещая тишина. В домах и во дворах не горело ни свечи. Ужас охватил даже тех, у кого не было сыновей призывного возраста. Только луна не знала страха: большая и круглая, она сияла на безоблачном вечернем небе.

Лейтенант ждал под фиговым деревом. Покуривая сигарету, глядел, как приближается Ну Ну. Она надела лучшую лоунджи и свежевыстиранную блузку, расчесала длинные черные волосы. Она медленно шла с пустым кувшином для воды на голове. Ну Ну тщательно подготовилась, она уже не была столь желанна, как в молодости, но и старухой пока не стала.

А значит – не должна сплоховать.

Свидание назначили молча, сговорившись несколькими взглядами и жестами, пока солдаты сновали вокруг. Каждый знал, что нужно другому.

Они и сейчас молчали. Ну Ну опустила кувшин, зачерпнула колодезным ведром воду и стала медленно поднимать наверх. Командир смотрел на нее. Она чувствовала его оценивающий взгляд. Вот он оглядел ее тонкую шею, мускулистые руки. Скользнул ниже, пытаясь угадать, велика ли грудь под блузкой. Потом оценил бедра и круглые, крепкие ягодицы, которые всегда возбуждали Маунга Сейна.

Ну Ну ждала. Лейтенант не двигался. Она подняла кувшин на голову, и только тогда лейтенант шагнул к ней.

– Где? – спросил он, не считая нужным перейти на шепот.

Кивком головы Ну Ну показала дорогу и пошла первой, неся тяжелый кувшин. Они миновали ее опустевший дом, где несколько часов назад мать простилась с сыновьями.

Хижина, куда Ну Ну вела лейтенанта, стояла на краю деревни. Дальше начинались поля. В хижине давно никто не жил, несколько лет назад здесь умер старый Аунг, одинокий и никому не нужный. До этого он схоронил жену и троих детей. Его призрак, полный безутешного горя, в каждое новолуние возвращался сюда, чтобы оплакать близких. Но сегодня стояло полнолуние. Да и других мест Ну Ну не знала.

Она поднялась на низкую веранду, – как и ожидалось, дверь была приоткрыта. Сквозь дыру луна заливала комнату холодным, неживым светом. Посередине лежала охапка соломы.

Кто-то побывал здесь до них. Кто-то придет после.

Ну Ну опустила кувшин. В глазах лейтенанта вспыхнуло желание. Даже похоть. Его не понадобится долго соблазнять.

Лейтенант отложил винтовку, снял форму, разулся, блестящие черные сапоги поставил рядом с соломенным ложем. Краешком глаза Ну Ну следила за его сильным телом. Чувствовалось, в армии кормили хорошо, по крайней мере – офицеров.

Ну Ну развязала лоунджи, сбросила на пол, быстрым движением сняла блузку.

Лейтенанту не терпелось. Но надо еще немного его раззадорить: чем горячее желание, тем выше ее шансы. Так думала Ну Ну.

И совсем некстати перед мысленным взором замелькали картины. Погибший муж. Сыновья. Родители. Чтобы прогнать видения, Ну Ну сосредоточилась на сапогах, стоящих рядом. В сверкающей черной коже не отражалось ни любви, ни прощения – лишь страх и ненависть.

Бывают мгновения, которые невозможно вытерпеть, потому что они делают нас совсем другими.

Ей не хотелось смотреть на лейтенанта, но было слишком поздно.

Невзирая на отвращение, она была бы готова отдаться ему снова. Она бы переспала со всеми его начальниками и подчиненными, со всеми солдатами, которыми он командовал. Только бы спасти сыновей. Единственное, что оставалось у нее в жизни.

– И чего ты хочешь от меня? – спросил он.

Вопрос, ради которого все затевалось. Ради которого она там, на площади, бросила на него лукавый, зовущий взгляд, а поймав ответный, бросала уже другие, будоражащие желание.

– Я спросил, что тебе нужно?

Не спросил, шумно выдохнул, словно сгонял с губы назойливую муху.

Ну Ну гладила его черные волосы, разглядывала шрамы на груди. Она могла бы снова разжечь в нем желание. Возможно, тогда лейтенант сделается сговорчивее. Подумав об этом, она обвела языком вокруг его соска.

– Ты что, немая? Чего ты хочешь?

Чувствовалось, ему хватило одного раза, и он не собирался тратить на нее время. Его настроение оставляло желать лучшего, но сейчас от этого человека зависела судьба Ко Гуи и Тхара Тхара. Их смех и слезы. Их жизнь и смерть. Все зависело от его расположения духа.

– Моих сыновей, – прошептала Ну Ну. – Больше ничего. Только моих сыновей.

Мою жизнь.

– Это невозможно.

Он заложил руки за голову и уставился в потолок. Вскоре мысли унесли его прочь из старой хижины. В другую деревню. В предстоящее сражение. Или он оценивал шансы перевестись из опасных мест, где засели повстанцы, куда-нибудь на побережье. Еще немного, он встанет и уйдет, и все окажется напрасным. Ну Ну это почувствовала.

– Мне они нужны, – прошептала она.

– Нам тоже.

– Без их помощи я не смогу возделывать поле и носить овощи на рынок.

Интуиция подсказывала: «Только не говори, что ты их любишь. Это он слышит от каждой матери, провожающей сына на смерть. Ему нет дела до твоей любви. Упирай на житейскую сторону. Сыновья – твои помощники. Это он поймет».

Только так.

– У тебя больше никого нет?

– Муж давно умер. Других детей нет, – тихо добавила она. – Одной мне не справиться.

«Объясняй, но не проси. Ни в коем случае не умоляй. Мольбы прибереги на самый крайний случай».

Рука Ну Ну переместилась с груди лейтенанта на живот, опускаясь все ниже. Туда, где сейчас решалась судьба ее детей.

Его дыхание участилось. Тугой горячий член не лгал. У нее все еще оставался шанс.

Лейтенант был ее первым мужчиной после гибели Маунга Сейна.

Ну Ну делала все, что умела в любовных играх. Руками и ртом, языком и пальцами.

Ей стало жарко от разгоряченного тела офицера. Как и в первый раз, его толчки были грубыми и быстрыми. Ее худощавое тело дрожало, но не от возбуждения.

Он лежал на ней, его руки напряглись, изо рта капала слюна, красноватая от сока бетеля. Капля за каплей, она окрашивала лицо Ну Ну в цвета смерти. И жизни.

Он слез с нее полностью удовлетворенный. Ну Ну почувствовала это по успокоившемуся дыханию офицера, по обмякшему телу.

– Пожалуйста.

Иногда достаточно одного слова. Нескольких букв, вбирающих в себя весь мир.

Он закурил. С каждой затяжкой огонек сигареты вспыхивал все ярче.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

– Сколько у тебя сыновей?

– Двое.

– Здоровые?

– Да.

– Возраст?

– Шестнадцать и пятнадцать.

Лейтенант задумался. В эти секунды он взвешивал на невидимых весах жизнь и смерть ее мальчиков.

– Один останется с тобой. Второго мы заберем.

– Кого? – торопливо спросила Ну Ну.

– Мне все равно. Сама выберешь.

Он делил ее семью на две неравные части.

Был яркий лунный вечер. Была женщина, вдова лесоруба. Женщина с большим сердцем, в котором вдруг оказалось на удивление мало свободного места. Но другого сердца у нее не было.

«Один останется с тобой. Второго мы заберем».

Ко Гуи и Тхар Тхар. Кто-то пойдет на смерть. Кто-то останется жить.

Она дала им жизнь, которую теперь отбирала.

У одного из них.

Глава 19

Кхин Кхин закончила рассказ. Вскоре умолк и У Ба, переведя последние фразы. Он говорил все тише, а финальные слова произнес едва слышно.

Украдкой я поглядывала на Кхин Кхин. Морщины на щеках и лбу стали еще отчетливее, темные глаза превратились в две пуговки, на шее вздулись жилы, по которым торопливо пульсировала кровь.

Брат сел возле меня и опустил голову, в его глазах блестели слезы. Я и сама с трудом сдерживала слезы. Пока слушала рассказ Кхин Кхин, к горлу все сильнее подступал комок, и теперь я боялась, что рыдания хлынут наружу. Сколько продлился рассказ? Три часа? Четыре? Снаружи еще было светло. В соседнем дворе кудахтали куры, где-то лаяла собака.

В хижине пахло остывшими углями. Кхин Кхин налила холодного чая, поставила тарелку с жареными дынными семечками и достала пачку крекеров. Надорвав упаковку, протянула мне соленое печенье. В ее глазах было столько отчаяния, что у меня не хватило сил вежливо отказаться.

Что случилось с Ну Ну? Сумела ли она вызволить сыновей? Она же не… Как пережила весь этот кошмар? Вопросов было много, но я не осмелилась задать их Кхин Кхин. Мы сидели молча, я ждала, что Кхин Кхин или У Ба заговорят, но они молчали. Минуты тянулись еле-еле.

Мне стало тесно и душно. Я не могла оставаться в хижине, где обитали печаль и страдания, это была бездна, угрожавшая поглотить и меня.

Мысленно я видела Ну Ну. Перед глазами впервые возник ее образ. Я видела худощавое, вздрагивающее тело, придавленное лейтенантом. Красный сок бетеля на лице, страх за жизни сыновей.

«Один останется с тобой. Второго мы заберем».

Меня затошнило, я стала глубоко дышать, а потом у меня перехватило дыхание и острая боль пронзила грудь.

Я кое-как встала, едва не свалившись на брата. Ватные ноги не желали меня держать.

– Мне нужно во двор, – прошептала я.

У Ба кашлянул и слегка кивнул:

– Жди меня там.

Я чуть ли не на четвереньках выползла на крыльцо и сидела там, пока не прекратилось покалывание в икрах, потом спустилась вниз и уселась в тени дома. Что они сделали с Ну Ну? Какое решение она приняла? По щекам катились слезы.

Изнутри доносились негромкие голоса У Ба и Кхин Кхин. Она продолжала рассказывать, делая паузы, когда У Ба надрывно кашлял. Слов я не понимала, но по голосу чувствовала, что душевные раны еще слишком свежи.

Я не знала, сколько времени просидела в тени, ожидая У Ба. Наконец брат вышел из хижины и стал спускаться, крепко держась за перила. Мне показалось, что его бьет озноб. Жестом он пригласил меня следовать за ним.

Обратно шли молча. Тропка была настолько узкой, что вынуждала идти гуськом. Вдали к небу тянулись дымки очагов, день близился к вечеру. Навстречу шагали крестьяне, возвращавшиеся с полей, и каждый тепло здоровался с нами.

Позади крестьян на водяном буйволе ехал мальчишка. Он улыбнулся мне, сверкнув белыми зубами. Я махнула в ответ.

Мы прошли баньян, когда откуда-то вывернул и резко затормозил армейский джип. Взвизгнули тормоза. Машина остановилась, затем подалась назад и поравнялась с нами.

У меня затряслись колени. Что этим людям надо от меня и брата? Может, они следили за нами и теперь нам действительно грозит опасность? Неужели голос Ну Ну оказался прав?

Они придут и схватят тебя… От них никто не защитит.

В джипе сидело четверо солдат. Любопытные взгляды. Зеленая форма. Сверкающие черные сапоги.

Она предостерегала меня. Когда они явятся, не смотри им в глаза. И на их сапоги не гляди… У сапог магическая сила. Там отражается все зло и вся жестокость, на какую мы способны.

Кроваво-красная слюна, капающая на лицо.

Солдаты показывали на меня. Один о чем-то спросил У Ба. Брат натянуто засмеялся. Солдаты тоже захохотали. Не в силах смотреть на них, я отвернулась.

Они еще о чем-то поговорили с У Ба, перемежая вопросы отрывистыми вспышками смеха, затем уехали.

– Что им нужно? – испуганно спросила я, когда от джипа осталось лишь облако пыли.

– Захотели узнать, кто ты такая и куда мы идем, – напряженно ответил У Ба.

– Зачем?

– Просто так… Ты бросаешься в глаза. А тут еще шла рядом со мной. Для местных жителей зрелище необычное. Вот солдатам и стало любопытно.

– И что ты им сказал?

– Правду. Что ты моя сводная сестра, приехала в гости, а сейчас мы идем домой. Они предложили подвезти нас, сказали, что тебе, должно быть, непривычно ходить по холмистым дорогам. Я их поблагодарил и вежливо отказался.

– И это все?

– Да, – громко ответил брат.

Даже слишком громко. Такое ему не было свойственно.

Возле чайного заведения У Ба остановился и снова закашлялся. Сильный кашель мешал ему дышать.

– Тебе обязательно нужно показаться доктору, – сказала я. Он молча поднял руки, не в силах произнести ни слова. – У Ба! Не отнекивайся. Мы найдем врача, который тебя осмотрит, необходимо сделать флюорографию.

– Я же говорил: здесь нет врачей. И потом, кашель вовсе не опасен и скоро пройдет. Поверь. Уж не думаешь ли ты, что меня примут в военном госпитале?

Мне было нечего ответить.

– Есть хочешь? – спросил У Ба. Я покачала головой. – Ты не возражаешь, если мы зайдем сюда и я съем миску супа с лапшой?

– Конечно. Идем. Я с тобой посижу.

Посетителей было немного. Мы заняли дальний столик, официантка сразу же подошла к нам, и У Ба заказал два стакана бирманского чая и суп.

Я ждала, когда он расскажет, о чем говорил с Кхин Кхин, однако брат молчал, а расспрашивать я не решалась.

Официантка принесла чай и суп. У Ба склонился над миской и стал молча есть.

Я помешивала чай.

– У Ба, – не выдержала я. Он поднял голову. – Как поступила Ну Ну?

– Ты хочешь знать, что она делала, когда лейтенант ушел к солдатам? – спросил он, зачерпывая очередную ложку. Я кивнула. – Хотела покончить с собой. Но тогда бы военные увезли обоих сыновей, а так была возможность спасти хотя бы одного. Мысль о самоубийстве возникла от невыразимо тяжелого выбора. Как ты думаешь, она приняла решение? – У Ба вопросительно посмотрел на меня. Ответа, впрочем, не ждал и потому продолжил: – Ночью она пришла к лагерю и увела сына.

– Кого?

– Ко Гуи.

Я закрыла глаза. Голова кружилась, и я ухватилась за край стола.

– Ну Ну пыталась оправдать свой выбор. Прежде всего перед собой. Твердила, что Ко Гуи хотя и старше, но ниже ростом и слабее. Он не вынесет тягот солдатской службы. Увидев, что от него мало толку, командование быстро отправит его туда, где он погибнет. Тхар Тхар был сильнее и крепче. Если кто из двоих и выживет, так только младший. Она не могла поступить по-иному. Она должна была сохранить Ко Гуи. Так Ну Ну говорила и сестре, иногда по нескольку раз на дню: «Я не могла поступить иначе. Я должна была сохранить Ко Гуи».

– А что Тхар Тхар? – шепотом спросила я.

– На следующее утро солдаты увезли его и других новобранцев.

Я подбирала слова, но ни одно не могло передать моих чувств.

Я медленно пила чай. Свой стакан У Ба осушил залпом. У него дрожали руки.

– Никакая мать… не выдержит такое, – пробормотала я, не узнав своего голоса.

– Да.

– Почему она… Я хотела сказать, разве она не могла…

Я замолчала, понимая нелепость слов. Откуда мне знать, чего могла или не могла Ну Ну? Я попыталась представить себе ту ночь. Мальчики расставались друг с другом. Как Ко Гуи уходил, оставляя брата за колючей проволокой? Что творилось в душе Тхара Тхара? О чем он думал – парнишка с кусочком коры на шее? Что с ним сталось?

– Как думаешь, он выжил?

– Ну Ну потом годами спрашивала о его судьбе у астрологов и предсказателей. Один утверждал, что Тхар Тхар примкнул к повстанцам. Другой говорил, что ее сын бродит по дорогам страны, став странствующим монахом. Третьему звезды раскрыли, что судьба Тхара Тхара сложилась на редкость счастливо. Из армии он сбежал в Таиланд, где женился на богатой, и вскоре даст знать о себе. В какой-то момент Ну Ну потеряла надежду.

– А может, служба в армии ему понравилась и он жив до сих пор?

– Если так, почему за все годы не подавал вестей о себе? Военные увезли его почти двадцать лет назад. С тех пор Ну Ну ничего о нем не слышала. И потом, солдат в бирманской армии достаточно, а деревенских парней они используют в качестве миноискателей.

– Кого?

Может, брат не знал правильного английского слова? Я удивленно смотрела на У Ба, ожидая объяснений.

– Видишь ли, в нашей стране уже который десяток лет идет гражданская война. Не везде, конечно, в некоторых провинциях. Там живут народности и племена, борющиеся за независимость. Обитают они в труднодоступных горных районах, где нет дорог, иногда даже троп нет. В таких местах не пройдет ни грузовик, ни джип. Вот туда-то и посылают носильщиков для снабжения войск продовольствием, оружием и боеприпасами. Кхин Кхин вскользь сказала об этом, но умолчала о главном. Повстанцы часто минируют подступы к селениям. Поэтому первыми солдаты пускают носильщиков, а сами идут следом, но держатся на расстоянии.

– В мире давным-давно существуют устройства по поиску мин. Они и называются миноискателями. Если в бирманской армии есть машины, должны быть и миноискатели.

У Ба наклонился к моему уху и прошептал:

– Насколько я знаю, у солдат, что воюют с повстанцами, таких устройств нет.

– Тогда каким образом носильщики находят мины?

У Ба придвинул свой стул к моему:

– Единственным. Наступая на них.

Смысл его слов дошел до меня не сразу.

– Ты хочешь сказать, что в армии используют носильщиков в качестве… – Это было слишком чудовищно, и я не договорила. – А откуда… откуда ты это знаешь?

– Кое-кто возвращается живым.

Я завертела головой, словно ища подтверждения жестокостям, о которых услышала от У Ба. В дальнем конце трое мужчин вели оживленный разговор. Время от времени кто-то сплевывал в траву красную бетельную жвачку, и каждый раз я вздрагивала от ее вида. Рядом с ними перешептывалась влюбленная парочка. Официантка, погруженная в свои мысли, подметала пол между пустыми столиками. Под алтарем с позолоченным Буддой спала повариха, положив голову на стол. Известно ли им то, о чем только что узнала я? Думаю, да.

Возможно, у кого-то даже был брат, дядя, племянник или другой родственник, которого точно так же забрали выискивать мины в джунглях или на горных склонах и который однажды нашел свою мину.

А может, их братья, дядья, племянники и прочие родственники носили сверкающие черные сапоги?

Я вдруг поняла, как мало знаю о родине отца и насколько она для меня чужая. Как мало мне говорят смеющиеся лица здешних людей.

– О чем ты думаешь? – поинтересовался У Ба.

– О том, как плохо знаю вашу страну.

– Ошибаешься, – возразил он. – Тебе известно все, что необходимо.

– Как это понимать?

– Потом объясню. – У Ба издал странный звук, словно решил поцеловаться с воздухом.

Официантка встрепенулась и посмотрела в нашу сторону. Брат засунул под стакан истертую купюру в тысячу кьят и встал.

На улице стемнело, мы шли молча. Перед другим чайным заведением стоял большой телевизор. Десятка три парней смотрели матч, бурно болея за любимую команду. Мне снова вспомнились Ну Ну и ее сыновья.

Я окликнула брата, решив, что по голосу пойму, готов ли он продолжить историю Ну Ну.

– Что именно ты хочешь услышать?

– Прежде всего как жилось Ну Ну и Ко Гуи без Тхара Тхара?

– Они пытались выживать вместе. Увы, безуспешно.

– Ко Гуи умер?

– Нет, но резко изменился. С рождения он никогда не перечил матери, а тут они начали ссориться. Правда странно? Всегда услужливый и исполнительный, Ко Гуи превратился в лентяя. Отказывался работать с матерью в поле. Его больше привлекали ярмарки и праздники пагоды в других деревнях. Оттуда всегда возвращался пьяным.

– Он не был благодарен матери за то, что она спасла ему жизнь?

– Кхин Кхин считает, что он так и не оправился от шока, узнав, на какие поступки способна его мать. Теперь он видел в ней чужую женщину, приносящую несчастья. Напившись, часто утверждал, что Тхар Тхар его преследует. Ко Гуи ощущал незримое присутствие брата повсюду: дома, за едой, на улице, на рынке. Сам он сделался неразговорчивым и часто жалел, что мать не оставила себе Тхара Тхара. Через три года поле снова заросло, в доме прохудились стены и крыша, а Ко Гуи решил искать работу в близлежащем городе.

Я не заметила, как мы пришли к дому У Ба. Брат набрал воды, зажег свечи и спросил, не желаю ли я еще чаю. Я вежливо отказалась и улеглась на кушетку под аляповатой картиной с видом лондонского Тауэра. У Ба сел в кресло и продолжил рассказ:

– Потом Ко Гуи перебрался в столицу и нанялся матросом на торговый корабль. Он стал хорошо зарабатывать и иногда посылал матери деньги. Не много, но ей хватало. А потом, устав жить одна, Ну Ну перебралась к двоюродной сестре. Кхин Кхин рано овдовела, не успев родить детей. Несколько лет назад они переехали в Кало, здесь их никто не знал, а главное – это место не пестрело воспоминаниями. Ну Ну уже тогда была совершенно сломленной жизнью. В день смерти Ну Ну они с Кхин Кхин пошли на рынок. По дороге им встретился молодой человек, которого Ну Ну приняла за Тхара Тхара. Потрясение было настолько сильным, что у нее остановилось сердце. Кажется, я писал об этом.

Я кивнула.

– Кхин Кхин говорила, что здоровье Ну Ну давно испортилось. Да и с рассудком были нелады. Она выдумывала разные небылицы, у нее ослабела память. Выйдя прогуляться, часто забывала, где живет, не могла найти дорогу домой. Стоило ей увидеть солдат или армейский джип, она замирала от страха. Но сильнее всего ее пугал вид сверкающих черных сапог. По ночам она просыпалась в слезах и долго не могла успокоиться. Все ее тело было в красных пятнах. Ела очень мало, словно нарочно моря себя голодом. У нее было слабое сердце, мятущаяся душа. Ее смерть не стала неожиданностью. Странными были лишь обстоятельства.

– А Ко Гуи так и не вернулся, чтобы ухаживать за матерью?

– В последний раз сестры слышали о нем пять лет назад, он прислал немного денег. Писал из Австралии, – кажется, он поселился в этой стране. С тех пор от него – ни слова. Хотя, бывает, письма теряются или попадают в чужие руки.

У брата смыкались глаза, я тоже дико устала.

– Хочешь перед сном послушать музыку?

– Пожалуй, нет.

Мы сидели молча. Впервые тишина меня не тяготила.

– Как думаешь, теперь голос внутри меня затихнет?

– Не знаю, – развел руками У Ба.

– Понимаю, ты этого знать не можешь. Мне интересно, что думаешь об этом?

– Посмотрим, – уклончиво ответил У Ба. – Она что-нибудь добавляла во время рассказа Кхин Кхин?

– Нет.

– Хороший знак. Согласна?

– Наверное, – пожала плечами я, не понимая хода его мыслей.

У Ба с трудом подавил зевок:

– Прошу прощения, но я невероятно устал. День выдался долгим и тяжелым.

– Для меня тоже.

– Тебе что-нибудь нужно на ночь?

– Нет.

У Ба встал, подошел ко мне и нежно поцеловал в лоб:

– Спокойной ночи.

– И тебе спокойной.

– Обязательно разбуди, если приснится плохой сон.

Глава 20

Ночью я проснулась от громких всхлипываний. Никак брат плачет? Я встала, впотьмах нащупала фонарик и, светя тусклым лучиком, на цыпочках подошла к комнате брата. Оттуда доносилось спокойное, ровное дыхание. У Ба спал. Может, почудилось? Или меня разбудил голос вернувшейся Ну Ну? Я прислушалась. Жужжали цикады. Вдалеке залаяла собака, ей ответила другая. И ничего более.

Я легла на кушетку. Минуту или две прислушивалась, потом снова заснула.

Во второй раз меня разбудил голос Ну Ну.

Где Тхар Тхар?

Я села на постели, вглядываясь в ночные тени. Голос звучал не изнутри, а откуда-то из темноты.

Что случилось с моим сыном? Что они с ним сделали?

У меня похолодела спина. Я шарила руками в поисках фонарика, но не могла его найти.

Почему ты меня не послушалась? Почему не вернулась в Нью-Йорк? Все это плохо кончится.

Неожиданно вспыхнула лампочка под потолком. Напротив меня стоял У Ба.

– Что случилось? – встревоженно спросил он.

Меня удивило, что я не услышала его шагов.

– Ты кричала во сне.

– Голос. – Я оглядела комнату. – Опять слышала ее голос.

У Ба присел рядом:

– Уверена?

– Да… Нет. Не знаю. Но голос был очень похож на ее.

– О чем она спрашивала?

Я была в растрепанных чувствах и никак не могла сосредоточиться.

– Где Тхар Тхар? – догадался брат.

– Да.

– А что еще говорила?

– Что мне лучше вернуться в Нью-Йорк. Наши поиски добром не кончатся.

У Ба кивнул:

– Каким был ее голос?

Я попробовала вспомнить интонацию и вдруг усомнилась, действительно ли слышала Ну Ну.

– Сама не знаю, что и думать, – призналась я. – Пытаюсь вспомнить, каким был ее голос, и не могу. Возможно, это был сон.

– Я так не думаю.

В жилище У Ба было более чем прохладно. Я натянула одеяло до подбородка и сама не заметила, как моя голова очутилась на коленях брата. Я чувствовала себя смертельно уставшей. Неужели все усилия напрасны? Неужели старый монах ошибся? Или это я оказалась слишком доверчивой, поймавшись на суеверную чепуху о «двух душах в одном теле»?

– Монах говорил, что голос исчезнет, когда я найду ту, кому он принадлежит, и узнаю обстоятельства ее смерти. Мы узнали то и другое. Как думаешь, может, буддист ошибся? Или есть другая Ну Ну?

– Монах сказал правду. И мы нашли именно ту Ну Ну. – У Ба замолчал на несколько минут, затем продолжил: – Я думаю, она не успокоится, пока мы не узнаем все остальное. Как еще мятущаяся душа обретет покой?

– То есть Кхин Кхин нам лгала?

– Нет. Но мы должны выяснить судьбу Тхара Тхара. Мать хочет узнать, когда и при каких обстоятельствах умер ее сын. Где похоронен. Пока это неизвестно, она не успокоится.

У Ба откинул волосы с моего лица и задумчиво посмотрел на меня.

– Может, Кхин Кхин рассказала что-то еще, о чем ты мне не сказал? Вдруг в ее словах есть зацепка?

– Я бы не назвал это зацепкой. Не более чем слух. Кхин Кхин пересказала мне его вчера, но я не обратил внимания.

– Что за слух?

– Говорили, одному парню из той деревни удалось ускользнуть. Попытки к бегству редко бывают успешными. В деревне никто не станет говорить о них, даже виду не подадут, что им что-то известно. Люди боятся. Смертная казнь грозит не только дезертирам, но и их семьям и тем, кто им помогает. Однако слух такой есть.

Мой брат был взволнован, рассеянно гладил меня по голове, но мысли его были далеко, дышал он часто, а в животе урчало. У Ба вдруг встал, молча ушел к себе и вернулся полностью одетым.

– Скоро взойдет солнце. Мне нужно снова поговорить с Кхин Кхин. Вчера я ее не спросил, – быть может, она знает о дальнейшей судьбе того парня.

Мне не хотелось оставаться одной.

– Можно, я с тобой?

У Ба покачал головой:

– Пожалуй, в этот раз лучше пойти одному. Я не задержусь. Жди здесь; если меня будут спрашивать, отвечай, что не знаешь, куда я ушел и когда вернусь.

Я неохотно кивнула.

У Ба проворно спустился и ушел.

Комнату залили первые солнечные лучи. Кричали петухи, хрюкали свиньи, окрестные дома просыпались. Я подумывала встать, разжечь очаг, согреть воды и приготовить завтрак, но усталость была сильнее голода, и я снова забралась под одеяло. Тхар Тхар не шел у меня из головы. Наверное, он был удивительным человеком. Почти мой ровесник. Жаль, что нам не встретиться.

Я вспомнила о матери и американском брате. Когда-то мы тоже много времени проводили втроем. Отец работал допоздна и часто уезжал по делам. В памяти всплыли события давнего летнего дня. Мы с матерью и братом отдыхали на Лонг-Айленде и, как всегда, пошли на пляж. Мне было лет шесть или семь, я смотрела, как они намазывают друг друга солнцезащитным кремом: спину, руки, ноги, лицо. Потом они побежали к воде, забыв про меня. Я помчалась следом. Мать с братом заплыли далеко. Заходить в воду я боялась и плескалась на границе воды и песка, роя ямки и наблюдая, как они заполняются водой. К вечеру мои бедра, руки и нос настолько покраснели, что отец повез меня к врачу.

У меня были ожоги первой и второй степени. Словно меня опалило не солнцем, а огнем.

Мы не были близки. Во всяком случае, близости с братом у меня не было. Пожалуй, с матерью тоже. Сказать с уверенностью не могу, но мне так казалось. Возможно, она не обрадовалась моему рождению. Думаю, как и Тхар Тхар, я вторглась в мир, где двоим было хорошо без меня. Я не знала, хотели ли родители второго ребенка, или я, как говорят, «получилась». У нас в семье никогда об этом не говорили.

Кто я? Взрослая жительница Нью-Йорка, у которой маленькое сердце? Сердце, где слишком мало свободного места? Но другого у меня нет.

Я все еще лежала, когда вернулся У Ба. Он запыхался от быстрой ходьбы, таким взволнованным я его никогда не видела. Найдя меня валяющейся в постели, брат слегка нахмурился.

– Она думает, слух верен, – сказал У Ба, втягивая в себя воздух.

– Значит, кому-то из парней удалось бежать?

– Да.

У Ба покосился на мой рюкзак:

– Ты готова быстро собраться?

– Да. Но зачем?

– Мы отправляемся в небольшое путешествие.

– Когда?

– Сейчас.

– Надолго?

– На пару дней.

– И куда?

– На остров, – чуть помешкав, ответил У Ба.

– На какой?

– Тхай бсон тху мья, а хти кьян тху мья я тхет шин най тху мья сан сар яр кьюн го тхва май, – по-бирмански ответил брат.

– Я не поняла ни слова!

Глава 21

Кхин Кхин рассказала мало. Нужный нам человек давно жил в Тхази – городке, через который проходила железнодорожная линия Мандалай – Рангун. Из Кало до него – пять часов тряски на автобусе. Человек этот был женат, растил двоих или троих детей и якобы работал механиком в гараже тестя, на главной улице. Он был одним из деревенских парней, увезенных в то утро военными. Через несколько лет ему удалось сбежать. Сможет ли он рассказать о Тхаре Тхаре?

Автобусы ходили редко, и У Ба остановил грузовик, шедший в сторону Тхази. Брат проворно влез на крышу, где среди мешков и узлов сгрудилось с полдюжины молодых людей. Кто-то поднял меня в кузов, забитый до отказа, я хотела сказать У Ба, что нам лучше дождаться следующей машины, но пассажиры подвинулись, освобождая место. Ребенок пересел к матери на колени, я втиснулась между ними и старухой, ощутив под собой жесткую деревянную скамью. Сев, мигом вспотела, стало трудно дышать.

Дорога змеилась по крутому склону, опускаясь в долину. С каждым поворотом становилось все тревожнее, меня замутило, и я испугалась, как бы не стошнило прямо на соседок. Мечтала я только об одном – выбраться из этой давки. А потому на первой же остановке перебралась на крышу и примостилась рядом с У Ба. Мы сидели над головой водителя, держась за решетку, что служила сиденьем. Чудовищно перегруженную машину опасно кренило на каждом повороте.

Дорога была усеяна ухабами, которые разрастались от дождей. С моих плеч капало, как из плохо закрытого душа. Там, где мы сидели, не было ни бортиков, ни перил. На очередном повороте, в кустах, я увидела покореженный остов опрокинувшейся машины и запаниковала. Брат почувствовал мой страх:

– Смотри на небо. Глубоко дыши и думай о чем-нибудь другом.

Я постаралась внять его совету. Подняла голову, сосредоточилась на дыхании и представила себе Нью-Йорк, Эми и свою квартиру. Спокойнее не стало. Тогда я подумала о море, о песчаном пляже, уходящем вдаль, и монотонном шуме волн. У Ба о чем-то говорил, но я не вслушивалась. Из близлежащего монастыря донеслось пение послушников. Мне стало легче.

Сначала мы увидели длинные тощие ноги Маунга Туна. Он лежал под машиной и постукивал молотком. Остальные механики, одетые в высоко подвязанные лоунджи и потные футболки, с любопытством глядели на нас.

Потом один из них что-то крикнул. У Ба перевел: «Эй, Маунг Тун, к тебе пришли».

Молоток смолк. Из-под машины вылез человек в замасленной футболке. Он был одного роста со мной, на нас смотрел с не меньшим любопытством, чем товарищи. Жилистое тело, глубоко посаженные глаза, кустистые брови, узкое лицо, сильные скулы и глубокий шрам на лбу. Губы и зубы покраснели от сока бетельных орешков. На левой руке недоставало двух пальцев.

Маунг Тун смотрел то на меня, то на брата. У Ба о чем-то спросил его, Маунг Тун кивнул, схватил кусок ветоши и стал вытирать руки, сумев избавиться лишь от части масла и грязи.

У Ба снова заговорил. Я не понимала ни слова, но догадывалась об их значении. Мы приглашали Маунга Туна в чайный домик, а если он проголодался, то в ближайший китайский ресторан.

Маунг Тун кивнул и что-то сказал товарищам. Те продолжили работу.

– Он не голоден, – шепотом перевел брат, – но с удовольствием посидит с нами в чайном домике.

В Тхази было жарче, чем в Кало. Солнце слепило. Я надела солнцезащитные очки, но тут же сняла – стало неловко, ведь у моих спутников очков не было.

У Ба и Маунг Тун шли впереди и оживленно болтали. Мы миновали главную улицу. Я успела отвыкнуть от такого количества транспорта: легковые машины, грузовики, тракторы и автобусы катились, обгоняя воловьи упряжки, конные повозки, пешеходов и велосипедистов. Дорога была сухой, никакого асфальта. Каждая проезжавшая машина поднимала облако пыли. На середине улицы У Ба вдруг остановился и закашлялся, ухватившись за меня. Маунг Тун осторожно взял его под руку и перевел на другую сторону.

В чайном домике Маунг Тун закурил сигарету, дважды глубоко затянулся и что-то сказал, глядя на меня.

– Он хочет знать, почему ты заинтересовалась Тхаром Тхаром, – перевел У Ба.

Этого вопроса я ожидала, но мне не хотелось выглядеть в глазах незнакомого человека идиоткой, заявляющей, что слышит голоса. Я придумала замысловатую историю о дальних родственниках Тхара Тхара, которые жили в Америке и случайно оказались моими соседями. Они и… У Ба заговорил раньше.

– О чем ты ему рассказываешь? – перебила я брата.

– О том, что ты слышишь голос умершей матери Тхара Тхара, которая хочет знать о судьбе сына. Ты надеешься, что потом она оставит тебя в покое.

Маунг Тун кивнул, посмотрел на меня с пониманием, будто мой случай был вполне обыкновенным. Не спеша докурил сигарету, потом сказал несколько слов моему брату.

– Он не любит рассказывать о времени, когда служил носильщиком. Даже его жена ничего не знает. Но ради Ну Ну готов сделать исключение. Она достойна того, чтобы узнать о судьбе Тхара Тхара. Ее сын был героем, и мать должна об этом услышать.

Я поблагодарила его. От себя и от имени умершей Ну Ну.

Маунг Тун раздавил окурок в пепельнице, подался вперед и начал историю.

Глава 22

Солдаты собрали нас в поле у въезда в деревню, окружили колючей проволокой и оставили до утра. Ночь выдалась холодной. Мы сбились в тесный кружок и пытались согреться. Тхар Тхар и Ко Гуи сидели рядом со мной, я хорошо знал обоих. Мы были ровесниками: вместе играли, вместе росли. Ко Гуи весь дрожал, и Тхар Тхар обнимал его за плечи. Солдаты запретили нам разговаривать, но вести беседы никому и не хотелось. Во всех нас говорил страх. Никто не спал. И вдруг солдат выкрикнул имена братьев, требуя, чтобы те подошли к воротам. Они подчинились. Светила луна, и у ворот я увидел их мать. Все трое стояли и перешептывались. Ко Гуи отчаянно мотал головой, Ну Ну плакала. Потом она взяла Ко Гуи за руку и попыталась увести. Он упирался. Братья не сводили друг с друга взгляда. Ко Гуи что-то снял с себя и надел на шею Тхара Тхара. Потом подошли солдаты и велели Ну Ну уходить. Они вытолкали Ко Гуи за ворота, и Ну Ну увела его.

Тхар Тхар стоял возле колючей проволоки и глядел им вслед. Молча. Долго. Караульные кричали ему, требовали немедленно вернуться к остальным и сесть. Тхар Тхар будто не слышал. Тогда караульный изо всех сил ударил его в плечо прикладом винтовки. Тхар Тхар повернулся и пошел к нам. Я не узнал друга и даже испугался. Его глаза стали больше, щеки опали, он побледнел и теперь сам дрожал.

Тхар Тхар стоял в середине нашего кружка и продолжал глядеть туда, где скрылись мать и брат. Солдаты кричали, что накажут его за нарушение дисциплины, он не обращал внимания. Кто-то из наших попытался усадить его, но он не давался. Потом меня сморил сон, а когда я проснулся, Тхар Тхар все так же стоял и смотрел.

Утром нас загнали в крытый грузовик и повезли в казарму. Тхар Тхар сидел на скамье и ни за что не держался. Машину сильно подбрасывало на ухабах, и каждый раз Тхар Тхар ударялся головой о стенку. У него все лицо было в крови. Пахло в этом грузовике, скажу я вам. Наши парни не привыкли ездить на машинах. Многих рвало. Тхар Тхар не замечал ни крови на лице, ни вони.

В казарме нас разделили на две группы. Ту, что побольше, снова погрузили в грузовик и куда-то повезли. Мы с Тхаром Тхаром попали в меньшую группу и остались в казарме. Потом я узнал, что это спасло нам жизнь. Во всяком случае, поначалу – те парни отправились прямо на фронт. Насколько знаю, все они погибли в первые же месяцы.

В казарме нас снова разделили, уже на маленькие группки. Тех, кто умел слесарить и разбирался в технике, отправили в мастерскую. Другим сказали, что они будут работать в прачечной. Тхара Тхара спросили, умеет ли он готовить. Он кивнул. Его определили на кухню, и меня вместе с ним.

В казарме мы пробыли почти два года. Если сравнить с тем, что началось потом, могу сказать, что жилось нам хорошо. Солдаты редко били нас без причины. Еды почти всегда хватало. Спали мы на койках. Зимой даже одеяла выдавали.

Тхар Тхар быстро завоевал уважение. Он оказался исключительно хорошим поваром, особенно ему удавался рисовый торт. Я уверен, что только кулинарные способности Тхара Тхара и спасали нас от отправки на фронт. Офицеры привыкли к его десертам.

Я говорю «нас», хотя меня легко могли заменить другим помощником. И я лез из кожи вон, чтобы офицеры не устроили такую замену, чистил и резал овощи, варил рис, ощипывал и потрошил кур, когда старшим офицерам хотелось мяса.

Может, Тхар Тхар и остался бы при кухне, будь в нем хоть капля услужливости. Но он не привык ни перед кем склоняться, а это ни офицерам, ни солдатам не нравилось. Тхар Тхар был молчаливым, за два года он не произнес и двух десятков фраз. Какую бы работу ему ни поручали, выполнял ее молча. На вопросы отвечал кивком или мотал головой. В разговорах не участвовал, над шутками не смеялся. Если хихикали над ним, не обращал внимания. Думаю, офицеров злило, что он совсем не боялся угроз. Однажды он запоздал с обедом. Командующий ударил его по лицу и пригрозил завтра же отправить на фронт. Тхар Тхар смотрел ему в глаза, пока командующий не отвел взгляд.

Кто-то считал, что он бесстрашен, потому что умственно отсталый. Некоторые принимали его за немого. Я-то знал, что это не так, и просто восхищался мужеством друга. Такого смелого парня, как Тхар Тхар, я больше не встречал.

Даже когда с ним случалось несчастье, он молчал. Однажды опрокинул себе на ноги кастрюлю с кипятком и лишь слегка поморщился, а на обожженные ноги смотрел так, словно они были чужими.

Койки в казарме стояли почти впритык, и было слышно, как у соседа урчит в животе. Другие звуки тоже не скроешь. В первый год Тхар Тхар часто плакал по ночам. Иногда он находил в темноте мою руку и сжимал до боли, долго не отпуская.

Если я спрашивал, помочь ли ему чем-нибудь, говорил: «Нет, спасибо».

Спасибо.

В армии я забыл о существовании этого слова.

Только сон развязывал Тхару Тхару язык. Иногда он звал отца или мать. Иногда что-то говорил, но я разбирал лишь отдельные фразы.

Мне постоянно хотелось спросить, что же случилось в ту ночь, когда его мать увела Ко Гуи, но я не решался.

А потом военные начали готовиться к массированному наступлению на повстанцев. Я понял: скоро и мы с Тхаром Тхаром отправимся в горы или в джунгли.

К тому времени мы наслушались достаточно рассказов о таких операциях и знали, что почти наверняка не вернемся назад. Меня подтачивал страх. Чем ближе был день отъезда, тем хуже я себя чувствовал. Из-за поноса и рвоты я не мог помогать Тхару Тхару на кухне. Но если бы вы посмотрели на него, то не поверили бы, что вскоре он поедет к смерти в гости. Еще тогда я начал догадываться, а потом убедился: Тхару Тхару было все равно. Он не страшился смерти. Когда я узнал, чего же он боится, было поздно.

И вот настал тот кошмарный час. Солдаты погрузили нас в два открытых грузовика. Мы ехали весь день, не делая остановок, и под вечер добрались до базового лагеря, где находился полк. Оттуда мы совершали многодневные, а то и длящиеся по нескольку недель вылазки в джунгли.

Лагерная жизнь сильно отличалась от казарменной. Здешние солдаты были взвинчены и озлоблены и часто били нас без всякой причины, срывая злость. Будь мы буйволами или лошадьми, думаю, они бы обращались с нами получше. По ночам мы слышали выстрелы. Это палили часовые, боявшиеся атаки повстанцев.

Спали мы в бамбуковых хижинах, на полу. Отхожих мест, как в казарме, тоже не было, нужду справляли за хижинами. Там скапливались целые груды дерьма. В сумерках и на рассвете нас нещадно ели москиты. Кто не болел малярией, имел все шансы подцепить ее в первые же дни.

Кормили нас ужасно. В основном рисом, овощей было мало. Редко давали кусок вяленой рыбы. Но хуже голода оказалась жажда. Питьевую воду выдавали под расчет. В первую очередь – солдатам, а что останется – нам. Медицинская помощь и лекарства тоже полагались только солдатам. Чаще всего носильщики страдали от гнойных ран, приступов малярии, воспаления легких и укусов змей. Если кто-то из нас заболевал, его отводили в хижину, что стояла в дальнем конце лагеря. Возвращались очень немногие, мы называли эту лачугу «домом смерти».

Поначалу нас в джунгли не посылали. Мы стирали солдатское белье, готовили еду, укрепляли лагерь, чинили сторожевые башни и углубляли канавы. Остальное время молча сидели и ждали. Из каждой вылазки возвращалась в лучшем случае половина носильщиков.

Через неделю нас – десятка два носильщиков – впервые отправили за пределы лагеря. С нами шли две дюжины солдат. Мы несли продовольствие и боеприпасы на форпост, находившийся в двух днях пути от лагеря.

Вышли на рассвете. Мне достался пятидесятифунтовый мешок с рисом, Тхар Тхар тащил груз потяжелее – ящик с ручными гранатами. Среди нас он был самым сильным и рослым. Даже на пару дюймов выше капитана, а уж капитана никто бы не назвал коротышкой.

Вскоре дорога углубилась в лес. Несмотря на ранний час, было жарко и влажно. Наши рубашки и лоунджи насквозь промокли от пота и прилипли к телам. Вокруг тучами вились голодные москиты, но груз мешал нам их отгонять. Мы шли по грунтовой тропе, уводившей все дальше и дальше в джунгли. Где-то часа через два я почувствовал, что у меня кончаются силы, нещадно болели ноги и ломило спину. Мы были босиком. Я наступил на ветку, полную шипов, и до крови исколол ступни.

Тхар Тхар шел за мной. Он видел мою усталость и шептал ободряющие слова, говорил, что я сильный и обязательно дойду. Еще немного, и будет привал. Когда солдаты не видели, он вдобавок к своему грузу брал мой.

Солдаты приказали, чтобы впереди колонны постоянно шли три или четыре носильщика, а сами шагали сзади, под живым прикрытием. Автоматы они держали наготове, не меньше нашего боялись джунглей. Если попадем в засаду, шансов уцелеть у солдат было немногим больше, чем у нас.

Настал мой черед идти впереди, у меня подгибались ноги, каждый шаг мог оказаться последним. Страх лишал способности двигаться. Я застыл на месте. Ко мне подскочил солдат, размахивая автоматом, он потребовал, чтобы я выдерживал шаг. В ужасе я посмотрел на Тхара Тхара – друг вышел вперед и сказал, что готов пойти вместо меня. Солдаты недоверчиво щурились на него. Псих, что ли? Или сбежать задумал? Разве может нормальный парень вызваться добровольцем? Потом им стало все равно: не ценишь свою жизнь – валяй. И Тхар Тхар пошел впереди, двигался очень осторожно, но скорости не сбавлял. Глазами он обшаривал джунгли, нет ли чего подозрительного. В одном месте замер, увидев плохо присыпанную ямку. Может, зверь рылся в поисках еды. А может, и не зверь. Мы отошли. Солдат вскинул автомат, дал пару очередей по подозрительному месту, но ничего не произошло. Тхар Тхар двинулся дальше, а мы – за ним.

Где-то после полудня мы вышли из джунглей. Впереди тянулись рисовые поля, наш путь лежал через них. По лицам и жестам солдат я понял, что полей они боятся больше, чем джунглей. Капитан отдал приказ: каждый солдат поставил перед собой носильщика и, заслоняясь им, зашагал дальше. Мы шли по проходу между рисовыми чеками и успели миновать половину поля, когда послышались выстрелы. Я не сразу понял: стреляют солдаты или по ним? Потом увидел нескольких упавших носильщиков, солдаты смешались. Мы спрыгнули в поле и спрятались в рисовых зарослях. Я лег в земляную жижу и стал зарываться в нее. Неподалеку залег Тхар Тхар.

Надо мной вскрикнул и со стоном упал носильщик, не успевший укрыться. Я продолжал зарываться в землю, пока залез чуть ли не по уши. Выстрелы прекратились. Солдаты кричали, требуя, чтобы мы вылезли на дорогу и проверили, кто ранен. Я не шевельнулся. Им было плевать на раненых, они хотели выяснить, продолжат ли повстанцы обстрел. Тхар Тхар выполз на дорогу. Я затаил дыхание, ожидая новых выстрелов, но вокруг было тихо.

Как я уже сказал, солдаты использовали нас вместо прикрытия и в качестве мишеней для повстанческих пуль. Четверо носильщиков были ранены, а пятый убит. Двое офицеров решали, чтó делать дальше, затем приказали нам оставить раненых там, где те лежали, чтобы не замедляли движение.

Конечно, раненые это слышали и стали умолять не бросать их. Один поднялся, показывая, что в силах идти, сделал пару шагов и рухнул без сознания рядом со мной. У него была рваная рана в животе, из нее хлестала кровь. Капитан потребовал, чтобы мы бросили его и поскорее убирались отсюда, если не хотим снова угодить под огонь. Пройдя ярдов пятьдесят, я обернулся. Двое раненых ползли за нами на четвереньках и кричали, умоляя взять их с собой. Тогда капитан сам их прикончил. Четыре выстрела, и все стихло.

Поклажу убитых носильщиков распределили между живыми. Мне добавили второй мешок риса. Очень скоро я почувствовал, что силы мои на исходе. У меня дважды подкашивались ноги, потом я просто упал.

Лежал, чувствуя во рту отвратительный привкус крови, и слушал, как бьется мое сердце. Над головой кружились мухи. Я решил, что здесь моя дорога и кончится.

Солдаты требовали, чтобы я встал и шел дальше, но у меня не было сил. Тогда кто-то из них носком сапога перевернул меня на спину, приставил к лицу дуло автомата и пригрозил нажать курок. Я что-то пробормотал и закрыл глаза. Потом услышал шепот Тхара Тхара. Он убеждал меня не сдаваться, собрать последние силы и встать. Капитан сказал ему, что теперь уже недолго. Самое большее – час. Тхар Тхар пообещал нести оба моих мешка, протянул руку и помог встать.

Как я добрался до аванпоста – уже и не помню.

По наивности мы думали, что там будем в безопасности. Оказалось наоборот. Повстанцы атаковывали аванпост по два раза на дню. И так – почти неделю. Новое нападение ожидалось в любую минуту. По возрасту солдаты на аванпосте были немногим старше нас, но таких жестоких людей я еще не встречал. Носильщика, просыпавшего миску риса, они избили до полусмерти. На следующее утро солдаты придумали себе развлечение: приказали первому попавшемуся им носильщику стоять на одной ноге. Тот выполнял приказ, пока не потерял сознание. Солдаты хохотали и спорили на деньги, сколько времени он выдержит.

На обратном пути один наш товарищ подорвался на мине. Среди нас он был самым молодым, только что сменил Тхара Тхара и шел впереди. Я услышал взрыв и решил, что подорвался Тхар Тхар. Солдаты попрятались в кустах, носильщики распластались на земле. Убедившись, что мина одиночная, мы стали подниматься. Тхар Тхар склонился над раненым парнем. Тому оторвало ногу, и через несколько минут он умер на руках у Тхара Тхара.

Первый же поход изменил нас всех. До этого я и, думаю, большинство наших парней еще надеялись выбраться из ада живыми. Теперь поняли: выхода нет. Мы были обречены умереть. Подорваться на мине во время очередного похода, получить пулю засевшего в кустах повстанческого снайпера или быть забитыми насмерть озверевшим солдатом. Наша жизнь измерялась неделями, месяцами, а в случае особой благосклонности судьбы – годом. Глупо было рассчитывать, что нас отпустят домой. Для военных мы были живой амуницией. Не станет нас – пригонят новых.

Даже Тхар Тхар изменился. Теперь он был готов помериться силами с судьбой.

Вскоре один из наших попался на краже риса. Украл совсем немного – какую-то горсть. Своруй он у солдат, застрелили бы на месте. А поскольку он утащил рис из нашего пайка, нам велели наказать его бамбуковыми палками. С парня сорвали рубашку, связали руки. Капитан показал, как надо бить, бамбуковой палкой он наносил удар за ударом. После каждого вор вскрикивал, а кожа на нем лопалась, оставляя кровавые борозды. Затем наступил наш черед. Нас предупредили: бить сильно, иначе разделим участь вора.

Первый носильщик поначалу колебался. Он неохотно взял бамбуковую палку и посмотрел на нас, будто мы могли ему что-то подсказать. Капитан рявкнул. Двое солдат подошли и уже хотели выхватить палку, но парень испуганно покачал головой, размахнулся и изо всех сил ударил вора. У того на спине в двух местах лопнула кожа, хлынула кровь. Бедняга вопил от нестерпимой боли. После десяти ударов его спина превратилась в одну сплошную рану.

Настала моя очередь. Я стиснул палку, набрал побольше воздуха, сосредоточился и ударил так сильно, как только мог. Моя жертва громко плакала. Я передал палку Тхару Тхару. Он тоже глубоко вздохнул, замахнулся, холодно посмотрел на капитана и, вместо спины, слегка стукнул вора по затылку.

Никто не шевельнулся. Даже солдаты.

Капитан выхватил пистолет, подошел к Тхару Тхару и ткнул ему дулом в лицо. Палец капитана уже лежал на курке, самого его трясло от злости. Я до сих пор удивляюсь, почему он тогда не выстрелил.

Тхар Тхар не отступил ни на шаг. Они стояли, глядя друг на друга. Должно быть, капитан что-то увидел в его глазах и потому не решился стрелять. Подбежавшие солдаты связали Тхара Тхара и швырнули на землю, затем принесли еще бамбуковых палок и велели его побить. Они внимательно следили за мной, зная, что мы – друзья. Ничего не поделаешь, я был вынужден бить изо всех сил.

После наших ударов Тхар Тхар потерял сознание. Его спина превратилась в кровавое месиво. Но солдатам этого было мало. Отогнав нас, они взялись за дело сами. Потом мы вчетвером понесли Тхара Тхара в «дом смерти».

Нам запретили его навещать, но на другой день я все-таки пробрался в «дом смерти». Мне было стыдно, я хотел попросить прощения, хотя и знал: если снова прикажут бить, подчинюсь. Я не был героем. Ни тогда, ни потом. Я просто не хотел умирать.

Тхар Тхар лежал в полуобмороке на грязной соломенной подстилке. В «доме смерти» он был не один. Рядом стонали еще шестеро носильщиков. У кого-то была малярия в сильной форме. Кого-то ранили. Кто-то страдал от воспаления или поноса в последней, смертельной стадии. В «доме смерти» отчаянно воняло гноем, мочой и дерьмом. Тхар Тхар молча лежал в углу. По открытым ранам ползали десятки мух. Я склонился над ним, Тхар Тхар меня узнал и шепотом спросил, не принес ли я воды. Его мучила сильная жажда. Я пообещал принести, но по пути к «дому смерти» меня остановили солдаты и спросили, для кого вода. Я соврал, что для себя. Они осушили кружку и бросили мне под ноги. Я молча поднял ее и ушел.

В тот вечер из «дома смерти» вынесли шесть трупов и закопали в неглубокой могиле.

Больше я не пытался навестить Тхара Тхара и уж тем более принести ему воды, обходил ту часть лагеря стороной.

Через десять дней Тхар Тхар вернулся в нашу хижину. Он невероятно исхудал и был похож на изможденного вола. Но живой. Из «дома смерти» пришел на своих ногах.

Мы заботились о нем, как могли. Делились с ним пищей и водой, мыли его, отгоняли мух и москитов. Постепенно он пошел на поправку и через пару недель был снова готов к походам.

Но Тхар Тхар стал совсем другим, порывистым и агрессивным. С нами почти не разговаривал. Он нас не простил.

Во время походов Тхар Тхар всегда шел впереди. Добровольно! Он уже не ступал осторожно, как раньше, шагал тяжело, словно хотел, чтобы мина – если вдруг на нее наступит – обязательно взорвалась. На плечах нес мешок риса, но шел так быстро, что солдаты приказывали ему сбавить шаг. Они, шагавшие налегке, не поспевали за ним.

Больше всего мы боялись мест, где деревья росли почти впритык, в окружении кустарника, а земля была покрыта листьями. Но и здесь Тхар Тхар добровольно вызывался вперед. Солдаты давали ему мачете, и он прорубал нам проход, размахивал ножом, как безумец. Длинное острое лезвие крошило все, что встречалось на пути. Однажды на него прыгнула кобра. Тхар Тхар отсек ей голову. Вторую змею разрубил пополам.

Мы все радовались, что Тхар Тхар избавлял нас от опасной работы. Солдаты позволяли ему вырываться вперед на любое расстояние. И он вырывался. Настолько, что они начинали волноваться, мы едва слышали свист его мачете. Но как бы далеко ни уходил Тхар Тхар, он всегда дожидался нас и солдат. Только потом мы поняли почему.

За эти месяцы он все-таки подорвался на мине, лишился пальца. Во время одного похода повстанцы ранили его в правую руку.

Между тем я все сильнее его боялся. От его взгляда у меня по спине ползли мурашки. Когда другие носильщики благополучно возвращались из похода, в их глазах читался страх смерти, радость и облегчение, что на этот раз пронесло, благодарность за дополнительную порцию риса. Лицо Тхара Тхара оставалось бесстрастным, словно все происходящее его ничуть не трогало.

Он больше не спорил с солдатами, но его послушание отличалось от нашего. Тхар Тхар их не боялся, просто ждал удобного момента, чтобы постоять за себя.

Наверное, это было даже не безразличие. Остальные носильщики мало-помалу смирились с судьбой и безвольно ждали смерти. В характере Тхара Тхара появилось пренебрежение. Ко всем. Видимо, это и поддерживало в нем жизнь. Мне тогда думалось, что его пренебрежение недалеко ушло от жестокости солдат.

Все изменилось с появлением в лагере Ко Бо Бо.

Он приехал с группой парней, которых из родной деревни привезли сразу на фронт, и был самым младшим среди новобранцев и самым слабым. Его тонкие руки и ступни, его большие темно-карие, почти черные, глаза напоминали мне мою сестру. Я жалел Ко Бо Бо. Совсем мальчишка. Худенький, хрупкий. В лагере я видел таких. Больше двух недель никто не выдерживал.

В первые дни Ко Бо Бо не решался выйти из хижины. Сидел, забившись в угол, сутки напролет. Даже ночью. Мы приносили ему рис в маленькой миске. К утру миска оставалась нетронутой. Если его о чем-то спрашивали, Ко Бо Бо опускал голову и молчал. Двое самых разговорчивых носильщиков попытались его расшевелить, но безуспешно. На третий вечер усталость одолела мальчишку, и он заснул. Тогда Тхар Тхар взял его на руки и уложил рядом с собой.

Ночью я услышал перешептывание. Один голос узнал сразу: Тхар Тхар. Второй был мне незнаком. Наутро Ко Бо Бо впервые ел с нами рис и вяленую рыбу.

Через две недели парня отправили в поход. Солдаты решили прочесать деревню, они подозревали, что крестьяне прячут оружие для повстанцев. Деревня стояла в нескольких часах хода от лагеря. Дорога туда была относительно легкой и безопасной, поскольку крестьяне постоянно ездили по ней на воловьих упряжках. Не станут же они минировать свой путь! Мы шли, не встречая неожиданностей. Ко Бо Бо нес канистру с водой, Тхар Тхар шагал рядом, неся на плече ящик с боеприпасами. Разговаривать солдаты нам запретили, и в течение трех часов никто не произнес ни слова.

Первыми нас заметили деревенские мальчишки, сидевшие на деревьях. Солдаты зашли в крайний двор, обыскали дом и пристройки. Мне и двум носильщикам велели рыть землю в нескольких подозрительных местах, но мы ничего не нашли. Женщины с младенцами на руках, двое ребятишек постарше и старик в молчаливом ужасе наблюдали за нами. Кроме молодых матерей, все подняли дрожащие руки.

Во втором дворе мы тоже ничего не нашли. Но здесь нас испугались еще сильнее. Двое мальчишек лет одиннадцати бегали взад-вперед, в глазах старухи я заметил не только страх, но что-то еще. Что именно – не понимал. Одна молодая женщина вдруг заголосила, и старухе стоило немалых усилий ее успокоить.

Третий дом был пуст. Казалось, его только что покинули. Во дворе на веревке сушились рубашки и лоунджи, из дыры в крыше поднимался дымок, метались, кудахтая, куры. Но людей не было. Двое солдат с автоматами наперевес поднялись в дом. Наверное, они ожидали засады, но внутри было пусто. Офицер приказал носильщикам копать в подозрительных местах. Тоже ничего. И вдруг его окликнул солдат. Он обследовал отхожее место, и луч фонарика якобы высветил дуло винтовки. Носильщикам приказали сломать соломенные стены, с этой работой мы справились за несколько минут.

Солдату могло показаться: увидел осклизлую палку и принял ее за винтовочный ствол… И все же двоим носильщикам велели спуститься в выгребную яму. Они стояли по грудь в дерьме, и искали, и через несколько секунд вытащили из тайника первую винтовку. Потом вторую, третью.

И тогда грянули выстрелы. Один офицер споткнулся и упал физиономией в дерьмо. Двое солдат грохнулись на землю. Остальные принялись беспорядочно палить. Я слышал громкие крики и хлопки винтовочных выстрелов. Люди прятались кто куда, я бросился на землю и быстро пополз за поленницу дров, сложенную под домом. Там уже укрылись другие носильщики, среди них – Тхар Тхар и Ко Бо Бо. Солдата, бежавшего к нам, ранило в шею. Он лежал в двух ярдах от меня, не подавая признаков жизни. Я видел, как потемнела земля подо мной. Наверху громко хрустнуло, и на нас посыпался пепел, а еще через мгновение сквозь бамбуковые половицы закапала кровь. Послышался треск огня. Хижина пылала.

Тхар Тхар взял Ко Бо Бо за руку и побежал к живой изгороди, я бросился следом. Мы споткнулись о чей-то труп, перебрались через него и дальше поползли на четвереньках. Тхар Тхар силой своего тела продавливал нам проход в соседний двор. Там тоже валялись убитые и горел дом. Со всех сторон слышались выстрелы. Обезумевшие солдаты носились по дворам и убивали все, что двигалось. Кур, собак, кошек, людей.

Мы проползли мимо горящей хижины и вернулись на первый двор, где спрятались за стогом сена. Рядом лежал убитый старик. Его спина была прошита автоматной очередью, своим телом он придавил двоих погибших детей. Под пальмой лежала молодая женщина, невидящие глаза были широко открыты, изо рта текла кровь, мертвые руки сжимали младенца. Живого. Ребенок отчаянно вопил. Ко Бо Бо выбрался из укрытия и подполз к мертвой матери. Тхар Тхар пытался его удержать, но парень оказался проворнее. Вырвав ребенка из рук убитой, он вернулся к нам.

Младенец поорал еще немного, потом затих. На улице испуганные дети звали своих матерей. Кто-то плакал навзрыд, кто-то звал на помощь. Снова послышался залп, затем еще несколько. Я подумал, не сбежать ли. Но деревня стояла вдалеке от дорог. Я не представлял, как и куда идти. Военные наверняка знали, где искать беглецов, и не дали бы нам улизнуть.

Часть повстанцев перебили, часть бежала из деревни. По улице ходили солдаты, разыскивая носильщиков. Мы вылезли из укрытия. Тхар Тхар попытался отобрать у Ко Бо Бо ребенка, но тот вцепился в младенца, будто это было его собственное дитя.

Уцелевшие солдаты и носильщики собрались перед первым домом, туда же пришли и немногие местные жители. Заметив младенца, солдат приказал Ко Бо Бо немедленно положить его на землю. Парень не шевельнулся.

Солдат выхватил пистолет и заорал, что сейчас убьет обоих. Ко Бо Бо стоял, словно не слыша. У парня был шок. Солдат вскинул пистолет и прицелился. Тогда Тхар Тхар что-то прошептал Ко Бо Бо на ухо. Парень очнулся. Тхар Тхар забрал у него ребенка и отдал молодой крестьянке.

После того похода они стали неразлучны. Наверное, Тхар Тхар видел в парне младшего брата, а может, просто нуждался в ком-то, кого мог взять под защиту. Как бы там ни было, они всегда держались рядом. Вместе стирали белье на реке, вместе готовили еду, чистили винтовки. Вместе выносили из «дома смерти» и хоронили трупы. Они как-то ухитрялись оставаться в одной группе. Даже спали рядом, и я часто засыпал под их шепот. Тхар Тхар, которого мы прозвали Молчуном, вновь стал разговорчивым, дурное настроение и агрессивность исчезли. Он простил носильщикам то наказание. Между ним и Ко Бо Бо установились отношения, которым не было места в мире, где мы жили. Не знаю, как им это удавалось. Когда мы погружались в тупое молчание, они оживленно беседовали. За все время, что я пробыл в лагере, только они и улыбались. Естественно, когда поблизости не было солдат. Они помогали друг другу, заботились друг о друге в мире, где через пару недель, если тебя не убили, ты начинаешь думать только о себе. Я им завидовал. Их связывала некая тайна, помогавшая жить. Увы, я не знаю, что это за тайна. К тому времени мы с Тхаром Тхаром стали почти чужими.

Их словно какая-то сила оберегала. Прошло полгода, а Ко Бо Бо был жив. Многие из нас считали это судьбой, – наверное, звезды благоволили им.

Так мы прожили год, а потом и второй. Среди носильщиков мы считались долгожителями. Можно называть это удачей, инстинктом, интуицией, помогавшей нам правильно действовать в опасных ситуациях. Или же такова была наша карма, позволявшая выживать в этом аду. Только не знаю, хорошая или плохая.

Многие из нас удивлялись: что же такого мы совершили в прошлой жизни, если заслужили эти мучения? Наверное, когда-то сами были солдатами и убивали людей. Или преступниками, пьяницами, жестокими людьми.

Тхар Тхар и Ко Бо Бо не вступали в подобные разговоры. Может, они следовали учению Будды, хотя не говорили об этом. Я не видел, чтобы они медитировали или оставляли приношения на маленьком алтаре, который мы устроили в хижине.

День, когда звезды перестали нам благоволить, начался с добавочной порции риса. Это был дурной знак. Если кормят сверх пайка, жди опасный поход. В хижину зашел полковник и выбрал дюжину носильщиков. Среди первых были мы с Тхаром Тхаром. Ко Бо Бо вызвался добровольно.

Мы сопровождали десяток солдат, посланных проверить слух про мост, который якобы построили повстанцы. За последние месяцы они вновь отвоевали у правительственных войск и поставили под свой контроль большие территории. Повстанцы осмелели и уже несколько раз перерезали наши линии снабжения. Командир предполагал, что они попытаются штурмовать лагерь. Среди солдат нарастало беспокойство, поговаривали даже о том, чтобы бросить лагерь и перебазироваться в другое место. Носильщики надеялись, что слухи подтвердятся. В душе мы желали повстанцам захватить лагерь. Тогда у нас появится возможность выбраться из этого ада. Конечно, если уцелеем.

Тхар Тхар и Ко Бо Бо, как обычно, вызвались идти первыми. Я шел в десяти ярдах позади и считал это хорошим знаком. Сколько раз ходили в таком порядке и всегда возвращались живыми. Лес миновали без происшествий. За деревьями блеснула река, неширокая и мелкая в сухое время года, в дождливый сезон она превращалась в бурный поток.

Слухи подтвердились: мост действительно был.

Солдаты приказали Ко Бо Бо проверить, не заминирован ли он снизу. Если нет, тогда мы спокойно переправимся на другой берег. Ко Бо Бо лучше всех лазал, он спустился и пошел по берегу, прыгая по мокрым камням и кускам дерева. Надо сказать, он не особо осторожничал. Ко Бо Бо уже почти зашел под мост, как вдруг выпрямился, взмахнул руками, покачнулся, потерял равновесие и упал.

Я думал, он просто поскользнулся, за шумом реки не услышал выстрела.

Ко Бо Бо покатился вниз по крутому склону. Солдаты и носильщики попрятались за деревьями. Тхар Тхар закричал и спрыгнул вниз. Ударившись о валун, он перекувырнулся и, словно мячик, запрыгал по камням и стволам мертвых деревьев, которыми был усеян берег. Он встал, снова упал, но ухитрился опять подняться.

Ко Бо Бо катился к реке. Удивительно, но второго выстрела не было, словно обе стороны наблюдали за трагедией, развернувшейся у них на глазах. Прежде чем Тхар Тхар успел схватить друга, тот скатился в воду, и его потащило течение. Тхар Тхар нырнул следом и тоже скрылся в потоке.

Голова Ко Бо Бо на несколько секунд показалась среди белой пены, следом высунулась голова Тхара Тхара. Обоих несло на скалы, выступавшие из воды. Я увидел руку Тхара Тхара, которая снова ушла под воду. Мне стало страшно. Такого ужаса я не испытывал со времени первых походов. Я приклеился глазами к реке, к ее волнам и водоворотам. Ниже по течению, ярдах в пятнадцати или двадцати, из воды торчал древесный ствол, он был их последней надеждой. Дальше начиналось бурлящее белое море, где под водой скрывались острые скалы. Секунда шла за секундой, и уже шевелилась мысль, что я больше не увижу ни Тхара Тхара, ни Ко Бо Бо.

Ко мне, шурша высокой травой, подполз полковник. Он тоже настороженно вглядывался в воду.

Потом я увидел руку, уцепившуюся за мокрую ветку. Появилась голова Тхара Тхара, потом – Ко Бо Бо. Затем они снова скрылись под водой и снова появились. Так повторялось несколько раз.

Полковник приказал мне бежать им на помощь. Я кое-как преодолел оцепенение и начал спускаться по склону, не сводя глаз с Тхара Тхара. Он двигался к берегу. Но где же Ко Бо Бо? Вскоре Тхар Тхар добрел до места, где смог встать. У него на руках я увидел обмякшее тело Ко Бо Бо. Вытащив друга на берег, Тхар Тхар рухнул рядом. Идти дальше у него не было сил.

Второй выстрел предназначался полковнику. Дальнейшее помню плохо. Я сразу стал искать укрытие. Идти к Тхару Тхару и Ко Бо Бо было опасно, а потому я прополз вперед и спрятался за большим валуном. Надо мной шел бой. Потом рядом разорвалась граната, и я потерял сознание.

Очнувшись, увидел двух повстанцев, сидевших передо мной на корточках. У меня отчаянно звенело в ушах, голова раскалывалась от боли. Они что-то говорили, но я едва понимал. Они помогли мне встать. Мои руки и лоб были в ссадинах, голова не только болела, но еще и сильно кружилась. Повстанцы обвели меня вокруг моста и завернули к лесу. Вокруг валялись тела убитых солдат и носильщиков. Похоже, в живых остался я один. От этой мысли я снова потерял сознание.

Так я попал в лагерь повстанцев. Там мне смазали и перевязали раны, досыта накормили рисом. Воды у них тоже было вдоволь. Меня расспрашивали о лагере правительственных войск, о численности солдат и о том, насколько хорошо они вооружены. Потом задали несколько вопросов о внутреннем устройстве лагеря. После отвели в хижину и больше не тревожили. Через две недели я окреп и должен был принять решение: или я остаюсь и сражаюсь на стороне повстанцев, или они переправляют меня в ближайший город.

Маунг Тун закурил сигарету и смерил меня взглядом. Официант принес дынных семечек и термос со свежезаваренным китайским чаем.

Я ждала, что брат задаст ему последний, самый важный вопрос, однако У Ба молчал.

Мысли путались. Рассказ Маунга Туна поражал чудовищными подробностями. Но в то же время мне было досадно и даже страшно. Вдруг Маунг Тун ничего не знает о смерти Тхара Тхара?

– Вы можете рассказать, где и как погиб Тхар Тхар? – наконец спросила я.

У Ба посмотрел на меня, затем наклонился над столом и перевел вопрос.

– Как погиб Тхар Тхар? – переспросил Маунг Тун, будто сомневаясь, что правильно понял вопрос.

Я кивнула.

Он покачал головой и что-то сказал.

У моего брата округлились глаза.

– Он не погиб. Тхар Тхар жив.

Часть третья

Глава 1

У Ба спал. Голова брата клонилась к моей шее, рот приоткрылся, и каждый выдох сопровождался негромким присвистом. Я в очередной раз вытерла вспотевшее лицо полотенцем. Потом осторожно потрогала лоб брата, он был горячим. Прежде чем уснуть, У Ба опять сильно кашлял, и меня это насторожило. В Тхази он наотрез отказался идти к врачу, утверждая, будто всему виной сезонная аллергия, которая скоро пройдет. Такое с ним случается каждый год, так что мне не о чем беспокоиться. Я не поверила ни единому слову.

Мы ехали поездом в Мандалай. Вагон качался и грохотал, потому ни о каком чтении не могло быть и речи. В поезде было жарче, чем снаружи, открытые окна почти не спасали. К запахам еды и пота примешивался резкий аромат дезодоранта, которым то и дело брызгался китаец, сидевший впереди нас.

Уж не знаю как, но У Ба раздобыл билеты в вагон первого класса. Мы сидели в просторных креслах с откидными столиками и мягкими спинками, однако удобными я бы их не назвала. Моя спина чувствовала каждую пружину, но я не жаловалась. В задних вагонах люди спали на жестких скамьях, среди корзин и ящиков с овощами, фруктами и курами. Кому не хватало места, ложились на пол. Да и по сравнению с грузовиком, на котором мы добирались до Тхази, это был вагон люкс.

В проходе без конца сновали торговцы с корзинками и ведрами, громко расхваливая свой товар. Нам предлагали вареные яйца, арахис, рисовые колобки, бананы, манго, бетель. В пластиковых мешочках подрагивала непонятная жидкость коричневого цвета. Торговали маленькими сигарами, скрученными вручную, и сигаретами. Один делец сунул мне под нос миску, где в маслянистом соусе плавали тощие куриные ножки, густо облепленные мухами. Я поморщилась и замотала головой.

Вдали неторопливо садилось солнце. Мы проезжали какой-то городок, и поезд сбавил скорость. Вдоль соседнего пути двое парней вели водяного буйвола. За ними шла женщина, водрузив на голову несколько глиняных кувшинов, один на другой. Невдалеке от путей горел огонь в уличных очагах. В небольшом пруду плескались голые ребятишки.

Я вспоминала рассказ Маунга Туна. Тхар Тхар не погиб. Он жив.

Тогда, в чайном домике, до меня не сразу дошел смысл простых слов. Почему-то мы с братом не допускали такой возможности. Нам казалось, мы идем по следам мертвого человека. Ну Ну считала, что ее сын погиб, в том же были уверены Кхин Кхин и Ко Гуи.

Маунг Тун расспрашивал повстанцев про Тхара Тхара. Те рассказали, что видели, как рослый человек встал, взял на руки безжизненное тело товарища и пошел вниз по течению. Они не пытались его задержать.

Годы спустя Маунг Тун услышал от водителей грузовиков о странном монахе. Он жил с несколькими детьми и множеством кур в старом монастыре в окрестностях Хсипо. Все водители называли его удивительным человеком. У этого монаха под подбородком красовалось большое родимое пятно, на правой руке недоставало пальца, а повыше локтя темнел шрам. Должно быть, раньше монах был храбрым солдатом, а увечья получил в бою.

Потом то же самое рассказали двое водителей автобусов. Маунг Тун решил, что все они говорят о Тхаре Тхаре, У Ба тоже так считал. Я сомневалась.

Дальнейший наш путь лежал в Мандалай. Там мы собирались переночевать, а утром отправиться в Хсипо.

Поезд резко остановился. Толчок разбудил брата, он огляделся, вспомнил, где находится. Ему хотелось пить. Я подала У Ба свою бутылочку с водой. Он пил маленькими глотками и о чем-то спрашивал пассажира, сидевшего по другую сторону прохода.

– Через два часа будем в Мандалае, – сообщил мне У Ба. – Есть хочешь? – (Я кивнула.) – Я тоже. Может, подкрепимся?

– В этом поезде?

– У них есть вагон-ресторан.

Я покосилась на замызганную обивку кресел и липкий пол:

– Не думаю, что это хорошая затея.

– Съедим по небольшой порции вареного риса и выпьем кофе. То и другое готовится на кипяченой воде. Не волнуйся.

У Ба встал. Я неохотно последовала за ним.

Поезд снова тронулся. Вагон качало, и я дважды натыкалась на кресла.

Ресторан был заполнен почти до отказа. Оставалось ровно два свободных места, словно их зарезервировали для нас. У Ба прошел к ним и сел, я остановилась в проходе. За соседним столиком обедали солдаты. Зеленая форма, сверкающие черные сапоги и красные от бетельного сока зубы…

У Ба выразительно поглядел на меня, приглашая садиться. Я медлила. Мое замешательство не осталось незамеченным, пассажиры умолкали и с любопытством пялились в мою сторону.

Уходить было поздно, да и не хотелось оставлять брата одного. Я села на последний свободный стул.

– Они нам не помешают, – шепотом успокоил меня У Ба. – Даже не поймут, о чем мы говорим.

Солдаты с интересом смотрели на нас. У Ба им улыбнулся, они ответили тем же. Я отвернулась к окну.

Когда подошел официант, У Ба заказал две порции риса с курицей и овощами и две чашки кофе. За открытой дверью кухни сновали повара в грязных, потных футболках, стоял примитивный очаг, а также подобие корыта, в котором один из кашеваров помешивал длинной ложкой.

– Можно вопрос?

– Спрашивай, о чем хочешь, – великодушно позволил У Ба и подмигнул.

– Почему бирманцы всегда смеются, даже когда им совсем не до смеха?

Брат склонил голову набок и посмотрел на меня так, словно давно ждал этого вопроса.

– У нашего смеха много значений. Мы смеемся не только когда весело, но и когда нам не по себе, когда сердиты или испуганы.

– Смех – это маска?

– Можно сказать и так. Если ты внимательнее присмотришься, сама поймешь, что скрывается за той или иной улыбкой.

Официант принес два стакана горячей воды и пакетики растворимого кофе. Вскоре подал и рис. Кушанье оказалось аппетитнее, чем я ожидала. У Ба хлебнул горячего кофе, обжег рот и засмеялся над собой.

– Разве позволительно человеку моего возраста так жадничать?

Мне понравился рис, умело приправленный кориандром и другими травами. Еда была вкусной, на чем бы ее ни готовили.

– Как думаешь, мы найдем Тхара Тхара? – спросила я, вслед за У Ба обжегшись кофе.

Он кивнул.

– А вдруг этот монах без пальца – не он?

– Возможно.

– За это время Тхар Тхар мог умереть. Водители грузовиков рассказывали о нем давно. Прошло несколько лет.

– Всякое может быть.

– Но ты и сейчас думаешь, что мы его найдем? – (У Ба уверенно кивнул.) – Почему?

– Интуиция.

– Она способна запутать.

Брат покачал головой:

– Надо всегда доверять своему чутью.

Я рассмеялась:

– Не знаю насчет твоего, а своему я не верю. Оно ненадежно и уже многократно меня подводило.

– Быть такого не может. Интуиция – это память о нашем опыте. Надежная память. Нужно лишь внимательно слушать ее голос. – Он улыбнулся и добавил: – Интуиция не всегда говорит напрямую. Бывает, она твердит совсем не то, что нам хотелось бы услышать. Но от этого не становится менее правдивой.

Я молча ела, думая над его словами.

У Ба давно умял свою порцию и заказал еще кофе. Вид у него был усталый и даже изможденный. За эти дни он заметно осунулся.

Вначале я подумала, что брат поперхнулся кофе. Я встала и слегка похлопала его между лопаток, но У Ба отмахнулся, прося отойти. У него снова начался приступ кашля, он покраснел, вцепился пальцами в край стола. Даже солдаты отвлеклись от еды и с беспокойством глядели на него. Испугавшись, я схватила У Ба за руку и принялась растирать ему спину. Наконец кашель прошел. Казалось, он отнял у брата последние силы.

– Как только приедем в Мандалай, я сразу же поведу тебя в больницу, – властным тоном младшей сестры объявила я.

Он снова попытался успокоить меня знакомыми отговорками.

– У Ба, хватит играть в прятки со своим здоровьем, – раздраженно бросила я. – Я же вижу, тебе с каждым днем становится хуже. Никакая это не аллергия.

– Говорю тебе – аллергия, – вяло возразил он.

– На что?

– Не знаю.

– Тебя должен осмотреть врач.

– Допустим, он найдет болезнь, что дальше?

– Тебя будут лечить.

– Я же говорил: не будут. Зачем тогда нужен осмотр и диагноз?

– Если мандалайские врачи не в состоянии тебя вылечить, мы ближайшим рейсом вылетим в Бангкок, – с прежней властностью продолжала я. – Там есть прекрасные современные клиники.

– Джулия, дорогая, – улыбнулся брат, – у меня нет паспорта.

– Мы его быстро оформим, – не поддавалась я.

– Ты очень добра ко мне. Но для этого нам придется поехать в Рангун, подать заявление. Пока его рассмотрят, пройдет много времени. Месяцы, если не годы. И потом, я не уверен, что мне вообще выдадут паспорт.

– Месяцы на оформление? Не верю. Наверняка существуют способы ускорить это.

– Возможно, но не для таких, как я.

– Что это значит?

– У меня нет ни родственников, ни друзей среди военных.

– Ничего, мы найдем решение. Прежде всего тебя нужно показать врачу.

– Не знаю, стоит ли…

– У Ба! В Мандалае мы возьмем такси и поедем в лучшую больницу, какая у них есть. Пока ты этого не сделаешь, ни о каком отеле и поездах до Хсипо не может быть и речи.

– Но ведь мы должны…

– Я не шучу. Если откажешься, я встану на вокзале и с места не двинусь.

Моя решимость его впечатлила. У Ба вздохнул и повернулся к окну. Стемнело. Поезд приближался к Мандалаю. Огней вокруг становилось все больше, улицы, мимо которых мы ехали, делались все оживленнее.

– Почему у тебя нет паспорта? – спросила я.

– А зачем он мне?

– Скажем, чтобы навестить меня.

– Ты права.

– Ты подашь заявление на паспорт, когда мы вернемся?

– Видно будет.

Мне стало досадно.

– Неужели тебе ни разу не хотелось приехать в Нью-Йорк, посмотреть, как я живу?

– Конечно хотелось. – Он помолчал. – Но туда слишком долго и утомительно ехать.

Когда мы вернулись на свои места, У Ба снова задремал. Я смотрела на него, и меня переполняла нежность.

Я могла по пальцам пересчитать тех, с кем мне было хорошо и спокойно. У Ба незнакомы корысть и скрытые умыслы. А если врачи найдут у него серьезное заболевание? До сих пор я гнала от себя подобные вопросы, а сейчас по-настоящему испугалась за жизнь брата. Мысль о том, что я могу его потерять, была невыносимой.

Глава 2

Такси не понадобилось. Главная городская больница Мандалая обнаружилась в нескольких кварталах от вокзала. Уличный торговец бетелем показал дорогу. Я надела свой рюкзак и повесила на плечо рюкзак У Ба, – к моему удивлению, брат не стал возражать.

Дворик перед больницей больше напоминал рынок. На лотках торговали бананами, ананасами, кокосовыми орехами и манго. Здесь же можно было купить напитки, журналы и книги. Пешеходы стояли и читали при свете лампочек без колпаков. Рядом ожидали пассажиров велорикши и водители такси. Ко мне подошел молодой человек со свежими гирляндами из цветков жасмина на руке. Он улыбнулся и подал мне гирлянду, я вдохнула жасминовый аромат.

– Нравится запах? – спросил У Ба.

– Очень.

Я полезла за деньгами, но торговец снова улыбнулся и исчез в толпе.

На другой стороне улицы было кафе, под открытым небом стояла дюжина складных столов и пластиковых стульев. Повара на мангале готовили карри, мясо, грибы и прочие деликатесы.

У Ба задержался возле столика, где несколько мужчин играли в подобие шахмат – на нарисованной на куске картона доске и с разноцветными пробками от пластиковых бутылок вместо фигур. Тело одного игрока было густо покрыто татуировкой: руки, ноги и даже шея.

– Это зачем? – шепотом спросила я У Ба. – Для красоты?

– Татуировка охраняет его от злых духов.

Мы пошли в больницу и, миновав тамбур, очутились в большом помещении, напоминающем одновременно и приемные покои и зал ожидания. Войдя туда, я сразу усомнилась в своей затее, больница не вызывала у меня доверия. Ее воздух был влажным и спертым, запахи даже близко не напоминали больничные. Под потолком лениво вращались лопасти двух вентиляторов. Раздражающе-ярко светили неоновые трубки. Люди сидели плотно, иногда по два человека на стуле. Кто-то стоял, прислонившись к стене, кто-то сидел на плитках пола или лежал на собственных подстилках и одеялах. Женщины держали на руках грудных детей, один тихо хныкал. Нас провожали равнодушными взглядами, большинству было не до чужих проблем. Чувствовалось, они сидят здесь давно. Как давно – об этом я старалась не думать.

Но, посмотрев на брата, я поняла, что не напрасно привела его в больницу. У Ба действительно был болен. Войдя, он прислонился к колонне и уже не делал вида, что просто решил передохнуть. Я отправилась на поиски врача, осторожно обходя, а то и перешагивая через лежащих. Одной женщине я наступила на ногу, и она тихо застонала. Я принялась извиняться, боясь, что усилила боль несчастной. Заметив медсестру, бросилась к ней. Та внимательно меня выслушала, улыбнулась, кивнула и молча куда-то ушла. Похоже, она совсем не понимала английского.

Через несколько минут ко мне вышел молодой доктор и пригласил в кабинет. Я махнула У Ба, брат с неохотой двинулся следом. В кабинете он сел на стул у самой двери, словно пришел со мной за компанию.

– Чем могу вам помочь? – на удивительно хорошем английском спросил врач.

– У моего брата сильный кашель, с каждым днем ему все хуже. Во время приступов он задыхается.

Врач недоверчиво взглянул на У Ба.

– Ваш брат – бирманец или иностранец?

– Бирманец. А какое это имеет значение? – Я начинала раздражаться.

– Наша больница переполнена. Думаю, вы и сами это видели. – Он сделал краткую паузу. Наверное, хотел убедиться, что я поняла его слова. – В экстренных случаях предпочтение отдается иностранцам. Вы могли бы прийти через несколько дней?

– Через несколько дней? – ошеломленно повторила я.

– Да. Сегодня, завтра и, пожалуй, послезавтра у нас очень плотный график приемов. Мне очень жаль. – Последние слова он сопроводил улыбкой, но даже я понимала, чтó это за улыбка.

– Джулия, идем, – оживился У Ба.

– Нет, – властным тоном ответила я. – Доктор, мы не можем столько ждать. Мой брат болен. Ему день ото дня становится хуже. Ему необходима помощь.

Доктор продолжал улыбаться, но теперь я не знала, какие чувства он пытается спрятать.

– Вы видели, сколько людей в приемной? Они все тоже нуждаются в помощи.

Новая пауза и все те же слова: «Очень жаль».

Я достала две стодолларовые купюры и положила на стол.

Врач долго смотрел на деньги, потом – на нас с братом. Грустно улыбнулся, У Ба вздыхал за спиной.

Помешкав еще немного, врач встал, убрал деньги и подошел к двери:

– Идемте со мной.

Мы вышли в коридор, который тоже был запружен больными. У Ба брел, не поднимая головы. Врач привел нас в кабинет, где другие доктора осматривали четверых пациентов. Он попросил У Ба сесть, снять рубашку и сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Брат не возражал. Врач послушал его дыхание, потом зачем-то потрогал голову У Ба, надавил на грудь, заглянул в уши и задумался, наморщив лоб. У Ба не поднимал на меня глаз.

– У вас болит грудь, когда вы глубоко дышите? – спросил он по-английски.

– Нет, – тихо ответил брат.

– А в области подмышек?

– Нет.

– Во время приступов кашля выделяется слизь?

– Иногда.

– Много?

– По-разному. Когда больше, когда меньше.

– С кровью?

У Ба молча покачал головой.

– Вы уверены? – спросил врач, повернувшись ко мне.

Я пожала плечами.

– Подозреваю, что у вашего брата сильный бронхит. Надо сделать рентген легких.

Рентгеновский аппарат был реликтом времен английского колониального владычества.

Потом мы с У Ба молча сидели и ждали результат. Где-то через час снова появился врач, держа в руках снимки.

– Мои подозрения подтвердились, это действительно сильный бронхит. Вдобавок рентген обнаружил в одном легком узелок. Возможно, он возник из-за инфекции.

– Узелок? – переспросила я, холодея от страха.

– Точнее, круглое затемнение.

– И что это значит?

– Много чего, – уклончиво ответил врач.

– Например?

– Затемнение может указывать на острую форму туберкулеза, но в данном случае я сомневаюсь. Возможно, это след давнего, залеченного туберкулеза или другой болезни. Тогда опасности нет. Или же… – Врач замолчал и поджал губы.

– Что?

– Или же это симптом более серьезного заболевания.

– Какого именно?

– Их несколько.

– Назовите.

Ну и врач! Каждое слово приходилось из него вытаскивать, будто речь шла о секретных материалах.

– В худшем случае – рак легкого.

Его слова были как удар в живот, у меня перехватило дыхание.

– Существуют тесты, позволяющие выявить злокачественную опухоль, – быстро добавил врач. – Но здесь вы их не сделаете ни за какие деньги.

– А где же тогда?

– В вашей стране.

– Их что, не делают даже в Рангуне?

– Нет. Возможно, вам помогут в каком-нибудь военном госпитале, но утверждать не возьмусь. Так просто туда не попасть. Кто-нибудь из родственников вашего брата служит в армии? Я имею в виду высшие чины. Генералов.

Я покачала головой и уже не знала, о чем говорить дальше. У Ба сидел рядом и, конечно же, понимал наш разговор с врачом. Я пыталась заглянуть ему в глаза, но брат смотрел в пол.

– И что нам теперь делать? – растерянно спросила я.

– Ждать.

– Чего?

Вопросы врачу не нравились. Он тоже избегал моего взгляда, переминался с ноги на ногу и потирал левую руку, в которой держал снимки, большим пальцем правой.

– Дальнейших симптомов.

– Какими они могут быть?

– Я дам вам таблетки. Это антибиотики. Если у вашего брата всего лишь бронхит, через несколько дней ему станет лучше.

– А если нет?

– Тогда очень скоро в слизи появится кровь, а также боль в груди и подмышках.

– А потом?

Врач поднял голову. Наши глаза встретились, от его улыбки не осталось и следа.

– А потом? – тихо повторила я.

Он не ответил.

Выйдя из больницы, мы взяли такси. У Ба попросил водителя отвезти нас в ближайший отель. Вечер был душным, кондиционер в машине не работал. Мы ехали по разбитому асфальту, подскакивая на ухабах. Водитель следил за нами в зеркало заднего обзора и улыбался. Улицы были полны народу, люди прогуливались или сидели в многочисленных ресторанчиках.

– Ты меня прости, – сказала я брату. – Я не собиралась… Я просто хотела знать…

У Ба задумчиво глядел в окно, потом взял мою руку, погладил пальцы.

– Я впервые в жизни совершил подкуп, – вдруг сказал он, обращаясь, скорее, к себе.

– Ничего ты не совершил, – возразила я.

– Совершил. Только что. Я говорю про врача.

– Но это я дала ему деньги.

– Не имеет значения.

– Почему?

– Ты сделала это ради меня. Ради моей выгоды.

– Это были мои деньги и моя затея, – упиралась я. – Ты тут ни при чем. Я даже не спросила тебя. Потащила, как маленького.

– Я должен был встать и уйти.

– У Ба! О чем ты говоришь?

Его логика ставила меня в тупик.

– Да. Встать и уйти. Я не ушел, и потому я – твой сообщник, – без тени улыбки заявил У Ба. – Мы отвечаем не только за сделанные поступки, но и за те, что не сумели совершить.

– Я… Прости меня, пожалуйста. Я не хотела осложнять тебе жизнь. Просто пыталась помочь.

– Знаю, – ответил У Ба, стискивая мне пальцы.

Я достала пластиковую баночку с таблетками.

– Тебе обязательно нужно принимать по одной – утром и вечером.

Брат взял баночку, недоверчиво покрутил в руках и вернул мне, покачав головой.

– Ты же слышал. Это антибиотики. Если у тебя бронхит, таблетки помогут.

– Я не пью таблеток.

– Почему?

Я удивлялась его детскому упрямству.

– Большинство наших лекарств – китайские подделки. То, что внутри, не имеет ничего общего с написаным на этикетке. От них больше вреда, чем пользы.

Я покосилась на упаковку, где были лишь китайские иероглифы и затейливая вязь бирманских букв.

– Мы же не на рынке их купили. Я представить не могу, чтобы врач, да еще и в главной больнице…

– А что он мог дать? Других лекарств у него нет. У нас в Кало люди от таких таблеток умирали.

Такси остановилось перед обветшалым зданием с неоново-красной вывеской над входом. Сверху, на бетонном козырьке, росли деревца. Темные окна на двух нижних этажах были зарешечены, возле двери высилась груда мусора.

Я недоуменно посмотрела на брата:

– Может, есть другие отели?

На сей раз мы с У Ба сошлись во мнениях. Он что-то сказал водителю, тот быстро кивнул, и машина поехала дальше.

Через несколько минут он привез нас к современному шестиэтажному отелю. Швейцар поспешил к такси и открыл дверцу, его коллега почтительно взял у меня багаж. У входа стояли двое служащих, они держали тяжелые стеклянные двери и хором поздравляли нас с прибытием в их отель. В просторном вестибюле было прохладно и пусто. Посередине стояла искусственная елка, игрушки-свечи и красные шары отражались в блестящем мраморе пола. Служащие отеля приветствовали нас поклоном, администратор расплылся в улыбке и проводил нас к стойке регистрации. Вестибюль понравился мне обилием живых цветов. Молодая женщина предложила нам влажные салфетки и по стакану желтовато-красноватого напитка. Я заказала два одноместных номера, желательно рядом и как можно дальше от лифта. Затем попросила завтра разбудить нас в шесть часов и выложила на стойку кредитную карточку. И только тогда заметила, что У Ба рядом нет. Он стоял возле елки и задумчиво теребил узел на лоунджи. Время от времени поглядывал на дверь, словно намеревался сбежать.

Я взяла у швейцара багаж и сама подошла к У Ба:

– Что-то не так?

– Я мог бы спать где угодно. Есть ведь и другие…

– И думать не смей, – перебила я его. – Я сняла два отдельных номера, нас разбудят в шесть утра. Мы позавтракаем и поедем в Хсипо.

Он кивнул и послушно пошел со мною к лифту, который нам уже вызвали. Мы молча поднялись на шестой этаже, прошли по длинному коридору и остановились у двери его номера.

– Моя комната рядом. Тебе что-нибудь нужно? – (У Ба покачал головой.) – Могу я чем-то помочь?

– Нет, спасибо.

– Тогда спокойной ночи.

– И тебе спокойной ночи.

В моем номере было даже холодно. Я выключила кондиционер и осмотрела временное пристанище. Большая кровать с безупречно чистыми простынями, мини-бар, письменный стол со стопкой почтовой бумаги, два телефона, вай-фай, цветной телевизор, букет цветов и блюдо со свежими фруктами. Все это было ужасно знакомым. Сколько раз, отправляясь в деловую поездку, я останавливалась в похожих номерах. Только города менялись: Даллас, Майами, Чикаго, Хьюстон, Сан-Диего. Куда бы я ни приезжала, меня повсюду встречали одинаковые спальни в отелях, одинаковые кабинеты и комнаты совещаний. Это был безымянный, взаимозаменяемый мир. Уравновешенный, стерильный, без запахов и, уж конечно, без чувств. Мир, в котором я легко ориентировалась и в котором мне до недавнего времени было ни хорошо ни плохо. Я не жила. Функционировала. Проводила переговоры. Выполняла задания фирмы. Номер в мандалайском отеле напомнил о том мире. Мне стало неуютно. Я почувствовала себя не на месте. Отчужденной. Такое ощущение возникает, когда после долгой разлуки навещаешь близких друзей и понимаешь, что вас уже ничего не связывает.

Я устало рухнула в кресло, закинула ноги на подлокотники и стала ждать. Чего? Сама не знала. Мне не терпелось встать под горячий душ и выспаться на мягкой кровати. Сейчас не было сил, чтобы раздеться. Не знаю, сколько времени я так просидела. Из ступора меня вывел кашель У Ба. Приступ продолжался, и я решила зайти к брату. В коридоре стояли поношенные сандалии, дверь его номера была приоткрыта. У Ба снял с кровати покрывало, сложил пополам и улегся на пол. Рюкзак с рубашками и лоунджи служил ему подушкой. У Ба лежал на боку, подтянув колени к груди. Кашель его не разбудил, либо он уснул сразу после приступа. Я осторожно закрыла дверь, села на кровать и засмотрелась на брата. На его тощие ноги с мозолистыми ступнями, на то, как ритмично поднимается и опускается грудь. Человек, спящий на полу. Картина, привычная в крестьянских хижинах, здесь поражала несоответствием, отчего У Ба казался еще более старым, слабым и беззащитным.

Между двумя моими визитами в Бирму пролегло десять лет. Десять лет, в течение которых нас с У Ба связывали только письма. Неужели я не чувствовала, как скучаю по нему, как мне его не хватает? И вдруг я поняла, почему он отказывался приехать в Нью-Йорк. Тяжело представить его идущим по Манхэттену в лоунджи и сандалиях. Но еще труднее вообразить У Ба в джинсах и ботинках.

Зачем я потащила брата в больницу против его воли? Почему, даже не посоветовавшись с ним, подкупила врача? Я хотела помочь, боялась за него. Но отчего мне казалось, будто я лучше самого У Ба знаю, чтó для него хорошо?

Вспомнились слова отца, я слышала их в детстве, но тогда не понимала смысла: «Дорога в ад вымощена благими намерениями». Так он всегда говорил о благотворительных балах, которые помогала устраивать мать. Для меня «ад» и «благие намерения» были несовместимы. Я считала, что они находятся между собой в вечном и непримиримом противоречии. Потом, через много лет, я поняла, насколько точными были отцовские слова. До чего же тяжело противостоять благим намерениям. И как трудно от них ускользнуть. Тень угрызений совести слишком длинна.

Слова отца наверняка понравились бы Эми. Я уже дней десять, с самого отъезда, не вспоминала о ней. Странно. В последние годы мы постоянно виделись и перезванивались. Что сказала бы она, увидев меня сидящей на кровати брата? А что – услышав истории, которые слышали мы с У Ба?

Я вот подумала: а вдруг голос зазвучал в твоей голове не просто так?

Как же я соскучилась по ее «я вот подумала».

Я вот подумала: а был ли смысл тащить брата в больницу, где ему ничем не могли помочь?

Я вот подумала: а неужели ты не понимала, перед каким искушением ставишь честного врача?

Я вот подумала: а может, слова «благие намерения» – синоним чего-то другого?

Почему бы не позвонить ей? Я прикинула время: в Нью-Йорке сейчас день. Ее голос, несколько ее фраз помогли бы справиться со страхом за брата. Это все, что мне нужно. Я подошла к столу, сняла трубку. Номер Эми был один из немногих, которые я помнила наизусть: 001-555-254-1973. Я замерла, словно чего-то выжидая. Мысль о том, что я могу набрать комбинацию цифр и соединиться с Ривингтон-стрит на Манхэттене, казалась абсурдной. Будто ее мир и тот, где я сейчас, разделяла только эта комбинация.

Если бы все было так просто.

У Ба засопел и немного покашлял. Я присела возле него, дотронулась до руки. Потом встала, принесла из своего номера одеяло и легла на его кровать. Не знаю, что оказалось сильнее: нежелание оставлять брата в таком состоянии без присмотра или желание находиться рядом с ним.

Глава 3

Меню завтрака поражало изобилием. В столь ранний час в ресторане мы были одни, и официанты с поварами разве что не танцевали перед нами, стараясь всячески услужить. У Ба весьма заинтересовался сырами и колбасами, внимательно разглядывал булочки и джемы, спрашивал, каковы на вкус мюсли и кукурузные хлопья, однако в итоге заказал бирманский суп с лапшой.

Мой омлет с сыром оказался пресным, а может, у меня просто пропал аппетит. Чувствовала себя паршиво, в животе была тяжесть. Спала я плохо и сейчас никак не могла сбросить напряжение в плечах. А еще не получалось отделаться от картины вчерашнего подкупа. Я помнила лицо врача в момент, когда выложила на стол двести долларов.

– Ты действительно никогда и никому не давал взяток? – спросила я брата. Он кивнул, прихлебывая чай. – Я думала, что коррупция среди местных властей процветает.

– Это верно. Но мне не приходилось покупать для детей результаты экзаменов. У меня не было ни лавки, ни чайного домика, чтобы просить разрешения на их работу. Я никогда серьезно не болел. За всю жизнь ни разу не имел дела с полицией. Я не требовал от властей ничего такого, за что нужно платить.

– Кроме паспорта, – вставила я.

– Да, – согласился брат и почему-то нахмурился.

Официант принес ему суп с лапшой. У Ба осторожно зачерпнул из миски и медленно проглотил, пробуя вкус. Мне показалось, что блюдо ему не слишком нравится.

– Хороший суп? – на всякий случай спросила я.

Он кивнул:

– А твой омлет? Смотрю, ты не съела и половины.

– Я не голодна.

– Почему? – (Я пожала плечами.) – Ты слишком много беспокоишься.

– И о чем же? – Я выдавила улыбку.

– О моих легких. Я вовсе не так опасно болен, как ты думаешь. Поверь мне.

– Откуда такая уверенность?

– Чувствую.

– Интуиция?

– Совершенно верно. – (Я засмеялась.) – До чего же ты красивая женщина.

– У Ба, не пытайся подкупить меня комплиментами, – устало сказала я. – Ты не принимаешь мои слова всерьез. А я действительно за тебя волнуюсь.

– Почему?

Либо он и в самом деле не понимал моих опасений, либо делал вид.

– Потому что под кашлем может скрываться опасное заболевание.

Прежде чем ответить, брат доел суп.

– Вполне возможно. И не только для меня. Для тебя тоже.

– У меня нет затемнения в легких.

– Утром ты проснулась с головной болью. Вдруг у тебя в мозгу опухоль, о которой не подозреваешь?

– Моя головная боль – это другое. Она от перенапряжения.

– Или же…

– Или же по пути на вокзал я могу попасть под машину. Мы не застрахованы от случайностей. Но речь сейчас не о них.

– А о чем?

– О том, что твой кашель – вовсе не пустяк. Ты рискуешь… Мы должны что-то сделать…

– Мы и делаем. Ждем. Тебе врач вчера объяснил. Больше сейчас ничего поделать не можем.

– Я не верю. Даже представить себе этого не могу.

– А если бы мы могли что-то сделать, ты бы меньше боялась?

– Не знаю. По крайней мере, не чувствовала бы себя такой беспомощной. Пассивно ждать результатов для меня невыносимо. Всегда можно что-то предпринять.

– Кто я такой, чтобы тебе возражать? – ответил он, озорно улыбаясь.

Под его иронией звучала нежность. У Ба искренне пытался понять мои опасения, но мы жили в слишком непохожих мирах. Иногда находили точки соприкосновения, иногда диаметрально расходились во мнениях.

– Голос Ну Ну больше не тревожит? – вдруг спросил У Ба.

– Нет. Я ждала, что она откликнется на рассказ Маунга Туна…

– Ты знаешь, мне тоже так казалось. Ожидал, что она заговорит, узнав, что ее сын жив, или даже раньше. Наверное, ей достаточно знать, что Тхар Тхар не погиб.

– Возможно. Или, как и нам, не терпится найти его.

В Хсипо мы зашли в чайный домик. Брат взял бирманский чай и разговорился с официантом, вскоре в разговор включились посетители за ближайшими столиками. Через несколько минут довольный У Ба повернулся ко мне.

– Его здесь все знают, – сообщил брат. – Он с детьми и подростками живет в старом, заброшенном монастыре недалеко отсюда – в нескольких километрах в сторону Намшо. Нужно ехать по главной дороге, а возле белой пагоды повернуть. Официант обещал подбросить нас туда на мопеде.

Через полчаса мы втроем втиснулись на сиденья «хонды». Я сидела на самом краю, а между мною и У Ба вклинивался багаж. Официант завел мотор, и мы поехали. Первые несколько ярдов «хонда» отчаянно виляла по улице, пока водитель не взял над ней верх. Белая пагода стояла на окраине города, там мы свернули на грунтовую дорогу. Я думала только о предстоящей встрече с Тхаром Тхаром и не обращала внимания на превратности пути. Меня качало из стороны в сторону, официант не без труда выравнивал мопед. Неужели мы действительно встретимся с Тхаром Тхаром? Как он выглядит сейчас? Захочет ли говорить с нами? Как ему удалось выбраться из ада в джунглях? Какие отметины оставило на нем время? Как он воспринял решение Ну Ну? Как пережил раннюю гибель отца? Какого человека мы встретим в монастыре? Что сталось с Ко Бо Бо?

Мопед въехал на вершину холма, и мы увидели монастырь: большое, потемневшее от времени деревянное строение, стоявшее на столбах. Крыша была жестяной, с несколькими башенками, на их фронтонах развевались флажки и поблескивали колокольчики.

Официант остановился и кивком головы показал в сторону монастыря, словно давал нам последний шанс повернуть назад. У Ба кашлянул, махнул рукой, и мы начали спуск с холма.

Через несколько минут въехали на усыпанный песком двор. Два пса приветствовали нас лаем, а вот многочисленным курам наше вторжение не понравилось, и они подняли настоящий переполох. Мы слезли. Официант, не глуша мотор, развернул мопед, готовясь уехать. Мы горячо поблагодарили его, а мой порыв добавить к благодарности денег У Ба задавил в зародыше.

– Он рад, что сумел помочь.

Официант уехал. Мы оглядывались по сторонам, удивляясь обилию цветочных клумб и красивым живым изгородям. Здесь росли розы, желтый и красный гибискус, олеандры, фиолетовые бугенвиллеи, гладиолусы и амариллисы.

Сам монастырь был в плачевном состоянии. Многие сваи подгнили, от стен оторвалось несколько досок, рифленая жестяная крыша поржавела, одно крыло здания полуобвалилось. К двери вела широкая лестница с щербатыми перилами. На заднем дворе сушились красновато-коричневые монашеские рясы, развешанные на бамбуковых палках. У Ба что-то крикнул по-бирмански. Ответа не последовало. Собаки и куры утихомирились, только колокольчики мелодично позвякивали на крыше.

Потом на крыльцо вышли мальчик и девочка в красных рясах послушников. Дети вопросительно уставились на нас. Следом возник монах. Он положил руки на плечи воспитанникам и что-то прошептал. Послушники засмеялись. Монах медленно спустился к нам, шаги его были уверенными и слегка пружинистыми. У меня заколотилось сердце. Неужели это и есть Тхар Тхар – человек, о котором я столько знала и, по сути, не знала ничего? Он оказался выше и мускулистее, чем я представляла. Его волосы были коротко стрижены, а зубы белизной напоминали цветки жасмина. Я залюбовалась его красивым лицом, полными губами и сильными руками. Конечно же, это был Тхар Тхар. Вот и родимое пятно под подбородком, и шрам на правой руке, на которой не хватало пальца. Монах дружески приветствовал У Ба бирманской фразой: «Най каунг гья тха лах». Ко мне обратился по-английски, но со странным акцентом, похожим на речь моей приятельницы-итальянки.

– Добро пожаловать в мой монастырь, синьора. Как добрались?

Глава 4

Тхар Тхар засмеялся. Наверняка я была не первой, кого заставало врасплох его приветствие. Он замечательно смеялся. Человек со столь тяжелым прошлым не мог, не имел права так радоваться. И тем не менее.

Глаза его тоже смеялись. Подобных глаз я еще не видела: огромные, темно-карие, они спокойно смотрели на меня, и от их взгляда потеплело на душе. Да что там – мне стало просто хорошо. В этих глазах было столько силы и страсти, что все мое тело покрылось гусиной кожей. Тхар Тхар был из людей, рядом с которыми тебе спокойно, а почему – объяснить не можешь.

У Ба назвал бы это интуицией.

Наши руки соприкоснулись в рукопожатии. Мы стояли лицом к лицу, я не находила слов.

– Вы не говорите по-английски? – удивился он.

– Нет… то есть да… Конечно говорю.

– Что привело вас к нам? – спросил Тхар Тхар, посмотрев сначала на У Ба, затем на меня.

Брат тоже взглянул на меня. В его глазах я прочла вопрос, но не знала, как ответить.

– Мы приехали… – начал У Ба.

– Из любопытства, – выпалила я, весьма удивив брата.

Я не хотела говорить Тхару Тхару правду. Во всяком случае, в первые минуты знакомства. Наверное, боялась, что на том наше путешествие и закончится. Вдруг он сочтет меня сумасшедшей? Или увидит во мне медиума, канал для его ссор с матерью? Он мог потребовать, чтобы мы немедленно убирались и не напоминали ему о прошлом. Я не знала, что именно не позволило мне сказать правду.

– Наверное, вы услышали о нас в городе? – спросил Тхар Тхар, не замечая недоуменных взглядов У Ба.

– Да, – быстро подтвердила я. – Потому мы и здесь.

– Так я и думал. У нас… – Он не договорил. Мой брат снова зашелся кашлем. Тхар Тхар с искренним сочувствием посмотрел на У Ба, а когда тот успокоился, продолжил: – К нам иногда заезжают любопытные туристы. Услышат про нас в Хсипо и едут. Вы ведь, кажется, итальянка?

– Нет, американка, – возразила я, удивленная вопросом.

– Che peccato.

– Извините, но я…

– Как жаль.

На мгновение я усомнилась, Тхар Тхар ли это. Судя по рассказам, он был неграмотным деревенским парнем, никогда не учился в школе. Откуда же знает два иностранных языка?

– Вы говорите по-итальянски?

– Un poco. Немного.

– Где… где вы научились этим языкам?

Мое недоумение возрастало, искренне забавляя Тхара Тхара.

– У итальянского священника. Он учил меня английскому, азам итальянского и многому другому. Очень многому.

– Здесь? В Бирме?

– Да. Но это длинная история, от которой вы заскучаете. Вы же приехали сюда не за тем, чтобы слушать о моей жизни? Думаю, вы хотите осмотреть монастырь и познакомиться с детьми. – (Ошеломленный У Ба кивнул.) – Тогда прошу за мной.

Нам не оставалось иного, как пойти за ним. Мне показалось, что брат раздосадован не меньше моего.

Я все время ждала, что Ну Ну подаст голос. Мы нашли ее сына. Живым. Он показывает нам монастырь. Почему она молчит? Ей стыдно? Угрызения совести замучили? Что может сказать мать нелюбимому сыну, которого послала на смерть, но который вопреки всему выжил? Может, для нее достаточно видеть его живым? Знать, что он нашел свой путь в жизни? Может, теперь она наконец успокоится? Но как? Просто умолкнув и не попросив прощения?

Монастырские владения оказались обширнее, чем я думала. За монастырем был колодец, куда по бетонному желобу стекал ручей. Невдалеке от него высилась поленница дров, а слева тянулось футбольное поле с двумя покосившимися самодельными воротами. Рядом росла бамбуковая роща. Вдалеке, на другом поле, работали двое послушников. Ветви бамбука слегка покачивались от ветра и тихо скрипели, вторя звону колокольчиков – песня здешних мест.

В другом углу монастырского двора стояла серовато-белая ступа с позолоченным шпилем, ее стенки напоминали лицо, изъеденное крупными оспинами. Возле ступы сидели двое послушников и плели корзины из листьев и травы. Тхар Тхар позвал их. Послушники прервались, тяжело поднялись и побрели к нам. Один шагал медленно, осторожно, опустив голову, словно что-то искал под ногами. Второй шел согнувшись. Этот был горбатым. Босые ноги обоих украшали бесчисленные ссадины и царапины. Подойдя к нам, мальчишки взялись за руки и вежливо поклонились. Младшего судьба наградила не только горбом, но и заячьей губой, причем очень заметной. Когда голову поднял старший, я вздрогнула. На меня смотрели глаза, подернутые молочно-белой пеленой. Послушник был слеп.

У Ба взял меня за руку.

– Это Ко Аунг и Ко Лвин, – представил мальчишек Тхар Тхар. – Никто не сплетет корзину лучше, чем они. Я пробовал с ними соревноваться, но мне не угнаться за их руками.

Послушники хором прошептали что-то, отдаленно похожее на английское: «Как поживаете?»

– Я каждый день занимаюсь с ними по школьной программе, – с оттенком гордости сообщил Тхар Тхар. – В том числе немного учу их английскому.

Я ответила ребятам, что поживаю хорошо и рада приезду сюда. Послушники заулыбались, снова поклонились и отправились плести корзины.

Тхар Тхар пояснил, что остальные ребята сейчас в поле, и пригласил нас выпить чая.

Мы поднялись по расхлябанной лестнице; очутившись внутри, я застыла от удивления. Напротив входа, на подиуме, стояло не менее дюжины Будд. В свете электрических лампочек одни блестели позолотой, другие оказались матовыми, почти черными. Некоторые статуи были слегка раскрашены. Позы Будд тоже различались. Один возлежал, подперев голову, другой стоял, третий сидел с поднятой рукой, словно собирался что-то сказать. Был здесь и «Будда-клоун» – толстенький, как борец сумо. Из его глаз так и струилась самоирония. Подиум окружали вазы с красными гладиолусами, жасмином и ветками гибискуса. В миске плавали лепестки роз. Над алтарем висели бумажные фонарики и желтый балдахин с пришитыми разноцветными камешками. На тарелках лежали приношения: рис, пластиковые пакетики, конфеты, батарейки, пирожные. Дым от курительных палочек смешивался с ароматом живых цветов. За алтарем, на стене, я с удивлением увидела два распятия. К одной колонне был прикреплен плакат с ликом Девы Марии, к другой – изображавший волхвов. Оба плаката переливались позолотой. Я хотела спросить У Ба, откуда в буддистском монастыре христианские символы, но брату было не до них. Его опять одолел кашель. Когда приступ прошел, У Ба тихо сел на корточки. Я снова вспомнила слова мандалайского врача.

– Вижу, ваш спутник устал с дороги, – сказал Тхар Тхар. – Сейчас я заварю чай.

Он прошел в конец коридора и скрылся за дверью.

Я присела рядом с У Ба.

– Прошу меня извинить, но мне нужно немного передохнуть, – сказал он.

– Ты видел католические распятия? – шепотом спросила я.

Брат кивнул:

– Наверное, подарки итальянского священника.

– Но как они могут находиться в буддистском монастыре?

У Ба пожал плечами и устало улыбнулся.

Тхар Тхар вернулся с подносом, на котором стоял термос и три чашечки. Поставив все это на низкий столик, он сходил за подушками для нас с У Ба.

– Я буду очень признателен, если вы позволите мне немного отдохнуть. Конечно, если моя просьба не покажется вам назойливой, – тихо сказал У Ба.

Тхар Тхар немедленно встал и принес подстилку с одеялом.

– Вы в Хсипо где-нибудь остановились? – спросил он.

– Нет, – ответила я.

– В таком случае предлагаю пожить у нас.

Помимо кухонного помещения, остальное пространство монастыря не разделялось на комнаты. Я тщетно искала глазами кровати или хоть что-то, похожее на спальные места.

– Мы вас не стесним?

Тхар Тхар снова засмеялся:

– Ничуть. Места предостаточно. Сейчас подстилки свернуты, мы их разворачиваем перед сном. Если хотите уединения, могу устроить вам ночлег в том углу, за занавеской. Иногда туристы остаются у нас на ночь. У нас даже есть два спальных мешка, остались от туристов. Думаю, вашему спутнику стоит залезть в один.

– Это мой брат.

Тхар Тхар смутился:

– Простите, я не заметил сходства.

– Сводный. По отцу. Я живу в Нью-Йорке и приехала его навестить.

Тхар Тхар кивнул, приняв мои объяснения без вопросов.

На дворе смеркалось. Вскоре я услышала голоса детей, возвращавшихся с работы, шарканье их ног, громыхание пустых ведерок и переливы веселого хохота. Наверное, так беззаботно смеяться умеют только дети.

Вскоре все они поднялись по лестнице. Ко Аунга и Ко Лвина я уже знала. За ними хромали двое подростков, следом, опираясь на самодельные костыли, шла одноногая девочка. У другой, рядом с нею, была только одна рука. Процессию замыкали мальчик и девочка без видимых физических увечий. Все послушники тепло поздоровались с нами и скрылись на кухне, откуда вскоре донеслось потрескивание огня в очаге и стук посуды.

– Сколько их у вас? – спросила я.

– Двенадцать.

– А вы – настоятель монастыря?

– Нет. Мы занимаем монастырское здание, но не живем по уставу буддистов.

– Тогда как называть ваше… поселение?

Тхар Тхар задумался.

– Семьей. Мы живем вместе. Двенадцать моих чад и я. Все они… как бы это правильно сказать… все они отличаются от обычных детей. Ко Аунг слеп. Ко Маунг глухой. У Ко Лвина горб и заячья губа. Ко Хту хромает. Соэ Соэ потеряла ногу, Моэ Моэ – руку. У Тоэ Тоэ дрожат конечности, а у Эй Эй не сгибается нога. По разным причинам эти дети стали обузой для своих семей. Другие монастыри отказались их принять.

– Почему? – удивилась я.

– В буддистских монастырях не любят брать послушников с телесными увечьями. Считают, что у таких детей плохая карма. Монахами могут быть лишь здоровые физически и душевно. Потому эти двенадцать попали ко мне.

– И что вы с ними делаете?

Тхар Тхар подлил чаю и озадаченно посмотрел на меня. Наверное, мой вопрос показался ему бессмысленным.

– То, что и положено делать отцу семейства, – забочусь. Точнее, у нас все заботятся обо всех. Обучаю их, насколько хватает знаний. Мы выращиваем овощи, плетем корзины, покрытия для крыш и стен, которые продаем. Вместе молимся и медитируем. Вместе готовим еду и едим. Разве у вас нет семьи?

Я кивнула в сторону спящего У Ба:

– Есть. Брат.

– А в Америке?

– Там я живу одна.

– У вас нет мужа?

– Нет.

– И детей?

– Тоже нет, – выдохнула я.

– Значит, вы живете совсем одна?

Я не помнила, когда на меня смотрели с такой жалостью. Наверное, только в детстве.

– Да, я живу совсем одна, и мне это нравится.

Тхар Тхар склонил голову набок и слегка раскачивался, не говоря больше ни слова.

Девчоночий голос позвал нас к столу.

Мы расселись вокруг очага на трех бревнах, служащих скамейками. Двенадцать детей, Тхар Тхар и я. Каждый получил по миске риса с овощным карри и по вареному яйцу. Кто-то из детей украдкой поглядывал на меня, другие были слишком голодны, чтобы интересоваться моей персоной. У карри оказался горьковатый привкус, но мне понравилось. Рис был тщательно перебран и промыт. Мне не попалось ни одной песчинки или камешка.

На кухне царила тишина и покой. Потрескивал огонь, снаружи доносился шелест бамбука.

Только сейчас я заметила, что у одной девочки трясутся руки. Ее недуг напоминал болезнь Паркинсона. Она подносила ложку к губам, но рука тряслась так сильно, что рис падал обратно в миску. После нескольких безуспешных попыток девочка ухватилась левой рукой за правую, однако дрожь стала только сильнее.

Рядом, зажав миску между колен, сидела однорукая Моэ Моэ. Видя, что у соседки не получается есть самой, Моэ Моэ взяла ложку и принялась ее кормить. Девочка сразу успокоилась. Мы с Моэ Моэ переглянулись. Она была единственной, кто не отводил глаз. Жестом я показала, что готова помочь. Моэ Моэ едва заметно покачала головой и посмотрела с благодарностью. На ее лице мелькнула улыбка, прекрасная и невыразимо печальная.

Я отнесла миску риса У Ба, но у него не было аппетита. Отбросив привычные вежливые отговорки, брат сказал, что очень хочет спать.

Мы решили переночевать в монастыре.

Тхар Тхар устроил нас на ночлег. Он подмел пол, достал несколько подстилок и одеял и два спальных мешка, расстелил их в уголке, за занавеской. Под мой мешок подложил пару одеял, предполагая, что я не привыкла спать на жестком полу. Между мешками Тхар Тхар поставил взятую с алтаря миску, где плавали лепестки роз. По его словам, эти цветы отгоняли от человека дурные сновидения и навевали крепкий сон.

Меня тронула его предусмотрительность. Я присела рядом с мешком У Ба, брат устало улыбнулся, взял мою руку и через несколько минут заснул.

Я вышла на крыльцо, села на ступеньки. Над головой перемигивались яркие звезды, их было так много, что у меня захватило дух. Изнутри доносился кашель У Ба. Брат кашлял даже во сне.

Вскоре ко мне присоединился Тхар Тхар. У него были удивительно широкие, сильные ступни, никак не вязавшиеся с длинными, изящными пальцами рук. Он принес свечку, чай и две чашки.

– Хотите?

– С удовольствием.

– Ваш брат сильно простыл, – сказал Тхар Тхар, разливая чай.

– Надеюсь, у него всего лишь простуда.

– Вы предполагаете что-то иное?

Я рассказала ему о мандалайском враче с печальными глазами. О затемнении в легком У Ба и о лекарствах, которые не лечат.

– Вы вините в этом себя?

– Я беспокоюсь за его здоровье.

– Понимаю, но вам незачем тревожиться. Ваш брат не собирается умирать.

– И он так говорит. Но откуда эта уверенность? Вы же его впервые видите? Или у вас тут все астрологи и ясновидцы?

– Я не то и не другое. Но мне знаком его кашель. В холодное время года у нас так кашляют многие. И потом, в его глазах нет смерти.

– Вы верите, что по глазам человека можно узнать, суждено ли ему умереть?

– Да, – спокойно ответил Тхар Тхар.

– Как?

Мой вопрос заставил его задуматься. Он сидел, обеими руками почесывая бритую голову, словно сам себя гладил.

– У каждого по-разному. У кого-то в глазах стоит страх смерти. От жизни там остался крохотный огонек, который того и гляди погаснет. Из кого-то жизнь ушла еще не целиком, но во взгляде уже поселилась пустота. В глазах вашего брата я не увидел ничего, что указывало бы на приближение смерти.

– Доктор не был так уверен.

– Врачам некогда заглядывать в глаза.

Мне больше не хотелось говорить об этом. Я снова спросила Тхара Тхара об итальянском священнике.

– Это и в самом деле долгая история.

– Ничего. У меня есть время.

– Первый раз вижу западного человека, который никуда не торопится, – засмеялся он.

– А вы встречали многих людей с Запада?

– Что значит «много»? У нас иногда бывали гости. Отец Анджело радушно их принимал, но они вечно куда-то неслись. Даже на отдыхе.

– Я не спешу.

Тхар Тхар смерил меня взглядом:

– Вы надолго приехали сюда?

– Посмотрим. У нас нет никаких планов.

– Вы меня все больше удивляете, – признался он, морща лоб. – Значит, готовы провести здесь несколько дней?

– А почему бы нет?

– Но тот, кто живет с нами, должен помогать по хозяйству.

– Как?

– Готовить еду. Подметать полы и двор. Стирать белье. Собирать яйца. Кормить кур.

– Я согласна… если расскажете, как познакомились с отцом Анджело.

– Почему вас это так интересует?

Сказать правду? Но я боялась, что тогда голос Ну Ну станет главной темой разговора. А мне очень хотелось узнать, куда он ушел, неся на руках бездыханного Ко Бо Бо, и что случилось дальше.

Тхар Тхар был для меня загадкой. Я ожидала встретить другого человека, ведь мои представления о нем строились на рассказах Кхин Кхин и Маунга Туна. Я представляла себе озлобленного, ожесточившегося человека. Мятущуюся душу. Изможденную и подозрительную. Мне казалось: после ада, через который прошел Тхар Тхар, он должен был впасть в глубочайшую депрессию и возненавидеть мир.

Тхар Тхар ждал ответа.

– Наверняка это очень необычная история, потому мне и захотелось ее услышать, – сказала я, ничуть не солгав.

Ответ его удовлетворил. Тхар Тхар снова наполнил чашки и сел, начинать рассказ он не торопился. В тишине прокричал петух, затем еще один.

Украдкой я поглядывала на Тхара Тхара. Свечка стояла на ступеньке, и ее колеблющийся огонек едва освещал его лицо. Лицо спокойного, уверенного человека. Он сидел прямо, словно медитировал.

– Я тогда был… как бы это лучше сказать… в смятении. Я потерял семью и искал…

– Чего?

Он улыбнулся:

– Неужели в вас так мало терпения? – (Я тоже улыбнулась и кивнула, показывая, что намек поняла.) – Как-то в чайном домике я услышал про отца Анджело и узнал, что он помогает людям вроде меня. Он давно жил в здешних местах, прибыл миссионером во времена, когда страна еще официально называлась Бирмой и была английской колонией. При англичанах сюда приезжало много священников из Америки, Англии, Испании и Италии, и все они стремились обратить бирманцев в христианство. Одним из таких и был отец Анджело. Мне даже не пришлось его просить. Он сам взял меня под свое крыло. Я убирал в его доме, готовил, стирал белье, ходил на рынок. Отец Анджело поселил меня у себя и стал учить. Благодаря ему я начал читать и писать, освоил четыре действия арифметики. В математике отец Анджело был не силен. Он усиленно учил меня английскому, говоря, что этот язык мне пригодится. Мне нравился итальянский, но у отца Анджело все не доходили руки всерьез обучить меня своему родному языку. У него я впервые стал читать книги, узнал, какой силой обладает слово. У отца Анджело была небольшая библиотека. Все свободное время – а его у меня хватало – я жадно читал. Помню, меня поразила история Робинзона Крузо.

Я не скрывала изумления, и Тхару Тхару это очень нравилось.

– Потом я узнал про Моби Дика, Оливера Твиста. Затем настал черед Библии, первой притчей была история про Каина и Авеля… Под руководством отца Анджело я изучил Ветхий и Новый Завет. Спустя время стал помогать ему в службах, он отпевал покойников, крестил новорожденных, венчал. Вместе мы праздновали Рождество и Пасху. Он служил в старой церкви. Стараниями отца Анджело, христианская община в городе стала расти. За восемь лет я не пропустил ни одной его проповеди.

– Но, насколько я понимаю, обратить вас он не смог.

– Что это значит?

– Монастырь. Статуи Будд, ваши монашеские одежды…

– Это все внешнее. Не стоит обманываться, дети, пришедшие ко мне, выросли в семьях буддистов. Им привычнее и спокойнее, когда у входа их встречают знакомые статуи. Они верят, что Будда оберегает их. А что касается обращения… отец Анджело сумел меня обратить. Но не в христианство.

– Почему же вы не стали христианином?

– Потому что я не грешник, – улыбнулся Тхар Тхар.

– В какую же веру он вас обратил?

Тхар Тхар помолчал.

– Это уже другая история.

– У меня есть время.

Он покачал головой:

– Не сегодня. Сомневаюсь, что я вообще смог бы ее рассказать. Это не тот случай, когда воспоминания стоит облекать в слова.

Тхар Тхар как-то странно на меня посмотрел. Его взгляд был полон нежности. Или мне показалось?

– Почему вы оставили отца Анджело?

– Потому что он оставил этот мир. Он был стар и болен, и у него случился инсульт, я почти год ухаживал за ним. На следующий день после девяностолетия его сердце перестало биться. Я сидел у постели, отец Анджело взял мою руку и прижал к своей груди. Я чувствовал удары его сердца, они становились все медленнее, а потом затихли.

Над бамбуковой рощей взошла луна, заливая двор неярким светом. Луна убывала. Почему-то ее сияние напомнило мне о притихшей деревне, где ужас прятался среди листвы, корча рожи и отбрасывая уродливые тени.

Где сердца превращались в камень.

Я вспомнила хижину с отверстием в крыше… Сверкающие черные сапоги… Тела – мускулистое и хрупкое, – вздрагивающие отнюдь не от любовного экстаза… Слюну, капающую изо рта с кроваво-красными зубами… Секунды, решавшие кому жить и кому умереть… «Один останется с тобой. Второго мы заберем».

Тхар Тхар смотрел на меня и улыбался. У него сверкали глаза. Глаза, много лет смотревшие в самое сердце зла, знавшие столько смертей. Глаза, видевшие падение с дерева и гибель самого дорогого человека. Как после всего они могли сверкать и улыбаться?

В чем их секрет?

У меня возникло ощущение, что я действительно попала на остров. Только не на Остров мертвых. И не на Остров одиноких.

На другой. На остров, о котором мне никто и никогда не рассказывал.

Глава 5

Утро в монастыре наступало рано. Я проснулась под негромкий разговор и смех послушников. За окном едва рассвело. Дети сворачивали подстилки. Потом я услышала певучий голос Тхара Тхара, начавшего мантру. Послушники тут же ее подхватили. На башенках крыши мелодично позвякивали колокольчики. Кудахтали куры. Приятно шумел ручей. Вчера, сидя на крыльце, я его не слышала.

Я потянулась всем телом, чувствуя себя выспавшейся и бодрой.

У Ба еще спал, лежал на спине, приоткрыв рот. Чувствовалось, кашель измотал брата, его щеки опали, нос заострился. В какой-то момент даже дыхание смолкло. Во всяком случае, мне так показалось. Я испуганно села и вслушивалась, пока не уловила знакомое сопение. Оно меня успокоило.

Не дайте У Ба умереть.

Пожалуйста, пощадите его. Сохраните ему жизнь.

Я поймала себя на том, чего не делала с детства. Я обращалась за помощью к высшим силам. Когда-то я точно так же лежала в постели и просила: «Дорогой Бог, помоги». Я обращалась к Нему, когда моя лучшая подруга Рут переехала в Вашингтон и мне стало одиноко. Когда умирала моя морская свинка. Когда мама почти неделю скрывалась у себя в спальне, плотно зашторив окно.

К кому я обращалась сейчас? К судьбе? К звездам? К местному духу по имени Натс? К Будде? Молитва была криком о помощи. Пусть откликнется тот, кто способен помочь!

Звуки мантр сменились другими: грохотом посуды, приглушенными голосами, треском поленьев в очаге. Еще через какое-то время дети вышли на крыльцо, спустились и отправились на поле.

Я вылезла из спального мешка. Утро оказалось холоднее, чем я предполагала.

Посередине зала, на подстилках, под старыми одеялами лежали две девочки. Обе выглядели печальными и больными. В одной я узнала Моэ Моэ. Перед ней на корточках сидел Тхар Тхар.

– Что с ними? – спросила я. – Вчера они были совсем здоровы.

– В жарком климате тоже легко простудиться. Даже легче.

– У вас есть лекарства? – по привычке спросила я, хотя и знала ответ. – (Тхар Тхар покачал головой.) – Совсем никаких?

– Иногда туристы оставляют жаропонижающее и таблетки от головной боли. Но дети не хотят их пить, у них потом животы болят. Если простуда не проходит сама, мы посылаем в Хсипо, к знахарю. У него есть травы и мази, обычно они помогают. Во всяком случае, не вредят, чего не скажешь о китайских таблетках.

– Я могу сделать девочкам холодные ножные компрессы.

– И что это даст?

– Снимет жар.

Тхар Тхар принес миску с водой и тряпки, которые я тут же намочила и отжала. Откинув одеяло у первой девочки, я едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Кажется, ее звали Эй Эй. У нее была негнущаяся нога. Я ожидала увидеть обычную ногу, по каким-то причинам неспособную сгибаться, а не бесформенную палку, обтянутую кожей. Мышц на увечной ноге не было. Стоит ли ставить туда компресс? Снимет ли он жар? А если обернуть только здоровую ногу, поможет ли это? Девочки молча следили за мной. В их глазах читалось недоверие. Похоже, им было так же неловко, как и мне.

Обе дрожали, когда я холодными тряпками оборачивала им икры и потом укутывала ноги в старые полотенца. Я попыталась вспомнить, кому в последний раз ставила такой компресс. Кажется, Эми, она несколько лет назад сильно простудилась.

Закончив, я укрыла девчонок одеялами, они еще дрожали. Моэ Моэ наградила меня улыбкой. Чувствовалась, температура у нее была высокой.

Тхар Тхар ждал на кухне. Стоя на коленях перед очагом, он раздувал огонь. В одном углу были аккуратно составлены вымытые миски, кастрюли, корзины с картофелем, помидорами, цветной капустой, морковью и имбирем. Над ними висели связки чеснока и сухих стручков перца чили. На полке я увидела бутылки и банки с черными и коричневыми жидкостями.

Завтрак мало отличался от вчерашнего ужина. Снова рис и яйца, но теперь в виде глазуньи с кашей, а также крепкого черного чая, оставлявшего во рту странный привкус. Я бы назвала этот чай «ворсистым».

– Детям я готовлю без специй и пряностей, но у меня есть то и другое. Хотите? – предложил Тхар Тхар.

Я согласилась.

Специи приятно оживляли пресноватую яичницу. После второй ложки у меня горели губы, но «жар» был вполне терпимым.

Пока я ела, Тхар Тхар тонкими ломтиками резал имбирь.

– Какой работой хотите заняться? – спросил он, когда я позавтракала. – Уборкой? Стиркой? Или приготовлением еды?

– Едой.

– Отлично. Тогда займемся ею вместе. Но вначале нужно собрать яйца.

Он подал мне корзинку, и мы спустились во двор. Куры сразу же сгрудились у его ног, будто чего-то ждали.

– Сколько же у вас кур?

– Не знаю. Их становится все больше. Я уже и считать перестал.

– А как их зовут? – бездумно спросила я.

Тхар Тхар резко повернулся ко мне:

– Кто дает имена курам?

– Дети, – торопливо ответила я, чувствуя себя дурой.

Тхар Тхар улыбнулся:

– У одних есть имена, у других нет. Их здесь так много.

Он негромко свистнул. Из кустов вышла коричнево-бурая курица, недовольная нарушенным уединением.

– Это Коко, – пояснил Тхар Тхар. – С нее все и началось.

Он нагнулся. Курица прыгнула ему на ладонь. Она сидела, как попугай, склонив голову и не сводя с меня глаз.

Я попятилась.

– Не бойтесь, она не клюется, – сказал Тхар Тхар, отпуская птицу. – Она очень доверчивая. Среди кур это редкость.

Мы собрали две дюжины яиц. Квочки неслись в ямках, в листьях возле кустов. Тхар Тхар знал все их тайные места.

На кухне Тхар Тхар вручил мне разделочную доску, острый нож и попросил разрезать помидоры на четыре части. Сам же быстро и ловко чистил картошку. Его точные, выверенные движения были почти медитативны. От них веяло покоем.

– Вы знаете, как живу я, но мне пока ничего не известно о вас, – вдруг сказал он, не поднимая головы от ведра с картошкой.

– А что вы хотите узнать? – спросила я, удивляясь, насколько мне приятен его интерес.

– Все, что согласитесь рассказать.

– Тогда задавайте вопросы. Я буду отвечать.

– Не могу.

– Почему?

– Это было бы неучтиво. Я не вправе задавать вопросы совершенно незнакомому человеку.

– Но мне так было бы проще, – возразила я. – И потом, я сама прошу вас об этом. Что же тут невежливого?

Я искоса на него поглядывала. Наверное, Эми сказала бы, что я флиртую.

– Хорошо, – согласился Тхар Тхар и игриво засмеялся.

Он отложил нож, опустил руки, подумал и спросил:

– Что для вас важно?

Я опешила, ожидая другого вопроса. Думала, он начнет расспрашивать о работе, о том, сколько мне лет, где я живу, есть ли у меня родственники, много ли зарабатываю. И вдруг: «Что для вас важно?» Я прикинула варианты ответа. Что же? Моя работа? Естественно. Дружба с Эми? У Ба? Определенно. Моя мать? Американский брат? До некоторой степени. Это хотел знать Тхар Тхар?

Он почувствовал мое замешательство.

– Простите. Видите, я не умею спрашивать. Это был глупый вопрос.

– Нет, – возразила я. – Это был трудный вопрос.

– Да? – удивился Тхар Тхар. – А я решил, что он самый простой. Это первое, что пришло в голову.

– Это достаточно личный вопрос.

– Значит, о таком спрашивать нельзя?

Его добродушие и наивность напоминали мне У Ба. Оба не ведали задних мыслей. Зная, как жил мой брат, я не удивлялась, но как удалось сохранить такую наивность Тхару Тхару, прошедшему через ад?

– Нет, можно, но, наверное, не сразу…

– Понимаю. Их задают позже?

– Позже!

– Тогда скажите мне… – Тхар Тхар напряженно изобретал вопрос. – Сколько комнат в вашем доме?

Мне захотелось его обнять.

– Две. Только у меня не дом, а квартира. Я живу в Нью-Йорке. На Манхэттене, если быть точной.

Понимает ли он, что такое квартира? А Манхэттен?

– Я знаю, где это, – сказал Тхар Тхар. – Читал в книге.

– Тогда вы знаете, что там строят очень высокие дома. Моя квартира – на тридцать пятом этаже. У меня две комнаты, ванная и открытая кухня, где я и ем.

– Совсем как здесь.

Решив, что Тхар Тхар шутит, я посмотрела на него. А он пристально глядел на меня. Честно говоря, его откровенный мужской интерес застал меня врасплох. Только легкий изгиб губ намекал на то, что его слова несерьезны.

– Совсем как здесь, – подтвердила я. – Но у вас просторнее.

– Я так и думал, – улыбнулся Тхар Тхар. – А какой работой вы занимаетесь?

– Я юрист в серьезной фирме.

– В самом деле? В нашей стране у юристов не слишком высокая репутация.

– В нашей тоже.

Думаю, Тхар Тхар не уловил намека.

– И кого вы защищаете? Грабителей? Воров?

– Нет, этим занимаются юристы уголовного права. А я – корпоративный. Моя специализация – интеллектуальная собственность. Патенты. Контрафакт или, как еще говорят, пиратская продукция. Нарушение авторских прав. Вот такая сфера деятельности. Понимаете?

Мне хотелось, чтобы понял, но Тхар Тхар искренне покачал головой.

– А слова «пиратская продукция» вам знакомы?

Я говорила медленно, тщательно произнося каждое слово и надеясь, что он поймет. Почему-то мне этого хотелось.

Тхар Тхар снова покачал головой. Для него это были понятия из другого мира. Мне стало досадно, такой умный человек не понимал простых вещей. Наверное, было бы легче растолковать ему на примере поддельных китайских лекарств, но я придумала другое объяснение.

– Пиратская продукция не связана с морским пиратством, – начала я. – Это просто термин такой… Допустим, вы делаете очень дорогие женские сумочки, и…

– Насколько дорогие?

– Скажем, по тысяче долларов за штуку.

– Неужели они столько стоят?

– Есть и гораздо дороже, но речь не об этом. – Я начинала терять терпение. – Сумки всего лишь пример. Так вот, вы их делаете, а кто-то берет вашу сумочку как образец, начинает выпускать копии, и те стоят в десять раз дешевле.

– Но это же хорошо. Зачем переплачивать?

– Нет, не хорошо! – почти закричала я.

– Почему?

– Потому что это недопустимо. Это грабеж.

– Теперь понимаю. Пираты крадут сумочки и перепродают их.

– Нет! Они воруют идею. Конструкцию сумочки. Фасон. Они его просто скопировали, а какая-то фирма долго и тщательно разрабатывала. Естественно, компании не хотят терять прибыль из-за пиратов и защищаются законами. Для этого им нужны юристы. Например, в Китае полным-полно пиратских товаров, целая индустрия подделок…

Я замолчала. Тхар Тхар морщил лоб, было видно, что он так ничего и не понял.

– Представьте, если бы кто-то взял…

Я оглядела кухню, стараясь придумать аналогичный пример из его мира. Но что тут подделывать? Очаг? Закопченый чайник? Поношенную рясу Тхара Тхара? Чем больше я думала, тем в более дурацком положении оказывалась.

– Забудьте, – вздохнула я. – Это не так уж важно.

– Почему же? – возразил Тхар Тхар. – Я понял, что пираты очень важны для вас, иначе вы бы не стали о них говорить.

– Вам показалась. Мне, в общем-то, на них наплевать, – почти сердито бросила я.

– Минуту назад вам было не наплевать.

– Минуту назад я думала, что мне не наплевать.

Тхар Тхар молчаливо раскачивался, левой рукой пощипывая правую.

Так что же по-настоящему важно для меня?

Простой вопрос. Тхар Тхар был прав. Очень простой. Это я все усложнила и сама же запуталась. В Нью-Йорке я бы мгновенно дала ответ. Почему же здесь не получилось?

Со мной что-то произошло, а я даже не заметила. Правда ли, что человек может сосчитать все моменты, когда в его жизни происходило что-то важное? Замечаем ли мы перемены сразу или только через время, оглядываясь назад?

Мои размышления прервал очередной приступ кашля. Я поспешила к У Ба.

Он проснулся, но пока еще сонно моргал. Казалось, он пытался понять, где находится и как сюда попал.

Я опустилась на колени рядом со спальным мешком и стала гладить руку брата. Она была теплой, и это меня успокоило.

– Ты хорошо спал?

– Неплохо.

– Есть хочешь?

– Нет, только пить.

Тхар Тхар принес чай и деревянную мисочку с остатками мази, сильно пахнущей эвкалиптом.

– Вот, нашел. Правда, совсем немного. Это наш знахарь делал. Вотрите брату в грудь и спину, мазь поможет.

У Ба сел и стал осторожно пить горячий чай.

Я вертела в руках мисочку.

– Хотите, сам намажу? – видя мое замешательство, предложил Тхар Тхар.

– Нет, спасибо. Брат допьет чай, и я все сделаю.

Как же тонко Тхар Тхар чувствовал мое состояние!

Он оставил нас с братом. Я расстегнула рубашку У Ба, двумя пальцами поддела немного мази и круговыми движениями начала втирать ему между лопаток. Его кожа была теплой и мягкой, намного мягче, чем я думала. Почти как у ребенка. Спину брата покрывало множество печеночных пятнышек. Такие же были у отца. И у себя я их находила, смотрясь в зеркало.

Намазав спину У Ба, я принялась втирать снадобье в его грудь. Он закрыл глаза и умиротворенно дышал. Под моей ладонью билось его сердце, медленно и ровно.

Как же хрупко наше блаженство.

Интересно, чему бы уподобил этот звук отец? Каплям воды из подтекающего крана? Тиканью стенных часов? Звукам скрипичных струн?

– Ты действительно не хочешь есть?

У Ба покачал головой. Я сходила на кухню за водой, а когда вернулась, брат снова спал.

Тхар Тхар дочистил картошку, поставил вариться рис, после чего взялся помогать мне с помидорами. Я не видела, чтобы кто-то из мужчин так быстро и ловко резал овощи.

– Расскажите о вашем брате и о себе, – попросил он. – Почему он живет здесь, а вы – в Нью-Йорке?

– Это долгая и непростая история.

– Вы говорили, что не торопитесь.

– У Ба – мой брат по отцу. Наш папа родился в Кало. В юности, еще до рождения У Ба, богатый родственник перевез отца в Рангун. Потом тот же родственник отправил его учиться в Соединенные Штаты. Там он встретил мою мать, они поженились, папа стал преуспевающим юристом.

– Он еще жив?

– Нет. Через несколько десятилетий вернулся в Кало и там умер.

– Захотел снова увидеть сына?

– Нет. Он даже не знал о его существовании.

– Вы уверены?

– Вполне. Откуда ему было знать? Мой брат жил со своей матерью, а та не поддерживала с отцом никаких контактов.

– Мать вашего брата жива?

– Они с папой умерли в один день, почти сразу после его возвращения. Пятьдесят лет не виделись.

– Какая прекрасная история!

– Что в ней прекрасного?

– То, что ваш папа и мать вашего брата снова встретились. То, что они не умерли в одиночестве. Это ради нее отец вернулся в Кало?

– Думаю, что да. Она была смертельно больна. Должно быть, отец это почувствовал.

Мы замолчали, меня грызла ревность и зависть. Я завидовала не Ми Ми, а любви между нею и отцом.

Ревность и одиночество.

Мог бы кто-то вот так же полюбить меня?

Смогла бы я выдержать такую любовь?

Смогла бы узнать ее, неожиданно встретив?

Помню, У Ба процитировал мне слова, вычитанные в какой-то книге: «Мы считаем любовью те ее проявления, которые совпадают с нашими о ней представлениями. Мы хотим, чтобы другие любили нас так, как любим мы сами. Всякое иное проявление любви вызывает у нас замешательство».

Прав ли автор? Если да, получается… я хочу, чтобы кто-то любил меня непонятным мне образом! Как же получилось, что в тридцать восемь лет я не могу вразумительно ответить, чего же жду от любви?

Должно быть, Тхар Тхар почувствовал мою нарастающую печаль. Он нежно погладил меня по щеке. Я схватилась за его руку, крепко сжала и уткнулась в нее головой. Ненадолго. Всего на несколько секунд. На несколько драгоценных секунд.

Потом, без всяких прелюдий и объяснений, сказала:

– Мой отец слышал биение сердец.

Я знала: Тхар Тхар поверит каждому моему слову.

Я рассказала ему о маленьком мальчике, отец которого умер молодым, а мать сбежала, пообещав вернуться. И как этот мальчик целых семь дней просидел на пне, не ел и не пил, всматривался в даль, боясь пропустить возвращение матери.

Этот мальчик чуть не умер, потому что надежда не в силах питать тело до бесконечности.

Я рассказала Тхару Тхару о девушке, знавшей, что видеть можно не только глазами и что для путешествия не всегда нужны ноги.

Потом поведала о том, как различать бабочек по шелесту крыльев.

О любви, дарующей зрение слепым.

О любви, что сильнее страха.

О любви, от которой расцветает душа и которая не знает границ.

Тхар Тхар внимательно меня слушал. Когда я закончила рассказ, он молча смотрел на меня, потом спросил:

– Вы тоже слышите стук сердец? – (Я покачала головой.) – Вы уверены?

– Целиком и полностью.

– А ваш брат?

– И он не умеет.

– Очень жаль, – сказал Тхар Тхар, задумчиво глядя на меня. – В свое время я знал человека, способного настраивать сердце.

– Настраивать сердце? – переспросила я, думая, не ослышалась ли.

– Да. Как музыкальный инструмент. Если сердце было расстроено, этот человек его настраивал.

– Любое сердце?

– Нет.

Тхар Тхар наклонил голову и с усмешкой произнес:

– Дочь того, кто умел слышать стук сердец, должна бы это знать.

Он что, насмехается надо мной?

– Увы, иногда люди настолько расстраивают свои сердца, что их уже не настроить. Наверное, вы слышали о прерывистом, учащенном и недостаточном сердцебиении. Если жизнь ожесточила человека, если тяготы сделали его горьким, как ломтик тамаринда, сердце будет стучать тяжело. Если человек испуган, сердце трепещет, словно юная птица. У того, кто в печали, бьется очень медленно, – кажется, что оно в любую минуту может остановиться. А если человек в замешательстве, его сердце бьется неровно. Разве в Америке этого не знают?

– Нет. Я поняла. Прерывистое сердцебиение у нас называется аритмией. С таким диагнозом люди идут к кардиологу.

– Кардиологи – это иное. Они – механики по сердцу. Пытаются регулировать его, как автомобильный мотор, и замечают лишь внешние проявления. Настраивать сердце они не умеют.

– Тогда кто умеет?

Тхар Тхар несколько раз кашлянул, прочищая горло. Затем воткнул нож в разделочную доску и мрачно замолчал.

– Как можно настроить сердце? – тихо спросила я.

Тхар Тхар не ответил.

– Для этого нужен особый дар?

Он смотрел мимо меня, у него вдруг задрожала нижняя губа.

Куда подевался его удивительный смех? Смех, на который он, казалось бы, не имел права.

– А какие качества нужны, чтобы стать настройщиком сердец? Кто этим занимается? Маг? Астролог?

Тхар Тхар покачал головой. Затем встал и вышел. Вскоре я услышала его голос во дворе, он разговаривал с курами.

Почему его так задели мои вопросы? Кто был настройщиком сердец? Ко Бо Бо? Отец Анджело? Почему Тхар Тхар вдруг помрачнел при воспоминании об этом человеке?

Дорезав помидоры, я взялась за морковку. Я ждала, когда вернется Тхар Тхар, но его все не было. Закончив работу, я выглянула в кухонное окно. Тхар Тхар сидел у сарая и колол лучинки для очага.

Тхар Тхар не возвращался, пока с поля не пришли дети. Потом как ни в чем не бывало спросил, не соглашусь ли я научить послушников нескольким английским фразам. Одно дело – когда он сам пытается обучать их иностранному языку, и совсем другое – когда учительницей будет настоящая американка. Им сразу станет интересней.

Вскоре все двенадцать сидели передо мной в три рядка по четыре человека. Классной комнатой служила середина зала. Я перегнула подушку пополам и села на возвышение. Тхар Тхар встал у меня за спиной и что-то сказал детям по-бирмански. Ученики закивали, многие настороженно улыбались. Тхар Тхар ушел в задний ряд. На меня внимательно смотрели двенадцать пар глаз.

Я молчала.

Минуту назад просьба Тхара Тхара казалась совсем простой. Поговорю с послушниками на американском английском, научу нескольким полезным фразам. И вдруг я почувствовала, что взялась за невозможное. Меня подвело собственное высокомерие. Я не подумала, какой это груз – учить детей, да еще иностранных. Урок английского без бумаги и карандаша? Без классной доски? Без книг? Без учебного плана? Питомцы Тхара Тхара с любопытством смотрели на меня. Чего они ждали? Что могла дать им я?

Они сидели тихо и терпеливо. Тишина будоражила меня, но не их.

Я поочередно смотрела на каждого. Моэ Моэ сидела в первом ряду, чувствовалось, у нее по-прежнему держится температура. Рядом примостилась Эй Эй, выставив вперед негнущуюся ногу. Глухой Ко Маунг сосредоточился на моих губах так, будто они могли поведать все тайны мира. За ним сидел Ко Лвин, старавшийся держаться прямо, что при его горбе было непросто. Ему тыкалась в плечо трясущаяся Тоэ Тоэ.

И вдруг я поняла, почему нервничаю. Из-за их глаз. Эти дети видели больше моего. Они выдерживали тяготы, о которых я знала лишь понаслышке или не знала вообще. Их души мудрее моей. Они ничего от меня не ждали, мне не нужно утверждаться перед ними, блистать знаниями. Увечным послушникам достаточно того, что я смогу им дать. Они благодарны за время, которое я согласилась им уделить, и не важно, будут ли это минуты, часы или дни. От этих детей исходило смирение и достоинство. Их скромность не показная, оттого я и чувствовала себя неловко.

Я сглотнула, прочистила горло и, опустив глаза, зачем-то стала крутить себе руки, пока они не заболели.

– How are you?[4] – тихо спросила я.

Молчание.

– How are you? – повторила я.

– How are you? – ответило мне разноголосое эхо.

Кто-то ответил шепотом. Кто-то прокричал. Многие просто пробормотали.

Я еще не слышала такого разнообразия оттенков этой затертой фразы. У каждого голоса было свое лицо. Меня поражала искренность, с какой дети произносили слова. Здесь, в старом, полуразвалившемся монастыре, они воспринимались совсем по-другому, наполнялись значимостью. Вопрос обретал смысл. Получался своеобразный диалог: «Здравствуй, как поживаешь? Я – хорошо. А ты?»

– How are you? – Я тщательно выговаривала каждое слово.

– How are you? – громко, четко, с энтузиазмом повторяли дети.

Я облегченно улыбалась. Они ответили тем же.

– Меня зовут Джулия. А тебя как зовут? – по-английски спросила я Моэ Моэ.

Я видела, как в ее голове, сражавшейся с температурой, завертелись колесики. Чувствовалось, девочка уже слышала эту фразу от Тхара Тхара и сейчас вспоминала, что она значит и как на нее отвечать. Моэ Моэ выбирала, сортировала, сопоставляла слова. Набиралась смелости. Движение ее губ было похоже на руки матери, ласкающей новорожденного младенца.

– Меня зовут Моэ Моэ, – пропела она.

– Отлично! – похвалила я.

В девчоночьих глазах вспыхнула гордость.

– А тебя как зовут? – спросила я у Ко Лвина.

В его голове тоже закрутились колесики. Мальчик закусил нижнюю губу, наморщил лоб. Его мысли неслись по кругу. Чувствовалось, он не понял вопроса.

– Меня зовут Джулия. А тебя? – повторила я, внеся еще больше сумятицы в мысли мальчишки.

Он не торопился с ответом. Я не подгоняла. Остальные терпеливо ждали.

– Я живу очень хорошо, – тихо ответил он.

Слова, которые произнес Ко Лвин, весьма отдаленно напоминали английские.

Моэ Моэ повернулась и что-то ему шепнула. У мальчишки вспыхнули глаза. Несколько секунд он набирался смелости, потом сказал:

– Меня… зовут… Ко… Лвин.

В его устах фраза звучала как вопрос. Меня поразила осторожность, с какой он произносил каждое слово. Казалось, от них зависела его жизнь.

Я кивнула:

– Отлично, Ко Лвин. Отлично!

Все улыбались.

Эти дети умели радоваться успехам товарищей.

Я спрашивала, как их зовут. Как они поживают. Откуда родом.

Тхар Тхар улыбался мне с заднего ряда. От его улыбки забилось сердце. Давно, очень давно я не чувствовала такого сердцебиения.

Перед сном я думала об Эми. Ей бы понравилась идея настройки сердца. Наверное, она бы вдохновилась и написала целую серию картин. «Настройка сердца I». «Настройка сердца II». Или: «Искусство настройки сердца». «Настройщик сердец». «Ненастроенное сердце». Я представила холсты в красных тонах – круги, черные слова внутри. А может, она бы сподобилась на более традиционные рисунки. Красный круг на бумаге и линии над ним, символизирующие камертон.

Или я ошибалась? Эми всегда говорила, что есть темы, недоступные ни краскам, ни словам. Темы, настолько обширные, что развить их под силу только композиторам. А может, и они не смогли бы. Всем другим творцам остается лишь смиренно склонять головы перед величием этих тем.

С такими мыслями я заснула.

Ночью меня разбудили глухие удары. Казалось, кто-то кувалдой вбивал в землю столбы. Звуки шли издалека, у каждого был свой ритм: одни – легче и радостнее, другие – мрачнее. Я немного послушала их и снова заснула.

Глава 6

На следующий день Тхар Тхар попросил помочь со сбором урожая. Пришло время собирать картофель, морковь и имбирь. Чем больше рабочих рук, тем лучше.

На поле мы отправились после завтрака, нагруженные корзинками, лопатками, граблями и ручными культиваторами. Солнце еще не всходило, и было холодно. Тонкий слой инея покрывал траву и листья. Зато дышалось легко. Над головой синело безоблачное небо. Где-то закуковала кукушка.

– Загадайте желание, – сказал Тхар Тхар, шедший позади меня.

– Зачем?

– У нас есть обычай. Если услышали утром кукушку, обязательно загадайте желание.

– И оно исполнится?

– Да, если на грядке вам попадутся две сросшиеся картофелины.

– Вы верите в такие приметы? – удивилась я.

– В приметы верит каждый, только по-своему. Разве нет?

Поля начинались за бамбуковой рощей и тянулись дальше, чем я предполагала. Одни участки были вскопаны и готовы под посадку, на других росли овощи. Картофельная ботва успела немного пожухнуть. Моэ Моэ, оправившаяся от болезни, показывала мне, как выкапывать картофель.

– Видишь? – спросила она.

Пока я видела лишь куст. Ухватившись одной рукой, девочка ловко вытащила его из земли вместе с висящими на корнях картофелинами. Встав на колени, Моэ Моэ внимательно осмотрела находку.

– Видишь? – повторила она и принялась рыться в земле, доставая все новые картофелины.

Чувствовалось, что несколько дней назад здесь прошли обильные дожди, земля оставалась влажной и податливой. Взяв культиватор, похожий на большую изогнутую трехзубую вилку, я стала рыться в земле. Моэ Моэ подбирала клубни и складывала в корзинку.

Вместе мы быстро выкопали десятка три картофелин. Мы двигались вдоль гряды, вытаскивая ботву. Я раскапывала землю, Моэ Моэ собирала клубни. Мы отлично сработались и напоминали живой картофелеуборочный комбайн.

Девочка покосилась на мои руки. Они были по локоть в земле.

– Как поживаешь? – спросила она.

– Замечательно. Я замечательно поживаю, – ответила я.

– Ты замечательно поживаешь? – удивилась Моэ Моэ, давясь от смеха.

– Да, замечательно, – повторила я и засмеялась.

Моэ Моэ тоже захихикала. Мы хохотали до слез.

Взошедшее солнце быстро согрело воздух. Приятное тепло сменилось жарой, у меня по затылку струился пот. Из работавших только я была без шляпы и даже косынки. Увидев, как сильно я потею, Моэ Моэ надела на меня свою шляпу. Я отказывалась, но девочка посмотрела на меня умоляющими глазами, и я поняла, что обижу ее отказом.

У Ба сказал бы, что Моэ Моэ благодарна за возможность помочь.

Можно наслаждаться, помогая другим.

Наша корзина заполнилась до краев. Я подхватила ее, чтобы отнести в монастырь, но смогла пройти лишь несколько ярдов. Картошка оказалась неподъемной.

– Тяжело, – усмехнулась я, опуская ношу на землю.

– Тяжело, – старательно повторила Моэ Моэ и уточнила: – Очень тяжело?

– Очень.

– Надо помочь?

– Да, очень надо.

У девочки вспыхнули глаза. И я поняла: каждое слово не только пополняло ее запас английских слов. Оно было редким и драгоценным даром, который бережно хранят. Вот почему она постоянно повторяла слова. Они открывали ей новые двери и окна в незнакомый мир и помогали общаться со мной – гостьей из этого мира.

Взявшись с обоих концов за ручку, мы потащили корзину к бамбуковой роще.

В тот день я проводила урок английского почти лежа. От непривычной работы ломило кости и болело все тело. Но я не жаловалась. Мне нравилось ощущать свое тело и слушать, как оно разговаривает со мной на языке уставших мышц.

Я настолько устала, что едва не заснула за едой.

Так проходили дни. Ранним утром мы шли в поле, ближе к полудню с Тхаром Тхаром и кем-то из девочек возвращались в монастырь. Мы почти все время были рядом. Тхар Тхар помогал мне ухаживать за братом, мы вместе стирали и готовили. На кухне или у колодца иногда случайно касались друг друга, и эти прикосновения много значили для меня, хотя я и не признавалась себе в этом. По его глазам я видела: Тхар Тхар чувствует то же самое.

Днем мы вели занятия, которые по большей части сводились к урокам английского. Я ждала этого времени. Своей ненасытностью к знаниям Моэ Моэ заразила остальных детей. Тхар Тхар сидел на заднем ряду, чем очень меня поддерживал.

Несмотря на то что мы весь день проводили вместе, остаться наедине и поговорить не получалось. Иногда мне думалось, что Тхар Тхар намеренно избегает разговоров. После обеда я присаживалась на ступени крыльца, Тхар Тхар устраивался около, но рядом обязательно оказывались то Моэ Моэ, то Эй Эй, то сразу обе. Странно, но я не ощутила раздражения. Знала: мы обязательно поговорим. Даже не сомневалась в этом.

Я давно не чувствовала себя так хорошо, как в этом старом монастыре. Пусть я не привыкла к физической работе, к выгребному туалету и отсутствию душа, это не мешало мне спать крепко и просыпаться отдохнувшей. Я забыла про головные боли и боли в спине. Тело наполняла легкость, какую не испытывала, наверное, с детства. Эми сказала бы, что я достигла состояния глубокого расслабления.

Каждое утро Моэ Моэ приносила мне в «спальню» горячий чай и букет гибискуса, одним из цветков потом украшала мои волосы. Однажды я по недомыслию сказала, что в Нью-Йорке привыкла по утрам пить не чай, а кофе. На следующее утро она появилась с чашкой горячей воды и пакетом растворимого кофе. Только потом я узнала, что Моэ Моэ специально попросила кого-то привезти кофе из Хсипо. Для меня. Мне нравилось, как она произносит: «Приятного аппетита». А ее прекрасная и невероятно грустная улыбка сопровождала меня весь день.

У Ба шел на поправку. Дважды в день я намазывала его знахарской мазью, а утром и вечером тщательно проверяла слизь – нет ли следов крови. Ее не было. У брата не болело в груди и в подмышках.

Тхар Тхар утверждал, что У Ба не только реже кашляет, но и характер его кашля изменился. Я соглашалась, что это хороший знак, но сама не замечала никакой разницы.

В первые дни У Ба почти круглосуточно спал. Теперь, когда к нему возвращались силы, он вставал с постели и помогал нам. Мы вместе кормили кур, собирали яйца, убирали в доме, резали овощи. Только стирка его утомляла.

Мне захотелось показать брату поля, откуда я обычно возвращалась с тяжелыми корзинами и перепачканными землей руками. Мы миновали бамбуковую рощу. У Ба все еще ходил с трудом, потому опирался на мою руку.

За рощей начинались холмы, по склонам которых и тянулись монастырские поля.

– Мы давно здесь? – спросил брат.

– Не знаю. Может, неделю. Или дней десять.

Обычно я четко отслеживала время.

У Ба тронул меня за плечо:

– А здесь красиво.

– Очень, – согласилась я.

– Кому захочется уезжать от такой красоты?

Я не знала, куда он клонит, и промолчала.

– Сколько еще ты думаешь тут гостить? – поинтересовался У Ба, разглядывая поля.

Этого вопроса я боялась, потому что не знала ответа.

– Не знаю. А сам как думаешь?

– Я тут ни при чем. Тебе решать, – ответил брат.

– Почему?

– Я нигде не работаю. Меня никто не ждет. Думаю, нам позволят остаться здесь еще на неделю. Или на две и даже на три…

– Сколько нам здесь гостить, зависит от того, что мы ищем.

У Ба кивнул.

Еще один вопрос, на который у меня не было ответа. Предсказание старого монаха исполнилось: голос исчез. Я и не ожидала, что Ну Ну станет донимать меня теперь, когда мы нашли Тхара Тхара. Тогда что меня здесь удерживало? Об этом я не желала думать, хотела с Моэ Моэ работать в поле, выкапывая картошку и имбирь, мыть овощи, учить детей английскому.

А еще надеялась узнать от Тхара Тхара тайну настройщика сердец.

– Разве тебе не хочется вернуться в Америку?

– Конечно хочется. Но не сейчас, – ответила я.

Я договорилась с Маллиганом о бессрочном неоплачиваемом отпуске. Почему бы не задержаться еще на две-три недели? Они погоды не сделают. Визу мне дали на месяц. В Интернете и путеводителях я читала, что в Бирме терпимо относятся к просроченным визам и не чинят препятствий к возвращению. Обычно все ограничивается скромным штрафом в аэропорту.

Кто ждал меня в Нью-Йорке? Разве что Эми. Больше никто.

Было ли дело, ради которого стоило возвращаться? Сражение за чьи-то авторские права?

– Что тебе подсказывает интуиция? – спросил брат.

– Ничего. – Я стиснула его руку. – Она не настолько развита, как твоя. – Подумав, задала встречный вопрос: – А что говорит твоя интуиция?

– Мы скоро отсюда уедем, – без тени улыбки ответил У Ба.

– Почему?

– Потому что, оставшись, мы лишь внесем смятение в жизнь этого места.

– О чем ты? – удивилась я.

– Мне трудно переводить ощущения в слова. С интуицией так всегда: что-то чувствуешь, а высказать не можешь.

– По-моему, ты просто уклоняешься от ответа.

– Возможно.

– Почему ты говоришь о смятении? – не унималась я. – По-моему, нам здесь только рады. Или от меня что-то ускользает? Может, мне прозрачно намекают, а я не понимаю? На уроках английского дети смеются, я считала, что им нравятся мои занятия. Думаешь, они притворяются? Неужели они меня боятся?

Я забрасывала брата вопросами, не пытаясь скрыть недоумение.

– Нет, Джулия. Ты все понимаешь правильно. Дети искренне рады, что ты с ними занимаешься. Вот только… – У Ба глубоко вздохнул. – Я хотел сказать… как бы поточнее выразиться… мы же не собираемся переселяться в монастырь?

– Разумеется, нет.

– И чем дольше мы здесь проживем, тем труднее будет уезжать.

– Думаешь, мне будет тяжело расставаться…

– Не только тебе.

Я проснулась среди ночи. Меня разбудил странный для этого времени звук: казалось, кто-то подметает двор. Кто же наводил чистоту? Рядом крепко спал У Ба, из-за занавески доносилось ровное дыхание спящих детей. Звук извне удалялся, пока не затих. Я приготовилась снова заснуть, но вскоре услышала знакомые глухие удары, а также кряхтение и звон расколотого дерева.

Часы показывали 3.32. Я встала, на цыпочках прошла в зал. Подстилка Тхара Тхара была пуста.

Луна заливала двор и окрестности холодным белым светом. Бамбук отбрасывал пляшущие тени на чисто выметенный двор. У сарая я увидела Тхара Тхара. Он взмахивал топором, легко раскалывая здоровенные чурбаны. Если лезвие топора застревало в дереве, Тхар Тхар поднимал топор высоко над головой, выгибал спину и с размаху ударял по громадному пню, служившему подставкой. Застрявший чурбан раскалывался под тяжестью собственного веса.

Я накинула куртку и спустилась к Тхару Тхару.

Зрелище было любопытным: монах в красно-коричневой, подвернутой до колен рясе колол дрова. Погруженный в работу, Тхар Тхар не заметил меня. Слева и справа от него высились груды поленьев.

– Что вы делаете?

– Дрова колю, – не поворачиваясь, ответил он.

– Вижу. А вы знаете, который сейчас час?

– Нет. Разве это важно?

– Почему бы не колоть дрова днем?

Очередной удар был настолько мощным, что под ногами задрожала земля.

Меня удивило выражение лица Тхара Тхара. По его лбу, щекам и шее обильно струился пот, красивые глаза уменьшились и сузились, а полные губы превратились в тонкую полоску. В бледном свете луны он показался мне старше своих лет. Более усталым. Более одиноким.

– Приснился дурной сон. Иногда мне снятся кошмары. Колка дров хорошо помогает.

– От чего?

– От плохих снов. От злых духов. От воспоминаний, – стиснув зубы, ответил Тхар Тхар.

– От каких именно?

Тхар Тхар замер, не опуская топора, и впервые посмотрел на меня:

– Вряд ли вам интересно.

– А если интересно?

Он отвернулся и вновь обрушил топор на чурбан.

– А если мне интересно? – громче и с вызовом повторила я.

Тхар Тхар меня не замечал.

Удар. В воздух взметнулась стая щепок. Одно полено упало мне под ноги. Я шагнула вперед. Потом – еще раз, рискуя попасть под «дровяной обстрел». Вот он, подходящий момент, чтобы рассказать Тхару Тхару об истинной цели моего визита. Сейчас нам никто не помешает.

Я подумала о Ну Ну.

О кулаках, молотящих по беременному животу.

О приношениях духу с просьбой умертвить младенца в утробе.

Я увидела нож, который мальчишка занес над головой притихшей курицы.

Тхар Тхар вонзил топор в пень и повернулся ко мне.

– Чего вы хотите? – почти шепотом спросил он.

– Поговорить с вами.

– О чем?

– О дурных снах. О воспоминаниях.

– Зачем?

– Я должна вам кое-что рассказать.

Тхар Тхар отер пот, уперся руками в топорище и молча посмотрел на меня. Сейчас его глаза не скрывали отметин прошлого.

– Я не туристка, что ищет экзотических впечатлений.

– Знаю.

– Откуда?

Неужели У Ба рассказал?

– Интуиция.

– А она сказала вам, зачем я здесь?

– Нет. Но я сомневаюсь, надо ли мне знать.

– Почему?

– Потому что мне очень давно не снились кошмары. И вдруг – опять. Несколько ночей подряд.

– И вы думаете, это связано со мной?

– Да.

– Почему?

– От вас что-то исходит, и мне становится не по себе.

– Возможно, это не из-за меня.

– Тогда из-за кого?

И я начала рассказывать.

О голосе, не дававшем мне покоя. О молодой женщине, чей привычный мир нарушил этот голос, с которым она вступила в диалог.

О матери, чье сердце было недостаточно большим, но другого она не имела.

О старухе, которая больше не могла держать в себе мрачные воспоминания.

«Один останется с тобой. Второго мы заберем».

Закончив, я устало плюхнулась на пень. Меня трясло.

Стояла сверхъестественная тишина. Угомонился ветер. Замолкли хоры цикад. Только Тхар Тхар тяжело дышал.

– Вы считаете меня сумасшедшей? – осторожно спросила я.

По его щекам текли слезы. Я взяла его руки в свои, они были холодны как лед. Я встала и обняла его, прижала к себе. Тхар Тхар зарылся в мою куртку. В меня. Он тихо плакал.

Может, напрасно я рассказала?

Я представила семью, в которой он вырос: Ну Ну, Маунга Сейна, Ко Гуи и его самого. Есть семьи, обделенные счастьем. Они либо вовсе его не знают, либо видят жалкие крохи. Зато всевозможные беды наведываются часто и задерживаются подолгу. Есть семьи, где каждый отдает всю любовь, какая у него есть, но этого оказывается мало. Где каждый делится последним, однако сердца остаются голодными. В этом некого винить, никто никому не желает зла. Но душевные раны, получаемые в таких семьях, потом ноют всю жизнь, и жизни не хватает, чтобы их исцелить.

Место, где все начинается. Любовь. Тоска по любви. Страх любви.

Место, от которого нам не освободиться. Место, где сердца или слишком большие, или слишком маленькие. Слишком алчные или слишком бескорыстные.

Место, где мы особенно беззащитны и уязвимы.

И всё потому, что любовь не знает справедливости. Даже материнская. Или отцовская.

Я представила хижину с соломенными стенами и здание на Шестьдесят четвертой улице манхэттенского Верхнего Ист-Сайда… Горе впилось в меня и начало трепать, словно оно было охотничьим псом, а я – долгожданной дичью.

Я изо всех сил сдерживала слезы. Я не хотела плакать, но мое личное горе делалось все сильнее.

Не знаю, сколько мы так просидели. Постепенно дыхание Тхара Тхара успокоилось. Я поцеловала его в макушку. Он поднял голову и посмотрел на меня. Глазами, где прошлое оставило свою отметину, но где вновь вспыхнул огонек – вопреки всему, через что ему довелось пройти. Я обхватила лицо Тхара Тхара и поцеловала его в лоб.

Один раз, второй.

Я ласкала его. Его рот, губы. Целовала щеки и нос, словно эти поцелуи могли унести мои собственные печали.

– Мать и сейчас с тобой говорит? – шепотом спросил Тхар Тхар.

– Нет.

– Это она велит меня целовать?

– Нет. Нет. Нет.

Иногда нас соединяет радость, и в своем счастье мы на несколько драгоценных секунд становимся единым целым, потому что никто не в состоянии в одиночку выдержать колоссальную созидательную силу момента.

А иногда нас соединяет горе. Мы сливаемся в боли и тоже на несколько драгоценных секунд становимся единым целым, потому что никто не в состоянии в одиночку выдержать колоссальную разрушительную силу момента.

Мы с Тхаром Тхаром забрались в сарай. Я лежала в его объятиях, чувствовала мужской запах, незнакомый, но не отталкивающий. Мое тело все еще дрожало. Его – тоже.

Два лихорадочно бьющихся сердца, которым никак не успокоиться.

Невзирая на холодную ночь, стало жарко, от пота намокли волосы. Тхар Тхар осторожно отвел их с лица.

Он улыбался, нежно и мягко.

– Когда ты в последний раз слышала голос моей матери? – тихо спросил Тхар Тхар.

– Кажется, в Кало. Если она заговорит снова, ты ей что-нибудь скажешь?

Тхар Тхар задумался.

– Нет, – наконец ответил он. – Ничего.

– Совсем ничего?

– Да.

– И у тебя нет вопросов к матери?

– Уже нет.

– После всего, что с тобой происходило?

– Нет.

– А почему?

– То время прошло.

– Ты ненавидишь свою мать?

– Нет.

Я подумала немного, потом поцеловала Тхара Тхара в нос.

– И ты даже не хочешь узнать, почему она…

– Уже не хочу. Спроси ты меня в лагере, ответ был бы другим. – Он лег на бок, подперев лицо локтем. – Тогда я весь превратился в ненависть, был невероятно зол. Мое сердце переполняла горечь. Если бы ты лизнула мое сердце, отравилась бы. Мы все были узниками лагеря. Не только носильщики. Солдаты и офицеры – тоже. Все, кроме одного. – Тхар Тхар внимательно смотрел на меня, словно хотел убедиться, понимаю ли я его.

– Кроме кого?

– Мы были пленниками собственной ненависти, – продолжал он, не отвечая на вопрос. – Узниками отчаяния, ожесточенности, горечи и тревог. Даже если бы нас отпустили по домам, мы бы остались в плену у лагеря. Всякий, кто там побывал, до конца жизни несет лагерь в себе. Всякий, кто стал жертвой насилия, несет в себе насилие. Всякий, кого предавали, несет в себе предательство. Как часто я мысленно ссорился с матерью! Проклинал ее. Спрашивал, почему она оставила Ко Гуи, а не меня. Чем я перед ней провинился, если с самого детства она была со мной холодна? Я жаждал ответов на риторические вопросы. Жизнь потеряла ценность и смысл. Я ходил в джунгли, надеясь подорваться на мине, желал, чтобы меня разорвало на тысячу кусков. Зачем прозябать в темнице, полной гнева и горечи? Это холодное, темное и ужасно одинокое место. Смерть казалась единственным выходом. Я так думал, пока мне не показали свет. Мне часто снился сон. Я видел мать и брата. Они стояли рядом со мной, я даже чувствовал их дыхание. И вдруг – поворачивались и молча уходили, взявшись за руки. Я пытался бежать следом, но не мог шевельнуться. Хотел крикнуть, чтобы подождали меня, но не мог произнести ни звука. Они шли по дороге, все удаляясь. Потом я замечал, что весь изранен и, наверное, скоро умру. Становилось страшно. И в этом месте ко мне всегда подходил солдат и бил прикладом винтовки по лицу. Я просыпался и снова задавал себе одни и те же вопросы. Чем я заслужил такой ад? Почему оказался отверженным?

Тхар Тхар перевернулся на спину. Заложив руки за голову, он смотрел вверх. Я глядела на него, осторожно водя пальцем по его губам.

– И время не приглушило остроту страданий?

– Их приглушило не время.

– Тогда что? – (Тхар Тхар молчал.) – Но теперь ты не пленник лагеря?

– Нет. Разве я похож на пленника?

– Ни капельки. Как ты освободился?

– Сдался любви.

– Просто взял и сдался? – недоверчиво спросила я.

– Нет, не просто.

– Решение целиком зависело от тебя?

– Вовсе нет, – задумчиво ответил Тхар Тхар. Он повернулся ко мне. Впервые за эти дни у него сверкали глаза. Я обвила ногу вокруг его бедер и прижала его к себе. – Ты права, все зависело от меня. Скажем так: ко мне пришла любовь. Я не заметил, как это случилось. Она стояла у двери, прося разрешения войти. Она проделала долгий путь, и я не посмел ей отказать. Знал: если не впущу, вторично уже не придет.

– А как любовь связана с пленением в лагере?

– Чтобы простить, мы должны любить и быть любимы. Освободятся только те, кто прощает. Каждый, кто достигает прощения, вырывается из плена.

Глава 7

Он коснулся моих самых чувствительных мест. Проник в меня, и не только телесно.

Часть его останется во мне.

Проснувшись утром, я увидела рядом с собой чашку теплого чая и большой букет красных гибискусов с веткой жасмина, распространявшей удивительный аромат. Спальный мешок У Ба был пуст. Кажется, я заспалась.

Подстилки детей тоже свернуты, все уже работали в поле. На крыльце, попивая чай, сидели Тхар Тхар и У Ба. У меня снова заколотилось сердце.

Тхар Тхар приветствовал меня робким, нежным взглядом. Он сразу же поднялся. Некоторое время мы стояли молча, смущаясь, как два подростка.

– Спасибо за цветы, – прошептала я. – Ты очень заботлив.

Его лицо расплылось в улыбке. Как я завидовала его глазам.

– Доброе утро, Джулия, – поздоровался брат. – Ты хорошо провела ночь?

Последняя фраза прозвучала двусмысленно. Я пыталась по лицу У Ба понять, что ему известно. Но нет, он ничего не знал, просто интересовался, хорошо ли я спала.

– Великолепно, – сказала я, украдкой улыбнувшись Тхару Тхару. – На редкость замечательно.

Тхар Тхар переминался с ноги на ногу.

– А почему Моэ Моэ меня не разбудила?

– Мы попросили тебя не тревожить, – ответил У Ба. – Иногда человеку нужно подольше поспать.

– Я схожу за чашкой и принесу поесть, – сказал Тхар Тхар, ретируясь внутрь.

Я села рядом с У Ба. Он смотрел на меня по-особому пристально, такой же взгляд был у него в день нашей первой встречи десять лет назад.

– У меня заспанный вид? – попыталась пошутить я.

– Ты выглядишь… – У Ба склонил голову набок, подыскивая нужные слова. – Сегодня ты выглядишь по-другому.

– И как же?

– Очаровательной. Очарованной. Красивее, чем обычно.

– Спасибо за комплимент, дорогой братец, – засмеялась я, положив руку ему на колено.

Хотелось его обнять. Давно мне не было так радостно.

– Я просто хорошо выспалась, эти места благотворно действуют. Вот и все волшебство.

Тхар Тхар принес рис, овощи и пару вареных яиц. Я была настолько взбудоражена, что едва смогла есть. Мы все молчали. Во дворе кудахтали куры, в тени лестницы разлегся пес. Воздух был приятно теплым и пах свежими цветами.

Тхар Тхар теребил рясу, тяжело дышал. Видимо, хочет мне что-то сказать, но не решается. Думаю, он стеснялся У Ба. Словно почувствовав это, брат ушел внутрь.

Я нежно посмотрела на Тхара Тхара:

– Какая у нас сегодня работа? Уборка? Стирка? Кулинария?

– Ты не откажешься со мной прогуляться? К уроку английского мы вернемся.

– С удовольствием. И куда пойдем?

– Хочу кое-что тебе показать.

Мы шли по тропе между буровато-коричневых полей, уже свободных от урожая, мимо пальм, банановых деревьев и порослей бамбука. Спустившись в узкую долину, пересекли ручей, за которым лежал лесистый холм. Над головами синело небо без единого облачка. Мы почти не разговаривали, лишь обменивались взглядами, и с каждым шагом молчание становилось все приятнее.

Я мысленно возвращалась к минувшей ночи. Как относиться к случившемуся, не знала, но то, что происходило между нами, и близко не напоминало мои эфемерные нью-йоркские романы. Кажется, я начинала понимать. Тхар Тхар открыл мне дверь, взял меня за руку и показал тайники, где прячется радость, научил не бояться своих желаний.

Моя близость с ним не нуждалась в словах, – казалось, что я очень давно знаю этого человека. Как и откуда – объяснить не могла. Тхар Тхар был первым мужчиной, в котором я почувствовала родственную душу.

Мне хотелось взять его за руку, хотелось целовать и ласкать, но я не решалась.

Невдалеке от вершины холма стояла ступа. Я давно ее заприметила, глядя с монастырского двора. Тогда мне казалось, что до нее топать и топать. Ступу окружала поляна с несколькими маленькими храмами и алтарями. С нее открывался потрясающий вид на долину. На алтарях и у входа в храмы верующие оставляли приношения: рис, цветы и фрукты. Их стараниями здесь собрались десятки фигурок Будд, расставленных и разложенных повсюду.

Верхушка ступы была позолочена. Негромко позвякивали привязанные к ней колокольчики. Одна ее часть, обращенная к долине, была оштукатурена и покрашена в белый цвет. С других сторон ступа выглядела совсем обветшалой. По каменной кладке змеилась большая трещина, поросшая травой и кустарниками. В некоторых местах они полностью закрывали камень. Только сейчас я заметила опасный крен ступы. При таком угле наклона она давно должна была обрушиться.

Наверное, в этом месте законы гравитации не действовали.

– Ступа того и гляди обвалится, – заметила я, недоверчиво поглядывая на нее.

– Все так думают, – ответил Тхар Тхар. – Легенда говорит, что за сотни лет землетрясения часто разрушали эту ступу, но ее всегда отстраивали заново. В последний раз здесь трясло несколько десятков лет назад. Ступа устояла, однако сильно накренилась. Люди думали: вот-вот упадет, – а она уже который год стоит. Должно быть, ее оберегает некая сила. Потому вокруг и появились алтари. Люди приходят сюда и оставляют приношения, надеясь, что дух этого места убережет и их.

Он достал из мешка термос, налил в крышку горячей воды, после чего снова порылся в мешке и извлек пакет с растворимым кофе и пачку крекеров. Взяв печенье, Тхар Тхар положил его на ближайший алтарь. Дальнейшее было похоже на молитву. Тхар Тхар прижал ладони к груди, закрыл глаза и поклонился.

– О чем ты молишься? – полюбопытствовала я.

– Я не молился. Мы немного поговорили.

– Кто «мы»?

– Дух ступы и я.

– О чем?

– О хрупкости счастья. О том, что его невозможно сохранить. А еще мы говорили о крекерах. Дух любит крекеры.

– Где ты их взял?

– Утром побывал в Хсипо.

Судя по тону, путешествие в Хсипо Тхару Тхару не понравилось.

Мы сели в тени ступы. Мягко шелестела листва, ничто, кроме нее, не нарушало тишину.

– Расскажи о себе, – попросил Тхар Тхар.

– Снова? Неужели тебя интересуют сражения с нарушителями авторских прав?

Он пропустил мимо ушей мою самоиронию.

– Что для тебя по-настоящему важно? – улыбаясь, сказал он.

Я отхлебнула кофе, задумалась. Посмотрела на долину и начала рассказывать о молодой женщине, однажды пустившейся на поиски. О женщине, думавшей, что она сошла с ума, хотя никто в ее семье безумием не страдал. По крайней мере, такой формой безумия.

Я говорила о женщине, забывшей, насколько хрупка и драгоценна любовь, о том, как много доверия и света она требует и как темно становится в мире, когда обман расправляет крылья.

Эта женщина забыла, что любви, помимо доверия и света, нужно много внимания. Только недавно она заново открыла законы любви. Не в одиночку, а с помощью того, кому она очень благодарна.

Тхар Тхар внимательно слушал. Иногда мне хотелось, чтобы он обнял меня или хотя бы взял за руку, но он сидел не двигаясь.

Может, я напрасно все это наговорила? От неопределенности у меня снова забилось сердце.

Я встала, погладила его по голове:

– Тхар Тхар…

От его взгляда меня прошибла дрожь.

– Я…

Тхар Тхар встал, приложил палец к моим губам и потом поцеловал, как ни один мужчина до него. Неужели я должна была тридцать восемь лет ждать поцелуя, от которого земля уходит из-под ног?

– Расскажи мне о настройщике сердца.

– Это было давно, – ответил Тхар Тхар, усаживаясь снова. – Почему ты спрашиваешь?

– Я хочу больше знать о тебе.

– Еще больше? Тебе и так очень многое известно. Больше, чем мне.

– Но я не знаю самого важного: в чем твой секрет? – Я села перед ним на корточки.

– Почему ты думаешь, что у меня есть секрет?

– Отчего твоя душа перестала метаться? – вместо ответа спросила я.

– Она металась. Весьма долго.

– Я знаю. Но сейчас не скажешь, что у тебя мятущаяся душа. Почему ты не хочешь рассказать? Кто научил тебя прощать? Отец Анджело? – (Он молча покачал головой.) – Ко Бо Бо?

Тхар Тхар опустил глаза и едва заметно кивнул.

Может, они с Ко Бо Бо были любовниками? Маунг Тун говорил о какой-то тайне между ними. Если так, это неожиданный поворот сюжета. Меня кольнула ревность. Глупая ревность к давним событиям.

– Что Маунг Тун рассказывал о нем? – спросил Тхар Тхар.

– Мало. Говорил, что Ко Бо Бо был самым младшим носильщиком. Невысокого роста, щуплый, но очень смелый. Еще сказал, что вы с Ко Бо Бо были закадычными друзьями.

Последнюю фразу я произнесла с нарочитой непринужденностью.

– И это все? – удивился Тхар Тхар, сглатывая.

– В общем-то, да.

– А что именно он рассказывал о нас?

– Считал, что Ко Бо Бо был тебе вроде младшего брата.

– И все?

– Да.

Тхар Тхар кивнул, будто иного и не ждал.

– У Ко Бо Бо был секрет. – (Я прикусила язык, ожидая продолжения.) – Когда они приехали, я был в лагере. Мы как раз вынесли из «дома смерти» три трупа, быстро закопали и возвращались к себе. Тогда я впервые увидел Ко Бо Бо. Все новенькие вылезли из грузовика и стояли, беспокойно озираясь по сторонам, только Ко Бо Бо сидел, забившись в дальний угол кузова, и не хотел спускаться. Кто-то из солдат вскочил в кузов и пинком заставил его встать. Ко Бо Бо медленно слез на землю, сжимая в руках тощий узелок с вещами. Я сразу заметил, как он непохож на остальных. Он иначе двигался, иначе смотрел на солдат. В его взгляде жил страх, знакомый всем нам, но было там и что-то еще. Я решил, что это гордость, мальчишеское упрямство и только потом, много позже, узнал правду. Первые несколько дней Ко Бо Бо сидел, забившись в угол хижины. Есть он отказывался, на вопросы не отвечал. Наши ребята поочередно подсаживались к нему, пытаясь разговорить, но он держал рот на замке. Я боялся, что парнишка решил уморить себя голодом. Как-то вечером, когда Ко Бо Бо уснул, я взял его на руки и уложил рядом с собой, он был совсем легким. Вдруг он проснулся, крепко схватил меня за руку и не отпускал. Потом шепотом задал странный вопрос: «Сколько времени нужно человеку, чтобы умереть? Секунда? Час? День? Или вся жизнь?» Я не понял его, мы разговорились и беседовали долго. Мне понравилась его речь, особенно когда он переходил на шепот. Его голос звучал мягко и мелодично, будто он не говорил, а пел. Ко Бо Бо не был грубым и язвительным, как большинство из нас, и я с ним быстро сдружился. Поначалу думал, что должен его оберегать. Маунг Тун правильно тебе его описал: маленький и щуплый, но он проявил себя в первом же походе, а там мы насмотрелись всякого. Ко Бо Бо спас младенца. Маунг Тун рассказывал об этом?

– Да.

– Тогда я понял, что Ко Бо Бо не нуждается в моем покровительстве. Во всяком случае, не больше, чем остальные. Мы всегда от кого-нибудь защищались. От солдат, от повстанцев. От самих себя. Но с Ко Бо Бо все было по-другому. Он мог уберечь себя и других. Пока не встретил его, я не знал, что такое родственная душа. Спустя время я часто думал, почему так случилось. Мне всегда было хорошо рядом с Ко Бо Бо. Конечно, слово «хорошо» звучит странно, если учесть, в каких условиях мы жили, но это так. Ему не требовались слова, чтобы меня успокоить. Он дарил мне беспричинную радость, ту, что прекраснее всего и которой труднее всего поделиться. Ко Бо Бо давал мне мужество жить. Достаточно было короткого взгляда, мимолетной улыбки, и я знал, что я не один. Все это было очень просто и очень сложно… Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

– Да, – снова ответила я, хотя и сомневалась.

Главное, чтобы он не прервал рассказ.

– Это был величайший дар – не чувствовать себя одиноким в месте, где каждый только и думал о собственной шкуре. Людей там доводили до такого состояния, что предложи им забить товарища насмерть, чтобы самим прожить на день дольше… всего на один день… и они бы согласились. Одиночество – самое суровое наказание. Человек к нему не приспособлен. Я видел много смертей. Наблюдал, как умирали носильщики и солдаты, и, если оставались силы прошептать несколько слов, они всегда кого-то звали. Не врагов, а тех, кто их любил. Матерей. Отцов. Жен. Детей. Никто не хотел умирать всеми покинутым. Ко Бо Бо не только спас меня от одиночества, но и научил чему-то более важному. – Тхар Тхар умолк. Я смотрела на него и ждала. – Благодаря ему я узнал, что значит любить.

– Так вы… – У меня не хватило духу закончить.

– И это тоже. – Тхар Тхар медленно и глубоко вдохнул. – Но я имею в виду совсем не то. Ко Бо Бо уже любил. Брата. Своего брата.

Я потеряла нить повествования.

– Так он попал в лагерь с братом?

– Я говорю про ее брата.

– Про какого ее брата? Тхар Тхар, до этого момента я тебя отлично понимала, а теперь перестала. Помоги мне.

– Не было никакого Ко Бо Бо. Это придуманное имя, под которым скрывалась Мо Мо. Девушка.

У меня перехватило дыхание.

– Как ты… это узнал? То есть…

Я сама не понимала, чтó хотела сказать. Что девушка делала в том жутком лагере? Как туда попала? Почему Маунг Тун мне не рассказал?

Тхар Тхар молчал. Его взгляд остановился на ступе. По щекам текли слезы, но лицо оставалось бесстрастным.

– Я давно подозревал, что Ко Бо Бо что-то от меня скрывает, – шепотом продолжал Тхар Тхар. – Однажды мы стирали белье на реке, он поскользнулся и упал в воду. Плавал Ко Бо Бо плохо, я прыгнул за ним и вытащил на берег. Оба мокрые, мы несколько секунд стояли и молча смотрели друг на друга. Рубашка и лоунджи плотно прилипли к его телу… ее телу. Сквозь тонкую ткань все просвечивало… Она с таким же успехом могла стоять совершенно голой…

Мы молча сели рядом. Я пыталась упорядочить мысли. Тхар Тхар продолжал рассматривать выщербленные камни ступы.

– Я не подозревала, что военные и женщин брали в носильщики.

– Не брали.

– Тогда как же Ко Бо Бо…

– Мо Мо! – резко поправил Тхар Тхар.

– Как Мо Мо оказалась в лагере?

– Она переоделась парнем.

Я потянулась к его руке:

– Кто заставил ее это сделать?

– Никто.

– Она добровольно поехала в лагерь?

– Да.

Чем больше Тхар Тхар говорил, тем меньше я понимала что-либо. Из рассказа Кхин Кхин я помнила, какой ужас наводили на жителей деревни военные. Боялись даже те, у кого не было сыновей. Зачем же деревенской девчонке по собственному желанию лезть в пекло? Я не могла придумать ни одной мало-мальски убедительной причины.

– Тхар Тхар, – позвала я. Он не шелохнулся. – Зачем она это сделала? – (Ответа не было.) – Зачем переоделась парнем?

Тхар Тхар повернулся ко мне и посмотрел в глаза:

– Потому что любила. И понимала, чтó значит любить.

– Но кого она так сильно полюбила? Ради кого пошла на невероятную жертву?

– Ради брата.

– Брата? – недоверчиво переспросила я.

Я могла бы поверить (и то с громадной натяжкой), что девушка уберегла от смерти любимого. Но чтобы брата?

– У нее был близнец. Он родился на десять минут позже, они не разлучались с рождения. Мать рассказывала, что в раннем детстве стоило одного куда-то унести, другой начинал орать и не успокаивался, пока их снова не укладывали рядом. Стоило одному простудиться, вскоре и у другого появлялся жар. У обоих в один день прорезался зуб. Второй – тоже. Мо Мо первой начала ходить. Брат хватал ее за руку и пытался ей подражать, пока оба не падали. Став старше, они по-прежнему держались вместе. Иногда родителям казалось, что у близнецов одна душа, вселившаяся в два тела. Они жили в своем мире и не нуждались в обществе сверстников. Поранившись или ударившись, никогда не бежали к родителям за помощью и утешением. Справлялись сами. Таких близнецов в их деревне еще не знали. Их так и звали – Неразлучники. Соседские дети дразнили их «прилипалами». Когда в деревню приехали солдаты, родители и брат Мо Мо работали на дальнем поле и домой должны были вернуться затемно. Мо Мо слышала с улицы голоса солдат и сжималась от ужаса. Как и все в деревне, она знала, что парней забирают на верную смерть. Она сразу подумала о брате, и у нее замерло сердце. Так она мне рассказывала. На стене висела его лоунджи, которая и подсказала выход. Мо Мо быстро надела одежду брата и выдала себя за него. После этого ей стало очень спокойно. Никто из солдат не заметил переодетую девушку. Вот так Мо Мо попала в лагерь… Теперь понимаешь?

– Нет, – тихо призналась я.

Любила ли я кого-нибудь настолько сильно, чтобы обречь себя на мучения и пожертвовать жизнью?

– Вот и я не мог понять. Вначале. Но что я знал о любви? Ровным счетом ничего. Мо Мо показала мне: человеку все по плечу. Часто людьми движет зло, заставляя их совершать немыслимые поступки. Но каждое самопожертвование – это маленькая победа над злом, если ты понимаешь, о чем я говорю. Для меня это была кружка воды, отданная тому, кто умирал от жажды. Маунг Тун говорил, в каких условиях мы жили?

– Да.

– Это было ужасно. Люди сходили с ума от страха. Некоторые носильщики рвали на себе волосы, без конца плакали, а потом бились головой о сваи хижин. Кончалось тем, что подходили солдаты и стреляли в них. Это у них называлось «укол милосердия». Он тебе и об этом рассказывал?

– Нет.

– Мо Мо учила нас своим примером. Учила принимать пинки и побои, но при этом не терять человеческого достоинства. С такой силой солдатам было не справиться. Когда она голодала, потому что нам в очередной раз не дали риса, она делала это ради брата. Когда солдаты измывались над ней и заставляли стоять на одной ноге под палящим солнцем, она страдала ради брата. И ради нас. – Тхар Тхар ненадолго замолчал. – Я не знаю людей более смелых, чем она. Ее жертвы давали мне мужество жить. С их помощью она постепенно настраивала мое сердце. Я об этом и не подозревал. А она настраивала. День за днем. В какой-то момент из моей души исчезла горечь. Гнев, презрение, озлобленность, ненависть пересохли, как ручей, лишившийся источника.

Тхар Тхар осторожно притянул меня к себе. На лбу и бритой голове блестели капельки пота. Только сейчас я заметила, что он весь дрожит. Я крепко обняла его. Так мы и сидели, обнявшись, словно искали защиту от окружающего мира.

Солнце клонилось к закату. Тхар Тхар встал, откинул волосы с моего лица и поцеловал. В лоб, в глаза, в губы. Потом поднял меня на руки, обвил мои ноги вокруг своих бедер и понес за ступу.

И вновь я чувствовала его каждой клеточкой своего тела.

Слышала его ритмичное дыхание. Тонула в его запахе, наполнявшем меня странным ликованием.

Мы лежали среди цветов и фруктов, молчаливо рассказывавших свои истории. За ступой, не желавшей подчиняться законам гравитации. Рядом с храмами и алтарями, где обитала надежда.

Мы лежали так безмятежно, будто существовало нечто, способное защитить нас и наше счастье. Духи, звезды или что-то еще.

Глава 8

На следующее утро меня снова разбудила Моэ Моэ. На миг мне показалось, что я по-прежнему лежу в объятиях Тхара Тхара, чувствуя на животе теплую руку.

Моэ Моэ опустилась передо мной на колени. По лицу девочки я сразу поняла: что-то случилось. Она улыбалась, но во взгляде не было прежней жизнерадостности. Моэ Моэ поставила на пол кружку с чаем. Когда наши глаза встретились, она опустила голову. Поверх чашки лежал многократно сложенный листок бумаги.

– Для тебя, – сказала Моэ Моэ.

– Письмо? Для меня? Ты уверена?

Ни мой английский, ни моя улыбка не вызвали у нее отклика. Моэ Моэ лишь кивнула, встала и быстро вышла. С чего такая спешка? Может, она видела, как мы с Тхаром Тхаром ночью выходили из монастыря? Видела, что в сарае я нашла свое счастье?

Снова забилось сердце. Я развернула лист. Оттуда выпали засушенные цветки жасмина.

Моя дорогая Джулия!

Никогда еще мне не было так тяжело, как сейчас. Никогда еще я не выводил строчки дрожащей рукой. И никогда слова, ложащиеся на бумагу, не вызывали у меня столько душевной боли.

Начало письма не предвещало ничего хорошего.

Твои часы показывают половину четвертого. Все спят. Даже твой брат мягко и ровно посапывает. Кстати, он перестал кашлять во сне!

Но нет покоя в моем сердце. Оно напряженно бьется. Я дрожу всем телом. Какой уж тут сон!

Я сел возле тебя, зажег свечу. Ты лежишь рядом, и мне не отвести от тебя глаз. Я по-прежнему ощущаю прикосновение твоего тела, твоих рук и губ. Что ты со мной сделала? В какое место меня унесла? Я не ожидал найти в себе этот уголок. Я бы с радостью остался в нем навсегда, хотя едва ли там можно задержаться дольше нескольких драгоценных секунд. Я не знал, что ты обладаешь такой властью надо мной. Не подозревал о существовании места, где страх уже не имеет силы.

Места, где мы удивительно свободны.

Как же удивительно ты красива! Твой брат прав, когда говорит об этом. Сон ничуть не уменьшает твоей красоты. Ты даже не представляешь, чего мне стоит не лечь рядом с тобою. Мне так этого хочется. Хочется кожей ощущать твое дыхание, целовать и ласкать тебя.

Мое желание так велико, что мне физически больно сидеть рядом и не дотрагиваться до тебя. Но если я не сделаю над собой усилия, то вообще не смогу расстаться с тобой. Потому я и решил уйти.

Когда ты увидишь это письмо, я буду в пути. Я вышел из монастыря, едва начало светать.

Пожалуйста, прости меня.

Дни, проведенные с тобой, принесли в мою жизнь великую радость. Ее не передашь словами. Я и не надеялся, что когда-нибудь судьба снова подарит мне такое. Я тем более благодарен тебе за это, поскольку знаю, как хрупко и мимолетно счастье. Оно – торопливый гость, а не друг, который остается надолго. Слова о постоянном счастье или постоянной радости – не более чем фантазия. Такого нет нигде.

Я вынужден уйти, иначе с каждым днем, проведенным вместе, мое сердце будет все сильнее выпадать из привычного ритма. А я не буду знать, как его настроить снова после того, как ты вернешься в свой мир.

Будь я другим человеком, возможно, сумел бы пережить эту душевную бурю. Но я слишком долго жил с расстроенным сердцем и не хочу, чтобы это повторилось. Наверное, я бы не выдержал и дня.

Ни одного.

В том, кого однажды отвергли, навечно сохраняется ощущение ненужности.

Тот, кого не любили, всегда будет испытывать неутолимую тоску по любви.

А тот, кто был любим, но по какой-то причине лишился любви, сохраняет ее в душе вместе со страхом потерять снова.

Часть всего этого я несу в себе.

Любовь и страх – сливаясь, они превращаются в яд, что действует на мое тело и проникает в потаенные уголки души. Он управляет моими чувствами, не убивает их, а парализует.

Он не убивает, но делает меня недоверчивым. Пробуждает ревность и негодование.

Сколько потерь способен выдержать человек?

Сколько боли?

Сколько одиночества?

Ты пришла в наш монастырь не одна. С тобою были брат и маленький мальчик, ты пыталась его спрятать, но я сразу же его увидел и узнал.

Ребенок, который не появился бы на свет, сложись обстоятельства так, как желала его мать.

Душа ребенка знает всё.

Этот мальчишка был невероятно одинок. Его руки перепачкались кровью кур, которых он называл друзьями. Прошло много лет, прежде чем он смог смотреть на них без содрогания. На свои руки!

Душа ребенка ничего не забывает.

Но она растет и учится недоверию, ненависти, самозащите. Или же наоборот, постигает искусство любить и прощать. Ты привела с собой ребенка, которого я никак не ожидал увидеть снова.

Когда ты уедешь, он останется со мной. Я буду заботиться о нем. Утешать, если ему станет грустно. Защищать, если – страшно. Я всегда буду рядом, чтобы он не чувствовал себя одиноким.

Ты рассказывала, что мой отец мечтал о жизни без привязанностей. Ему не удалось так жить. Мне – тоже. В этом смысле я – никудышный буддист. Значит, так тому и быть.

Наверное, для меня настал момент, когда я вынужден признаться себе, что не настолько свободен, как думал.

Прости мне эту ошибку. Прости мне это письмо, если оно причиняет тебе боль. Меньше всего я хотел бы сделать тебе больно. Однако я должен уйти. Иного выхода не вижу.

Спасибо тебе за все.

Обязательно береги себя.

Тхар Тхар

Письмо стало для меня громом среди ясного неба. Кусая губы, я перечитала его и отбросила. Первой мыслью было: «Какой же он трус! Жалкий трус!» Как мог уйти и оставить меня с этим письмом? Почему не дал шанса ответить? Почему даже не подумал, каково мне будет? Неужели не нашлось иного решения, кроме побега? Горечь мешала мне связно думать. Что он имел в виду, написав, что по-прежнему не свободен? Кто его удерживает в плену? Любовь к Ко Бо Бо? Почему сразу не сказал мне об этом? Может, ему просто хотелось секса, а все остальное – не более чем антураж?

«Прости мне эту ошибку. Прости мне это письмо, если оно причиняет тебе боль». А чего он ждал? Что я посмеюсь? Я была готова кричать от злости. Где он? Знает ли Моэ Моэ, где он прячется? Согласится ли рассказать? Смогу ли я снова найти Тхара Тхара? И хочу ли этого?

У Ба проснулся и теперь сидел на постели. Он взял кружку, отхлебнул воды и взглянул на меня.

Я чувствовала, что вот-вот разревусь.

– Ты знал о том, что он затевает? – спросила я, ошеломленная собственной резкостью.

У Ба медленно покачал головой, внимательно и недоуменно глядя на меня.

– Ты догадывался? Скажи честно.

– Нет. Тхар Тхар мне ничего не говорил. А что с ним случилось?

Я беспомощно пожала плечами и бросила брату письмо.

У Ба внимательно читал, покачивая головой, словно не верил написанному. Закончив, аккуратно сложил лист и вернул мне.

– Мы уезжаем, – заявила я.

– Когда?

– Сегодня. Сейчас.

– А разве ты не хочешь…

– Нет. Ты же сам говорил: чем дольше мы здесь останемся, тем тяжелее будет уезжать. – (Брат кивнул.) – Вот и не будем затягивать сборы.

Я встала, надела джинсы и куртку и спешно побросала в рюкзак вещи. Своим письмом Тхар Тхар четко давал понять: он не хочет меня видеть. Ему тяжело находиться рядом со мной, и в монастырь он вернется только после нашего отъезда. Чем раньше мы уедем, тем лучше. Я быстро сложила одеяла, подстилки и спальные мешки. Когда У Ба предложил помощь, сказала, что справлюсь сама.

Моэ Моэ сидела на корточках перед очагом, палкой вороша угли. Меня она встретила испуганным взглядом:

– Ты… уходишь?

– Да. Мы уезжаем.

– Уезжаем, – повторила она.

Она не понимала этого слова.

– Да. Мы уходим, – суровым тоном сказала я.

В глазах девочки было столько печали, что я опешила.

– Мне очень жаль, – уже спокойнее пояснила я. – Я… Мы…

Как объяснить этой девчонке, едва понимавшей английский, то, что почти не выражалось словами?

– Я должна уйти! – сказала я, тщательно выговаривая каждое слово. – Понимаешь?

Моэ Моэ едва заметно кивнула:

– Почему?

На кухню вошел У Ба. Я попросила его объяснить Моэ Моэ, что мой отпуск закончился и мне пора возвращаться на работу. Мне очень здесь понравилось и будет недоставать ее вкусного утреннего чая. Не желая отнимать у нее надежду, я добавила, что обязательно вернусь. У Ба переводил, а Моэ Моэ смотрела то на него, то на меня. Потом, не дослушав, о чем-то спросила. У Ба ответил. Моэ Моэ повторила свои слова, теперь уже громче и с напором.

– Моэ Моэ хочет знать, когда ты вернешься, – сказал брат.

– Когда? – невесело рассмеялась я. – Ну… скоро. Очень скоро.

У Ба перевел. По глазам девочки я поняла: ответ ее не убедил.

– Оставайся, – вдруг сказала она по-взрослому серьезно.

Ее «оставайся» прозвучало почти как приказ. Откуда она узнала это слово? Не от меня.

– Это невозможно. Я бы с радостью, но… работа… офис… ждет… – Я не договорила, было стыдно обманывать Моэ Моэ.

Мы молча стояли и смотрели друг на друга. Потом Моэ Моэ что-то прошептала. У Ба не сразу перевел мне ее слова.

– Она спрашивает, не хочешь ли ты оставить записку для Тхара Тхара.

Наши глаза встретились. Я поняла: Моэ Моэ знает больше, чем я предполагала.

Я сглотнула, выждала несколько секунд и сказала:

– Нет.

– Нет? – недоверчиво переспросила Моэ Моэ. – Нет?

Она мне не верила. Эта однорукая девочка понимала больше моего.

– Нет, – еле слышно ответила я.

– Да, – прошептала Моэ Моэ. – Пожалуйста.

Я опустила взгляд:

– Передай, что я думаю о нем и буду по нему скучать.

У Ба перевел.

Я надела рюкзак. Моэ Моэ пошла с нами к двери. Мы попрощались безмолвно, посмотрев друг другу в глаза, потом я и У Ба спустились во двор, там лихорадочно бегали куры. Что их всполошило? Я оглянулась. Моэ Моэ стояла на крыльце и махала нам рукой. Я ответила тем же, затем направилась к дороге. Через несколько шагов снова обернулась. Моэ Моэ все так же махала нам. Она махала до тех пор, пока мы не свернули на дорогу и крыльцо монастыря не скрылось за кустами.

Глава 9

Есть воспоминания, от которых не сбежать. Куда бы мы ни отправились, понесем их с собой, и расстояние не поможет. Они преследуют нас, сопровождают в разные моменты жизни. Мы чувствуем их запах, слышим их звуки. Наслаждаемся ими либо страшимся их. Память не спрашивает о дне недели и времени суток.

Мои воспоминания о монастыре были невыносимо яркими и наполняли меня жгучей тоской по тем местам. Утром я тосковала по улыбке Моэ Моэ и ее безграничной радости. Мне недоставало глаз Ко Лвина, гордо вспыхивавших всякий раз, когда он узнавал смысл нового английского слова. Я вспоминала, с каким терпением дети по очереди кормили Тоэ Тоэ, дрожащие руки которой не доносили ложку до рта.

И конечно же, я без конца думала о Мо Мо, смахивая наворачивающиеся слезы. Ревность сменилась благодарностью и восхищением. Эта девушка спасла не только брата, но и Тхара Тхара. Если бы не она, рано или поздно он бы встретился со смертью, наступил бы на мину, погиб от пули повстанца или солдата.

Мо Мо успокоила мятущуюся душу, сделав ее душой, способной любить. Я вспоминала рассказ Маунга Туна и представляла Тхара Тхара, вышедшего из пенящейся реки с безжизненным телом Мо Мо на руках. Я так и не узнала, чтó ее убило: утонула ли она или была смертельно ранена и умерла у Тхара Тхара на руках. Я не знала, где он ее похоронил. И где же эта хрупкая девушка научилась такому мужеству? Откуда черпала силу? Возможно, она и сама не подозревала, что каждый день неутомимо настраивала сердце Тхара Тхара.

Да, оставались вопросы. Много вопросов, которые я не решилась задать Тхару Тхару.

Мысленно я по-прежнему была с ним. До сих пор не понимала, что происходило между нами. До него ни один мужчина не мог так взволновать меня. Мы провели вместе десять дней и две ночи. Точнее, короткие часы, вместившие бездну состояний.

Пожалуй, так разлука действовала на меня только в детстве. Расставание с Тхаром Тхаром я ощущала физически. Я потеряла аппетит и почти не ела. Спала отвратительно и просыпалась с больной спиной. Постоянная тяжесть в груди мешала дышать. Изможденная, я часами сидела в кресле, наблюдала, как У Ба реставрирует книги, и снова и снова возвращалась к письму Тхара Тхара.

«Никогда еще мне не было так тяжело, как сейчас… И никогда слова, ложащиеся на бумагу, не вызывали у меня столько душевной боли».

Каждое новое прочтение уносили гнев и досаду на Тхара Тхара. Спустя несколько дней я стала лучше понимать, почему он покинул монастырь.

«Не подозревал о существовании места, где страх уже не имеет силы.

Места, где мы удивительно свободны».

Читая эти строчки, я мысленно повторяла: «Тхар Тхар, я тоже не знала, что такое место существует».

Написать ему? Несколько раз я порывалась это сделать и каждый раз отказывалась от своей затеи. О чем я скажу? О том, что меня снедает тоска? Что готова бросить Нью-Йорк и перебраться в Хсипо?

Меня трогала забота брата. У Ба не сомневался, что я страдаю от любви. По его мнению, все мы носим этот вирус, хотя в моем случае «заболевание» оказалось на редкость тяжелым. Против вируса любви все лекарства бессильны. Тело и душа либо исцеляются сами, либо… не исцеляются.

Перемена места может ослабить болезнь, но ненадолго. Видя, что дома я чахну, У Ба вытаскивал меня на прогулки. Мы навещали горные деревушки, съездили на озеро Инле, славящееся плавучими садами. Помимо садов, туристов манили местные рынки и монастырь, где жили прыгающие кошки. Мы подолгу сидели в чайном заведении. Все это шло фоном. Мысли о Тхаре Тхаре и монастыре не исчезали, как бы я ни старалась отвлечься.

В один день У Ба снова повел меня куда-то. Мы прошли весь город и поднялись на холм. Мощеная дорога сменилась песчаной, а та – малозаметной тропкой. Вскоре я поняла, куда мы идем. Среди кустов и пожухлой травы я увидела первые могилы – пыльные серые бетонные плиты без надписей и украшений. Без цветов. Запустение кладбища было под стать моему состоянию.

Почти пятнадцать лет назад, в безветренный день, здесь сожгли тела Ми Ми и Тина Вина. Брат рассказывал о двух столбах дыма, которые тянулись к небу и вдруг слились воедино.

Не все истины поддаются объяснению. И не всё, что можно объяснить, является истинным.

Зачем он притащил меня на кладбище?

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я.

Мой вопрос прозвучал резко, даже сердито.

– Ничего, – ответил У Ба. – Просто привел тебя на место, где наш отец… – Он замолчал, но через несколько секунд заговорил снова: – Я подумал, тебе захочется снова здесь побывать и это может… помочь.

Я кивнула:

– У Ба, прости меня за резкость. Я все время на грани срыва… Сама не понимаю, что со мной.

Он сел на землю, протянул мне руку. Я тоже села. Долгое время мы молчали. Мой взгляд бесцельно блуждал по окрестным холмам с прямоугольниками рисовых полей, перелесками, бамбуковыми рощами и белыми пагодами.

– Подскажи, что мне делать.

– Кто я такой, чтобы давать тебе советы?

– Мой брат, у которого я сама прошу помощи.

У Ба внимательно посмотрел на меня, задумался. Вероятно, спрашивал свое сердце, – это читалось по его лицу. Потом он замер и опустил голову:

– Должно быть, пришло время… вернуться.

– Куда?!

– В твой мир.

– А разве это не мой мир? – Я не скрывала раздражения.

Больше всего меня задела отстраненность в его голосе.

– Твой, – согласился У Ба.

– Ты никак пытаешься спровадить меня в Америку? – попыталась пошутить я.

У Ба глубоко вздохнул:

– Джулия, по мне, так оставайся в Кало навсегда. Я лишь боюсь… здесь ты не найдешь того, что ищешь.

– А чего я ищу?

– Ясности.

– Относительно чего?

– Себя.

– И ты думаешь, в Нью-Йорке я ее найду?

– Не знаю. Но скорее там, чем здесь.

– Почему ты так думаешь?

– Иногда нам приходится искать вдали то, что лежит рядом. – (Я не понимала, куда он клонит.) – Иногда необходимо сделать нечто не ради результатов, а чтобы понять: хотим мы совсем другого.

– А потом оказывается слишком поздно…

– Иногда…

Я втянула в себя воздух, выдохнула и растянулась на траве рядом с братом.

– Что сказал бы по этому поводу Будда?

У Ба засмеялся:

– Что истина – у нас в душе. Там и найдешь ответ.

– А вдруг не найду?

– Это скажет о том, что плохо искала.

Я подняла голову к небу. Мимо проплывали клочья облаков, – может, их очертания подадут мне знак? Увы, я не владела даром Ну Ну гадать по облакам, и они по-прежнему оставались для меня бесформенными белыми пятнами, иногда закрывавшими солнце.

– Тхар Тхар мне написал: «В том, кого однажды отвергли, навечно сохраняется ощущение ненужности». И еще: «Тот, кого не любили, всегда будет испытывать неутолимую тоску по любви». Как думаешь, он прав?

– Да.

– Но тогда получается, все мы – пленники?

У Ба задумался над ответом:

– Не совсем так. Что бы мы ни носили внутри, каждый человек отвечает за себя, свои поступки и свою судьбу. Нет такого плена, из которого нельзя вырваться.

– Я не согласна. Некоторые тени слишком длинны.

– И это не позволяет нам выйти на свет?

– Да.

Брат покачал головой.

– Нам незачем всегда и во всем соглашаться, – с улыбкой ответил он и тоже лег.

Мне вспомнился вопрос, который Ну Ну задавала мужу: «Можем ли мы сбросить часть прежней души и заменить ее тем, что в нас выросло? Или, – я чуть ли не слышала ее голос, – нам до смерти суждено оставаться такими, какими родились?»

А если мы пытаемся сбросить старую душу, когда нам еще нечем ее заменить?

Такие вопросы нужно обсуждать не с У Ба, а с Эми. Мы бы расселись на ее диване, пили бы вино, закусывая сыром, и детально анализировали случившееся, взвешивая все за и против. Не упустили бы ни одной мелочи, проговорив до глубокой ночи.

Но Эми далеко, и мне самой приходилось искать ответы. Есть ли смысл оставаться в Бирме? Чем я здесь займусь? Открою юридическую контору в Рангуне? Стану хозяйкой чайного домика в Кало? Поселюсь в старом монастыре близ Хсипо? Что получу и что потеряю? Мне вдруг подумалось, что с помощью Эми я быстро бы увидела всю абсурдность затеи. И в то же время было трудно представить, что я возвращаюсь в Америку и как ни в чем не бывало открываю дверь комнаты заседаний, готовая сражаться за чьи-то авторские права.

Однажды я уже сделала такую ошибку.

Я быстро прикинула сумму моей доли от продажи родительского дома. При экономном расходовании денег хватило бы на много лет, а в Бирме, скорее всего, до конца моих дней. Что мне делать в Нью-Йорке? Была ли хоть какая-то альтернатива моей прежней рутинной жизни? Над этим вопросом я никогда всерьез не задумывалась.

У Ба лежал с закрытыми глазами, мне даже показалось, что он дремлет. Я бросилась в Кало, мучимая чужим голосом внутри себя. Я должна была разгадать загадку этого голоса. Разгадала. Голос Ну Ну смолк, но вместо него я слышала другой, очень знакомый – мой собственный, без конца нашептывающий противоречивые советы.

Собирай вещи и уезжай!

Оставайся!

Доверяй своей интуиции.

Что тебе здесь делать?

А в Нью-Йорке – что?

Это не сработает.

Не бойся.

Слушай меня!

Нет, не ее. Слушай меня!

Мысли неслись по кругу, я чувствовала себя беспомощной. Может, У Ба прав? И мне действительно надо попытаться сделать шаг и понять, что хотела я совсем другого?

Только бы не стало слишком поздно.

Глава 10

Брат настоял, что проводит меня до аэропорта. Его друг сумел достать машину и повез нас в Хехо.

Всю дорогу У Ба держал меня за руку. Мы почти не разговаривали, нам хватало взглядов. Я знала, как остро мне будет не хватать в Нью-Йорке этого дружественного молчания и бессловесного понимания.

В одном месте на дорогу вывернул армейский грузовик и почему-то остановился. Дорога была узкой и не позволяла его объехать. В кузове сидели молодые вооруженные солдаты с пустыми лицами и свирепо поглядывали на нас. К нашей машине приближалась пара сверкающих черных сапог. В зеркале заднего обзора я видела лицо друга У Ба, его глаза становились все шире. Я не знала, что страх имеет запах. Зловонное, отвратительное амбре свежей блевотины. Даже мой брат беспокойно заерзал на сиденье.

Его друг медленно опустил стекло окошка. Я увидела красные от бетельного сока зубы и любопытные глаза, пялящиеся на нас.

Я подумала о Ко Бо Бо. Точнее, о Мо Мо. Чем дольше размышляла о ней, тем спокойнее становилась. Есть сила, что сопротивляется черным сапогам и не боится красных зубов. Есть сила, превосходящая страх, противостоящая злу. Тхар Тхар был прав: в каждом из нас есть частица этой силы.

Офицер и водитель перебросились несколькими фразами. Посмеялись. Я не знала, чтó в данном случае означал их смех. А потом грузовик дал задний ход и пропустил нашу машину.

Подъехав к Хехо, мы еще издали, с вершины холма, увидели аэропорт. На сердце у меня стало тяжело, и я крепко стиснула руку брата.

Я не хотела улетать.

Машина свернула на длинный бульвар, окаймленный дубами, соснами, эвкалиптами и акациями. В конце его виднелось здание терминала с невысокой башенкой авиадиспетчеров. Ехали медленно, мои нервы были натянуты до предела. Меня мутило. В теплый, даже жаркий день меня бил озноб.

Мы остановились на пыльной площадке. Туда же подъехал автобус с туристами. Никто из нас не произнес ни слова.

Первым вылез У Ба, взял мой рюкзак, прошел к терминалу и замер у зарешеченного входа. Там маячил полицейский, который довольно грубо потребовал остановиться. Я молча смотрела, понимая, что мое вмешательство ничего не даст.

– Дальше мне нельзя, – сказал У Ба.

– Почему?

По его взгляду я поняла, что задала глупый вопрос.

Мы стояли и глядели друг на друга. Я не знала, о чем говорить. У Ба взял меня за руки и долго смотрел в глаза.

– До скорой встречи, – сказал он.

– До скорой, – ответила я. – Огромное тебе спасибо за…

У Ба приложил палец ко рту, и я замолчала. Потом он поцеловал палец и коснулся моих губ. Завершив ритуал прощания, брат повернулся и зашагал к машине.

Мне хотелось крикнуть: «Постой! Не уходи. Останься со мной». Я почувствовала себя маленькой Джулией, которую бросили одну.

Взяла рюкзак и в последний раз обернулась. Брат одиноко стоял на пыльной площади и, придерживая лоунджи, махал мне.

Его улыбка. Увижу ли я ее снова? Сдержу ли на этот раз обещание скоро вернуться?

Я медленно поднималась по пандусу.

Я не хотела улетать.

Таможенники разместились в комнатке с тремя стойками. Казалось, плотник только что наспех их сколотил. Мой рюкзак взвешивали на старых заржавленных весах, а посадочный талон заполняли от руки.

Полицейский провел меня через металлодетектор, чей пронзительный писк интересовал таможенников не больше, чем полупустая бутылка с водой.

Я беспокойно вышагивала по скупо обставленному залу ожидания. Остальные пассажиры сидели, но я не могла.

Самолет уже стоял на взлетной полосе. Несколько минут назад объявили посадку на наш рейс. У меня гулко стучало сердце.

Я не хотела улетать.

Никогда еще мне не было так тяжело. Ничто не влекло меня в Нью-Йорк: ни комфорт квартиры, ни горячий утренний душ и пролистывание газеты с чашкой кофе в руках. Даже встреча с Эми и возобновление наших долгих и обстоятельных разговоров. Я поняла, что не хочу ничего обсуждать и анализировать. Игра в «за и против» меня больше не интересовала. Каждое слово было бы просто одним из множества слов. Решать должна я сама. У Ба прав: истина – в моей душе. Только я могу ответить себе, насколько свободна, насколько длинны тени и чтó держит меня в плену.

Мне захотелось еще раз взглянуть на брата. У решетчатых ворот толкались местные зеваки, тут же играли их дети, У Ба не было.

К самолету подъехал багажный пикап c вещами пассажиров. Двое работников аэропорта начали переправлять их в багажный отсек самолета. На самом дне кузова я заметила свой рюкзак.

Я не хотела улетать.

Я застыла на взлетной полосе. Стюардесса окликнула меня, последнюю пассажирку. Я тяжело поднялась по короткому трапу. Стюардесса мне улыбнулась.

Я не хотела улетать.

Стюардесса попросила мой посадочный талон. Я молча смотрела на нее. Она повторила просьбу.

– Я остаюсь.

Стюардесса продолжала улыбаться, словно не слышала моих слов.

– Я не полечу на этом самолете. Я остаюсь здесь, – пояснила я.

В ее глазах читалось замешательство.

Я улыбнулась и, ощущая слабость в коленях, спустилась на взлетную полосу. Подойдя к пикапу, указала на свой рюкзак и попросила отдать его мне. Рабочий недоуменно посмотрел сначала на меня, затем на стюардессу. Та что-то крикнула, и он отдал рюкзак.

Я вернулась в зал ожидания, стало удивительно спокойно.

Перед терминалом, в тени акации, стояло такси. Рядом я увидела машину, на которой мы приехали. У Ба стоял, прислонившись к капоту, и ждал. В руке он держал недавно сломанную ветку жасмина. Увидев меня, он не шагнул навстречу. Только тихая улыбка выдавала его радость.

Планов у меня не было, но была мечта.

Примечания

1

Лоунджи – национальная одежда бирманцев, как мужчин, так и женщин; мужская юбка, представляет собой кусок хлопковой ткани, сшитый по боковому шву. – Здесь и далее прим. перев.

2

Барнетт Ньюман (1905–1970) – известный американский художник-абстракционист.

3

Празднество по случаю дня закладки данной пагоды. Первоначально имело чисто религиозный смысл, но затем стало обычным праздником, которое устраивается в сухой сезон (с ноября по март).

4

Как и традиционное «How do you do?», это своеобразный вопрос-приветствие, на который далеко не всегда требуется (и зачастую не дается) ответ.

Content

Ян-Филипп Зендкер
Сердце, живущее в согласии

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания