Ирина Арбенина

За милых дам

— Это была страшная зима, ее назвали Зимой Ужаса.

— Почему?

— Ну… Schneebrett Grundlawine. Как это сказать по-русски… Великая лавина… лавина наивысшей силы… Поэтому погибло много людей…

— А-а…

— И еще погибли собаки… Которые искали людей, засыпанных лавиной…

— Ну, если собаки… Тогда действительно… Зима Ужаса. Собак жаль.

В комнате разговаривали двое. Мужчина и Женщина.

«Странная… Заказывает погубить человека и жалеет животных…» — Швейцарец Андреас Брасс с удивлением смотрел на свою новую возлюбленную. Обнаженная женщина сидела на постели с естественным, спокойным бесстыдством индийской скульптуры. Скрещенные ноги, гладкая с бронзовым отблеском кожа… Как маленький Шива или Будда… маленький Будда с темным женским лобком… «Чтобы не выглядеть при этом смешно и отталкивающе, женщине надо иметь очень красивое тело и быть свободной, естественной, как животное», — подумал он. И это у нее получается…

— Ну расскажи еще про эти лавины… — попросила она.

— Да что рассказывать… Представь, что у тебя выдергивают ковер из-под ног и ты проваливаешься в неожиданную темноту, где миллионы рук скручивают и ломают все, что им попадается, и забивают в открытый, кричащий рот жесткий снежный кляп. У всех мертвецов, которых удается найти, рот всегда забит таким кляпом… Это может случиться с каждым лыжником, безмятежно подрезающим солнечный мирный склон горы, с каждым, кто не знает снега, как я… И необязательно лавина сметет село или завалит дороги. Может погибнуть один, когда в какой-нибудь лощине вдруг злобно зашипит и заструится, как песок, особый, зернистый снег… А те, кто катается совсем рядом, останутся целы.

Существует, видишь ли, шесть видов снежных кристаллов… Шестиугольные безобидные снежинки… Одни тают мгновенно, не долетев до земли, другие живут в ледниках миллионы лет…

Брасс замолчал, обдумывая предложение, которое сделала ему сегодня эта русская…

Он был знаком с ней совсем недолго, но бездны расчетливого холодного секса, открывшегося в новой подружке, сводили Андреаса с ума, затягивали, как та самая ледяная, все проглатывающая на своем пути лавина… Grundlawine… о которой эта женщина просила его рассказывать вновь и вновь.

В общем, Андреаса Брасса секс-туризм никогда не оставлял равнодушным… Брассу было двадцать три, и он был полностью согласен с известным афоризмом знаменитого путешественника: «Мир хорош еще и потому, что в нем можно путешествовать». Почему так нравилось путешествовать автору афоризма, Брасс не знал, но лично ему это занятие казалось приятным оттого, что женщины в разных странах были очень разными и ему доставляло удовольствие с этим разнообразием знакомиться. Секс, по глубокому убеждению Брасса, имеет ярко выраженные национальные особенности. Долгое длинное объятие — на всю ночь, характерно для северных народов, финнов, например, под стать продолжительной северной ночи — северяне рады лежать подолгу, не возбуждаясь и получая удовольствие только от тепла и крепости объятия… суровый климат сказывается… И мгновенная воспламеняемость южан, загорающихся при виде полоски обнаженной кожи. Таким семейная скандинавская сауна явно не годится.

Интерес Андреаса к теме был и теоретическим, и практическим, но погорел он именно на практике. Эта русская, с которой он познакомился у себя в Гшдатте — и ездить никуда не понадобилось! — кажется, требовала от него невозможного. А он не знал, сумеет ли отказать.

Спасатель в горах похож на аптекаря, который, беря в руки безобидное на вид вещество, знает абсолютно точно, насколько и в каких дозах оно смертоносно. Спасатель Андреас Брасс знал рецепт снега, который убивает. И теперь он впервые в жизни встретил человека — Женщину, которая тоже хочет его знать, но не для того, чтобы спастись, а для того, чтобы убить.

Господин Аркадий Ясновский хотел тишины. Не абсолютной — пусть в ней будет свист ветра, шорох рассекаемого лыжами снега — главное, чтобы она была не агрессивной, не такой, которая таит в себе опасности. И чтобы — никого вокруг, кроме него самого. Мальчишка-инструктор не в счет… Это раньше, в советские времена, любой гражданин Швейцарии был для него — простого советского ученого — «иностранцем», человеком высшего сорта. А теперь Ясновский сам — человек высшего сорта, а швейцарец со всеми его кантонами и Вильгельмами Теллями — всего-навсего бедный туземец, готовый тратить уик-энд на утомительные шоп-туры в соседнюю деревню, чтобы «затариться» пиццей по шесть долларов, потому что здесь, в фешенебельном курортном городке, «все очень дорого»… Ну, очень дорогая пицца, аж по шесть долларов… Один только Международный автомобильный альянс, пайщики которого все еще безуспешно ждут обещанные им машины, и завод, якобы все еще строящийся в Финляндии… один этот альянс принес господину Ясновскому суммы, которые восьмидесяти процентам населения старой доброй Швейцарии, не имеющего собственного жилья, показались бы фантастическими… А у него таких альянсов… Нет, инструктор, с его заботами о копеечной пицце, в блаженном одиночестве и покое господину Ясновскому не мешал — он замечал мальчишку по необходимости, как римская матрона прислуживающего ей раба или как собаку… Сравнение с собакой вдруг заставило Ясновского нахмуриться. Он не к месту вспомнил, как в бедной своей юности выгуливал за «почасовую оплату» чужих собак. И однажды на собачьей площадке дама в редкой по тем временам одежде — дубленке, разоткровенничавшись, стала объяснять, что ее дог Муля отказывается есть печенку и «чем его еще кормить, просто ума не приложу». «Мадам! — очень хотелось тогда сказать Ясновскому. — Можно я буду вашей собакой?! Черт с этим Мулей… Обещаю, я буду есть все, что вы дадите».

День сиял переливчатым светом, как новая, только что отчеканенная монета. И когда под окнами замелькала на свежевыпавшем снежке красная куртка швейцарца, точного как часы, которыми так славится его родина, господин Аркадий Ясновский был уже готов к выходу. Этот день сулил ему то, что удавалось с таким трудом приобретать за все большие и большие деньги — безопасность и покой. Полгода назад на господина Ясновского было совершено покушение. Его автомобиль взорвался. Погиб водитель. Господин Ясновский чудом остался жив. «Не пришло еще мое время, не пришло…» — подумал он тогда. Милиция, конечно, развела руками: заказное убийство раскрыть «практически невозможно». Но Ясновский разобрался без милиции. Они «поискали сами» в своем ведомстве, провели свое расследование — и нашли. Как он и предполагал, далеко забираться не пришлось… Ликвидацию заказал его собственный заместитель. Дурачок, можно спрятать все, что угодно, но нельзя спрятать, скрыть мотивы, особенно от того, кому они «ну до смерти» небезразличны… Мотивы — кому это, собственно говоря, нужно? — всегда выведут, как ниточка к обладателю клубочка. Они разобрались с энтузиастом-заместителем сами. И теперь Ясновский мог наслаждаться тишиной, снегом, солнцем, и даже женщины ему сейчас не были нужны. Он не взял с собой даже свою новую игрушку — Леночку, хотя это была довольно любимая игрушка.

Швейцарец остановился у края лога, который они собирались переходить, узкого и глубокого. Солнце безуспешно пыталось пробиться своим ультрафиолетом сквозь неуязвимый дорогой крем на полных щеках господина Ясновского. Ах, как все-таки замечательна жизнь: и свежий молодой загар, и нет опасности ожога… Господин Ясновский просто физически ощущал, как молодеет и подтягивается его приближающееся к пятидесятилетнему юбилею тело. Вперед, только вперед…

Там, где остановился инструктор, проходил узорчатый узкий разрыв, похожий на застежку-«молнию», припорошенный невинным снежком. Этот снег был таким ярким, новым, как в детстве, когда выбегаешь однажды утром в ноябре из дома в куртке нараспашку… Ах, если бы господин Ясновский углубился в детские воспоминания и припомнил еще и торт «Наполеон», который так любили печь в его семье… Припомнил, как многослойно это замечательное кондитерское изделие и как легко соскальзывает, сползает плотный корж с мягкого, скользкого крема. Конечно, не так легко, как один слой снега, плотного, твердого, слежавшегося, именуемого в горах «снежной доской», срывается с рыхлой зыбучей, как песок, зернистой основы…

Ясновский не вспомнил про «Наполеон», он только успел увидеть, как швейцарец приставил ладони раструбом к губам и проорал, пародируя рекламу: «Минто-он!» А потом подпрыгнул на лыжах и, отскочив назад, ухватился за ствол дерева. И еще Ясновский увидел, как снег вздыбился вокруг складками, как сдираемая со стола скатерть… И вдруг он начал проваливаться в кромешную снежную темноту, падать в объятие, похожее на стальные тиски. Он пытался выбраться и хотел открыть пошире рот, чтобы глотнуть воздуха… И тут ярко, как на мониторе, в памяти загорелось то, что он слышал неоднократно, будучи завсегдатаем гор, и чему никогда раньше не придавал значения. «Лавина. Избавьтесь сразу от лыж. Не открывайте рот». И он спасся от мгновенного удушающего действия снежного кляпа, ему удалось сбросить лыжи, и поэтому ему не скрутило, как рычагом, кости…

Вот этого Женщина не предполагала. Она надеялась, что Ясновский умрет. Просто умрет: страшно, но, увы, мгновенно. А он еще жил несколько часов, стиснутый в своем снежном склепе, где невозможно было пошевелить даже пальцем. И эту пытку даже она со всей своей ненавистью к нему не смогла бы изобрести… Он замерзал и задыхался, и слышал лай собак, голоса спасателей, которые по старинке прощупывали осыпавшуюся лавину, протыкая снег металлическими палками. Он настолько привык ждать нападения от людей, а не от стихии, что не взял с собой даже магнитную пластину, которая помогает быстро обнаружить засыпанного. Он много чего не знал о снеге, не знал и того, что замуровавший человека снежный покров пропускает звуки только в одну сторону и — никогда в другую. Те, кто остался под снежным саваном, хорошо слышат то, что происходит наверху, но их криков, их голосов и стонов наверху совершенно не слышно.

Лавины ненавидят в горах за их непредсказуемость, злобность и коварство. Подобно живым существам, лавинам свойственна смена настроений: они могут позволить вам кататься по своей поверхности полдня, наслаждаться скоростью и солнцем — и погубят в одно мгновение за пять минут до того, как, предвкушая обед и тепло камина, вы наконец соберетесь возвращаться домой. Они могут быть «в настроении» — и пропустить пятерых, навсегда похоронив шестого. Они, как женщины, — им так мало надо, чтобы сорваться: достаточно резкого окрика, неосторожного движения, например, прыжка. И произойдет смертоносный мгновенный обвал, точно по краю лога разъедется «молния»: снежная доска сползет, а тот, кто стоял на расстоянии полуметра, там, где не было этой зернистой начинки, может помахать вам ручкой. Именно это и почудилось Ясновскому в последнее, самое последнее мгновение — швейцарец помахал ему вслед рукой.

Когда металлический штырь, которым спасатели дырявили снег, наконец уткнулся в тело господина Ясновского, тот был уже мертв. Но даже перед смертью этому выдающемуся стратегу и тактику бизнеса не пришло в голову, что он стал-таки жертвой заказного убийства, что мальчик-швейцарец неделю подряд облюбовывал этот лог, изучая дотошно, как аптекарь, шестиугольные снежные кристаллы, и даже сделал небольшой подкоп, чтобы разглядеть повнимательней слои снежного «Наполеона». Инструктор знал снег, его законы, его повадки, его виды и настроения. Он умел им управлять и мог бы устроить обвал часом раньше, но устроил его тогда, когда лыжи господина толстосума переступили запретную черту. Всего этого господин Ясновский не ведал. Он задохнулся, веря в несчастный случай. На безмятежной белизне снега он не разглядел мотивов. Некто — «кому это было нужно», — непредсказуемый и злобный, как сама лавина, остался для него навсегда тайной и загадкой.

Аня Светлова так надеялась, что первой пары — английского — в этот день не будет и она сможет поспать немного подольше. Английский у них вела Нелли Всеволодовна Ясновская, бывшая жена того самого Ясновского… Студенты не ведают стыда и жалости, они радуются, как дети, когда у «преподов» грипп или поминки… А тут такое событие — все газеты и телеканалы передали это сообщение: великий богач погиб в суровых альпийских снегах… Но английский — вот неожиданность! — не отменили. Ясновская явилась как ни чем не бывало, отнюдь не убитая горем, драла с них три шкуры и даже на дом не забыла задать изрядно. «Вот поди ж ты, — изумлялась Аня, — ну ладно, жена она, конечно, бывшая, но вдова-то настоящая — могла бы погоревать». Куда там… У блеклой и скучно-строгой Нелли будто вторая молодость началась: глаза сияют, голос звонкий девичий, двойки ставит с юной резвостью. «Надо же, как действует на дам смерть супругов, с коими они состоят в разводе…»

Аня, девушка юная, незамужняя и неопытная, была этим обстоятельством немного озадачена. Хотя, конечно, жалеть-то, наверное, было особо не о чем… Самого Ясновского, полноватого, спесивого, скользкого, как крем, господина с цепким взглядом, Аня знала, конечно, только по телеизображениям. Но и этого было достаточно, чтобы прийти к такому выводу.

По окончании занятий Аня некоторое время раздумывала, стоит ли подойти и выразить Ясновской, у которой, будучи вечной отличницей, она ходила в любимчиках, соболезнования… Но Ясновская сама вдруг подошла к ней.

— Аня, если не ошибаюсь, вы искали работу? Я могла бы вас порекомендовать. Одна моя знакомая как раз решила брать уроки английского. Дама очень состоятельная…

— Ой! — Анна чуть не подпрыгнула от радости. Финансы у второкурсницы Светловой, вынужденной в этой жизни рассчитывать только на себя, давно уж истощились до крайности. Но она сдержалась и чинно осведомилась:

— Какой уровень? С нуля?

— Да не в уровне дело… — вздохнула Ясновская. — Ей, понимаете ли, надо хоть чем-то заполнить досуг. Впрочем, сами разберетесь… Вы ведь не против?

Аня поскорее закивала.

— Ну и отлично, — Ясновская достала из сумочки сотовый телефон, — я прямо сейчас Марине Вячеславовне и позвоню.

Позже выяснилось, что судьба постаралась расставить свои силки в этот день так, чтобы пути назад для Ани уже не было. Все очень плохое начинается понемножку, да так незаметно, что поначалу и не разберешь, насколько скверно это плохое.

Итак, сразу после разговора с мадам Ясновской Аня отправилась из университета по месту своей предполагаемой, хорошо оплачиваемой и поэтому уже отнюдь не безразличной ей службы.

Стародубское — так называлось когда-то подмосковное село, на месте которого обитатели нынешнего политического и финансового Олимпа воздвигли свой элитный, отгородившийся от мира высокой стеной коттеджный поселок. Некоторые в этом поселке жили, другие наезжали в гости. Сейчас они проносились со свистом мимо Анны Светловой, бредущей по обочине дороги (от автобусной остановки до Стародубского путь был изрядный), скрытые затемненными стеклами своих автомобилей.

Строили поселок турки… Простодушные люди, они ориентировались на западные стандарты и не знали, что русская жизнь любит скрываться за высоким забором, за раскидистыми деревьями, непроходимыми зарослями жасмина и малины. Они понатыкали огромные трехэтажные виллы, разбили вокруг хорошенькие газоны и разделили все это дело беленькими, чисто символическими заборчиками. И теперь сами, поскольку строительство поселка еще продолжалось, глазели из недостроенных вилл во время коротких перекуров на жизнь обитателей уже готовых коттеджей.

Денек был серенький, с мягким морозцем, падал редкий снежок. И Аня, у которой в запасе было достаточно времени, задумчиво брела, наслаждаясь свежим, без гари и выхлопных газов воздухом, не забывая все-таки сохранять вид собранный и деловой, как и полагается преподавательнице английского.

Сначала она услышала удар, впрочем, не сильный, а так… «чпок», и резкий, противный, долгий скрежет.

В Москве последние две недели взрывались троллейбусы, все говорили о чеченском следе, а поскольку для обитателей Стародубского угроза чеченских возмездий была актуальна, как ни для кого другого в стране, то Аня замерла и даже зажмурилась от страха…

Но поскольку от того, чему быть суждено, все равно не убережешься, а «тот, кому это нужно, всегда найдет способ», Аня, постояв с минутку, решила к состоявшемуся теракту отнестись философски и… открыла глаза.

У дома номер двенадцать (именно того, что ей и был нужен) застрял белый «Форд»… Вокруг него, отчаянно жестикулируя и что-то лопоча, стояли турки-рабочие: «Форд» перегородил дорогу и не мог тронуться ни вперед, ни назад. Понять причину было трудно. Правая передняя дверца машины открылась, наружу выбралась маленькая яркая брюнетка и, присоединившись к туркам, попыталась выяснить, что случилось.

Хозяйка машины, женщина за рулем, выходить не торопилась. Она сидела, откинувшись назад, и от брюнетки отличалась не только своими длинными светлыми разбросанными по плечам (вернее было бы сказать, растрепанными) волосами, но прежде всего ярко выраженной безжизненностью. Аня даже было подумала, что это кукла или манекен. Впрочем, это первоначальное впечатление оказалось обманчивым…

Выяснилось, что бестолковые турки, заболтавшись, оставили возле дома номер двенадцать свои жестянки и ведра с краской, и, когда ворота гаража раздвинулись и из них выехал, резко подавшись назад, белый «Форд», его низкое днище смяло и придавило все это барахло. Сплющенное ведро заклинило под машиной, и теперь «Форд» сидел на нем, как эскимо на палочке… При малейшей попытке двинуться жестянки двигались вместе с автомобилем, душераздирающе скребя об асфальт… На чеченский теракт это явно не тянуло. Все, что надо было сделать, — это просто приподнять машину и вытащить из-под нее турецкое имущество.

Это Анна, обожавшая в жизни инициативу, и предложила сделать.

— Может быть, вы выйдете? — предложила она.

При этом, наклонившись к открытому окну «Форда», Аня сразу почувствовала сильный запах духов и спиртного.

Женщина, похожая на сомнамбулу, открыла дверцу. И Аня, сама недурно скроенная от природы, испытала легкий укол зависти… Редкой красоты и длины ноги, ноги-совершенство, неуверенно коснувшись асфальта, предстали Аниным очам. Правда, картинка явно была не с глянцевой упаковки для колготок, потому что даже сквозь лайкру колготок от Диора было видно, что дивные ножки этой «Мисс Ноги» усеяны синяками и ссадинами.

Машину приподняли, турки вытащили свое барахло. Брюнетка руководила работами. В отличие от своей подруги она была в полном порядке: ясный, спокойный, милый голос, нисколько не взволнованный, а так, чуть усмехающийся. Ситуация и правда была скорее дурацкой, чем трагической.

— Мать вашу… Остолопы! A-а?! Уроды! — При виде смятого извлеченного из-под машины ведра сомнамбулизм хозяйки «Форда» куда-то испарился. Увидев вместо чеченской бомбы ведро с турецкой краской, блондинка явно очнулась. Вдруг оказалось, что в ней много жизни… — Твою мать! Ну кретины…

Турки улыбались и кивали, демонстрируя полное незнание тонкостей русского языка. Но такой поворот женщину явно не устраивал…

— Bitches! Fuck you!

Турки кивали и улыбались.

Действительно ли они не знали и тонкостей английского языка или, удачно выбрав тактику, скрывали свои лингвистические познания — понять было невозможно.

Блондинка, выбившись из сил, разочарованно повернулась к Ане…

— Видите ли… — любезно начала Анна.

— А вы кто такая? — обрадовавшись русской речи и явно славянской, голубоглазой, не турецкой Аниной внешности, заорала блондинка.

— Я…

Но блондинка тут же забыла о ней и снова накинулась на турок:

— Ну что за жизнь — как мужики, так обязательно кретины! Природа отдыхает на мужской половине человечества.

«Вам просто немножко не повезло, мадам…» — хотела было заметить Аня, но вовремя вспомнила, что здесь не университет и упражняться в остроумии не стоит. «А турки-то не дураки», — подумала она.

Блондинка плюхнулась за руль, хлопнула дверца машины…

— Куда же вы?! — закричала Аня. До нее вдруг дошло, что женщина за рулем и есть хозяйка дома двенадцать… Ее предполагаемая «ученица» Марина Вячеславовна, которая назначила ей встречу, но оказывается, вовсе не собиралась ее дожидаться! И если бы не турецкая жестянка с краской, помешавшая ее отъезду, Анна топталась бы у закрытых ворот опустевшего перед самым ее носом коттеджа. — Я же насчет английского! Вам же только что звонили! Я Аня Светлова — от Ясновской, от Нелли Всеволод…

— От Нелли? — Блондинка нахмурилась, припоминая… — Ах, черт, я совсем про вас забыла! Чуть не уехали… Все ты, Рита! — Она оглянулась на брюнетку. — Сманила меня в Москву! — Она вздохнула: — На черта мне, конечно, сдался этот английский… Ну да ладно, раз Нелли старалась… Садитесь, девушка, в машине договоримся. А заниматься сегодня уж точно не будем. Все-таки, если выбор — ваш дурацкий английский или шопинг, я выберу последнее.

— Вы не обижайтесь на нее. — Маленькая брюнетка, которую Марина называла Ритой, до этого момента хранившая молчание и остававшаяся как бы в тени, незаметно дотронулась до Аниной руки: — Марина вовсе не такая уж и грубиянка. Ей просто очень плохо сейчас.

Аня кивнула очень по-турецки и улыбнулась.

Она уже поняла, что с такой «ученицей» скучать ей вряд ли придется… Одна память Марины Вячеславовны чего стоит! Забыть, о чем с ней договаривались два часа назад… Можно представить, как они будут пополнять запасы английской лексики с такой способностью запоминать…

Всю дорогу до Москвы расположившаяся на заднем сиденье Аня разглядывала сидевших впереди дам. Рита. Миниатюрная, прелестно сложенная, с детским чистым овалом лица, короткой, разлетающейся, пышной стрижкой. Наверное, «бедная подруга при барыне», подумала Аня. Смышленая ясная головка, спокойный, ровный нрав. Милая, правильная, прилежная… В новеньких, с иголочки, последней модели «Фордах» такие не ездят. Такие, как эта, горшки за больными выносят, отирают страждущим хладный пот со лба — типичная сестра милосердия. В «Фордах» ездят стервы-блондинки… Все правильно, жизнь мудра: ноги таких блондинок с удобством размещаются только в дорогих иномарках…

Диалог двух дам подтверждал Анины предположения… Во всяком случае, не опровергал… Скорее «да», чем «нет»…

— И вот представь, Ритуля, — толковала блондинка подруге, — еду я по городу, и вдруг так захотелось томатного сока… Помнишь, как в детстве, в магазинах стояли такие стеклянные конусы с краниками? И в них яблочный сок, виноградный, томатный… И стаканы граненые… Смешно! А для томатного сока еще какая-то банка с солью и ложечка алюминиевая… Вообще, говорят, томатный сок энергию восстанавливает… Ты же знаешь, как я его обожаю… Если биологическая оболочка пробита, человек просто литрами готов его пить… Кажется, у меня точно, того… пробита! Как думаешь?

— Не волнуйся, солнышко… — успокоила ее брюнетка. — Даже если и так — хотя я как-то не очень верю во всю эту чушь: ауры, оболочки… — залатаем мы твою оболочку… Так что же сок?

— Ну вот… Я заезжаю в первый попавшийся магазин… Там, представь, никаких «конусов»…

— Что ты говоришь?! — брюнетка Рита засмеялась.

— Ну, не смейся надо мной… Ну, подумаешь, оторвалась немножко… Как говорится, оторвалась я немножко от народа…

— Немножко?!

— Ну, не немножко… — Блондинка вздохнула. — Да, так вот… покупаю я в этом магазине баночку с такой отвинчивающейся крышечкой и — прямо из банки, как алкоголик из горла… — Марина Вячеславовна рассмеялась над своими словами: — Представляешь?! Вот находка для журналистов… Скандальный снимок… Жена такого-то… У прилавка, из банки! Ну, так ему и надо… Следовало бы специально даже сфотографироваться и потом Лешку шантажировать, что в газету продам…

— Ты это… Потише… — Брюнетка предупреждающе положила подруге руку на локоть и осторожно оглянулась на Аню… — Помалкивай лучше…

Марина только пренебрежительно хмыкнула:

— И вот я открываю эту банку, начинаю пить и прямо на тот бирюзовый джемперочек — помнишь его? — проливаю. Пятно безобразное — просто смотреть на него не могу… А джемпер этот мне так жалко… Он мне ведь идет очень, правда? И вообще… как свинья — вся в томатном соке… Нету даже сил дотерпеть до дома, чтобы бросить это безобразие Зине в стирку…

— И что же?

— Заехала сама в химчистку и отдала… Прямо там и сняла его с себя… А квитанцию потеряла, причем, заметь, тут же… Сама не помню где… Ты же знаешь, что последнее время я вообще все на свете забываю…

— Ну ничего, ничего… — брюнетка успокаивающим жестом погладила приятельницу по плечу, — ты просто перенервничала, стресс… Переутомление! Это пройдет. Я просто уверена, что, если ты как следуешь последишь за своим здоровьем…

— Ну да, да… — со скукой в голосе согласилась Марина. — Слышала… Свежий воздух, физкультура, спать ложиться до полуночи… не думать о печальном, не пить неразбавленный скотч, а пить соки… — Она невесело рассмеялась: — Правильно? И тогда все пройдет, все до свадьбы заживет…

— До какой свадьбы? — вдруг встрепенулась брюнетка.

— Шучу… Поговорка такая.

— Ах, ну да! — миниатюрная Рита рассмеялась. — Поговорка. Ну да… Да, конечно: все до свадьбы заживет.

— Вот именно. Будем надеяться… — Марина вздохнула.

— А как же с этой химчисткой, с этим милым джемперочком?

— Ну… на следующий день приезжаю я к ним в химчистку. Иду и по дороге представляю всякие ужасы… Все-таки последний раз я с химчистками еще до перестройки общалась… Думаю, сейчас скажут: паспорт ваш нужен… А куда я положила этот паспорт, я тоже не помню. И вот, только я на пороге появляюсь — бегут ко мне со всех ног…

Я говорю: квитанцию я куда-то дела.

— А они?

— Они говорят: какая квитанция, мы вас и так помним! Мы вас забыть не можем…

— Вот как…

— Представляешь, Рит?!

— Представляю… — задумчиво усмехнулась брюнетка. — Я думаю, им не каждый день сдают в чистку тысячедолларовый трикотаж, раздеваясь прямо у порога… Немудрено, что они не могли тебя забыть.

— Ты думаешь? Ну, неважно… В общем, они все отчистили… Следов томатного сока даже в помине нет, никакого пятна…

— Ну и слава богу…

— А у тебя так бывает?

— У меня нет… Меня без квитанции почему-то не узнают… И без паспорта тоже почему-то не узнают.

«Подруга бедная и подруга богатая… Классическая пара», — думала Аня, разглядывая их затылки.

Но бедная кроткая подруга Аню совсем не заинтересовала. А вот богатая, то есть ее будущая ученица…

Забывает все на свете… Муж какая-то важная персона… А ноги у этой Марины Вячеславовны — это вообще очень и очень даже интересно…

Однажды летом на даче, когда Ане было еще лет тринадцать, в калитку постучали. На дорожке стояла женщина в строгой белой блузке и темной «канцелярского» вида юбке, держа в руках блокнот и потрепанный портфельчик.

— «Мособлэнерго». Проверка электросчетчиков, — строго сказала дама.

Аня робко посторонилась, пропуская ее на участок. И тут вдруг ее резко отодвинул неожиданно возникший перед дамой дядя Иван — мамин брат, приглядывавший за Аней в отсутствие родителей… И, о ужас…

— А ну проваливай отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было! — заорал что было силы Иван на даму с портфельчиком.

И «строгая дама» испуганно и послушно испарилась.

— Зачем вы так?! — испугалась Аня. — Это же «Мособлэнерго»!

— Сама ты мос… обл, — захохотал Иван. — Не видишь, это же алкоголичка ходит, рубли сшибает… Ты что, не заметила, какие у нее ноги?!

— Ноги? — растерялась Аня.

— А ноги-то у девушки в синяках и ссадинах! Такие только у пьянчужек, совсем потерянных, бывают… Ноги о женщине многое могут рассказать! — учил Аню жизни дядя Иван.

— В смысле если синяки и ссадины?

— Ну, не только, — глубокомысленно, как Эркюль Пуаро, изрек Иван.

— А если женщина в брюках? — озадаченно спросила Аня.

— Ну, если в брюках, тогда надо смотреть в глаза… Хотя, конечно, Это более ненадежный источник информации… — подвел итог своим размышлениям мамин брат.

Иван принадлежал к числу тех сметливых и наблюдательных людей, которые по лени, а также из врожденной нелюбви к болтовне не дают себе труда развивать свои умственные заключения, иногда очень точные, с помощью размышлений и анализа. Они видят, подмечают, оценивают… Однако все это в лучшем случае подытожат кратким, емким, универсальным: «Ну, е-мое!» — предоставив вам возможность обо всем остальном догадываться самому.

И сейчас Анне, кажется, представился случай развить Ивановы наблюдения о конечностях в стройную теорию. Как Бромбензол — по черепу, а почерковед — по буквам, Анна по ногам попыталась дать характеристику психофизических параметров сидевшей за рулем автомобиля дамы, с которой ей теперь предстояло общаться почти ежедневно, ибо в изучении иностранных языков нельзя делать больших перерывов.

— Это тебе. — Нелли Всеволодовна Ясновская протянула Анне конверт из плотной коричневой бумаги.

— От кого? — Аня удивленно повертела конверт в руках. Конверт был без надписи.

— Угадай с трех раз. — Ясновская поглядела туманным взором куда-то мимо ее уха. Этот особый взгляд, по Аниным наблюдениям, обычно появлялся у сведущих людей, когда, по их мнению, им начинали задавать слишком много ненужных вопросов.

Аня надорвала плотную бумагу. Внутри лежала пачка денег…

— Ты что, Светлова, не рада? — Нелли Ясновская с интересом посмотрела на ее изменившееся лицо.

— Да нет, я рада…

— Ну вот и хорошо.

— Да… но так много… Почему?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

— Не состарюсь! Ну правда…

— Это точно: до старости тебе еще далеко. Сначала повзрослеть бы не помешало…

— Нет, ну правда… Почему так много и… так сразу? Она ведь меня совсем не знает… Может, я и в английском-то совсем не сильна?

— Не волнуйся, она его тоже не знает.

— Нелли Всеволодовна, но скажите…

— Не скажу. Просили передать. И все тут. — Ясновская многозначительно выделила последние слова.

«Рада… не рада… Ну как я могу быть не рада?!» — Всю дорогу до дома Аня с изумлением время от времени ощупывала в сумке конверт.

«Студентам нелегко найти работу!» — эту фразу из рекламы стирального порошка уж кто-кто, а Анюта испытала на своей шкуре… С тех пор как она осталась одна, ей только этим и приходилось заниматься… Искать работу.

Некоторое время назад, прошлым летом, в ее жизни вот так же произошла перемена, произошла неожиданно и быстро, что называется, «сама не ожидала»… Ехала в метро, читала газету, наткнулась на объявление: «Открывается новый американский ресторан… идет набор персонала… Требуются… Конкурс… Собеседование…»

От одного только названия ресторана исходил явственный шелест стодолларовых бумажек.

Ну прочитала и прочитала. Свернула газету, поизучала задумчиво носки своих порядком уже поистрепавшихся босоножек, потом перевела взгляд на сидящую напротив девушку, судя по всему, свою сверстницу — порассматривала, позавидовала минутки три ее сияющим, с иголочки, дорогим туфлям… Э-э, да что об этом думать, только себя мучить. Что там босоножки… Стоит только задуматься о том, что надо бы купить — не «желательно» или «хорошо бы», а просто «позарез необходимо»! — и голова идет кругом. Бездна. Чего только в этой бездне нет: и рычащий облупившийся холодильник, и софа «производства Чехословацкой социалистической республики» с истлевшим поролоном. И республики уже такой нет, а поролон все сыплется желтым песочком…

И чтобы Анюте преодолеть эту бездну, с такими-то финансовыми успехами на личном студенческом фронте, лет десять может понадобиться. Или, может, двадцать? А зачем ей через двадцать лет, в сорок два года, новые босоножки?! Может, ей вообще тогда только тапочки будут нужны… Белые, например.

А вот если бы она работала в этом ресторане…

Банкиры говорят: человек, которому удалось хоть минуту подержать в руках миллион долларов, становится иным. Правда ли, нет ли — не проверишь… Но, может, что-то похожее с ней и случилось… Только ведь на минутку представила, как сможет запросто заходить в магазины, которые раньше обходила стороной, чтобы не расстраиваться…

Анюта опять открыла газету с объявлением. Какое там число указано… пятнадцатое? Сегодня как раз пятнадцатое! Она перечитала: адрес… ближайшая станция метро «Краснопресненская»… А что, если пойти… просто так, для смеха, попробовать… В это время двери вагона открылись, и как гром среди ясного неба прозвучало: «Станция «Краснопресненская», следующая станция «Белорус…» И она вдруг поднялась, заторопилась и… Так вот она и не доехала до станции назначения — вышла на другой, на чужой, там, где не собиралась.

И ее приняли! Хотя троих претендентов перед ней завернули и двоих после… И английский ее подошел, и внешние данные, и ответы на вопросы. Еще пусть кто-нибудь скажет, что у нас студентов в университете плохо готовят: красивые, образованные, с языками, смышленые… конкурс официантов в престижный ресторан мирового класса — играючи!

Все на этом рабочем месте было для Анны новым…

Новыми были не только названия соусов, которые она вызубривала: какой к цыпленку — о’кей, а какой — ни в коем случае… Само внутреннее устройство отношений, которые формулировались в «манифесте» владельца ресторана, было новым. Начиная от окрыляюще оптимистичного: «Примите наши поздравления! Вас выбрали из огромного количества желающих работать у нас, и ваша работа сыграет очень важную и интересную роль в успехе общего дела. Для нас важны не только профессиональные качества, но и ваши улыбка, энергия, гостеприимство. Наш образ — это молодость и динамизм, хотя мы не говорим здесь о каком-то определенном возрасте или социальной группе…»

Кое-что из этой декларации нелишне было бы позаимствовать и для жизни вообще… Например, «препятствием к успеху может стать ваш характер, а не только профессиональные качества». Поэтому: «Вы — это человек, который вежлив, дружелюбен, внимателен, приятно общается с коллегами и руководством, с гостями, демонстрирует способность работать в команде и терпелив к товарищам, уверен в себе, положительно настроен, общителен, хорошо понимает философию и цели предприятия, поддерживает их…»

Ну и дальше… Некоторая, уже чисто ресторанная специфика: «Знает все о блюдах и напитках, аккуратен с чеками и кредитными картами и т. д…»

Все это Анне, в общем, понравилось.

И сердечность, с которой следовало говорить: «Я бы порекомендовала вам «хрустящего цыпленка», или «пот роуст», или «глядя, какой на улице снег, я бы предложила вам чашечку ирландского кофе, чтобы согреться».

И ей, в общем, нетрудно было научиться разговаривать с людьми так, чтобы у них создавался «мысленный образ» того, о чем шла речь… Не просто сказать «что хотите на десерт?», а непременно: «Может, вам понравится наше шоколадное пирожное «Эбони и Айвори», покрытое темным шоколадом и мороженым из белого шоколада, слоем горячего шоколадного соуса, слоем карамельного соуса, орехами и тертым белым и черным шоколадом?»

В общем, это было приличное место, а отнюдь не злачное — слово, которое непременно соединяется в сознании со словом «ресторан». Хозяин ресторана, известный человек, имел у себя на родине, в Америке, имидж борца за здоровый образ жизни, и в «концепцию» ресторана входило особое отношение к алкоголю. Разумеется, категорически запрещалось подавать его бутылками. Официант должен был хорошо ориентироваться в трех стадиях опьянения и следить, чтобы посетитель, не дай бог, не перевалил за вторую, приличную и бархатную, когда еще весело и приятно, но ситуация полностью человеком контролируется.

К сожалению, когда начались будни, оказалось, что американскому здоровому, оптимистичному и улыбчивому подходу к жизни не так-то просто устоять перед народными привычками и московской стихией…

Тем не менее… Если бы Анюта сызмальства мечтала работать в ресторане, то лучшего места она не смогла бы для себя выбрать. Проблема заключалась в том, что с детства Анна об этом вовсе не мечтала, совсем напротив…

И когда впечатления, связанные с новизной, закончились и стали обыденными, с ней стало происходить нечто такое, что объяснить словами было очень трудно, поскольку у нее вроде бы не было объективных оснований для недовольства своей новой жизнью. Ответ она нашла, когда случайно прочитала интервью с каким-то президентом иностранной суперкорпорации, который вдруг взял да и ушел со своей завидной работы, что называется, по собственному желанию, и когда недоумевающие стали интересоваться, в чем же, собственно, дело, он сказал: «Видите ли, все время, пока я работал здесь, я чувствовал себя несчастным». Ее поразила иррациональность и романтичность повода, на основании которого «акула капитализма» совершила столь опрометчивый поступок.

Конечно, она и раньше знала, что существуют тупиковые профессии. То есть такие, в которых есть непременный потолок. И есть люди, которые для них предназначены: они довольно быстро достигают профессионального совершенства в своем деле и далее многие годы довольствуются неизменностью, ежедневным повторением. Однообразие для них комфортно и вовсе не делает их недовольными, уставшими, несчастными…

Знала Аня и то, что другим такие профессии противопоказаны, им нужно постоянно продвигаться вперед и нужна такая работа, чтобы полоска горизонта вечно удалялась по мере приближения к ней, открывая все новые и новые пространства… Знать-то знала, но знание это было каким-то абсолютно теоретическим.

Разумеется, любую профессию можно превратить в тупиковую, хотя для этого надо быть уж воистину тупым человеком.

А всякому другому желательно все-таки найти профессию, которая дает энергию, ощущение меняющейся жизни, и эта энергия, как чистая, сильная вода, несет лодку жизни вперед, не позволяя ей обрастать ракушками и медленно погружаться на илистое дно, где все уже «фиолетово».

Нет, конечно, не сразу наступил тот день, когда она со всей очевидностью поняла, что работа в ресторане делает ее несчастной, прямо как того президента корпорации. Но уже вылезали на первый план вещи, которые ее совсем не радовали. И ресторан уже снижал под давлением московской стихии планку. Стали появляться среди посетителей какие-то парни в тренировочных штанах, хотя такая «форма одежды» отрицалась правилами ресторана категорически.

Очень угнетала ее «плата за обслуживание»… То, что для иностранцев было всего лишь платой за обслуживание — автоматически подразумевающиеся десять процентов от стоимости заказа… Для наших это все равно были «чаевые», со всем тем унизительным смыслом, который вкладывал в это слово социализм.

«Наших» в ресторане вообще стало много — здесь полюбили проводить parties, вечеринки, «деятели культуры», кино и шоу-бизнеса. Видя их вблизи, а не на экране телевизора, Аня временами приходила в отчаяние. Лишь единицы: певица Алена Свиридова, Жванецкий, девушки из группы «Лицей», да еще почему-то Олег Газманов производили впечатление людей, чьи родители позаботились об их воспитании и манерах. Однажды она, просто зачарованная жуткой неправдоподобностью сцены, наблюдала, как два «деятеля культуры» (телеведущий, которого знала вся страна, и не менее знаменитый шоумен), широко раскрыв рты, подсчитывали друг у друга золотые зубы, состязаясь в богатстве. «Может, у них там и бриллианты?» — подумала тогда Аня — так они были увлечены и серьезны. Потом ей пришло в голову, что это, наверное, естественно: производители масс-культуры, очевидно, не должны отличаться по уровню от ее потребителей. Напротив, они должны быть «своими в доску», иначе как же они эту масс-культуру произведут на свет божий.

Манеры — это когда французы одинаково обращаются и к жене президента, и к уборщице, называя их «мадам». У наших с этим туго… «Эй!» и щелканья пальцев сейчас не так уж и редки, как, наверное, когда-то в трактире братьев Колотушкиных, который Аня разглядела как-то на снимке старой Москвы.

Поэтому она больше всего любила воскресные утра, которые из-за немногочисленности посетителей остальные официанты недолюбливали. Обычно в это время в ресторан приводили детей. Папы, которые, по всей видимости, сильно провинились перед мамами накануне и теперь, заглаживая вину, обязаны были проснуться ни свет ни заря вместе с ребенком и отправиться его развлекать, чтобы смыть позор вечного упрека — «ты совсем не занимаешься сыном!».

Папам было явно тяжело «после вчерашнего»… Они заказывали детям мороженое, а себе пиво и вяло реагировали на детские восторженные восклицания: «Ой, посмотри, там Терминатор!» Но дети… по-настоящему радовали.

Может быть, потому, что Анна просто любила детей… Однажды чуть не расплакалась от умиления: по широкой ресторанной лестнице, обогнав отца, карабкался малыш, с трудом одолевая ступеньки и пыхтя в жарком комбинезоне. При этом он что-то сосредоточенно бормотал себе под нос. Аня прислушалась: «Господи, сейчас описаюсь, господи, сейчас описаюсь…» — отчаянно повторял человек.

Потом с Аней чуть не случилась беда… К ней за столик сели самые настоящие бандиты. Ели, пили — на семьсот долларов, а когда пришла пора рассчитываться, говорят: «А мы уже тебе отдали». Она — к менеджеру. А бандиты менеджеру заявляют: «Девушка деньги присвоила… ну, да ничего, вы ее простите, у нее, видно, трудности дома, мы сами разберемся». Анне же тайком грозят: «Голову оторвем, если не подтвердишь». Ну, в общем, ресторан ей поверил, встал на ее сторону, «секьюрити», то бишь охранники, бандитов заплатить заставили. Ушли они злые и пообещали вернуться и с ней разобраться… Чувствовала она себя оплеванной потом очень долго и дрожала от страха. Подстриглась, чтобы бандиты, когда вернутся, ее не узнали; перекрасилась и даже пришпилила к рубашке табличку с чужим именем — Галина. А они возвращались и не раз… Только ее не узнали. Слава богу. Знающие люди ей потом сказали: вот испугалась бы (на это у них и расчет), созналась бы в том, чего не делала, и пропала бы… Так они людей на крючок и берут».

В общем, к своим двадцати с небольшим годам Аня не теоретически, а «вживую» знала, что такое экономическая депрессия и безработица… Это когда человек согласен на все, чтобы выжить: «Да вы только дайте мне шанс, любую работу, чтобы хоть сколько-то долларов в месяц, и я побегаю, и встану на уши, лишь бы она была, эта работа… Клянусь, я буду тогда вечно счастлив и ни о чем больше не попрошу».

И вдруг такой финансовый шанс! Преподавать английский богатой высокопоставленной даме. Такая работа, такие конверты…

И все-таки что-то останавливало Анюту… Ощущение дискомфорта или даже опасности было даже больше, чем тогда в ресторане с бандитами…

«А может, ну ее, эту Марину Вячеславовну?» — спрашивала Анюта сама себя перед сном. Именно сама себя — посоветоваться-то ей больше было не с кем…

Вопрос был поставлен ребром, очень прямо… Можно сказать — в лоб. Так что увиливать от него было нельзя. Потому она так же прямо себе на него и ответила: «Ну ее!»

«Пусть проваливает куда подальше со своими тысячедолларовыми джемперочками и конвертами…»

«Не поеду я к ней в это Стародубское, не поеду…»

«И все тут!» — передразнила она Ясновскую.

«И не уговаривайте», — решительно заключила Аня своей монолог.

Хотя уговаривать ее было решительно некому.

Мирную домашнюю тишину нарушал только звук кленовой ветки, царапающей снаружи окно. Это была домашняя тишина… Под рукой скользящее полотно простыней… Они пахли лавандой, которую ее мама всегда клала в большие бельевые шкафы… Мама всегда говорила, что в настоящем доме у хорошей хозяйки должны быть большие шкафы, в которых не тесно и набито, а просторно и много места, и где лежит неизменная лаванда.

«А задаток?!» — вдруг вспомнила Аня.

«Деньги я отдам…» — засыпая, подумала она.

Однако если судьба желает потуже затянуть узелок на попавшемся в ловушку, она делает это незамедлительно…

На следующий день, в воскресенье, Аня Светлова уже и не вспоминала о своем решительном отказе учить Марину Вячеславовну английскому языку…

Ее обокрали. Самым наглым и бесстыжим образом.

Вернувшись с рынка, она расстроенно вытаскивала из пакетов приобретенную снедь и не глядя отправляла в холодильник. Это, в общем-то, было на нее не похоже — обычно она получала удовольствие от своих хозяйственных хлопот…

Но сейчас она была, мало сказать, расстроена… Просто выбита из колеи.

Надо же… Вытащили из сумки кошелек, пока она разгуливала по рынку. Она отлично понимала, что это, «разумеется, пустяки» по сравнению с настоящими неприятностями и что надо легче воспринимать такого рода происшествия… Но «легче» не получалось. Стоило ей подумать о том, как она могла бы распорядиться той суммой, которую у нее изъяли… И непреодолимое желание вернуться на рынок, а точнее, как говорил Жванецкий, — «въехать туда на танке» захлестывало ее.

«Ах, дурочка… Ах, растяпа!» — корила она себя. Чувствовать себя облапошенной — ощущение малоприятное… Но Аня поражалась несоразмерности своей непомерно бурной реакции с происшествием (все-таки действительно отнюдь не катастрофическим).

Она припомнила объяснение психологов: кража для нас все-таки больше, чем просто потеря денег… Кража воспринимается человеком как покушение, как попытка разрушить «его мир», который он с таким тщанием выстраивал. Строил, возводил, как ребенок дом из песочка, а мимо шла какая-то горилла, пнула ногой — и привет…

Нет, правы те, кто говорит: нет смысла думать о прошедшем — ведь в нем ничего нельзя изменить! И хотя совсем нет настроения и желания, а надо взять себя в руки. И потихонечку, понемногу начать возводить все заново…

Аня мысленно сгребла песочек, приготовившись хоть что-нибудь из него построить…

И в этот, не самый оптимистический момент ее жизни зазвонил телефон…

— Анечка, вы приедете? — услышала она уже знакомый ей дамский голос.

«Ну вот… И наш «тысячедолларовый джемперочек» тут как тут…» — вздохнула она про себя.

— А то я тут подумала, — защебетала Марина Вячеславовна, — вдруг я вас как-то чем-то задела или, обидела? Я ведь, знаете, милая, часто сама не знаю, что несу…

«Это точно», — подумала Аня.

— Ну вот я и решила позвонить, узнать… Вы приедете?

«И денег теперь нет, чтобы отдать», — испуганно вспомнила Аня о случившейся краже.

— Приеду! — любезно проворковала она в трубку. — Конечно, приеду.

«Куда же я денусь… — грустно добавила она про себя. — Такая бедная и обворованная студентка».

Да, если судьба желает потуже затянуть узелок на попавшемся в ловушку, то делает это незамедлительно…

Недаром есть такая странная пословица: «Пришла беда — отворяй ворота!»

На первый взгляд, что это может значить? Зачем отворять-то? К чему такое гостеприимство? Ну пришла, чего хорошего?! Пришла и пришла… Не значит ли это, что «ворота» надо наоборот закрыть покрепче?

Но чем дольше Анюта жила на свете, хотя пока и немного еще — двадцать с небольшим, тем больше убеждалась: в поговорке есть смысл… Это значит: если грядет какая-то неминуемая гадость — нет никакого смысла от нее прятаться… Надо отворить эти самые ворота и встречать ее решительно и смело, по мере сил не теряя самообладания…

— Лорд, замолчи! Как не стыдно… — Марина Вячеславовна Волкова, отнюдь не прилежная ученица Ани Светловой, успокоила своего верного, преданного пса Лорда… Немецкой овчарке было наплевать, что в Стародубском лучшая в стране, сверхмощная охрана: каждый раз, когда у ворот соседнего коттеджа останавливалась машина, Лорд поднимал неистовый лай, исполняя свой исконный собачий долг — поднимать тревогу, предупреждать свою обожаемую хозяйку об опасности.

Марина выглянула мельком в окно, чтобы посмотреть, кто приехал к соседям…

— Не потому, что мне это интересно, дорогая, — заметила она Анне, — а чтобы продемонстрировать Лорду, что его старания не пропадают даром и что я, конечно же, ценю его заботу и преданность… Уж кто-кто, а я в моем нынешнем положении способна оценить преданность… Правда, Лорд?

Лорд тяжко, по-собачьи, вздохнул. Очевидно, это означало: «Правда!»

Он улегся у ног хозяйки и — весь внимание — навострил уши… Мол, хочешь пофилософствовать, потолковать о жизни? Давай!

Но Марина не обратила на него никакого внимания…

— И вообще… Давай-ка, Анюта, передохнем. — Марина закрыла тетрадь и привычно налила себе из тяжелой, приятно еще тяжелой, четырехгранной бутылки своего любимого, особенно в последнее время, янтарного напитка… Сначала на два пальца, потом добавила еще… Хотела положить лед, но передумала и отхлебнула так…

— Стародубское очень быстро превращается в поселок бывших, — невесело заметила она. — Еще не так давно все его новоселы были настоящими: настоящий министр, настоящий банкир, настоящий начальник… А теперь, хоть остались, конечно, еще и настоящие… Но уже куда ни глянь из шикарной светелки: слева — бывший министр, справа — бывший банкир… И я — бывшая, до омерзения бывшая, жена великого финансиста и политика, советника Самого…

И какое лицемерие… еще за три дня до ухода он советовал мне поменять обивку на креслах… расцветочка разонравилась… как будто собирался сидеть со мной в этих креслах до старости… И какая трусость: сказал, что уходит — уходит навсегда, уже садясь в машину… вот так, сказал, сел и уехал…

Нет, не трусливый и не лицемерный… Просто хитрый и осторожный, как все они… Не хотел скандала, объяснений, лишних волнений… Наверное, у них уже отработана технология отправки в отставку, превращения настоящих в бывших… Тихо, цивилизованно, без шума и пыли, без слез и объяснений… Боялся, что я буду его доставать… Наверное, думал, что я стану посылать ему матерные сообщения на пейджер или буду плакать и умолять… Черта с два!.. Плохо же он меня знает. Марина Волкова не валяется в ногах… Она поставит на своем бывшем муже крест… Такой тяжелый крест, дубовый… могильный… Ха-ха… Метафора.

Аня безропотно выслушивала монолог хозяйки. За такие деньги какая разница, что делать: заниматься английским или служить жилеткой, в которую может поплакаться «барыня».

— Но переезжать… Попросту бежать из Стародубского из-за того, что все переглядываются и хихикают, я не собираюсь, — не обращая на Аню ровно никакого внимания, продолжала Марина. — Это было бы непростительной слабостью… И спиваться — тоже было бы непростительной слабостью… Таких подарков я ему не сделаю…

Конечно, для Волкова такой финал: наглоталась бывшая жена спьяну снотворного или напилась и сломала себе шею, свалившись с лестницы, — был бы наилучшим выходом из положения: нет человека — нет проблемы… Но именно поэтому я всего этого и не сделаю… Дешевых подарков не будет. Во всяком случае, я стараться для него не стану… Но вот вопрос: не постарается ли он сам для себя?

Марина Вячеславовна допила янтарный напиток, потянулась по-кошачьи, сладко-сладко…

— Пожалуй, съезжу-ка я в Москву… в «Фитнесс-клуб». Надо привести себя в порядок…

— А и так все в порядке… — Аня была правдива как никогда, поражаясь стройному, красивому телосложению своей хозяйки.

— Разве ж это порядок? — Волкова вздохнула, похлопывая себя по бокам. — Вот раньше был порядок! — Марина Вячеславовна засмеялась: — Мы с тобой, если послушать наш диалог со стороны, прямо как две сталинистки. «Разве сейчас порядок?! Вот раньше был порядок!» Но раньше… — она опять задумчиво погладила себя по бокам, — действительно здесь был порядок… Ни складочки, ни морщиночки, никакого даже самого тонкого намека на мерзкий целлюлит… Ежедневные пробежечки! Особенно хорошо под мелким дождиком… Кожа в такой день — просто прелесть! Никаких кремов увлажняющих не надо… Даже мои любимые и проверенные «Ив Роша» могут отдыхать… Прибегаешь с лесной тропинки — и под душ… И личико у тетеньки просто светится… Стимулируется кровообращение, хороший обмен веществ… Кожа свежая, юная, глаза сияют… Молодеешь на глазах… Где мои семнадцать лет?..

— Да вы просто специалист по здоровому образу жизни… — заметила Аня.

— Специалист?! — Волкова усмехнулась. — Ас! Пилот высшего класса. Правда, в прошлом… Дорогая, если будешь хорошо себя вести, покажу, как я стою на голове…

— На голове?

— Представь! — Марина Вячеславовна сделала три быстрых шага по дорогому ковру своего кабинета, как будто разбегаясь, — и вдруг встала на руки! И прошлась этаким манером — вниз головой. — Ну как?! — раскрасневшаяся, она вернулась в нормальное положение.

— Здорово! Вот это да-а! — изумленно протянула Анюта. А про себя непочтительно подумала: «А на потолке вниз головой лунными ночами вы, Марина Вячеславовна, случаем, не висите?!»

— Это еще что! — продолжала довольная и разрумянившаяся от акробатических упражнений Волкова. — Нам по силам самые что ни на есть сложные йоговские упражнения: «випарита», «плуг-халасана», «супта», «царь рыб», «змея»…

— Вы — змея?! — осторожно переспросила Анюта.

— Да, змея, — честно призналась Волкова. — Не гадюка, — она усмехнулась, — а всего лишь змея. Ну, это упражнение такое — на гибкость… Впрочем, они почти все в йоге на гибкость. Человек молод и здоров, пока у него эластичные, разработанные суставы, гибкий позвоночник… Главная задача — не окостеневать… Поэтому йога, йога и еще раз йога! А питание?! Мой незабвенный бывший муж там, наверху, — Марина многозначительно подняла глаза к потолку, что означало намек на высшие правительственные сферы, — даже повара, который прежде Микояну готовил, приучил стряпать вегетарианские блюда. Представляешь, угнетенный народ думает, что «зажравшиеся властные структуры» ананасы и рябчиков жуют, а мой доблестный советник — капусту, как зайчик… Зайка моя! И просто капустку, и морскую, конечно… Безусловно, зерновые… Гречку, овсяночку… Сок свекольный… Правда, заметь, пополам с морковным — это усиливает оздоровительный эффект… Мы для этих самых соков, когда вместе с моим советником жили, специально женщину нанимали — чтобы соки свежие готовила целый день… Их вообще лучше пить каждый час… Только соками старушенция и занималась… В самых фантастических оздоравливающих комбинациях и пропорциях готовила… Да вообще, мой советник и бывший так и говорит: «Единственное, Мариночка, за что я тебе благодарен — так это за то, что научила меня правильно питаться…»

— А больше, что же, ни за что не благодарен? За прожитое вместе?.. — удивилась Аня.

— Пятнадцать лет, — уточнила Марина и вздохнула. — Да… Видно, считает, что благодарить больше не за что… Все в прошлом. Вообще все в прошлом: и йога, и пробежки… Мы теперь больше… — она невесело кивнула на бутылку со скотчем, — по этому делу… Тут приходится выбирать: или свекольный сок, или это… Смешивать не получается! И потом, знаешь, все эти ухищрения…

Она невесело махнула рукой:

— Все равно время идет. Даже не идет, а… бежит сломя голову, и если тело еще можно довольно долго продержать в идеальном состоянии, то лицо… Невозможно ведь с утра до ночи совершать пробежки под мелким дождиком…

Марина Вячеславовна грустно усмехнулась:

— Нынче мы уж не те… Выберешься лишь иногда в «Фитнесс-клуб». Так что, — она опять задумчиво провела ладонями по своему телу, — и складочки, и морщиночки… И у меня отнюдь не «все в порядке»… И не льсти мне, дорогая Анюта, и не подлизывайся к старушке…

— Я не подлизываюсь… Нет, правда, зачем вам в Москву? Здесь же в Стародубском все есть: и бассейн, и спортивный центр…

— Да, да, и конюшня, и боулинг… Все это не то. В клубе система, научно разработанная… Одно посещение, и — минус пять лет… И потом, видишь ли, этот клуб принадлежит одной моей подруге…

— Подруге?

— Ну да… Кстати, Ань, ты не посидишь тут одна, не в службу, а в дружбу? А то Лорд, когда один остается, выть от тоски начинает… Мне его почему-то жаль до смерти. Я-то теперь знаю, что такое быть одной… Посиди с ним, а? Я тебе хорошо заплачу.

Аня подумала и кивнула.

— Хочешь, спи тут, хочешь, ешь. Только никуда не уезжай. А я скоро вернусь.

До вечера Аня, как все студенты, вечно страдающая от хронического недосыпа, честно спала. А когда проснулась, Волковой все еще не было. Она ждала, когда хозяйка вернется из этого своего клуба свежая после бассейна, массажей и солярия и отпустит ее, бедную студентку, в Москву… Но Волковой все не было.

Пора было подкрепиться, и она отправилась на кухню…

Здесь было все, о чем может мечтать женщина, если всего этого у нее… нн-да…

«Первым делом, когда смогу, я, конечно, куплю себе такую посудомоечную машину… И это будет первый шаг из кухонного рабства в нормальную жизнь… — мечтала Анна. — И непременно такую плиту, к которой никогда не прикипает «насмерть» убежавшее молоко, да так, что никакой «Комет» не отчистит… И нет на поверхности этой плиты ни единой щелочки, в которую забивались бы жир и грязь: идеальная поверхность — махнул кухонной губкой, и она опять девственно чистая…

Намечтавшись, она приступила к изучению холодильника…

Разглядывая пластиковые коробочки с готовыми салатами внутри и с ценниками супермаркета снаружи, Анна осуждающе ахала и качала головой… Ну и цифры, ну и цены… И это при том, что внутри — даже не омары… Самая заурядная свекла с майонезом, купленная в супермаркете «Седьмой континент», превращалась просто в золотую… Да купить на рынке одну свеколку, сварить, натереть, добавить чеснок и майонез… Сколько это получается? Она быстренько посчитала… Батюшки! Цена на свеклу из супермаркета в десятки раз превосходила эти затраты. Нет, как говорил один спортивный комментатор, «такой хоккей нам не нужен»… Нет уж, такую свеклу ешьте сами… Даже если когда-нибудь у нее и будет возможность платить такие деньги, — что маловероятно! — она лучше приготовит сама. Тем более что…

Аня попробовала содержимое квадратной пластиковой коробочки и долго плевалась… Дрянь несусветная! Дорого и противно… И зачем богатые так себя мучают?! Нет, домашняя еда — это все-таки домашняя, ни за какие деньги ее не купишь, ни в каком супермаркете.

Поужинав наконец кружкой чая и гигантским сандвичем с копченым угрем, Аня отправилась в путешествие по дому, все представление о котором ограничивалось у нее пока Марининой спальней, Марининой ванной и Марининым кабинетом…

Аня не стала пересчитывать, сколько спален и ванных комнат было в доме… Их было много.

Волкова говорила, что все здесь устроила сама, по своему вкусу… И Ане любопытно было разглядывать выбранные ею картины, книги, игрушки — огромное число мягких пушистых кошек (или котов?)…

Они расположились на диванах уютно и по-домашнему, как настоящие, живые, некоторые свернулись клубочком…

Рыжие, серые, голубые, оранжевые… Огромные, крошечные, маленькие, большие…

Аня присела рядом — утонула среди них в глубине мягкого дивана.

«Как будто я сплю, и мне снится какой-то странный, красивый сон!»

«Но ведь кошки в снах бывают к несчастью…» — подумала она.

Но это не сон, это все настоящее. Значит — не к несчастью! А к чему тогда, спрашивается, все то, что с ней происходит?

К чему бы все это?!

— Кис, кис, — позвала Анюта.

Но игрушечные коты помалкивали. Не исходило от них и уютного успокаивающего мурлыканья, да и мяукать они не умели.

Зато неожиданно отозвался Лорд… Явился откуда-то из глубины дома…

«Бедная собака!» — вздохнула Аня.

Каково это?! Вот так одному бродить в этом огромном пустом и темном доме. Понятно, отчего Марина Вячеславовна так уговаривала меня посидеть с ним… Виданое ли дело: собака от одиночества даже на кис-кис отзывается…

— Ну что, Лорд… Будем дружить?

Аня осторожно положила руку на седой могучий загривок немецкой овчарки.

Лорд вздохнул. Словно хотел сказать: «С кем только не приходится иметь дело… От тоски да одиночества на что только не согласишься! Сторожевая, отдрессированная, вышколенная, обученная охранять и убивать, элитная злобная псина позволяет гладить себя первому встречному-поперечному, кому попало… Боже, какие компромиссы!»

— Ну ладно, ладно… Не так уж ты низко пал! — успокоила Лорда Анюта. — Стерпится — слюбится…

Он согласно потерся мордой о ее коленку.

— Проводишь меня? Покажешь дом?

Лорд пошел рядом с Аней.

Ане очень понравился тренажерный зал… Здесь стояло несколько кетлеровских тренажеров, «беговая дорожка»… На подоконнике, покрытые пылью, лежали симпатичные розовые, цвета девчачьих бантиков, похожие на игрушки гантельки… Здесь же были телевизор с огромным экраном, видео, музыкальный центр и десятка два видеокассет с курсами аэробики… Занимайся — не хочу… А рядом уютная сауна и небольшой овальный бассейн… Потренировался, попарился и — хочешь в бассейн, хочешь на улицу в сугроб… Дверь из комнаты отдыха открывалась прямо в морозную темноту…

Сущим чудом Анне показалось массажное кресло… Уютное, огромное, кожаное, в котором и просто полежать-посидеть было приятно, оно, повинуясь пульту, оживало… Сквозь пухлую кожу проступали какие-то валики и шарики, как будто чьи-то крепкие пальцы, спрятанные в его утробе, приходили в движение и начинали массировать предплечья, спину, ноги, перекатывали, приподнимали… Сначала забавно, как будто на аттракционе в луна-парке, а массаж между тем изрядный…

Дверь в Маринину гардеробную тоже была приоткрыта. И Анна, не справившись с любопытством, заглянула. Заходить ей туда показалось неприличным, но заглянуть — заглянула… Вот это да! Набить нарядами не шкаф, даже не два шкафа и не три, а целую комнату! Можно сказать, небольшой зальчик… Ряды увешанных одеждой плечиков отчего-то напомнили Анне помещение химчистки.

В общем, экскурсия по дому оказалась экскурсией в другую жизнь…

Уже темнело, и Аня решила разжечь камин. Она, облюбовала себе камин в самой большой комнате дома (камин в доме тоже был не в единственном числе). Конечно, было и без того тепло, но в ее квартире в Теплом Стане не было ни одного камина, а разведение огня — вечное и любимое человеческое занятие. К тому же уже быстро смеркалось… А огонь в сумерках… это здорово. Аня сложила легкие щепки, приготовленные в отдельной корзине, «шалашиком», как учили когда-то в пионерских турпоходах… Поленья потолще лежали в другой корзине… Спички — на мраморной полке камина… Что для электрифицированного дома было очень предусмотрительно. Рядом Аня заметила пачку кодаковских фотографий… Лежали они, если не сказать валялись, небрежной, скользко рассыпающейся грудой. Похоже, в этом доме не утруждали себя любовным составлением альбомов… А может быть, это были фотографий, которым не придавали особого значения… Или, наоборот, любили рассматривать, сидя у огня. А может, даже собирались сжечь? Такой оригинальный способ растопки камина…

Когда пламя горело уже ровно и сильно, Аня взяла фотографии и устроилась поудобнее… Все это были случайные снимки, сделанные на фоне достопримечательностей, морских пейзажей, за столиками кафе и ресторанов… Обычно гостя в доме хозяева занимают, приглашая любезно поразглядывать вот такие любительские домашние снимки… Поскольку хозяев не было, гостья развлекала себя сама…

Марина на фоне Эйфелевой башни. Марина на пляже…

Анюта с завистью разглядывала белоснежный песок… Такой — специально для богатых, — который она в реальной жизни никогда и не видела… Его разравнивает каждое утро темнокожий уборщик особыми грабельками, долго-долго разглаживает с самого рассвета до той минуты, пока на пляже не появится первый купальщик… Долго-долго, тщательно-тщательно… Только что сквозь пальцы не просеивает… И нет в нем, в этом песке, — не наткнешься! — ни окурка, ни апельсиновой корки. Золотистый, тонкий… Закапывайся в него хоть с головой — нежный, горячий… Эх, сейчас бы поваляться на нем хоть минут десять… Провалиться, как в невесомость, в это блаженство, когда, кажется, видишь сквозь закрытые веки и темные стекла очков тот самый солнечный ветер…

А море! Она представила зеленоватую прогретую воду далекого моря, никогда не остывающего на зиму. Мягкий толчок волны… Эх, и погода там всегда для богатых…

Аня глубоко и завистливо вздохнула и принялась перебирать пачку снимков дальше…

Марина и венецианский гондольер… Марина и…

Ане очень хотелось посмотреть на ее мужа… Но мужа нигде не было. По всей видимости, его, в гневе и обиде, изъяли. Разорвали на клочки, спустили в унитаз, уже сожгли в камине…

Марина и амстердамский канал… Марина с друзьями… Марина на горном зимнем курорте… Целая серия снимков…

Вот она в шубке пьет кофе среди снегов на залитой солнцем террасе затерявшейся в горах гостиницы… Вот горный склон, яркое, слепящее солнце и глубокие синие тени на снегу. Свет и тень… А вот, кажется, и по недосмотру оставленный в неприкосновенности муж… Так нежно Волкова прильнула к мужчине в горнолыжном костюме — просто сладкая парочка в кабине подъемника.

Аня с любопытством принялась разглядывать скверного качества снимок. И вдруг ахнула… Конечно, она толком не знала, как выглядит Маринин муж… Так, видела мельком по телевизору, кажется… Но он, как две капли воды, оказывается, был похож на господина Ясновского! Если только этот нежно целующий Марину господин и вправду не был самим господином Ясновским.

И снова — Марина и архитектура Брунеллески во Флоренции. Анна вдруг задумалась… И вернулась к предыдущему снимку, с Ясновским. Снимок был ужасным по качеству: глаза у мадам Волковой на нем горели кровожадным, кровавым огнем, ну просто вурдалак из фильма ужасов… Эти красные огоньки в зрачках — обычные спутники снимков со вспышкой — сейчас показались Анне по-настоящему зловещими…

Лорд бродил теперь где-то во дворе, самостоятельно и независимо выгуливаясь. Марина все не приезжала. «И где ее носит, — подумала Анна. — Впрочем, что я вообще о ней знаю? Ровным счетом ничего».

Сумерки сгущались все плотнее вокруг веселого оранжевого огня. Анна была совершенно одна в пустом чужом доме. Только эти призраки с красными огоньками в глазах на странной фотографии… Неожиданно ей почудилось, именно почудилось, потому что она ничего не услышала: ни шороха, ни дыхания, ни шагов… В общем, показалось, что она в комнате не одна… Аня оглянулась и… «Пожалуй, этот дом просто создан для глюков…» — призналась она сама себе. Женский силуэт, померещившийся ей в дверном проеме, — поблазнилось, как говаривали в старину, — быстро растворился и исчез.

А ранние сумерки окончательно превратились в глухую зимнюю темноту. Аня протянула руку к торшеру и включила свет. «Собственно, почему я решила, что я здесь одна… Кто я ей, чтобы предупреждать, ставить в известность… «В этом доме, — так, кажется, сказала Марина, — люди могут жить одновременно и неделями не встречаться… если не хочется».

«И чего я здесь сижу… — тоскливо подумала она. — Вот появись сейчас кто-нибудь, кроме самой Марины, хоть ее бывший муж, например… И я даже ничего не смогу объяснить… Еще примут за грабительницу и пристрелят сгоряча. Этак, по-американски: мой дом — моя крепость… «Возвращаюсь домой, а кто-то сидит на моем диване…»

Неприятный холодок трезвости остудил увлекшуюся высокими заработками и мечтами поправить свое финансовое положение Анну. И она как-то ясно и отчетливо вдруг поняла, что влипла. Она, правда, еще не совсем понимала, во что именно. «Вот ведь какая я дурочка», — самокритично и грустно вздохнула Светлова.

Ей давно уже пора было быть в Москве. Конечно, за сидение здесь ей платят, и платят хорошо… Но тем не менее… Она ведь не давала клятвы поселиться тут навсегда. Она даже стала было подумывать: а не уйти ли ей самовольно — авось Лорд не заскучает! Ничего с ним не случится — не маленький… Вон какая махина! Если встанет на задние лапы — ростом чуть ли не с человека…

Марина Вячеславовна появилась, когда Анна уже совсем отчаялась.

— Познакомься, Аня, это Надежда Хоккер.

Марина стояла на лестнице, ведущей снизу, из гаража, с какой-то рыжеволосой немолодой женщиной…

— Надя — хозяйка самого лучшего в Москве «Фитнесс-клуба», где, собственно, и поправляет здоровье твоя ученица…

«Если бы я решила выйти через парадный вход, мы бы разминулись… Вот уж действительно дом, в котором можно не встретиться… если не хочется», — подумала Анна.

— Представляешь, что Надежда удумала… — щебетала Волкова. — Сейчас очень популярна аэробика в воде… Ну, по-нашему, синхронное плавание. Помнишь, раньше по телевизору показывали: такие смешные девушки с прищепками на носу… Мне всегда хотелось этим заниматься, а из-за прищепок не стала… Боялась, что у меня будет дурацкий вид… А теперь, оказывается, такие приспособления изобретены, что можно без прищепок… Так теперь, представляешь, в мире настоящий бум среди женщин на этот вид спорта! А Надежда эту самую аэробику в воде у себя в клубе и организовала… Вот я и задержалась… Ты, Анюта, не желаешь как-нибудь попробовать?

— Нет. — Аня растерянно покачала головой. Господи, прищепки еще какие-то на ее бедную голову… Она и так изнервничалась, ожидая этих…

— Ну не хочешь, как хочешь… Тогда вот мы сейчас в честь знакомства устроим девичьи посиделки… Вечеринку «Я сама». Мы с Надеждой по дороге в «Седьмом континенте» такие отличные бутылочки купили… Ты, Анюта, любишь старое доброе ирландское виски «Джеймсон» десятилетней выдержки?

— Увы, мне пора, пора… — Аня поспешила прервать хозяйку, уже зная, как долго та может расписывать достоинства выпивки.

Кажется, это вообще любимая тема Марины Вячеславовны: и толк знает, и в объемах себе не отказывает…

— До свидания, милые дамы. — Аня помахала рукой и невежливо, торопливо удалилась.

Эта Надежда Хоккер показалась ей похожей на большую рыжую паучиху. Может быть, из-за заметно выступающего, обтянутого джинсами брюшка, из-за шевелящихся от малейшего движения, как паучьи лапки, мелким бесом вьющихся волос… Или из-за некоторой явной плотоядности в хитро блеснувших глазах? Паучихи, как известно, хлебом не корми, обожают пожирать после акта любви своих самцов. «Ой, блудлива баба, ох, зело блудлива Надежда…» — подумала Аня. Как поняла? Да никак. На физиономии написано.

И физиономию эту она уже видела. На фотографии из той же пачки. Пока коротала по-барски время у жарко горящего камина.

Она вдруг задумалась… И вернулась в мыслях к этому снимку… Запечатлена на нем была некая ресторанная развеселая компания…

— Надо торопиться, — сказала Женщина сама себе.

Не стоит опаздывать на свидание… Ее любезный швейцарец неожиданно приехал в Москву. Соскучился… И он ее ждет.

Ну что ж… в последний раз. Старые долги…

Она надела кружевное черное белье, которое журналы для домохозяек советуют надевать своим добродетельным читательницам, чтобы мужья перестали убегать к любовницам… Журналы, во всяком случае, обещают, что это поможет, а уж как на самом деле, бог весть…

Конечно, это было вовсе не белье, а искусно сконструированное полное его отсутствие. Чуть-чуть прозрачных кружев на сосках, чуть внизу. Она внимательно оглядела себя в зеркале… Провела томно и любовно руками по стройным бедрам, репетируя порноманеры… Замечательно — хоть сейчас на панель… Швейцарец будет доволен.

В общем, ее просто тошнило от этого белья… Но ради дела можно и постараться.

Она оделась, снова открыла ящик с бельем… Достала запутавшийся в маленьких трусиках-бикини пистолет «беретта». Трусики бросила обратно, пистолет небрежно — в сумку…

Когда она впервые взяла оружие в руки (оно обошлось ей в две тысячи баксов), то удивилась: как тяжела такая не очень большая по размерам вещь… И еще она испытала тогда такое радостное детское чувство, что-то сродни восторгу… Эта тяжесть в руке, эта уверенность в душе… Спокойно, надежно… В том-то и дело — она почувствовала себя тогда сильной… Вот магическое свойство оружия: оно дает возможность слабому, дрожащему, вечно чего-то опасающемуся человеку — человеку, которого от рождения до смерти мучат постоянно всевозможные страхи, — почувствовать себя сильным.

Но сейчас она не задержала «беретту» в руках, а просто небрежно сунула пистолет в сумку. Ей было некогда.

Стоило больших трудов не торопиться и в номере у швейцарца, сделать все в постели так, как ему нравится, как ему хочется… Но когда он наконец, откинувшись на подушку, провалился в сон, она не стала медлить больше ни минуты… Этот мгновенный сон — самый крепкий… Бедный, бедный швейцарец — ведь авиаперелет так изматывает… Это только кажется, что три часа — пустяк. А на самом-то деле — это большое расстояние… Изменение климата, магнитного поля, временного пояса, да плюс еще такие бурные ласки… Нет, ждать нельзя ни минуты. Она приставила «беретту» с глушителем к его виску, накрыла его голову сверху другой подушкой и спустила курок.

Вышла неторопливо из номера, процокала каблуками по коридору. Спокойно и нагло рассматривая дежурную, сидевшую за столом, дождалась лифта…

Им и в голову не придет искать убийцу там, где ее действительно можно найти… В лучшем случае они некоторое время поищут проститутку, которую иностранец приводил накануне.

Она ошиблась… Дежурная по этажу отнюдь не приняла ее за проститутку. Эта опытная работница, основная служба которой и состоит в том, чтобы наблюдать, следить, запоминать и стучать, затруднилась описать милиции женщину, дожидавшуюся лифта в то время, когда господин из номера 524 был уже, по всей видимости, мертв… Нет, неизвестная не была похожа на профессиональную шлюху. Проститутки либо хамят, либо заискивают… Чем проще человек, тем меньше у него вариантов поведения… А эти создания природы только в кинофильмах отличаются сложностью натуры, а в жизни они просты, как амебы, устроены природой грубо и без особых затей — иначе они просто не выдержали бы специфики своего ремесла.

Впрочем, на «непрофессиональную» шлюху, на любительницу, неизвестная тоже не походила… Эти обычно пугливы… Здесь же все было иначе… Обычай дежурной — буравить взглядом постояльцев и гостей гостиницы — наткнулся на ответный взгляд, от которого много повидавшей женщине (и драки в гостиницах, и убийства, и оргии, и из окон вываливаются) стало не по себе. Дежурная опустила глаза и больше незнакомку не рассматривала. Та просто не дала ей такой возможности. Может быть, в прежние времена дежурная и посоревновалась бы в этой игре в «гляделки» — кто кого пересмотрит, заставит опустить глаза… Но нынче времена были другие… Дежурная давно уже не чувствовала себя на рабочем месте защищенной и всесильной, как прежде… Люди вели себя непредсказуемо: в ответ на невежливый взгляд запросто гремели выстрелы… Никакая служба безопасности не поспеет, чтобы тебя защитить… И вести себя следовало, не полагаясь на защиту органов, законов, как в прежние времена, а как в джунглях — полагаясь только на свое чувство опасности…

Это чувство подсказало дежурной, что пялиться не стоит. Она запомнила только норковую шубу, рыжие волосы — почему-то ей показалось, что это парик, — да тот взгляд, от которого кожа у нее покрылась гусиными пупырышками.

Аня сидела перед телевизором в своем любимом кресле — мягком, старом и невероятно удобном. Это кресло было здорово подрано когтями кошки Машки, или Машки-кошки, как кому удобнее… В нем она засыпала когда-то в тинэйджеровском возрасте, зачитавшись чем-нибудь увлекательным до трех ночи. А еще раньше, в детстве, это кресло было для нее и кораблем викингов, и пиратской пещерой… Здесь для нее был «и стол, и дом».

Как и многие другие ее соотечественники, Аня, конечно, надеялась разбогатеть «рано или поздно» (лучше рано) и прибрести весь тот джентльменский набор удобств, который прилагается к хорошим деньгам, в том числе новую красивую мебель. Но она была уверена, что ни за какие гарнитуры не расстанется никогда с этим креслом… Ибо это было кресло, в котором Аня только и могла отдохнуть по-настоящему, почувствовать себя дома — спокойно, уютно, легко.

Именно так она сейчас себя и чувствовала — разнеженно, уютно, — бессмысленно переключая пультом телевизор с канала на канал… Обрывки фильмов… «Бриллиантовая рука»… наше старое кино, наше новое кино… фрагменты фраз, мельканье лиц — полный комфорт, сопровождающий состояние, именуемое «ни единой мысли в голове». В этом, на Анин взгляд, и состояло историческое предназначение телевидения — в век стрессов и скоростей оно давало возможность ощутить себя блаженным, расслабленным идиотом, то есть хорошенько отдохнуть…

И тут раздался этот звонок. Аня нехотя выключила телевизор.

— Ан…ню…та… — Голос в трубке был странным, каким-то заторможенным: — Хау… ду ю… ду?

— Кто это? Это вы… Марина Вячеславовна? — Аня с трудом узнавала голос своей «ученицы».

— Прр…ости, дорогая, я не в форме… Занятия отложим до… До лучших времен.

Наступила долгая пауза.

— Алло, алло… я вас не слышу… — заволновалась Анна.

После долгого молчания в трубке раздалось какое-то странное, почти безумное хихиканье, и ее бросили.

Совершенно ошеломленная, Анна автоматически снова включила телевизор. Там показывали репортаж из какого-то ночного клуба. Про человека, который скорее всего погиб от передозировки наркотика… Места ночного веселья и общения — клубы — славились тем, что пакетик ЛСД там получить легче, чем чашку чая… Кокаином угощали, как сигаретой, просто из доброго расположения к человеку: лицо понравилось…

Наверное, и ее разлюбезная Марина Вячеславовна из таких… Естественная «нормальная» смерть на склоне лет «от сердца» или еще какой-то банальной причины им просто не грозит…

Зачем ей, Анне, такая компания…

«Пока не поздно, лучше все это прекратить…» — размышляла Аня. И даже дала себе обещание: «Больше я на эту работу не пойду». Но зарок вышел каким-то вялым, не энергичным… Малоубедительным.

Марина Волкова чувствовала, что с ней творится что-то неладное… Но никак не могла найти этому объяснения.

«Неужели накануне я так напилась, что свалилась с лестницы?.. — рассуждала она сама с собой. — Их столько в этой чертовой многоэтажной вилле… специально понастроили, чтобы пьяные бабы башку себе ломали… Конечно, мне уже случалось и напиваться, и падать, и рассаживать себе коленки, но… На сей раз все произошло как-то особенно зловеще… Если бы не Рита, я бы так и пролежала… неизвестно сколько. Могла и умереть».

Но Рита почувствовала неладное… Именно Рита нашла ее совершенно бесчувственную там, под лестницей… Заставила выпить алказельцер — отличное средство с похмелья — и увезла к себе в Москву, в свою маленькую, бедную квартирку на Дорогомиловской… прочь из этого чертова дома, в котором, при всей его фешенебельности, по ночам воют трубы, как в каком-нибудь особняке с привидениями и женщинами в белом.

Понемногу Марина пришла в себя… Посещение «Фитнесс-клуба»: массаж, солярий — сотворили чудо… Она восстановила силы и вернулась в Стародубское…

Ну-ка, как все это было в тот день?.. Она пила, да… но все-таки не так уж и много… А вот надралась изрядно… И опьянение в какой-то миг показалось ей необычным. Она, словно сомнамбула, лишенная воли… идет, подчиняясь… Чему подчиняясь? Или кому?

Перед этим был телефонный звонок… Странный, потому что в трубке молчали…

И вот она собирается спускаться вниз — стоит на верхней ступени лестницы… Потом возвращается зачем-то в спальню, берет бутылку, оставленную у изголовья… Хотя внизу, на кухне, куда она и собирается, есть точно такая же… Более всего ее поразила и испугала, когда она очнулась, эта бутылка с отбившимся розочкой горлышком, с длинным, как нож, льдисто поблескивающим острием… Коснись оно только ее горла…

Нет, все сначала! Надо отмотать пленку памяти назад, в исходное положение… Она собирается спускаться вниз — стоит… уже с бутылкой… на лестничной площадке… Медленно и аккуратно, крепко держась за перила, — она знает, что уже хорошо выпила и надо быть особенно осторожной, — делает шаг вниз. И… Неужели это пьяная галлюцинация? Как будто что-то резко и сильно толкает ее…

Но что? Или кто? Нет, не рука… Неужели… разве может подтолкнуть голос?

— Але! Девушка… Ты жива?

Марина вздрогнула от неожиданности и рассмеялась… Вопрос был очень актуальным. А Рита появилась, хоть и как всегда неожиданно (у нее был свой пропуск в Стародубское, код автоматически открывающихся ворот она знала, а двери в Маринином доме никогда не закрывались), но очень кстати…

— Вот дура несчастная… Как ты меня напугала!

Так приятно было видеть веселую, оживленную, с розовыми от мороза щеками подругу, очень мало похожую на плод галлюцинаций… И вот что приятно… с нормальным человеческим голосом — совсем не похожим на тот, что Марине чудился в ее воспоминаниях — механический, бесплотный… тот… совсем не человеческий голос…

— Рит, ты слыхала об астральных убийствах?

— О каких-каких? — Рита принялась сноровисто разгружать привезенные пакеты, рассовывая продукты по полкам холодильника.

— Ну, на расстоянии… Сначала раздается звонок и — молчание, а потом…

— Бо-оже мой, какое мракобесие… И это говорит образованная женщина на исходе двадцатого века! Уж не начала ли ты смотреть передачу «Третий глаз»?!

— Какой-какой?

— Третий, идиотка! У всех нормальных мракобесов в наше время есть третий глаз. Ты даже об этом глазе не слышала? А туда же — астральными убийствами интересуешься… Там, в этом «Глазу», такие лапочки… Представляешь, сядут рядком: один шарлатан, другой сумасшедший — и сумасшедший шарлатану говорит: «Когда ко мне на прием приходит пациент с отклонениями …»

— Исчерпывающая телерецензия. Ну так, короче: нельзя, что ли, убить на расстоянии?

— «Что ли» нельзя… Или не стоит.

Рита на минуту отвлеклась от холодильника и повернулась к подруге:

— Все и всегда, моя дорогая, лучше делать не на расстоянии. В том числе и убивать… Шутка.

— Понятно… «И даже в самое тяжелое время они находили время для того, чтобы пошутить».

— Расслабься… Выпить хочешь? Я тебе приготовила. — И Рита, не мигая, пристально глядя в лицо, протянула Марине бокал.

Додика Бабкина страна знала по рекламе шоколада. Это он, Додик, грациозно ловил в рекламном ролике брошенный прелестной партнершей шоколадный батончик, загадочно улыбался, многозначительно поглядывая на девицу, сдирал обертку, обворожительно откусывал, и — жевал, жевал, жевал…

Одна из газет на своем «хит-параде» секс-символов даже признала это жевание самым сексуальным жеванием года. А ведь газете было из чего выбирать: жевали нынче на экранах много, подолгу и очень изобретательно… Сколько нажевали за один только этот год, не было нажевано голубым экраном за всю многолетнюю историю отечественного телевидения.

Собственно, съемки в рекламных клипах не были основным делом Додика. Додик был режиссером телепрограммы «Мотор-шоу». Но программу покупали плохо, конкуренция на телевидении становилась все жестче, несчастная «Мотор-шоу», вытесненная более удачливыми и влиятельными конкурентами, шла уже всего один раз в месяц в дневное, не рейтинговое, очень неудобное время и к тому же в будний день… Из-за этого заполучить рекламодателей становилось все труднее, и продюсерша уже полгода не платила Додику ни копейки… Вполне естественно, что при случае не приходилось отказываться и от шоколадных батончиков.

Все это, конечно, не означало, что Додик пропадал. Дело в том, что Додик Бабкин был мужчиной из разряда «сероглазый король». И все, что он имел в жизни, в том числе и место режиссера в «Мотор-шоу», досталось ему в награду за его, можно смело сказать, незаурядные внешние данные. Сказать, что Додик был красив, значило не сказать ничего. Смазливых ребят, жаждущих получить свой кусок пирога, по свету бродило немало, но далеко не все они получали то, что хотели… Но Додик… Суровый и утонченный, мужественно холодный и сероглазый, он был не просто красив, он был породист и достоин. При взгляде на Додика женщинам, особенно с гуманитарным образованием, приходили на ум молодые генералы Марины Цветаевой, а всем остальным кинематографические белогвардейцы в погонах — люди чести, долга и мужества. В общем, как сказано у поэта, — «доблесть и гордость…». Все это на исходе двадцатого века было в большом дефиците, примерно как сумочки из кожи животных, занесенных в «Красную книгу», и пользовалось у женщин повышенным спросом.

То, что Додик отъявленный альфонс, не приходило в голову почти никому. Кроме тех, конечно, кто имел с ним самые непосредственные и близкие отношения.

Среди этих немногих была и жена Додика Танечка. Когда Танечкины подруги совершали какую-нибудь из ряда вон выходящую глупость, они имели привычку утешать себя фразой: «Но все-таки я, слава богу, не такая дура, как Танечка». Два года назад Танечка, счастливая жена норвежского миллионера, директора филиала американской нефтяной компании, разрабатывающей шельфы Норвегии, приехала погостить к маме в Москву…

Среди прочих ее визитов был и визит вежливости в Останкино, где прошла когда-то в должности ассистента режиссера, точнее, девушки на побегушках, ее комсомольская молодость. Там Танечка, приехавшая навестить подружек, и увидела Додика…

По возвращении в Норвегию сборы были не долги, но основательны… Танечка упаковала свой роскошный гардероб, все, что надарил и чем облагодетельствовал ее миллионер Олаф, — почему-то ей казалось, что этого хватит надолго, жизнь под крылом миллионера приучила ее к беззаботности, — и рванула на Родину.

Додик не сопротивлялся. Это вообще была его особенность, пленявшая многих женщин, он никогда не требовал, не настаивал, тем более не просил. Он с королевским достоинством и некоторой благородной безучастностью позволял женщине сделать то, что та хотела, жаждала, мечтала для него сделать.

В Москве Танечка принялась рьяно конвертировать свои капиталы в имущество. Валюту — в трехкомнатную квартиру, бриллианты — в две машины, одну себе, другую Додику… Длинную, «в пол», лисью шубу — роскошную, легчайшую и, несмотря на это, невероятно жаркую, из каких-то особых сверхдрагоценных норвежских лисиц — Танечка конвертировала в бытовую технику для новой квартиры, кажется, на нее купили холодильник, стиральную машину и что-то еще… Почему-то потом Танечка больше всего жалела об этой шубе. Может быть, потому что зима наступила очень холодная, и Танечка нещадно мерзла в своей меховой куртке. А на другую шубу денег все никак не выкраивалось. Чтобы согреться, она вспоминала виллу в Испании, которую купил специально для нее муж-миллионер, потому что врачи сказали ему, что Танечка не очень крепкая и ей надо много времени проводить на солнце, в сухом и здоровом климате.

Время пролетело быстро. Сначала они продали Танечкину машину, оставив Додикову, потому что он не мог, конечно, ездить в Останкино на метро… И Танечка стала ходить по магазинам пешком… Потом она начала наведываться не в магазины, а на оптовый рынок, потому что там все было намного дешевле… Потом сломалась стиральная машина, из-за которой она в числе прочего продала свою замечательную лисью шубу, и Танечка стала стирать вручную… Олаф иногда писал ей письма, смысл которых с норвежского на русский перевести можно было бы очень кратко: «Когда нахлебаешься дерьма, вернешься!», но поддерживать финансово не собирался ни в малейшей степени. По всей видимости, благородная красота Додика оставляла его глубоко равнодушным.

Конечно, Танечка и дальше продолжала бы свое жертвенное служение, выискивая на рынках сосиски подешевле и придумывая, что еще можно продать, чтобы сводить Додика в конце его тяжелой рабочей недели в ирландский бар — Додик обожал кофе по-ирландски: виски, взбитые сливки, стекающие по горячей ложечке… Но Додик не собирался ничего продолжать. Додик не мог позволить Танечке губить себя, тем более что именно в это время на его горизонте появилась Надя Хоккер, владелица дорогого и модного «Фитнесс-клуба», вступительный взнос в который составлял не одну тысячу долларов.

Конечно, Танечка была самоотверженная подруга и чудесная женщина… Когда она загорала topless, то бишь с открытой грудью на борту яхты своего мужа-миллионера, бывалые яхтсмены теряли в своих норвежских фьордах управление и оказывались на грани кораблекрушения — такая у Танечки была грудь… Конечно, Надя Хоккер более всего напоминала раздобревшую рыжую многоопытную — столько лет за плечами — корову… Собственно, и «Фитнесс-клуб» супруг Хоккер купил Наде, чтобы она занялась наконец хоть каким-нибудь делом и перестала пить и жиреть… Но Додику в его нынешнем положении не приходилось выбирать форму груди: времена наступали жесткие, все об этом говорили — и правительство, и финансисты, и рядовые граждане, — а Додик с его привычкой к неге, комфорту и беззаботности чувствовал эту жесткость, как никто другой.

Конечно, получилось не очень хорошо, Додик желал бы, чтобы все прошло потише, поспокойнее, поцивилизованней… Чтобы Танечка, пораскинув мозгами, купила билет в Осло и вернулась к своему Олафу, с которым у нее даже не был расторгнут официальный брак, — правда, с Додиком она два года назад, на пике любви, в блаженной влюбленной уверенности, что «вот это на всю оставшуюся жизнь», до «самой березки», тоже оформила официальный брачный союз… Додик даже был уверен, что именно так она и сделает: уедет и будет вспоминать всю оставшуюся жизнь время, проведенное с ним, как «сон любви», да еще и поблагодарит за приобретенный опыт…

Но с «оставшейся жизнью» вышла промашка… Вместо того чтобы «раскидывать мозгами» и покупать билет в Осло, Танечка выпила раствор какой-то гадости и, сильно обделавшись — врачи объяснили потом Додику, что первым делом у человека, принявшего яд, разлаживаются тормозные механизмы, — резко и быстро перешла в состояние комы… В таком виде — в дерьме и без признаков жизни — ее и обнаружила мама, примчавшаяся на Щербаковку со своей Пречистенки… Сотовый Танечкин телефон был, конечно, у Додика, но пейджер-то он Танечке все же оставил… И когда то, что называлось раньше Танечкой, укладывали на носилки, пейджер пищал на ее измазанных фекалиями джинсиках «Рокко-барокко», пытаясь передать предназначенные ясноглазой милой девочке слова: «Таня, доченька, это мама. Что случилось? Я очень волнуюсь…»

Санитар снял пейджер и сунул себе в карман. Он давно подрабатывал таким способом, снимая с транспортируемых бесчувственных тел телефоны, кольца, паркеровские ручки, портмоне с долларами и хорошие часы — мелочами не марался…

Пейджер пропищал еще несколько раз, уже в кармане у санитара, потому что сообщение было передано «с подтверждением» и дублировалось каждые пятнадцать минут. «Что случилось? Что случилось? Что случилось? Что случилось? Что случилось? Что случилось? Что случилось…» Бестолковая электроника точно и механически бесстрастно передавала мамины слова, бессильная, правда, передать дрожь и спазмы страха, сжимающие слабый, как у всех сердечников, старческий голос, а сама Танечкина мама была уже мертва.

Она, осознав трагедию, прожила всего пятнадцать минут: ровно столько понадобилось, чтобы вызванная ею «Скорая помощь» приехала и врач, оттянув пальцем синее Танечкино веко и мельком глянув на безжизненный стеклянный зрачок, заключил: «Практически безнадежно».

Танечка жалела, что осталась жива. Правда, она чувствовала себя такой слабой и бессильной, что могла только лежать и плакать беззвучно в своей полутемной палате с убавленным светом. Плакать и надеяться, что она все-таки умрет… Ее уже давно перевели из обычной горбольницы, куда привезли практически трупом, в частную клинику и окружили немыслимым комфортом — подруги дозвонились до Олафа, и он уже приехал в Москву, чтобы «создать для нее все условия».

Но Танечка не хотела никаких условий, ее тошнило от Олафа, она любила человека, потерянного для нее навсегда. Поэтому она лежала и плакала, тайком выбрасывала лекарства и отказывалась от еды… Но силы так же неуклонно возвращались к ней, как приближалось и время выписки из клиники, вместе с вновь обретаемыми силами приходила и мысль: если любовь нельзя вернуть, то, может быть, за нее можно отомстить?..

Все хлопоты о маминых похоронах тоже взял на себя Олаф…

Хоронили ее на совсем новом кладбище. «Коммерческое», как обронил кто-то из людей, шествующих в похоронной процессии…

Сочетание слов «коммерческое кладбище» не заставило Танечку ни усмехнуться, ни возмутиться… Сочетание «коммерческого» и «некоммерческого», характерное для нынешней жизни, продолжалось и после смерти… На старом кладбище было дешево, тесно, очередь и давка. Места там продавали по старым ценам, и их не хватало…

А это было очень дорогое кладбище. Новое кладбище для новых покойников из числа «новых русских»… И несколько недавних могил, чьи обитатели или их родственники смогли позволить себе похороны по такой цене, терялись маленьким островком посреди огромного зеленого поля… Ограда нового кладбища тоже терялась где-то далеко в высокой траве, и казалось, что это похороны «в чистом поле»… Ветер проносился волнами по нетронутой дикой, нестриженой траве… Сияло на ярко-синем, без единого облака небе солнце… И Танечка подумала, что маме, возможно, понравились бы такие похороны… Если похороны вообще могут понравиться.

Только благодаря Олафу Розенкранцу Танечка смогла позволить такую роскошь для своей бедной мамы.

Церемония продолжалась недолго, и поначалу густая и многолюдная процессия стала внезапно и очень быстро редеть… Глубоко погрузившаяся в свои невеселые мысли, Танечка вдруг обнаружила, что они с Олафом оказались у могилы почти одни… Мамины знакомые и родственники были слишком стары, чтобы выдержать долго на ногах такую церемонию… А все остальные, собравшиеся на похороны, люди были знакомыми Олафа и Танечки, и теперь, отдав им должное, они торопились домой, по своим делам, потому что жизнь продолжалась и мало кто способен долго сохранять интерес к какой-то чужой старушке…

Только сейчас Танечка вдруг с болью поняла, каким одиноким человеком она стала…

Олаф искоса поглядывал на Танечку. В черной шляпе с траурной вуалью и темном платье она выглядела невероятно красивой и таинственной.

— Какая ты все-таки у меня красивая… — прошептал сентиментальный норвежец. Вид у него не был слишком опечаленным. Он давно уже простил неверной жене ее побег и вообще «всю эту историю»…

Его попытка ухаживать на кладбище показалась Танечке такой нелепой…

Она горько вздохнула и пошла к воротам, Олаф зашагал рядом.

— Какой ужасный итог… — заметил он.

— Итог? — Танечка хмыкнула. — Что вы имеете в виду?

— Смерть вашей мамы, конечно…

— А это ни-ка-кой еще не итог! — вдруг очень четко и ясно прошипела ему в ухо Танечка, да с такой яростью, что Олаф опешил.

— Я, собственно, ничего такого… — пробормотал он.

— Вы… идите… Идите! — вдруг нетерпеливо оборвала его Танечка. — А я… я еще должна задержаться…

Она повернулась и пошла обратно к могиле…

А Олаф, вздыхая, поплелся к стоянке машин.

Теперь Танечка стояла у могилы совсем одна. Все так же волновалось огромное зеленое поле, ветер выбивал из-под траурной шляпки пряди Танечкиных светлых волос… А мама смотрела на нее с портрета немного насмешливо, иронично. Это было самое типичное для нее выражение лица.

«Ну, разве я не предупреждала тебя насчет этого Додика?!» — словно хотела она сказать…

Любить — это значит помогать жить… Кто это сказал? Где она это прочитала? Неважно… Сейчас Танечке показалось, что это самое точное определение любви. Мама действительно любила ее… В отличие от других… Вот в чем дело.

И вдруг холодное, спокойное, очень ясное и очень сильное желание захлестнуло Танечку Самсонову… Желание расплатиться с тем, кто был виновен в маминой смерти…

И было это желание непреодолимым… Очень похожим на внезапную любовь… Но только это была не любовь, а ненависть.

— А вот этого я так не оставлю… Не стоило, нет, не стоило разлучать меня с мамой… — прошептала она.

Желание отомстить было столь сильным… сильнее любви к Додику, сильнее страха наказания.

И это ясное и простое желание «разобраться» совершило с Танечкой чудо… Как там в рекламе? Внеси ясность!

Когда Танечка, сев в машину, взглянула на себя в зеркало, она увидела иного человека… Не раскисшую до невменяемости из-за несчастной любви особу…

Нет! Из зеркала на нее глядела совершенно другая женщина… Взгляд у «другой женщины» был решительным и очень спокойным. И очень жестким…

Сначала Сухой решил этот адрес проверить… Бабы глупы, и дамочка, у которой жена Сухого убирала квартиру, могла и наболтать.

Однако все, что он узнал в результате ежедневных наблюдений и проверки, убеждало его в том, что адрес был стоящим… Парень, снимавший квартиру в дорогом элитном доме — две тысячи долларов в месяц, — и впрямь выглядел жирным барашком. Сам он приезжал домой на «BMW»; у рыжей толстой бабы, навещавшей его почти ежедневно, был настоящий «Порше», жрачку объект закупал в «Юникоре», расплачиваясь не картой, а наличными, причем доставал всегда пачку зеленых и отлистывал небрежно; за пеной для бритья заезжал не в соседнюю галантерею, а в «Шевиньон», трусы и костюмы покупал от Кензо, обедал в «Серебряном веке» или у «Максима»… А самое главное, барашек был из породы тех сладких, нежных юношей, которых только пальцем ткни в одно чувствительное место (пальцы у Сухого были больше похожи на железные клещи), и они тебе расскажут все, отдадут все и продадут всех, хоть родную маму.

Мальчик явно не был ни деловым, ни крутым. «Крыши» у него не наблюдалось, следовательно, за него никто не станет тягать Сухого на стрелку, и уж тем более любитель костюмов от Кензо не принадлежал к тому сорту разбогатевших работяг, которые за свои потом и кровью нажитые баксы будут махать монтировкой до тех пор, пока не укокошат и не отобьются. Самый, кстати сказать, хлопотный сорт людей: только подумав о том, что им предстоит расстаться с сотней баксов, они перестают бояться и смерти, и боли… Хоть на дыбу поднимай, помрут, но, где припрятано, не признаются… Прямо берсерки какие-то, бессмертные, понимаешь… Слава богу, мальчик был не из их числа, он был жирной и легкой добычей.

Подумав о том, что ему предстоит, Сухой, как всегда, почувствовал легкое и радостное возбуждение… И уж на этот раз он обязательно рассчитает все так, чтобы не найти квартиру пустой. Сухой терпеть не мог это дело: забираться в квартиру в отсутствие хозяев, рыться в чужих тряпках, копаться, искать… Это было не только утомительно, но и неэффективно. На какие только хитрости не шли теперь люди, придумывая в квартирах тайники: и в помойном-то ведре с двойным дном спрячут, и в морозилке в курином брюхе баксы заморозят… Нет, в красных следопытов он наигрался в детстве, хватит. Сухой работал с людьми. И когда он с ними работал, они все ему как на духу выкладывали.

Сухой не считал себя сумасшедшим и садистом, хотя, безусловно, знал за собой еще с детства это свойство: вид содрогающейся от боли живой плоти поднимал его жизненный тонус, приводил в состояние легкого радостного возбуждения… Но, с точки зрения самого Сухого, ничего особенно ненормального в этом не было. Он даже кое-что почитал по этой теме и знал, что определенное сочетание мужских и женских хромосом в ДНК, не так уж редко встречающееся, приводит к тому, что на свет появляются мальчики и девочки с повышенной по отношению к норме агрессивностью… Непременной составляющей оной является желание, а иногда и жажда чужой боли. Поэтому наивны были, по мнению Сухого, те, кто думал, что с помощью социальной справедливости и хорошего воспитания можно человека с таким сочетанием хромосом успокоить и превратить в ягненка. Это биология, природа человеческая, против которой не попрешь.

Он даже прочитал, что в будущем наука, возможно, поднимется на такой уровень, что сможет обнаруживать это зловещее сочетание хромосом еще на стадии эмбриона и беременным женщинам будут предлагать сделать аборт, чтобы на свет не появились особенные, аномальные злодеи. К счастью для Сухого, он появился на свет беспрепятственно — генетика в те времена еще не поднялась до подобных открытий…

Таких, как он, Сухой знал это, было немало, гораздо больше, чем могло показаться. Просто не все они выходили на открытую охоту за людьми: одни легализовали свои аномалии, становясь стоматологами, другие истязали до крови собственных детей. Он, Сухой, эксплуатировал свои природные особенности с профессиональной пользой. Садистские мучения, которым он подвергал людей, давали ему не только возможность разрядиться, но и приносили хороший доход.

В молодости любимым увлечением Сухого было скалолазанье. И поскольку все, что он в жизни делал, Сухой делал хорошо, то и в скалолазанье он достиг немалых успехов. Когда по телевизору в недалекие еще времена показывали знаменитого француза, мужчину-паука, заползающего по вертикальной зеркальной поверхности на крышу небоскреба, Сухой только усмехался… С такой экипировкой он, Сухой, по стеклышку до луны бы добрался. Вместо этого ему предлагали мыть окна в высотных зданиях, сбивать сосульки и счищать голубиный помет со шпилей, башен и многометровых памятников вождям революции.

В бедные дефицитные времена, когда ничего нельзя было купить и достать, Сухой собственноручно изготавливал свое снаряжение. Потом, когда пришли перемены и все стало возможно купить, он тоже приобщился к достижениям новейших западных технологий, обслуживающих альпинизм и скалолазанье. Но оказалось, что некоторые изобретения и приспособления, которые он придумал и сделал своими руками — голь на выдумки хитра, — не хуже, а в некоторых случаях и намного лучше… Но он не собирался патентовать свои ноу-хау, как, впрочем, не собирался и рекламировать свои трюки, подобно французу-пауку — работать на публику; точно так же он не намерен был больше скрести щеткой бронзовые лысины памятников и сниматься в кино каскадером… Реклама Сухому была не нужна, известность тем более. Он работал один, в обстановке абсолютной секретности и в тишине, нарушаемой только стонами его жертв… Впрочем, негромкими: пластырь, которым он мгновенно залеплял рот своему клиенту, обладал великолепными звукоизоляционными свойствами.

В Москве на сегодняшний день не было здания, недоступного квалификации Сухого. Он работал на высоких верхних этажах, работал с «крыши»… Особенно нравились ему не так давно появившиеся в городе мансарды… Сложнейшее, но компактно размещенное в сумке Сухого снаряжение позволяло ему без особых хлопот вынести из облюбованной квартиры хоть бы и рояль… Но Сухой обычно не брал вещи, разве что особенно приглянувшиеся, он был слишком брезглив для этого. Он брал только деньги — после краха «МММов» и «Чар» народ верил исключительно в наличные, припрятанные поглубже в чулок, и это Сухого вполне устраивало. Кроме того, он иногда брал колечки, браслетики — не на продажу, он был достаточно осторожен, чтобы светиться с краденым, — брал для жены.

Жена Сухого, простая, работящая и послушная женщина, привыкшая к бедной суровой жизни и ничего, кроме этой жизни, не знавшая, радовалась этим драгоценным камушкам, тонкой работы кольцам и браслетам, как ребенок игрушкам… Она надевала их на свои красные, огрубевшие от вечных стирок и уборок руки, совершенно не понимая ценности этих вещей, плененная лишь их ярким блеском и мерцанием. Выходить ей в них было некуда, да она и не решилась бы никогда появиться в такой красоте на людях. Забитой, рано состарившейся женщине и в голову не приходило принарядиться или как-то приукрасить себя. Она складывала украшения в полиэтиленовый мешок и лишь иногда вытаскивала полюбоваться и поиграть, а потом убирала обратно. Только однажды получилось иначе, потому что Марте позвонила одна из ее хозяек, ожидавшая гостей и желавшая поскорее убрать квартиру к их приходу… И Марта растерялась и сильно заторопилась.

Сухой ценил свою жену за ее абсолютную идеальную безропотность и не видел ничего опасного в том, чтобы порадовать ее таким образом. Догадаться о происхождении этих вещей она никак не могла, поскольку безропотность удачно дополнялась в этой женщине столь же абсолютной глупостью. Она даже не догадывалась, что ее рассказы о богатых квартирах, в которых ей предлагали убираться, были бесценным источником информации для Сухого. Обычно, если адрес был стоящим, Сухой советовал жене отказаться от предложения и поискать что-нибудь другое. Такой адрес он оставлял для себя…

Гибкий, плоский, как лезвие ножа, без грамма жира — мышцы и сухожилия, бесплотный, как тень, и цепкий, как паук, он проникал, прокрадывался в любую щель… Чтобы попасть в квартиру, огражденную стальными дверями и хитроумными замками, Сухому требовалось не более четырех минут, потому что двери Сухого не интересовали — он входил в дом через окно…

Женщина не была уверена — на этот раз! — что ее расчет оправдается… Не получится, ну что ж… А получится — так одной нечистью на земле станет меньше. Ее невероятно раздражал этот сопляк и альфонс… именно раздражал — для ее ненависти он был слишком мелок и низок. Во всяком случае, не попробовать, не использовать этот шанс было бы в ее положении глупо. Слишком многотрудный и грандиозный план предстояло ей выполнить. Она даже не была уверена, хватит ли у нее сил… А тут все могло устроиться без особых хлопот и усилий с ее стороны, можно сказать, само собой…

Все началось с того, что, зайдя в ванную, она обнаружила на полке под зеркалом редкостной красоты и работы бриллиантовое кольцо. В том, что все было настоящим, не было никакого сомнения: вечерний камень, созданный природой отражать пламя свечей, даже в ванной переливался и слепил снопиками ярких лучистых огней. Женщина много слышала, что домработницы крадут, но она никогда не слышала, чтобы они приносили в дом своих хозяев подобные вещи. В доме, кроме нее и Марты, убиравшейся в комнатах, никого не было. Еще час назад бриллиантов в ванной не наблюдалось… Она вовсе не собиралась пугать Марту допросом, хотя наличие такой вещи у женщины, подобной ее домработнице, не могло не выглядеть подозрительным… Она даже не сказала ей о том, что видела кольцо. Просто обратила внимание на то, что после ухода домработницы кольцо из ванной тоже исчезло.

Она уже слишком хорошо изучила эту забитую женщину (собственно, и изучать-то там было нечего) и понимала, что вопросы с пристрастием только испугают ее и ничего, кроме слез, от домработницы тогда не добьешься… Просто Женщина стала поласковей разговаривать с Мартой, расспрашивала о семье, подарила кое-что из продуктов. Подобные женщины напоминали ей коров, больших, доверчивых и глупых: чем ласковее с ними обращаешься, тем больше от них молока, то есть пользы.

Семьи как таковой у Марты не было. У нее имелся только муж. Но муж совершенно удивительный.

Работящий и заботливый… Работа у него только была опасная — он мыл построенные из стекла многоэтажные здания, которых так много появилось последнее время в Москве… окна, в общем, мыл… и довольно часто приносил Марте разные безделушки-игрушки. Последние года полтора у него было много работы, очень много, и платить за нее стали очень хорошо, так, что Марта убирала квартиры скорее по привычке к постоянной тяжкой работе, чем по необходимости…

Костя Коробов, прокурор одной из московских окружных прокуратур, обожал, когда к нему на дачу приезжали гости… Дачу, мечту своей жизни, Коробов построил довольно далеко от города и заманить туда кого-нибудь погостить было непросто… А так хотелось похвастаться недавно достроенной банькой, угостить радушно домашней вишневой душистой наливочкой перед жарко горящим камином.:. Короче, вкусить наконец плоды своих строительных трудов… В конце-то концов, человек ведь может по-настоящему понять, как ему хорошо живется, только когда есть зрители, в глазах которых он читает завистливое подтверждение: да, старик, неплохо ты в жизни устроился… Поэтому, когда на уик-энд как снег на голову к ним на дачу свалилась некая дальняя (дальше некуда, седьмая вода на киселе) родственница его жены, Костя был искренне рад. Хотя и удивлен… Вот уж он не думал, что она когда-нибудь соберется в гости к бедным родственникам…

Обычно он терпеть не мог сорт людей, подобных этой родственнице: встречаясь с прокурором в «неформальной» обстановке, такие всегда жаждали услышать что-нибудь страшненькое и ужасненькое, искренне считая, что с врачом, независимо от того, чем он занят в данный момент: ест ли, пьет ли или парится в бане — надо говорить о болезнях, а с прокурором — о преступлениях…

— Ужасно боюсь, что в квартиру заберутся! — донимала Костю родственница. — Представляете… вот недавно, сижу, пью чай на кухне, и вдруг будто шорох какой-то за окном… Может, это птица была?

— Может, и птица… А может, и не чай ты, кума, пила… — набравшись незаметно, но изрядно своей сладенькой, вроде как дамской, но на самом-то деле закрепленной шестидесятиградусным чистым спиртом наливочки, Костя обычно начинал петь и говорить в рифму.

— Нет, ну, правда же… — не унималась родственница. — Ведь у меня четырнадцатый этаж… Нет, ну честно, Костя, ну бывают же такие случаи?.. Ну, что забираются?.. Мне почему-то стало тогда так страшно, так страшно…

— У нас, радость моя, чего только не бывает… — Костя с удовольствием похлопывал зануду-родственницу по изящной ровненькой спинке. — Фантасты, Оруэллы и Уэллсы всякие такого придумать не могут, что у нас бывает…

На этот раз Костя, устроивший гостье прием по полной программе: баня, шашлыки, камин, наливочка — был милостив и не отказался побаловать любительницу «историй» страшненьким и ужасненьким… Тем более что она была недалека от истины. Уже полтора года кто-то забирался в центре в квартиры верхних этажей, что, конечно, не было для милиции новостью: с такими специалистами сталкивались нередко…

Но в данных случаях этот «кто-то» не обчищал пустые квартиры, как это обычно было принято, а замучивал до смерти людей, которые в них находились. Трупы были обезображены до такой степени, что выворачивало наизнанку даже бывалых, изрядно повидавших на своем веку сотрудников выезжавшей бригады. Иногда это не было даже похоже на грабеж: квартиры не были перерыты, перевернуты, все оставалось на местах. Возможно, пропадали деньги, поскольку нападению подвергались далеко не самые бедные сограждане. Но утверждать что-либо с уверенностью было невозможно. Пропали из квартиры деньги или нет? Сведениями о наличности, припрятанной в квартире, при жизни потерпевшие не спешили делиться даже с близкими родственниками, которым приходилось потом опознавать их трупы.

Похоже, что «некто» не утруждал себя поисками, а вымучивал, вытягивал из своих жертв с помощью изощренных пыток сведения о тайниках. Впрочем, даже когда тайников не было, этот «некто» не уходил пустым. Иногда родственники не обнаруживали в квартирах редких, очень запоминающихся, «фамильных», драгоценностей. Или утверждали, что некоторые из потерпевших открыто носили при себе изрядные суммы: иметь при себе запечатанную пачку стодолларовых купюр было для нынешних нуворишей естественно и буднично, считалось хорошим тоном.

Зачем тогда «некто» замучивал до смерти, а не «просто убивал», заметая следы и избавляясь от нежелательных свидетелей? Возможно, это был садист-маньяк, для которого добыча была делом второстепенным. Во всяком случае, большинство потерпевших умирали от болевого шока, от мучений, превосходящих силы нормального человека. Как бы там ни было, свидетелей никогда не оставалось…

По всей видимости, «некто» проникал в квартиры очень быстро и поистине виртуозно. Лишь однажды пенсионер, обедавший у окна, на кухне, задумчиво и сосредоточенно пережевывая вставными зубами котлету — занятие, требующее особого внимания, — заметил, что на крышу соседнего дома по тросу поднимается невероятно худой мужчина… Но утверждать, что это не было наваждением, пенсионер не мог: настолько мгновенно все произошло: мужчина промелькнул и исчез. Вполне реальным, правда, оказался неузнаваемо изуродованный труп «челночницы», обнаруженный в том доме, где был замечен верхолаз.

Напасть на след садиста — Костя Коробов так и объяснил это своей испуганной и зачарованной его рассказом родственнице — было практически невозможно. Ясно, что тот работал один и являлся, что называется, «самородком»… Есть такой сорт одиночек, свихнувшихся на каком-то пунктике. Они обдумывают свой безумный замысел иногда очень долго, не год и не два; изобретательны и тщательно готовятся… И когда такой внешне ничем не примечательный гражданин, дозрев, начинает действовать, вычислить его необычайно трудно. Главным образом, потому, что действия его нестандартны, неожиданны — аналогов нет. Это своего рода безумный гений, чье поведение не поддается логическим объяснениям. К нему нет подходов через осведомителей, поскольку он не контактирует с уголовной средой. Он совершает свое преступление и снова возвращается к нормальной жизни: на работу, в семью, заурядный, обычный Семен Семеныч, на которого и подумать-то невозможно…

Родственница слушала Костю и изумленно качала головой.

— Кожа да кости… — так сказала Женщине Марта о своем муже. — Кормлю, кормлю: и блинами, и пирогами, и борщами со сметаной, а все не впрок… И вот всю жизнь такой… ну хоть на граммулечку бы поправился.

— Болеет, что ли? — участливо поинтересовалась Женщина.

— Да здоровый… — вздохнула Марта. — И сильный, как незнамо кто… А вот никак не поправится… будто жар его какой-то изнутри иссушает…

И тогда Женщина дала ей адрес этого альфонса и сопляка, Додика Бабкина, и очень подробно объяснила, как хорошо Марте будут там платить за работу, и хозяин непривередливый: парень молодой, но богатый…

— Я с мужем только посоветуюсь, — пообещала Марта.

«Ну вот и посоветуйся со своим мужем, дорогая, — удовлетворенно улыбнулась про себя Женщина, — а уж он, твой скалолаз, решит, как ему поступить…»

Легкого поскрипывания и скрежетания, с которыми резался и выдавливался шведский пластиковый вакуумный оконный пакет, Додик не услышал… Он нежился в глубоком, мягком и нежном, как тело послушной гейши, кожаном кресле — мебель, которой Надя Хоккер обставила для него эту замечательную квартирку в мансарде, тянула на много тысяч долларов — под музыку своего обожаемого Игги Попа… Эта странная мелодия уводила, уносила его в причудливый чудесный мир, где не было Нади Хоккер с ее грубым ненасытным аппетитом нимфоманки, ежедневно требующей от него очередной порции откровенно бордельных, на ее вкус, радостей. Точна и регулярна она была при этом, как фирменный поезд «Красная стрела»… Дождь ли, снег ли, хоть землетрясение, хочется Додику или он не в настроении — не имело значения: около шести вечера Надя открывала своим ключом дверь «его» квартиры и начинала раздеваться еще в прихожей, взмокшая от спешки и похотливая, как мартовская кошка… Она так торопилась, что даже не удосуживалась заглянуть в ванную… А к каким только фокусам она не прибегала, чтобы привести слабенького и холодного Додика в «форму»…

В мире, которым он грезил под мелодию славного Игги, этой рыжей толстой коровы Хоккер не было. Зато купленная Надей мебель, пробуждающая чувственность и негу (в гораздо большей степени, чем все хоккеровские сексуальные ухищрения), там была… И эта чудная мансарда с евроотделкой, шведскими окнами, сплит-системой, джакузи и «Бош»-техникой, там тоже была. (Додика классно прикалывало, что жил он именно в мансарде — это было так стильно, клево, не по-совковому — чудненькая все-таки пришла в голову мэру идея: надстроить реконструируемые дома в центре мансардами…) И синяя новая «BMW» там тоже присутствовала. И деньги, чтобы жить легко и не мучаясь, там тоже имелись. А самой Нади там не было. Словом, Додик погружался в замечательный мир — утонченный, стильный, изящный, под стать ему самому, очень ценившему именно такие свойства жизни. В этом мире и сам Додик являлся таким, каким его воспринимали большинство окружающих, не знающих про Танечку и про Надю, про всех женщин и мужчин: благородным, независимым, гордым человеком.

Пребывать в этом мире и наслаждаться кружащей голову мелодией было так здорово, так упоительно, что Додик даже не сразу заметил, как по ногам потянуло резким стелющимся холодом из выдавленного окна, предвестником другого холода — смертельного… Додик потянулся за пультом, чтобы отрегулировать сплит-систему… И увидел мужчину, высохшего, как мумия алтайского шамана… Только глаза этого туго обтянутого кожей скелета, безумным, страстным и диким, звериным огнем горящие глаза, подсказывали Додику, что перед ним живое существо. «Боже, какой сухой…» — только и успел подумать Додик.

Инспектор швейцарской полиции Берти Фостер, расследовавший обстоятельства смерти русского миллиардера Ясновского, узнав о том, что инструктор-спасатель Андреас Брасс убит в номере московской гостиницы, только покачал головой… Граждан их кантона убивали не часто, тем более в таких экзотических местах, как московская гостиница…

Еще не так давно инспектор допрашивал Брасса в связи с гибелью Ясновского. Тогда картинка казалась совершенно прозрачной… Снег. Только снег. Смерть Ясновского выглядела настолько естественной, насколько вообще может выглядеть естественной смерть очень богатого человека, к тому же, несомненно, связанного с криминальным капиталом. Конечно, Ясновский погиб так, что и комар носа не подточит… Ни малейших зацепок, ни единого повода для сомнений…

Кроме одного: ни в какую случайность нельзя поверить стопроцентно, когда речь идет о таком господине. Преступление может быть идеальным, и можно никогда так и не узнать, кто, как и каким образом подвел жертву к гибели… Но что это преступление, а не случайность, после убийства Брасса сомневаться не приходилось. Инспектор не стал бы вторгаться на темное и опасное поле игры русской мафии — «razborky» (непереводимое русское слово) происходили по всему миру в последние годы без числа… Но в данном случае погиб гражданин Швейцарии. И инспектор возлагал свои надежды на Европейское соглашение о юридической помощи, которое в ближайшем будущем вроде бы собиралась подписать Россия, во всяком случае, обещала.

Берти, ладный, крепкий седоватый человек, славился среди своих коллег изумительно ухоженными усами и дотошным соблюдением полицейского протокола. Известно, как трудно быть совершенством. Стоит такому человеку допустить малейшую промашку, и он воспринимает это как конец света… Еще в школьные годы непутевые товарищи Фостера, получая низкие баллы, нисколько этим не смущались и жили припеваючи… Берти же, сделав случайную ошибку, чувствовал себя несчастнейшим в мире ребенком… Берти Фостер был мучеником, потому что мог существовать только в пространстве между двумя планками: «очень хорошем» и «совершенно отличном». А это очень трудно. Окружающие никогда не сомневались в совершенстве Берти (что, впрочем, не означало, что ему симпатизировали) — сам он постоянно в нем сомневался. Очень хорошо он выполнил свои обязанности? Или совершенно отлично?

То, как Фостер на этот раз выполнил свои обязанности, можно было охарактеризовать выразительным русским словом «хреново».

Конечно, для коллег действия Фостера по-прежнему были вне сомнений. Когда господин Ясновский погиб в лавине, Фостер, который дежурил тогда в полицейском участке, как и полагается при несчастном случае, немедленно выехал на место происшествия. Он чрезвычайно дотошно, без халтуры, допросил проводника. Но это был несчастный случай! Несомненно и очевидно. Андреас Брасс утверждал, что сам чудом остался в живых. Резко меняющаяся погода накануне происшествия сделала этот участок гор совершенно непредсказуемым и очень опасным. Альпы есть Альпы… Почему все-таки выехали? Очень хороший день, русский желал кататься… Богатые не терпят возражений.

И вот тут Берти допустил непозволительную оплошность. Конечно, никто этого не мог тогда от него потребовать, но он сам, совершенный Берти, должен был проявить требовательность. Он должен был поинтересоваться личностью Брасса…

В общем, сделать то, что он и сделал впоследствии, когда самого Андреаса Брасса убили в Москве.

Родители Брасса жили в Берне. Кроме него в семье была еще сестра. Доход у отца очень средний: пятьдесят тысяч долларов в год. В общем, помогать сыну семья не могла. Андреас жил совершенно самостоятельно уже три с половиной года в их курортном городке. Снимал маленькую, но бешено дорогую, как все здесь, квартиру. Был общительным, любвеобильным, абсолютно обычным молодым человеком. Правда, он слишком много для швейцарца путешествовал. Норвегия, Дания, Бразилия… Варшава, Москва и так далее… Приятели Андреаса рассказали Берти, что он очень любил путешествовать, потому что в каждой стране, где бывал, заводил себе подружку… И когда его спрашивали: «Ну, как съездил?» — он рассказывал, конечно, не о пейзажах, не об архитектуре, не о музеях, а о своей очередной girl-friend, то есть подруге. Некоторые страны, особенно ему понравившиеся, Андреас посещал многократно. Но вот к нему его приятельницы обычно не приезжали. Андреас был скуповат, прижимист, небогат и предпочитал гостить, а не принимать гостей, так как это менее накладно. Однако некоторое время назад к Андреасу как снег на голову свалилась одна из его подружек. Правда, пробыла она не очень долго. Ее видел мельком кое-кто из знакомых Андреаса, и, как смогли, они Берти ее описали. Время визита? Берти сопоставил даты и ахнул, осознав свое головотяпство. Как раз накануне гибели Ясновского.

Судя по тому, что рассказали Фостеру видевшие эту подружку приятели Андреаса, ее визит вряд ли ввел Брасса в расходы… Экономных швейцарских мужчин поразило, как она купила кольцо… Квадратный сапфир редкостной яркой синевы, чистоты и размера, оправленный в золото… Она примерила его небрежно… Курточка, джинсы — и вот такое кольцо… Явно было, что даже такое кольцо не стало особым событием в ее жизни…

В общем, по восхищенному замечанию приятелей Брасса, купила она его практически мимоходом, во время прогулки, завернув в дорогой ювелирный магазин… Приглянулось колечко — купила, нимало не раздумывая, и отправилась гулять дальше…

Не мигнув, выложила наличными немалую сумму.

В ювелирном Фостеру покупку подтвердили. Покупательницу описали, но весьма смутно…

Даже с учетом весьма значительного возвращенного налога (tax refund), который она, как иностранка, наверное, получила, уезжая, в аэропорту, сумма, заплаченная за кольцо, поражала воображение…

Если бы такой подружке понадобилась от Брасса какая-то услуга, она, конечно, сумела бы ее щедро оплатить…

Брасс работал спасателем, проводником, инструктором. Постоянно сопровождал тех, кто заказывал экскурсии в горы. И, естественно, не мог не быть в необходимых пределах осведомлен о коварстве снежного покрова… Но, как выяснил Берти, Андреас зарабатывал еще и тем, что давал ежедневную сводку телекомпаниям о состоянии снега и снежных лавин в окрестностях курорта… А такую работу не доверяют дилетантам… Брасс должен был не просто «очень хорошо» знать снег, он должен был знать его «совершенно отлично». Конечно, с ним могла случиться оплошность, так же как случилась она с совершенным Берти… Могла или не могла? С этим вопросом и в поисках русской подружки Брасса Берти и поехал в Москву.

Всю дорогу в самолете он читал неожиданно всплывший накануне его отъезда «вещдок» — дневник Брасса… Точнее, это было нечто вроде профессиональных записей инструктора. Он дал их почитать когда-то своему приятелю, а забрать не забрал — забыл. Забыл о них и приятель. И только накануне отъезда инспектора в Москву, когда Андреаса уже не было в живых, парню пришло в голову, что записи могут представлять какой-то интерес для полиции…

Берти читал ксерокопию, время от времени делая пометки… И все больше убеждался в том, что эти рабочие записи Брасса временами очень походили на личные и, по всей видимости, отношение инструктора к снегу не могло быть лишь профессиональным, отстраненным…

Порой в этих строках прорывалась неподдельная страсть. Отчеты перемежались комментариями, рассуждениями, историческими справками… Инспектор читал и только диву давался.

Дневник Брасса

«Конечно, люди и лавины на протяжении всех веков были врагами. Наиболее яркий пример этой вражды — наша Швейцария… Племена, населявшие плодородные долины Альп, были не робкого десятка. Они защищали свою свободу от всех посягательств, и Альпы служили им естественной крепостью. Но на каждой увенчанной льдами вершине и на каждом заснеженном склоне их подкарауливали лавины. И ни сейчас, ни раньше нет и не было другого такого места на земле, где человек находился бы в постоянной войне с Белой Смертью, как наша страна лавин.

…Если и есть что-то общее во всех встречах человека с лавиной, так это полная неожиданность для жертвы… Тот, кто едет по шоссе, никогда не оторвет глаз от ленты асфальта, чтобы взглянуть на нависающие над ним склоны, набухшие снегом… Каждому кажется, что лавина не сойдет на него… Люди сидят взаперти в своем доме во время долгого бурана, а потом, когда он, наконец, заканчивается, с радостью посылают детей поиграть во двор на свежем снегу… Они очень довольны такой возможностью: наконец-то ребятишки погуляют… И лавина убивает детей в их собственном дворе.

Ну почему бы не задуматься над тем, что снег в мгновение ока может превратиться из друга во врага? Ведь моряк никогда не забывает об опасности в океане… Все-таки наивность — главная черта большинства людей.

Я знал одного фотографа… Он был очень опытным горнолыжником и погиб только потому, что считал, как и многие другие: этого не может случиться со мной. Он хотел заснять большую лавину, пересекавшую шоссе. И он запечатлел на пленке этот момент, но сам погиб. Лавина захватила его, когда он убегал. На его лице застыло изумление.

…Когда я говорю что-нибудь о снеге, мои сведения точны, потому что все это я видел сам. Все было в моем общении со снегом: смертельный риск, свершение открытий, разгадывание замыслов естественного врага…

Конечно, лавины учат скромности. Это очевидно всякому, кто хоть однажды встретился с ними лицом к лицу. Но мне столько раз удавалось их обыграть… И иногда мне кажется, что я уже не могу удержать свое самомнение на разумном уровне…

…Нельзя размышлять о взаимоотношениях человека и лавины, не задумываясь о горнолыжном спорте. В общем, они неотделимы друг от друга…

Многие люди по-разному пытались объяснить привлекательность катания на лыжах. Радостное настроение, охватывающее вас благодаря морозу, солнцу и снегу? Или наслаждение одиночеством среди сверкающих горных вершин? Я предлагаю свое объяснение. В человеке живет врожденное стремление скользить — скользить по чему угодно, начиная с замерзшего пруда и кончая натертым паркетом. Почему именно у человека, почти единственного среди живых существа, если не считать медведя гризли и выдры, развился такой инстинкт? Ну, это уже другой вопрос… Может быть, этот первобытный навык появился у него потому, что другие обитатели животного мира были быстрее, сильнее и лучше него приспособлены для борьбы? Кто знает, может быть, длинная доска, скользящая по льду, сохранила нашего предка от клыков саблезубого тигра? Но какова бы ни была причина, сейчас, как и в доисторические времена, скольжение — это единственное, к чему человек по своему физическому строению приспособлен лучше, чем любое другое существо.

…Открыв, что лыжи, снег и горный склон создают наилучшую комбинацию для скольжения, человек превратил катание на лыжах в популярный спорт. Я вообще думаю, что в истории горнолыжного спорта было еще три таких «исторических» события…

Прежде всего — изобретение канатной дороги и подъемника. До этого катание на лыжах считалось «упоительным мгновением — и долгим карабканьем наверх!».

Пока не появились подъемники, горнолыжный спорт не мог стать массовым. Историческими событиями номер три и четыре были появление лыж фирмы «Хед» и эластичных брюк. Сначала лыжи делали из дерева, причем лучшим материалом считали гикори.

Но во всем мире нет такого количества гикори, чтобы обеспечить лыжами нынешние орды горнолыжников… А кроме того, деревянные лыжи никогда не были идеальными. Они легко ломаются, коробятся и теряют форму. Чтобы поддерживать их в хорошем состоянии, нужна уйма времени и хлопот. Говард Хед, первым создавший хорошие металлические и пластмассовые лыжи, конечно, не был первым, кто попытался найти что-то лучшее, чем дерево. В процессе своих поисков он создал, например, дюралюминиевые лыжи — из металла, применяемого в самолетостроении… Я лично считаю, что это были лучшие лыжи в истории лыжестроения, особенно для свежевыпавшего снега. Они были очень легкие, чрезвычайно быстрые, особенно в морозную погоду. И они «пели» восхитительную мелодию, когда разрезали снег.

Но они были слишком хрупкими. Только пластмассово-металлические лыжи-«сандвичи» Хеда произвели настоящую революцию. Они были прочны, красивы, удобны и просты в изготовлении.

Можно рассказать и о многом другом, например, об эластичных брюках, об их просто-напросто «исторической роли»… Они понравились миллионам людей, как легкая водоотталкивающая, удобная и красивая одежда».

Инспектор полиции Берти Фостер сделал паузу, заказал стюардессе апельсиновый сок и благодарно вздохнул…

Он был несказанно рад, что автор записей не стал подробнее останавливаться на эластичных брюках, даже благодарен ему. Дело в том, что, с одной стороны, Берти не рисковал пролистывать страницы ксерокопии, боясь пропустить что-то важное для следствия. Но и терять время на описание эластичных штанов ему было бы жаль…

Он был почти уверен, что обнаружит в записях что-то намного более существенное для понимания личности снежного патрульного. И он с азартом охотника поторопился читать дальше:

«…Лавина — стихийная сила без разума и воли. Но она не так проста, как кажется… Одна парочка лет пять назад каталась на склоне всю вторую половину дня… Полдня — и ничего! Катались, восторгались… И вдруг на последнем спуске, когда солнце село, лавина сорвалась, как будто ее спустили, наконец, с цепи — и убила их. Здесь, казалось бы, налицо все признаки расчетливой недоброжелательности, как при игре в кошки-мышки. Кто-то скажет, что это мистика… А я скажу: они катались по твердой снежной доске, лежавшей на мощном слое глубинной изморози…

Под тяжестью лыжников доска слабела, да и лыжи ее подрезали. Снег оседал и сползал, доска и без того уже была напряжена… И вдруг резкое падение температуры. А это обычная вещь в высокогорье при заходе солнца. И доска начала сжиматься. А потом напряжение увеличилось настолько, что она начала разламываться. Классический пример соломинки, переламывающей спину верблюду…»

Берти даже не заметил, как рядом с ним остановилась стюардесса, и, только когда она окликнула его, он автоматически, не отрывая взгляда от страницы, взял апельсиновый сок и, отхлебывая, продолжал читать:

«…Пока снежный кристалл падает с неба, с ним многое происходит… Он растет. Он может частично или полностью изменить форму. Может совсем растаять или только подтаять. А может, замерзнув, стать совсем другим. Он сталкивается с другими снежинками в их беспорядочном полете. Несколько кристаллов могут сливаться в хлопья или, ударяясь, превращаться в обломки. Вот почему выпадающий снег столь ошеломляюще разнообразен…

Классическая форма кристалла — шестилучевая звезда. Но люди, знающие и изучающие снег так, как я, назовут десять различных классов… И еще шесть различных форм в пределах каждого класса… Звезды, пластинки, столбики, иглы, шарики, обломки… Не бывает двух похожих друг на друга… Очевидно, это одна из загадок снега, которая никогда не будет разгадана. Трудно поверить, но это так — среди бесчисленных снежных легионов, устремляющихся с неба, не было и не будет двух одинаковых снежинок. Я также не уверен, известно ли, почему снежинка имеет шесть лучей?

…Все чаще мне приходит на ум, что из моего опыта можно наконец начать извлекать практическую пользу… На эти мысли наталкивают некоторые случаи. Вот, например, такой…

Быстрее всего движутся лавины из сухого снега. При их максимальной скорости часть снега способна взмывать в воздух и двигаться в виде облака. И это одно из самых грандиозных, внушающих благоговение зрелищ в горах — лавина, летящая по склону в облаке пыли. Такое облако не только вызывает сильные эмоции, оно может быть смертоносным и разрушительным. Это тяжелый снаряд из смеси воздуха со снежной пылью, перемещающийся с большой скоростью. Он сдвигает колоссальное количество воздуха, отчего создается ветер ураганной силы! В какой-то мере подобный эффект можно почувствовать, проезжая мимо большого фургона в легковом автомобиле…

Однажды несколько летних дач в горах были уничтожены такой лавиной. Никто не видел ее, потому что она сошла в снегопад, а дома в это время пустовали. К счастью для владельцев этих дач, один из них, адвокат, оказался еще и лыжником, интересующимся лавинами. Он заметил, что часть домов не затронута лавинным снегом. Они выглядели так, как будто были сдуты, а не раздавлены. Разрушительной силой была воздушная волна. Дома не были застрахованы от лавин. Но они были застрахованы от ущерба, причиняемого ветром! Благодаря этому владельцы домов, пострадавших от лавины, смогли получить страховку.

Чем не подтверждение того, что знание лавинных повадок можно с выгодой использовать?!

…Лавинные исследования стали для меня глубоко личным делом. Оказалось, что изучение лавин отличается от исследования других разрушительных сил природы… Ну, может быть, за исключением огня… Ведь, например, вулканолог редко вступает в прямой контакт с извержением, метеоролог — с ураганом, сейсмолог — с землетрясением, гидролог — с наводнением… Но даже если они в него вступают, они всего лишь зрители и не могут оказать почти никакого воздействия на ход события.

Я же, проводя бесчисленные часы среди лавинного мусора, понял другое… Так, во время одного из своих бдений во время бурана я неожиданно понял, что лавина — это единственное разрушительное явление природы, которое человек может вызвать по своему желанию».

Самолет шел на посадку. Инспектор убрал записи Брасса в сумку…

Ну разве мог такой специалист, такой человек, как Брасс, совершить ошибку?

Берти с сомнением покачал головой.

— Вы чем-то недовольны? — тут же поинтересовалась стюардесса.

— В общем, да… — задумчиво заметил Берти.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Вряд ли… — усмехнулся полицейский инспектор, — вряд ли вы сможете мне помочь…

Стюардесса любезно улыбалась… Она уже много летала и знала, что иногда на дежурную фразу «Могу я вам чем-нибудь помочь?» клиенты начинают рассказывать о своих проблемах, а некоторые и вовсе о своей жизни, начиная от рождения. Все зависит от того, на кого попадешь и в какой момент… А моменты в жизни у людей бывают всякие…

И милая, вышколенная девушка продолжала улыбаться.

— Ну никак и ничем помочь мне вы не можете… — пробормотал инспектор. — Разве только немного бренди на прощанье.

Это был неожиданный для безупречного Берти заказ… И он еще не знал, что это лишь начало… Москва только приближалась, а ее магическое действие на швейцарскую безупречность уже начинало сказываться…

Инспектор отхлебнул бренди и сам подивился своему поступку.

В Москве, несмотря на холод, было очень слякотно и влажно — Фостеру сказали: это оттого, что дороги посыпают каким-то ужасным солевым составом.

От этой влажности безупречные усы Берти очень быстро потеряли свой ухоженный, элегантный вид. Они вдруг стали топорщиться, как у старого уличного несчастного кота… Таким Берти себя и чувствовал: очень несчастным.

Вот уж, право, мужчина начинается с усов…

Или, как там сказал любимый на Западе русский классик? Кажется, он сказал: «Женщина с усами все равно, что мужчина без усов».

— Знаешь, открылся музей кукол… Поедем, поглядим… Сбежим с уроков?! — предложила Ане Волкова, едва они устроились за столом и Аня открыла свои тетради.

— Кукол? Каких кукол?

— Ну, не обыкновенных, конечно, а редких, особенных. Жена одного банкира их коллекционирует. И теперь выставила свою коллекцию напоказ… Ну, давай посмотрим! А то я как-то отстала от жизни… Коллекционирую мягкие игрушки, котов и кошек своих дурацких. А надо-то, оказывается, кукол. Это, говорят, очень модно, очень дорого, очень престижно теперь.

— Вы хотите, чтобы я посмотрела вместе с вами кукол? — удивилась Аня.

— Ну да… И Риту по дороге захватим… Она тоже хочет посмотреть. Ну что, идет?

— Идет… — старательно изображая энтузиазм, согласилась Анна.

Что еще могла ответить учительница своей ученице?..

Аня не без оснований, чем дальше, тем больше, подозревала, что ей не стоит слишком перечить Марине Вячеславовне…

Они поднялись по ступенькам отреставрированного особняка…

Аня, возглавлявшая процессию, потянула на себя деревянную красивую дверь, перешагнула порог… И попятилась. Прямо на нее смотрели темные глаза, на которые падала тень от широких полей бархатной старинной шляпы. От этой тени глаза казались живыми… Кукла была ростом с ребенка.

Небольшая комната была тесно заставлена стеклянными витринами, и в каждой — куклы. Несколько десятков кукол…

Анна, как завороженная, смотрела на тафту, кашемир, муар, вышивку и кружева их нарядов… Локоны, пряди, кудри из человеческих волос… Кофейные чашки их сервизов, зонтики с вылезшими от старости спицами, кожаные дорожные саквояжи, веера, кувшинчики для умывания…

Возле одной из кукол были разложены все платья ее гардероба. Ночная сорочка в кружевах, прогулочный костюм из белой саржи для яхты, накидка для путешествий на автомобиле…

А на специальном безголовом манекене было надето… траурное платье с бутоньеркой из засохших роз.

— Тебя не удивляет, что в гардеробе у игрушки есть траурное платье? — спросила, наклонившись к ней, Волкова.

— Удивляет… — Анна была очень искренна в своем изумлении.

— Получается, что это вдова… Невероятно, кукла-вдова…

Рита тоже задержалась возле «вдовы» и долго смотрела на нее сквозь стекло витрины.

А Светлова с Мариной Вячеславовной уже перешли к следующему экспонату. Голубые глаза, белокурые локоны из человеческих волос, кружевное платье… Широко распахнутые глаза на лилейно-бледном, будто восковом личике, испорченном сетью темных трещин, смотрели прямо на них… От этой куклы невозможно было оторвать глаз.

К ним, заметив их интерес, подошел смотритель-экскурсовод — представительный мужчина в бабочке, похожий на лорда или, во всяком случае, на метрдотеля.

— Видите ли, — начал он, — это удивительная кукла… Даже у нас в коллекции таких всего четыре…

— Неужели?

— Да… Она отлита из воска.

Марина подыграла ему: с видом знатока недоуменно покачала головой.

— Что вы говорите… отлита из воска… Это точно?..

— Да. Англия. Прошлый век.

Марина усмехнулась. Ее развеселила серьезность метрдотеля.

— А точнее?

— Середина прошлого века.

Марина пожала плечами:

— А почему у нее все лицо в трещинах?..

— А это от холода… Воск, видимо, пытались спасти… от высокой температуры.

— На жарком юге в нее, что ли, играли?

— Видите ли… К середине прошлого века эти куклы стали невероятно популярны почти везде… — Смотрителя явно вдохновил проявленный красивыми посетительницами интерес. — Дело в том, что по тем временам это был единственный материал, который позволял достичь полного портретного сходства…

— Воск?

— Именно воск…

— Но он ведь такой недолговечный…

— Когда покупаешь ребенку куклу, мало заботишься о том, какие проблемы возникнут у человека, приобретающего ее, в следующем веке на аукционе «Сотбис». В общем, воск… По непонятным причинам людям отчего-то очень хочется иметь собственную копию… Даже королева Виктория заказала на пике той моды восковые копии своих маленьких племянников…

— Что вы говорите?!

— Иметь копию, — продолжал смотритель, — вроде бы и приятно, и полезно: вдруг возьмет на себя беды, болезни?.. Но иногда оказывалось и страшно… Самая неприятная история связана с мастером по имени Блэк. Коллекционерам известно немало имен, звук которых ассоциируется с шелестом купюр и вызывает видения цифр со многими нулями… Эти имена произносят священным шепотом: Брю, Жюмо, Хофман… Но Блэк…

— Да вы просто знаток истории кукол и поэт! — похвалила Марина.

— Несмотря на то, что он англичанин, — продолжал рассказчик, — впервые его имя становится известным, то есть попадает на страницы газет, в Америке. Именно там в небольшом провинциальном городке в 1854 году Блэку заказывают куклу… Случай необычный — куклу заказывают для заболевшей девочки… Точнее, умирающей…

— Умирающей? — Марина встревоженно взглянула на рассказчика.

— Да, именно так, — продолжал смотритель музея, как будто бы не обратив никакого внимания на изумление гостьи. — Она умирала, и родители решили — ведь Блэк славился своим мастерством — сделать для нее куклу… Удивительную куклу, самую красивую куклу в мире. Врачи сочли это разумным… Что может по-настоящему порадовать маленькую девочку? Конечно, кукла — новая и очень красивая кукла. Сильная радость могла переломить ход болезни, усилить волю к жизни. Иногда для тяжелобольных, переставших бороться, уставших от болезни, сломленных болезнью людей положительные эмоции оказываются решающими…

Возможно, это было правильно… Если вообще игрушка способна помочь, то, конечно, именно такая, какую сделал неустанно работавший дни и ночи напролет Блэк. Как она была хороша! В этом сходились все очевидцы… Голубые глаза, белокурые локоны из человеческих волос, кружевное платье… И точный портрет девочки — только с румяными, а не покрытыми смертельной бледностью щечками… Наконец, благодарные родители, заплатив Блэку огромную по тем временам сумму, принесли куклу дочери…

Смотритель замолчал.

— И что же?! — почти в один голос почему-то шепотом спросили Аня и Марина.

— Она умерла, едва успев взять куклу в руки. И куклу похоронили вместе с ней…

Смотритель опять замолк.

— И все?!

— Да нет… Это только начало! Собственно, все только после этого и начинается. Через некоторое время после похорон по городу, взбудораженному этой историей, поползли слухи… Стали говорить, что Блэк занимается черной магией и что кукла, мол, была непростая, что кукла была проклятая… И если бы не она, девочка, возможно, выжила бы… То есть утверждали, что кукла убила свою хозяйку. Дескать, Блэк — колдун и маг — специально сделал куклу, убившую ребенка…

— Но зачем?

— Существует миф, что сила умершего может перейти к фетишу. Кукла забрала силу, забрала жизнь девочки. Человек умер, кукла осталась, наделенная ее силой… Что, возможно, природа не терпит копий: если есть одна — зачем другая?!

— Значит, кукла нужна была Блэку как инструмент его колдовской силы? — уточнила Марина.

Рассказчик пожал плечами.

— Ну да… — вздохнула уже давно присоединившаяся к ним Рита, — всем так хотелось, наверное, верить в то, что ее можно было спасти. Да, всем было очень жаль девочку, вот и начали придумывать всякие глупости, искать виновного.

— Возможно, — кратко заметил смотритель. — Но известно также и другое: подозрения были такими сильными, а молва такой настойчивой, что против Блэка возбудили уголовное дело, и тело девочки решили эксгумировать…

— И… — шепотом спросила Марина, — могилу раскопали?

— Да… Гроб извлекли на свет божий, раскрыли крышку, и…

— И что? — почти завопили от нетерпения дамы.

— Куклы там не было.

— Как?!

— Не было, и все тут.

— А… — заметила Рита. — Наверное, это сам Блэк вытащил ее, прознав, что будет эксгумация…

— Но чего ради? — возразила Марина. — Если он не делал ничего такого… В смысле, если он не был черным магом, зачем ему прятать куклу от следствия?

— А может, он хотел ее еще раз продать? Где-нибудь в другом городе, может быть, даже в другой стране, где никто ничего не слыхал об этой истории? Ведь кукла была очень ценной… Или ему было жаль расставаться с ней как с произведением искусства, в которое он вложил столько сил?

— Да, кукла была ценной даже по тем временам… — заметил смотритель, — а уж сейчас…

— Как?! Разве она существует и сейчас?! — удивилась Анна.

— Представьте! Кукла в отличие от самого Блэка позднее нашлась… Правда, к этому времени у игрушки уже оказался довольно длинный список жертв. Первой куклу обнаружила много лет спустя в антикварном магазине мать той умершей девочки… Она купила куклу. А через какое-то время выбросилась из окна, прижимая куклу к груди… Потом кукла исчезает, но появляется снова… И каждый раз ее появление сопровождается похожей кровавой историей…

А лет десять назад, когда коллекционирование кукол стало необычайно модным занятием, ее нашли опять…

— Но откуда уверенность, что найдена была именно та самая кукла?! Ведь не сохранилось ни фотографий, ничего, кроме описаний…

— Найденную куклу исследовали. Установили время изготовления, манеру, так сказать, почерк мастера… У Блэка, понятное дело, были и другие изделия… его марка была известна… Кроме того, в глазах куклы обнаружили крошки земли…

— Земли?

— Да, очевидно, это связано с ее погребением… С ее пребыванием в могиле… Кроме того, рентген обнаружил внутри игрушки записку — свернутый клочок бумаги… Возможно, на нем слова какого-то заклятия… Нечто, связанное с ритуалом черной магии.

— И где она сейчас? — Анна напряглась.

— Она… Она в музее. Куклу купил какой-то американский журналист и подарил Музею ужасов и кошмаров. В Нью-Йорке.

Рита улыбнулась.

А Марина перевела дух:

— А я… Я уж подумала… Впрочем, ерунда… — она махнула рукой. — Я было подумала, — Волкова кивнула на куклу за стеклом, — что это она и есть!

Перед сном в этот вечер, разволнованная историями о куклах, Анюта долго ворочалась… Не могла заснуть:

«Жуть какая-то… Кукла-вдова, проклятая кукла…»

Аня не могла не признать, что новые впечатления, связанные с появлением в ее жизни Марины Вячеславовны Волковой, очень эту жизнь разнообразят…

«Дама — кукла… Проклятая дама… дама-вдова…»

Какая-то несуразица лезла Анне в голову…

Отчаявшись заснуть, она встала и включила телевизор, чтобы он навеял на нее своей глупостью сон… Но выбор программы был явно неудачным для желающей заснуть девушки… Шли полуночные криминальные новости…

И она вдруг узнала его!

Этого смазливого парня, со смешной и очень «актуальной» по нынешним временам фамилией Бабкин, последнее время довольно часто показывали по «ящику», в связи с тем, что… В связи с тем грустным обстоятельством, что его так же, как и Ясновского, больше не было в живых. Но сейчас в Аниных мыслях вдруг возникла связь между Бабкиным и тем фотографическим снимком ресторанной компании, на которой были и Хоккер, и Марина, и Ясновский… Снимком из дома Волковой.

Возможно, потому, что в последнее время она то и дело в мыслях к фотоснимку той ресторанной компании возвращалась… Не забывала… Вспоминала, причем с тревогой, и все тут… И, если бы не эти мысли, она, верно, и не узнала бы этого парня. А тут включила телевизор, а там криминальные новости, и…

Дело в том, что и он был там. Он тоже сидел там, за этим столом… Среди прочих уже знакомых ей людей… и незнакомых.

И не предстоит ли ей и далее знакомиться с ними таким образом? В сводке криминальных новостей… В разделе «Трупы».

«Ну, может быть, хоть теперь я найду в себе силы отказаться от этой странной работы?!»

«Найду!» — твердо решила она.

Но следующее утро опять внесло коррективы в ее категорические планы.

Было уже без пяти девять… Слякотно, серо. Аня почти поравнялась с университетскими воротами. Она уже видела, как от дверей машет ей ее любимый сокурсник Петя Стариков, как бы случайно встречающий ее каждое утро на ступеньках у входа.

И тут рядом резко затормозил зеленый джип… Из него — сколько у нее, елки-палки, интересно, автомобилей? — выпорхнула Марина Вячеславовна.

Свитер, джинсы, черные очки… Тонкая, легкая… классная блондинка… и джип этот очень ей шел… Женщины, выпархивающие из автомобиля, когда кругом все в громоздких шубах и дубленках, выглядят всегда почему-то особенно классно… А Марина была женщиной из журнала… Аню, помимо ее воли, притягивала эта красивая, беззаботная жизнь, и, вместо того чтоб нахмуриться и ледяным тоном отказаться от дальнейших уроков, она довольно-таки глупо заулыбалась навстречу Марине Вячеславовне.

— Я нашла остров, — объявила Волкова.

— О-ос…

— Очень хороший.

— Аа?..

— Мне нужна копия твоего загранпаспорта. Лучше, чтобы сегодня.

— Э-э…

Анины словесные потуги напоминали попытки глухонемого приобщиться к нормальной жизни и поучаствовать в общем диалоге…

— Понимаешь, там ничего нет. Только отель, маленькая рыбацкая деревушка где-то на отшибе и вулкан.

— Вулкан? — Аня наконец обрела дар речи.

— Но он уже много лет не просыпался.

— Как много? — Аня все свободнее овладевала словом.

— Несколько миллионов лет.

— Значит, уже пора…

— Что пора?

— Пора пришла вулкану просыпаться.

— Ты что, сейсмологию изучаешь в своем университете?

— Нет…

— Ну, тогда садись в машину… Поехали за твоим загранпаспортом. Мне, видишь ли, девочка, позарез надо вырваться из этого города… прийти в себя. Ибо чувствую, творится со мной что-то неладное. Составишь компанию?!

— Да я… — неуверенно начала Аня. — Видите ли, скоро сессия…

— Считай, что я беру тебя в секретари! Зарплата у тебя будет… В общем, не пожалеешь!

Она не дала Анне сказать больше ни слова. Уже в машине спросила:

— Боишься?

— Чего?

— Вулкана.

— Вулкана не боюсь, — честно ответила Аня.

Из окна машины Анна, оглянувшись, видела, как растерянно смотрит вслед удаляющемуся джипу ее любимый сокурсник Петя Стариков.

Один раз в два дня с Тенерифе приходил паром, а в остальное время можно было вволю представлять, что будет, если вулкан проснется… Что-то похожее на «Гибель Помпеи» Брюллова… Дети в школе пересказывают содержание этой картины «своими словами»: «На этой картинке мы видим…» Марина Вячеславовна, задрапированная в махровую купальную простыню, как в римскую тогу, хватает свои кредитные карты… а вокруг рушатся стены… Небо застилают черные облака пепла… языки, естественно, пламени.

В общем, Аня бы не возражала, чтобы паром приходил почаще, ибо другой возможности удрать с острова не было… Но в этом заключалась и особая притягательность этого места. Просыпаться среди ночи на маленьком острове, затерянном в океане… слышать стрекот цикад… чувствовать океанский бриз, колышущий занавеси на окнах… Лежать в первозданной темноте атлантической ночи и чувствовать себя… как на вулкане.

Собственно, из одного этого вулкана весь остров и состоял. Остров и был, по сути дела, вулканом, а вулкан — островом. И, в общем, такие маленькие острова в океане действительно время от времени — раз-два за миллион лет — взмывали к небу фонтаном огня и пепла, оставляя вместо себя гигантскую бурлящую воронку, тайфуны и штормы… Последний раз, когда это случилось в Атлантике, гигантское облако пепла путешествовало по миру семь лет, закрывая солнце и устраивая затмения в Японии и Австралии… А в ледниках Гренландии до сих сохранилась сажа, выпавшая из тех облаков…

Отель состоял из отдельных коттеджей, увитых гроздьями цветущих глициний и разбросанных на деликатном расстоянии друг от друга — создавалось полное ощущение, что они с Мариной — единственные обитатели острова…

Когда они уставали от безлюдного песчаного пляжа и вечного шума волн, от бесчисленных купаний, то отправлялись наверх, к вершине вулкана, по склонам, поросшим соснами… И, утомившись подъемом, устраивались отдохнуть с бутылкой кока-колы, растянувшись на древнем базальтовом ложе, нагретом солнцем, и смотрели в небо… Этот базальт иллюстрировал наглядно Анины литературные впечатления от Жюля Верна и Гумилева: «Средь базальтовых скал и жемчужных».

Потом, перепрыгивая с камня на камень, они вновь спускались вниз по тропинке на берег… По дороге садились отдохнуть на край огромного слоистого камня… В колючих ветвях кустарника, похожего на родную ежевику, гудел шмель с золотистым в черных полосках брюшком… Тоже вполне отечественного вида…

Каждый раз, просыпаясь по утрам на острове, Анна чувствовала присутствие океана… Даже когда был штиль и до белого коттеджа на берегу не долетал шум волн, она чувствовала его неслышное дыхание, его огромную свежесть, его необъятное пространство… Интересно, как могут жить люди, которые родились возле океана, а потом лишились его? Что они чувствуют, просыпаясь утром и глядя на белый переплет окна, — ведь за ним нет океана! О чем думают?

— Тоскуют! — прошептала она и открыла глаза.

Она лежала, пытаясь припомнить приснившийся ей сегодня удивительный сон. Что-то хорошее-хорошее и очень важное снилось ей сегодня на рассвете… но что именно? Или кто? Она старательно зажмурила глаза (хорошие сны снились ей нечасто), чтобы вернуть исчезнувшее видение и припомнить хоть что-нибудь, но, увы, ничего не получалось.

Она выскользнула из-под простыни, вышла на солнце… Потянулась, запрокинув голову к небу… Огромное дерево возносило к яркому, чистому утреннему, без единого облака небу свои сильные ветви…

И вспомнила… Свой сегодняшний сон, который она поначалу никак не могла вспомнить… Спокойные серые глаза, красивый рисунок широких плеч и удивительный взгляд, от которого, даже только встретившись с ним мельком глазами, она чувствовала себя спокойно и легко, как будто ее взяли за руку и сказали: «Ничего не бойся, ты со мной».

Ну вот… дожила, старушка… Кажется, ей стал сниться ее сокурсник Петя Стариков!

Наконец, словно очнувшись от вернувшегося сна, от этого наваждения, Анна взяла полотенце и стала спускаться вниз к морю.

«Хорошие сны у меня никогда еще не сбывались. И нечего придумывать и мечтать…»

Но к концу первой недели мысли о Москве стали появляться все чаще…

Кроме приятных — о Старикове, Аня еще с некоторой тоской подумывала о том, как она будет сдавать сессию… Заваленная сессия и «академ» были бы слишком тяжелой расплатой даже за этот рай на вулкане…

Марина же все чаще находила время, чтобы открыть свой портативный компьютер и пощелкать клавишами… С утра после купания усаживалась за работу.

— Не подводит нас только любимая работа… — поучала она Анну. — Я была идиоткой, когда позволила себе стать несущественным приложением к собственному очень значительному мужу. Знаешь, очень трудно устоять, когда все это наконец приходит: деньги, беззаботная жизнь… И можно вдруг, представляешь, не бежать на службу в редакцию… не стирать, не готовить и вообще ничего-ничего не делать… Просто зависаешь в этом, как в невесомости… Жизнь ничего больше от тебя не требует, ничего не заставляет делать… Ну а если она не заставляет — ты сама себя и подавно… Ну вот. За то и поплатилась. «Приложение» никому не интересно, даже тому, к кому оно прилагается… Я осталась ни с чем.

Аня улыбнулась… Марининого «ни с чем» хватило бы с лихвой на очень небедную жизнь многих женщин…

— Не улыбайся… «Ни с чем» — это когда одни жалеют, другие смеются, третьи смотрят, как на пустое место и забывают поздороваться… Потому что если ты больше не жена своего мужа, то, значит, вообще никто. То десятки друзей, которые тебе рады, а то один звонок за три дня от подруги, единственной, кому ты и осталась нужна.

— Рита?

— Рита… Знаешь, дома в шкафу осталась шуба соболья… Дурацкая вещь… Ну куда в этой шубе… В машине неудобно… Вообще я люблю куртки. Но, говорят, такой мех обязательно надо «выгуливать»… И вот я специально, когда с Лордом шла гулять, эту шубу надевала. Чтобы она бывала на свежем, холодном воздухе… Я для нее старалась. Потому что мне ее подарил человек, которого я считала другом… А оказалось, что ему нужен был только мой муж, его влияние, его власть, его возможности… И вот муж от меня ушел…

Мы встретились случайно с тем человеком в Шереметьеве, и он сделал вид, что не заметил меня. За все время после развода ни разу не позвонил… Ну уж теперь и не позвонит.

В Маринином голосе послышалось плохо скрываемое злорадство.

Аня посмотрела на нее вопросительно:

— Ясновский?

— Ясновский.

Аня замялась от неожиданности:

— С ним, кажется, что-то случилось?

— Случилось. — Марина произнесла это жестко и без сожаления.

— Неужели не…

— Не жаль нисколько. А им нас жаль? Когда я работала в редакции, туда пришла женщина, бывшая жена очень известного поэта… Пока она была не бывшей, все мечтали с ней познакомиться. И вот она пришла, принесла рукопись. Она что-то хотела делать, кем-то быть… Они даже читать не стали. Когда она ушла, они смеялись над ней. И я, как дура, тоже… потому что думала, что такого со мной случиться никогда не может. И ты хочешь, чтобы я кого-то пожалела?

— Да нет… как-то… не настаиваю. — Аня вдруг почувствовала себя невероятно уставшей от этих откровений. А упоминание о Ясновском привело ее в настоящее замешательство.

— Так что, милая… — Марина прижала нежно к груди note-book. — Вот мой настоящий дружок… А вот тебе надо бы поискать дружка настоящего…

— Да, пожалуй, прямо сейчас и займусь… — Аня поглядела обиженно на пустынный, сколько хватало взгляда, пляж. — Место вы для таких поисков выбрали подходящее…

Почему-то сейчас Анне было особенно жаль, что ее любимый сокурсник Петя Стариков так далеко. И не приедет навестить ее на пароме с Тенерифе… Ей вдруг захотелось, чтобы их встречи перестали быть «как бы случайными», а легкая симпатия оформилась бы во что-то более определенное.

Мурена зависла неподвижно в нескольких метрах от Анны с тем непроницаемым выражением хищной странной морды, которое характерно именно для существ непонятных, из категории «ни рыба ни мясо». «Оно»…

Анна знала, что мурены не агрессивны и, в общем, нападают редко, но тем не менее… История об инструкторе по подводному плаванию, которому мурена прокусила руку, когда он приблизился на непочтительно короткое расстояние, была популярна в здешних краях.

Мурена показалась ей страшной именно своей непредсказуемостью…

Тем не менее, несмотря на страх, Анна все-таки быстро пощелкала одноразовым подводным фотоаппаратиком, запечатлевая зловещую лупоглазую морду, змеиное изогнувшееся тело… Не столько из желания запечатлеть редкий кадр, сколько из глупой гордости… Никогда она, увы, не поступала по правилу: «Испугалась — беги!» Нет, обязательно надо девушке «взять себя в руки» — и удалиться с гордо поднятой головой! Хотя умнее было бы в первую очередь думать о том, как эту гордую голову сохранить… Дурацкий характер… И уж не упражняется ли она в самообладании, примеривая себя на роль детектива, при столь удобном случае? Впрочем, опасные случаи меньше всего можно назвать удобными…

Удалялась Анна тем не менее на редкость осторожно, отнюдь не гордо… Более всего желая слиться с природой, чтобы не слишком обращать внимание мурены на свои передвижения…

Мурена все так же неподвижно висела невдалеке… И непонятно было — провожает она ее «взглядом» странных, лишенных выражения глаз или ей абсолютно безразлична очередная глупая, назойливая туристка с подводным фотоаппаратом…

Да, с чувством достоинства у этой рыбы-змеи, как и у Анны, все было в порядке… Втайне мурена, наверное, презирала, например, рыбу-попугая, готовую за кусочек сваренного вкрутую яйца выделывать перед туристами жалкие фокусы — кувыркаться и переворачиваться. Нет, мурена даже не шевельнула хвостом, позируя презрительно и надменно.

Именно с «попугаем» Анне и хотелось сегодня встретиться… Но его не было и в помине… И, поняв, что уже порядком замерзла, она стала подниматься наверх к лодке…

Жаль все-таки, что не было «попугая»… Теперь уж она до отъезда его не увидит… Краткая туристическая неделя подходит к концу… Хотя подводное плавание — это что-то! Может быть, лучшее из того, что есть на свете… Удивительно приятно скользить в плотной соленой воде, ощущать себя невесомой и наблюдать жизнь океана во всем ее великолепии.

Хотя удовольствие недешевое — прокат лодки с инструктором не меньше семидесяти пяти долларов за день. Каждый день себе такое не всякий простой смертный может позволить… Ну, да у Марины Вячеславовны денег куры не клюют…

То ли ей это показалось от страха и неосознанного напряжения… Но когда она уже почти поднялась на поверхность, за спиной у нее метнулась какая-то тень, будто мурена, опомнившись или передумав, бросилась за ней следом… Анна сделала резкий рывок и вынырнула на поверхность моря… Показалось, наверное… Хотя… Вот беда с этими «оно»… Непроницаемыми существами, непредсказуемыми, непонятными, которые «ни рыба ни мясо»… Кого-то эта мурена напоминала Анне своей загадочностью, непонятностью и странными без выражения глазами пресмыкающегося, способного в силу своей сути — «гада ползучего» — нанести удар змеиным мощным хвостом, прокусить острыми зубами кожу…

На пляже Анна больше всего боялась задремать. Может, и не сгоришь — кремы от ультрафиолета все-таки делают теперь волшебные, но перегреешься — это точно…

Однако волны бьют о берег так равномерно, с таким приятным шуршанием, что могут убаюкать любого как колыбель… И однажды она все-таки заснула…

Проснулась Анна оттого, что солнце зло жгло ей веки. Это было отнюдь не утреннее мягкое, нежное солнце… Время, должно быть, приближалось к полудню.

Рядом сидела Волкова и рассматривала ее странно внимательным взглядом.

— Я не сгорела? — испуганно встрепенулась Анна.

Волкова молчала, как будто не слыша вопроса…

— Какая ты все-таки… молодая… — вдруг вздохнула она. — А пятки у тебя розовые, нежные и маленькие. И ступня узкая, ровненькая, как у египетской царицы Клеопатры, без выступающей косточки у большого пальца. Тебе не стоит шлепать босиком!

— Спасибо, — вежливо поблагодарила за неожиданный комплимент Анна.

Накануне отъезда Волкова вдруг исчезла…

Дело было уже к вечеру. Вернувшись с пляжа — Марина Вячеславовна купаться отказалась и осталась печатать, — Аня обнаружила пустой коттедж. Она прождала часа два и заволновалась. Ни записки, ничего… Заглянула к соседям… Молодая пара была просто потрясена ее вторжением — они уже окончательно сжились с мыслью, что находятся на необитаемом острове, а тут вдруг появляется какая-то девица в шортах, притом во время любовного действия… говорит на непонятном языке и кого-то ищет…

В рыбацкой деревушке — несколько домов и магазин — леди-туристку тоже никто не видел… Аня вернулась в коттедж. Никого… Открыла холодильник и хотела налить себе минералки… Бутылки скотча, которая всю неделю простояла в холодильнике, не было…

Анна знала, что Волкова попивает — Марина сама ей об этом рассказывала, — но на острове этого с ней не случалось ни разу… Окончательно встревожившись, представив, как Волкова, путешествуя по острову с бутылкой, соскользнет с какой-нибудь скалы и утонет, Аня опять отправилась вдоль берега, надеясь уже только на удачу…

Волкова лежала на песке, вытянувшись, неподвижно. Глаза закрыты.

— Марина Вячеславовна!

Та даже не шевельнулась. Серое даже сквозь загар, помертвевшее лицо… Аня наклонилась и, замерев от ужаса, дотронулась до ее руки. Рука была невероятно холодна…

— Марина Вячеславовна! — Она схватила ее за плечи и стала трясти так, что голова с рассыпающейся гривой светлых волос болталась, как у куклы, безжизненной тряпичной куклы… Наконец глаза медленно открылись.

Это были совершенно пустые глаза. Страшные пустые глаза. Они смотрели и не видели…

Аня кое-как дотащила ее до дома, уложила в постель… Понемногу Волкова приходила в себя. Она ничего не помнила. Не помнила, как ушла из коттеджа, где бродила. Почему оказалась на берегу, что с ней случилось, почему она потеряла сознание.

Амир Тарханов женщин никогда не обманывал. В том смысле, что никогда не уверял, что любит, если не любил. В тот момент, когда Тарханов был женщиной очарован, он первый верил, что любит ее и готов прожить с ней всю оставшуюся жизнь. Эта его вера, сопровождавшая начало всех его крупных романов, была такой искренней, что тут же начинались крупномасштабные революционные действия, а именно: развод с предыдущей женой, новый, непременно официальный брак, непременно новые дети… То есть действия, на которые обыватель отваживается в жизни не часто: ну раз, ну два… — и много раз перекрестится, прежде чем решится… — ну от силы три…

Правда, к чести Амира, он всегда предупреждал новую жертву… тьфу ты, новую возлюбленную, конечно: «Дорогая, я тебя люблю. Но учти, я гадок, ужасен и непостоянен».

Но женщины никогда не вслушиваются в то, что им говорят открытым текстом. Они так увлечены подтекстом, настолько заняты подоплекой мужских признаний («Да-да, говори, говори, милый… Я внимательно тебя слушаю…»)… Настолько озабочены своими подозрениями, попытками проникнуть в истинные мужские намерения, своим стремлением выведать: «Что же он замышляет на самом деле?» В общем, женщины всегда пропускали важные для их судьбы предупреждения Амира мимо ушей. И когда постоянство и честная искренняя любовь Амира заканчивались — что случалось довольно быстро — и выяснялось, что Амир действительно гадок, ужасен и непостоянен, они чувствовали себя обманутыми.

Переживал из-за этого Амир тоже искренне, поскольку женщины, достававшиеся ему, не были ни хищницами, ни стервозами, ни тиранками, ни ленивицами, ни кем-то там еще в том же роде… Это были добрые, преданные, любящие женщины, растившие в трудах и заботах Амировых детей. И когда знакомые расспрашивали Тарханова об очередном разводе, глаза его подергивались нежной задумчивой дымкой и он убежденно говорил:

— Нет, что вы, она была очень, очень хорошая. Но я… — Амир искренне вздыхал, — я плохой.

Амир переживал, но не считал себя виноватым. И дело было даже не в том, что он был человеком искусства, творческим человеком и для творческого развития ему постоянно нужны были новые чувства, свежие, обновляющие душу впечатления… (Хотя, конечно, не без этого.) Дело было в том, что «плохой» было образом Амира, его сценическим амплуа. Причем этот «плохой» был даже не bad boy какого-нибудь западного исполнителя — сладенький, порочный хулиган, испорченный нравами негритянского квартала, мальчик «на учете в детской комнате милиции». Этот плохой был: «гадкий, ужасный, ну, жу-утко скверный и совершенно безумный человек». И не мальчик, а взрослый мужчина. Что соответствовало истинному возрасту Тарханова.

Певец Амир Тарханов выступал в ночных клубах и собирал время от времени небольшие — но зато стабильно — залы. У него были постоянные, преданные, не менее чем его жены, зрители и слушатели. Это были люди, по всей видимости, с детства замученные морализированием: «Надо быть добрым, хорошим, правильным, милосердным и т. д.» Люди, уставшие уже только от одной мысли о том, что им следует делать, чтобы они соответствовали этому недостижимому идеалу. И эти люди отдыхали и расслаблялись на концертах плохого человека Амира. Образ, который он воплощал на сцене, никак нельзя было назвать неполным — Амир ведь сам сочинял тексты и музыку своих песен, весь смысл которых, если не углубляться в подробности, сводился к освобожденному, откровенному вздоху: «Ну надо же — какая же я все-таки дрянь».

Люди культурно отдыхали, потому что человек ни от чего так не устает, как от превосходства, а сценический Амир был «много хужее», чем его зрители.

Амир Тарханов был модным, заметным тусовочным человеком. Его растиражированный газетами, журналами, телевидением, известный массам и в то же время неординарный облик придавал любой вечеринке изюминку; привечали его и отдельные лица, и заведения. Ничего странного, что на вечеринке, устроенной в канун Дня всех святых Halloween в одном модном, не так давно открывшемся ресторане, на которой гуляла «вся Москва», точнее вся ее денежная, модная и популярная часть, Амир, конечно, тоже присутствовал. Какой же может быть праздник нечистой силы без «ужассного и кошмаррного Амирра»?!

На вечеринку он отправился один. Это было время его очередного развода. Он уже предупредил жену как раз накануне, что «больше так не может», что он «ловит себя последнее время на мысли, что ему не хочется возвращаться домой»… Что на душе у него темно и пусто. И он ничего не может с этим поделать.

«Ну, ты же знаешь это известное изречение библейского Соломона: «Никто не знает, откуда приходит и куда уходит любовь». Вот он, Амир, тоже не знает. Куда она ушла, черт ее дери… Только что она была и нет как нет… Уж если Соломон не знает, то, что с него, Амира, спрашивать. Еще он сказал, что «вдруг поймал себя на том, что он не может спокойно смотреть, как она ест». Это его почему-то невероятно раздражает…

Надо сказать, что вообще все остывания Амира, угасание каждой его любви начинались с того, что его вдруг начинало бешено, до отвращения раздражать какая-нибудь совершенно незначительная деталь поведения его очередной жены. Например, с одной своей женой он развелся из-за того, что она любила рыбу… Б-рр… Ужасно. «А запах?!» Ведь рыба всегда пахнет рыбой. Он ушел тогда практически сразу, как только со всей очевидностью обнаружил это ее неуместное пристрастие. Его сыну от того брака было, кажется, уже лет двенадцать… Поводы, которые давали женщины Амира для развода, были разными. Но одним из самых частых было неприятие того, «как она ест». Ну что он мог с собой поделать? Еще Владимир Маяковский, любивший Лилю Брик «в том числе и за то», что она «даже ест красиво», утверждал, что смотреть, как люди едят, — занятие малоприятное… В общем, Амир опирался на авторитеты — Соломон, Маяковский…

Особенно трудно было возражать Соломону… Обдумывая изречение «этого еврея», который на много веков вперед дал всем мужикам — разрушителям брака — такую великолепную отмазку, жена Тарханова в полной прострации стояла перед дверьми детской, откуда доносился двойной истошный крик — три месяца назад она родила близняшек, — и все никак не решалась войти…

Это была миловидная светленькая, без особых признаков индивидуальности женщина — жены Тарханова обычно были похожи друг на друга, как родные сестры… Знакомые Амира даже не всегда запоминали их имена: Таня, Алена или Света…

Почему-то этой женщине, слушающей истошный детский крик, сейчас казалось, что «малютки все уже понимают» и она непременно должна им что-то сказать… как-то объяснить, отчего их всех вдруг бросили… И она чувствовала себя бесконечно виноватой перед своими обожаемыми мальчиками: ведь получалось, что отец бросил их из-за нее…

Действительно ли младенцы что-то чувствуют — и прежде всего несчастье, сгустившееся над их головой и над головой их матери, — или им просто надо было поменять памперсы и покормить, но кричали мальчишки как сумасшедшие…

Однако придумать, что сказать детям, жена Тарханова никак не могла… В голове крутилось только: «Куда уходит? Откуда приходит? Куда уходит?» А перед глазами зияла огромная темная дыра, как на рекламном щите стоянок «Clifford» — «Угнали?» А надо было слушать!

Надо было слушать, когда родители и все знакомые вокруг предупреждали ее, что Амир — говно… И сам он неоднократно предупреждал ее о том же самом… Но жена Тарханова была молоденькая, нежная и правильная, «хорошая девочка»… А именно таким девочкам, когда они встречают какого-нибудь демонического негодяя и неизбежно влюбляются — неизбежность, упоминаемая в психологии, — кажется, что с ней он станет теперь совсем другим. Что на самом-то деле он очень хороший, а ее любовь сотворит чудо… Но чуда в таких браках отчего-то никогда не происходит.

Понемногу «хорошая девочка» начала выходить из ступора… Слабая легкая улыбка тронула ее губы… Хотя взгляд остался прежним: остановившимся, тяжелым, невидящим… Она поняла: дети плачут потому, что они хотят есть… Она, кстати, тоже проголодалась и не прочь перехватить какой-нибудь бутерброд… Но не стоит. Нельзя. Вот тут-то и кроется решение. Теперь она знает, что нужно сказать детям. Теперь она знает, что нужно делать…

Амира раздражает то, как она ест… Ну что же… Он прав, он прав. Она последнее время действительно (из-за того, что кормила грудью и ничего не успевала по дому) ела жадно, торопливо, неряшливо… Некрасиво! А ее муж такой утонченный, такой особенный, его чувство прекрасного постоянно оскорблялось… Ну что же… Все очень просто. Она больше не будет есть. Тогда Амиру нет никакой причины от них уходить… Правда, тогда дети будут плакать, ведь у нее, если она не будет есть, не будет молока… Ну что же… Она просто хорошо им все объяснит.

Именно это-то она и должна сказать своим горько плачущим маленьким мальчикам…

Легкая, довольная улыбка опять тронула губы женщины. Как умно, как хорошо и просто она все решила. Теперь все будет в порядке. Амир вернется, и она скажет ему, что больше не будет есть. И он больше не будет сердиться и никогда от них не уйдет. Потому что она больше никогда не будет есть. Вот и все. И женщина, улыбаясь, шагнула к дверям детской. Она убедит своих мальчиков не плакать, она объяснит им, что надо потерпеть. И тогда папа всегда будет с ними.

…Семьдесят пять процентов людей, населяющих нашу планету, по предположению науки, обладают устойчивой психикой. Это означает, что они в состоянии выдержать все обрушившиеся на них в жизни испытания и не сойти с ума. И все предыдущие жены Амира были, очевидно, из их числа. Никто из них, расставшись с мужем, с ума не сошел. А вот последняя оказалась из тех двадцати пяти процентов, которые слабы и прячутся в тумане безумия от обрушившегося на них несчастья, нестерпимого чувства вины, одиночества, безысходности… Что-то повернулось в маленькой головке «хорошей девочки», что-то сломалось внутри от силы неожиданного удара и помножилось на послеродовую депрессию…

Улыбка, блуждающая на губах женщины, которая открывала сейчас дверь детской, была уже совершенно безумной.

Верхний свет в ресторане был пригашен, чтобы хорошо были видны светящиеся изнутри тыквы, на каждой из которых были искусно сделаны прорези, изображающие рот, глаза и нос, — непременный атрибут Хэллоуина. Пахло свечами, сгоравшими внутри тыкв… Кондиционеры не справлялись с сигаретным дымом и тяжелым проспиртованным дыханием огромного количества людей — наплыв гостей превзошел все ожидания администрации ресторана… И в какой-то момент Амир, который пил, как всегда, очень много, все подряд и без разбору, почувствовал, что его сейчас вывернет… Нужно было, причем срочно, отправляться на поиски туалета.

Вечеринка предполагалась костюмированная, и если в костюмах все-таки пришли немногие: заметно выделялись из толпы лишь потасканного вида Иван-царевич, жеманно растягивающий слова, и девушка-русалка, — зато уж разрисовали себя гримом почти все. Много было масок. Упыри с кровавыми ртами и торчащими длинными клыками, зеленоватые мертвецы с запавшими глазницами чокались и поддавали справа и слева. Фредди Крюгеров было штук шесть… За ночь они успели познакомиться — ну как пройти мимо родного человека? — и теперь собрались маленькой дружной стайкой вокруг бутылки с коньяком. От этого у особо перебравших гостей начинались глюки — ну ладно двоится, ну пусть троится, но шесть одинаковых кошмаров?..

С большим трудом сдерживая икоту, Амир задумчиво разглядывал русалку за соседним столиком… В повседневной жизни девушка, по-видимому, испытывала непреодолимую склонность показать свои прелести… Этим и определился выбор костюма: под рыбацкой сетью, окутывающей бюст русалки, хорошо просматривались крупные коричневатые соски.

«По всей видимости, тридцатник уже есть», — решил Амир. У молоденьких, не рожавших девочек соски, по его многочисленным наблюдениям, были розовыми.

Не подозревая об арифметических подсчетах Амира, русалка кокетливо поглядывала в его сторону.

— Нравится? — Амир немного наклонился к ней.

Икота чуть-чуть отступила и, сделав нелегкий выбор: отправиться искать WC или познакомиться с русалкой-эксгибиционисткой, Амир решил, пока дело терпит, временно остановиться на последнем.

— Что нравится? — хихикнула девушка.

— Ну, нагишом ходить?

— Фу, дурак…

— Да ты не горячись… Я-то знаю, какой это кайф…

В ранней молодости, когда Амир фарцевал, его компания любила повеселиться так, что небу было жарко… Очень любили розыгрыши…

Амиру вдруг приспичило рассказать русалке эту байку… Как однажды приходит он в гости к своему приятелю Бобу, а его еще в прихожей предупреждают: давай раздевайся — народ уже веселится вовсю. Конечно, речь шла не о пальто… Амир быстренько скидывает все что есть и в чем мать родила торжественно открывает дверь в гостиную. Делает шаг и застывает на пороге комнаты, в которой чинно, естественно в платьях, костюмах и при галстуках, сидят Бобовы родители и их гости, чай пьют… А за его спиной радостно ржет Боб.

— Ну, ты представляешь, какие были нравы?! Говорят: скидавай трусы и, как миленький, без всяких сомнений… Воспринимаешь это как само собой разумеющееся: родителей нет, компания в сборе и веселится… Мне и в голову не пришло, что тут подвох. А эти гости… Отец у Боба ведь чуть ли не в ЦК работал… Представляешь рожи — они же совершенно ошалели: открывается дверь, и входит голый парень…

Русалка весело смеялась. А Амир задумчиво поглаживал ее колено. И размышлял. «В этих сетях что-то есть…» Конечно, при детальном рассмотрении девушка не ахти, очень средняя… Но ему импонировало это стремление раскрепоститься… Почти ничего не скрывающие от многолюдной толпы сети, не слабо… Может быть, попасться в них? Амира давно уже не привлекал простой, примитивный, трехсложный секс: лег — трахнул — встал. Больше того, он был ему недоступен. Бурный, изнуряющий образ жизни сделал свое дело: чтобы возбудиться, ему теперь нужно было что-то особенное… И он теперь всегда искал в женщине какой-то крючок, изюминку… Иногда его даже привлекал какой-нибудь изъян, порок… Что-то вроде одноногой проститутки, имевшей бешеный успех у пресыщенных развратом парижан… где-то он об этом читал.

Амира тошнило от нормальности, от всего здорового, обычного, естественного… Он был апологетом аномалий… В этом реализовалось его вечное стремление к освобождению от скучных условностей. Надо признаться, что тогда, в юности, оказавшись нагишом среди чинных благопристойных людей, он испытал не стыд и не замешательство, а настоящий кайф. И ему не так часто удавалось повторить это ощущение. Не потому, что не было больше ситуаций… Ситуаций было навалом… А вот такого кайфа больше не было. Хотя стремился он к нему постоянно…

— Тогда… за свободу? — Русалка протянула ему бокал.

«Соображает!» — Амир, пристально глядя своим прославленным неотразимым долгим взором в русалочьи непонятного цвета глаза, медленно поднес бокал к губам и залпом, не разбираясь, выпил.

Лицо русалки было разрисовано серебристой краской… «Однако… как я ее узнаю, когда вернусь?..»

Вот теперь Амиру уже по-настоящему было плохо. Он встал из-за стола:

— Pardon… Вынужден… вынужден отлучиться.

Покачиваясь, он пошел между столами… Обведенные черным глаза, зеленоватые щеки, огромные карминные, алые, багровые рты… Грим делал знакомые лица неузнаваемыми. Все эти рожи плыли мимо него, и он не узнавал никого, а ведь здесь были его хорошие друзья, приятели, знакомые…

Привет, дорогая… Даже бывшие любовницы… Приходилось останавливаться, разговаривать, выпивать… Но его не интересовали бывшие. Он хотел вернуться к русалке…

«Как же я ее узнаю… Ах вот что… Я найду ее по сетям и по этому… что под сетями, — облегченно подумал Амир, выбираясь из зала. — Я запомнил».

В дверях он застрял на некоторое время, продираясь сквозь стайку мужчин, обступивших Ивана-царевича и без зазрения совести с ним кокетничающих… Но мужчины сегодня Амира не интересовали… Наконец он все-таки вышел из зала…

Но почему-то он попал не туда, куда нужно… а в какой то полутемный коридор… Возможно, здесь уже начинались служебные помещения… Возле светящегося прямоугольника открытой двери стоял парень в форме официанта и, прислонясь к косяку, курил. Амир вдруг посмотрел на него с надеждой… Туалет он найти отчаялся, и теперь его планы, резко, как это бывает у пьяных, переменились.

Еле удерживаясь на ногах, Амир остановился возле официанта.

— Чашку чая…

— Не положено.

По правилам сегодняшней вечеринки посетителям не подавали горячие напитки: ни чай, ни кофе — только выпивку. Ресторан счел, что при большом скоплении народа и толкотне горячие сосуды могут быть опасны. Официанты просто не смогут лавировать с ними в бурлящей толпе.

— Чашку чая.

— Нам не разрешено подавать.

Амиру казалось, что если он не сделает сейчас глоток крепкого горячего чая, то просто умрет.

Официант загасил окурок и теперь стоял перед Амиром навытяжку.

— Чашку чая!

Официант покачал головой. Ему было жаль этого пьяного, смертельно бледного человека, но он знал, что на кухне ему не дадут даже пакетика чая и что его самого могут за это в два счета выставить с работы — хозяином ресторана был американец, и он не любил, чтобы его распоряжения нарушались.

Амир вытащил из кармана стодолларовую купюру и протянул парню… Тот исчез… И через пять минут появился с чашкой кипятка…

Это был самый дорогой кипяток, который ему когда-либо приходилось подавать.

Амир, обжигаясь, сделал маленький долгожданный глоток…

Если бы он все-таки добрался до долгожданного туалета, и его бы там хорошенько вывернуло… Если бы он все-таки осуществил это свое поистине спасительное намерение… То неизвестно, как бы оно еще повернулось. Но он добивался этой чашки чая…

Не замечая знаков и подсказок, которые делает им судьба, люди часто, преодолевая изо всех сил ее сопротивление, стремятся к тому, что кажется им таким желанным, а на самом-то деле грозит крахом, катастрофой, неудачей или даже смертью.

Чашка с кипятком вырвалась из рук Амира, осколки разлетелись по полу… Официант расстроенно смотрел на рухнувшего к его ногам пьяного. Ну вот теперь придется возиться… Человек хрипел и корчился… Жуть какая-то… чего только в этом кабаке не насмотришься! Мальчик-официант хотел наклониться… Но передумал: повернулся и поскорей отправился на поиски менеджера. Это была его обязанность: как только ситуация выходила за пределы строго регламентированной жизни ресторана и правил, установленных американцем-хозяином, о ней следовало немедленно сообщать менеджеру.

Данная ситуация явно требовала вмешательства менеджера…

Сначала Амиру было так муторно, так худо… потом очень больно… Как будто сам Фредди Крюгер рвал своими длинными ножами-ногтями его кишки… Чашка горячей воды, которую он выпил, подействовала как катализатор — яд стал впитываться быстрее… Амира обступили красные, черные обморочные всполохи… Ужасные лица с кровавыми ртами и пустыми глазницами склонялись и кружились над ним, что-то быстро бормоча. Он не мог разобрать ни одного слова… Потом страшные лица — морды нечисти, выползающей в ночь на Хэллоуин, отступили, и над ним теперь склонялись какие-то милые, приятные, давно забытые люди: какие-то женщины, маленькие дети… мать… отец… кажется, это были люди, которые его очень любили… может быть, раньше, когда-то, в детстве — он не помнил когда… А теперь они отчего-то пришли к нему вновь.

Потом через нестерпимую боль вдруг стала пробиваться невиданная легкость. Как будто он парил нагишом, как всегда мечтал, в легкой, как облака, воде, и ему не надо было делать никаких усилий и движений, чтобы удерживать свое лишившееся веса тело в этой невесомости. На него вдруг перестала действовать сила земного притяжения. Легкость и счастье наконец посетили его. Невероятная легкость и невероятное счастье, сопровождающие освобождение, когда жаждущая свободы душа наконец расстается с клеткой-телом…

«Вот оно!» — задохнувшись от счастья, понял Амир. Это был тот кайф, который он безуспешно искал всю свою жизнь. Оказалось, что испытывают его, лишь когда с жизнью расстаются.

Женщина тщательно стирала серебристую краску с лица… Как все-таки это серебро неузнаваемо изменило ее черты… А еще приклеенные огромные ресницы, увеличенный клоунский рот, парик, измененный голос…

Она не боялась, что Тарханов ее узнает… У него тысячи знакомых женщин, он пьян в стельку… А она для него лишь знакомая знакомых, которую он видел, ну, может быть, раза два, да и то в шумных подвыпивших компаниях, где, конечно, трудно запомнить всех.

— Привет! — Она кивнула своему отражению в зеркале, когда сквозь косметическое молочко, растворявшее грим, который она торопливо убирала с лица ватным тампоном, стали проступать ее собственные, узнаваемые черты лица.

— Вот и снова ты…

Она промокнула лицо салфеткой:

— Если не ты, то кто бы это сделал?

В Шереметьеве Марину Вячеславовну и Аню встречала Рита. На своей синей «семерке».

— Ну как отдохнули?

— Замечательно.

Марина Вячеславовна, загорелая, оживленная, красивая, ничего не помнящая о том, что случилось с ней накануне, смеялась, рассказывала об острове, о смешных попутчиках в самолете…

Аня тоже поддалась этому настроению… В конце-то концов, если без подробностей, они действительно замечательно отдохнули.

Сначала они отвезли Марину в Стародубское. А потом Рита подбросила Анну в Теплый Стан…

— Ну как отдохнули? — повторила она свой вопрос, когда они остались в машине одни. По всей видимости, Маринина версия счастливого отдыха не показалась ей исчерпывающей. По всей видимости, она знала свою закадычную подругу намного лучше, чем Анна.

Некоторое время Аня, задумавшись, молчала.

— Мне надо с вами поговорить, — наконец произнесла она.

От этого разговора у Ани осталось странное чувство… В общем-то, они вначале просто обсуждали Волкову… Аня рассказала о ее обмороке, тяжелом беспамятстве на острове… Хотела посоветоваться: не надо ли показать Марину Вячеславовну врачам…

— Вы ее, Аня, плохо знаете… — оборвала ее Рита, — а я хорошо. Если хотите что-то предпринять, вам надо советоваться со мной.

И Рита стала обижаться, что ее не взяли на остров… «Она и в Голландию меня не брала, и в Швейцарию… Хотя что ей стоит… И вот опять: как отдыхать — так без меня… А я бы уж за ней приглядела…»

По сути, Рита предложила Светловой что-то вроде союза. Или даже сговора…

Вот только Светловой не понравились интонации: сквозь обычную мягкость вдруг проступил жесткий, почти диктаторский тон…

Аня же не любила, когда ей диктовали. И отказалась.

И потом, с чего вдруг она станет докладывать Рите о том, что происходит с Волковой: ее нанимали учить английскому, а не докладывать…

Теперь Аня снова и снова возвращалась в воспоминаниях к финалу этого разговора.

— Ну что ж… До свиданья?

— До свиданья.

— А если… Ты и я? Союз?

Светлова неловко молчала.

— Нет? — Рита смотрела на нее в упор.

Аня собралась с духом, вилять ей не хотелось:

— Нет.

И Рита что-то пробормотала тогда… Что-то про жалость… «Мне жаль»? Нет, что-то другое… «Тебе не жаль?» Нет…

Аня постаралась до малейших деталей восстановить в памяти эту сцену… И главное — тот мгновенный диковатый, неожиданно промелькнувший в ее глазах огонек. И эту интонацию, похожую на ласковую угрозу…

Так что же она тогда на прощанье сказала?

Часом, уж не что-то вроде: «Ты еще пожалеешь, милая…»?

Бр-р… Аня поморщилась. Впрочем, ну ее, эту Риту… Ане хотелось избавиться от неприятного, тревожного осадка… Согласно рекламе «Нескафе», именно в таких случаях следует пить кофе…

И Аня завернула в маленькое кафе под названием «У рыжего»…

Легкий запах чистоты и ванили… Маленькие белоснежные в оборочках занавески на окнах… Экран телевизора мерцает в углу… сияющая хромом стойка бара… фрукты в плетеных корзинах… Безупречно чистая поверхность мраморного круглого столика… Анна, забыв обо всем на свете, блаженствуя, пила маленькими глотками чудесный горячий кофе, который принес официант… Все-таки Москва и вообще жизнь здорово изменились… Раньше такой замечательный кофе можно было сварить только дома…

Это было ее любимое место в городе. Когда ей становилось совсем грустно, она приходила сюда. Сидела в уголке с чашкой кофе и уносилась мыслями в тот день, когда все у нее было хорошо и ее дальнейшая жизнь представлялась ей совсем иначе… Ее мама и папа были живы, она поступила в университет… И еще: на приемных экзаменах заприметила она тогда высокого светловолосого парня, про которого подумала: вот если он подойдет к ней, то… и начнется такая любовь, такая любовь…

А потом произошла эта автокатастрофа… И она осталась на свете совершенно одна… А парень иногда подходил, иногда провожал, иногда встречал, мило болтал, иногда помогал… Но дальше этого дело не шло…

«Кофейное счастье» быстро кончалось — фарфоровая чашка пустела… На донышке осталась только гуща… Эх, погадать бы, узнать, что судьба-судьбинушка ей готовит? А на что погадать-то? Пожалуй, если совсем честно, больше всего ей хотелось бы погадать на суженого…

Ну вот, например, узнать, как все-таки Петр к ней относится… Впрочем, «все врут календари», и гуща, конечно же, тоже все врет…

Аня не спеша достала кошелек, приготовилась к расчету…

— Ничего больше не желаете? Сандвичи, пицца, пирожные?

Анна покачала головой.

Конечно, она желала бы… Но не сандвичи и не пиццу… Она желала бы, чтобы Стариков вдруг сейчас появился неожиданно, чудом, «соткался из тумана» — открыл дверь, подошел к ней решительным шагом и сказал: «Знаешь, это никакая не случайность, что я все время попадаюсь тебе на глаза: то встречаю, то провожаю, мямля при этом: «Нам все равно по пути, и у меня нет других дел…» И никакие у нас не «милые отношения хороших знакомых»… И не потому я к тебе подхожу, что мне интересно с тобой поболтать. Просто я тебя люблю. Но я все тянул с этим признанием, потому что сказать такое вслух — это все-таки слишком серьезно».

Уладив кое-какие необходимые дела, Стариков ехал по городу….

В Москве наступал вечер… Из-за оттепели чем-то похожий на весенний… Зажигались огни витрин, фонари… В сиреневом воздухе ярко освещенные лотки цветочниц выглядели как огромные волшебные бутоньерки… Как хорошо, подумал он, что в Москве появилось много цветов… По тротуарам шли, обнявшись, пары…

И при взгляде на них Старикову стало отчего-то довольно грустно. Он не хотел домой, не хотел в гости к знакомым… Он вдруг понял: в этом городе ему хочется видеть только одного человека. И очень хочется подарить этому человеку цветы… Но именно этого человека увидеть он не мог… «С какой стати?!» — наверняка спросит Анна, если он вдруг сейчас позвонит ей. Она ведь такая независимая, такая ироничная, и вдруг он перед ней — с какими-то цветочками… как дурак… И вообще, когда у мужчины в руках цветы, в нем уже есть что-то от жениха…

Бессмысленно покружив по переулкам, он сам не зная отчего, бессознательно свернул на одну знакомую улицу… Теперь она была переименована, точнее, улице вернули старое название… Он ехал, а глаза отчего-то сами собой искали знакомую вывеску…

Здесь было неплохое кафе… Называлось «У рыжего»… Кафе никуда не делось, оно по-прежнему было открыто… Он остановил машину на противоположной стороне… Выключил двигатель и остался, задумавшись, сидеть в машине.

Ему хотелось хоть на мгновение вернуться в тот день, когда он услышал, что у Ани Светловой случилось огромное несчастье… И он хотел тогда помчаться к ней, быть рядом, поддержать… И кто знает, если бы он поверил тогда своему сердцу, все в тот день могло повернуться иначе… И не было бы у него сейчас на душе такой пустоты и грусти… Но он побоялся быть назойливым… Он подумал тогда, что Ане, конечно, не до него… Может быть, он был не прав, что не сказал тогда ей каких-то очень важных слов… Например, не сказал, что она очень много для него значит… Возможно, тот день стал бы поворотным в их жизни и, будь он рядом с ней, все потом в их отношениях могло сложиться иначе. Возможно, такие мгновения случаются в жизни нечасто… Может быть, и вовсе однажды. И тогда надо сделать все правильно… А он… он все сделал неправильно… Но что теперь вздыхать — тот день уже далеко.

Стариков сидел, опустив голову на руль…

Наконец он взглянул на освещенную витрину кафе.

И не поверил своим глазам.

Анна сидела у самого окна кафе за маленьким столиком, задумчиво глядя на чашку кофе. И поначалу он подумал, что от непрерывных мыслей о ней у него начались галлюцинации… Но это была она…

Вот почему он кружил по переулкам! Вот почему не торопился возвращаться домой… Вот почему свернул на эту улицу, почему искал вывеску… Словно кто-то невидимый вел его за руку… Ну что ж… теперь он точно знает — это судьба.

Их разделяла только узкая московская улица… Стариков сидел в машине и смотрел на Аню, ярко освещенную там, за стеклом кафе… Наконец Петр вышел из машины, захлопнул дверцу и остановился, пережидая поток машин… Сейчас он пересечет узкую улицу и войдет в кафе… И что дальше? Вдруг она скажет в ответ на его слова: когда все хорошо — ухажеры роятся вокруг, когда плохо — никого нет рядом… Или что-то в этом роде… Где ты был, когда мне было плохо?! Улыбался издалека мило и любезно…

И Стариков понял, что он не решится пересечь узкую московскую улицу…

Ну что ж, тогда, по крайней мере, он сделает то, что хотел…

Стариков подошел к цветочному лотку… Молоденькая продавщица в веснушках («Да здесь все рыжие, — подумал он, — ну и улица») разговаривала со своей приятельницей.

— Что желаете? — Она сразу оборвала разговор.

Он выбрал огромный букет роз.

— Вы могли бы отнести их вон той девушке в кафе? — попросил он подружку продавщицы.

— С доставкой? — улыбнулась обладательница веснушек. — Такого у нас еще не было…

Он видел, как девушка перебежала улицу, как вошла в кафе… Как изумленно Аня подняла голову… Как она оглянулась в его сторону… Он включил зажигание, и машина тронулась с места.

Анна изумленно вглядывалась в темную улицу. Сердце у нее непривычно колотилось. Нет, невероятно, откуда ему здесь быть?

И все-таки она знала, что это он! Ведь она думала о Старикове, она хотела, чтобы он «соткался из тумана». Вот он, видимо, и соткался…

Еще несколько мгновений назад, до того как появилась эта посланница с розами, Анна вдруг почувствовала сильное волнение. Как будто знакомый голос позвал ее: «Я здесь…»

— Да, вон там он и был… Такая, ну, не новая машина, далеко не новая… На той стороне улицы… — объясняла Ане девушка-посланница.

Анна выбежала из дверей кафе, вглядываясь в уже сгустившиеся сумерки.

Машины не было.

— Видно, уже уехал, — огорчилась девушка, — но вот только что здесь был, честное слово…

Аня растерянно стояла посреди тротуара… Мимо, задевая ее, торопились вечерние прохожие.

На шелковистых нежных лепестках чайных роз нежно поблескивали прозрачные дождевые капли… Это снег в Москве на глазах превращался в первый весенний дождь.

Женщина неоднократно возвращалась к этому воспоминанию…

Они застряли тогда в Цюрихе большой шумной компанией… Уже смешно: они и — застряли! Не на чем улететь! Нет самолета, вообще никакого нет — для них! Представляете?! Самолета для них нет…

Ясновский, который их провожал тогда (уже несколько месяцев после совершенного на него покушения он отсиживался в Швейцарии), через каждые пять минут звонил Калашникову. А они покатывались со смеху… Ясновский требовал прислать за ними самолет из Москвы, а Шапочников то ли прятался, то ли ему было так же весело, как им… Они-то уже изрядно к тому времени набрались… В общем, самолета все не было.

Они сидели тогда в ресторане гостиницы, скромные номера в которой (кроватка, ванна, ничего особенного — эти номера не поразили бы роскошью даже командированного из Сыктывкара) стоили не меньше полутора тысяч долларов в день… Здесь брали деньги не за роскошь, а за престиж… Гостиница была по карману только избранным, и ради этого избранные и платили деньги, останавливаясь здесь — чтобы находиться среди избранных, а не сталкиваться в лифте со всяким быдлом…

Посетители ресторана, в который было принято спускаться в вечерних нарядах и бриллиантах, образовали вокруг них зону отчуждения, занимая столики подальше, и с недоумением поглядывали на русскую компанию — на людей в тяжелых горных ботинках, одетых кто во что горазд, кое-кто был и в обожаемых Россией терниках…

(Женщине иногда даже казалось, что излюбленная нынешняя терминология, сильно эксплуатируемая последнее время: «мы великая страна», «Россия была и остается сверхдержавой», потому и полюбилась так сильно людям, облеченным властью, что давала им право — позволяла вот так вольготно, начхав на всех и все, появляться в горных ботинках в любом ресторане любой страны мира.)

В общем-то, им просто лень было переодеваться…

И еще посетители ресторана не понимали, как можно так хохотать и шуметь…

— Ох, я не могу, — закатывалась со смеху Надя Хоккер, — сам великий Ясновский, сам могучий Шапочников, рспрряж… распо-ря-жа-ющийся всей гражданской авиацией России, и — самолета… одного… самолетика хоть какого-нибудь не найдут, чтобы из Швейцарии улететь…

Они заказали кучу еды, в том числе и непременные креветки — черные креветки гриль… (Креветки еще с тех времен, когда самым доступным напитком было пиво из ларька на углу переулка, так и остались для них любимой едой… Только те креветочки были малюсенькие, гнусненькие… до того мелкие… не чета этим.)

Трое обслуживающих их официантов уже давно были в трансе — все условные знаки ресторанного этикета: нож и вилка справа на краю тарелки — можно уносить, и все такое прочее — уже давно были нарушены… Бокалы и тарелки перепутаны… А сами клиенты не могли внятно объяснить, чего они хотят или что им не угодно…

А клиенты между тем практически ничего, кроме «Реми Мартан» (и непременно бутылку-две — плевать, что у вас не принято подавать бутылками!), и не хотели. Самолет уж тем более они давно расхотели. Провались этот Шапочников… Нам и тут хорошо.

— Вот… мать вашу… все за столом полиглоты сидят… — втолковывал компании Амир. — Все английский знают в совершенстве… Так, да? И вот хоть бы раз… мать вашу… вам принесли то, что вы действительно хотели заказать… A-а?! Вот ты, Маринка, спик инглиш? Спик! А почему тебе тогда вместо клубники черт-те чего приносят? A-а?! То-то и оно…

— Точно! — поддакнул ему тогда Додик Бабкин, «прекрасная наложница» Надьки Хоккер, — мне тоже тут как-то… вместо бифштекса колбасу мелко порезанную принесли… Может, они думают, что русские только колбасу и едят?

— Заткни фонтан и не перебивай старших! — довольно мирно оборвал его Амир.

Тарханов, чей сценический имидж — «Урод, безумец, но страш-ш-шно талантлив» — вполне соответствовал его реальному будничному облику, красивого, смазливого Додика, промышлявшего откровенным альфонством, как правило, не воспринимал.

— Слушайте дальше… — продолжал Амир. — Мне мужик один, англичанин… Ну, Брюс, знаете, да? Продюсер моего английского диска… недавно сказал: у вас в Москве все говорят по-английски, но я понимаю почему-то только своего переводчика! Ха-ха! Поняли, да?

— Умора! — смеялась Леночка, новая подружка-игрушка Ясновского. — Амирчик, закажи наконец «Реми Мартан»… Может… может, тогда вам подадут самолет? Представляете, просишь самолет, приносят коньяк… А вот попросим еще коньяку… тогда, может, вы и улетите!

— В любом случае будем не в проигрыше! — заметил Ясновский.

Компания покатилась со смеху. Даже Советник рассмеялся… хотя он, как всегда, был самым трезвым. Впрочем, тогда, вспомнила Женщина, он еще не получил этот пост, а только ожидал его и, возможно, истерзанный этим долгим ожиданием, был постоянно напряженным, серьезным и нервным… даже в самой близкой компании не позволял себе до конца расслабиться…

Но это был удивительный день… В их затянувшемся застолье наступило то замечательное время, когда взрывы хохота следуют один за другим: смеются уже по любому, самому глупому пустяку… что называется — только пальчик покажи… Беззаботно, как в школьной раздевалке… Теряется ощущение времени и места… Все заботы и страхи отступают куда-то далеко-далеко. Отступают и подозрения: каждый человек в компании кажется близким на все времена, веселым и милым другом. И от этого становится так здорово, легко и просто…

— Ой, ребята, не к добру так смеемся… Как бы плакать не пришлось. Примета такая есть…

Никто из них так и не вспомнил потом, кто же все-таки произнес тогда эти слова.

Убийство Додика Бабкина получило неожиданно громкий резонанс. Ни одна из жертв Сухого не удостаивалась такого шума… Да что там шума — даже краткого сообщения в телесводках те трупы не удостаивались. О них и теперь не вспоминали. Милиция, замотанная беспрецедентным наплывом преступлений, не спешила связывать «художества» Сухого в серию — это потребовало бы от нее особого внимания. Вызвало бы шум, панику…

Смерть Додика сначала связали — это сделали журналисты — с взбудоражившим некоторое время тому назад всю страну убийством известного теледеятеля. И с модной темой последнего времени: телевидение — главная в стране машина по отмыванию криминальных денег, бешено прокручивающая мафиозные миллиарды. И теперь мотивы и подробности страшной гибели теледеятеля Дениса Бабкина (профессиональной его деятельностью и объяснялся весь этот шум) расследовались и обсуждались журналистской братией на все лады и на экране, и в газетах. Многие вспомнили, а некоторые впервые узнали о затюканной «Мотор-шоу», которую смотрели прежде одни пенсионеры и безработные, имеющие обычай глазеть в «ящик» в середине дня. В общем, очень скоро мало осталось людей в стране, не знающих о том, что случилось с Додиком Бабкиным.

Одна газета даже попробовала привязать убийство Бабкина к гибели Ясновского, главные деньги которого были сделаны в автомобильном бизнесе… А «Мотор-шоу» — передача об автомобилях… Как говорится, если хорошо подумать, то обо всем можно догадаться. Альпийская трагедия Ясновского уже не казалась газете случайностью.

Женщина читала обо всем этом и улыбалась…

У всей этой шумихи был только один, никому не ведомый плюс — Сухой, ранее и не слыхавший никогда о «Мотор-шоу», был обескуражен неожиданной громкой оглаской своего преступления и на время решил завязать с любимой работой. Он предпочел «взять отпуск» — отойти от дел и посмотреть, как будут разворачиваться события дальше…

За пределами России гибель Додика Бабкина тоже не осталась незамеченной. На вилле в Испании, где Танечка Самсонова поправляла свое здоровье, нефтяной миллионер Олаф Розенкранд иногда просыпался ночью от того, что его жена металась и кричала во сне, бормоча и повторяя непонятные ему русские слова, что-то вроде Термискира…

Женщина упорно продвигалась к цели… Эта цель — венец ее замысла — была не за горами… Уже был выполнен один из главных пунктов этой программы: погиб Ясновский. Отправился на тот свет швейцарец, любитель легких приключений. Она расправилась с альфонсом и сопляком Бабкиным… Отравился, веселясь на празднике нечисти, Тарханов…

Но возникли непредвиденные осложнения, нечто встало на ее пути и отвлекало от намеченного курса…

Аня удивилась своему обмороку. Она грохнулась прямо во время экзамена по английскому, демонстрируя Ясновской знание активной лексики…

С одной стороны, ничего удивительного: чтобы сдать зачеты, быть допущенной к сессии и как-то оправдаться за свои прогулы, ей пришлось спать по два часа в сутки. Но Аня все же удивилась: никогда с ней такого не случалось, хотя были ситуации и потяжелее.

Домой она еле добралась, чувствуя себя непривычно слабой и, в общем-то, совершенно больной. И, поскольку состояние это не прошло даже после сна, Аня позвонила Устинычу, старому другу отца.

В общем-то, к Устинычу обращаться было еще рано… поскольку он был доктором-реаниматором. Но это для обычных пациентов. А старые друзья обращались к Устинычу даже с самым обыкновенным насморком.

Устиныч задавал короткие вопросы, хмыкал, вообще говорил в своей обычной сухой, отрывистой манере, так что больным, которые его не знали, могло показаться, что они Устиныча раздражают своей болтливостью и назойливостью и по большому счету доктор, конечно, будет рад, если они поскорее окочурятся…

Закончился диалог по телефону тем, что Устиныч объявил Ане, что скоро приедет, сорвался из своего Зеленограда и довольно быстро подъехал на такси к Аниному дому. Такси Устиныч не отпустил. А усадил в него Аню и повез к себе в клинику. До утра они развлекались какими-то анализами и процедурами… А в сером утреннем свете Устиныч, устало глядя на Аню, лежавшую на больничной кушетке, сказал:

— Ты чего, девушка, натворила? Может, кому из преподавателей нагрубила или книги в библиотеку не возвращаешь?

Аня удивленно приподняла брови:

— То есть?

— Разрази меня гром, дорогая… Но тебя вроде как… травят.

Аня ошалело уставилась на своего сухонького, маленького доктора.

— Еще немного… и я бы понадобился тебе по своей прямой специальности… в реанимации.

В клинике Аня провела почти неделю. Устиныч отказывался ее отпускать, хотя в лечении Аня больше не нуждалась. «У нас можно, конечно, помереть с голоду, — сказал он, имея в виду больничный рацион. — Но отравы мы не подсыпаем. Самое худшее: понос прохватит от прокисшей капусты».

— Думай, — велел он Анне. — Когда до чего-нибудь додумаешься, можешь уходить.

Милиция, конечно, исключалась… Любому, кто захотел бы разобраться в загадочной ситуации, понадобились бы исходные данные. Где искать, в каком направлении? Кому и как Анна могла помешать?

А если случайность, то на чем она основана? В любом случае никто, кроме самой Ани, не смог бы в этом изначально разобраться.

— Знаешь, что гласит инструкция по оказанию первой помощи при отравлениях? — спросил ее Устиныч. — Удалите пострадавшего из зоны действия отравляющих веществ. Эту помощь тебе оказали — удалили.

Где она, эта зона? Вот в чем заключался вопрос. И вопрос этот был не умозрительным, а умозаключения, которые Анне надлежало сделать, не имели ничего общего с детективной игрой. Выбора ей не оставили. Утопающему пришло время активно заняться собственным спасением.

Хлебая жиденькую и безвкусную больничную пищу, стоя в очереди к умывальнику, слушая бормотание своих соседок по палате, сидя перед телевизором в густой толпе больничных халатов, Аня прокручивала в голове все, что произошло с ней за последнее время. Кроме того, она попросила Устиныча покупать ей побольше самых разных газет и журналов, за исключением тех, что промышляют оккультизмом — потусторонние силы ее не интересовали…

Обычно она не читала периодику. Но теперь убедилась, что из потока шелухи, домыслов и вранья, даже бреда, которые извергали подчас газетные полосы, можно было извлечь необходимые крупицы информации. И более того, внимательный, сосредоточенный на определенной проблеме читатель мог и без доступа к особым каналам информации составить необходимую картину, некое досье на интересующих его лиц, прорисовать канву событий.

Аня попросила Устиныча выписать ее в понедельник… Даже «перед лицом смерти» Светлова не могла себе позволить завалить сессию, а ей предстоял еще один, последний экзамен.

— Прости, Устиныч, но у нас на факультете строго — умерла не умерла, отравили тебя или нет — ни за что не позволят досдавать. Ответ один: бери академ. А я не могу без конца тянуть эту резину с учебой.

Устиныч вздохнул и выписал.

— Держи в курсе, — предупредил он. — Если ты не разберешься с этим делом, Анюта… тебе светит самый длинный академический отпуск, который только можно представить. Вечный.

Уже подъезжая к дому, Аня вспомнила про единственного члена своей семьи, Машку-кошку… И удивилась, укорила себя, что за все время, проведенное в больнице, не вспомнила о ней — другими мыслями была полностью забита ее голова. Укорила, однако, несильно, она надеялась, что и на этот раз с Машкой, привыкшей к автономной и самостоятельной жизни, ничего особенного не случилось… Разве что съела раньше времени запасы «Вискаса» и теперь проголодалась больше обычного…

К тому же она подозревала, что у Машки есть какие-то дополнительные источники питания за пределами дома… Аня не отличалась особенно сентиментальным отношением к «братьям нашим меньшим». Отношения между ней и Машкой-кошкой были скорее деловыми… В Анины обязанности входило никогда не закрывать форточку на кухне, через которую Машка входила и выходила, когда ей вздумается. (Анна жила на втором этаже, рядом стояло, упираясь толстой веткой в окно, дерево… Вот здесь и был проложен Машкин маршрут.)

Кроме того, Аня должна была на случай, если задержится, оставлять в избытке воду и сухой «Вискас», которому не грозило протухнуть. А Машке, как второй договаривающейся стороне, вменялось в обязанность не съедать корм весь сразу, а распределять его равномерно. В обмен на все это оба участника договора получали свободу. Аня могла довольно надолго отлучаться из дому… А у Машки была жизнь хоть и суровая, но полная романтики, — не то что у ее стерилизованных и кастрированных собратьев по подвиду кошачьих, которых держали от рождения до смерти взаперти или выводили гулять, как собак — вот ведь глумление над природной кошачьей тягой к независимости, — на поводке.

В общем, Аня не очень беспокоилась: большую часть своей романтической жизни Машка обычно проводила на улице, среди своих возлюбленных… Конечно, Машка не была лесбиянкой, что, впрочем, у животных не такая уж большая редкость. Просто Машка-кошка была на самом деле котом. Когда-то в былые времена на птичьем рынке Светловы прельстились дымчатой крошечной «кошечкой» — так утверждал продавец, а дома никто вовремя не озаботился выяснением половой принадлежности… Когда же выяснилась довольно существенная деталь, кот уже носил гордое имя Машки-кошки, и переименовывать его не стали… В стране и так шла волна переименований: улицы, города, станции метро… Светловы не любили участвовать в кампаниях. Так кот и прожил всю свою жизнь под девичьей фамилией.

А теперь он лежал на полу в комнате рядом с любимым Аниным креслом и был похож на чучело из зоологического музея, в который Анин класс когда-то регулярно водили на экскурсии. Окоченевшее вытянутое кошачье тельце, стеклянные остановившиеся глаза… Любимое занятие кота — драть когтями Анино кресло (запретное удовольствие, которое ему категорически возбранялось) — спасло Ане жизнь…

Кот всегда драл обивку в одном, раз и навсегда облюбованном месте, и ткань там давно уже оттопыривалась, как карман… Из этого «кармана» и пролилась на пол лужица ртути… Рассыпалась, раскатилась шариками…

Пользуясь Аниным отсутствием, кот, по всей видимости, вволю предавался любимому занятию: драл обивку, за которую и была кем-то спрятана довольно изрядная доза ртути… Когда она разлилась по полу, кот, возможно, еще катал шарики, играл…

Природный кошачий инстинкт, очевидно, не предупредил его об опасности… Домашние городские животные давно уже стали мутантами, утратившими способность чуять опасность, — известно, что собаки перестали, например, выбегать накануне землетрясения из квартир и погибали вместе с хозяевами… Аня где-то даже прочитала, что домашние куры в двадцатом веке настолько изнежились, что страдают головными болями от перемены погоды, как люди.

Машка-кот ушел от той стадии спасительной дикости, когда чутье определяет, что можно, а чего нельзя, но так и не стал «ученым котом», который «заводит песни, говорит сказки» или, на худой конец, ориентируется в периодической системе элементов Менделеева.

Ясно было одно: тот, кто это сделал, конкретно Машке плохого не желал. И отнюдь не на кошачью жизнь покушался.

Из вороха печатной продукции, которую Аня проштудировала в больнице, ей приглянулись странные публикации в незаметном малотиражном издании под названием «Город». Журнал стремился всеми силами привлечь к себе внимание и опубликовал некие, основанные главным образом на домыслах и допусках статьи… Автор не приводил конкретных данных, он больше предполагал. Он связал воедино три громкие смерти, о которых сообщалось в последнее время… Имена погибших и привлекли его, просто притянули, как магнитом. Речь шла о Ясновском, Бабкине и Тарханове… И еще об одном человеке, имя которого Аня услышала впервые: швейцарце Андреасе Брассе.

Ясновский погиб в Альпах. Бабкин был садистски замучен в московской квартире. Тарханов — отравлен во время празднования Хэллоуина в ресторане — данные экспертизы, свидетельствующие об этом со всей очевидностью, милиция уже сделала достоянием журналистов.

Версия автора была такова: идет война не на жизнь, а на смерть между двумя финансовыми криминальными кланами. Один из этих кланов возглавлял Ясновский. Теперь людей из этого клана убирают… В подтверждение приводились не данные, а аналогии… Война между кланами не редкость. Почему бы не предположить это и в данном случае? Тарханов — певец, а не так давно все средства массовой информации обошел скандал с известным певцом, распевавшим при социализме с большим успехом комсомольские песни, а затем плавно перешедшим в эпоху перестройки на романсы и дружбу с уголовными авторитетами. И вообще, шоу-бизнес криминален, как и все остальные бизнесы в России, стало быть, Тарханов, вполне возможно, был человеком из клана Ясновского… Доказательство? Они погибли друг за другом…

Бабкин работал на телевидении, а то, что телевидение давно прибрано к рукам криминальным миром, для автора статьи было аксиомой, то есть не требовало доказательств… Швейцарец Брасс был, по всей видимости, причастен, непонятно еще пока как, к гибели Ясновского. Журнал «Город» располагал данными, что этим уже занимается швейцарская полиция, им даже удалось взять интервью у инспектора Берти Фостера, прибывшего в Москву для налаживания контактов с коллегами…

Все это было очень любопытно. Но самым любопытным был заголовок второй статьи серии…

Она называлась: «Киллер — это женская профессия?»

Ответ предполагался утвердительный. Ибо теперь шла речь о возможном существовании некой женщины — киллере высокого класса… Необычайно хитроумной, неуловимой и изобретательной. Способной к фантастической мимикрии. Ей, по предположению автора, и были заказаны соперничающим кланом все эти убийства.

Далее автор, чтобы читатели, готовые посчитать его предположения фантазией, не утвердились окончательно в своем мнении, сообщал, что в ближайших номерах журнал «Город» приведет неопровержимое и документальное доказательство этой редакционной версии.

Подписан был опус до боли знакомой Ане фамилией. Рома Пантюхин, сотрудник журнала «Город», был когда-то ее одноклассником. Виделись они с Ромой в последнее время, конечно, не часто… Например, Аня была совершенно не в курсе того, что Пантюхин нынче подвизается на ниве журналистики. Последний раз, когда они столкнулись в метро, Роман сотрудничал с фирмой, торговавшей «тайм-шерами»… Он бродил тогда по городу с рекламными проспектами и останавливал на улице доверчивых, хорошо одетых женщин словами «Добрый день, милая дама…» и пытался впарить им некую виллу на Сейшелах, которая «отныне две недели в году будет принадлежать вам безраздельно». Пантюхин тогда пожаловался Ане, что начинает потихоньку сходить с ума: он столько раз повторял «милым дамам» свои фантазии о «тайм-шере», что… «Веришь ли, Светлова, я уже, кажется, окончательно спятил — сам начинаю верить в то, что эта вилла действительно существует».

Была ли история с женщиной-киллером такой же фантазией, в которую Пантюхин и сам уже верил? Во всяком случае, прочитав залпом огромное количество периодических изданий, Аня уже верила, что между бизнесом по сдаче в аренду несуществующих вилл и сегодняшней журналистикой существует много общего. Недаром Рома Пантюхин с такой легкостью поменял один бизнес на другой.

Рому она нашла легко. Редакция журнала «Город» находилась недалеко от Савеловского вокзала в помещении, которое раньше занимало казино. В довольно богато отделанном зале, где раньше крутилась рулетка, были расставлены столы и компьютеры сотрудников. Казино прогорело. Теперь счастье здесь пытал журнал, бившийся что было сил за тираж, известность и рекламодателей.

— Тебе это зачем? — перекатывая во рту «Стиморол без сахара», спросил ее Пантюхин.

Аня уклончиво пожала плечом:

— Могу обещать только одно — это не для конкурирующего издания. И твоей публикации не помешает. Сугубо личные проблемы, Роман. Можешь — помоги, не можешь… ну что ж.

Еще со школьной скамьи Анна знала, что просить Рому о чем-нибудь «по-дружески» бессмысленно. Говорить надо строго по-деловому. Роман не дурак и, если сообразит, что может извлечь какую-то выгоду, сделает, о чем просят, а не сообразит — и говорить дальше бесполезно.

Рома Пантюхин, с ясными, прозрачными серыми глазами, просто созданными природой для того, чтобы «впаривать» виллы на Сейшелах, по-девичьи белокожий и рослый, как гренадер, еще чуток поперекатывал во рту «Стиморол».

— Ты пару сотен баксов не одолжишь, Светлова? Ненадолго… — наконец сказал он.

Аня (спасибо урокам английского) достала деньги. Она знала, что возвращать их Пантюхин не собирается. Просто такова была назначенная им плата за информацию. Изложенная в максимально деликатной — все-таки одноклассники — форме. Быстренько перебрав в уме комбинации, Рома решил, по всей видимости, что дивиденды от статьи еще вилами на воде писаны, а пара сотен баксов, больше со Светловой не сдерешь, — вот они. Синица в руках…

Цена, которую назначил Пантюхин, говорила главным образом о том, во что он оценивает Анины возможности и финансовое положение ее дел, а вот краткость его раздумий — о том, что большого значения достоверности сенсации, которую «Город» собирается обнародовать, Пантюхин не придавал. Кроме того, он, как ни странно, вполне доверял Аниному обещанию, что журнальным планам в отношении этого дела утечка информации к Светловой не помешает. У Анны с детства, с первого школьного звонка, была репутация человека, который «не кидает», — приличного человека. А Рома Пантюхин, сам будучи великим обманщиком, как ни странно, верил в существование таких людей. Он считал их наивными, не шибко умными, немножко презирал и все такое… но при всем при том — он в них верил. Потому и рассказал Светловой то, что знал…

Некоторое время назад, уже после публикации первой части опуса, посвященного гибели Ясновского, в редакции появилась женщина… Привлеченная скорее всего номером телефона для контактов и объявлением, которое «Город» публиковал из номера в номер… Это было что-то вроде приглашения делиться небезынтересной информацией, новостями и сведениями. Разумеется, за вознаграждение.

Посетительница заявила, что готова предоставить некое доказательство, подтверждающее обоснованность редакционной гипотезы… Речь шла о фотографии, на которой Ясновский и некая дама были запечатлены в дружеской обстановке. Фотографию женщина с собой не принесла. Ее интересовал размер вознаграждения. Сумма, которую она запросила, была немаленькой. Вопрос, платить или не платить и стоят ли того посулы неизвестной посетительницы, решал, конечно, не Пантюхин, а хозяин журнала. Пантюхин вообще опасался, что, даже если вся игра и стоит свеч, выгоды от нее пройдут мимо его, Роминого, кармана. Посетительница получит вознаграждение, журнал скандальную сенсацию и увеличение тиража, а он, Пантюхин, только обычный гонорар. Этим и объяснялась, кроме всего прочего, готовность, с которой он пошел на предложение Анны.

Женщина, дав редактору время на раздумья, обещала зайти… Как найти ее, она объяснять, конечно, не стала.

Рома Пантюхин признался Анне, что насчет женщины-киллера он «сообразил» — понимай: выдумал! — сам. Просто незнакомка упоминала о некой известной ей особе, с которой и связано происхождение фотографии. Кроме того, Рома подумал: а вдруг это она сама их убирала? Предположение, что киллер сама разносит по редакциям фотографии своих жертв, было, конечно, чудовищным… Но ведь и жизнь чудовищная… Вдруг у женщины-убийцы маниакальная тяга к славе, потребность увековечить свои деяния… Или она чувствует себя настолько неуязвимой, что не видит ничего рискованного в том, чтобы содрать немного долларов на карманные расходы, поделившись с бульварным изданием не столь уж важной для нее информацией… В общем, и ремесло его, пантюхинское, журналистское — чудовищное…

— И ведь классное же предположение, суперсенсационное… да? — Рома явно ждал от Анны одобрения.

— Да уж… — вежливо, но без энтузиазма согласилась Аня. — Ты мне лучше эту информаторшу поподробнее опиши… — попросила она.

— Ну… Невысокая, коренастая… плотная такая… маленькие серые глаза… выражение глаз… ну, в сад за яблоками к такой не полезешь… Рот кошельком, знаешь, такие раньше были… только металлической защелки не хватает… Волосы… была в шапке вязаной… Речь простая, слово «отнюдь» не употребляет… Да, руки тоже простые, картошку чистить такими хорошо…

Стоп. Аня, прокручивающая еще раз в голове пантюхинское описание посетительницы, остановилась прямо посреди тротуара… Конечно, она видела уже это малопривлекательное существо!

После первого посещения Марининого дома, когда ей в сумерках померещился в дверном проеме женский силуэт, она не забыла спросить об этом у Марины Вячеславовны. Что сие могло означать?

— Женщина в доме? — переспросила тогда, нисколько не удивившись, Марина. — Ну почему же почудилось? Это Зина.

Домработница Зина при ближайшем рассмотрении и при ярком свете действительно мало походила на призрак. В общем, описание, сделанное Пантюхиным, было довольном точным. Зина была проста и реальна, прозаична, как сама жизнь. Существо льстивое и в необычайной степени ленивое… Пользуясь тем, что у хозяйки полностью отсутствовал интерес к бытовым подробностям жизни, Зина появлялась на рабочем месте редко, ненадолго и когда ей самой это было удобно. Основные ее заботы сводились к тому, чтобы в присутствии Марины имитировать подобие активной деятельности — она убирала кухню, спальню и ее ближайшие окрестности, остальные же комнаты и помещения дома, куда Марина не заглядывала, зарастали постепенно, но неотвратимо грязью и пылью.

Разумеется, Зина плохо убиралась, конечно, она могла воровать столовые приборы, полотенца и постельное белье… Но при всех ее столь ужасных качествах предположить, что Зина промышляла еще и киллерством… нет, фантазия Пантюхина действительно не знала предела. Разумеется, для убийства Зина была слишком ленива.

По Аниным представлениям, украсть цепторовскую кастрюльку было бы верхом авантюризма, на который способна Зина… Но вот решилась же она явиться в редакцию с этой фотографией!

— Здравствуйте, Анечка!

Когда Марина Вячеславовна позвонила, Анна даже не удивилась — надо же барыне-киллерше проверить, как действуют испарения ртути… И в ее ласковом обращении к Анне почти не было иронии: человека, который покушается на вашу жизнь, очевидно, следует считать уже очень близким…

— Куда же вы пропали?

— Да так… небольшие проблемы.

Анна вспомнила сиротские обшарпанные помещения больницы, холод клеенки, которой обтянута кушетка, и как она лежала там, пригвожденная диагнозом Устиныча, испуганная и несчастная… Ну что ж, возможно, это действительно пока еще небольшие проблемы…

— Наш урок состоится?

— Конечно. — Анна ответила без колебаний. Хотя у нее не было почти ни малейших сомнений в том, что Марина Вячеславовна имеет отношение к ртутному покушению…

Очевидно, Анна уже почувствовала вкус к жизни на вулкане:

— Завтра, если вы не против.

— Ну что вы… — почти пропела Марина. — Чем скорей, тем лучше. Знаете, этот английский… лучше не делать долгих пауз. Навыки теряются.

«Да уж… — вздохнула по себя Анна. — Интересно только, какие навыки ее барыня так боится растерять».

Ради собственной безопасности она должна во всем разобраться. Прояснить некоторые обстоятельства… Кое-что проверить…

И еще ей очень хотелось повидать Зину.

Киллер — Марина Вячеславовна? Бред… Какие бы ни платили гонорары в этой сфере профессиональной деятельности — зачем они ей, у которой всего и так навалом… Правда, некоторые вещи люди делают не ради денег… Убийства как раз из их числа.

К тому же ее благополучие, с тех пор как ушел муж, стало относительным и непрочным. Не исключено, что ей пришло в голову позаботиться о будущем. А ее возможности вплотную подбираться к жертве могли оказаться для заказчика неоценимыми… Ведь речь идет о людях, которые не выбегают в булочную за хлебом… И не всех и не всегда может достать снайпер… А вот дама из высшего света, приятная во всех отношениях, старая приятельница, добрая знакомая, завсегдатай тусовок… И кому придет в голову подумать… Жена Цезаря, даже бывшая, вне подозрений… Ну так жизнь повернулась — стала нуждаться в деньгах… Конечно, рисковать, имея то, что у нее уже безусловно и прочно есть, как бы ни повел себя дальше муж, на взгляд неимущего большинства, не стоило бы… этого хватит надолго… но аппетиты богатых не знают пределов. И не иметь возможности купить третью понравившуюся машину так же обидно, как не иметь денег на покупку одной-единственной…

Аня должна была признаться себе, что вымысел Пантюхина оказал на нее поистине гипнотическое действие… Вот ведь сила печатного слова. И изобрел же Гуттенберг на нашу голову… Аня чувствовала себя достойным бойцом армии доверчивых читателей, которые не могут заснуть, начитавшись Роминых опусов… Она тоже никак не могла отвязаться от его фантазии… А надо бы.

Потому что… сама Аня в эту схему не укладывалась… Чем она-то Волковой помешала? Неужто не угодила методикой преподавания английского? И барыня вместо того, чтобы уволить, решила, что проще отравить?

Впрочем, то, что Марина Волкова, мягко говоря, странная, — факт, не требующий доказательств. Эти провалы сознания, когда совершенно не помнит, что творила… Непонятное беспамятство… Рита тогда подтвердила ей, что происшествие на острове — не единичный случай, что с Мариной это время от времени случается… Хорошо, если она не помнит только, как пила и где свалилась…

Что творила?.. А что она, кстати сказать, творила, уединяясь со своим возлюбленным компьютером? Анне и в голову не пришло поинтересоваться. Она не поклонница дамской прозы, этого дамского рукоделия. Но женщины так же, как мужчины, возможно, пишут о том, что хорошо знают, о своих, так сказать, жизненных переживаниях и впечатлениях…

Собираясь в университет, Аня еще раз подошла к окну на кухне… Машкин маршрут был удобен не только для кошки… Дерево толстое, растет близко от окна, с прочными, низко начинающимися от земли ветвями… Не надо быть Маугли, не надо ползти по гладкому стволу… Любой не слишком неуклюжий человек в их тихом, темном переулке мог влезть без труда на подоконник, просунуть руку во всегда открытую форточку, отомкнуть оконный замок и… В общем, достаточно знать точный адрес клиента и не перепутать окно… Марина ее адрес знает. Но какого лешего она, Анна, ей сдалась?!

Зину ей так и не удалось повидать. Дом Марины Вячеславовны стал как будто бы еще более запущенным… И, улучив момент, Аня задала вопрос, который так и вертелся у нее на языке:

— А где ваша домработница?

— Понятия не имею. — Марина равнодушно пожала плечами.

— Кто же у вас убирается?

— Никто.

Ответ соответствовал действительности. На кухне копилась много дней немытая посуда… в основном бокалы и чашки… Ела Марина очень мало…

— Она что, не приходит?

— Ну да.

— Давно?

— Кажется, давно… — В Маринином голосе была скука. Очевидно, ей еще никогда так долго не приходилось говорить о домработнице.

Но Аня могла позволить себе быть настойчивой: ведь в ее вопросах звучала неподдельная искренняя забота о быте Марины Вячеславовны.

— Что, вот так и не приходит? И даже не позвонила?

— Вот так и не приходит. И не позвонила. — Марина смотрела на Аню, удивляясь ее непонятливости.

— А вы?

— Что я?

— Вы ей не звонили?

— Я-а?!

В ее голосе было столько неподдельного изумления, что в дальнейших комментариях ответ не нуждался. Самый последний дурак понял бы, о чем идет речь: «Я буду разыскивать домработницу?! И интересоваться, почему она загуляла?! Может быть, мне еще расспросить ее о дальнейших жизненных планах?! И как вообще можно уже десять минут подряд говорить об одном и том же?! Почему Зина пропала? Почему Зина не приходит? Где Зина? Это что, интересно?! Когда уровень немытости и неубранности в доме перейдет критический предел, я возьму другую Зину или… Нину. Это понятно?!»

— Понятно. — Аня поспешила ответить на эту немую, невысказанную и гневную тираду…

Вслух Марина Вячеславовна заметила кратко:

— Мне казалось, что я нужна Зине больше, чем она мне.

Вот о себе Аня этого сказать не могла… Ей очень нужна была Зина. Она даже взяла у Марины Вячеславовны ее телефон и адрес. «Ну нельзя же так… исчез человек… и не поинтересоваться… и чашки немытые…»

Но к телефону, который дала ей Волкова, никто не подходил.

В общем же, в их уроке английского — первом после долгого и вынужденного перерыва — не было ничего необычного… Хотя Аня ждала его с некоторым трепетом: одно дело поговорить по телефону, другое — смотреть в глаза человеку, о котором думаешь, что он хочет тебя убить… Глаза, впрочем, были как глаза… светло-серые… честные, Аня припомнила, кстати, мудрые народные наблюдения дяди Ивана.

А сама Марина Вячеславовна была немного обиженной… Анино исчезновение на десять с лишним дней задело ее гораздо больше, чем необязательность домработницы…

«Может, обиделась, что я все-таки, несмотря ни на что, не окочурилась?» — вяло подумала совершенно запутавшаяся в своих догадках Аня. Делать вид, что она не замечает демонстративно дурного настроения хозяйки, было неудобно.

— Вы чем-то расстроены? — фальшиво-любезным тоном поинтересовалась Аня в конце урока.

Волкова нахмурилась и вдруг стукнула изящным кулачком по столу:

— Мне надоело, что меня все бросают. Даже эта паршивая домработница… Если ты еще раз посмеешь так пропасть, я… Я тебя просто убью.

Аня даже поперхнулась… не от счастья, конечно, не от того, что к ней так привязаны, а от неожиданной откровенности своей хозяйки.

— Ну, что вы… Я всегда с вами, — сказала она исполнительно и кротко.

Морально она к своей близкой кончине уже была подготовлена.

После столь многообещающей встречи с Мариной Вячеславовной Анна особенно обрадовалась, увидев, что утром возле университетских дверей ее «как бы случайно» ждет, как обычно, любимый сокурсник Петя Стариков.

— Ты что же, все эти две недели тут меня каждое утро «случайно» дожидался? — не выдержала и полюбопытствовала она.

— Представь, дожидался, — угрюмо проинформировал ее Стариков. — И представь, каждое утро… А ты где была? Заболела?

— Заболела, — кратко кивнула Анна, чтобы не вдаваться в подробности.

— Да, вид у тебя не очень… — констатировал Петр. — Ты это… дай, пожалуйста, свой телефон… А то заболеешь опять, а я даже не знаю, как тебя найти…

— А зачем тебе меня искать? — усмехнулась Анна.

— Да чтоб не ждать, как дураку, две недели подряд каждое утро.

Рома Пантюхин чувствовал, что звезды начинают ему благоприятствовать — устраиваются на небесах в некой счастливой для него комбинации, которую он непременно должен использовать. Ему неожиданно позвонили из очень популярного еженедельника и предложили явиться на встречу с главным редактором. Этот еженедельник — многолетний фаворит газетного рынка, монстр, залавливающий тиражами всех своих конкурентов, был для Ромы настоящей находкой… То, о чем он мог только мечтать. Высокие доходы его сотрудников были притчей во языцех среди журналистской братии.

И вот такое приглашение.

Рома решил, что он будет держаться просто, сдержанно, не развязно, но с достоинством. Долго думал, стоит ли надевать костюм? Все-таки это хоть и очень преуспевающая, уже вполне буржуазная, но все же редакция… А не банк и не министерство. И, возможно, он будет выглядеть натянуто и неуместно торжественно, как бедняк, вырядившийся в единственный приличный «выходной» костюм, который и существует для того, чтобы обивать в нем пороги и устраиваться на работу. Наверное, стоило одеться более буднично, но выбрать самые дорогие и качественные вещи. Это бы означало, что Пантюхин отнюдь не бедствует и готов вести переговоры относительно на равных.

Так он и поступил. Прорепетировал немного перед зеркалом сдержанно вежливую, но приятную улыбку… И отправился к назначенному времени в путь. Он не хотел приходить раньше. Но не хотел и опаздывать, что для будущего сотрудника было бы непозволительно. Он хотел прийти вовремя. Появиться в кабинете с боем часов. Почему-то он представлял, что в кабинете у главного редактора непременно стоят напольные — «под старину» — часы с боем. Вот так и хотелось ему появиться: ровно в одиннадцать, как и назначено… Войти с боем курантов. Такое первое появление запоминается людям.

Еженедельник находился в центре, в довольно обшарпанной, на вид старинной — московский классицизм — усадьбе с флигелями, которую он делил к тому же — несколько смущающее соседство! — с психоневрологическим диспансером. Даже вход с улицы у соседей был общий, и охранник у дверей спрашивал: «Вы в психодиспансер или в редакцию?» Рома даже подумал, что это не только забавно, но и удобно: журналист, у которого от его многотрудной деятельности поехала крыша, всегда может изменить свои планы и, вместо того чтобы сдавать в набор очередной опус, в срочном порядке заглянуть к соседям.

Но интерьеры в редакции еженедельника Рому не разочаровали.

Редакционные помещения перепутать с приемной районного психодиспансера было бы уже затруднительно. Дорого, элегантно, все свежее, новое, с иголочки… все соответствовало молве о безупречном финансовом положении издания. А когда ровно в одиннадцать Рома открыл дверь кабинета главного (он нашел дверь по латунной табличке), то даже пожалел, что не отдал предпочтение костюму. Часы, правда, не били — таковых не оказалось, — но женщина, которая поднялась ему навстречу из-за стола, была одета потрясающе. Строгий серый костюм… не меньше тысячи долларов… Все просто, но, боже, какие деньги… какая линия… Идеальный крой, способный сделать стройным даже стог сена… Впрочем, главная не была похожа на стог сена. Стройная, не то чтобы молодая, но… без возраста. Приветливая. Приятная улыбка, холодные глаза, в общем, начальница нового поколения.

— Лидия. — Она представилась по-западному, без отчества. Протянула первая руку.

— Роман.

Она начала без обиняков:

— О вас рассказывают чудеса… И даже уже объявили мастером сенсаций…

Она сделала паузу.

Роман не возражал. Он промолчал, что означало согласие.

— Нам нужны такие люди. Мы ищем свежих одаренных людей… Знаете, звезды сейчас быстро приедаются. К тому же журналисты так легко теряют нынче репутации… Вот приклеится определение «продажный» — и нет журналиста. Знаете, это очень отражается на репутации издания. В общем, мы за все новое, чистое, талантливое, свежее… Напористое, инициативное…

Женщина ходила по кабинету, нанизывая слова на свою нехитрую мысль. Казалось, на нее напала та болезненная, присущая пишущим, легко обращающимся со словом людям болтливость, сравнить которую можно только с самозабвенным токованием тетерева на опушке леса. Ничего не слышит, ничего не видит, упоен и доволен собой.

Рома, к сожалению, поддался этому обманному впечатлению и расслабился — стал под токование дамы думать о своем… И был тут же наказан.

Вопрос главной застал его врасплох:

— Вы можете представить недвусмысленные доказательства того, что молва о ваших талантах соответствует истинному положению вещей?

— Я… Это…

Женщина, как оказалось, все видела и слышала и контроля над ситуацией не теряла. А вот Роман потерял. И теперь в замешательстве пытался сообразить, как ему лучше поступить: раскрыть ей все карты? А вдруг конкуренты воспользуются материалом, а его под зад коленом? Вот если бы хоть какие-нибудь гарантии, что его возьмут на работу…

— Так, Роман, не пойдет, — строго сказала главная. — У вас нет иного выхода — вы должны мне доверять. И мы ведь не у подъезда с вами договариваемся! За мной, — женщина обвела глазами свой роскошный (кожа и металл) кабинет, — репутация издания…

— Я, конечно… — начал Рома, — но только…

Главная вдруг хорошо, по-матерински, улыбнулась:

— Ах, как вы еще молоды… Впрочем, для современной мобильной журналистики это не грех, а достоинство… Поверьте мне, Роман, — сказала она просто и спокойно, — у вас все будет хорошо.

— Я бы только… — Роман предпринял последнее усилие не поддаться этой обволакивающей доверительности.

— Ну-ну, милый друг… Если честно, у меня совершенно нет времени. — Она даже подошла и по-дружески положила ему руку на плечо. — Рассказывайте, как там все было.

Когда через пятнадцать минут Пантюхин выходил из кабинета главной, заручившись согласием взять его на работу, коридоры редакции были по-прежнему пустынны. Видно было, что жизнь начинает тут кипеть значительно позже.

«А главная — ранняя птичка, — подумал Рома, — настоящий жаворонок. И просто горит на работе… Надо будет, когда примут на работу, учесть это и приходить пораньше. Она наверняка это оценит. В пустынной утренней редакции, где ты да начальство, можно… можно решить много вопросов».

Конечно, Роман обожал утром подрыхнуть. Но ведь чем-то приходится и жертвовать, когда намечаются такие перспективы.

— Все поняла. До встречи. — Зина Барышникова осторожно положила телефонную трубку и удовлетворенно, немножко мстительно улыбнулась.

Зине Барышниковой тоже представился шанс… И только сейчас, почувствовав впервые в жизни возможность эту жизнь изменить, Зина и поняла по-настоящему, как же ей лень… Лень быть домработницей, лень тащиться в Стародубское, чистить, мыть… кормить чужую собаку, прожорливую, как лошадь… скрести в бассейне-купели стенки, собирать мокрые полотенца… Эта дрянь то в джакузи полощется, то в сауне сидит. А ей, Зине, только мой да подтирай за ней… Подбирать разбросанные по спальне белье и колготы… И без конца разгадывать указания на бирках: как стирать, можно ли гладить? «Зина, прежде, чем стирать вещи, внимательно ознакомьтесь с рекомендациями на ярлыке!» А там все какими-то колдовскими непонятными значками… А потом, когда из стиральной машины вместо шелковой блузки вылезает ажурная дырявая тряпочка, Зину же еще и ругают… И вот всему этому конец.

Конечно, ей не очень хотелось связываться с этим журналом. Не лежала душа. Прижимистые они, нет уверенности, что хорошо заплатят… А риск очень большой. Шум, огласка, скандал… Вдруг начнут за ней гоняться, как в кино, разыскивать… Накажут. Хозяйка сразу поймет, конечно, откуда ветер дул… А муж хозяйкин… у него и вовсе руки длинные… Все это очень опасно. Вот если бы сделать все по-тихому, без этой прессы… Но Зина правильно рассудила, что главное сейчас — начать действовать… а уж дальше жизнь сама подскажет… откроет какие-то возможности.

Так и получилось. Теперь журнал «Город» может отдыхать. Зина его больше не побеспокоит. У нее появилась другая возможность получить хорошие деньги. И теперь уже без лишнего шума и скандала на всю страну.

Может быть, она сразу купит себе тур и рванет в Эмираты. Будет лежать на пляже… Говорят, этим арабам все равно… лишь бы белая и в короткой юбке. Вот такую юбку Зина себе и купит. А может быть, она вовсе никуда не поедет, а осуществит свою сладкую, заветную мечту — ничего, вообще ничего не делать. Купит себе диван с бархатной обивкой, вишневый ликер, шоколад «Мауксион»… и будет смотреть передачу «Поле чудес» и сериал «Никто, кроме тебя». Ну и все остальное, что показывают по телевизору.

Зина не дура, и когда этот хмырь, то и дело наведывавшийся к ее хозяевам в дом… ну Ясновский этот самый дал дуба, Зина сразу поняла: что-то здесь не так. И хозяйка вернулась тогда из Швейцарии сама не своя… Может, конечно, он и сам по себе… жизнь у них, богатых, такая беспокойная… Кто их знает. Но она, Зина, умеет чуять. Хозяйка называет это интуицией. А она, Зина, по-простому — чуять. Вот когда она смотрит в упор, не мигая, тяжело на спину хозяйки, поднимающейся по лестнице… Марина непременно споткнется… В чем тут дело? Да, верно, в том, что Зина ее ненавидит… ну прямо по-черному… И эта ненависть уж такая тяжелая, прямо как живая, толкает под руку…

Так вот, Зина чуяла: что-то вроде такой же злобы настигло и Ясновского… И исходила эта злоба отсюда, из хозяйкиного дома. Как да что — Зине, конечно, не разобраться. И что там пишет этот журнал: кланы какие-то воюют… вроде как в Италии разборки мафиози… киллер какая-то… это их дело выдумывать… Зинино дело чуять, а она чуяла, что дело тут нечисто.

А если кому-то могла пригодиться за хорошие деньги фотография, где хозяйка и Ясновский рядком, как голубки, сидят… Что ж, Зина не должна была использовать такой случай?! Что ж, ей только пыль вытирать да перекладывать эти фотки с места на место?! Конечно, ох как тяжко было отважиться на такой шаг. Звонить в редакцию и все такое… Лень ей было это делать — ужас… Был бы у нее уже такой бархатный диван да в чулке доллары, чтобы на работу не ходить… она бы давно уже сидела дома и смотрела «Поле чудес». Но тут одна лень пересилила другую. Еще больше ей было лень прибираться в Маринином доме.

А дело повернулось неожиданно. После того как Зина побывала в «Городе» и вышло продолжение статьи, ну, про то, что документальное доказательство существует, что, мол, женщина-киллер поработала… Зине позвонили. Женщина позвонила… И вот неожиданность. Не кто-нибудь, а вдова Ясновского… Ну, не последняя его Леночка, модель черноокая, вся бриллиантами увешанная, которая, кажется, и школу-то еще не окончила… А прежняя жена… с которой Аркадий-то Самуилович двадцать лет, говорят, оттрубил, на койке в студенческом общежитии, можно сказать, семейную жизнь с ней начинал… Зина ее, правда, никогда не видела… Ну, в общем, позвонила Ясновская и говорит… Зина, мол, так и так… Мне дорога память моего мужа, хоть и расстались мы с ним, а столько лет жизни совместной собаке под хвост не выкинешь… Ну не так Ясновская, конечно, сказала, не такими словами, как-то по-другому — они ведь с Аркадием Самуиловичем образованные… В общем… Не хочу, говорит, Зина, чтобы шум этот скандальный вокруг имени его поднимался. Он честный бизнесмен, погиб случайно в горах, это ведь ужасная трагедия — вы, как женщина, меня понимаете. А теперь имя его марают, мафиози называют, и все такое… Надо нам шум этот прекратить. Вы фотографию, которую «Городу» хотите продать, отдайте, пожалуйста, мне… Сколько вы за нее просите?

У Зины аж ухо, к которому она телефонную трубку прижимала, побагровело от счастья… От счастья и от лихорадочных попыток сосчитать, сколько же ей заломить с этой бабы, чтобы уж себе ни в чем больше не отказывать… И чтоб не отпугнуть Ясновскую, конечно. Зажмурилась и как жахнет:

— Десять тысяч зеленых.

А та и отвечает, так просто и без затруднений (видно, и бывшую жену Аркадий Самуилович побеспокоился обеспечить):

— Хорошо.

У Зины от радости даже ноги ослабели. Но все-таки она сообразила вопросик наводящий задать. Как ее вдова эта, Ясновская, разыскала-то?.. Уж очень подозрительно.

А та и пояснила. Мне, говорит, очень точно в редакции портрет ваш словесный составили… А когда про фотографию, которую вы им обещали, рассказали, я, конечно, сразу поняла, что это от Волковых ветер дует. Позвонила Мариночке, поговорили… и та вас по портрету словесному сразу угадала: это, говорит, моя домработница. Ну, она, Волкова, значит, просто в ярости от вашей выходки. Вы, дескать, Зина, конечно, понимаете… Я бы на вашем месте на глаза ей больше не показывалась… А я вот вас понимаю: жить-то сейчас все хотят хорошо… Так что давайте мы это дело полюбовно решим. Вы мне, я вам.

— Вот ведь сука… — Зина даже выругалась вслух, вспоминая разговор с Ясновской. — Слова какие употребила: портрет словесный… Вроде как с намеком на уголовку. То есть я тебя нашла, и другие найдут. А редактор этот каков? Вот и имей с такими деловые отношения. Взял да и рассказал все про нее Ясновской… За деньги, может быть?.. А эта Марина, хозяйка, тоже хороша: в ярости она…

«Ну все!» — Зина Барышникова сжала кулаки. О встрече они с этой сукой Ясновской договорились… Возьмет Зина деньги и будет иметь их всех в виду! Лярвы разбогатевшие… еще словесный портрет на нее, на честную девушку, составляют… Что им, курвам, эти деньги, десять тысяч — один раз в каком-нибудь Лондоне по магазинам пройтись. А ей, Зине-то, на сколько хватит…

Рома Пантюхин, сияющий, радостный, благоухающий туалетной водой «Хьюго Босс», и на этот раз в костюме, летел на всех парах в свой — да теперь он мог так сказать! — в свой обожаемый еженедельник. Как и условились, он позвонил в редакцию через два дня… Ему ответили, что главный редактор будет часа в четыре. Вот к этому времени Рома и торопился в редакцию еженедельника… В четыре еще можно успеть в отдел кадров и все оформить, как надлежит… У «Арбатской» он притормозил и купил трудовую книжку… Это была первая Ромина работа, на которой ему понадобится трудовая книжка, а, как ему пояснили знакомые, приобретать теперь их следовало самим работосоискателям.

Однако в приемной вышла странная заминка… На этот раз перед кабинетом сидела секретарша. Женщина с обычным непроницаемым секретарским выражением лица. На Ромин вопрос: на месте ли главный редактор? — она ответила, что главный редактор на месте, но это вовсе не означает, что в кабинет к ней может заходить каждый, кому это взбредет в голову.

— Пантюхин! — еще не растеряв своей улыбчивости, парировал Роман. — Скажите Лидии Петровне, что пришел Роман Пантюхин из журнала «Город».

Секретарша пожала плечами — ни имя, ни название журнала не произвели на нее впечатления — и зашла в кабинет.

Она вернулась буквально через полминуты:

— Если вы хотите попасть на прием, то изложите цель вашего визита и оставьте телефон. Я сообщу вам, смогут ли вас принять.

Поскольку только что сиявшего Рому совершенно перекосило, секретарша сжалилась и пояснила:

— Молодой человек, попасть на прием к Лидии Петровне очень сложно. Если вы хотите напечататься, обратитесь сначала в отдел… Вы в каком направлении работаете?

— В каком направлении?! — Рома изумленно слушал ровный голос секретарши. — Это какая-то путаница… Вы точно назвали мое имя? Пан-тю-хин!

— Молодой человек, я и японские имена с первого раза запоминаю… Или вы предполагаете, что у меня уже старческий склероз?! — Секретарша изо всех сил молодилась, и намек на рассеянность оскорбил ее до глубины души. — Пан-тю-хин, — передразнила она, — ну очень сложная фамилия…

— Да что вы, в самом деле! — На Рому напала необъяснимая паника. — Какого черта! — Он грубо отодвинул женщину со своего пути и рванул дверь кабинета.

— Лидия! — завопил он, как пассажир с тонущего корабля.

Женщина, сидевшая за столом главного редактора в хорошо ему знакомом кабинете, удивленно подняла голову от своих бумаг.

— Лидия Петровна, — строго и сердито заметила она.

Рома ошарашенно застыл на пороге кабинета… Это была совершенно другая женщина! Ничего похожего с той… ну с той, прежней… Ну просто ужас: ни малейших признаков сходства!

— И собственно… почему вы врываетесь в мой кабинет?!

Роман смотрел во все глаза на эту сердитую толстую бабу…

— Лидия Петровна Головинская? — пролепетал он. — Главный редактор?

— Лидия Петровна. Главный редактор. — Женщина пожала плечами: — С утра, во всяком случае, еще все так и было.

— С утра?..

Роман чувствовал себя совершенно готовым для посещения находящегося по соседству психодиспансера… Может, с утра они все Лидии Петровны… все Головинские… все главные редакторы… все красавицы… все могут взять на работу?

Крыша, его собственная крыша ехала со страшной силой.

Зина ожидала Ясновскую уже тридцать минут сверх назначенного времени… Они договорились встретиться на «Театральной», у первого вагона, в сторону «Речного вокзала»… Толчея на этой станции была невообразимая. И Зина то и дело в сердцах поминала «эту идиотку», которую угораздило выбрать для встречи такое место.

Но самой идиотки не было и в помине. Ясновская объяснила Зине, что будет в очках, норковой шубе и норковой шапке, а в руках у нее — решила, видно, поиздеваться! — будет журнал «Город». Норок на «Театральной» было больше, чем в сибирской тайге. И Зина то и дело дергалась, заприметив очередную норковую шубу. Хорошо, что хоть не все эти женщины были в очках… А вот журнал «Город» и вовсе никто из них в руках не держал.

Подходил очередной поезд — толпа на перроне на минуту-другую редела… И снова перрон заполнялся до самого края. Люди стояли стеной, надеясь угадать, где откроются двери, чтобы первыми ворваться в вагон. Зину, хоть и прижавшуюся к самой стене, толкали немилосердно. «И надо же еще и время такое было назначить — самый час пик!» — опять ругнула она про себя идиотку Ясновскую.

В семнадцать тридцать Зина решила, что ждать нет больше ни сил, ни смысла… Ясновская явно на сей раз не придет. Может быть, она вообще тронутая… Недаром же она сказала тогда Зине по телефону, что ей явился во сне Аркадий Самуилович и смотрел на нее долго и укоризненно… После чего она и решила выкупить фотографию у Зины…

Ну может, он снова ей приснился и велел все отменить? С такими чокнутыми бабами все бывает. А может, этот звонок вообще был с подвохом? С чего она, Зина, вообще решила, что это звонила Ясновская? Это могла быть вовсе и не она… Но кто? И что это все тогда означает?

Зина стала себя успокаивать тем, что Ясновская, возможно, по каким-то уважительным причинам не смогла явиться… И позвонит ей, когда Зина вернется домой… Но успокоиться не получалось.

Она вдруг почувствовала страшную тревогу… Страх, похожий на холодный скользкий пот, медленно начал обволакивать ее с головы до ног… Может быть, это и был самый настоящий пот — в метро было жарко и душно, а Зина — в пальто на двойном, еще социалистическом, ватине (пожарче всех этих норок будет!) и торчит тут уже невесть сколько времени…

Страх становился все сильнее — Зина начала чуять… Пора ей сматываться отсюда. Если все в порядке, то Ясновская позвонит ей еще раз… А если нет… То история, в которую она влипла, не сулит ей ничего хорошего.

Зина протиснулась к самому краю платформы, чтобы с первым поездом уехать к себе на «Пражскую». И вот уже в туннеле загудело, показались огни… Поезд стремительно приближался. Толпа напряженно сжалась перед рывком, готовая к штурму… Кто-то толкался сзади, пытаясь продвинуться в первый ряд. «Ну куда вы лезете?! — слышался возмущенный ропот. — Самая умная, что ли? Одной тебе надо, да?»

Зина, поглощенная своими мыслями и предстоящим штурмом дверей, чуть полуобернулась на шум и вдруг заметила рядом такое знакомое лицо…

«А вы-то что тут делаете?» — хотела спросить она. Но ничего уже спросить не успела — от резкого толчка она опрокинулась вниз, на блестящие рельсы. Не было даже слышно крика. Поезд, в ту же секунду надвинувшийся на Зину Барышникову, смял и протащил вперед то, что раньше было ее телом.

Женщина закрыла дверь и перевела наконец дух. Ну и замотали они ее, эти искатели приключений… Эти соискатели удачи, требующие своего места под солнцем… Но кто же мог думать, что эта ленивая Зина вдруг проявит такую активность? Когда Женщина прочитала эту дурацкую статью в поганом журнальчике «Город», то просто обомлела… Если бы она Зину не остановила, всем планам — конец… А этот дурачок Пантюхин, как он легко купился… Может, ей стоило стать актрисой?.. Когда-то в юности она мечтала… Просто цирк какой-то, что ей приходится вытворять… Но без Пантюхина она никогда бы не узнала про Зину… А каким другим способом можно было заставить его все выложить как на духу?

Все гениальное просто. Она знала, что ее хорошая приятельница Лида Головинская никогда с утра в редакции не появляется. Назначила Пантюхину встречу. Приехала в редакцию. «Ой, как жаль, что Лидочки нет… Я тут была рядом, захотела ее повидать…» Потрепалась с секретаршей, которая прекрасно ее знает. Отпустила несчастную, прикованную неотлучно к телефонам даму пробежаться по магазинам… «Я пока сделаю несколько звонков… может, и Лидочка как раз подъедет». А уж Пантюхин не задержался, явился ровно к одиннадцати. И она, очень удачно изображая главного редактора, разыграла сцену приема на работу…

Некоторое время Женщина сидела неподвижно, не раздеваясь: в шубе, сапогах, с которых стекала уличная грязь… Горел только нижний свет, и в полутьме эти темные лужи стали казаться ей темно-багровыми, похожими на кровь. Женщина потрясла головой, чтобы избавиться от наваждения. Грязь, всего лишь грязь! Да и кровь этих людей — всего лишь грязь — они не заслуживают ни жалости, ни прощения.

Надо признать, однако, что из-за этой фотографии и Зининой выходки все было на грани срыва. Нет, Женщина не боялась разоблачения. Она слишком хитра. Но искать, возможно, стали бы слишком близко от нее. А это значит, что пришлось бы остановить план. «Дерьмо! Все дерьмо!» — Женщина в ярости сжала кулаки. Пантюхин, Зина… эта учительница английского Анна Светлова… все время мешают, все время препоны, задержки, все время приходится отвлекаться. И до негодяя, чья жизнь для нее как бельмо на глазу, ей дотянуться все никак не удается… Он преспокойно наслаждается жизнью, на которую не имеет права…

Как же ей теперь мешает эта Анюта… Тоже мне мисс Марпл из Теплого Стана. Вздумала подозревать… получала бы зарплату, ни о чем не задумываясь. Сорвавшееся покушение — Женщине не удалось Анну отравить! — привело ее в настоящую ярость. Теперь она стояла на ее пути, а желанная цель, к которой она пытается приблизиться с маниакальным упорством, ускользает все дальше. И пока она не уберет Анну Светлову, она не может двигаться вперед. Слишком опасно. Девица чересчур переполнена подозрениями, догадками, совсем некстати увлеклась игрой в детектива. Ну что ж, не захотела жить спокойно, сама виновата.

Женщина опять уставилась невидящим стеклянным взором маньячки на темные пятна на ковре. Кровь, которая стекла с сапог, уже впиталась в ворс… Не кровь! Грязь… Она не видела никакой крови там, в метро. Только слышала крики людей, когда торопилась ускользнуть, затеряться в потрясенной, бурлящей толпе. Женщина заткнула уши.

А Зину ей не жаль. Слишком та плохо убиралась…

Анина жизнь протекала столь однообразно, что казалось, будто все замерло «на этой картинке»… На самом-то деле, конечно, все двигалось. Но это было похоже на один и тот же пейзаж, который ежедневно проскальзывает за окном одного и того же автобуса в одно и то же время. Так, что кажется застывшим, мертвым…

Она благополучно сдала сессию и приступила ко второму семестру, регулярно давала уроки Марине Вячеславовне… И если не считать могильного бугорка, который она воздвигла в Теплостановском перелеске для кота Машки, невинно убиенного при странных обстоятельствах, а также бесследного, таинственного исчезновения — будто камень ухнул и исчез в темной воде — домработницы Зины, все было нормально.

Вот это собственное ее отношение к абсурду как к нормальности и беспокоило больше всего Аню. Ей стоило постоянных усилий напоминать себе, что на нее было совершено покушение, и ничего особенно нормального в этом нет.

Но люди вокруг нее, и в первую очередь Марина Вячеславовна, были непроницаемы. Ничто не давало Анне ни малейших зацепок, ни единой ниточки, которая помогла бы размотать клубок загадок.

Аня чувствовала себя усыпленной. Она осознавала, что ленится беспокоиться, волноваться… Ей хотелось ущипнуть себя побольнее, чтобы выйти из этого сна. Если бы можно было громко проорать самой себе в ухо, что эта жизнь вокруг нее только прикидывается нормальной! Что есть бугорок в Теплостановском перелеске… И надо ей срочно что-то делать, что-то предпринимать, чтобы во всем этом разобраться.

Самое-то скверное заключалось в том, что разобраться она ни в чем не могла, и отчетливо это понимала, до тех пор пока преступник — или преступники? — снова не даст о себе знать… А сделать это они могли столь решительным образом, что ее расследование оборвется для нее раз и навсегда. Просто следующее покушение может оказаться удачным… Вот в чем дело. И выступать в роли детектива потом можно будет только в качестве призрака.

Впрочем, был и сейчас все-таки шанс продвинуться дальше в этой кромешной тьме загадок… И она его еще не использовала, поскольку никак не выпадала удобная возможность. Чтобы получить этот шанс, ей следовало продолжать уроки с Мариной Вячеславовной.

Шанс представился очень скоро — ее опять попросили посидеть с Лордом.

Защита компьютера была в биусе, и Аня не стала ломать голову над кодами. Она просто вытащила батарейку, и обесточенный биус больше не мог защищать тайны компьютера. «Девушки, прячьте свои дневники под перинку, как в прошлом веке, — это надежнее», — подумала она про себя. Неприкосновенность личной жизни в компьютерный век — миф, иллюзия.

В списке файлов разобраться было еще легче. Ее привлек — нетрудно понять почему! — тот, что назывался «Murderer» — «Убийца».

Подзаголовок предупреждал, что это фантастический роман. Глава первая, с которой начала свое чтение Аня, как и полагается прилежному книголюбу, называлась «Археологи».

«В каждой профессии есть свой жаргон. Милиционеры называют трупы, вытаявшие по весне, — подснежники. Археологи именуют косточки в хорошем захоронении — жмуриками». Вместо эпиграфа.

Это был обычный курортный день на склоне лета. Приближался бархатный сезон. С моря, плескавшегося далеко внизу под скалистым обрывом, доносились веселые крики блаженствующих отдыхающих. Там, внизу, были нормальные люди… А наверху пятеро ненормальных, пропотевших на жарком солнце, покрытых белой едкой южной пылью чудаков стояли на коленях на почтительном расстоянии от темно-серого кусочка лобной кости, проступавшей из белой ракушечной пыли. Непостижимо и таинственно, как на фотобумаге, погруженной в проявитель, из ничего возникало изображение человеческого лица… Расчищали очень осторожно — кистью. Так больному обмахивают пот со лба. Продвигалась работа очень медленно, но торопиться в таком деле никак нельзя. Это было открытие века. Греческие предания о существовании мифического племени амазонок, обитавших на берегах Понта Эвксинского — Черного моря, получили веское подтверждение…

Аня посмотрела на часы: времени у нее в запасе было немного. Нажала клавишу «page down» и проскочила на несколько страниц вперед…

Постепенно собирая детали воедино, они реконструировали картину захоронения. Женщина двадцати с небольшим лет. Рост метр шестьдесят — четыре тысячи лет назад про такую сказали бы: высокая. Сложена пропорционально, тип лица европейский… Что отрицает ее принадлежность к скифским наездницам, населявшим бескрайние равнины здешних краев… Она была похоронена нагой. Ее украшал только золотой, соединенный из квадратных пластин, пояс. Короткий меч, колчан, стрелы. Щит с изображением золотого сокола. Рядом останки коня. Из всей конской сбруи только золотые части наборной узды.

Истинные амазонки не принадлежали к кочевым скифским племенам, с которыми их позднее всегда связывали потомки. Они не были народностью, этнической группой. Скорее это была общность духовная и профессиональная. Девы священной богини Артемиды, покинувшие когда-то покоренную дорийцами Ионию. Они ушли от рабства на север, к Понту Эвксинскому. Они были сильны, обучены боевому искусству, вольнолюбивы. Наконец, они служили Артемиде, прародительнице самого агрессивного феминизма. За один только нескромный взгляд, который позволил себе мужчина, она предала его сверхмучительной смерти… Как известно даже школьникам, беднягу Актеона, превращенного в оленя, загрызли собственные псы.

Слабые остались в рабстве, сильные ушли. Случилось так, что это были женщины.

Женщина была захоронена в классической позе амазонской всадницы — ноги согнуты в коленях. Так, прижав высоко поднятые пятки к телу коня, амазонки скакали по равнинам Термискиры. На их лошадях не было даже потников. Всадницы, если не считать доспехов, тоже были нагими.

Амазонки отличались совершенными формами тела. Упругая полная небольшая грудь, округлые подтянутые ягодицы, стройные длинные ноги… Они были сильны, но изящны и идеально пропорциональны.

Анна попыталась представить себя на равнинах этой самой Термискиры, где скачут на лошадях обнаженные женщины — и какие женщины… Причем посадка, к которой их приучали с младенчества, гарантировала, что среди них не было ни одной кривоногой. В этом вся женская натура: смерть в бою — пожалуйста… Кривые ноги — ни за что. Лучше всю жизнь ездить, высоко подняв пятки.

На краснофигурных греческих вазах амазонок изображали верхом, в окружении пеших бородатых конюхов и собак. Мужчины прислуживали и использовались для продолжения рода.

Да, у мужиков выбор был, однако, небогатый… Только конюхом, да еще и с бородой — других шансов появиться в этом приятном женском обществе они не имели. Аня сразу охладела к идее перемещения во времени: значит, там не будет Пети Старикова… Она знала, что бороду он отращивать не собирался ни при каких обстоятельствах. Она снова нажала кнопку «page down»…

Так было всегда: для науки — удача, но тому, кто обнаружил захоронение, жмурик приносил несчастье. Эта давняя примета археологов пока еще никем и ничем не была опровергнута. Древние кости не любят, когда их тревожат. Четыре тысячелетия вставали дыбом, протестуя против святотатства, оправданного наукой и называющегося теперь «раскопки». Бывалые археологи знали: вскрытие захоронения обычно сопровождалось каким-то природным катаклизмом. Гроза, сухие молнии, ураган, иногда даже смерч… Особенно скверно все оборачивалось для того, кому выпадала удача обнаружить священное захоронение жрицы или царственной особы. Заклинания, табу, наговоры, весь рой проклятий, которые защищали такую могилу, восставали против ученого…

Аня, увлекшаяся в пустом Маринином доме чтением романа своей хозяйки, не заметила, как сгустились сумерки. В комнате светился только голубой квадрат монитора…

В тот день, когда Она, — бегло пролистывая на мониторе роман, Анна уже поняла, что Она — это главная героиня, молодая женщина-археолог — обнаружила захоронение царицы (о социальном статусе свидетельствовали золотые очень тонкой работы доспехи), не случилось ни грозы, ни бури. И посреди голубого неба не засверкала молния. Но последовавшая ночь была необычной: невероятный для черноморского августа холод, почти арктический, от которого не спасали ни спальники, ни шерстяные свитера, опустился на землю и пробирал ее в палатке до костей. Ночь была такой ясной, что, казалось, можно увидеть без всякого телескопа самую далекую звезду. Стояла такая ледяная звенящая звездная тишина, что даже шорох палаточного полога казался громоподобным.

Именно поэтому Она сразу услышала этот звук — звук легкого женского дыхания. Открыла глаза, все еще уверенная, что это продолжение сна. Перед ней стояла невысокая обнаженная женщина, идеальная, как скульптура Лисиппа.

«Отныне ты — это я».

Женщина исчезла почти мгновенно, не произнеся больше ни слова.

Время неумолимо приближалось к девяти. У Марины заканчивались занятия в клубе. И Анна приналегла на чтение, пробегая глазами абзацы и страницы с описанием арктического холода, заклинаний, деталей раскопок и диалоги. Суть была незамысловатой, но справедливой: «Нечего трогать мертвецов». Потревоженный дух царицы с трудом смог успокоиться. Для этого ему пришлось переселиться в молодую современную женщину. Но, увы, в комплекте со всеми своими темными амазонскими страстями: в частности, с большой нелюбовью к представителям мужского пола.

В первый раз это случилось с Ней дня через два после приснившегося сна… Темным южным вечером все, как обычно, собрались у костра. Пили кисловатое, скверное сухое вино, купленное в соседней деревне… Трехлитровые банки быстро пустели… Травили байки из археологической жизни… В огне потрескивал сухой хворост. Искры, взвиваясь вверх, исчезали в черной бархатной темноте, окружавшей огонь. Она пристально смотрела в огонь, в его извивающуюся изменчивую багровую глубину… И вдруг привычный фон: чьи-то дочерна загорелые ноги в драных кедах, освещенные костром, взрывы смеха после очередного анекдота — все исчезло. Лишь огонь остался. Но возле него теперь стояла, выпрямившись во весь свой рост, мощная, огромная женщина. Она была так высока, что костер освещал только ее ноги и ниспадающую до земли леопардовую шкуру, а лицо, запрокинутое к звездному небу, терялось во тьме. Она смотрела на жрицу и знала, что это — Аэлла, воспитывавшая ее с детства. И голос Аэллы, грозный и низкий, нисколько не пугал ее, потому что это был знакомый ей с младенчества, родной для нее голос.

«Мужчина должен принять наказание».

Это сказала Аэлла.

— Что с тобой?! Очнись сейчас же!.. Воды! Принесите скорее кто-нибудь холодной воды и… Нашатырь есть у кого-нибудь?!

Она открыла глаза и увидела, что ее по-прежнему окружают хорошо знакомые люди. Только лица их были встревожены. Они склонялись над ней, потому что Она лежала на земле возле костра.

— Как ты нас напугала!

Ей сменили смоченное водой полотенце на лбу, и Она ощутила его влажный холод…

— Мы думали, ты не очнешься!

— Ты же была в полной отключке!.. Минут восемь.

— Никогда не видела такого глубокого обморока.

— С тобой это случалось когда-нибудь раньше?

— Никогда… Раньше никогда, — произнесла Она еле слышно.

Она чувствовала себя такой слабой, что едва могла говорить.

Через некоторое время это произошло с ней снова… И еще раз… Постепенно Она привыкла уходить из одной своей жизни и переходить в другую. Возвращаться и снова уходить.

… На этот раз Она присутствовала при жестокой казни. Амазонки обязаны были продолжать свой род, но они не смели любить и их не смел любить никто: после брачной ночи мужчину убивали коротким и страшным амазонским мечом — удар под лопатку — возле ритуального огня.

Жрица Аэлла была неумолима: «Мужчина должен принять наказание».

Аня услышала, как возле ворот остановилась машина.

Взглянула на часы… Вышла из Windows. Не торопясь, аккуратно поставила на место батарейку… Биус мог снова хранить тайны. И пошла встречать Марину Вячеславовну.

Марина Вячеславовна пригласила ее покататься в воскресенье верхом. «Хочешь пакетик леденцов и покататься на лошадке?» Когда бы еще Анна смогла попасть в столь экзотическую обстановку… «Будут хорошие люди… Мои знакомые… Кого-то ты знаешь, кого-то, возможно, нет. Познакомлю. И вообще… променад на лошадках — шикарный отдых! Соглашайся. И какого-нибудь мальчика своего пригласи, — сказала она. — Ведь есть же у тебя мальчик?»

Аня подумала и кивнула.

Подумала она, разумеется, о Старикове.

…Лошадь скосила на Петра бархатный с фиолетовым отблеском глаз… «Замечательная…» — Он потрепал ее осторожно по блестящей холеной шерсти… Лошадь благодарно, «с симпатией», так Пете показалось, вздохнула…

— Как ее зовут? — поинтересовался он.

— Аэлла.

— Как? Никогда не слышал!

— Да, редкое имя… — кивнул конюх. — Древнегреческое, что ли… Не знаю. Так хозяева назвали… Главное, попадайте в ее ритм… И — раз, два, три… И — раз, два, три… Рысь, сэр. — Конюх, стараясь скрыть усмешку профессионала, наблюдал, как по-дилетантски Петр пытается устроиться в седле. — А то растрясет, как мешок с картошкой.

Ироническое «сэр» показалось Пете как нельзя более кстати. Видно было, что у конюха, молодого парня с хитро поблескивающими глазами, есть ощущение стиля… Впереди на белоснежном пространстве, окаймленном густым лесом, мелькали всадники в ярких блейзерах и жокейских шапочках. Выглядело все это живописно, как-то очень по-английски, по-книжному… Это были новые, яркие, неожиданные для Петра впечатления. И у него сперло дыхание, как в детстве, когда открываешь красивую коробку с новой игрушкой.

Петр согласился на Анино приглашение. Но опоздал. Он приехал, когда компания (в том числе и Анна) уже резвилась на просторе. Конюх помог Старикову выбрать лошадь. Объяснил, что к чему, и отправил вдогонку за остальными всадниками…

Аэлла, ведя себя в высшей степени деликатно, не спеша трусила по перелеску. Снежинки, искрясь, таяли на ее блестящей темно-рыжей гриве… «Кажется, она интеллигентная», — подумал Петя, вспоминая ее первый лошадиный приветственный вздох.

Солнце уже довольно горячо ласкало кожу… Ветра не было. «Грибной снег», — усмехнулся Стариков. Солнце и редкие снежинки… Было так здорово, что, хотя Петру и не всегда удавалось попадать в такт (и — раз, два, три!) — и тогда его довольно жестко встряхивало, — он подумал: «Наверное, так жить — это и есть счастье».

— Ауауауиии!

С воинственным кличем навстречу ему пронеслась всадница в малиновом бархатном блейзере. Раскрасневшееся лицо… Выбившийся из-под длинного жокейского козырька светлый локон… Она неслась галопом. Но Петя успел ее разглядеть… «Вот те на! — Он даже присвистнул от удивления. — Нелли Всеволодовна!»

Ясновская! Собственной персоной. И сколько же жизни оказалось в этой засушенной кикиморе — его преподавательнице!

Он уже почувствовал, что сюрпризы начались… Интересно, где же Анна?

Местность, поросшая леском, перешла в довольно пологий склон, который, однако, становился все круче и круче… Внизу поблескивал подо льдом ручей… С высоты Стариков видел, как всадники подтягиваются к поляне, в центре которой стояла высокая сосна. Там вился дымок над мангалом и был накрыт под полосатым навесом стол… Очевидно, в программу входил и пикник…

Он решил направить Аэллу туда… Но «интеллигентная» кобыла вдруг сумела дать ему ясно понять, что совершенно не нуждается в руководстве… Во всяком случае, Петины манипуляции с поводьями не произвели на нее никакого впечатления. Лошадиная реакция могла означать только одно: «Скажи спасибо, что такому «чайнику», как ты, вообще позволили сесть на лошадь, да еще на такую, как я… Так что сиди и не рыпайся, не пытайся руководить вращением Земли!»

Именно в этот момент Петя ощутил первые симптомы тревоги и как-то усомнился в интеллигентности этой кобылы. Однако он отчего-то не придал этому должного значения. Вектор движения Аэллы не был обратно противоположен высокой сосне, и Петя надеялся, что, подъехав поближе, сумеет в нужный момент «подрулить» к участникам пикника.

От свежего воздуха и этого бесконечного, очень здорово напрягающего мышцы «и — раз, два, три» (понятно, почему в прошлом веке женщины-аристократки без всякой аэробики были в такой хорошей форме — верховые прогулки! Плюс балы.) Петя испытывал приятное легкое чувство голода. Ему казалось, что он даже на расстоянии улавливает запах дыма, смешанный с дивным запахом жареного мяса…

Отвлеченный этими ощущениями, он как-то совершенно не заметил, что уже здорово подрастерявшая свою интеллигентность Аэлла все ускоряет и ускоряет темп движения… И вдруг он со всей очевидностью ощутил свою абсолютную и жалкую зависимость от своенравного животного (черт дери ее вместе с ее почти человеческими вздохами!). Он уже совершено не попадал в такт, и его мотало и подбрасывало… ну да, точно, как мешок с картошкой… А когда Аэлла вдруг резко и внезапно перешла на галоп, он окончательно понял, что пропал.

Аэлла неслась напролом. Мимо мелькали деревья, ветки хлестали его полипу. И хотя, вцепившись в гриву, он почти лежал на лошади, любой сук потолще мог запросто переломить ему позвоночник. Она явно хотела его сбросить, резко подкидывая круп. Петя чувствовал, как она бесится оттого, что это ей никак не удается. Он держался изо всех сил, и надежда у него была только одна: не может же эта идиотская кобыла скакать бесконечно! Ведь не перпетум же мобиле… Рано или поздно она должна устать! Важно, чтобы с ним это не случилось раньше…

Но Аэлла, судя по всему, рассуждала иначе… Счастливый финал никак не входил в ее планы… Деревья кончились, но впереди был ручей. Так толком и не разобравшись в лошадином коварном замысле, Петя в ужасе успел разглядеть, что вода в ручье полностью не замерзла и во льду зияет темная полынья…

Аэлла оттолкнулась копытами и взмыла в воздух… На секунду зависнув вместе с ней, Петя, подчиняясь неизбежности закона притяжения, выпустил из рук темно-рыжую гриву и полетел прямо в темную ледяную воду…

Какая же она была темная, эта вода… Ничего, ну абсолютно ничего не видно… Однако отчего-то не холодная… скорей ему было горячо. Петр с трудом разомкнул веки… И подумал, что если и побывал в воде, то его, по всей видимости, уже вытащили…

Он лежал на припорошенной снегом ледяной поверхности ручья, и сознание медленно возвращалось к нему… Он попробовал пошевелиться: голова страшно заныла… Рядом, перебирая копытами, пританцовывала Аэлла — вид у нее был недовольный. Она-то явно надеялась, что Стариков угодит в полынью… Да, промахнулась, голубушка…

Все понятно. В полынью он не попал, не утонул, слава богу, а горячо от крови… И лед рядом в крови… Вот об лед-то он и шарахнулся со страшной силой, потеряв, должно быть, на какое-то время сознание.

Петя попробовал приподняться и дотронулся до затылка — на руках осталась кровь… Да уж! Не слабо, однако!

С трудом оглядевшись — голова не поворачивалась, — он увидел, что со всех сторон к нему устремляются яркие точки… Они приближались, и он уже видел, что это всадницы… Одна… две… три… четыре… Его падение заметили и мчались во весь опор…

Крики, реплики… Они соскакивали с лошадей и собирались вокруг него…

«Ну, просто амазонки, — подумал он. — Мать вашу… Артемиду!» И опять потерял сознание.

— Петя, ласточка, очнись…

Он почувствовал на щеке теплую ладонь… «Анна!» Резко пахло нашатырем. Вокруг него суетились, заботливо, но неумело перевязывали голову — бинт наматывали щедро, как Щорсу в одноименном фильме, явно в избытке. Поднесли к губам бутылку с бренди. Петя окончательно приходил в себя.

— Ну как же так можно, молодой человек?! — Нелли Всеволодовна погрозила ему пальцем. — Не зная броду, не суйся в воду… Не умеете ездить, зачем лошадь в галоп пускать? Мы видели, как вы мчались…

— Это да… — послушно согласился Петя, — без галопа мы не можем. Просто хлебом не корми — дай поскакать…

Ему не хотелось тратить силы и объяснять, что случилось на самом деле… Ситуация и так была унизительной. Здоровый мужик и такой беспомощный. А вокруг храбрые, ловко управляющиеся с лошадьми женщины.

— Что делать, дамы… Аэлла со мной не посоветовалась.

— Аэлла?! — Аня, стиравшая ему кровь со щеки, изумленно замерла.

— Аэлла. — Петя уныло и утвердительно кивнул: — Очень редкое имя. Древнегреческое.

Анна смотрела на всадниц, столпившихся вокруг. «Где милосердие во взоре, женский испуг, сострадание?!» Ей казалось, она видела в их глазах только холодное любопытство. Ей даже чудилось, что они усмехаются… Всадницы — и неудачливый, но чудом избежавший смерти конюх… Клуб Термискиры!

Она суетилась, стараясь помочь Петру.

«Притворяются… Все притворяются», — думала Аня.

Всадницы: Марина, Рита, Хоккер, веселая вдова Ясновская… И еще маленькая хорошенькая брюнетка, некая Танечка Самсонова, старая приятельница Марины, приехавшая в Россию погостить ненадолго, оставив мужа-миллионера в Норвегии. С ней Анюту познакомили только сегодня.

Петру помогли встать. И это ему удалось. Оказалось, что он может, пошатываясь, правда, но довольно сносно передвигаться.

— Ой, — вскрикнула Нелли, — шашлыки-то все, наверное, остыли!

— Ай! Ой! Ах! — Они разом по-бабьи залепетали, зачирикали…

Потихоньку добрели до стола… Пили, ели… Аня молчала, слушала, пыталась улыбаться, но как-то не очень удачно. Шашлыки в горло не лезли. Ане пришло в голову, что она чуть не отправила на тот свет Петра, втянув его в компанию, которую и ей самой давно пора было оставить… если, конечно, она хочет остаться в живых…

— Ну ладно, все хорошо, что хорошо кончается… — Марина достала бутылку скотча. — Давайте еще выпьем. За тех, кто спасся! И за тех, кто в море… Во всяком случае, собирается…

— А кто в море собирается? — поинтересовался Петр, потирая ушибленный бок.

— Да вот! — Марина кивнула в сторону Риты. — Уезжает.

— Как покатались, сэр?

— Отлично. Жалко, что у меня не было пистолета… — Вручая Аэллу конюху, Петя не старался быть любезным.

— Неужели понесла?

— Незаметно?

— Заметно, сэр.

— С ней и раньше это случалось?

— Ну… — Парень замялся.

Петя выгреб из кармана все, что у него было, и сунул ему смятые бумажки.

— Случалось, сэр.

— Отчего же вы ее держите?

— Не мы. Хозяева. Очень ценный экземпляр, сэр, отличные данные… Огромные деньги. Красива. Очень… Но и коварна, тоже очень. Настоящая женщина, сэр… Сначала вздыхает, ластится и делает вид, что она полностью ваша и предана до гроба… А потом закусывает удила и несется, куда ей заблагорассудится! И вы уже ничего не можете поделать. И терпеть не может мужчин. Уж не знаю почему… Такая причуда. Женщин катает. А если мужчина, не успокоится, пока не сбросит.

— Как вы сказали? — переспросил Петя. — До гроба?

— Вот именно, сэр.

— Так почему же вы мне ее подсунули?

Парень не спеша пересчитал бумажки. Вид у него был удовлетворенный.

— Меня очень, очень попросили это сделать, сэр.

— Кто?

Конюх вздохнул:

— У вас не хватит денег, чтобы узнать это, сэр.

Удар, который провел ослабевший от «шикарной» прогулки на лошадях Стариков, тем не менее оказался отличным. Конюх отлетел в сторону.

— Сдачи не надо, сэр, — сказал Петя. И отправился догонять Анну. Дамы уже разбредались по машинам.

Петр был уверен, что одна из них зло над ним подшутила.

Нелли Всеволодовна Ясновская заняла свое место в зрительном зале и теперь рассеянно наблюдала, как поблизости две расфранченные девицы сгоняли какого-то растерянного иностранца, посмевшего занять их место…

Очевидно, разбогатев или найдя свое счастье в виде богатого мужа в области ларечной торговли, они привыкли, что действовать надо всегда очень энергично… Иностранец затравленно озирался, испуганный таким натиском: «Ну, что вы тут чисто конкретно расселись!» Наконец появился распорядитель, заискивающе улыбнулся богатым девицам, взял рассеянного иностранца под руки и увел…

Рассеянный, как выяснилось, оказался итальянцем, известным модельером, приглашенным на показ работ своего русского коллеги… Он, очевидно, не знал, что все места в зрительном зале четко распределены по рангам и чинам: тут звезды эстрады, там жены бандитов, а здесь — остальная шушера… И уж тем более не догадывался, что за такую оплошность, как попытка сесть на чужое место, могут угрожать расправой и пистолетом.

Посмеиваясь над «конфликтом двух культур», Нелли продолжала, изредка кивая знакомым, рассеянно оглядывать ряды вокруг подиума, изредка ужасаясь количеству косметики на известных по телеэкрану женских лицах, вроде бы таких привлекательных, когда они смотрят на тебя с этого самого экрана…

Ясновская хотела немного отдохнуть, отвлечься. Хотя скопление модных и богатых людей обычно ее не привлекало… Но ей нравились работы этого модельера, и она решила заехать…

Между тем ее внимание привлекла знакомая дикторша, явно намеревавшаяся затмить представленные модели своим безумным экзотическим нарядом. Ее платье состояло из разноцветных шелковых лоскутьев, разлетающихся при малейшем движении, как перышки… Вообще выражение «чудо в перьях» подходило в данном случае как нельзя лучше…

Сама Ясновская была одета дорого, но довольно скромно. В соответствии с негласным правилом: на показах не стоит стремиться переплюнуть манекенщиц.

Нелли постаралась спрятать ироническую улыбку. И тут почувствовала на себе чей-то упорный взгляд. Рядом с разнаряженной дикторшей сидела пара: молодой мужчина и женщина. Молодая женщина с очень красивым, холодным, чуть брезгливым, неприятным выражением лица. Нелли Всеволодовна узнала ее и невольно вздрогнула… Эта красавица носила ту же фамилию, что и она! Леночка Ясновская, последняя жена Аркадия… Та, к которой он ушел!

Леночкин спутник, красивый молодой мужчина, рассеянно скользил взглядом по рядам… «Уже утешилась! Уже выбрала себе замену…» — зло подумала Нелли. А Леночка продолжала в упор смотреть на Нелли Всеволодовну.

Поймав Неллин взгляд, черноокая красотка любезно ей кивнула… А Нелли демонстративно отвернулась. «Еще не хватает обмениваться приветствиями со всякой!..»

Она снова перевела свой надменный взор на «дикторшу в перьях» и принялась столь заинтересованно ее разглядывать, что госпожа Ясновская-вторая не могла не понять: с ней не поздоровались намеренно!

«Как люди слепы, не замечая очевидного… Того, что любому внимательному постороннему человеку видно с первого взгляда. Как можно было раздумывать, выбирая между двумя женщинами — этой холодной, хищной, неприятной, как аллигатор, и мной, любящей и преданной беспредельно… — думала Нелли. — Нет, уж что правда, то правда — мужчины заслуживают то, что они имеют. Видно, и вправду так: скажи мне, кто твоя жена, я скажу, кто ты…»

Устав от огромного количества моделей и поняв, что до финала она недотянет, Ясновская-первая потихоньку выбралась из зала…

Дело было, конечно, не в количестве моделей… Эта неожиданная встреча вдруг выбила у нее почву из-под ног, напомнила самые тяжелые минуты ее жизни, нарушила то спокойствие, в котором, по ее мнению, она пребывала все последнее время…

Она вдруг в мельчайших подробностях припомнила тот день, когда ей в университет, прямо на кафедру, принесли огромный букет роз от Аркадия — и в нем письмо… Муж объяснял, что разводится, и просил простить…

Наверное, он посчитал, что это красиво — прислать на прощанье такие роскошные цветы.

Почему-то она не решилась тогда сразу выбросить их или оставить на работе… Наверное, не хотела, чтобы коллеги поняли, что букет «прощальный», неприятный для нее.

Она сохранила их до конца рабочего дня и пошла домой. Так ей, во всяком случае, казалось: будто она пошла, как обычно, после работы домой.

На самом деле Нелли Всеволодовна медленно брела по улице, не очень представляя, куда она идет и зачем… И надо ли ей вообще куда-нибудь идти…

Был конец рабочего дня… На улицах царила обычная для этого времени суета. Она брела, как сомнамбула, с огромным букетом роз. Ее толкали, задевали локтями, но она совсем не чувствовала этого… Некоторые прохожие удивленно оборачивались вслед женщине с огромным букетом роз, словно в полусне бредущей по улице… Правда, лишь совсем немногие — большой город привык к разным странностям, и каждый здесь был занят собой.

Нелли шла, не различая дороги…

Более страшное, чем обида, чувство — разочарование — захватило ее душу… Обычные в таких случаях женские сетования: «Как он мог?!» — вдруг обернулись догадкой: «А может быть, и вправду мог! Потому, что я себе всегда его придумывала…»

И того Аркадия, которого она любила, вовсе и нет… И главное, никогда и не было… Она была предана выдуманному ею человеку. И не пора ли ей вернуться в реальный мир? Хотя здесь, в этом реальном мире, так горько и пусто, будто идешь по пепелищу…

«Я думал, что сердцу не больно…»

Вдруг все, от чего она, живя с Аркадием, прятала голову, как страус, и не то чтобы прощала, а даже и не смела поставить в вину, показалось обидным, несправедливым…

И теперь вот она идет как потерянная и умирает от горя, думает чуть ли не о смерти… А он счастлив и доволен жизнью.

Нелли Всеволодовна вдруг как будто очнулась и поняла, что у нее устали руки… Невероятно устали… От букета, который она несла, совершенно позабыв о нем, уже бог знает сколько часов.

Прелестный букет… Оказывается, можно перешагнуть через человека, с которым прожита жизнь, оплевать его с ног до головы, растоптать его любовь. И при этом прислать букет цветов…

Она зло поискала глазами урну, чтобы выбросить эти розы. Избавиться от напоминания о своем унижении и разочаровании, о своей потерянной любви. Но урны рядом не было. В свете зажженных фонарей лепестки роз, уже чуть поникшие, отливали жемчужным светом. «Как они красивы, — подумала Нелли, — и ни в чем, ни в чем не виноваты… Это ужасно — выбрасывать такие цветы… Ведь они умрут, никому не принеся радости…»

Ясновская огляделась по сторонам… Вокруг шумели, обтекая маленький московский сквер, машины… На этом уютном островке сидели на скамейках старушки. Нелли выбрала ту, что сидела с краю в какой-то смешной шляпке, как будто из театрального реквизита пьесы Бернарда Шоу… Ее соседки о чем-то болтали, а она сидела, склонив голову набок, как маленькая заснувшая птичка, и о чем-то грустно думала, должно быть, что-то вспоминала…

Ясновская подошла к ней и протянула ей розы.

— Разрешите вам подарить.

Старая женщина изумленно подняла на нее глаза.

— Мне?! — Она, ничего не понимая, смотрела на Ясновскую.

И вдруг что-то ожило в ней при виде этих прекрасных тяжелых роз… Что-то блеснуло в погасших старых глазах… Она улыбнулась — почти победоносно, как в молодости, когда она была, наверное, одной из первых красавиц, и благосклонно кивнула:

— Благодарю… — Она приняла неожиданный букет как должное… И Нелли сразу поняла, что эта дама умела принимать цветы и дарили ей их когда-то нередко.

— Антонина Марковна! — окликнула ее одна из соседок по скамейке. — Лучше бы нам, бедным пенсионеркам, колбаски подарили, правда?! «Докторской»! Зачем такую уйму денег на баловство — на цветочки тратить…

— Вы не правы, — возразила старая дама, вдыхая аромат роз. — Женщина, которая поменяет розы на «докторскую» колбасу, — это так скучно…

«Вокруг столько людей, которым, наверное, гораздо хуже, чем мне… — подумала тогда Ясновская. — Но они стойкие… Они живут. Потому что жить — это значит быть сильной…»

В тот день Ясновская вернулась домой уже глубокой ночью. И с удивлением увидела, что в окнах горит свет…

Она открыла своим ключом дверь, подошла к приотворенной двери гостиной и увидела, что за столом сидит ее приятельница (не то чтобы самая близкая, но одна из многих) и не отрываясь смотрит на зажженную настольную лампу… Эта обычно деятельная, оживленная, вечно чем-то занятая женщина просто сидела и немигающим взглядом смотрела на прикрытый зеленым стеклянным абажуром огонь лампы… И лицо ее было невероятно жестоким.

— Вы?! — удивленно спросила Нелли. — Как вы сюда попали?

— Меня впустила домработница и, закончив дела, ушла.

— Что же вы здесь делаете в такое время?

— Жду… Жду вас. Я узнала, что вас бросил муж. И мне не хотелось, чтобы вы оставались сегодня одна.

— Не стоит меня утешать…

— А я не хочу вас утешать… Но я хочу сказать вам: расплата рано или поздно приходит ко всем… Ко всем, кто ее заслужил.

В тренажерном зале «Фитнесс-клуба» не пахло здоровым спортивным потом, как можно было бы ожидать, поскольку, по идее, люди в таких местах качаются, сгоняя в поте лица лишние калории и наращивая мышцы… (Петя усмехнулся, вспомнив рекламу одеколона «Спортклуб» — сладкая парочка замирает в блаженстве… Любой спортклуб у Старикова, который знал, что такое качаться, ассоциировался с вполне определенным запахом.) Но в «Фитнесс-клубе» пахло, как в парфюмерном отделе дорогого бутика…

Петя ждал Аню, которую Марина Волкова уговорила пойти с ней на сеанс массажа, и от нечего делать разбирался в обстановке.

«Ну просто сказка — для тебя бесплатно!» — соблазняла ее Марина Вячеславовна. И глупая Анька не устояла… «Хотя зачем ей массаж… Когда она — сама свежесть и юность», — думал Петр.

С некоторых пор, а точнее, с тех самых, как Анна, якобы заболев гриппом, пропала на две недели — ни слуху ни духу, и в университете нет, и телефон молчит, — Петр взял себе за правило провожать девушку до дома… «Хватит с меня!» — подумал он, принимая это решение. И в самом деле, за две недели Аниного исчезновения он так тогда извелся…

Ожидая Анну в «Фитнесс-клубе», он увидел столько знакомых лиц, будто посмотрел новогоднюю телепередачу, в которой все знаменитости страны торопятся поздравить сограждан с праздником. Певцы, модельеры, телеведущие, политики, депутаты, финансовые магнаты, всякого рода модные люди, почти ежедневно мелькающие на экране… Уже и вспомнить не можешь, чем же они прославились и чем, собственно, занимаются в свободное от участия в телепрограммах время…

Лица этих людей, несмотря на обилие сложнейших тренажеров, отнюдь не блестели от пота. Платили они тысячи долларов за свое членство в «Фитнесс-клубе» совсем не для того, чтобы тренироваться. (Чтобы избавиться от пуза, уж Петя-то это знал, вовсе не нужно столько денег…)

Это было место общения. Здесь важно было состоять, иметь очень дорогую и стильную экипировку, соответствующий автомобиль и все другие признаки определенного уровня благосостояния. Все это давало возможность встретиться и поговорить, а главное, засвидетельствовать, что у тебя все о’кей: ты не отбился, не отстал от элитной части стада.

— У, какие мы серьезные… Какие мы грустные…

Перед Петей, глазевшим по сторонам, как дитя на новогодней елке, стояла сама хозяйка, сама «фитнесс-леди» Надежда Хоккер.

— Здравствуйте.

— У, какие мы официальные…

Именно так Надежда с ним и разговаривала, как с обиженным недоразвитым дитятей, которому не досталось подарка на общем празднике.

— Пойдем ко мне в кабинет, выпьем по чашечке кофе… Мариночка и Анечка задерживаются у массажиста и просили не давать тебе скучать…

— Не беспокойтесь, пожалуйста… — совершенно искренне запротестовал Петя, вовсе не стремившийся в паучьи сети рыжеволосой фурии. Но Надежда уже подхватила его под локоть, и хватка эта оказалась довольно крепкой.

На секунду Пете показалось, что он спасен: на Надежду вдруг спикировал приятный мальчик — ведущий телепередачи «Трах-тарарах новости» или что-то в этом роде… Он нежно, как родную маму, поцеловал «фитнесс-леди» в щеку.

— У, какие мы ласковые… — пропела Надежда.

И Петя понял, что так она, очевидно, разговаривает со всеми смазливыми молодыми людьми… Что, собственно говоря, не сулило Старикову в ближайшее время ничего хорошего… Правда, его все еще не покидала надежда освободиться — поскольку продвигались они к чашечке кофе, можно сказать, с боями. На хозяйку был большой спрос. Вслед за мальчиком из «Трах-тарарах новостей» к Хоккер подлетела дама с гладким, как надутая автомобильная шина, лицом, со следами шрамиков от подтяжек, которые не скрывали сейчас волосы, поднятые вверх — у, какие мы спортивные! — индейской повязкой.

— Наденька, я почти полгода была в Штатах… Сейчас только узнала. Примите мои соболезнования…

Петя почувствовал, как железные, впившиеся в его локоть пальцы «фитнесс-леди» ослабли.

— Додик был прелесть… Мне так жаль…

Глаза у дамы с молодым лицом были старые, как у обезьяны, давшей начало человеческому, если верить Дарвину, роду. И сейчас в них были ехидство и всепонимание.

Пете даже показалось, что Хоккер поежилась. Но стоило даме-обезьяне остаться «за кормой», как Надежда сразу оживилась и полностью восстановила форму, что чувствовалось по тому, как ее мягкое пышное бедро просто приклеилось к Старикову, словно она собиралась станцевать танго.

Надежда приставала к нему более чем откровенно. Наконец Стариков не выдержал:

— Я сожалею, мадам, — уже не пытаясь быть галантным, Петя снял со своего колена ее ладонь.

Она опять придвинулась к нему.

Понадобилось значительное усилие, чтобы отлепить от себя ее потные тяжелые руки. Вежливо не получилось.

— Я очень-очень сожалею, мадам, — повторил он и сделал шаг к дверям.

Дебелая Надежда преградила ему путь.

— Вы же не хотите, чтобы я спасался бегством? — Петя усмехнулся: — Или закричал? Как женщина, вы, несомненно, лучше знаете, как полагается спасаться… Что посоветуете?

Минуту она смотрела на него в упор. Постепенно пелена похоти, застилавшая ее большие коровьи глаза, спала. И лицо начала искажать ярость. Она покраснела мгновенно, как это бывает с рыжими.

— Дурак… Да что ты там о себе воображаешь?!

— В общем, ничего.

— Именно что так! Жалкий мужичонка… Зверушка бессмысленная!

Она изо всех сил старалась не перейти на крик и поэтому шипела… Очень натурально, почти по-змеиному.

— Ты знаешь, что я могу купить любого?

— Право, не стоит хлопотать и тратиться.

Стариков заметил, что она посмотрела на него с удивлением. И это удивление, кажется, немного ее успокоило.

— И ты не хотел бы обеспечить свое будущее?!

— Будущее — категория туманная, мадам. Если вы имеете в виду счастливую обеспеченную старость альфонса, то нет. Выбираю самоуважение.

Хоккер вдруг рассмеялась.

— А ты философ…

— Я географ.

— Географ?

Она достала сигарету, села на край кресла:

— Присаживайся, географ…

Петя не изъявил желания.

— Да не бойся. Не обижу…

Она не спеша поднесла к сигарете золотой «Ронсон».

— Если ты географ, то я тебя немного просвещу… тебе будет любопытно: твоя тема… Знаешь, есть такая теория континентов?

— Не знаю.

— А напрасно! Тебе будет полезно это узнать и как географу, и, главное, как мужику… Так вот… Все, мой милый, развивается на свете по синусоиде. Сегодня одни наверху, завтра другие. Вчера один континент — Европа — был на вершине взлета и цивилизации… и вот он уже приходит в упадок, стареет, впадает в немощь… Приходит черед молодой энергичной Америки. Но уже и она исчерпывает себя… Расцветает, рвется вперед Азия… И вот, глядишь, в будущем, кто бы мог подумать: неразвитая угнетенная рабыня Африка вдруг да и начнет верховодить?!

— Любопытно…

Петя обратил внимание, что, успокоившись, она опять стала говорить и выглядеть, как дама из высшего света — ее животные инстинкты, вырвавшиеся наружу, снова затаились.

— Еще как любопытно… Просто жутко интересно, мой милый… Это я все к тому рассказываю, чтобы ты не очень задирал нос. Ваш мужской континент пришел к закату, радость моя… Вы слабы… Зависимы, потеряли инициативу. Вы обабились… вас легко купить и еще легче использовать. Еще немного, и вы займете то место, которое заслуживаете. На кухне. Очередь за дамами, милый мой. Грядет наша эра, грядет двадцать первый век…

Она вдруг грустно, вполне по-человечески вздохнула.

— Извини за длинную лекцию. Это я для того, чтобы ты не обижался за попытку тобой попользоваться… Я всего лишь обращалась с тобой, как привыкла с вами, то есть с мужиками, обращаться. Извини, дорогой. И пошел вон.

Петя с облегчением направился к дверям.

Из «Фитнесс-клуба» он вышел, чувствуя себя похудевшим на пару килограммов… Что, конечно, соответствовало рекламным обещаниям этого заведения, но вовсе не входило в его, Петины, планы. Он оборонялся от вожделений Хоккер, как римская весталка, для которой потеря девственности означает смерть.

Кто их знает, как там будет в двадцать первом веке? Перспектива, нарисованная рыжеволосой дамой, оптимизма не вызывала. Он с некоторым ужасом вспоминал то, что происходило в кабинете у Хоккер…

Когда появились Аня и Марина Вячеславовна, он заметил, что Волкова хитро улыбается. Анна села в его «Жигули», а Волкова замешкалась и придержала Петю за рукав.

— Ну что, дружок, выдержал осаду?

— Ах, вы в курсе…

Борьба «за честь» несколько подорвала Петины нервы, и голос его звучал резко.

— Наденька, судя по всему, так надеялась, что ты не будешь возражать. — Марина расхохоталась. — Вот сволочь… Ну, Надежда… Кажется, тебя всерьез решили приватизировать…

— Так ее темперамент для вас не тайна за семью печатями? — Петя хмуро отвернулся.

— Да не принимай ты все так серьезно… Надежда немножко помешана на этом деле.

— Ничего себе немножко.

— Ну а что? Она богата… очень богата, независима…

— А муж?

— Они развелись. Знаешь, он подарил ей этот «Фитнесс-клуб», как игрушку, чтобы не пила… А она так раскрутила дело, что потом и мужа побоку — больше не нужен ни он, ни его деньги… Теперь живет, как хочет. Женщина из двадцать первого века.

— И много у вас таких знакомых?

— Каких?

— Из двадцать первого века.

— Хватает.

Петя поймал ее быстрый взгляд.

Женщина летела в самолете… Сидела, откинувшись в удобном кресле, прикрыв глаза. На коленях у нее лежала раскрытая книга. А на губах играла легкая улыбка, как будто ей снился хороший сон… На самом деле она не спала. Она мечтала о мщении… Она представляла, как скоро вонзит в неверное сердце острое, ядовитое жало. Опять наступало время мщения… Она не простит измен никому. Пусть теперь им будет так же больно, как больно было ей, когда она осталась без мужа…

— Вы не разрешите посмотреть вашу книгу? Кажется, это что-то очень любопытное…

Женщина вздохнула и открыла глаза. С соседнего кресла ее окликал общительный соотечественник. Только «наш человек», несмотря на то что у попутчика закрыты глаза, может затеять беседу.

— Взгляните…

Она протянула любопытному пассажиру книгу.

— Жерар Папюс! — воскликнул общительный, похожий на пенсионера турист, рассмотрев внимательно корешок. Он раскрыл книгу на том месте, где лежала закладка.

«Скажем теперь несколько слов о внушениях, осуществляемых по пробуждении… Постгипнотические внушения.

Когда получивший внушение субъект просыпается, то сейчас же ощущает сознательное влечение исполнить внушенное действие, и тут ему представляется удобный случай выказать уровень своего развития.

Если это существо чисто импульсивное, привыкшее инстинктивно подчиняться всем инстинктивным влечениям (например, деревенская баба), оно пассивно выполняет внушение, хотя и недоумевая, но в то же время мотивируя вкривь и вкось свои поступки.

В случае же если загипнотизированный — человек с характером, привыкший противопоставлять свою волю инстинктивным побуждениям, внушение будет исполнено лишь постольку, поскольку его воля это допустит.

Возможно, впрочем, что в момент исполнения внушения субъект снова погрузится в гипнотический сон и тем лишит свою волю возможности противодействовать внушению.

Можно внушить загипнотизированному лицу совершить какое-нибудь действие не тотчас по пробуждении, а спустя известный срок, и, как показывает опыт, внушение в большинстве случаев исполняется.

Здесь мы сталкиваемся с чудесным динамическим свойством идеи: делая внушение на срок, мы закладываем в импульсивный центр субъекта зерно некоего динамического существа, точный момент появления которого на свет мы определяем текстом внушения. Это динамическое существо будет в свое время действовать изнутри наружу… Следовательно, оно не чувство, ибо существенной особенностью чувства является действие снаружи внутрь.

Это идея, которую воля гипнотизера одаряет специальным динамизмом и в виде зародыша вкладывает в импульсное существо субъекта, чтобы она в определенный день активно проявила заключенную в ней энергию, приведя в действие соответствующий центр.

Это род одержимости.

Оккультисты и маги называют эти эфемерные существа, создаваемые человеческой волей, элементарными существами, или элементалами».

— Чего-то сложновато… — вздохнул пенсионер, с трудом одолев страницу: — Внушение… элементалы.

— Да уж, непросто… — усмехнулась дама.

— А что, это правда возможно?

— Что именно?

— Ну, что-то внушить… Вот сейчас, скажем, внушить… А тот, кому внушили, исполнит это в намеченный срок?

— Да нет, конечно… — Дама любезно улыбнулась. — Сказки…

— Сказки?!

— Ну да… Средневековые. Вы же видите, кто автор…

— Папюс какой-то…

— Вот именно… Жерар Папюс. Мистик и маг из прошлого века…

— Но вот пишет же человек…

— Ну, пишет… — Дама опять улыбнулась туристу, как дитяти несмышленому. — Видите ли, он жил давно. И все, о чем он пишет, тоже было давно… Давно и неправда.

Она забрала у попутчика книгу и, захлопнув, убрала ее в сумку.

Французская Ривьера встречала весну. Едва пробившаяся из почек зелень была такой нежной, что, казалось, в воздухе, пропитанном солью и свежестью моря, на ветвях деревьев повисла зеленоватая дымка. Автомобиль поднимался все выше в гору, петляя по идеально ухоженной дороге… Женщина попросила водителя остановиться недалеко от таблички «Privee»… Постояла задумчиво какое-то время на границе частного владения. Потом отпустила машину и отправилась дальше пешком.

Мальчик ждал ее, как они и условились, рядом с воротами. Возле его ног лежали два черных с рыжими подпалинами добермана. При ее приближении они напряглись и зарычали. Но Марк бросил им:

— Тихо!

И собаки мгновенно обмякли, успокоились.

— Тетя!

Марк обнял ее нервно и нежно, и Женщина чуть не заплакала от жалости.

— Как ты изменился, дружок…

За те два года, что она не видела этого ребенка, он ужасно вытянулся и из невысокого, щуплого подростка превратился в долговязого, худого юношу, бледного, несмотря на все солнце Ривьеры, с лихорадочным блеском в глазах.

— Наконец-то… Наконец вы приехали.

Ей показалось, что он всхлипнул, как будто собирался заплакать.

— Ну, ничего… Ничего… — Она погладила его по щеке. — Все будет хорошо… вот увидишь.

— Вы не пойдете к ним?! — Марк посмотрел в сторону дома — покрытые черепицей башенки виллы розовели над салатовой дымкой деревьев.

Женщина не торопилась отвечать… «Боже, какая красота кругом, и сколько мерзости, низости среди такой красоты… среди этих нежных листочков».

— Я не хочу, чтобы вы с ними разговаривали… Не ходите, — нервно повторил Марк. — А то…

— Что же, дружок?

— Вы тоже будете за них! А я не хочу… У них и так — все. А у меня — ничего… и никого.

— Не пойду. — Женщина взяла его под руку. — Я приехала к тебе.

«Его самого когда-то купили, и теперь он боится, — велико обаяние богатых! — что купят и меня…» Вся ее жалость к юноше мгновенно испарилась.

Когда посреди ночи ее разбудил в Москве звонок Марка, она с трудом поняла, что к чему… Отец Марка не входил в ее планы. Марк был ее дальним родственником, сыном троюродной сестры. В телефонной трубке слышались судорожные всхлипывания, он кричал, что всех их ненавидит… что сделает что-то ужасное… Когда остались только гудки, Женщина положила трубку и некоторое время сидела на краю постели, раздумывая. Обычная история… Отец Марка разбогател мгновенно и фантастически. Всю жизнь он прожил кое-как, в основном перебиваясь на зарплату жены, школьного завуча, неплохую по тем временам — триста рублей. В смутные времена основал некий фонд, собрал деньги с нескольких тысяч дураков и уехал. С женой развелся. Сын выбрал отца и уехал вместе с ним.

Женщина понимала, почему мальчик не позвонил матери, а выбрал в качестве телефона доверия ее номер. Смысл сделки «купля-продажа» хорошо известен и детям. А ему, когда он бросал мать, было уже пятнадцать.

Да вот только не заладилось… Плюс обычная юношеская неврастения. Ты чувствуешь себя центром мироздания, а окружающие этого упорно не замечают и ведут себя так, будто перед ними нечто неопределенное. Отец, рассеянный, занятый своими делами и едва замечающий сына… Молодая ненавистная мачеха, молочная сестренка, которую все обожают, старуха — новая теща отца… Понятно, что на этой вилле жизнь мальчика не была сладкой… Ну что ж… Это будет неплохое дополнение к плану. Надо реагировать на вновь возникающие обстоятельства… быть более гибкой. Женщина постарается оправдать оказанное и по телефону доверие.

— Они завтракают… Пройдите в сад, там никого… — предложил Марк.

Они шли по дорожкам, усыпанным мелким ракушечником, — когда-то и в России на южных курортах было так же: не серый плавящийся на солнце асфальт, а перламутр и шорох морских ракушек, поглощающих жару и пыль.

Доберманы разочарованно — им не разрешили никого загрызть — плелись позади… Железная выучка: догони чужого и убей — пропадала зря.

Над морем им ударил в лицо ветер… Белая балюстрада, огораживающая площадку над обрывом, немного потемнела от долгой зимней сырости. Средиземное море, еще туманное, еще холодное, простиралось внизу серо-голубой бездной.

— Что же ты хотел натворить? — спросила Женщина. Узкая рука в светлой перчатке легла на балюстраду.

Марк наклонился вниз, заглядывая в туманную глубину бездны.

— Ничего…

Он помолчал. Женщина тоже молчала, не торопясь ему помогать.

— В общем… я хотел себя убить.

— Понимаю… Ты решил им не мешать. Благородно.

Его просто передернуло от отвращения:

— Еще чего!

Он так ненавидел свою семью, что само предположение, будто он собирается сделать для них что-то хорошее, именно: умереть и оставить их в покое… оставить их — без него! — наслаждаться деньгами, покоем, этой виллой, автомобилем «Порше», который отец не дает ему по совету мачехи, — показалось ему донельзя скверным. Оставить их в покое?!

— Еще чего! — повторил он и перестал смотреть вниз. — Вы думаете, они будут только рады?!

Женщина молчала. Она не собиралась торопить события. В данном случае это только повредит. Мальчик так их ненавидит, что все сообразит сам. Она только поможет ему, направляя его нехитрые обозленные мысли в нужное русло.

На площадке, неуклюже ковыляя, появился маленький ребенок. Рядом, шаг в шаг, тоже переваливаясь, шла бонна — полная, степенная женщина. Бонну никогда не спутаешь с бабушкой — бонны похожи выражением лица на верховных судей…

Ребенок остановился, поглядел на них, и этого незапланированного удивления оказалось достаточно, чтобы он потерял равновесие и шлепнулся — мягко уселся на землю.

— Русских всегда можно узнать по тому, как они кутают детей… — усмехнулась Женщина. — Ни одного маленького француза или американца не увидишь в такую пору в шерстяной шапке, толстой неуклюжей куртке…

— Пожалуй… — Марк отвечал рассеянно, думая о своем. — Это моя сестренка, — заметил он.

Бонна подняла ребенка, и пара тем же манером, переваливаясь и сопя, скрылась за деревьями.

— Как они все ее, верно, любят, — вздохнула Женщина.

— Да. — Мальчика опять передернуло. — Ее они любят.

Женщина искоса и внимательно изучала сумрачное выражение его лица. Она видела сейчас все бреши его психики, все болезненные места, по которым даже не надо бить, достаточно вовремя уколоть, напомнить о ненависти и боли.

Издалека долетел женский смех, послышался довольный мужской баритон…

Женщина представила их завтраки «в кругу семьи» на веранде… Шорох салфеток, серебряный звон ложечки о фарфор, пар над кофейником. Средиземноморский свежий ветерок пробегает по лепесткам фиалок в маленькой корзинке, поставленной горничной на край стола… Все это обрушившееся на «совков» счастье… Молодую, красивую жену… мужчину на пике финансовой удачи, намеренного прожить еще одну, но на этот раз иную, радостную, не мучительную жизнь… толстого ухоженного ребенка, старую тещу, которая, наконец-то, дожила до «такого счастья».

Женщина опять перевела взгляд на сумрачное лицо Марка. Под этот рай была подложена мина самого смертоносного и разрушительного действия. И отсчет времени уже пошел: тик-так, тик-так…

Она заметила, как на виске у юноши в такт этому хронометру смерти дергается голубая жилка…

Русский следователь, которому поручили опекать господина Берти Фостера, усадил его напротив себя и печально посмотрел на гостя поверх папок с делами, загромождавших стол.

Картина была довольно символической: эта груда папок разделяла их, как баррикада, заранее отрицая любую возможность найти общий язык. Швейцарец сорвался в Москву из-за одного трупа, портившего его идеальную репутацию. У русского в этих делах — гора трупов, и он уже заранее знает, что не сможет эти папки даже просмотреть и потому отправит обратно на доследование, не глядя… Поток дел в прокуратуре был выше реальных человеческих возможностей.

— Кофе?

Фостер помотал головой.

«Ну и слава богу», — подумал про себя хозяин кабинета. Хваленый чайник — «Тефаль, ты всегда думаешь о нас!» — сломался, как только истекла шестимесячная гарантия. И банка с кофе, кажется, была пуста — скрести по донышку в присутствии этого господина не хотелось.

— Итак, вы хотите, чтобы мы помогли вам найти женщину… от двадцати до сорока лет, которая посетила год назад Швейцарию?

— Д-да… — не очень уверенно кивнул Берти. Он не понимал, почему взгляд русского коллеги заставляет его чувствовать себя пациентом на приеме у психиатра. Однако он почувствовал, что вопрос, такова была его интонация, был похож на уточнение диагноза: «Вы, господин Берти Фостер, действительно считаете себя Наполеоном Бонапартом?»

Словно подтверждая догадку Берти, русский коллега с невыразимым сарказмом переспросил:

— Really?

Это «Really?» можно было перевести как «Действительно?», или «Точно?», или «В самом деле?», или «Вы уверены?», или «Неужели?»… Но в устах собеседника Берти это прозвучало как: «Да неужто?!»

«Да неужто ты, старый хрен, надеешься, что я брошу все свои дела и начну проверять одну за другой дамочек от двадцати до сорока (а еще лучше, по твоему мнению, — от пятнадцати до шестидесяти), которым вздумалось слетать в Швейцарию?!»

Не так подробно, без деталей, но Берти отлично понял по взгляду собеседника, о чем тот думает. И тогда он призвал на помощь всю стойкость своих швейцарских предков, подобрался, но не опустил глаза.

— Да, — скромно, но мужественно подтвердил он.

Вечер они закончили в «Rosie O‘Grady‘s», хорошем баре на Знаменке.

— Ну пойми ты своей швейцарской непробиваемой башкой… — втолковывал новый русский друг Фостеру. — Напряги свой европейский менталитет. Понимаю — трудно. Очень, говорят, отличается от нашего. Но ты врубись.

— What is it? — Фостер, отяжелевший от пива, упрямо мотал головой, которой ему предлагали во что-то врубиться.

— Если эта баба — киллер, у которой был заказ уничтожить Ясновского, а потом этого твоего парня… Брасса, кажется… то она не летала в Швейцарию под своей девичьей фамилией… Ни под девичьей, ни под фамилией мужа… Если она киллер, тебе ее не найти. И лучше не ищи, потому что до дома ты уже не доберешься…

Берти поперхнулся от неожиданности и решил, что пиво не столь уж замечательное, как ему показалось вначале.

— Если она маньячка-одиночка, прикончившая своего партнера на почве общей неудовлетворенности, это лучше…

Берти чуть приободрился.

— Хотя тебе ее тоже не найти. Потому что никто, и я в том числе, не будет тратить время на это дерьмо… на эту мелочь, когда кругом такое творится и мы, по сути дела, захлебываемся. Но помотать нам нервы можешь… Найти, конечно, ее не найдешь, но хоть живым останешься. Все понял?

— О, да… Это есть русская рулетка.

Все не все, но Берти отлично понял, что ему предложили сыграть в русскую рулетку. Как повезет… Револьвер может только щелкнуть, а может и разнести ему башку.

Однако можно ведь и не играть…

Берти таращил глаза и старался врубиться.

Пиво было очень хорошее, за окном стучала капель: не было никакой страшной русской зимы — была оттепель, мягкая, сырая, как в Европе; в полутьме бара уютно светился экран телевизора — показывали футбольный матч. Бар был кусочком нормальной Европы, привычной Берти, в которой ничто, кроме Кости и его монолога, не напоминало Фостеру о России. И может быть, поэтому он никак не мог врубиться.

Из того, что его лично волновало, Фостер узнал также, что тема, которая бурно обсуждалась в русской печати: тройное убийство — Ясновский (интересовавший Фостера), Бабкин и Тарханов (интересовавшие Берти лишь потому, что их с Ясновским связывали) — было тройным лишь в воображении журналистов и общественности. Органы не видели ни одной заслуживающей внимания причины, которая позволила бы соединить эти смерти в одну цепочку. Они погибли каждый сам по себе. Ясновский — несчастный случай в горах. И сомневаться в этом, искать себе лишних хлопот не было у милиции ни малейшего желания. Почему — Коробов объяснял это Берти весь вечер.

Бабкин был убит при ограблении квартиры — происшествие в Москве более чем банальное. И никакой, абсолютно никакой криминальной деятельностью Бабкин не занимался, ни с какой мафией связан не был. Жил за счет женщин, только и всего, преступлением это не является…

Наконец, Тарханов. Шоумена действительно отравили во время гулянки в ресторане, где было почти полтыщи народа. Кто? Да кто угодно: погибший не был ангелом. Следствие, по сути, зашло в тупик. Отрабатывали версии, связанные с его многочисленными женами и возлюбленными, но этим можно заниматься до конца истекающего тысячелетия…

Все трое действительно были знакомы, но это было общение на уровне тусовки, так общаются в Москве сотни людей — город большой, но круг узок — все (когда речь идет об одном, довольно тонком слое общества) друг друга знают. Говорить серьезно о том, что такой кит, как Ясновский, мог иметь какие-то криминальные завязки с такой мелочью, как Бабкин или Тарханов, просто смешно.

Они ушли из «Rosie О‘Grady‘s» чуть ли не под утро, последними… Пиво было очень хорошее, иначе русский друг не стал бы говорить так долго — и так откровенно — с этим швейцарцем.

На следующее утро Берти проснулся поздно, с трудом. Долго приходил в себя. Мучительно представлял свой будущий визит к русским коллегам. Как от него там будут отмахиваться, словно от назойливой мухи, и предлагать посетить Большой театр, как он будет надоедать занятым людям. И как друг Костя будет удивляться его непонятливости: зачем же мы столько пили и говорили, дорогой? Берти включил телевизор: шли новости CNN — в гостинице была спутниковая антенна…

Жизнь сама разрешила сомнения Берти, и ему не пришлось играть в русскую рулетку.

Швейцарская полиция арестовала в Цюрихе русского уголовного авторитета. Он уже давно проживал в Швейцарии, владел роскошной недвижимостью. Вот в нарушении правил при покупке этой самой недвижимости его и обвиняли. А также в нарушении иммиграционного режима. И еще в принадлежности к организованной преступной группировке — «Solntsevskoy». Таких людей в Швейцарии за последние годы поселилось немало. Одних только предприятий с участием русских в Швейцарии было зарегистрировано более четырехсот. И этот неожиданный арест в аэропорту был как гром среди ясного неба.

По сути дела, Швейцария, пассивно наблюдавшая за экспансией русской преступности на свою законопослушную и цивилизованную территорию, объявила ей войну.

По телевидению выступила сама мадам генеральный прокурор Швейцарии и сказала, что для нее — это дело принципа.

Швейцария напряглась, вспомнила Вильгельма Телля и решила стоять до конца. Мадам прокурор, как утверждали газеты, надела бронежилет. А Берти Фостера, единственного человека, способного помочь Анне Светловой, его родная полиция срочно отозвала домой. Чтобы не мозолил глаза в Москве по пустякам… На повестке дня стояли вопросы покрупнее.

Женщина поджидала Марка. На этот раз они договорились встретиться в городе. «Посидим в кафе, погуляем. Будем долго разговаривать. Тебе ведь совсем некому открыть душу, дорогой мой мальчик…» Так она сказала ему, расставаясь.

Им и вправду предстояли долгие разговоры — большая работа… Через стекло кафе «Рояль» Женщина рассеянно разглядывала людей, фланирующих по набережной. Посмотрела на часы: до встречи с Марком оставалось еще минут двадцать… Она вышла из-за стола, отыскала автомат, достала пластиковую карту…

В Москве ей ответил низкий мужской голос:

— Алло!

— Как дела? — спросила она, не представляясь.

— А, это вы… — Мужчина помолчал. — Нормально.

В трубке слышался детский капризный плач, женский голос с кухонными интонациями. Кипела московская жизнь.

— А поподробнее?

— Вы очень торопитесь.

— Зато вы, кажется, совсем не спешите…

— Придется подождать.

Она услышала гудки. И в сердцах стукнула кулаком по стеклу телефонной кабины.

«Кретин! Пусть только попробует меня обмануть…»

Вращающаяся дверь втолкнула в полумрак кафе долговязую фигуру Марка. Женщина радостно, нежно улыбнулась и направилась ему навстречу.

— Марк! Наконец-то…

Им предстояла долгая, кропотливая беседа-работа.

Зульфикар Исмаилов, человек, которому позвонила Женщина, брал работу только в том случае, если финансовые проблемы совсем припирали его к стенке…

Собственно, он ведь не хотел ничего особенного: только чтобы младшая дочь ходила в приличный детский сад; а у старшей была приличная одежда, в которой она бы не чувствовала себя униженной в кругу сверстников… Чтобы его жене было из чего вкусно готовить, а она — великолепный кулинар. Чтобы зимой у нее была шуба, а летом морской загар, который делает ее такой красивой… Чтобы они всей семьей могли поехать отдыхать. Чтобы у детей был компьютер, а в доме пылесос «Бош»… Однажды он забирал младшую из садика и, пока она одевалась, услышал, как дети разговаривают между собой.

— У вас какой пылесос? «Бош»? — спросила дочку ее подружка.

Его младшая запнулась… А потом он услышал, как она выпалила:

— Конечно, «Бош»! Какой же еще?..

У них не было тогда такого пылесоса. И это вранье, которое выдумала такая маленькая девочка, больно его резануло. Он понял: то, что кажется ему самому не столь уж существенным — отсутствие положенного минимума благополучия, — наносит его детям сильную травму. Они чувствуют себя изгоями среди сверстников, у которых дома гудят пылесосы «Бош». А этого Зульфикар вынести не мог.

Однако все, что он перепробовал, пытаясь заработать нормальные деньги, не приносило ему удачи.

Он даже прочитал несколько переводных книжечек из серии «Что делать, если вы хотите разбогатеть?». Все они утверждали примерно одно и то же: нужно хорошо подумать и понять, что вы умеете делать лучше всего. Лучше всего у Зульфикара получались микросхемы — он был хорошим инженером-электронщиком. Но денег это занятие почему-то не приносило.

Однажды во время обеденного перерыва Зульфикар разговорился со своей сослуживицей, вернее задал ей вопрос: «Что-нибудь случилось?» — на коллеге просто не было лица.

В ответ дама чуть не расплакалась… Оказывается, она взяла в долг под проценты несколько тысяч долларов на челночную поездку в Касторию за шубами, в дороге ее обворовали. Теперь кредитор, не получивший обратно ни денег, ни процентов, грозил ей всякими ужасами.

— У меня осталось еще две тысячи, — сказала женщина, чуть не плача. — Честное слово… я бы с удовольствием отдала их тому, кто избавил бы меня от него.

Сумма показалась Зульфикару, перебивавшемуся на зарплату в триста тысяч, прекрасной, изумительной, великолепной… Он представил, что сделал бы сразу на эти деньги: отдал бы долги, приодел бы своих дочек и жену…

И тут Зульфикара осенило: он понял, что именно, кроме микросхем, у него получалось лучше всего…

— Ты серьезно? — нелепо усмехаясь, он пристально поглядел на даму.

— Да шучу, конечно! Бред… — отмахнулась она. — Не убивать же его.

И вдруг, почувствовав во взгляде Зульфикара что-то особенное, замолчала. Некоторое время они не отрываясь, смотрели друг другу в глаза, словно их поразила внезапная влюбленность. Это был безмолвный диалог, и в нем не было недомолвок. Только в двух случаях мужчина и женщина понимают друг друга одинаково хорошо и без слов — когда они договариваются о любви и об убийстве.

С того памятного дня, поменявшего всю его жизнь, прошло больше трех лет… Женщины, пользовавшиеся его услугами, называли Зульфикара «дамским портным». Может быть, потому, что его телефон передавался, как телефон портного, массажиста, врача или косметички — от одной хорошей знакомой к другой, — когда возникала потребность в услугах такого рода… На счету у Зульфикара был неверный муж, попытавшийся уйти к юной возлюбленной, свекровь, вознамерившаяся переменить завещание и оставить наследников без приватизированной квартиры; хозяин фирмы — спал со своей секретаршей, а когда надоела, уволил с работы… ну и тот незадачливый кредитор — самый первый, так и не дождавшийся возврата своих денег.

Дамский портной… Юмор был очень черным, потому что речь шла скорее об искусстве кроя, чем шитья. О Зульфикаре зря не болтали… (Женская болтливость и неумение держать тайны, похоже, оказались мифом, или, возможно, это верно лишь в случаях, когда речь идет о женском умении хранить мужские секреты.)

Но его находили непостижимым образом, когда он был очень нужен, и те, кому он был нужен. Передавали втайне из рук в руки и очень ценили.

В книжечках о том, «Как разбогатеть…», говорилось, что следует найти на рынке услуг свою, не заполненную никем нишу. Получилось, что Зульфикар ее нашел. Не то чтобы в Москве до него не хватало киллеров… Но как их могла найти слабая обиженная и интеллигентная женщина? Не побежишь ведь разыскивать неизвестно куда «эту мафию»?! Скорее позвонишь подруге: поговорить, посоветоваться…

Очень важным оказалось, что Зульфикар не запрашивал сверхвысоких гонораров, которые не могли бы осилить уволенные и обозленные секретарши. И он, при всей жуткости своего ремесла, не пугал женщин, подтверждая старую истину: манеры для женщин превыше всего. Ведь он не был бандитом, бритым «быком», который «крутит пальцами», и, кроме той ненормативной лексики, которая приведена в словаре Даля, знал много всяких других слов и выражений. Приличный семейный человек с высшим образованием. Спокойный, вежливый.

Смущал клиенток, конечно, сам способ, так сказать, лишения жизни… Кое-кто предпочел бы, конечно, чтобы Зульфикар, скажем, использовал огнестрельное оружие… Это было бы как-то поизящнее, поромантичнее… Обидел женщину — получи пулю. Но Зульфикар не умел стрелять. Он вырос в башкирской деревне, и его односельчане сроду не видывали пистолетов. Зато у каждого из них были бараны. И вспарывать им животы — молниеносно, без возни и оглушительного верещания, без лишней крови, одним неуловимым движением — умел с детства каждый деревенский мальчик.

Вот такой тесак с самодельной рукояткой, сделанный из рессоры, и хранился у Зульфикара дома. Он привез его когда-то из родной деревни, куда ездил в отпуск. Зачем, и сам не знал… Пожалуй, это было что-то вроде ностальгии по детству… Запах детства связывался у Зульфикара в подсознании не с молоком и не с медом. Его детство пахло парным, только что освежеванным мясом. Зульфикар давно уже стал вполне городским человеком, и единственное, к чему он не мог никак привыкнуть, так это к безвкусному мороженому продукту, который горожане почему-то считали мясом. Даже рыночное мясо, обескровленное, подсохшее, пропутешествовавшее пару дней до прилавка, уже не имело той живительной силы, которой обладает только что заколотая, дымящаяся, алеющая свежей кровью плоть… Именно она питала силой степных кочевников, предков Зульфикара, и делала мужчину мужчиной. Без такого мяса Зульфикар скучал. Без него он делался вялым, холодным горожанином.

Между лестничной площадкой и квартирой Светловых существовало некое пространство — что-то вроде общего коридора. Соседи здесь держали детские санки и лыжи, а родители Ани Светловой — старый платяной шкаф, набитый доверху газетами и журналами, выкидывать которые — архив эпохи все-таки! — было почему-то жаль.

С того дня, когда Анины родители погибли в автокатастрофе, прошло уже больше трех лет, но она ничего, даже в самой мелочи, не изменила в квартире… Ей казалось: пока все здесь по-старому, частица их души остается рядом с ней.

Шкаф был скрипучий и с сюрпризом. Он не запирался, и стоило его чуть задеть — дверца со скрипом, сама собою отворялась… И непредупрежденный гость оказывался нос к носу со своим зеркальным отражением, поскольку на внутренней стороне дверцы было довольно большое зеркало. Гости женского пола были даже рады этому обстоятельству — можно поправить прическу, полюбоваться собой при параде.

Дверь «предбанника» запиралась чисто символически, как говорится, от доброго вора — на легкий слабый замочек, открыть который можно было запросто обыкновенной булавкой.

Анна попрощалась с Петром, в последнее время взявшимся ее провожать, возле лифта. Открыла замок и остановилась: в «предбаннике» было темно. Лампочка, по всей видимости, перегорела, и коридор освещался только четырехугольником света, проникавшего с лестничной площадки.

— Ну что там? — спросил ее Петр, уже вызвавший лифт, чтобы спускаться вниз.

— Темно, — пожаловалась Анна.

— Ну-ка погоди… — Петя отодвинул ее, шагнул вперед, в «предбанник», и остановился.

…Неизвестно, есть ли этому научное объяснение, но еще с детства Стариков обратил внимание: в темноте запахи становятся как бы сильнее. Возможно, потому, что зрение не может работать в полную силу, и тогда обостряется, работая за двоих, обоняние. У кого-то, верно, слух или осязание, а вот у Пети Старикова — нюх… Обоняние, которым он был щедро одарен от природы, как его прапрадед, владевший, по родственным преданиям, парфюмерной фабрикой.

Познакомиться с человеком для Старикова означало привыкнуть к его запаху. Симпатия, влюбленность, расположение — все это почти на сто процентов связывалось для Пети с запахом. По этой же причине особым испытанием были для него поездки в довольно вонючем московском метро, набитом чужими и часто скверно пахнущими телами. Не теснота, не толкотня, а именно запахи были для него главным минусом общественного транспорта. Какая-нибудь тетка, оказавшаяся рядом с ним в вагоне, от которой пахло грязными кастрюлями и несвежим бельем, могла испортить Пете самое безмятежное утреннее настроение.

Сейчас, перед дверью Аниной квартиры, окутанной обычными сладкими детскими Анютиными ароматами, чужой, неизвестный ему запах просто ощутимо шибанул Старикову в нос.

Спокойно, не дергаться, дал себе команду Петр, стараясь даже поворотом головы не выдать свое волнение. Но в узком коридоре могучий Стариков был, как слон в посудной лавке… Его слишком широкое для современной многоэтажки плечо тут же задело старый шкаф… Дверца сию же минуту, как по волшебству, с готовностью отворилась. Петя увидел в зеркале, что сзади на него надвигается какой-то силуэт. Все это произошло в считанные секунды. Фирменный стариковский удар — пяткой, вернее, каблуком в лоб — отбросил незнакомца назад. По кафельному полу, звеня, покатился жутковатого вида нож. Человек попробовал встать на четвереньки и отползти. Стариков ударил его еще раз…

Петя умел (жизнь в любимом городе обучила его по необходимости этому искусству), но не любил бить людей в лицо ботинком «Доктор Мартенс» с металлической прокладкой в носке… Даже когда они приходили в гости с такими тесаками, уместными скорее на бойне, а не в чужом коридоре.

Жалость оказалась на этот раз непростительной роскошью — человек приподнялся и попробовал довольно живо снова уползти…

— Ну нет, не так быстро! — возмутился Стариков. — Нам еще нужно кое-что выяснить.

Человек с азиатским, совершенно незнакомым Старикову лицом стоял по-собачьи на четвереньках.

Петр занес ногу для удара.

— Только быстро и с хорошей отчетливой дикцией, — предупредил он. — Кто нанял?

— Не знаю…

Зубы у азиата были выбиты, и дикция оказалась неважной.

— Мужчина? — Петя пнул его носком ботинка в горло. — Только не ври. Я-то знаю — просто проверяю твою искренность.

— Женщина.

Ответ, по всей видимости, был правдивым… Он и не мог быть иным: «мартенсы» — очень качественная обувь.

Оцепеневшая от этой молниеносной сцены, Анна наконец пришла в себя. Ответ азиата ее почему-то совершенно не удивил.

Вздрогнул и зашумел вызванный снизу лифт… В это время Анины соседи обычно возвращались с работы. Вот чего она никак не хотела, так это чтобы они оказались свидетелями происходящего.

— Отпусти его, — попросила она.

Приподняв горе-киллера за шиворот (без своего тесака, «на вес», азиат оказался не страшным, а легковатым и щуплым), Стариков выкинул его на лестницу и хорошим пинком спустил вниз. Убедившись, что тот не остался отдыхать на ступеньках, пугая мирных жильцов кровью и стонами, а, довольно шустро передвигаясь, устремился вниз, Стариков достал из скрипучего шкафа старую газету — вот и пригодилась — и завернул в нее тесак.

Из остановившегося лифта выплыла Анина соседка тетя Лена Звездицкая.

— Это что ж такое? — запричитала она, разглядывая пятна крови на кафельном полу. — Ну сколько можно этой Люсе говорить! Одевай суке памперсы, когда течка начинается… Это ведь надо так набезобразничать! Ну чем плохи памперсы, когда у собаки такое… «Бэби драй»… превосходный материал… непромокаемый верхний слой… Верно, ребята?

— Это да… — кивнули синхронно Стариков и Анна, чувствуя себя непревзойденными специалистами по памперсам.

Крайним, как всегда, оказался стрелочник — ни в чем не повинная соседская сука Герда породы колли.

— Это случайность! Ну кому нужно меня убивать? Он перепутал этажи! — Анне пришлось повторить это раз сто, прежде чем Петр согласился в это поверить и отправился домой.

В этот вечер Анна долго не могла заснуть… Крутилась, вертелась, даже всплакнула… Ну почему ей даже не пришло в голову, что она может позволить себе быть со Стариковым откровенной?! Потому, что рассказать — значит пожаловаться… Жаловаться — значит ждать помощи. А она не привыкла ее ждать. После того как в машину ее родителей врезался «КамАЗ» и Аня поняла, что осталась совершенно одна на этом свете, она дала себе зарок никогда не раскисать… А это означало полагаться только на себя.

Сегодняшняя встреча на лестничной площадке с тетей Леной Звездицкой снова напомнила Ане о родителях, особенно о маме, и том, как ей ее не хватает… Напомнила о ее потере…

Анина мама не была любительницей разбираться в чувствах, ей было, как она сама говорила, «не до тонкостей» — главное, накормить, одеть. Но когда речь шла о чем-то очень для Ани важном, она умела быть необыкновенно чуткой…

А Звездицкая была Аниной воспитательницей в те времена, когда Анечка еще ходила «под стол» и соответственно — в детский сад…

Сейчас Звездицкая уже была на пенсии и обычно всякий раз, когда Аня ее встречала, начинала свою бесконечную песню… «Анечка, Сидоровы отдали внука в лицей — так хвалят, так хвалят, такие программы… Но ведь это же все за деньги, для избранных».

Говорила Звездицкая в обычной своей манере медовым голосом, не изменяя своему любимому правилу: ни в коем случае не допустить, чтобы человек расстался с ней счастливым…

«Вот раньше было все бесплатно, все были равны», — заключала она напоследок, о чем бы ни говорила… И пристально оглядывала Анину новую куртку.

И Анна сразу, как будто она была бездельницей, а деньги ей дарили, сникала… Впрочем, Звездицкая всегда действовала на нее угнетающе.

Конечно, Анна была в принципе против мракобесия и всех этих мистических глупостей: порча, отрицательная энергетика, «вампиры»… При чем тут порча, какая мистика, когда вокруг столько самых обыкновенных, сугубо материального происхождения дураков.

Но когда речь шла о Звездицкой, ей почему-то хотелось сделать исключение… Уж как-то слишком явно силы покидали человека даже после недолгого общения с тетей Леной.

Аня поскорей прощалась, торопилась «уйти своей дорогой»… И почему-то волновалась, как будто вспоминала что-то очень важное и обидное. Один раз даже чуть не остановилась. Чуть не изменила своему любимому правилу: как можно реже выяснять отношения (минимум контактов!) с теми, с кем выяснить ничего невозможно, а можно только вступить в долгую перепалку.

Да, иногда ее просто подмывало изменить этому золотому правилу — не вступать в бессмысленную дискуссию… Так хотелось вернуться и сказать: неужели все было бесплатно, Елена Петровна? Неужто все были равны? Вы, должно быть, забыли?! Аберрация… искажение прошлого… Во всем виновата неидеальная человеческая память, правда? Сохраняет только приятное, да? Красивую картинку, очень мало похожую на действительность. А гамак? Ведь «на самом-то деле» был гамак.

Вот бы Звездицкая удивилась… Она, верно, и не помнит: какой еще там гамак?! «Анечка, вы случайно от учебы в своем университете-то не переутомились?!»

А вот Анна помнит. И почему-то никак не может вытащить из памяти эту глупую детскую занозу. Гамак был ее первой настоящей обидой. Очень важной. Из разряда происшествий, которые изменяют представление о порядке вещей.

А порядок вещей был таков: между двумя толстыми старыми березами во дворе детского сада был привязан гамак. Она так ясно и сейчас видела их неровную кору, где жесткие черные кратеры перемежались с шелковистыми белыми островками, кору, по которой проложили дорожку муравьи… Наверное, потому, что простояла тем летом, больно прислонясь к ней щекой, кажется, целую вечность. Именно вечностью показалось ей в шесть лет недолгое, северное лето.

Теоретически, согласно представлениям о порядке вещей, существовавшем в их старшей дошкольной группе, попасть в гамак можно было тремя способами… Во-первых, по справедливости, заняв очередь: «Я, Катька, после тебя! Сейчас ты качайся, а потом мы». Можно было, проявив выдающиеся личные качества. Например, когда все бегут наперегонки, а ты быстрее всех и первым плюхаешься в этот самый гамак. К этим качествам относились не только сила, ловкость, сноровистость, но и сообразительность. Например, можно было бы сэкономить время, не застегивая сандалии после тихого часа, и оказаться раньше всех возле берез… И вот он — гамак. Тут была, правда, опасность потерять сандалию или получить замечание за то, что они не застегнуты.

Собственно, все эти способы были «по справедливости». И ни один из них не действовал.

Дальше шли способы нечестные. Например, очень важный способ «подольщения» — роль примерного ребенка, «хорошей девочки». Это означало постоянно вертеться возле белого халата Елены Петровны, отказываясь от массы приятных и гораздо более интересных вещей, и говорить всякую чушь. (Ну, например: «А правда, когда дети берут без спроса, это нехорошо! Вот Иванов берет без спроса мяч, а я никогда не беру».) И выполнять мелкие поручения Елены Петровны: «Ну-ка, девочка, посмотри, где там Иванов за деревьями запропастился». Здесь существовала опасность схлопотать от Иванова.

И вообще эта роль была не из приятных. Конечно, в шесть лет ребенок делает такие вещи не из сознательного расчета, а интуитивно, приспосабливаясь к ситуации. Они ведь замечательно тонко чувствуют, чего хотят взрослые и как быть им приятными. Подлая ситуация ломает ребенка, подталкивает доносить, кляузничать. Хотя, наверное, даже такой маленький, он все-таки смутно ощущает гадость происходящего. Впрочем, Анна уже вполне была готова испробовать и этот вариант.

Беда, однако, заключалась в том, что не срабатывал ни один из вышеозначенных способов. Даже этот последний, гнусноватый и вроде бы беспроигрышный… Проходил день за днем, лето пролетало, а ей все никак, ни разу еще не удавалось попасть в этот гамак.

Каждый раз, когда она, теряя сандалии, оказывалась первой у гамака и ухватывалась за его жесткие плетеные веревки, раздавался голос Елены Петровны: «А ну-ка, Анечка, подожди. Даша, Рита и Олежка, забирайтесь в гамак. Покачайтесь, а ты подожди, Анечка».

И она ждала, ждала, ждала. Но долгожданного, страстно ожидаемого: «А ну, забирайся быстренько, твоя очередь, Анна» — так и не прозвучало.

Кругом раздавался ропот старшей группы: «Да почему все время они?! Все время Дашка, Ритка и Олег?! А мы когда?! Нам фигушки, да?!» Но даже столь радикальным образом поставленный массами вопрос не заставлял Аню задуматься над очевидной вещью: «А правда, почему все время они?» Нет, не задумывалась. Она только чувствовала очень большое (судьба! не меньше) невезение и неудачу — все время было «фигушки»! И ей и в голову не приходило поискать более прозаическое, гораздо более простое объяснение.

Впрочем, те, кто возмущенно спрашивал: «А почему только они?!» — тоже не знали ответа. К шести годам жизни ни у кого в старшей группе еще не было опыта, который подсказал бы это простое, это прозаическое объяснение.

Она так долго стояла у этих берез, что постоянная картина «Даша, Рита и Олежка в гамаке» — довольные и исполненные превосходства — просто навеки запечатлелась в памяти. Сначала Анна им страстно завидовала. Это еще когда надежда попасть в гамак была вполне реальной. Потом возненавидела их. «А вот говорят, что если долго качаться, то может укачать… и даже стошнить!» Ужасно, но она им этого желала. И эта ненависть означала, что надежда еще жива. Потом не осталось ни зависти, ни ненависти. Она как-то очень грустно смирилась. Но никак не могла оторваться от этих берез… Пойти играть в песочницу или заняться каким-то другим делом…

Стояла, прижавшись щекой к березовой коре, и без надежды смотрела. Гамак превращался в навязчивую мысль.

И вот однажды случилось невозможное. Все побежали смотреть на мертвую птичку. Все бросились поглядеть на это «страшное и ужасное»… И пространство около берез опустело. Анна, конечно, тоже была готова броситься на этот истошный клич: «Птичка, птичка настоящая! Мертвая!» — и хоть одним глазком взглянуть на такое диво… Но вдруг с изумлением обнаружила, что гамак пуст и кругом никого. Ни одного желающего, ни одного конкурента. Не веря своим глазам, она подошла, едва дыша, к гамаку и уже взялась за плетеные веревки, но тут все вернулись.

Оказывается, птичку очень быстро — ввиду ее антисанитарного состояния — смели на железный совок и унесли. Надежды старшей группы на торжественные похороны не оправдались. А Елена Петровна положила Анне ласково руку на плечо и сказала: «Подожди, Анечка, потом покачаешься».

Она не заплакала. Просто окаменела от своего несчастья. Она уже понимала, что никакого «потом» никогда не будет.

Разрыдалась она дома. Так безнадежно и отчаянно, что мама испугалась не на шутку. Сначала Анна ничего и объяснить-то не могла: только «гамак» да «гамак». Но мама успокаивала, утешала, выпытывала, выспрашивала… И Анна все-таки рассказала…

«И всего-то?» — удивилась мама.

На следующий день Анна качалась в гамаке.

Как ее удивило мамино всемогущество! Легкость, с которой разрешились ее мучения. Она-то думала, что «никогда». Никогда в жизни ей уже не покачаться в этом гамаке.

Мама не собиралась щадить ее чувства и сохранять детские чистые представления о порядке вещей. И если бы не страшные Анины рыдания, ошеломившие ее и не оставившие сомнений в искренности, мама, может, и вовсе не придала бы значения этой истории с гамаком.

Да, мама не была любительницей разбираться в чувствах, но она любила ее. А сомнений в том, что дочь несчастна, не оставалось. И мама это почувствовала. И вот, особо не посвящая Анну в свои действия, впрочем, и особо не таясь, она сделала то, что сделала. А именно — подарок. Анечка поняла, что «Елене сделали подарок».

Так Анна узнала, что известные ей ранее способы проникновения в гамак были недействительными, что в жизни действительными были совершенно другие методы, открывающие доступ к осуществлению мечты.

Может быть, с тех пор она не любит разговоров о порядке. «Это в порядке вещей…» Или «вот раньше был порядок».

Порядок был таков, что ее школьной подруге, например, под страхом самых ужасных кар родители запретили признаваться в школе, что мама работает в магазине. В эпоху дефицита это было для мамы «чревато»… «За каждый твой диктант мне придется расплачиваться копченой колбасой», — объясняла мама дочери.

Но Анна уже этому не удивлялась. Она уже была опытная — у нее за плечами уже был гамак.

Еще в детском саду Елена Петровна Звездицкая, сама того не ведая, открыла ей основной закон экономики. Ничьей, не частной собственности не бывает. Именно поэтому в обществе, которое декларирует ее отсутствие, так велико стихийное «естественное» стремление тех, кому государство поручает чем-либо заведовать, приватизировать свое право распоряжаться тем, чем они заведуют. Ведь строгими этическими запретами обременены далеко не все… И тогда взятка кажется естественной, привычной — «по-другому и быть не может», — неискоренимой. Одного снимают, другой приходит, садится за его стол и начинает делать то же самое. Поскольку он «наивно», можно сказать, по-детски, основываясь, наверное, еще на детсадовском опыте, — ах, как впечаталось! — в глубине души не сомневается в том, что стол, за который он сел, а главное, связанные с ним возможности — его частная собственность.

И Елена Петровна, на нынешний Анин взгляд, не была «плохой женщиной» — просто она «заведовала гамаком» и, плохо выучив «моральный кодекс строителя коммунизма», иллюстрировала своим поведением непреложность законов экономики.

Госпожа Волкова отдыхала после обеда, когда Аня Светлова открыла дверь ее спальни, вошла не спросясь и вытащила из своей спортивной сумки газетный сверток.

— Подарок?

— Заткнитесь.

Марина попыталась приподняться на постели.

— Лежать, — лаконично, как собаке, приказала «учительница».

Что-то было в Анином голосе, так же как и в глазах, что остановило Марину от естественного взбрыкивания. Хотя еще никто никогда не был с ней так груб!

— Что-то случилось?

— Хороший вопрос!

Анна развернула бумагу.

И Маринины глаза расширились от ужаса… Такого страшного ножа видеть ей еще не доводилось.

Сцена была не из приятных. Полуодетая Марина лежала на непомерно огромной постели, как жертва на алтаре перед закланием, а милая славная девочка-учительница со стальным блеском в глазах, держа в руках жутковатого вида тесак, возвышалась над ней.

Марина попыталась улыбнуться:

— У нас что сегодня по графику? Жертвоприношение? Заклание хозяек?

Шутка не удалась. В серых Аниных глазах сейчас был холод. Марина их не узнала.

У нее перехватило дыхание. Еще чуть-чуть и…

— Ты что… хочешь меня убить? — спросила она, не узнавая свой собственный голос.

— А вы не любите, когда вас опережают? У вас, может, месячник безопасности начался? На этой неделе вы не убиваете?

Светлые Маринины глаза распахнулись от изумления:

— Ты что, совсем дура?

Вопрос прозвучал смешно, по-детски, как будто одна девочка кинула в другую ластиком на уроке…

Но именно это Аню вдруг остудило.

Она присела на край постели, охватила руками голову… Что-то не складывалось на этой картинке.

— Бред какой-то…

— Пожалуй…

— Хватит дурацких шуток! — заорала Светлова. — Вы просто сумасшедшая баба! Сбесившаяся от скуки и богатства… Убить меня решили?! Новый способ развлечения для «новой русской»… Давайте выкладывайте! Или я вас прикончу, честное слово… Как у вас там на равнинах Термискиры это делается?

Аня орала, но ярость, которую она только что испытывала, не возвращалась…

Марина гибко, по-кошачьи подобралась к ней поближе, погладила волосы на затылке, прошептала:

— Ты глупа невероятно… У нас на равнинах Термискиры, жулик ты несчастный, тайком забирающийся в чужой компьютер, ничего такого не делается… Как я могу тебя убить? Для этого надо быть не просто сумасшедшей, а совершенно чокнутой.

Потом они долго разговаривали. Марина сидела, скрестив ноги, как йог, чуть склонив голову к плечу, и внимательно слушала про ртуть, про киллера-азиата…

Когда Светлова замолчала, она заглянула ей в глаза:

— Ты все мне рассказала?

— Все!

На этот раз Женщина выбрала для них с Марком столик на улице. Почти всю неделю дул пронизывающий холодный ветер, впрочем, вполне обычный для неустойчивой еще, ранней средиземноморской весны. И все эти дни они с Марком приходили в небольшой пляжный ресторанчик, похожий на перевернутый вверх дном бокал. Пили кофе. Отделенные от буйного ветра стеклянными звуконепроницаемыми стенами, смотрели на бесшумно набегающие на песок волны. Разговаривали.

Женщина знала, что на людей с неустойчивой психикой, мечущихся в поисках выхода, очень благотворно действует повторение. Монотонное, однообразное повторение одних и тех же — ключевых для их будущего поведения — фраз. Ничего хитрого, просто необходимы время и терпение.

И несомненный дар внушения и гипноза, которым от природы обладала Женщина.

«Все, в общем, очень неплохо, милый мой Марк… Солнце, море. Правда, дует ветер, но он скоро стихнет. Плохая погода на Средиземном море долго не держится… Марк молод. У него все впереди, он может быть богат, удачлив. Его будут любить девушки. У него будут ключи от «Порше».

Этому мешает мачеха. Она дурная, эгоистичная женщина, не заслуживающая счастья. Она отнимает у Марка то, что ему принадлежит по праву. Старуха, ее мать, — тоже дурная женщина. Отец полностью под их влиянием. Он их во всем слушается и перестал любить Марка. Это несправедливо.

Это несправедливо.

Это несправедливо.

Марк должен восстановить справедливость. Они дурные люди. Они не заслуживают денег, счастья. Ключи от «Порше» не должны находиться у мачехи. Она не заслуживает жизни.

Они не заслуживают жизни.

Они не должны жить.

Это будет только справедливо».

Женщина знала, что не нужно слишком распыляться, тонуть в лишних словах и разговорах. Важно настойчиво, монотонно повторять главное.

На третий день наступил перелом. Марк стал повторять это сам.

Мачеха — дурная женщина. Они не заслуживают жизни. Он должен восстановить справедливость.

Он говорил это убежденно, страстно. Это были уже его собственные мысли, его собственные слова. Его решение. Он уже рассеянно смотрел на Женщину, он был сосредоточен на своих планах.

Вязкое мышление, характерное для фанатиков, революционеров, людей, легко зацикливающихся на одной нехитрой мысли, идее…

Плохая погода на здешнем побережье быстро кончается. Ветер стих так же внезапно, как и начался. Установилась мягкая, теплая, комфортная «погода для богатых», с легким морским бризом, нежным весенним, еще не обжигающим солнцем…

Женщина знала, что для людей, у которых в душе мрак, нет ничего хуже такой погоды. Они чувствуют себя особенно дискомфортно — угнетенно, беспокойно. Пик метаний достигает предела. Хорошая погода — это погода для счастливых, она усугубляет мучения тех, кто считает себя несчастным. Радостное легкое настроение окружающих, характерное для таких дней, становится для этих изгоев нестерпимым. Яркое солнце только оттеняет черноту, которая болотом застоялась у них в душе.

Этому состоянию необходим выплеск. И Женщина поняла, что такой момент для Марка наконец наступил.

Она не стала предлагать мальчику оружие. Это было бы грубо. И могло бы его спугнуть. В юношеское воспаленное сознание могло бы закрасться подозрение, что он действует несамостоятельно, что им манипулируют. В семнадцать лет такие действия взрослых могут вызвать только желание сопротивляться, ничего более.

Нет, Женщина не стала предлагать Марку оружие. Это было бы смешно. Все, что нужно, он легко найдет в отцовском доме. И это только сделает месть особенно изощренной. Мужчина, предавший свою жену, будет убит из собственного оружия. И собственным сыном.

Проходя к своему креслу в салоне аэробуса — Женщина была экономна и снова летела рейсом «Аэрофлота», — она прихватила с собой несколько свежих русских газет, заботливо приготовленных для возвращающихся домой сограждан.

Пристегнула дисциплинированно, без предупреждений ремень безопасности (Женщина была предусмотрительна и не собиралась погибать от случайностей — например, сломав шейные позвонки в какой-нибудь воздушной яме. Ей еще предстояло воплотить в жизнь свои планы) и углубилась в чтение. Все газеты хором писали об одном и том же. Пожалуй, это было одно из самых громких и сенсационных преступлений.

«Чудовищная трагедия.

Погожим весенним утром на вилле, расположенной во Французской Ривьере и приобретенной несколько лет назад русским бизнесменом, ничто не предвещало трагедии. Семья мирно завтракала. За столом вместе с господином Смирнитским находилась его молодая жена, ее мать, их двухлетняя дочь и бонна. Появление семнадцатилетнего сына господина Смирнитского, очевидно, не вызвало у них никакого беспокойства. А молодой человек, достав автоматический пистолет, неожиданно расстрелял в упор отца, свою мачеху, ее мать и пожилую бонну. Двухлетняя девочка осталась жива. Не сделав ни малейшей попытки скрыться, он спокойно остался ждать появления полиции. Ее вызвала обеспокоенная выстрелами прислуга. Картина, которую застали незамедлительно прибывшие по вызову полицейские, была поистине чудовищной.

При аресте молодой человек не оказал полиции никакого сопротивления.

«Они не заслуживают жизни», — объяснил молодой человек свое поведение следователю. В настоящее время его обследуют психиатры».

Женщина свернула газету. Забавно. За завтраком… Все точно так, как она и предполагала.

— Нельзя ли попросить у вас почитать? — сзади кто-то дотронулся до ее плеча. — А то все уже расхватали…

— Минутку… — Она достала из сумки маникюрные ножницы и вырезала заметку «Чудовищная трагедия». Усмехнулась про себя — в альбом, на память…

— Пожалуйста.

Она отдала газеты.

— А что здесь было? Что-то интересное? — поинтересовался сосед.

— Да так… Курсы валют.

Откинулась в кресле, закрыла глаза. Надо как следует отдохнуть. Ей еще столько всего предстоит. «Тетя» возвращается домой.

Марина Волкова принадлежала к тому довольно редкому сорту женщин, про которых астрологи говорят, что у них «королевский градус», а обычные люди: «И за что ей такое счастье?» Причем даже самые близкие, даже самые родные люди порой недоумевают… Например, мама, которая с малолетства (считая свою дочь девочкой высокомерной, капризной и легкомысленной) предупреждала: «Ну смотри, Мариша, жизнь тебя научит!»

Все остальные люди, окружавшие Марину, пророчили примерно то же. Они исходили из того, что жизнь — строгая, справедливая учительница, которая, если делал уроки старательно и примерно, то и поставит тебе на следующий день пятерку… А если вместо уроков девочка мечтала, пробовала курить или целовалась с мальчиком, то вызовет к доске и поставит двойку, унизит и пристыдит перед всем классом… Но ничего такого с «воображалой Маринкой» не происходило…

Жизнь скорее похожа на попугая, который сидит на плече у шарманщика и достает записочки с предсказаниями счастья или неудачи. Почему эта коварная птица (глаза у которой вечно полуприкрыты пленкой, как будто она дремлет и при этом еще и презрительно усмехается) выкидывает такие номера? Примерным, старательным и хорошим девочкам достает бумажки, на которых нарисован кукиш, а такой, как Марина, посылает удачу?! Если попугая призывали к ответу, он тут же орал: «Попка дурак! Попка дурак!» Что означало: умственно неполноценные освобождаются от ответственности… Может быть, что-то знал шарманщик? Например, что жизнь таинственнее, сложнее и опровергает прямолинейные прогнозы: сделаешь уроки — получишь пятерку…

Во всяком случае, это было что угодно, но только не справедливость, которая, как объясняют девочкам и мальчикам, всегда должна торжествовать. Поэтому люди, окружавшие Марину и вполне искренне считавшие, что они ее любят, постоянно находились в состоянии ожидания. Ну когда же, наконец, жизнь ее трахнет! Наверное, это не означало, что они были завистливы, злобны и, лицемерно прикидываясь любящими, желали ей худого… Просто справедливость они любили больше! И, как все люди, не любили, когда их ожидания не оправдывались.

Но они именно не оправдывались.

Марина Волкова, длинноногая красивая женщина, всегда была, что называется, «в порядке».

Вредный, насмешливый попугай вместо того, чтобы порадовать добрых людей ее несчастьями, вытащил ей бумажный квадратик, на котором было написано «Леша Волков».

Природа все уравновешивает: влюбляет длинных в коротких, толстых в худых, очень умных мужчин в очень глупых женщин, талантливых и необычных людей, устающих от собственной экстравагантности, тянет, как будто медом намазано, к абсолютно серой заурядности — отдохнуть… То, чего Марина совершенно не умела — налаживать и поддерживать отношения с «этим миром», хотя бы мало-мальски сносные, — Леша умел делать с успехом, за двоих. Этим счастливым обстоятельством и объяснялось ее присутствие в элитарном Стародубском.

Они поженились с Лешей Волковым очень рано. Пока Волков зарабатывал на хлеб нелегким репортерским трудом, успевая обежать огромное количество редакций, в стране грянули перемены.

Древние китайцы утверждали, что человек, достигший больших почестей и большой власти, должен изменить свое имя — ибо это уже другой человек. Сразу или постепенно, но он избавится от всего и от всех, кто сопровождал его в прежней жизни. Ведь это соратники и друзья того, прежнего, другого. Леша Волков, не будучи китайцем, не поменял ни имя, ни фамилию, но, поднимаясь все выше, он оставлял свое прежнее окружение…

Наконец, он ушел и от Марины.

Сколько же близких и знакомых ей людей вздохнуло с облегчением. Ну наконец-то! Наконец и ее трахнуло. Справедливость восторжествовала. Ну надоело… надоело друзьям детства, подругам и бывшим коллегам наблюдать, как Марина, капризная, не прилагающая для добывания счастья никаких усилий, живущая как бог на душу положит — круглый год со свеженьким медовым загаром, мучается по утру непосильной работой — отдает горничной приказания… Как переезжает с одной роскошной дачи, с собственным участком реки и уютной купаленкой, на другую, еще более роскошную; как страдает, выбирая для столовой эксклюзивный модерновый гарнитур с мозаичной инкрустацией — не хочу, чтобы как у всех итальянский деревянный; как выбирает украшения с изумрудами, бриллиантами да сапфирами — на всем земном шаре такие только у двух десятков людей — и бросает равнодушно возле зеркала: «Ну как можно так небрежно обращаться с драгоценностями, хоть бы в сейф убрала!» Как забрасывает культовую игру московской интеллигенции, «этот пошлый теннис» — хочу, чтобы были свои лошади.

Надоело старательным, разумным и работящим наблюдать эту несносную картину под названием «у Волковой все в порядке» и вновь возвращаться к своей монотонной серой жизни, где если и есть что-то хорошее, так ведь добыто потом, стараниями и унижениями. И вот свершилось…

Марина ощутила этот вздох облегчения почти физически — будто легкий ветерок пролетел. И не нашла его приятным. Она плакала, ненавидела, негодовала, обвиняла Волкова в предательстве… Знакомые советовали: займись делом… Роман, например, напиши — ты же была, Мариночка, когда-то хорошей журналисткой… Чем-нибудь займись, а то сопьешься… Она и сама ночами напролет (ее начала мучить жуткая бессонница) думала о том, что же ей теперь делать. И мысли эти становились все злее…

Она лежала без сна в огромной постели, в абсолютной тишине, не нарушаемой привычным дыханием спящего рядом мужа… И смотрела, как в узкий просвет между тяжелыми дорогими неплотно сдвинутыми занавесями пробивается слабый рассвет… Сколько таких одиноких рассветов ее ждет? Она смахивала с ресниц неведомо отчего навертывающиеся предательские слезинки.

— Это уже не мой дом…

По утрам жизнь ненадолго начинала казаться Марине все-таки не такой уж грустной… В приотворенную балконную дверь столовой вливался осенний, настоянный на увядающих желтых листьях и сосновых иглах воздух… Он перемешивался с запахом кофе… Столовая наполнялась янтарным светом, солнце переливалось на полированных деревянных панелях, ласкало со вкусом расставленный дорогой фарфор… Все это давало обманчивое ощущение уюта, покоя…

Она, стоя у плиты, варила себе кофе, и на секунду ей вдруг начинало казаться, что если она сейчас оглянется, то увидит Волкова, его крепкий затылок… Он, как обычно, завтракает за столом… Вот сейчас она повернется и… Но чудес не бывает. Она оглядывалась и видела пустую кухню. Она была разведенной женой, одинокой женщиной. Ее будущее было туманным, ненадежным, зыбким, необеспеченным…

Однажды вечером, уткнувшись носом в специальную, сверхудобную подушку «для сохранения идеальной осанки во сне», как сказано было в инструкции, она заплакала…

В тот вечер она поняла, что Волков никогда не вернется. Когда он ушел, она клялась: даже если захочет вернуться, не захочу его видеть, никогда!

Кажется, это ее желание вовсе никогда его не видеть осуществлялось на все сто процентов… Прошло уже столько времени, а он не только не появился, но даже и не позвонил… «Хорошо… пусть у него другая женщина… но разве это не жестоко: даже не позвонить? Неужели так трудно просто спросить, как дела?» Она уже забыла свои рассуждения о том, что это даже лучше, если они не будут видеться… что так все легче забудется… И вообще… будет легче.

Легче не было. Нисколько. Ей было горько как никогда. Потому что именно сейчас в ночной темноте ей стало ясно как день, что она не может жить одна… Совершенно не может.

Телефон зазвонил неожиданно, и от слез она с трудом смогла вымолвить «алло»…

— Ну что, хлюпаешь?.. — Ритин голос был, как всегда, полон сочувствия.

«Как она почувствовала, что мне именно сейчас тяжелее всего?! Позвонила среди ночи!»

Марина так была рада, что кто-то интересуется ею… сочувствует… От этой поддержки близкого человека она снова начала рыдать.

— Хочешь, приеду прямо сейчас? — спросила Рита.

В ответ Марина только и смогла что благодарно похлюпать носом…

Они проговорили тогда всю ночь, до самого утра. Долго-долго… Вспоминали детство, куклы, мам, дачу…

Ее жалобы Рита выслушала терпеливо, не прерывая. И Марина поняла главное: у нее самая лучшая на свете подруга.

Сейчас Марина рассеянно смотрела, как тает в чашке кофейная пенка… Кофе остывал, но она не замечала этого. Сегодня с утра ей хотелось наконец хорошенько обдумать все, что случилось с ней за последнее время.

Те первые месяцы, когда Волков ушел, были действительно очень тяжелыми… Она здорово пила. И неизвестно, чем бы все закончилось, несмотря на поддержку Риты, если бы не легкий флирт, который она завела с бравым менеджером — американцем из строительной фирмы. Это скрашивало обиду, правда, совсем чуть-чуть.

Он был хорош собой, этот американец. И когда он на нее смотрел, взгляд у него был удивительный. Но она никак не думала, что эти ухаживания могут превратиться во что-то серьезное. Просто ловила себя на том, что хочет с их помощью забыть обиду. Однако вышло иначе.

Тот вечер она могла сейчас припомнить в мельчайших деталях…

За спиной слышалась музыка, веселые голоса… Внизу была темная, тихая вода. Она стояла на верхней палубе прогулочного теплохода. (Усиленно ухаживающий за ней Джон пригласил ее прокатиться…)

«Как незаметно пролетает молодость… По сути дела, это каких-то несколько лет на фоне длинной-длинной жизни», — думала Марина, глядя на темную осеннюю воду Москвы-реки.

Джон подошел и встал рядом.

— Я очень благодарен тебе за то, что ты не отказалась участвовать в этом маленьком празднике… — сказал он, положив руку поверх ее ладони, лежащей на поручне. Марина постаралась незаметно, как бы невзначай, освободить ладонь… Он так же спокойно сделал вид, что ничего не заметил.

Все последнее время их отношения развивались совсем не так, как бы ему хотелось: он приглашал ее поужинать — она отказывалась, придумывая «очень уважительную» причину. Он звонил и предлагал встретиться — она притворялась, что страшно занята…

Теплоход зафрахтовала строительная фирма Джона, чтобы отметить удачную сделку. И отказаться на этот раз ей почему-то не захотелось.

Рано стемнело. За бортом теплохода скользили зажигающиеся огни… Марину удивляло, как красивы были темные берега… Одинокий костер… фонарь на бакене и черная ворона, сидящая рядом с ним, огоньки машин — все казалось с теплохода необычайно таинственным и романтичным.

Мимо проплыл встречный теплоход: на его верхней палубе играл маленький джаз-банд… В ярком круге света ясно было видно, как старается контрабасист… На палубе рядом с джаз-бандом стояли мужчины в белых рубашках… Один из них помахал Марине рукой. Он показался ей похожим на Волкова…

А что, возможно, ее муж сейчас тоже гуляет, плавает на теплоходе и машет приглянувшемуся стройному женскому силуэту… И возможно, это и вправду он… Не узнал — и радостно машет, идиот.

Звуки джаз-банда быстро таяли в воздухе…

«Надежды маленький оркестрик под управлением любви», — прошептала она, провожая взглядом теплоход. Возможно, это последний рейс — навигация заканчивалась… Впереди была зима.

Теплоход с освещенной палубой и «маленьким оркестриком надежды» давно скрылся из виду… Река вокруг была пустынна и темна. Точно так же было у нее на душе.

— Ты скоро уезжаешь?.. — Она повернулась к Джону. Сейчас она испытывала к нему почти нежность за то, что он стоял рядом, просто за то, что она была не одна.

Но Джон молчал и, посвистывая, смотрел на темную воду.

— Джон!

— Видишь ли, Марина…

— Что-то изменилось в твоих планах? Говори…

— Да, собственно, что тут говорить… Я решил остаться — подписал еще один контракт.

— Как это?

— Так… — Джон опять, вроде бы даже, как ей показалось, со скукой в голосе, просвистел свой нехитрый мотивчик…

— Ты же говорил, что «в этой России можно сойти с ума»…

— Я и сошел. Хочу остаться. Разве не сумасшествие?.. — Он засмеялся. — Да нет… Если серьезно, то мне предложили более высокую должность, больше денег… И я отчего-то решил, что это выгодно. Понимаешь?

— Нет…

— А ведь это просто! И странно, что ты не понимаешь…

— Не понимаю я таких расчетов. Если человек хочет уехать, значит, надо уехать.

— Стало быть, не хочет этот человек уезжать…

Джон вдруг резко повернулся и схватил ее в охапку.

Она чувствовала его губы на своих губах — поцелуй получился пополам со слезами, кажется, она плакала.

«Пусть так… пусть Джон… Ей следует быть благодарной ему…» Она понимала, что, если бы он не держал ее так крепко в объятиях, она бы, наверное, бросилась в темную осеннюю воду…

В общем, еще раз подтвердилось Соломоново: «Никто не знает, откуда приходит и куда уходит любовь». О второй, печальной, части этого изречения они с Джоном старались не думать…

Случилось то, что должно было случиться. Есть любовь на свете или нет, бог весть. Но верно, что есть магнетизм — плохо преодолимая сила притяжения, возникающая мгновенно, загадочно и непостижимо… Есть угадывание, начинающееся с первого взгляда: ты мне сужена, милая; ты мне сужен, милый. Надолго ли, не знаю, но что нам не разминуться, это точно.

Марина, чуть улыбаясь, вспомнила то их первое общее утро…

— Хорошо, что ты не храпишь…

— Что, не любишь? — взволновался Джон. Известно, что с возрастом многие мужчины начинают храпеть, а ему, в его сегодняшнем блаженно-счастливом состоянии, хотелось провести с этой женщиной много-много лет.

Слабое полуденное зимнее солнце, пробиваясь сквозь мелкий переплет стильных «турецких» окон, квадратиками ложилось на его красивую в рельефных бугорках мышц спину… Марина по очереди поцеловала все эти солнечные квадраты.

— Я в тебе сейчас люблю все… Но не во мне дело… Здесь же все прослушивается, кругом «жучки»… Думаешь, приятно: храпит человек всю ночь, а им — слушай, слушай, слушай… Вдруг сквозь храп какая ценная информация пробьется! Некоторые ведь выбалтывают во сне свои секреты.

— Заботишься о людях?

— Угу… Я и Лорду всегда говорю: не чавкай во время еды — люди слушают…

— А он?

— Никакого почтения к секретным службам… Чавкает, как лошадь. Я ему говорю: ты ведь все-таки приличная собака…

«Приличная» собака-лошадь, услышав, что о ней сплетничают, поднялась с ковра и предприняла еще одну попытку отодвинуть Джона и внедриться на постель между ним и своей хозяйкой. Это означало: «Я здесь столько времени, и никогда, ни-ни, вся жизнь прошла на полу… А ты какой шустрый, только вчера появился и уже на кровати?!»

Джон не был ни особенно богат, ни исключительно умен, да и не то чтобы престижен… Точнее, Марина об этом даже не задумывалась… Это раньше, закрыв глаза, чтобы ее не обвинили в холодности (а напротив, расценили сомкнутые якобы от страсти веки как доказательство блаженства), и, в общем-то, по большей части очень скучая, она могла думать в постели о том, что следует ценить в мужчине прежде всего: богатство, власть, ум, доброту, преданность?.. Теперь же, лежа в постели с Джоном, она без всяких рассуждений понимала, что следует ценить в мужчине более всего. Увы, это был отнюдь не ум… К черту ум, доброту, преданность, власть и богатство… Их не поцелуешь.

А ей так нравилось целовать его сильное, с чистым и свежим запахом тело, таять от одного прикосновения его ладоней… Ну, в общем, полный крах интеллигентности.

Наконец-то она вняла мудрости Конфуция: человек, достигший высот политического и финансового Олимпа и имеющий в распоряжении личный самолет, не имел ничего общего с ее мужем Лешей Волковым… Этот человек ее не интересовал… Глупо сердиться на того, кого уже нет.

Теперь она только волновалась за будущее своего неверного супруга — ведь Сам тоже очень изменился, и его отношения с прошлым окружением развивались точно по древнекитайским законам… Он тоже то и дело «уходил» от старых друзей.

Марина видела Олимп вблизи, знала, что его обитатели не могут позволить себе такую роскошь, как чувство благодарности и привязанности, и поэтому догадывалась, что будущее Лешки, его столь прочное, на взгляд окружающих, благополучие не так уж и прочны…

Страшно сказать — еще недавно ей просто хотелось Волкова убить. Еще недавно она была бы рада, если бы на его голову обрушились громы и молнии.

Теперь ей даже было его немного жаль, как давно знакомого, но, в общем-то, чужого, постороннего человека. И объяснить это только влиянием мудрости Конфуция было трудно — интрижка с красавцем менеджером, которую она поначалу воспринимала как развлечение, как способ отвлечься от проблем, превратилась в нечто более серьезное. И все ее злые мысли, замыслы и планы отступали куда-то далеко-далеко. Еще немного — и растают, забудутся вовсе.

Марина допила остывший кофе, рассеянно поставила чашку на стол. Чашка ткнулась в стопку утренних газет, опрокинулась, и темное кофейное пятно расплылось на газетной полосе. Она все-таки разобрала крупно набранные на первой полосе заголовки:

«Семья «нового русского» расстреляна на своей французской вилле».

«Семнадцатилетний подросток убивает всю свою семью!»

«Юноша-убийца пожалел только свою сестренку! «Она не сделала мне ничего плохого», — объяснил он полиции».

Ужас какой-то… Что ни день, то новость, и одна другой страшней… Марина отодвинула от себя мокрые газеты. На секунду что-то задержало ее внимание, кажется, фамилия этого мальчика-убийцы… она показалась ей знакомой… Но дотрагиваться до намокших газет еще раз было слишком неприятно…

Она вернулась к своим мыслям… Вчерашний разговор с Джоном вывел Марину из состояния лунатизма, какой-то загипнотизированности, в котором она, по-видимому, пребывала все последние недели…

Вроде бы что-то делала, двигалась, ела, пила, как-то жила… Но все это было очень похоже на сон с открытыми глазами. Но вчерашний вечер все переменил…

Накануне, подъехав к ресторану «Царская охота», они с Джоном вышли из машины и обомлели — вокруг лежал пушистый, совсем зимний снег… Деревья стояли, как в сказке…

— Ай!

В нее угодил скатанный Джоном снежок.

— Ну, берегись…

От снега, движения, смеха Марина раскраснелась и как-то совсем забыла свои обычные, связанные с Лешей Волковым печали и преследующее ее последнее время странное болезненное состояние…

После прогулки на морозном воздухе в зале небольшого ресторана, где горел камин, им показалось на редкость уютно. Все выдержано в русском стиле. Телега в центре зала уставлена всевозможными вкусностями… соленые грибочки, помидорчики, капустка…

— Ух! Я съем все! — пообещал Джон.

На столе уже стоял графинчик с «Клюковкой».

— Дерябнем?! — предложила Марина. И засмеялась: — Знаешь это слово?

— Знаю! — улыбнулся Джон. — Все-таки не первый день в России…

Они чокнулись.

— Ох, хороша «Клюковка»… Настоящая… Штофики, шкалики, стопочки… сколько в русском языке замечательных, ласкающих ухо слов… — мечтательно заметила Марина.

— Да, немало, — сдержанно поддакнул Джон.

— Ну что, дорогой, по второй?

— По второй. — Американец покорно кивнул.

— Попробуй вот это… — Она подцепила с тарелки какую-то любовно, с домашним тщанием, как и все в этом ресторанчике, приготовленную снедь. — Правда, хорошо?..

Джон снова согласно кивнул.

— По третьей? Ох, и наклюкаемся мы с тобой…

Они рассмеялись. Но Джон отчего-то не так весело, как она.

— Шкалики, стопочки… — Он нежно пожал ее руку. — Только, видишь ли… — Он кивнул на бокалы. — Мне кажется иногда, что это становится уже опасно для тебя…

— С чего ты взял?

— У меня есть глаза!

— И что же они видят?

— То, что ты становишься другой… Очень изменилась в последнее время… И нужно что-то делать…

— Что же именно?

— Мне кажется, я знаю.

— Ты?! — Марина пожала плечами.

Они замолчали.

Отсветы огня играли на хрустальных гранях бокалов…

Разомлевшая от морозного воздуха, душистой «Клюковки», жаркого огня, Марина смотрела на красивое, мужественное лицо Джона.

«И правда, как все может быть хорошо, весело, просто… Я его люблю, я его просто люблю», — думала она.

Да что, собственно, ей еще надо-то? Красивый, высокий… умный… Резкие черты лица придают ему особую мужественность и шарм… Когда он выходит из машины и открывает Марине дверцу, девушки и женщины смотрят на нее с завистью. Да, вот если бы у нее был такой муж…

— Хочешь, Джон, расскажу тебе мой любимый анекдот? — Она оторвалась от своих размышлений. — Вот послушай… Из пункта А в пункт Б выходит поезд. А навстречу ему из пункта Б в пункт А выходит другой поезд. И вот они идут навстречу друг другу по одноколейной, обрати внимание, железной дороге… и не встречаются… Угадай почему?

— Не знаю… — Джон простодушно ломал голову над загадкой. — Почему?

— Не судьба! Радость моя, не судьба.

Марина вдруг разом сникла. Вся радость, вызванная загородной прогулкой, куда-то пропала… И этот уютный ресторан, с самыми высокими в Москве ценами, тоже вдруг разом перестал радовать…

«Не судьба, — повторила она про себя. — Быть счастливой женой мне — не судьба».

Джон взял ее руку и медленно, очень нежно поцеловал.

— Дурацкий анекдот! — сказал он.

— Почему же? Мне кажется, очень мудрый.

— Нет, он не мудрый, а очень русский… Совсем не американский. В нем отражается, как в капле воды, весь ваш российский фатализм. Обреченность, которой вы все болеете… Придумываете себе трагический конец и идете к нему покорно, как будто в жизни действительно только одна колея. Но это жизнь, а не железная дорога… И она зависит от человека. Знаешь, как у нас говорят? «Так не бывает, чтобы Господь, закрыв одну дверь, не открыл другую…» Надо только, чтобы у человека было желание этим воспользоваться. Конечно, мы, американцы, бываем несколько туповаты в своем оптимизме… Но у нас так: если есть проблема — ее надо решать. А у вас — ждать обреченно, чем все закончится.

Он снова поцеловал ее руку.

— Доверься мне… Ты даже не представляешь, любимая, как мы с тобой весело, здорово, «в свое удовольствие» заживем…

— Мы с тобой?

— Вот именно. Выходи за меня замуж! Выйдешь?

Она помолчала и ответила:

— Выйду…

Вот так легкомысленный роман принял неожиданный оборот: Джон сделал ей предложение. И теперь Марине, допившей свой утренний кофе, не терпелось поскорее рассказать об этом, посоветоваться, поделиться…

«И Рита еще, как назло, куда-то провалилась, даже посоветоваться не с кем… Сколько можно разъезжать по этим заграницам… Скука ведь там смертная». Марина еще раз набрала номер телефона подруги, но, кроме предложения поговорить с автоответчиком, ничего нового не услышала.

Петя Стариков уже затягивал ремни на чемодане, когда Анна, как они и условились, ровно в восемь, позвонила в дверь его квартиры. Петр уезжал к родителям. Его отец читал лекции в Кейптаунском университете, срок его контракта скоро заканчивался… И они с матерью постоянно бомбардировали Петра телефонными звонками, уговаривая приехать к ним в ЮАР.

— Было бы просто преступлением не воспользоваться возможностью навестить нас… И не где-нибудь — в Южной Африке. Приезжай, пока мы здесь! Как ты можешь еще раздумывать?! Это тебе не приглашение на дачу в Малаховку!

— А университет?! — канючил Петр в телефонную трубку.

— Ничего, авось такого отличника не отчислят. Наверстаешь…

«Если ты не приедешь, — наконец пообещала Петина мама, — вернусь в Москву и отшлепаю!» Как это было возможно, — отшлепать двухметрового Петю — она объяснять не стала, но голос у нее был строгий. И Петя начал все-таки быстренько собираться…

Ехать ему не хотелось… Как-то не по себе было оставлять Анну одну… Но виза, с такими хлопотами добытая — оформление заняло не одну неделю, — уже была готова.

Анне он оставлял доверенность на «Жигули» и ключи от квартиры с просьбой присматривать, не затопили ли верхние соседи плоды дорогостоящего евроремонта, сделанного его родителями. Кроме того, Аня хотела отвезти Старикова в Шереметьево и встретить, когда тот вернется.

Они приехали в Шереметьево часа за два до посадки в самолет, и, пока Петя заполнял декларацию, Аня с любопытством и некоторой грустью, свойственной людям, которым отъезжающие в дальние страны поручают поливать цветы, оглядывала снующие по залу ожидания оживленные энергичные людские толпы.

В небольшой очереди — человек пять, не больше — впереди них стоял иностранец… Пожилой господин был в шляпе, как у Клинта Иствуда. И Аня, рассеянно разглядывая его, думала о том, что такой загар можно приобрести только на поле для гольфа, а научиться носить настолько естественно и стильно шляпу столь экстравагантного вида, пожалуй, просто нельзя. Чтобы чувствовать себя непринужденно в такой шляпе, в ней, наверное, нужно родиться…

Мысли о шляпе и загаре отвлекли ее ненадолго от безнадежности, царившей у нее в душе. Отчего-то ей было страшно грустно, что Стариков уезжает…

Иностранец прошел за ограждение. Аня проводила глазами замечательную шляпу, а Стариков протянул таможеннику свою декларацию.

— Ну, Анюта, до встречи… Как ты тут будешь без меня? — Стариков нежно поцеловал Анну в щеку. — Вдруг кто-нибудь еще раз случайно перепутает этажи?

— Не волнуйся. — Аня постаралась улыбнуться. — Клянусь, это была случайность. Ну кому нужно на меня покушаться?!

— Эх, — Стариков махнул рукой и пошел к стеклянной стене «дьюти фри».

Аня грустно смотрела ему вслед. «Эх!» Вот именно что «эх»… Махнуть бы и ей сейчас в эту Африку… И не надо думать о том, кто встретит ее в подъезде, когда она будет возвращаться домой: тот же самый киллер или какой-то другой…

Она уже давно пожалела о том, что они со Стариковым так легко отпустили тогда азиата. Хорошо еще, что она сохранила его страшный нож…

То, что происходило вокруг нее, было значительно серьезнее и страшнее, чем интриги новоявленных амазонок. И тот азиат мог кое-что прояснить… А возможно, и нет… Тогда не о чем и жалеть. Киллеры редко дружат с заказчиком семьями, обычно они даже не знакомы.

Аня была совершенно уверена, что направленная на нее ярость не была персональной — за ней не было ничего такого, что могло бы ее навлечь. По всей видимости, она была всего лишь фишкой из другой игры, нечаянно попавшей на чужое поле, и теперь ее усиленно стараются сощелкнуть, убрать со стола, чтобы не мешала игре. Но что это за игра? На этот счет у Ани не было ни одной мало-мальски стоящей идеи.

Поглядев еще раз туда, где исчез Стариков, девушка стала спускаться вниз. Там, на первом этаже, толпа сгустилась, и она попала в людской водоворот — прибыло сразу два рейса.

— Это из Парижа? — поинтересовался у нее какой-то господин.

Аня пожала плечами. Она пробиралась к выходу, и ее внимание было приковано к вышагивающим впереди дамским ножкам в очень красивых и модных — Анна таких еще не видела — туфлях. Среди слякоти, стоптанных кроссовок и клеенчатых сумок челноков, влекомых по полу, ножки выделялись нездешним, парижским видом: тонкие чулки, туфли на каблуке посреди зимы. Уверенная красивая походка, тонкие щиколотки, стройные икры, довольно изящный, обтянутый узкой юбкой зад — Аня придирчиво разглядывала идущую впереди незнакомку. Прямая спина, красивые плечи, каштановые ухоженные волосы… В этот момент дама повернула голову. И Аня обомлела… Ба, знакомые все лица… Но какие метаморфозы!

Она была рада, что толпа немного оттеснила ее, и она не шла с дамой шаг в шаг, иначе ей было бы трудно не выдать изумление и скрыть свое присутствие. Сейчас она могла немного понаблюдать за ней со стороны. А понаблюдать было за чем…

Анна смотрела, как уверенно вышагивает в снующей толпе обладательница дивных туфель — будто ее совершенно не затрагивает эта суета и толкотня… Как прямо, властно держится — мир существует для меня, а не я для него! Какое презрение к окружающим в движении этих прямых плеч… Элегантный чемодан ловко катился за ней на колесиках, как хорошо выученная, воспитанная собачка…

И эти презрительно прищуренные глаза, которые заставляли отскакивать наглых акул-таксистов…

Анна наблюдала, как она процокала на своих каблуках, ни разу не споткнувшись и не ссутулившись, к своей припаркованной на платной стоянке синей «семерке»… Неужели это та же самая женщина — незаметная серенькая компаньонка? Покладистая, послушная простушка на вторых ролях? Вечно в джинсах… Такая милая, славная… Такая скучная, серая, правильная и добропорядочная… Анна слыхала, что Рита любит путешествовать, но ей и в голову не приходило, что так. Никаких тебе кроссовок в дорогу, ничего дорожно-смято-спортивно небрежного. На шее поблескивали дорогие украшения. Она путешествовала, как дама…

Анна смотрела на нее и думала: за кого бы она могла ее принять, если бы не была с ней знакома? Жена давно привыкшего к власти и богатству человека? Не скороспелого — вчера на помойке, сегодня на вершине, — а именно давно находящегося наверху. Преуспевшая бизнес-леди? Может быть, путана очень высокого класса? Они ведь хорошие актрисы и умеют разыгрывать из себя настоящих дам…

Анна проводила ее до дома. Оставленный Стариковым автомобиль оказался очень кстати.

Это был дом в тихом московском центре, нарядный и элегантный — после еврореконструкции. Синяя «семерка» въехала за решетчатые ворота. А Анна осталась в переулке. Она еще посидела немного в машине, надеясь на удачу. Вдруг окна леди выходят не во двор… Или, как это нынче принято в богатых — настоящих — квартирах: так много комнат, что часть окон выходит туда, часть сюда… Анне повезло. Минут через десять, столько, очевидно, потребовалось, чтобы припарковать машину и подняться на лифте к себе в квартиру, — на шестом этаже засветились два окна. Аня предположила, что это именно Ритины окна.

Кажется, она прежде говорила Анне, где живет. Дорогомиловская или что-то в этом роде… И Марина тоже как-то упоминала Дорогомиловскую в связи со своей подругой. Но этот переулок, этот дом… В общем, это был совершенно другой адрес.

В тот раз, когда они вернулись с Мариной с острова-буяна, то бишь вулкана, Рита подвозила ее домой… На этой же самой синей «семерке». И своим заботливым, смиренным имиджем преданной Марине компаньонки сумела расположить Анну к откровенности. Тогда они поднялись к Анне в квартиру выпить кофе.

Анюта рассказывала, как ее испугал Маринин обморок, советовалась, как быть…

Этот разговор с Ритой, прямо скажем, обычный, забылся. Настолько, что, когда Анна, вычисляя, кто бы это такой мог побывать в ее квартире с «визитом вежливости» и ртутью, перебирала всех подряд, она даже — из головы вон! — и не вспомнила о Рите.

А ведь Рита-то как раз была знакома с ее домом. В отличие от Марины, которая знала ее телефон и, стало быть, адрес, но никогда в гостях у Светловой не была.

Но сегодня Анна увидела совершенно иную женщину. Вот тебе и Рита… Вот тебе и серенькая, незаметная компаньонка, джинсовая москвичка, этакая хиппушка средних лет…

Анна не могла себе точно объяснить, отчего ее так потрясло сделанное открытие и в чем оно, собственно, заключалось. Почему она, например, не подошла к Рите, а постаралась, напротив, не обнаружить своего присутствия? Отчего тайком поехала за ней следом?

Ну, вернулась женщина из Франции, ну, встретила Анна ее случайно в Шереметьеве… Что, собственно, в этом особенного? Ага, вот что… Рита, оказывается, умеет быть совершенно разной! И это различие между двумя Ритами настолько поразительно, что кажется, будто у человека изменилась внешность. Аня где-то слышала: иная манера держаться при раздвоении личности меняет человека больше, чем пластическая операция…

И теперь Анна вдруг отчетливо припомнила выражение Ритиных глаз в день их возвращения с острова, когда Аня рассказывала ей о своих опасениях относительно Волковой.

И как она тогда брякнула Рите: «А не следует ли обратиться к врачу? Может, поставить кого-нибудь в известность? Ее мужа, например».

«Ну что вы, дорогая, вот это уж совсем излишне», — ответила ей тогда Рита. И это «дорогая» прозвучало таким диссонансом со стальным блеском, появившимся в то мгновение в ее глазах — злобным, возможно даже, безумным.

Более всего на свете Максим Самовольцев ненавидел — с некоторых пор! — полосатые юбки. Все женщины на этом балтийском островке, где он застрял в силу экстраординарных жизненных обстоятельств, носили национальные полосатые одежды, точно так же как их прапрабабки два столетия назад. И жизнь здесь замерла где-то между веком девятнадцатым и двадцатым. В домах были телевизоры, электричество (век двадцатый), но общий уклад жизни — хутор, живность, огород, свекольное поле — остался полной копией того, что происходило на этом забытом богом островке и два, и более столетий назад. Выражение «идиотизм сельской жизни» Максим слыхал, конечно, и раньше, но что это такое, он смог понять, оценить только теперь.

Женщины на острове были вечными труженицами — коровницы в пятнадцати поколениях, грузные, дебелые (сливки и тяжелая физическая работа), — они вечно что-то стирали, пропалывали, копали, обратив к неяркому северному небу свои необъятные зады.

Выглядывая утром из окна, Самовольцев первым делом наблюдал такой национально-полосатый суверенный зад своей хозяйки, копавшейся возле коровника. И этот необъятных размеров зад стал для него символом его трехмесячного ожидания, наполненного страхом и невероятной, просто тошнотворной скукой.

Фортуна может повернуться к человеку лицом, а может и задницей, размышлял Самовольцев. Последнее время ему все чаще приходило на ум, что богиня удачи повернулась к нему отнюдь не своим сияющим ликом. И так уж получилось, что эта задница, застившая Максиму нынче перспективу, оказалась полосатой.

А как все хорошо начиналось! Фарцовщик со стажем класса так с пятого, — сколько таких пионеров, выклянчивавших у фирмачей «чуинг гам, чуинг гам», околачивалось в свое время возле «Националя», — Максим быстро и легко вписался в рыночные отношения. Это было время легких кредитов, льющихся рекой дармовых государственных денег… Какие-то чумовые директора заводов, начальники министерских главков, вовсю еще дотируемых государством, почуявшие запах зеленых, доверчиво, как телята, выдавали любые суммы, стоило лишь произнести магические слова: совместное японо-советское… британосоветское и т. п. предприятие. В итоге эти японо-отношения почти всем вышли боком. Но только не Максиму.

Он оказался крайне оборотист и удачлив. По всей видимости, название его фирмы «Ассоциация XXII века» активно действовало на мозговую подкорку его незадачливых партнеров, внушая на подсознательном уровне, что именно столько времени эта ассоциация и собирается существовать, никак не меньше. Это вообще было время наивно-архаического совкового доверия к словам, причем любым: печатным, непечатным, устным — читали и верили, слушали и верили.

Набрав побольше, Максим вроде бы правильно рассчитал время, когда следует сматываться… Но немножко припоздал, промахнулся… Жадность подвела. Между тем обучение бизнесу шло в России ускоренными темпами, и вчерашние доверчивые телята обложили его плотным кольцом.

Тот день ему не забыть никогда… Будет помнить, пока жив… Он возвращался из Лондона рейсом компании «Бритиш эруэйз», разумеется, в отличном настроении, как и полагается клиенту этой компании… Какое еще у них может быть настроение?!

Москва встретила его низкими облаками, дождливой мрачной погодой… Надежда поскорей увидеть Риту немного освещала этот довольно сумрачный день… Прямо из Шереметьева велел шоферу ехать в офис…

Конечно, его должно было бы насторожить, что в дверях офиса не было охранника. Но, занятый мыслями о предстоящем развлечении, он не обратил на это внимания. Поднялся наверх… Нанятая вместо Риты секретарша сидела на своем обычном месте и молча, испуганно смотрела на него.

— В чем дело? — Такая реакция показалась ему забавной. — Неужели мои сотрудники мне совсем не рады?

Женщина странно молчала.

— Ты что, дала обет молчания? Вступила в орден братьев-молчальников? То есть, прошу прощения, сестер-молчальниц?

И тут его впервые кольнула тревога.

Не дожидаясь ответа, он распахнул дверь своего кабинета…

За его столом, развалившись и положив ноги на стол, сидел бритый накачанный парень. Рядом в креслах расположились еще четверо…

— Добро пожаловать, Максим Николаевич, — ерническим голосом поприветствовали они Самовольцева.

— В чем дело, ребята? Вы чьи? — осведомился он, стараясь сохранить самообладание.

«Ребята», нагло ухмыляясь, хранили молчание.

Кое-кто из этих качков показался ему знакомым… Правда, такого рода люди обладают поистине унифицированной, как панели для девятиэтажных домов, незапоминающейся внешностью… Все одинаковы и, как матрешки, на одно лицо. Поэтому быть уверенным до конца он не мог… «Неужто Квасновские? — подивился он. — Выбивальщики долгов… Неужто и до меня дело дошло… Как они нагло, ничего не боясь, посмели явиться сюда… Вышли на промысел…»

— Так чем обязан?

В этот момент сзади на него обрушился удар. Профессиональный, молниеносный, отключающий… И он упал без сознания.

— Поговорим в другом месте! — прокомментировал происшествие один из качков. Тот, что сидел за столом и явно был главным в этой операции. — Там, в другом месте, мы ответим на все интересующие тебя вопросы, приятель… А уж ты, не сомневайся, ответишь на наши.

Парень набрал телефонный номер.

— Федор Егорыч, готово! — отрапортовал он.

— Ну приезжайте, миленькие, жду не дождусь… — ответил ему добродушный старческий голос.

Самовольцев очнулся в полнейшей темноте. Глаза были заклеены скотчем… Рот тоже. Запястья в наручниках. Разбитый затылок саднило…

Он чувствовал, что лежит на кафельном полу… Очевидно, это была ванная комната. Слышался звук капающей воды. Понятно было, что его «отключили», перевезли из офиса в какую-то квартиру. Очевидно, в багажнике машины… Он — заложник.

«Кто прислал ребят? — превозмогая боль, думал он. — Случайный рэкет каких-то дилетантов, заприметивших богатый офис и решивших разжиться? На дилетантов они не похожи… Все четко организовано… Он вроде бы не получал никаких угроз. О его приезде в Москву никто не знал, кроме Риты… В фирме дела шли нормально. Во всяком случае, так его убеждала в последнем разговоре по телефону жена… Конечно, он задолжал…»

За дверью ванной комнаты послышались мужские голоса.

— Ну давайте… давайте его, голубчика, сюда! — различил Самовольцев среди них удивительно добродушный, явно старческий…

— Да скоренько, мальчики, скоренько. Времени у меня, ребятки, нет… Совсем нет. Тороплюсь…

Дверь ванной резко открыли. Самовольцева выволокли, потащили по коридору. Острая боль — и с глаз содрали полоску скотча.

Какое-то время он не мог открыть глаза от боли и яркого света… Наконец с трудом разлепил саднящие веки… На кожаном диване в хорошо меблированной комнате перед ним сидел милый, добродушного вида толстячок. Он вспомнил, что уже однажды видел его… как-то под Новый год в ресторане…

За одним из ближних к эстраде столиков он заметил тогда одного из своих знакомых, который просто ужом вился вокруг этого «пончика»… что-то то и дело шептал ему на ухо, мило улыбался, хватал за локоть.

— Какой забавный! — заметил Максим, когда этот приятель подошел наконец и к его столу. И Самовольцев указал глазами на толстячка. — Правда, похож на Винни-Пуха? Точнее, на Леонова — Винни-Пуха…

Приятель хмыкнул:

— Голубок ты наш наивный, у этого Винни-Пуха три судимости.

— Вот как… И что же, ты с ним в хороших отношениях?..

— Таким людям в анкеты не заглядывают, — нравоучительно пояснил ему приятель.

Теперь этот Винни-Пух сидел перед ним на диване…

— Максим Николаевич! Голубчик ты мой драгоценный! Ты уж извини старика… Что вот так… без уведомления… без предупреждения — привезли тебя сюда без спросу… — Старик хохотнул. — Потолковать надо о делах наших общих… Уж извини, явились к тебе без звонка. Не хватает мне и моим ребяткам, понимаешь, политесу, манер. Не хватает грамотешки… Не то что вам, образованным, новому поколению, выбравшему, понимаешь, пепси…

Старик балагурил, улыбался.

Но Самовольцева поразили его холодные безжизненные глаза… В них не было и тени улыбки, игравшей на его губах. Самовольцеву показалось, что эти глаза не знают пощады и жалости… На секунду он подумал о том, что ему вовсе не хотелось бы хоть в чем-то провиниться перед обладателем этих глаз.

Но, видимо, он провинился…

— Что ж вы, Максим Николаевич, — укоризненно покачал головой толстяк. — Воспитанный, образованный человек, а такими штуками промышляете: обманываете партнеров по честному бизнесу! Они-то думали, вот молодой человек из хорошей семьи… Доверились… глупцы. Доверили денежки, и немалые. Вот, думают, человек щепетильный в денежных вопросах. А вы…

«Доверились! — подумал про себя Самовольцев. — Под сорок процентов кредита. Тоже мне, доверчивые…» Огромную часть оборота его ассоциации составляли чужие деньги… Это действительно было так. И первое время они, инвесторы, исправно получали и свою прибыль, и проценты. А потом он… Потом он только уверял их, что все в порядке… Только вчера, когда ему звонили в Лондон, он убеждал очередного недоверчивого, что в порядке.

Видно, не убедил… Терпение лопнуло, и они обратились к Кваснову… Хоть бы пригрозили, предупредили для порядка… Он бы подумал…

Да любой, кто хоть чуть-чуть знает «стиль» работы Кваснова и его «ребят», тысячу раз подумает, прежде чем обмануть его клиентов хоть на копейку! Только сумасшедший мог отважиться на подобное…

— Однако я совершенно не понимаю, о чем вы толкуете, Кваснов?..

— Ну, ну… Только не надо изображать «неподдельное изумление», молодой человек… Здесь такие вещи не проходят, — предупредил его дальнейшие удивленные вопросы Винни-Пух.

«Вот это и случилось… Вот это случилось и со мной…» — обреченно подумал Самовольцев.

— И все-таки, Федор Егорович, объясните, как вы дело представляете? Убить вы меня всегда успеете, а не мешало бы разобраться.

— Как?! Как я представляю дело?! — Толстяк поднялся из кресла. И Самовольцев наконец увидел на его дотоле столь добродушном, улыбчивом лице ярость.

— Да у тебя, сопляк ты этакий, на счетах копейки остались! Ты куда деньги дел? Молчишь?!

Самовольцев чувствовал себя так, как будто в этот момент у его ног разверзлась бездна.

«Все знает! Вот так старик… все проведал, полностью в курсе…»

— Телефон ему дайте… — бросил толстяк одному из своих подручных.

В ту же секунду кто-то вложил в ладонь Максима телефонную трубку.

— Звони кому хочешь… делай что хочешь… Сроку тебе… в общем, ждать долго не буду… Чтоб деньги, все до копейки, вот тут были… — Кваснов показал свой пухлый старческий кулак. — Понял, все! И быстро!

— Да что ж я смогу?! По телефону-то… Мне самому надо. — Где-то в глубине души у Самовольцева вдруг забрезжила надежда: — Ей-богу, отдам, все отдам! Вы только отпустите меня ненадолго. Я отдам!

Они не спускали с него глаз… За всеми его передвижениями по городу следили несколько машин. Его пасли, не выпуская из поля зрения ни на минуту…

Однако Самовольцеву все-таки удалось выскользнуть… Как? В этом он не решился бы признаться никому на свете… И даже наедине с самим собой, без свидетелей вспоминать не любил… Но выскользнул…

Однако основной его капитал, обращенный в драгоценности и наличность, остался в России. Правда, тот, кому он был доверен и кого Максим с нетерпением поджидал все последнее время, не вызывал у Максима недоверия… Он доверял этому человеку больше, чем самому себе. Гораздо больше, ибо самому себе он не верил ни на грош. Во всяком случае, кроме этого с нетерпением ожидаемого человека, положиться Самовольцеву было больше не на кого. Этим человеком была его секретарь и возлюбленная Маргарита Ревич.

Он вспомнил, как она впервые появилась у него в офисе…

Все его сотрудники помещалась в одной, но, правда, огромной комнате. Множество столов, легкое гудение компьютеров, пол с мягким покрытием, приглушающим звук шагов. Кабинет босса был отделен стеклянной перегородкой, и через эту перегородку он хорошо ее разглядел…

— Вот твой стол и компьютер. — Маленькая хорошенькая брюнетка кивнула. Его новый секретарь была такая хорошенькая, что Самовольцев решил лично поруководить ею.

Он чуть отодвинул крутящееся кожаное кресло, предлагая новенькой примериться к своему рабочему месту.

Брюнетка села, покрутилась:

— Здорово!

Потом она с опаской посмотрела на компьютер.

— Придется научиться, Маргарита, — сказал он. — Я тебе помогу. Идет?

— Идет! — Она согласно кивнула.

— Ты пока осваивайся, я к тебе скоро подойду. Только кофе мне свари…

— Значит, вы мой босс? — Она на него посмотрела радостно, ну просто как собачка, как новый, только что приобретенный щенок.

— Еще какой босс!

— Какой? — полюбопытствовала новенькая.

— Ой, скоро увидишь… Насмотришься!

Он ушел на свое рабочее место.

А новенькая села за свой стол, положила на него локти и, подперев голову кулаками, как на уроке за школьной партой, задумалась.

…Кофе был слишком горячим, и новенькая чуть не обожглась, когда он, неслышно подкравшись сзади, обнял ее за плечи.

— Риточка…

— С ума сошли! Чуть не ошпарилась из-за вас…

— Ну не обожглась ведь? Все в порядке?

— Кажется, в порядке…

— Ты самая соблазнительная из всех женщин, которых мне когда-либо…

— Довелось соблазнять?

— Не шути… Лично я хорошо понимаю твоего мужа… Если, конечно, он у тебя есть…

— Нет!

— Ну, неважно… Короче. За одно лишь прикосновение к такой роскошной белоснежной коже я готов заплатить…

— Вы?! Правда? — Новенькая с интересом подняла на него дотоле скромно потупленные глаза и радостно вздохнула. — Ну вот хоть кто-то бедной женщине оказывает помощь и моральную поддержку… А то ведь погибнуть можно на этом свете, и никто не заметит!

Самовольцев объяснил ей, что у него много дел и мало времени. «Так что, хоть и будем работать вместе, а видеться придется нечасто, — сказал он и ободряюще улыбнулся. — Не бойся, я попрошу, чтобы к тебе отнеслись внимательно… Тебе помогут на первых порах, и ты обязательно справишься. Ты ведь умница, правда?»

Она и вправду оказалась умницей…

— Эту квартиру арендует моя фирма, — объяснил он, когда автомобиль остановился в уютном московском переулке, возле полностью перепланированного и отделанного по евростандартам старинного дома.

— И это будет что-то вроде твоей «служебной жиплощади»…

Набрав код, он открыл массивную дверь подъезда, и они стали подниматься по лестнице…

Рука легко скользила по лакированным перилам, на лестничных площадках стояли цветы…

— Ты будешь здесь пока жить, а потом разберемся.

Он распахнул дверь в квартиру и вручил Маргарите ключ.

— Располагайся. И не робей… будешь теперь работать на меня также и здесь. Ты еще увидишь, как все будет хорошо…

…Теплые душистые губы… Самовольцев все чаще ловил себя на том, что думает только о новенькой… Когда уходил от нее, хотелось как можно дольше сохранить ее запах, тепло ее кожи…

Поцелуи, как сон успокоительный… Она умела творить чудеса.

И Самовольцев оставил все деньги ей. Поскольку выбраться из страны он мог только пустым. Его кредиторы знали, что деньги остались в России, и это ослабляло пыл преследования. Занимались больше поисками капитала, чем его самого.

Теперь, налюбовавшись из окна с крахмальными пышными занавесками на полосатый балтийский зад своей хозяйки, Максим напился черного душистого кофе с густыми сливками и стал собираться.

— Фрау Вероника! — позвал он свою хозяйку, появляясь на крыльце. Издавна онемеченные обитатели суверенного ныне, а недавно еще советского острова обожали такое обращение: «фрау», «фроляйн»…

И Максим с успехом использовал этот прием, эксплуатируя невинное тщеславие туземного населения.

Фрау оторвалась от мытья молочной фляги, разогнулась, потирая необъятную поясницу, и расплылась в улыбке. Это был хороший знак. Как все северные люди, редко видящие солнце (и вследствие этого страдающие пониженным содержанием серотонина — вещества, стимулирующего жизнелюбие, — в крови), фрау Вероника умела быть нелюдимой, неразговорчивой и упрямой, как ее собственные коровы. Если ей не угодить, она сделает вид, что не слышит, не понимает, тем более по-русски.

Благодарно ловя отблеск этой улыбки на лоснящейся физиономии своей фрау, Максим поднял руку в приветственном жесте. «Яволь, майн херц! Да здравствуете вы и ваши славные коровы… этот треклятый остров и свекольное, припорошенное снегом поле…»

Это был внутренний монолог.

— Самолет сегодня не запаздывает? — поинтересовался он вслух.

— Прилетать! — проинформировала его фрау.

Это означало, что погода летная, с керосином все в порядке, и маленький восьмиместный самолет, курсирующий между островом и континентом, сегодня прилетит. Это была главная утренняя информация, распространявшаяся из стеклянной диспетчерской будки возле летного поля по беспроволочному телеграфу — из уст в уста — среди населения острова. Не считая рыболовецких судов в путину, это была единственная возможность попасть на остров. И все, кто ждал гостей или хотел улететь этим самолетом в город Р., отправлялись к двенадцати двадцати на летное поле.

Для Максима Самовольцева это был ежедневный неукоснительный ритуал. Каждый день он аккуратно отправлялся на летное поле к двенадцати, к прибытию самолета, чтобы посмотреть из безопасного отдаления, кто прилетел. Все на острове друг друга знали в лицо, и любой человек, выходящий из самолетика, был на виду. Но запланированного, долгожданного визита не случилось и сегодня.

Понаблюдав из палисадничка возле диспетчерской, как летчики передают встречающим прибывшие с оказией пакеты и мешки, и не отметив среди прибывших ни одного неизвестного, Самовольцев посидел еще немного на скамейке в размышлениях о своем будущем и отправился восвояси. Предстоящие сутки, до следующего рейса этого кукурузника, он мог предаваться надежде на Маргаритино скорое прибытие.

Рита, наконец-то, объявилась… Позвонила. Марина невероятно обрадовалась ее голосу в телефонной трубке.

— Ну, наконец-то! Сколько можно путешествовать?! Здесь такое творится!

— Что-нибудь случилось? — Голос у Риты стал по-матерински обеспокоенным. Она с давних пор считала своим долгом присматривать за Мариной, как за малым дитятей.

— А то! Еще как случилось… Помнишь того менеджера?

— Менеджера?.. Погоди! У меня молоко убегает… — Рита не дала ей договорить. — Давай встретимся в клубе… Что мы все по телефону…

— В двенадцать?

— Договорились.

— Ну кто так плавает?! — Марина вынырнула из бирюзовой воды бассейна рядом с Ритой: — Шлеп, шлеп… как пенсионерка. Плавать нужно исключительно в темпе и спортивным стилем. Только так можно поддерживать форму. Иначе — бессмысленно…

— Тише едешь, дальше будешь.

— Фу, пенсионерка ты моя… Где была?! Уехала и пропала!

— В Венеции, малютка-надсмотрщик. Хотела пожить недельку одна, полюбоваться на восходы… Маленькая гостиница, что важно, в центре Венеции, а не на окраине… Знаешь, наши-то турагентства любят селить в пригороде… Так, что в саму Венецию попадаешь только днем, и ни тебе восходов, ни тебе закатов… А я уж расстаралась: семьдесят четыре доллара в сутки, скромно, тихо, степенно…

— Понятно… опять с лирическим уклоном… «Я был разбужен спозаранку щелчком оконного стекла…»

— «…Размокшей каменной баранкой в воде Венеция плыла…» Все верно.

— Ты знаешь, я влюбилась!

— Как это?

— Что за вопрос! Просто влюбилась. Или ты уже и представить не можешь, «как это» бывает?!

Рита аккуратно смахнула с ресниц брызги:

— Это не воображение?

— Рита! У меня впервые в жизни, кажется, настоящее… Ну ты же его помнишь? Тот менеджер, американец… Их фирма строит гостиницу в Москве.

— Хорош — ничего не скажешь!

Несмотря на шутливость тона, Марина почувствовала, что Рита очень внимательно на нее смотрит:

— У тебя это правда серьезно?

Марина хотела отшутиться, но отчего-то вдруг не смогла.

— Кажется, очень, — помолчав, ответила она.

— А как же Волков? Неужели тебе даже не хочется с ним расплатиться?

— Оставь… Наверное, это жизнь… Вчера было важно одно — сегодня другое…

— А завтра?

— Не знаю… Мне хотелось бы, чтобы так, как сейчас, было всегда. Джон сделал мне предложение, и я уже сказала ему, что согласна стать его женой.

— Но то, что было с тобой вчера, то, другое… Ты даже не хочешь об этом вспоминать?

— Не хочу…

— Ну что ж… Попробуй забудь, если сможешь…

— Попробую. Кстати, ты знаешь, что мою Аню Светлову тут чуть не ухондокали?

— «Ухондокали»?! Ну и лексика…

— Какая уж там лексика… Выбирать слова уже не приходится… Чуть не замочили — вот те крест… Самый настоящий киллер! Представь, какой-то жуткий азиат… И чуть не сделал Анюте без всякого на то ее согласия харакири.

Рита опять аккуратно смахнула с ресниц брызги:

— Это тоже не воображение?

— Ри-и-та! Знаешь, о ком я сразу подумала?!

— И об этом ты мне собиралась рассказать по телефону, дурочка?! Знаешь, дорогая, давай наложим табу на твою телефонную связь с миром. Я бы на твоем месте вообще ныряла и обсуждала твоего супруга только под водой…

— Ты тоже думаешь… Что это он?..

— Ну-у… не стоит исключать и такой вариант.

— Знаешь… Я хочу проверить… Если… то я действительно не стала бы исключать вариант!

— Ты с кем-нибудь делилась уже своими планами?

Марина в ее нынешнем влюбленном состоянии очень не понравилась Женщине. Надо было торопиться.

Слежка начинала Аню здорово затягивать. Она чувствовала, что это, кажется, то, что нужно — что она на верном пути…

Рита — новая Рита, которую она узнала, была поистине Мадам Икс.

Здание отеля, реконструкцией которого занималась строительная фирма «Бельфор», было похоже на авангардистские театральные декорации. Сквозь остов выпотрошенного здания синело уже по-весеннему яркое московское небо. На сильном ветру развевались желтые, драпировавшие здание полотнища и зеленая сетка. Порывы ветра были так сильны, что они хлопали, как паруса яхты во время шторма, грозя сбить с ног казавшихся снизу такими маленькими человечков в оранжевых касках, передвигавшихся на опасной высоте.

Аня остановилась так, чтобы не терять из виду синюю «семерку». Она видела, как Рита вышла из машины, как разговаривала с рабочими. Усиленная жестикуляция, сопровождавшая Ритин диалог с иностранными рабочими, помогала Ане и на расстоянии понимать, о чем идет речь. Было понятно, что Рита кого-то разыскивает. Жесты и мимика означали что-то вроде:

— Вы не подскажете, как мне найти такого-то?

— А зачем он вам?

Далее пространное объяснение. Возможно, короткая женская сентиментальная история. Зачем даме разыскивать на стройке мужчину?! А Рита наверняка разыскивала мужчину, поскольку женщин на иностранных стройках просто не бывает. Ни одной тебе монтажницы, крановщицы — высоту там покоряли мужчины.

Очевидно, объяснение подействовало: Рите указали куда-то наверх. Опять выразительная мимика и жестикуляция:

— Может быть, вы подождете, когда он спустится вниз?

— Нет, нет… Я срочно должна с ним поговорить.

Далее Анне оставалось сидеть в машине и ждать.

Рита вернулась минут через двадцать… Шла к машине довольно торопливо. Аня даже на расстоянии чувствовала по наклону ее головы, как она напряжена и что ей стоит немалых трудов удержаться и не пуститься бегом.

«Семерка» тронулась с места. Анна следом…

Когда они выезжали почти друг за дружкой, из переулков на Бульварное кольцо, Анну оглушила сирена реанимобиля. Желто-красный автомобиль «Скорой помощи» с бешено вращающимися сиреневыми мигалками промчался им навстречу, направляясь туда, откуда они уезжали, к строящемуся отелю. Что за спектакль разыгрался на фоне авангардистских декораций? Анна не отказалась бы это узнать. Но бешеный звук сирены реанимобиля словно резанул ее по нервам — подсказал: не отвлекайся… Не спускай с нее глаз!

Задумка подъехать к строительному объекту фирмы, где работал Джон, со стороны Садового кольца была явно не из удачных. На Садовом, как всегда, — пробка. Марина нервничала, дергалась… Ей не терпелось увидеть Джона. Ради этого она решила даже приехать к нему на стройку. Она ехала, чтобы еще раз сказать ему «да».

Наконец, минут через сорок ей удалось вырваться и углубиться в переулки. Петляя по знакомой с детства паутине, она добралась до цели путешествия — строительного объекта фирмы «Бельфор», о чем и возвещали аршинные буквы на плакате… Близко подъехать ей, однако, не удалось, да она и не стала стараться. Рядом со стройкой стояли машины милиции и реанимобиль «Скорой помощи», толпа зевак и рабочих в оранжевых строительных касках. Изнывая от затаенной тревоги и страха, от очень скверного предчувствия, Марина поспешила к ним присоединиться.

— Что случилось? — отчего-то шепотом спросила она у своей соседки — старушки, от любопытства вытянувшей шею, словно гусыня.

— Да свалился кто-то… Инженер, что ли, ихний, — сообщила старушка.

— Как это свалился?!

— Вот так! Ветрище-то, вишь, какой… И на земле-то на ногах еле удерживаешься… а на такой верхотуре?! На баночках этих… Вот и свалился.

— Он жив?

— Какое там жив… С такой-то высоты! Разве что останется от бренности человеческой.

Словно подтверждая ее слова, санитары открыли дверцы реанимобиля и стали вкатывать в него носилки.

Марина попробовала протиснуться вперед, но ее довольно грубо оттолкнули.

— Куда лезешь-то?! Одной тебе, что ли, интересно?!

— Говорят, не сам он свалился… — судачил кто-то рядом в толпе, — столкнули его… Вроде баба какая-то к нему приезжала… Вот она и столкнула.

Но Марина уже не слышала этих слов…

Ветер, бешено рвавший с шеи легкий шифоновый шарф, захлестнул, закрыл ей шифоном глаза. Когда она отвела шарфик от глаз, то в просвете между глухо сомкнутыми спинами зевак увидела на носилках Джона… Его мертвенно-бледное лицо. Расталкивая бесчувственные спины, Марина бросилась к нему…

* * *

Все-таки Рита оказалась права, сказав: «Этот твой несчастный менеджер…» Утверждать, что ее любовь сделала его счастливым, было никак нельзя.

— Господи, и зачем я только это сделала? Зачем я согласилась на этот роман? — Марина сидела у камина, обхватив голову руками и раскачиваясь.

— Перестань так убиваться…

— У меня ощущение, что я просто подписала Джону смертный приговор… Зачем, ну зачем Волков это делает?

— Зачем?! — Рита усмехнулась. — Леша — раб гласности, за которую так боролся… Неужели не понятно: ты ведешь компрометирующий его образ жизни. Ты опасна. Само твое существование. Стоит какой-нибудь газетенке протоптать сюда дорожку и… Представь только: «Частная жизнь высокого сановника!» Если не ошибаюсь, формально ты ведь все еще остаешься его законной супругой? Развод вы ведь не оформляли.

— Формально… только формально!

— Вот видишь! «А если мы действительно хотим построить правовое государство…» — Рита очень точно передразнила Волкова, беседующего с ведущим телепрограммы «Результаты».

— Боже, но ведь я ему совершенно не нужна…

— Вот именно, милая… — Рита сделала многозначительную паузу. — Ты ему совершенно не нужна. — Она произнесла это, четко отделяя слова. — Однако он не знает, куда тебя деть… В старину для таких, как ты, ненужных жен существовали монастыри. Расстался — и спрятал. А здесь в Стародубском ты, как на выставке, — на всеобщем обозрении. А ему важно, чтобы тебя не было ни видно, ни слышно.

— Он сказал, что строит мне другой дом и я должна буду туда переехать…

— Вот видишь… готовит недвижимость для пожизненного заключения.

— Но не может же он все время ликвидировать моих любовников.

— Это действительно хлопотно. Логично, если он переменит тактику.

— Ты хочешь сказать?..

— Вот именно, милая моя… Зачем строить дом и каждый раз нанимать киллеров для твоих возлюбленных?

Марина невесело рассмеялась:

— Понятно. Достаточно один раз потратиться на хорошие похороны. Мои. Ну что ж… Леша всегда был очень практичным.

Марине хотелось наконец хорошенько обдумать все, что случилось с ней за последнее время. Угроза потерять Джона (очень реальная, осязаемая… Повернись все чуть иначе, и она бы его больше уже никогда не увидела!) привела Марину сначала в отчаяние, потом в ярость.

Можно было бы предположить, что опасность связана с делами и с какой-то тайной жизнью самого Джона… У кого этого сейчас нет: кому-то задолжал, кому-то насолил. Но Джон клялся и божился, что «ничего похожего». Она тоже была уверена, что все его «приключения» начались с того времени, как он познакомился с ней. Лешка?

Какая разница, откуда дует ветер? Главное, что он дует. Не ветер, а какой-то смертоносный ураган… В конце концов, самое главное: чем все это закончится? Терять Джона Марина совершенно не хотела. Даже при одной мысли об этом она испытала настоящий гнев. Кто посмел?!

Она чувствовала себя по-настоящему виноватой… Бедный мальчик… Вкупе с радостями любви она принесла ему смертельную опасность. Опять как при социализме: желаете растворимый кофе, покупайте его в праздничном наборе — вместе с килькой в томатном соусе.

Аня поражалась: Мадам Икс была поистине неутомима. После строительной площадки фирмы «Бельфор» ее путь лежал за пределы города…

На Ярославском машин было несколько меньше, чем обычно, и Аня порадовалась, что серые «Жигули» Старикова не знакомы мадам в «лицо». Тем не менее следовало позаботиться о том, чтобы не примелькаться, не запомниться ей…

Так, прячась по мере сил и возможностей, Анна доехала за ней до Уваровки.

В Уваровке ничего не случилось.

При въезде в поселок Анна вынуждена была приотстать. Не будешь ведь кружить за ней впритык по пустынным заснеженным улицам дачного поселка. Через пятнадцать минут — значит, Рита нигде долго не задерживалась — «семерка» выехала из Уваровки. И тогда, отпустив ее, Светлова решила сама покружить по заснеженным уваровским улочкам.

Дачи были по-зимнему пустынны и необитаемы. Зачем мадам здесь появлялась, оставалось неясным…

Анна, проехавшая по всему поселку, предположила, что, возможно, Риту интересовала дача номер семь — предположила по аналогии: это была единственная дача, привлекшая внимание самой Ани. К дому вела свежая автомобильная, хорошо набитая (постоянно пользуются) колея. И, судя по дыму над трубой, дача явно была обитаема.

На шум ее «Жигулей» на крыльце появился, вернее, выглянул из дверей мужчина… Амбал с характерной бандитской внешностью… «Чисто» провинциальное, привозное, не московское здоровье и непроницаемое, надменное выражение лица, присущее очень сильным и неумным людям. Точно такое же Аня видела на морде снежного высокогорного козла в зоопарке — когда тот, пережевывая свою жвачку, надменно мерил взглядом снующих за сеткой посетителей.

Что-то подтолкнуло Аню к действиям. Она остановила машину и, выглянув из окна, крикнула:

— Не подскажете, где улица Красноармейская? Что-то я, кажется, заблудилась.

Амбал махнул рукой направо, явно не собираясь вдаваться в подробности и вступать в диалог.

В эту минуту на звук чужого голоса в мансардном окне дома отодвинулась занавеска, и Аня увидела бледное женское лицо. И хотя женщина не пыталась подать какой-то сигнал, как-то обратить на себя внимание, не выглядела испуганной, Анна не сомневалась, что это узница. На Аню смотрело пустое, без эмоций лицо напичканного транквилизаторами человека. Такие лица бывают у пожизненно заключенных или смертников, у которых нет впереди надежды, нет уже и страха, а осталось лишь чувство обреченности.

Анна нажала на акселератор и двинулась в обратный путь, в Москву. Поистине маршруты мадам Икс были разнообразны и загадочны.

Все удалось: претендент на Маринино сердце был ловко убран с дороги… Но Женщина все равно была очень сердита на Марину.

Удача, которая все последнее время сопровождала ее действия (Додик Бабкин, Тарханов, Зина, отец Марка), давала Женщине ощущение всесилия, беспредельной власти над людьми. И сейчас «сопротивление материала» в случае с Мариной оказалось для нее неприятной неожиданностью.

Мягкая, как воск, мнущийся в руках, слабая психика Марка, с которым Женщина еще недавно так удачно поработала, не шла ни в какое сравнение с неудобной, не поддающейся манипулированию психикой Марины. Марина была невнушаема. Не воск, а скорее ловкая выскальзывающая, вырывающаяся из рук рыба. Да еще и норовящая при этом ударить рыбака хвостом по носу.

Раздумывая об этом, Женщина принялась перебирать содержимое своей «аптечки»… Препарат, которым она «пользовала» последнее время Марину, не обладал смертоносным действием. Хотя в арсенале Женщины были всевозможные средства — убивающие, усыпляющие и т. п., этот препарат был из ряда «обезволивающих» транквилизаторов. По замыслу его создателя, он должен был ослаблять сопротивление психики, способной дать отпор манипулированию.

Но это был совершенно новый, еще недостаточно проверенный на практике препарат, синтезированный ее Фармацевтом. И результаты его действия, похоже, оказывались непредсказуемыми.

Препарат воздействовал на объект не так, как ожидала Женщина. Вместо подавленного, обезволенного, послушного существа, которым Женщина смогла бы с помощью монотонных постоянных вербальных внушений управлять («Он негодяй. Он сделал тебя несчастной. Это несправедливо. Ты должна ему отомстить» и т. д.), вызывая, когда это нужно, вспышку агрессии, перед ней была прежняя Марина, не поддающаяся внушению и манипулированию.

Неадекватная же реакция на действие препарата выражалась в том, что Марина падала в обмороки, сопровождавшиеся короткими периодами беспамятства. А когда они проходили, опять становилась прежней, не поддающейся гипнозу и внушению.

Очевидно, действие препарата очень зависело от индивидуальных качеств психики объекта. На Марка даже небольшие дозы препарата, которые Женщина подсыпала в его кофейную чашку, воздействовали практически идеально. Но в случае с Мариной химия нужных результатов пока не принесла.

Всесильная химия (а Женщина была убеждена, что с помощью современной химии, легко манипулирующей человеческим сознанием, можно поистине управлять миром) в данном случае наталкивалась на некий непреодолимый барьер, табу, какую-то запретную черту, которую объект не мог перешагнуть. Нечто подобное Женщина видела на сеансах гипноза, когда загипнотизированному, лишенному воли человеку давали в руки картонный нож и внушали: убей! Некоторые делали это послушно и без осечки. Но бывали случаи, когда моральный и биологический запрет на убийство был так силен в человеке, что, замахнувшись на стоящего перед ним врача, человек отбрасывал нож и впадал в сильнейшую истерику — будучи не в силах как выполнить приказ, так и ослушаться.

Что-то подобное происходило и с Мариной… Ее независимая, плохо поддающаяся внешнему влиянию психика не могла добровольно отказаться от контроля над собой и передать его в чужие руки и выбирала вариант отключения — обморок. Беспамятство.

Иногда это было очень опасно. Как в тот раз, когда после очередной обработки Марина скатилась в обмороке с лестницы и чуть не проткнула себе осколком бутылки сонную артерию. Такой исход Женщину не устраивал, убивать Марину она не собиралась.

Столь же неудачно получилось и на острове. Марина, обеспокоенная своим самочувствием, тем, что с ней происходит что-то неладное, неожиданно уехала, вырвалась из-под контроля Женщины… Обработка была прервана. И организм, очищающийся от препарата, выкинул трюк — провал, беспамятство были опасно долгими и глубокими… Нечто вроде кризиса во время болезни. Пик борьбы химии и здоровой природы. Природа победила, и началось выздоровление.

Препарат не оправдал себя. И когда Марина вернулась, Женщина решила больше не возвращаться к нему. Побоялась, что его непрограммируемое воздействие может объект попросту уничтожить.

Теперь, посоветовавшись с Фармацевтом, она возобновляла обработку — на более эффективном, качественно ином уровне.

Сейчас для этого было самое время. Марина нужна была Женщине живой и хорошо управляемой.

Аня, не в силах больше выносить хаоса, царившего в отсутствие домработницы на вилле Волковых в Стародубском (сама Марина после того, что случилось с Джоном, практически впала в депрессию), загружала посудомоечную машину. Делала она это бережно и аккуратно, не абы как… И уж точно не так, как Зина — ну, побьется половина посуды: все равное чужое, барское, не жалко… Купят себе хозяева еще, авось, не бедные…

Анна, напротив, обращалась с посудой бережно. Осторожно брала в руки, особенно хрустальные дорогие бокалы, из которых хозяйка и ее гостья только что пили шотландское виски.

Один из них она и вовсе очень долго разглядывала на свет… И даже поскребла немного белый, легкий засохший на хрустале налет… Однако мыть бокал Анна отчего-то не стала, а аккуратно упаковала его невымытым в бумажный пакет. И спрятала в свою сумку.

Кроме того, ей предстояло еще одно очень важное дело. Устав от непрошеных гостей в своем доме, она сама теперь собиралась наведаться в гости без ведома хозяев. Именно поэтому она решилась на то, о чем раньше не смогла бы и подумать: увидев возле зеркала раскрытую Ритину сумочку, вытащила из нее ключи и сделала с них слепок…

Аня привыкла, что маршруты мадам Икс непредсказуемы, загадочны и разнообразны. Повторялись только два из них — дорога в Стародубское и в дом в Мишинском.

Кроме того, Рита ежедневно покупала цветы. Останавливалась обычно перед возвращением домой у цветочного лотка и покупала очень много, целую охапку, иногда корзину цветов. Чаще всего это были темные ирисы. Иногда особый сорт черных гвоздик.

Если же не считать этих повторов, то каждый раз во время наблюдения она радовала Анну чем-нибудь новеньким. Например, они побывали на Миусской. И, припарковавшись вслед за ней, Анна наблюдала, как из ворот Менделеевской академии вышел долговязый парень, сел к Рите в машину… Но никуда с ней не поехал, а, побеседовав и передав ей некий сверток, попрощался и снова вернулся в институт.

Женщина открыла дверь своей квартиры. И улыбка, блуждавшая по ее лицу, исчезла… Вот так всегда. Не надо слишком радоваться — за этим обычно следуют неприятности. Крошечного кусочка воска, которым она, как обычно, залепила щель между второй, внутренней, дверью и косяком (на воске была ее печатка), не было. Кто-то побывал в ее квартире.

Нащупав в сумочке пистолет, Женщина осторожно открыла дверь — никакого взлома, сложные замки работали как обычно — и вошла в прихожую. Если это грабитель, то очень умелый и профессиональный, не прибегающий к услугам лома… Или… Или добывший слепки с ее ключей!

И к тому же очень аккуратный… В квартире был полный порядок, все в точности так, как оставалось после ее ухода. Если бы не воск, ей бы и не догадаться…

Неужели Анна?! Наш пострел везде поспел… Но когда? И так профессионально… Непохоже. Или просто квартирный грабитель? Она вдруг судорожно схватилась за пистолет. Неужели Сухой? Липкий пот покрыл ее с ног до головы. Сухой! Вспомнил адресок, по которому его жена больше не работала — она давно уволила Марту, — и решил вернуться к прежней деятельности. Что было бы, если бы он застал Женщину дома…

«Впрочем…» Женщина немного успокоилась: Сухой не работает с замками, тем более с такими сложными.

Но из квартиры как будто бы ничего не пропало… Во всяком случае, ничего ценного.

Из знакомых ей людей никто, кроме выследившей ее Светловой, не знал об этой квартире. Она сняла ее, когда Самовольцев, спасаясь, удрал, пустился в бега и оставил ей, преданной любовнице — другого выхода у него, собственно, и не было, — свой капитал.

— Кто? Кто это мог быть? — Женщина подняла глаза к большому портрету на стене, молитвенно, как перед иконой, сложила руки: — Ты ведь видел того, кто здесь был… — вслух произнесла она. — Ты все видишь, подскажи…

Она разговаривала с изображением на портрете, как с живым человеком.

Кроме этого портрета, в комнате, обставленной темной мебелью и отделанной очень темными, почти траурными обоями, было огромное множество других фотографий. На стенах, на столе, на специальных этажерках-подставках. Застекленные, вставленные в разнообразные рамочки или окантованные, они были любовно и бережно расставлены и развешаны — десятки, десятки фотографий… И с каждого снимка, как и с большого портрета, смотрел сероглазый широкоплечий человек, высоколобый интеллектуал лет сорока — в зените, пике мужского расцвета… улыбающийся и ироничный.

Женщина передвигалась от одной фотографии к другой, бережно брала их в руки, сдувала одной ей видимые пылинки — в комнате была идеальная чистота… Она подолгу держала каждую фотографию в руках, вздыхала, рассматривала… Потом принесла оставленные в прихожей ирисы и принялась расставлять их в многочисленные вазочки возле фотографий. Прежние, слегла увядшие цветы она, безжалостно смяв, собирала в пакет.

Закончила работу и села посреди комнаты, низко свесив голову.

Она так и не раздвинула шторы — окна были занавешены, и бледный зимний свет едва пробивался внутрь помещения. И от этого мрачная, темная, в траурных обоях комната, заставленная цветами и фотографиями, печальная, как склеп, еще меньше напоминала человеческое жилье. Это был храм, молельня. Здесь не жили, а предавались горю.

Женщина сидела безмолвно, недвижно, словно в прострации. Как будто душа ее покинула тело и находилась сейчас где-то далеко-далеко… Так оно и было — Женщине казалась, что она сейчас очень далеко отсюда… Там, где ее держит за руку сероглазый человек, любимый и живой.

Анна продолжала свое расследование… Более внимательной аккуратной помощницы по хозяйству, чем она, трудно было вообразить. Она, например, пунктуально раскладывала по местам все брошенные Мариной вещи. Навела порядок в аптечке, где вперемежку были свалены самые разнообразные упаковки лекарств: от «Колдрекса» до снотворного… Просмотрела внимательно все коробки и пакетики… Отсортировала те, у которых истек срок годности, и приготовила их к отправке в мусорное ведро.

Ее любовь к порядку могла показаться какой-то маниакальной… Именно так подумалось Марине. Что еще можно предположить о человеке, который стремится навести порядок даже в вашей сумочке?

Обнаружила это Марина случайно. Ушла подремать, а потом передумала (из-за мучительных размышлений о Джоне она страдала жестокой бессонницей)… Вышла босиком (получилось неслышно) из дверей спальни: хотела поискать снотворное и… неожиданно увидела в гардеробной Анюту, внимательно изучающую упаковку с лекарством, извлеченную из ее сумки.

Фыркнув, Марина демонстративно, не сказав ни слова, удалилась в ванную комнату. Наполняя водой джакузи, она постаралась обдумать увиденное. Марина Вячеславовна была обижена и потрясена. Теперь она думала, как расстаться с Анной: устроить ей скандал или выгнать тихо? Скандалить, кажется, не имело никакого смысла…

Аня тоже была недовольна. Конечно, ей было неприятно, что Марина Вячеславовна застала ее за столь неприличным занятием. Но она не испугалась, что ее выгонят… Гораздо больше Анну беспокоило, что сделанный в лаборатории очень серьезного НИИ (Устиныч помог) анализ вещества, которое она обнаруживала постоянно на стенках хрустальных бокалов в доме Волковых, не походил на состав лекарств, которыми пользовалась Марина. Это значило, что принимала она этот медицинский препарат не по собственному желанию и доброй воле.

Скорее всего Марина даже не ведала, что попадает к ней в желудок вместе с любимыми напитками. Но самое-то главное: обнаруженный медицинский препарат, из ряда очень сильных психотропных средств, вообще оказался неизвестен весьма сведущим людям из очень серьезной лаборатории…

Марина в одиночестве пила кофе в пустынной огромной столовой, когда Аня наконец решилась: неслышно вошла и остановилась на пороге.

Вот так: без приглашения — вошла и встала в дверях.

Цептеровский кофейничек, который Марина как раз наклонила над чашкой, предательски дрогнул у нее в руке, и на столе расплылось темное пятно. Тем не менее она, стоически стараясь не выдать волнения, наполнила чашку и не торопясь поднесла ее к губам.

Марина не произнесла ни слова. Говорить с Аней она не желала. Больше всего ей хотелось запустить в преподавательницу фарфоровой тарелкой с тостами.

Светловолосая «англичанка» тоже молчала и в упор смотрела на Марину с непроницаемым выражением лица.

«Если эта наглость продлится хотя бы тридцать секунд — хрен с ним, с драгоценным фарфором: тарелка полетит ей в башку. Один… Два, три, четыре… Время пошло».

Марина мстительно усмехнулась.

Однако она не досчитала и до двадцати.

— Мне нужно с вами поговорить, — очень спокойно сказала Анна.

— А я вас приглашала? — полюбопытствовала Марина, прикладывая к губам салфетку.

— Нет…

— В чем же дело?

— В том, что мне нужно с вами поговорить.

— А мне вот, к счастью, не нужно.

Марина задумчиво взяла в руки тарелку с тостами…

Правда, ее несколько озадачил спокойный, уверенный тон Анны.

Аня неожиданно шагнула к столу, достала из пакета, который держала в руках, хрустальный бокал и поставила перед Волковой на стол.

— Напрасно, Марина Вячеславовна, вы так уверены, что этот разговор вам не нужен… Я думаю, он необходим вам гораздо больше, чем мне.

Марина была совершенно огорошена Аниными откровениями. Но убедить ее оказалось очень сложно.

— Неужели и это вам ничего не доказывает?! — Аня еще раз продемонстрировала Волковой странный белый налет на стенках бокала, из которого Марина незадолго до этого пила в компании с Ритой скотч. — Это сильнейший медицинский препарат. Разве это не доказательство? Не факт?! Мы провели тщательный анализ.

— Доказательство чего?! Факты можно трактовать по-разному…

— И как же вы их собираетесь трактовать?

— Ну… Скажем, Рита это и вправду делала… Но, возможно, это просто медвежья услуга… из лучших, так сказать, побуждений. Видите ли… Она всегда очень заботилась обо мне… Особенно последнее время, когда… ну знаете, у меня в жизни произошли некоторые не самые радостные события…

— Знаю, — лаконично заметила Анна, давая понять, что на этих подробностях можно сэкономить время.

— Ну так вот! Я последнее время была не в лучшей форме. Настоящий нервный срыв. И, поскольку я принципиальный противник всяких медицинских снадобий… Кроме аспирина и вот этого, лучшего на свете лекарства, ничего больше не употребляю… — Марина кивнула на четырехгранную бутыль с янтарной жидкостью. — Кстати, хотите выпить?

— Спасибо, нет.

— …В общем, вполне возможно, что Рита просто решила без моего ведома меня полечить.

— Вы хорошо себе представляете, чем могло закончиться такое лечение?! В скором времени вы могли бы превратиться в инвалида, психически неполноценную развалину.

Марина побледнела:

— Да… но понимаете… Рита могла этого и не знать… она ведь не врач. Где-то что-то слышала про какой-то чудо-препарат. Достала… Она могла и не предполагать, что возможны такие последствия. Свинство, конечно. Но скорее всего она просто заботилась о моем психическом состоянии. Она просто помешана на лекарствах. Считает, что медицина способна решить все проблемы. Ну вот и решила сделать меня, без моего согласия, счастливой.

— Не сомневаюсь, что это у нее бы получилось! Еще несколько таких регулярно повторяющихся доз… И вы превратились бы в овощ! В гриб «с человеческим лицом»… С вечной дебильной счастливой улыбкой на лице. Из мыслящего, контролирующего себя человека вы очень скоро превратились бы в некое идиотическое существо, способное только к растительному бессмысленному существованию.

— Можно я маленько отхлебну? — попросила Марина, чувствуя, как от ужаса у нее холодеют ноги. — Поймите в конце концов… Это моя лучшая, единственная подруга… Вы знаете, например, что мы дружим с ней с детства? Да что там… Сколько я себя помню! Лет с трех, если не раньше…

— Полагаю, за это время человек мог измениться.

— Но зачем?! Зачем ей нужно, чтобы я превратилась в гриб?!

— Думаю, что ее интересует не эта заключительная, растительная фаза, к которой тем не менее неизбежно приводит применение таких препаратов. А стадия промежуточная, когда человек становится послушным, управляемым. Когда ему можно внушать определенные действия…

— Определенные? Это какие же?

— Какие?! Да любые… В принципе абсолютно любые… Но в данном конкретном случае… Вы были когда-нибудь у нее дома?

— Да сто раз… естественно.

— В Мишинском переулке, дом девять?

Марина молчала.

— То есть вы хотите сказать, что никогда не слышали о таком адресе?

Марина растерянно кивнула:

— Да.

Ее непоколебимая уверенность была растоптана в этот момент. Милая, знакомая, как собственная ладонь, любимая подруга Рита… вовсе, оказывается, не была ей так открыта. Оказывается, она даже не знает, что у Риты есть другая квартира в Мишинском, дом девять.

— И что же это за дом? — осторожно поинтересовалась она.

— Ну, такое… аккуратное небольшое кладбище.

— Как вы сказали?

Аня постаралась объяснить.

Высоко подняв от изумления брови, Волкова слушала Анютин рассказ…

— А вы-то как туда попали? — полюбопытствовала она.

— Маленький секрет. После неоднократных покушений на его жизнь человек делает вещи, о которых раньше и подумать не мог.

— Странная, конечно, квартира… но не очень. Похожа на храм. — Марина вздохнула: — Это все ее муж. Он погиб полтора года назад. Отличный был мужик. И все так неожиданно случилось. Настоящая трагедия. Если бы вы знали, что с ней тогда творилось. Это ведь была самая влюбленная пара, которую я когда-либо видела в жизни…

— Трогательно.

— Не стоит иронизировать. Не тот случай… Конечно, это немного странно — мне казалось в последнее время, что она пришла в себя после этой трагедии… Ожила… Мне казалось, что время подлечило эту боль… Рана затянулась. И то, что Рита вдруг устроила такой храм, да еще в неизвестной мне, какой-то загадочной квартире… Это, честно, для меня сюрприз. Откуда она вообще у нее?!

— Арендует. Две тысячи долларов в месяц.

— Господи… откуда у нее такие деньги? Она ведь совсем небогата.

— Я бы тоже хотела это выяснить.

— Однако… — Марина опять вздохнула. — Повесить на стены фотографии любимого человека… Это еще не преступление.

— Сто сорок четыре.

— Сколько?!

— Вот именно. Согласитесь, есть черта, за которой нормальное человеческое чувство начинает выглядеть аномалией.

— Многовато, конечно… Но разве кто-то установил регламенты горя? Кому определять, что тут нормально, а что нет? Может быть, никогда не утешиться — это-то как раз и есть нормально… А выскочить замуж через пару месяцев, «башмаков не износив, в которых шла за гробом…», как тонко заметил молодой человек по имени Гамлет, — аномалия. Сколько женщин поступают именно так: чуть потужат и живут дальше как ни в чем не бывало. Вы ведь не станете обыскивать их квартиры? Хотя почему такое поведение более нормально, чем настоящее, непреходящее горе?

— Вы довольно тонко подметили, что это не комната, а храм. Так вот, есть ощущение, что храм этот языческий…

— То есть?

— То есть с жертвоприношениями.

Аня пододвинула ей пластиковую папку:

— Здесь есть еще кое-что…

Марина раскрыла приготовленную для нее папку.

Это было что-то вроде «девичьего» альбома: с газетными вырезками, рукописными заметками… Не хватало только засушенных цветов. Марина читала, и ее покидали последние остатки самообладания.

Здесь было газетное сообщение о гибели Ясновского… на полях пометка Ритиной рукой: «Все только начинается!» Газетная вырезка — заметка об изуродованном женском трупе: «Женщина покончила самоубийством на станции метро «Театральная». Неужели именно так исчезла Зина?!

Наконец, криво вырезанная маникюрными ножницами заметка «Чудовищная трагедия» про убийство на Ривьере. И тут она вспомнила, чем тогда привлекла ее эта заметка. Фамилия. Смирнитские. Это же девичья фамилия Ритиной матери. Рита не была в Венеции! Она была у своих родственников — во Франции… И вот чем закончился этот визит.

— Недавно появилось сообщение французской полиции, — заметила Аня, когда Марина дочитала «альбом» до конца. — Они считают, что мальчик принимал накануне совершения преступления сильнодействующий, неизвестный им медицинский препарат. Вам не кажется, что речь идет о том же самом лекарстве?! — Аня кивнула на белый налет, покрывающий стенки Марининого бокала.

— Какой ужас!

— Теперь, когда вы все знаете, необходимо что-то делать… Вашу подругу нужно срочно изолировать — она опасна. У вас и особенно у вашего мужа возможностей гораздо больше, чем у простых смертных… Вы должны как можно быстрее что-то предпринять!

— Мне необходимо подумать. Дайте мне хотя бы день, два…

Марина в отчаянии закрыла лицо руками.

Теперь, когда Волковой стало все известно, очень важно быть в курсе всех дальнейших действий Риты. Анна решила следовать за ней неотступно. Но она настолько была поглощена сверхзадачей не отстать от Риты, что совершила ошибку…

Когда Рита стала вдруг, как сумасшедшая, кружить, сворачивая то на одну улицу, то на другую, до Анюты не сразу дошло, что катаются они попросту по кругу! Поняв это, Аня постаралась поскорее ретироваться… Раствориться в автомобильном потоке.

На душе у нее тем не менее скребли кошки… Она старалась успокоить себя и убедить в том, что ее подозрительность чрезмерна: вряд ли Рита была настолько внимательна, что обратила внимание в непрерывных потоках машин на ее неприметные серые «Жигули»…

Однако неприятное открытие, что ее заметили и проверяли, все больше казалось Анне похожим на правду.

Это было поражение. Горечь его смягчалась лишь уверенностью, что Рита заметила неизвестную ей серую машину, но никак не ее, Анну.

То, что машина «засветилась», было, конечно, плохо. Это значило, что теперь Анна не сможет наблюдать за Ритой, используя «Жигули» Старикова… А где взять другую машину? В Анином положении это было непростой задачей.

Но Анне и в голову не пришло, что Рита могла связать обнаруженную слежку с ее скромной персоной. Поэтому, поразмышляв над тем, не стоит ли поставить «Жигули» подальше от дома, она все-таки не стала этого делать… Кроме того, не видеть из окон доверенную ей машину было действительно опасно. Угонят — что она будет делать? Как рассчитываться со Стариковым?

Между тем Петя Стариков, наивно полагающий, что на его видавших виды «Жигулях» Анна мирно ездит на лекции в университет, знакомился с Африкой…

Она поразила его с первого взгляда.

Для дозаправки самолет сделал посадку в Того, в аэропорту Ломе.

Едва Стариков ступил на трап, выйдя из самолетного кондиционированного, прохладного чрева, белая рубашка прилипла к спине. Липкая, удушающая, влажная, как горячая мокрая простыня, жара накрыла его с головой…

«Вот она, Африка!..» — вполне готовый к дальнейшим кошмарам подумал Петр.

Но его сосед, южноафриканец Энтони, тот самый господин в необычной шляпе, которая так заинтересовала в аэропорту Анну, только посмеивался.

— Погодите… Рано делаете выводы, мы еще не прилетели. Южная Африка, ЮАР — это особая Африка… — Он хитро прищуривался. — Если быть точным, то это, в общем-то, и не Африка… Вот увидите! Даже в экономико-статистических отчетах: Африка отдельно, а ЮАР отдельно… Южная Африка — это вещь в себе.

— Надеюсь, там, в этой вещи, будет не так жарко и влажно, как в Того? — без особого энтузиазма поинтересовался Петр.

— Жарко и влажно? Милый мой, там… Ну, с чем бы этаким сравнить, чтобы вам было понятно? Представьте… Ну, это похоже на климат южной Италии, понимаете?

Стариков, усмехнувшись, покачал головой:

— Не очень… Если бы еще точно знать, какой он, климат этой южной Италии! К сожалению, я и там никогда не бывал, Энтони, все мои знания чисто теоретические.

Ему очень нравился этот человек. «Если хотя бы половина африкаанеров похожи на него, то понятно, почему они добились таких успехов в экономике…» — думал про себя Стариков.

Энтони Лэндерс являл собой пример типичного западного «молодого старика». Живого, а не доживающего свой век человека, веселого, загорелого, спортивного… Только еще более загорелого, еще более спортивного, чем все, кого Старикову доводилось до сих пор видеть… Единственной его заботой было, как бы родная его фирма, занимавшаяся гостиничным бизнесом, не подумала, что Энтони «устает на работе», «сказывается возраст» и тому подобная ерунда. Ничего похожего, он крепок, как вол, которых его предки голландцы, поселившиеся в семнадцатом веке в Южной Африке, запрягали в свои фургоны. И готов работать больше, лучше, интенсивнее молодых… Хотя обеспечен настолько, что в состоянии позволить себе самый комфортабельный покой и «ничегонеделанье»… Однако ничего не делать Энтони просто не мог.

— Работа — это прежде всего независимость… — заметил он Старикову. — А главные черты характера настоящего африкаанера, потомка тех самых голландцев, — это независимость и упорство… Когда окружение становилось слишком назойливым, они запрягали свои знаменитые фургоны, служившие им и домом, и средством передвижения, и уходили на новые, еще не освоенные места… И очень скоро превращали их в рай — цивилизованный, обустроенный остров посреди дикой Африки… А если уж буров допекали слишком сильно, то они ставили в круг те же самые фургоны — в середине женщины и дети — и сражались так, что мало не казалось никому…

Петя слушал Лэндерса и думал: как жаль, что он так мало знает об этой стране. Читал когда-то в детстве «Капитан Сорвиголова» Луи Буссенара, кое-что помнит из учебников…

Высокие, бородатые, плечистые буры… таким и был Лэндерс, разве что без бороды… Необыкновенная моложавость Энтони особенно проявлялась в интересе к женскому полу. Он, что называется, не пропустил в самолете ни одной юбки. Правда, надо отдать должное вкусу Энтони, ни одной стоящей внимания юбки.

У Энтони была идея открыть в Москве гостиницу. «Действительно пятизвездную, — объяснил он, вздыхая, Петру, — а не то, что вы под этим подразумеваете».

Возникла эта идея вследствие глубокого шока, который иностранец испытал при близком, в качестве постояльца, знакомстве с городским «гостиничным бизнесом».

Очарованный архитектурой сталинских высоток, Лэндерс наивно попросил поселить его в гостинице, расположенной в таком здании. Номер с обшарпанной старой мебелью потряс его до глубины души… Ненавязчивый сервис довершил первые впечатления. Когда Энтони показалось, что больше его уже ничем нельзя было удивить, выяснилось, что в номере нет телефона.

— А как же я буду звонить? — наивно спросил Энтони.

— Откройте у нас депозит, и мы вам подключим телефон… — посоветовали ему.

— Вы сошли с ума? — искренне поинтересовался всегда корректный Лэндерс. Он, конечно, не хотел никого обидеть таким вопросом. Просто ничем другим, кроме потери рассудка, он не мог объяснить такое условие пользования телефоном.

Из разговора с Энтони Стариков понял, что требования к гостиничному сервису в ЮАР несопоставимы с российскими, что в ЮАР, должно быть, нет плохих гостиниц и что…

— Вы знаете, что, например, один из трех лучших — в мировом рейтинге — отелей находится именно в ЮАР, в Сан-Сити? — спросил его Лэндерс.

— Нет, — честно признался Стариков.

Оказалось, что это только малая часть того, что он не знал об удивительной стране…

На подлете к Претории Стариков, посмотрев в иллюминатор, с изумлением увидел внизу на земле массу голубых квадратиков.

— Что это, Энтони? — подивился он.

— Бассейны… Здесь трудно встретить дом без бассейна. Поэтому так много голубых квадратиков…

В Претории шел дождь. Пришлось накинуть куртку. Они сразу отправились дальше. Их путь лежал в Кейптаун…

Вершина Столовой горы была накрыта облаками, будто скатертью.

— Когда будет хорошая погода, обязательно поднимитесь туда…

— А сейчас что, плохая? — удивился Петр.

— Да. Эта «скатерть» — ее еще называют париком Столовой горы — означает, что скоро подует юго-восточный ветер… Видите, как облака укрыли плоскую вершину и маленькими белыми клочками расположились на склонах? И будет не просто ветер — бушующий ветер…

Они расстались с Лэндерсом друзьями.

«Наш дом голубого цвета», — предупредила Петю еще в Москве по телефону мама.

Хорошо, что у него все-таки был более точный адрес… Ибо, проехав всю улицу на такси из конца в конец, Стариков никакого голубого дома не обнаружил.

В чем заключалась загадка, выяснилось чуть позже, когда Стариков родительский дом все-таки нашел.

Дом был построен буквой П. Скрытый боковыми крыльями, перед домом голубел непременный бассейн, и по внутреннему периметру дом действительно был голубой… Правда, снаружи, со стороны, выходящей на тихую широкую улицу, он был белый.

Неудивительно поэтому, что человеку, искавшему именно голубой дом, обнаружить таковой было довольно трудно.

Когда закончились приветственные объятия, первые расспросы, радостные поцелуи и поглаживания, Петр не преминул обратить внимание родительницы на это обстоятельство.

— Да?! — искренне удивилась мама. — Разве он не голубой?

В этом простодушном вопросе было столько неподдельного изумления, что Петя сразу почувствовал тон здешней жизни… Именно тон, а не нерв, как в Москве… Здесь нервов не было и в помине…

Благодушие и покой маленького мира внутри пространства буквы П, прохлада бассейна и то особое, совершенно чудесное состояние, которое испытывает человек после энергичного плавания, вкус ключевой воды на губах, которой здесь увлекались буквально все…

В этом самодостаточном мире его маме было так хорошо и спокойно, что и в голову не приходило поинтересоваться: а какого цвета дом снаружи?

К вечеру вернулся отец.

— Пойдем что-то тебе покажу, — позвал он Петра после ужина в свой кабинет.

Между тем на землю уже опустился синий благоуханный африканский вечер…

— Папа! Вот это да! — Стариков осторожно, с почтением, дотронулся до телескопа. — Да у тебя тут целая обсерватория…

— Открою тебе секрет: это тайное увлечение очень многих кейптаунцев… Никто не подсчитывал, сколько домашних обсерваторий в этом городе. Но поверь, огромное количество… Самая большая плотность на душу населения. Не думаю, что где-нибудь еще есть такое…

— Почему?

— Почему?! Скоро увидишь почему… Жить под созвездием Южный Крест и не иметь домашней обсерватории?! Сын мой, ночи у Столовой горы необычайны… Небо низкое, звезды огромные, воздух прозрачен… Оторвать взор от всей этой космической красоты невозможно. Первый южноафриканец, который построил обсерваторию, занес в каталог кейптаунского неба десять тысяч звезд… Я, конечно, не Николас Луи де ла Кайль… Но…

Отец настроил телескоп:

— Кстати, среди нынешних граждан ЮАР много потомков французов — гугенотов, бежавших после Варфоломеевской ночи… Они-то приезжали сюда навсегда! Если остальные переселенцы в случае чего могли вернуться на историческую, так сказать, родину, то гугенотов на том конце обратной дороги ожидала смерть. Так вот я, разумеется, не Николас Луи де ла Кайль, потомок гугенотов, но тем не менее… Ну-ка, посмотри…

Петя заглянул в звездную бездну, и взор его отчего-то сразу приковали к себе четыре маленькие звезды…

— А?! Каково?! — довольно улыбнулся отец.

— Классно!

— Они ведь сразу притянули тебя, верно? Хотя маленькие… гораздо скромнее, чем соседние Арго и Кентавр… Да и вообще, среди всех известных нам восьмидесяти восьми созвездий Южный Крест занимает последнее место… Самый скромный. Но если ты поднимаешь глаза к небу, ты сразу ищешь его глазами и смотришь только на него. Крест притягивает к себе…

— Но почему?

— Феномен Южного Креста, наверное, никогда не будет разгадан. Хотя… Тайное очарование этих звезд испытали на себе, наверное, все, кто побывал в южных широтах… Вот послушай!

Отец взял со стола потрепанный том Гончарова:

— «Южный Крест… Случалось ли вам (да и как не случалось поэту!) вдруг увидеть женщину, о красоте, о грации которой жужжали вам в уши, и не найти в ней ничего поражающего? «Что ж в ней особенного?» — говорите вы с удивлением, всматриваясь в женщину. Она проста, скромна, ничем не отличается… Всматриваетесь долго, долго и вдруг чувствуете, что уже любите ее страстно. И про Южный Крест, увидя его в первый, и во второй, и в третий раз, вы спросите: что в нем особенного? Долго станете вглядываться и кончите тем, что с наступлением вечера взгляд ваш будет искать его первого, потом, обозрев все появившиеся звезды, вы опять обратитесь к нему и будете почасту и подолгу покоить на нем ваши глаза…»

Петя слушал хрипловатый голос отца, и ему было так спокойно и хорошо, как в детстве, когда отец вот так же читал ему вслух…

«Почасту и подолгу… покоить глаза… — младший Стариков подумал об Ане, — вот так же, наверное, можно смотреть на любимую жену. Почасту и подолгу. Всю жизнь».

— Что-то ты… ну не то чтобы невеселый, а какой-то подозрительно задумчивый? — вдруг заметил отец.

Петр, не настроенный откровенничать, промолчал.

— Понимаю… Грустное расставание? Ну что ж, расставания, прощания, проводы, встречи, ожидание — это и есть жизнь. — Отец положил ему руку на плечо. — Гораздо хуже, когда всего этого нет. Ни романов, ни переживаний. Хотя скажу тебе по секрету: не увлекайся разводами… Самая большая на свете мудрость — это иметь хороший дом, семью, любимую жену. И — сохранить все это, пронести через всю жизнь. А жизнь эта, ох, какая сложная… Но сохранить от начала и до конца! Разрушать ведь просто… Человек уж так устроен, что его то и дело тянет это сделать… И столько поводов и ситуаций… И кажется так легко — раз-два, и конец. Ушло одно — будет другое. Нет, это неправильно! — решительно, словно отвечая на какие-то собственные мысли, подытожил отец. — Дом и семья — от начала и до самого-самого конца…

— А это возможно? — спросил младший Стариков, задумчиво, как зачарованный, наблюдая, как отец расхаживает по комнате.

— Представь, возможно. И не верь тем, кто говорит, что так не бывает… Уж поверь мне: возможно!

— Я верю… — Петр кивнул. Он знал, что отношения его родителей были среди знакомых и друзей семьи притчей во языцех… Все кругом разводились, то и дело меняли жен и мужей, а они жили, как старосветские помещики, как Пол Маккартни с Линдой Истман, не представляя себя друг без друга и почти никогда не расставаясь. Хотя его отца, как шутила мама, «мечтала заполучить, наверное, половина женского населения Москвы». А он жил себе да жил со своей семьей.

Нигде и никогда еще не дышалось Старикову так легко, как здесь… Невероятной прозрачности воздух, океан, горы и долины с бесконечными виноградниками — от всей этой красоты просто голова шла кругом…

Воздух «сухой и легкий, как шампанское, и даже просто дыхание приносит радость».

Но вот что удивительно: посреди этого рая мысли Старикова постоянно упархивали в Москву, далекую, тревожную, холодную…

И причиной этого странного явления была светловолосая девушка по имени Анна.

Стариков исправно делал все, что полагается туристу… Гулял, смотрел, держал на руках маленьких львят, ужасался крокодилам… Что-то было невероятно угрожающее и опасное в неподвижности этих тварей, в их обманчивом равнодушии и презрительном невнимании к веселым туристам, галдящим на мостках… Здесь не было табличек: «Опасно! Не трогать! Будьте осторожны!» Были как бы шутливые: «Я сегодня голодный!». «Где мой завтрак?»

Потенциальные «завтраки», все как один в шортах и с фотоаппаратами в руках, читали предупредительные, написанные от имени крокодилов плакатики и сначала смеялись, а потом почему-то задумывались…

История о японце, который наклонился, чтобы достать из воды оброненную ребенком игрушку, и остался без руки, передавалась среди экскурсантов из уст в уста…

Петя тоже смотрел на крокодилов и не к месту думал: «И зачем я оставил Анну одну в Москве…»

Он накупил ей кружек с надписями: «Там, где встречаются два океана». На одной кружке были нарисованы киты — все разновидности, встречающиеся в здешних водах. На другой штук двенадцать дельфинов. Петя как-то не задумывался о том, что на свете столько дельфинов и что они такие разные… Надо же, думал Стариков, считают, что они разумные существа, не глупей человека, а для нас они все как бы на одно лицо. Как-то некорректно получается… И, чувствуя себя виноватым, Стариков немножко поизучал дельфинов, изображенных на кружке, на всякий случай, чтобы узнавать их «в лицо» при встрече.

На третьей кружке был изображен только большой хвост кита в волнах и овеянный ветрами и легендами мыс Доброй Надежды.

Хотя, как объяснили Старикову, первый попытавшийся обогнуть его капитан назвал его мысом Бурь… Капо Торментозо! Но это он сначала его так назвал, а потом, намучившись: бури, голод, роптание команды, взял и передумал… Так бедняга намаялся, что переименовал его в мыс Всяких Мучений…

А уж позже один король снова переименовал его в мыс Доброй Надежды, чтобы не отпугивать моряков и проложить выгодный торговый путь для ост-индских товаров… И поступил как настоящий тонкий знаток человеческой психологии… Попробуй поогибай мыс Всяких Мучений. Кому захочется? А так — Доброй Надежды — можно и попробовать!

Именно в бурных волнах у мыса родились легенды о кораблях-призраках, управляемых тенями погибших моряков. Они неслись над морем, манили живых, предвещали несчастье… Видели их многие, даже божились, что видели. И не только одиночки, целые группы моряков… Однажды его заметил молодой офицер британского военного судна… Закричал — и на его крик высыпала на палубу вся команда… А видение исчезло. Однако именно этому человеку таинственное знамение несчастья не принесло. Он вскоре стал королем Георгом Пятым. Но это исключение. Да и неясно: так ли уж королю и повезло…

И в конце двадцатого века многие кейптаунцы верили, что никогда еще не было так, чтобы появление корабля-призрака не привело к какому-нибудь несчастью! Ведь на его палубе команда матросов-призраков, и они на глазах превращаются в скелеты…

Судя по всему, южноафриканцы не только любили звезды, но и были довольно суеверны.

Вдыхая терпкий, взбитый ветрами двух океанов воздух, Петя смотрел на Столовую бухту… Говорили (а жители Кейптауна свято в это в прошлом веке верили), что в ней обитает чудовище наподобие лохнесского. Некоему гражданину, прогуливавшемуся по берегу в осенний мартовский день, даже удалось зарисовать огромного змея… Змея или змею? В общем, что-то грозное и хищное, появляющееся неожиданно в волнах, то в одном месте, то в другом.

Существовало чудовище на самом деле или нет, бог весть, а вот купаться в этой стране желательно было только там, где это разрешали специальные таблички, иначе акулы!..

Петя усмехнулся: страшные и ужасные опасности этой страны — крокодилы, акулы — казались детскими сказками по сравнению с реальностью далекой и холодной Москвы. И Стариков-младший не мог не думать об оставшейся там Анне.

К сожалению, Стариков был не единственным, кто в последнее время не оставлял Анну своим вниманием.

Женщина тоже только о ней и думала.

«Паскудница… любительница детективов… мисс Марпл…» Анин «светлый образ» был для Женщины как заноза в пальце… Бельмо на глазу… Хотела Анна этого или нет, но с ее появлением дотоле стройные, выверенные планы Женщины пошли наперекосяк. Анна мешала, все портила, крутилась все время перед носом, как назойливый комар, сбивая Женщину с намеченных действий…

Именно из-за Анны Марина сорвалась с крючка и упорхнула на этот идиотский остров. И плоды долгих усилий Женщины, вся ее кропотливая работа — собаке под хвост.

Но кто мог думать, что холодная Марина так привяжется к этой соплячке? Даже отдыхать взяла ее с собой… а раньше Марина редко разлучалась с Ритой, часто брала ее в свои заграничные вояжи.

И вот после бесплатного роскошного отдыха на острове эта соплячка, эта любительница расследований возвращается — и ей же, Женщине, начинает рассказывать о своих подозрениях, о том, что происходящее с Мариной кажется ей, видите ли, странным и не «следует ли показать Марину Вячеславовну хорошим врачам»? Как говорится, уж если предлагать, так сразу что-нибудь очень хорошее: например, сделать подробный анализ химического состава крови и — чтобы сразу явиться с ним в милицию…

Потом ухажер этой дурочки избивает, как сопливого мальчишку, Ритиного киллера… И вообще, эта Анна пытается внушить ей, Женщине, чувство неполноценности, потому что впервые все ее покушения и попытки убрать того, кого она хочет убрать, оканчиваются провалом. Сопливая негодяйка, она дает ей почувствовать, что такое неудача.

В общем, у Женщины были все основания думать об Анне Светловой двадцать четыре часа в сутки. Просто с первыми лучами солнца… Да, вот так: она проснулась, как всегда, очень рано, и первые мысли о ней, о Светловой ненаглядной…

Теперь Женщина не торопясь ехала по городу, размышляя о давешней серой машине — изрядно поношенном «жигуленке» четвертой модели, ничем не примечательном автомобильчике… И если бы не ее маниакальная подозрительность, кто знает, возможно, она бы его и проглядела… Но когда сумасшествие наступает на людей, они становятся придирчиво, въедливо внимательны к деталям поведения окружающих, видя во всем враждебность… Женщина не ожидала за собой слежки, но сработала эта подозрительность, и она обратила внимание на этот автомобильчик, следовавший за ней, как приклеенный. Она хорошо запомнила номер. Покружила, проверила… При этом ей показалось, что еще одна машина, незнакомая ей вишневая «девятка», тоже сидела у нее на «хвосте»… Но после очередного поворота «девятка» исчезла.

А вот наивный серый автомобильчик не отставал… Как глупый теленок за коровой, он тянулся за ней неотступно.

Теперь ее дорога лежала в Теплый Стан. Прежде чем осуществлять сложные проверки по номерам (которые могли оказаться бесполезными — в автомобиле мог сидеть отнюдь не его владелец), следовало сделать самое простое. Решение пришло словно озарение: Женщина все время думала об Анне, а тут вдруг возникает в поле зрения какой-то назойливый автомобильчик! К тому же сама идея этой идиотской слежки… Это было бы так похоже на Светлову, на эту беспрерывно зудящую перед ее носом, надоедливую комариху…

Самое простое часто оказывается самым верным. Она проехала не спеша под окнами «ненаглядной» Анюты… Ну, куда ставят рачительные хозяева свою машину, чтобы поглядывать на нее каждые десять минут? Разумеется, под окна… Серый, так запомнившийся ей автомобиль стоял, стоял там, как миленький…

Ах, Анна, ах, негодяйка… Она еще вздумала за ней, Женщиной, следить.

Анне снилось, что она танцует: кружится в каком-то танце, который она никогда прежде не танцевала… кажется в вальсе… Причем ведет ее не партнер, а партнерша… Женщина в черном вечернем платье с белоснежными оголенными плечами. Она увлекает ее помимо воли в это бесконечное кружение. Все быстрей и быстрей. И Анна вроде бы почти уверена, что знает, кто она такая… Что-то очень знакомое… Но окончательно убедиться в этом никак не может: у женщины нет лица… Какое-то неясное, туманное пятно, которое внушает ей безотчетную тревогу и страх… И кружит она Анну как-то опасно, неумолимо, как будто затягивает под воду, на глубину… И от этого звон в ушах, как на большой глубине, когда ныряешь без акваланга…

От этого звона она и проснулась. Происхождение звона наяву оказалось весьма прозаическим: кто-то без устали терзал кнопку дверного звонка. Аня посмотрела на часы: два часа ночи… Она накинула халат и пошла смотреть в глазок. На пороге стояла соседка с четвертого этажа.

«Вот и женщина… Сон в руку». Аня хмуро уставилась на посетительницу.

— Я вас просто умоляю! — Соседка начала говорить очень быстро. С ходу в карьер, как будто заранее приготовила и отрепетировала свою речь: — У нас новая «Вольво»! Понимаете? Совершенно новая. Я не сплю ночами, специально высыпаюсь днем.

«Лучше бы наоборот, — тоскливо подумала Аня, переминаясь босыми ногами на холодном пороге. — Ну уж раз так случилось и у дамы такие привычки…»

— Заходите, — вежливо пригласила она.

— Вы меня извините ради бога… — опять затараторила посетительница. — Муж возвращается поздно, в два часа ночи, ставит машину под окнами и ложится спать — у него очень ответственный бизнес. А я сразу сажусь у окна караулить. Сижу всю ночь, понимаете?

Аня притворилась, что понимает. Хотя такой героизм, даже по отношению к «совершенно новой» «Вольво», был явно выше ее понимания.

— Всю ночь я сижу и смотрю, сижу и смотрю… — Дама повторила это несколько раз и растерянно замолчала.

— Да? — Аня, никак не врубавшаяся в суть дела, вежливо постаралась подвигнуть ее к дальнейшим объяснениям.

— Сижу и смотрю, — опять растерянно повторила соседка.

Теперь растерялась Аня: на глазах у женщины были самые настоящие слезы.

— Господь с вами… Успокойтесь… — неуклюже пробормотала она. — Я что, могу вам как-нибудь помочь?

Слезы мгновенно прекратились, дама радостно закивала:

— Ну да! Вы ведь заняли наше место. И мне из окна ничего не видно. Уберите, пожалуйста, вашу машину.

«Матерь Божия… Специально такое не придумаешь!» — Аня вздохнула с облегчением. Ночная трагедия превращалась в фарс.

Девушка смотрела на немолодое лицо соседки со следами высыхающих слез… Простые грубые, прижатые к щекам руки… И представляла, как она прожила всю жизнь, экономя каждую копейку, точно так же, как и ее мать, не смея потратить ничего лишнего на себя. И вот теперь, на склоне лет: «очень ответственный бизнес», «совершенно новая» «Вольво». Вся ее жизнь была как на ладони. И эта жизнь не показалась Анюте счастливой.

— Ваш муж уже вернулся?

Соседка заискивающе закивала.

«Ах, ну да… Как раз два часа ночи…»

— Подождите. — Аня ушла в комнату. Вернулась с ключами. — Переставьте машину сами. Ключи вернете утром.

Женщина купила у цветочного лотка целую охапку темно-лиловых, почти черных ирисов. Бережно уложила их на заднем сиденье. Села за руль… Она тихо ликовала… Ехала не торопясь к себе домой и ликовала. Такая уверенная, спокойная радость — «чувство глубокого удовлетворения», — как после завершенной, хорошо сделанной работы. Было бы, конечно, недурно, если бы к картине добавился еще один, окончательный, последний штрих… Чтобы сделать триумф еще более совершенным, более полным… Скажем, увидеть все это. Но не стоя в толпе соседей-зевак, вызывая подозрения… А комфортно, в удобном кресле, перед телевизором… Может быть, это покажут в ежедневных (довольно, кстати сказать, оперативных) телевизионных криминальных сводках? Скажем, в передаче «Городской патруль».

Не стоит ждать случайных удач, каждый сам кузнец своего счастья. Практика этой телепрограммы хорошо ей известна. Женщина засмеялась: она сама позвонит на телевидение в положенное время и проинформирует о происшествии. За такую информацию «Городской патруль» платит добровольным осведомителям гонорар. За самые пустяковые сведения, скажем, о горящем сарае — сотен пять долларов. Любопытно, во сколько они оценят это происшествие? Неужели не дороже?! Она опять улыбнулась: забавно… Забавно будет на этом еще и чуток заработать. Так и быть, она купит этой соплячке на похороны немного цветочков. Двух ирисов хватит. Все-таки Анна была достойным врагом.

Аня была даже рада поехать для разбирательства в милицию… Куда угодно, только не оставаться в доме, поблизости от своей соседки.

«Скорая помощь» больше, занималась этой женщиной, чем ее мужем. Анна видела, как она вырывалась из рук пытавшихся удержать ее санитаров. Как, растрепанная, обезумевшая, рвалась к носилкам, на которых лежало тело мужа. Ей сделали укол…

Ее мужу помощь уже была не нужна.

Взрыв прогремел в третьем часу ночи… минут через пятнадцать после того, как Аня вручила соседке ключи от «жигуленка». Попытка переставить серые «Жигули» и освободить место для «совершенно новой» «Вольво» и закончилась для мужа соседки катастрофой.

Прилаженное к днищу автомобиля взрывное устройство сработало в тот момент, когда он включил зажигание. Это милиции удалось установить пока предварительно, что называется, на глазок — такие схемы взрывов стали для них в последнее время типовыми.

В милиции при составлении протокола Аня сразу поняла, что самым подозрительным и самым ненавистным для органов лицом является сам потерпевший, тот, у кого автомобиль и взорвали. Логика простая. У бедных, честных и не криминальных автомобили не взрывают. У них вообще нет машин. И, стало быть, нет лишних для милиции хлопот. За это они — молодцы. А вот за тобой, если твою машину взорвали, наверняка тянется какой-нибудь криминал. Плохие у тебя, стало быть, знакомые — товарищи, подруги: с минами и взрывчаткой. С кем поведешься, от того и наберешься…

Остроту ситуации несколько сглаживало то, что автомобиль Светловой не принадлежал. Она получила его всего несколько дней назад, по доверенности… И, стало быть, все подозрения в первую очередь падали на голову бедного Старикова, истинного хозяина серых «Жигулей». А Аня сразу автоматически попадала в категорию «бедных, честных и не криминальных». Ни сном, как говорится, ни духом: попросила однокурсника оставить ей машину и — вот вам, пожалуйста, такое происшествие.

Грустно усмехаясь, Аня думала о Старикове…

Бедный славный Старичок — добрые дела воистину наказуемы, это точно. Оставил машину — и теперь, мало того, что ее лишился, так еще по приезде ему предстоят разбирательства и объяснения. А он там, в Африке, и ведать не ведает, что уже проходит по уголовному делу.

Как она будет с Петром расплачиваться, где возьмет денег на другую машину — у Анны пока не было ни малейших соображений на этот счет. Она старалась сейчас об этом не думать. Из-за своего идиотского авантюризма она в одно мгновение превратилась в должницу и подставила доверившегося ей Старикова. А ей-то всего-навсего следовало еще два месяца назад, когда почуяла неладное, прекратить эти треклятые уроки английского — и все было бы о’кей. Но нет, ей захотелось денег и, если быть до конца честной, по всей видимости, приключений… Теперь можно было смело утверждать, что она эти самые приключения получила на свою голову.

Как же все быстро произошло, просто стремительно. Ведь всего несколько дней назад она получила от Старикова доверенность… Случайная встреча в Шереметьеве… Слежка…

Впрочем, мысль о взорванной машине была все-таки у Анны не на первом месте. Когда разбирательство в милиции закончилось и ее отпустили, Анну охватил настоящий ужас: она представила, как встретится со своей соседкой… С этой обезумевшей от горя женщиной, которой она вручила смертоносные ключи. Как ужасны все-таки эти перевертыши судьбы… Если бы знать, если бы ведать… Еще недавно, когда соседка позвонила к Анне в дверь, единственной проблемой женщины была сохранность «Вольво»… Теперь ей предстояли похороны…

Что соседка скажет ей, когда они наконец встретятся лицом к лицу? Назовет убийцей? Попробует задушить… Все это было бы очень естественно и понятно. Господи, до чего она дожила: должница, убийца, что там еще?

Стремительность и ужас происшедшего не укладывались у Анны в голове. Еще чуть-чуть, и слегка умом можно тронуться или даже не слегка…

Вернувшись домой, она узнала от продолжавших судачить у подъезда соседей, что встреча с вдовой ей не грозит… У женщины был нервный шок, и в ближайшее время отпускать ее из больницы врачи не собирались.

Когда угроза встречи с вдовой несколько отодвинулась, до Анны дошло главное, о чем, собственно, и следовало подумать в первую очередь… Если бы не эта удивительная случайность — ночной визит соседки и то, что она поленилась одеваться и выходить на улицу, — у нее самой уже не было бы никаких проблем в этой жизни: ни долга за взорванную машину, ни чувства вины перед вдовой… Мертвые сраму не имут.

И это было уже далеко не первое покушение на ее жизнь.

Не считая «лошадиного» приключения Старикова…

«Вот дрянь», — подвела она мысленно итоги. Этот новый вид спорта — лавирование между жизнью и смертью — не показался ей увлекательным. Она чувствовала себя доведенной до белого каления. Пора было с этим делом заканчивать.

Женщина прикинула время: не позднее девяти Анна должна выехать из дома. В начале десятого она набрала телефонный номер «Городского патруля».

— Слушают вас.

— Але… у меня для вас информация. Вы знаете о взрыве в Теплом Стане, на улице…

В трубке тяжко вздохнули:

— Вы что, только проснулись?! Да нам уже сто человек позвонили… Давно отснято.

«Давно»? Она положила трубку. Значит, все случилось раньше… Возможно, рано утром или даже ночью. Интересно, куда эту Светлову ночью понесло? Ну, неважно. Теперь это уже не важно. Она довольно улыбнулась: «Все у нас получится». Пора было приступать к завершению ее плана. Теперь эта девица больше не стояла у нее на пути и никак не могла помешать… Анна больше не будет за ней следить, не может больше влиять на Марину, главное орудие ее мести. Сколько же эта соплячка отняла у Женщины сил и времени! Если бы не она, Женщина уже давно бы была на финишной прямой… Что ж, Анна за это поплатилась. Получила по заслугам. Теперь пора вплотную заняться Мариной, вернее, ее неверным супругом… Этим предателем, нарушившим обет супружеской верности! Господину Волкову пора получить по заслугам.

Когда на вилле в Стародубском раздался телефонный звонок, Марина, тщательно себя к нему готовившая, все-таки вздрогнула. Понадеялась: вдруг пронесет…

На четвертом звонке включился автоответчик. Марина ожидала этого мгновения, затаив дыхание, все еще надеясь, что это не Рита, но это была именно она.

«Марин, это я… если ты дома, возьми трубку…»

— Алло… — это «алло» получилось у Волковой совершенно безжизненным, как у тяжелобольного.

— Почему у тебя такой странный голос? — сразу подозрительно спросила Рита.

— Да нет, нет… со мной все в порядке, — стараясь быть бодрой, ответила Марина в трубку.

— У меня сейчас есть время, — ясно зазвучал голос Риты Ревич. — Хочу к тебе приехать.

— Прямо сейчас хочешь приехать? — почти испуганно спросила Марина.

— Ну да… что-то так грустно одной.

— Грустно? — Волкова передернула плечами: это слово прозвучало фантастически неуместно: меланхолия шла убийце, как корове седло…

— Приезжай, конечно… — Она поспешила взять себя в руки. — Приезжай, я жду. — Она почти бросила трубку.

Внутри у нее все сжималось от страха.

Все последнее время после разговора с Анной Волкова думала о том, что она должна рассказать своему бывшему мужу о Рите. Нужно воспользоваться его влиянием, его возможностями и изолировать Риту, поместить в какую-нибудь хорошую частную клинику. Но жалость… жалость, любовь и воспоминания мешали ей сделать этот решительный шаг. Теперь, когда Рита так неожиданно, не дав ей времени на размышления, захотела приехать, Волкова нашла оправдание своей нерешительности… «Я сначала поговорю с ней! — решила она. — А потом будет видно».

— Выпить хочешь? — почти с порога спросила ее Рита.

Марина растерянно кивнула.

— Да ты не волнуйся, я сама все приготовлю…

— Давай… — Марина с трудом заставила себя отвести взгляд от лица подруги… Взгляд у нее получался слишком пристальным.

«Неужели можно так притворяться?! Сама доброта, сама преданность и святость… Мать Тереза, не меньше… Открытое, милое лицо, широко распахнутые глаза, улыбка… Быть такой доброй и преданной… и постоянно травить ее при этом, поднося яд своими собственными руками».

Она сделала вид, что отвернулась, и исподтишка наблюдала, как Рита высыпает в бокал порошок.

— Ну! Давай за нас! И давай чокнемся! Не люблю я это европеизированное прихлебывание: между делом, без тостов и чоканья. — Рита протянула ей бокал, на треть заполненный янтарной жидкостью. — Пей до дна! — Она засмеялась.

— До дна? — Стараясь скрыть ужас, Марина смотрела на жидкость в бокале. И все ждала, что милая подруга ее остановит… Не дождалась. — Рита… — твердо сказала она: — Я все знаю.

Марина демонстративно вылила содержимое бокала в цветочный горшок.

— Объясни мне, что происходит? Посмотри мне, пожалуйста, в глаза!

— Что происходит? — Рита сделала изумленное лицо. И вдруг принялась тереть виски, тяжело, прерывисто дышать и, склонив бессильно голову, наконец сказала:

— Мне что-то нехорошо…

Она потянулась судорожно за своей сумочкой:

— У меня там лекарство от сердца…

Достала из сумки какую-то скляночку, покапала дрожащей рукой на салфетку…

Марине так и не удалась посмотреть ей в глаза: Рита вдруг резко вскочила и, неожиданно захватив сильной рукой Маринину голову, крепко прижала к ее лицу смоченную салфетку.

Хлороформ подействовал мгновенно. Марина безжизненно опустилась на пол.

Прежняя Рита умерла в этот миг в Женщине окончательно и навсегда.

Улицы Стародубского, всегда напоминавшие Анне желоб для бобслея — пустынные, гладкие, без единого дерева, стиснутые сплошной белой линией бетонных заборов, — были так же пустынны и на этот раз. Начало третьего… вторник, март…

Счастливо не попавшись никому на глаза, Аня добралась до ворот дома номер двенадцать, раздумывая, как подвигнуть Марину на экстренные действия в отношении Риты…

Если Риты в доме нет — хорошо. Анна подождет ее, подготовится. А что, если она уже там? Как вести себя в первые мгновения… как действовать?

Кажется, у нее есть некоторое преимущество. Неожиданность. Скорее всего Рита думает, что покушение удалось. И встреча с «покойницей» окажется для нее сюрпризом.

У ворот Анна остановилась. И прежде, чем набрать хорошо известный ей код, прислушалась, внимательно разглядывая из-за забора окна второго и третьего этажа.

Любивший поприветствовать ее и обычно бдительный Лорд не лаял… В доме и на участке не было слышно ни звука.

Стоять дальше у ворот было опасно и подозрительно — ее могли увидеть из соседних домов. Аня быстро набрала код 08Z, и ворота послушно отъехали в сторону.

Вдруг — на звук открывающихся ворот — в окне появилась голова Лорда. Гавкнул он как-то скоренько и торопливо, так, для порядка, и исчез… Как будто хотел сказать: я отметился, но больше не могу уделять тебе внимание — некогда, извини…

Аня постаралась припомнить расположение комнат… Это было окно Марининой спальни.

Больше никто не появился.

Анна вступила на «территорию»… Нажала привычно кнопку… Ворота так же послушно замкнулись за ее спиной.

Анна знала, что двери этого дома всегда не заперты. Нет нужды, кругом охрана…

Из гостиной доносились голоса — работал включенный телевизор… Но ни здесь, ни в других комнатах никого не было.

— Марина Вячеславовна! — позвала она.

Издалека, из спальни донесся лай Лорда.

Но Лорд опять не выбежал ей навстречу. Анна поднялась по лестнице на второй этаж… Лай доносился оттуда… Аня осторожно открыла дверь.

Ее встретил Лорд… Подошел, потерся головой о колени…

А вот Волкова, вытянувшаяся на своей постели, как покойница, с заострившимся, задранным кверху подбородком, даже не пошевелилась…

— Вы спите?

Анна подошла поближе. И похолодела от ужаса. Слова «как покойница» были неуместны. Это и была натуральная покойница: безжизненное тело, открытые с остановившимся взглядом глаза… Анна застыла. Не смея сделать ни шага, словно окаменев, она глядела на свою ученицу…

«Ревич добралась до нее!»

Первая мысль — телефон! Но что она скажет? По какому праву она здесь находится? Рядом с безжизненным телом?!

Скорее всего этого Ревич и добивалась: подставить ее… Еще немного — и сюда нагрянет охрана! Тогда она пропала.

И тут до Анны дошло: возможно, эта сумасшедшая еще в доме…

Придя в себя, она заметила, что телевизор в спальне тоже включен… а на постели в ногах у Волковой лежит пистолет.

Рядом в ванной комнате послышался шум воды и пение… Рита здесь!

Анна неожиданно почувствовала себя совершенно спокойной, если не считать, конечно, переполнявшей ее ярости. Она не торопясь взяла пистолет, передернула затвор… Пригодились занятия с отцом, мастером спорта по биатлону… Анна вдруг отметила, что собака лежит на ковре, спокойно положив голову на лапы. Лорд не выл, запрокинув голову, как это делают животные, почуяв смерть… Напротив, Лорд не выказывал никакой тревоги… Он улегся рядом, как будто собирался сторожить спящую.

«Волкова жива…» — обрадовалась Анна.

Когда Ревич появилась в дверях ванной комнаты, соединенной со спальней, черное дуло ее собственного пистолета, неосмотрительно оставленного в спальне, было направлено на нее в упор.

— Не двигаться! — властный приказ произвел на Риту ошеломляющее действие.

«Опять она!»

Когда она услышала этот голос, то не поверила своим ушам… Но Анна стояла перед ней собственной персоной… Вид «покойницы», этой неистребимой, снова ожившей Светловой, — еще утром Женщина была уверена, что покончила с ней навсегда! — на несколько секунд привел ее в настоящее замешательство. Опять жива… Опять! Ей понадобилось время, чтобы прийти в себя.

И тогда она сразу отметила профессиональную стойку Анны и то, как умело, уверенно сжимали оружие руки светловолосой рослой девушки… «Сильная, физически подготовленная, уверенно обращается с оружием… Как же я тебя, голубушка, проглядела», — пронеслось у Риты в голове.

Разыграв растерянность, она смотрела на Анну:

— Кажется, я и не двигаюсь… Окаменела просто… Что происходит?

— Руки вперед!

— Прекратите этот цирк… Вы не хотите объяснить, что происходит?

— А вы еще не догадались?! Покушение на жизнь госпожи Волковой удалось. Вас можно поздравить…

— Покушение? На Марину? Это же всего-навсего обморок… Объясните же наконец, что происходит?!

— Она мертва. — Анна решила блефовать.

Рита вскрикнула и схватилась за сердце…

— Немедленно! Срочно «Скорую помощь»! — Ритины глаза наполнялись самыми неподдельными слезами.

— Не волнуйтесь: я уже позаботилась, — холодно проинформировала ее Аня. Она и не думала верить этому притворству: — Сейчас сюда прибудут «Скорая» и милиция…

— Я арестована?!

— Руки! — властно повторила Анна.

Рита послушно, как маленькая девочка с заплаканными глазами, вытянула руки вперед. Маленькие ладони дрожали, трепетали, как листочки на ветру…

— Неужели на меня наденут наручники?

Аня усмехнулась… В ту же секунду Рита, побледнев, стала медленно оседать на пол…

— Помогите… мне плохо…

«Черт побери! — не на шутку перепугавшись, Аня растерянно опустила пистолет. — Еще отдаст концы…» Потеряв бдительность, она шагнула к падающей в обморок Ревич. В ту же секунду ковер, на котором она стояла, ушел у нее из-под ног. Это произошло мгновенно: пушистый легкий ковер скользнул по лакированному паркету… Ревич, оседая в разыгранном обмороке, резко дернула его за край. И Аня грохнулась на пол — постыдно, как шут в комедии. Дверь спальни с грохотом захлопнулась, снаружи щелкнул фиксатор… И Аня осталась одна в комнате с «покойницей» Мариной и Лордом, удивленно, но без особого желания вмешаться, взиравшим на происходящее. Скорее всего он думал: пусть поиграют — мое дело охранять хозяйку.

«Кто-то оказался прав насчет цирка… — Потирая ушибленный затылок, Аня соображала, что предпринять. — Оружия у нее нет. Шума заводящегося мотора пока не слышно. Только бы не удрала».

Девушка бросилась к окну, отворила его настежь… Второй этаж… Ерунда. Тренировки с отцом дали ей хорошую спортивную подготовку. Через минуту Анна уже кралась вдоль стены дома…

Если Ревич не успеет завести машину, ей не уйти. Но из гаража не доносилось ни звука. Рита Ревич и не собиралась никуда уезжать.

Она оставалась в доме.

Женщина, окончательно победившая в себе Риту, прежнюю Риту, хитрая, ловкая, осторожная, как дикое животное, была в азарте охоты. Лучший способ избавиться от погони — напасть первой. Все прочие мысли и чувства отошли на второй план, остались ярость и жажда настичь свою добычу.

Ее расчет был прост… Если «добыча» не вызвала до сих пор подмогу, значит, можно пока не опасаться… Если «добыча» не покинула в страхе дом, значит, таков ее расчет, и Женщину это устраивало: Анна оставалась в зоне охоты.

Женщина знала дом и участок как свои пять пальцев… Она не станет поджидать Анну ни на кухне, ни в коридоре — кухонный нож, к тому же еще и тупой, не лучшее оружие для охоты… Она не будет бегать за добычей… Она подождет добычу там, где та, проверив все закоулки, все равно рано или поздно появится…

Там, где есть оружие — смертоносное и беспощадное… Грубое и древнее, как сама охота…

Выбрав наилучшую позицию для смертельного выпада, Женщина затаилась и ждала…

«Пропади они пропадом, эти богатые, с такими вот домами — огромными, с кучей комнат…» Аня порядком измучилась, осторожно передвигаясь, с пистолетом на изготовку по волковским хоромам… Бильярдная, сауна, тренажерный зал… еще зал — с кетлеровским роскошным столом для пинг-понга. Ее чуть кондрашка не хватила, когда шарики, цокая, посыпались со стола за ее спиной на пол… На кухне она проверила набор ножей… Все вроде были на месте… Бельевая, прачечная, гараж… Аня облазила хоромы с крыши до подвала. В доме Ревич не было.

Оставался двор — пустынный и просматриваемый, как ладонь. Покрытые снегом газоны, редкие, недавно посаженные вдоль забора елочки… Аня, скользя вдоль стены, обошла дом вокруг… Снег здесь был не тронут… Значит, Ревич не кружит неслышно по периметру дома, ускользая от нее… Где же эта дрянь?!

Оставался садовый, похожий на теремок, домик в углу участка, где хранилась летняя плетеная мебель и дрова для камина… Если Ревич не спряталась там, значит, она ушла пешком, без машины… Сбежала!

Аня бросилась к «теремку». Дверь домика была открыта. Она заглянула внутрь. Спрятаться здесь негде — перевернутые плетеные кресла и все… Аня выскочила наружу, держа перед собой пистолет, осторожно заглянула за угол дома… Неужели и там никого?!

Первое, что она увидела, была высокая поленница заготовленных дров и… колода для рубки. Лоснящаяся, изрубленная, в засечинах от тяжелого острого топора… Единственного острого предмета в этом доме… Как же она забыла про это оружие!

Странный сдавленный смешок вывел ее из оцепенения.

Затаившаяся за поленницей, Женщина дождалась своей добычи…

Она стояла с топором в руках, торжествующе, гордо выпрямившись, как палач, приготовившийся исполнить свой долг…

Еще секунда, и яростный удар обезумевшей от злобы Женщины раскроил бы светловолосую Анютину головку…

Их разделяли несколько шагов.

Эти несколько шагов спасли Анюте жизнь.

Держа пистолет в вытянутых руках, Анна попятилась назад, за угол садового теремка.

Угрожающе замахнувшись тяжелым топором с длинной рукоятью, Ревич двинулась на нее…

— Стоять!

Ревич продолжала, словно не замечая пистолета, приближаться к Анне.

«Неужели придется стрелять… — Аня лихорадочно обдумывала, как обезвредить Риту, не прибегая к оружию: — На выстрел сбежится вся охрана Стародубского. Если я убью ее, то не выпутаюсь из этого дерьма по гроб жизни…»

Женщина с безумной ухмылкой на лице сделала еще шаг вперед…

— Стоять, гадина!

Анна навела на нее пистолет, целясь прямо в детский ангельский лобик.

Марина вырывалась из пут глубочайшего тяжелого сна… Видения и лица, кружившиеся вокруг нее в этом сне, никак не хотели ее отпускать. Потом все застлала ослепительная белизна… «Ну все… я уже на том свете…»

Однако в этой белизне не было ничего особенно потустороннего, к тому же она не была абсолютной, в ней чуть помигивал крошечный сигнальный огонек пожарной сигнализации… «Неужели турки установили точно такую же и на том свете?.. Да нет же! Елки-палки, это потолок… Просто потолок, очень белый потолок… как в ее спальне…»

В ту же минуту она почувствовала, как неизвестно откуда появившийся Лорд облизывает ей щеку…

— Лорд, собака родная… Неужто ты последовал за мной и на тот свет, верный пес?

Лорд поскуливал от счастья.

— Ну-ну… Я знала, что мы с тобой никогда не расстанемся… ни на том, ни на этом свете…

Однако почему так холодно?.. Она окоченела, как в склепе, как в гробу. И все-таки, она на том свете или на этом? Лорд — живой, как на этом, пованивает вполне реальной псиной… А вот холодно — как на том… свете…

Чувствуя себя невероятно слабой, Марина с трудом попыталась приподнять голову.

Окно! В ее спальне открыто настежь окно… Вот почему так холодно!

Обрадованная, она рывком села на постели — на своей собственной постели. Ее не убили! Она жива. Она в своей спальне, и рядом Лорд, но отчего-то открыто в зимний холод окно на улицу… И никого рядом.

Где Рита?! Ее арестовали?

Чуть пошатываясь от слабости, Марина поднялась с постели.

— Пойдем, Лорд… Поглядим, что тут творится… — Она подняла Лорда за ошейник. — Вставай, хватит валяться… Где Рита? Где?!

Это была любимая игра Лорда: стоило назвать кого-нибудь из знакомых ему людей, постоянно бывавших в доме, и добавить: «Где?» — Лорд с лаем бросался на поиски. В огромном доме, где гости постоянно разбредались по разным этажам и комнатам, эта игра часто оказывалась очень полезной. Сейчас, как никогда, Марине очень хотелось в нее поиграть… Но Лорд с сомнением разглядывал свою хозяйку. Порядком переволновавшись, пока она лежала «мертвой», Лорд не хотел теперь оставлять ее в одиночестве ни на минуту…

— Где? — настаивала Марина. И сработала привычка к игре: Лорд неохотно потрусил вниз. Марина осторожно стала спускаться за ним.

Дом был пуст… Ни Риты, никого… Бормотал включенный телевизор… Как будто вот только что здесь были люди… Она накинула шубу и отворила дверь наружу… Лорд выбежал на улицу, притормозил, понюхал воздух — и лениво направился к садовому домику.

Появившись вслед за ним на высоком мраморном крыльце, Марина зажмурила глаза от яркого дневного света, а когда открыла их в поисках Лорда, то увидела, что из-за садового летнего теремка в углу участка появляется, пятясь спиной, женщина… с пистолетом в вытянутых руках.

— Лорд, фас! — Волкова не узнала на расстоянии стоящую к ней спиной Анну, она скомандовала «фас» автоматически, без раздумий, повинуясь страху и потрясению — не выдержали измотанные всем предшествующим нервы…

Это была не игра… Это был голос хозяйки, и это была команда, вбитая в Лорда профессиональным дрессировщиком, команда, которую немецкая овчарка выполняла безупречно… Живой снаряд с массой в шестьдесят килограммов устремился к цели…

Рита видела, как Лорд повалил на снег ненавистного ей человека, как отлетел в сторону пистолет…

Плотно прижав Анну к земле, навалившись на нее всей тушей, овчарка скалила зубы, но и не думала причинять Анне вреда…

— Лорд, хватит!

Женщина услышала Маринин крик… Марина, ее Марина жива и здорова… Это было чудо! Все у нас получится. Ее план остается в действии…

Отбросив топор, она выбежала из-за угла… Из снега чернело дуло «беретты». Женщина схватила оружие и обрушила тяжелую рукоятку на голову поверженного врага…

Потом она бросилась к Марине со слезами на глазах, растрепанная, несчастная…

— Прости меня, прости меня… Анна хотела меня убить, — пролепетала она, бросаясь к подруге. Но Марина ничего не успела ответить: глаза ее закрылись, и она стала медленно опускаться на снег.

Не выдержавшая стольких потрясений, Марина была в глубоком обмороке. Это было очень кстати… Женщина отволокла ее в дом и принялась наводить порядок… У турецких строителей заканчивался обеденный перерыв, и с минуты на минуту на недостроенной, высящейся невдалеке вилле должны были появиться люди…

Ликвидировать теперь Анну было бы слишком опасно — Марина, когда придет в себя, может «неправильно прореагировать». Ведь она привязалась к этой девушке… Узнав о ее смерти, она могла бы повести себя непредсказуемо.

Женщина залепила так еще и не пришедшей в себя Анне пластырем рот и глаза, связала кожаным собачьим поводком руки и ноги. Тащить ее через весь просматриваемый участок по снегу в дом было тяжело, долго и опасно… Она решила запереть ее в садовом теремке… К сожалению, ключа в двери не оказалось, и искать его было некогда…

Затащила бесчувственное тело в теремок, привалила плетеной мебелью… Захоронка ненадежная. Найдут быстро… Но много времени ей и не надо… Главное, чтобы Марина ничего не заподозрила, когда придет в себя.

Когда Марина пришла в себя, Женщина сидела рядом с ней, с чашкой свежезаваренного чая «Пиквик».

— Что произошло? — Марина чувствовала, как занемели у нее пальцы рук. Хотела приподнять руку и не смогла. Руки была стянуты толстым шнуром от шторы.

— Зачем ты это сделала? — испуганно спросила она.

— Ты стала непослушной, — строго ответила Женщина.

Турецкому строителю Кермалю в России повезло лишь однажды. Но так, что забыть об этом он никак не мог. Любивший во время работы поглазеть с высоты на женщин, загорающих на лужайках перед виллами, Кермаль не оставлял этой привычки и в жуткую русскую зиму, когда женщины выгуливали свои роскошные шубы. Вот именно благодаря этой своей любознательности и довелось ему однажды наблюдать очень любопытную сцену…

В тот день Марина приехала из Москвы довольно рано — она удрала с банкета, который устроили по случаю двухлетнего юбилея клуба. Вернулась она домой недовольная собой и жизнью. Все на этом банкете казались ей чересчур молодыми и счастливыми… И было ощущение, что на нее смотрят, как на несчастную брошенную жену…

Зина к тому времени ее уже покинула. Новой домработницы еще не было. Марина, так и не привыкшая за время своей богатой жизни к присутствию в доме прислуги, была этому, в общем-то, рада. Единственное, чего ей хотелось, — это посидеть одной, совершенно одной, в доме, где по-настоящему никого нет. Посидеть, выпить… У камина. Но корзина для дров была пуста, и она спустилась на улицу — как была, в вечернем платье, накинутой на плечи собольей шубе, не сняв изумрудных, оправленных в платину украшений.

Выбрав два полена потолще, она наклонилась, чтобы ухватить еще и третье… В это время клипса отстегнулась (ювелир, по всей видимости, не предполагал, что в таких украшениях будут ходить по дрова) и упала в снег. Марина попробовала ее найти, но та как сквозь землю провалилась, и она махнула рукой… Волкова вообще была довольно равнодушна к драгоценностям — они не вызывали у нее священного трепета, как у некоторых… В общем, гори синим пламенем, потом найду (она торопилась выпить)… И отправилась в дом, неся дрова, добытые такой дорогой ценой.

Наблюдательный Кермаль видел, как женщина в роскошной шубе и украшениях что-то ищет в снегу, видел, как она раздосадованно махнула рукой…

В сумерках, убедившись, что собака заперта в доме, турок, вооружившись фонариком, перепрыгнул через забор и принялся внимательно исследовать утоптанный снег возле поленницы… Вот тогда-то ему и повезло. Он нашел этот удивительный изумруд в оправе из платины.

Судя по всему, пропажа не произвела на женщину особого впечатления. И вдохновленный Кермаль продолжал свои наблюдения, а иногда и производил вечерние, с фонариком, обыски… Правда, ему больше не везло.

Нынче, вернувшись после обеденного перерыва, Кермаль сразу увидел, что снег вокруг виллы, обычно нетронутый (безалаберная хозяйка не утруждала себя приглашением дворников), утоптан и взрыт, особенно возле поленницы… Говорят, что бомба не попадает дважды в одну воронку, но надежда во второй раз найти изумруд на одном и том же месте была сильнее сомнений. Кермаль призвал на помощь своего Аллаха — ему ясно чудилось, что рядом с поленницей что-то поблескивает. Жадность обостряла и без того уникальное зрение турка. Кермалю даже показалось, что это часы. В таком доме дешевых часов не носят…

И вечером Кермаль достал заветный, приносящий ему удачу электрический фонарик.

Запекшаяся кровь стягивала кожу, и сначала Аня посчитала, что это к лучшему — значит, кровь остановилась, и она не истечет кровью в этой глубочайшей тьме… Стянутая кожа на лице причиняла невероятную боль, и Анна постепенно, по мере того как сознание возвращалось к ней, поняла, что такую боль причиняет пластырь, которым залеплены глаза и рот… Больше всего ее испугала почему-то мысль о том, как она будет этот пластырь снимать. Все равно что сдергивать засохшую кровавую корку с открытой раны! Что будет с глазами?!

Вместе с вернувшимся сознанием восстанавливалась и картина того, что произошло. Она, как сон, вспомнила неожиданный крик Марины: «Фас!» Появление Марины поразило ее тогда, и это краткое замешательство оказалось роковым… Стремительный прыжок «доброго друга» Лорда, обрушившийся на голову удар, пока она старалась защитить горло от зубов овчарки… И вдруг она поняла, что самое страшное отнюдь не пластырь… Возможно, снимать его и не придется — она так и помрет в этой темноте, и глаза покойнице закрывать не понадобится — они уже закрыты.

Даже если ее не добьет Ревич, она умрет от холода. Из-за этого нестерпимого холода Анна и очнулась… Но, судя по всему, этот холод быстро отправит ее в лучший мир… Анна попробовала пошевелиться, но она могла лишь перекатываться, передвигаться какими-то змеиными движениями, извиваясь всем телом. И при этом на нее то и дело что-то обрушивалось…

Судя по ощущениям, это что-то, к счастью, не было шкафом или гантелями… Маленький подарок судьбы. Правда, очень маленький… Передвигаться в таком режиме с заклеенными пластырем глазами было крайне трудно, а главное, бессмысленно. Она не знала, в каком направлении двигаться.

Где она? По холоду и падающим предметам Анна поняла, что ее затащили в садовый домик, а падает при ее малейшей попытке движения сваленная там грудой плетеная мебель…

Смирившись, она затихла. Темнота, холод и абсолютная тишина… словно она, еще живая, уже была в гробу.

И в этой абсолютной тишине она вдруг услыхала сквозь тонкие летние стены теремка скрип снега и шаги… За стеной кто-то топтался… Человек. Не животное, не собака и уж тем более не кошка…

Времени для раздумий не было ни минуты… Если эта дрянь Ревич пришла разделаться с ней — тем лучше, пусть встреча произойдет поскорее… Если это Волкова, пусть услышит, увидит, что с ней случилось. А если же это случайный человек, вор, например? Какое это было бы счастье, она страстно мечтала встретиться с этим грабителем… Хотя откуда они в Стародубском?! Действовать следовало немедленно. Самое страшное, если вор испугается и убежит.

Перекатываясь и извиваясь, Анна двинулась в ту сторону, откуда по полу тянуло морозным сквозняком. Там дверь! Если дверь заперта или открывается внутрь, она пропала… Добравшись (еще один маленький подарок — теремок был крошечным) до спасительной щели — источника сквозняка и изогнувшись по-змеиному, Анна рывком бросила свое натренированное спортивное тело вперед…

Дверь не была заперта! Она легко подалась… И Анюта, вывалившись наполовину наружу, уткнулась лицом в снег.

Мыча и дергаясь, она «звала» на помощь того, кого не видела… Возможно, испуганный вор давно убежал, и рядом никого уже не было… Может быть, рядом стояла Ревич… Но Анне было уже все равно… Только бы перестать корчиться в этой темноте, увидеть хоть что-нибудь… Пусть даже это будет лицо ее убийцы.

Такого потрясения Кермаль не испытал еще ни разу в жизни. По остроте ощущений это происшествие не шло ни в какое сравнение даже с находкой на этом же самом месте прекрасного изумруда. От испуга и неожиданности турок не мог двинуться с места.

Десять минут назад он перепрыгнул через забор… Крадучись, подошел к поленнице, включил фонарик… И в ту же минуту внутри домика раздался такой страшный грохот, что стекла задрожали… А когда этот грохот так же внезапно оборвался, к ногам остолбеневшего турка вывалился из распахнувшейся двери домика связанный человек…

Человек мычал и дергался у ног Кермаля. Грохот, испугавший Кермаля, не повторялся, вокруг все было спокойно. И понемногу до турка дошло, что извивающийся перед ним на снегу человек беспомощен! Этот человек не может Кермаля связать, схватить, отвести к охранникам… И можно уносить ноги! Однако ноги не слушались Кермаля — они были как ватные…

И вместо того, чтобы бежать, Кермаль обессиленно опустился рядом с корчившимся человеком.

Его предки не были жестокосердыми янычарами. Кермаля воспитывала самая добрая женщина на свете — его мать, ради которой он и поехал в Россию на заработки, ради нее он продолжал поиски на снегу, опасаясь позора и наказания.

Голова связанного человека была окровавлена и разбита… Светлые длинные волосы рассыпались по снегу. Это была девушка… Ее глаза и рот были залеплены пластырем…

Анюта сжалась, чтобы не закричать от боли и не спугнуть прерывисто дышавшего рядом с ней человека.

Она чувствовала по запаху лука и пота, что это не женщина, во всяком случае, не одна из обитательниц этого дома, от которых исходили совсем иные ароматы. Кермаль протянул дрожащую руку и оторвал пластырь с ее глаз.

Резкая мгновенная боль, и Анна увидела в свете фонарика, что перед ней на корточках сидел смуглый испуганный человечек, сотрясаемый мелкой дрожью… «Турок! Рабочий… как же повезло! Судьба продолжает делать небольшие подарки…»

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

— Я пошель… — наконец неуверенно произнес турок.

Аня замотала головой.

Турок понял: дрожа, потянул за пластырь, которым был по-прежнему залеплен ее рот…

— Я пошель, — настаивал на своем незнакомец, оторвав пластырь.

— Да что ты заладил! — Наконец-то Анна могла объясниться: — Сейчас пойдешь… Развяжи!

Турок послушно достал из кармана перочинный нож и принялся разрезать кожаный собачий поводок, которым была связана Светлова.

— Я пошель… — снова повторил он, закончив работу. Возможно, его познания в русском языке были весьма ограничены и из всех известных ему русских фраз эта, на его взгляд, больше всего подходила к данной необычной ситуации.

— Ну дуй… — согласилась Анна. Ей не хотелось больше испытывать «силу духа» этого, безусловно, замечательного, но дрожавшего как осиновый лист человека. — Беги, приятель… Уноси отсюда подальше ноги. Место не из приятных… Век тебя не забуду!

Через секунду турок растворился в наступившей темноте.

«Зачем я не сокол, зачем не летаю… — пробормотала Аня, глядя ему вслед. — Вот и мне быть бы сейчас соколом… Турком быстроногим, кем угодно — только бы оказаться подальше отсюда…»

Но у нее еще были здесь дела.

Светлова внимательно оглядела дом снаружи. Отметила все окна, в которых горел свет… Двери были предусмотрительно заперты изнутри. Хорошо, что в этом доме их так много… Анна набрала известный ей код на автоматических воротах гаража и, когда они послушно отъехали в сторону, стала подниматься по узкой винтовой лестнице, ведущей в дом через прачечную. Главное, чтобы ее присутствие не выдал раньше времени Лорд.

Но Лорд выдать ее не мог… Анна наткнулась на него, тихо, едва слышно поскуливающего, как раз в прачечной — Лорд был привязан к стиральной машине, и пасть у него была залеплена уже знакомым Анне пластырем. «Запаслась, гадина… на всех хватает!»

Аня потрепала безопасную теперь овчарку по загривку:

— Все понятно, приятель… Она тоже считает, что ты слишком хорошо выполняешь команду «фас». Ну что ж, полежи… отдохни…

Лорд проводил ее виноватым взглядом: «Конечно, я не заслуживаю твоего доброго отношения… Но что я мог тогда сделать?! Собака есть собака…»

«Это точно, собака есть собака, — подумала Анна. — Однако и овчарки — сущие ангелы по сравнению с некоторыми людьми…»

«Оружие, конечно, при ней… но ничего». В Анне закипала такая ярость, какой она никогда прежде не испытывала. Все страхи, все унижения, которые она пережила за последнее время, припомнились ей разом и питали эту ярость.

Она чувствовала, что уже не контролирует себя… Сейчас главнее всего было найти, догнать, посчитаться…

Анна нашла ее по голосу… И поразилась тому, как этот голос изменился… Раньше это был обычный, с нормальными живыми интонациями женский голос… Теперь же из-за приоткрытой двери гостиной доносилась бесстрастная, монотонная речь… Девушке даже почудилось сначала, что это магнитофонная запись, — столько в ней было чего-то механического…

— Ты вызовешь своего мужа сюда. Вызовешь. Я продиктую тебе, что нужно ему сказать. И когда Волков приедет, ты его убьешь. Ты должна меня слушаться.

— Я тебя слушаюсь, — послышался слабый голос Марины.

— Не ври, ты ведь не хочешь его убивать. Ты гадкая… Ты не любишь меня. Это несправедливо. Ты должна ему отомстить…

Она опять принялась бубнить свое, повторяя раз за разом одно и то же.

Из темного коридора Анна видела, как Ревич расхаживает по комнате… Так же монотонно, в такт словам — туда и обратно, из угла в угол…

«Пусть пока походит…» — Анну не интересовали ее дальнейшие планы. Она сделает так, что их у нее не будет.

Только ей нужно оружие. Не стоит поддаваться слепой ярости и идти на такого врага безоружной.

Аня неслышно отошла от дверей освещенной комнаты и стала опять спускаться вниз.

В охотничьей комнате хозяина дома, украшенной трофеями и чучелами диких зверей, Анна внимательно огляделась по сторонам. Волкова немало рассказывала ей об охотничьих пристрастиях своего супруга и даже показывала как-то хитроумное снаряжение, с которым тот охотился в джунглях… Африканскую охоту — сафари — западные богатые туристы и профессионалы-добытчики, пополняющие живыми экспонатами зоопарки Европы и Америки, модернизировали с помощью современной техники. Они с Мариной даже потренировались тогда немного, пытаясь управиться с этим суперсовременным снаряжением. Они представляли себя охотниками и смеялись… Сейчас Анна искала это приспособление, и теперь ей было не до смеха.

Ее внимание привлек довольно солидных размеров баул. Она расстегнула «молнию». То, что нужно… Вот это экипировка! Господин Волков был настоящим охотником… Теперь настала очередь Анны.

Когда, неслышно ступая, она вернулась к гостиной… Ревич, все так же бубня, расхаживала из угла в угол. С «чувством глубокого удовлетворения» Анна отметила, что за время ее отсутствия мало что изменилось. Тема тоже осталась прежней.

— Он тебя предал. Он не заслуживает жизни. Ты должна ему отомстить.

«До чего с психами удобно… — подумала Анюта. — Если б они еще не убивали… А то, как в анекдоте: «Доктор, я как сяду, так и сижу… Сижу, сижу, сижу… А как начну говорить, так говорю, говорю…» Правда, слушателям сложно — можно тоже свихнуться… Марине Вячеславовне не позавидуешь…»

— Рита, одумайся… — Анна услышала Маринин голос: — Что ты задумала?! Волков меня не послушает! Он не приедет! У него охрана… Ты сошла с ума!

— Не смей! — Женщина неожиданно взвизгнула. — Не смей этого говорить! Я не сошла с ума…

«Э-э, да нас, оказывается, так легко обидеть! — Аня отметила, что разговоры о здравом рассудке, очевидно, ахиллесова пята сумасшедшей. — Интересно, обратила ли на это внимание Волкова?»

— А потом ты убьешь и меня?

Женщина молчала.

— Нет, — наконец ответила она. — Я убью тебя, если ты не будешь слушаться.

— Ты лжешь.

— Не лгу. Мы уедем с тобой. У меня много денег…

— Что ты болтаешь! Это просто твое помешательство: откуда у тебя могут быть деньги?

— Помешательство?! Опять ты за свое?! Да как ты смеешь?! — Женщина неожиданно опять взвизгнула. — Дура! Ты считаешь меня лгуньей, сумасшедшей… Ты и в детстве ко мне так относилась… Ты и о папе говорила, что он… Я тебе докажу!

Она так стремительно выбежала в коридор, что Анна едва успела отпрянуть и спрятаться в соседней комнате. Крадучись, она последовала за Ревич, едва поспевая за быстрым стуком каблуков.

«Эх, хорошего пинка бы тебе… — вздохнула она. — Да так, чтоб ты полетела с этой — очень удобной для таких дел — лестницы…»

Однако теперь Анна не торопилась поквитаться с Ревич…

Догадка, посетившая Анну несколькими минутами раньше, во время диалога двух дам, требовала подтверждения… И несколько сковывала ее недавнюю решимость поскорее выключить Ревич из активной деятельности.

«Пусть докажет… Что это она так хочет доказать?»

Женщина вошла в святая святых — кабинет хозяина. Роскошная комната, обставленная темной, драгоценных пород дерева мебелью. Анна прежде уже осматривала эту «достопримечательность» — из любопытства… Вряд ли Волков когда-нибудь им пользовался… А потом кабинет и вовсе превратился в мемориал. Только табличек не хватало. Сюда, возможно, изредка заглядывала лишь домработница, чтобы вытереть пыль, да и то не такая ленивая, как Зина…

Сейчас Анна, притаившись за дверью, видела, как Ревич уверенно направилась в угол этого роскошного огромного кабинета. Сняла со стены картину, какой-то пейзаж…

Сейф Волкова! Ах, какая остроумная женщина эта Рита! Что может быть надежнее сейфа высокого сановника… Это вам не вороватый банк, не банка под яблоней и не камера хранения на вокзале… Анна видела, как Ревич пытается торопливо снять ключи с цепочки на шее…

Она подождала еще немного, дав Рите возможность справиться с замком.

«А вот теперь — достаточно! Не стоит больше торопиться, моя радость…»

Аня подтолкнула ногой дверь одной из соседних комнат. Дверь с размаху захлопнулась. В пустом тихом доме это прозвучало, как выстрел. Ревич выскочила как ошпаренная из хозяйского кабинета. Аня наблюдала из темноты соседнего с кабинетом зала, как Рита озиралась, как поскакала вниз по лестнице, к Волковой…

«Проверь, проверь! Побегай… Какая «страшная мысль»: вдруг подружка убежала?! Босиком по снегу, так сказать… Убить самой не жалко, а вот если простудится — нам, сумасшедшим, обидно…»

Анна заглянула в кабинет… Дверца сейфа была отворена. То, что там находилось, поразило ее воображение. Она предполагала увидеть пачку, возможно, две… Ну, тысяч двадцать зеленых… Сколько еще может быть у чокнутой?! Но то, что лежало внутри, пересчитать быстро было невозможно, да и некогда. Прикинув на глазок зеленые запечатанные пачки, Аня даже по-мальчишески присвистнула… «Плохая примета! — спохватилась она. — Денег не будет». Однако деньги не исчезали — они лежали перед Светловой как ни в чем не бывало. Куча денег! Это определение подходило здесь как нельзя более кстати… И свисти не свисти — их все равно было много, очень много! По всей видимости, народная примета не распространялась на большие деньги…

Когда Анна ознакомилась с содержимым сейфа, ей вдруг сразу припомнился дом в дачной Уваровке… Бледное женское лицо в окне… Возможно, та узница как-то связана с этими деньгами…

Из всего хитроумного волковского снаряжения для сафари, обнаруженного Анной в охотничьей комнате, ей особо приглянулась легкая, компактная в сложенном виде сеточка… На вид довольно хлипкая… Но когда Аня попробовала ее разорвать — сеточка оказалась на удивление прочной… Анна старалась изо всех сил, но сеточка, тоненькая и не внушающая на вид доверия, даже и чуть-чуть не поддалась…

Сеточка, в общем, вполне годилась на роль смирительной рубашки — предмета незатейливого, без особых дизайнерских изысков, просто с очень длинными рукавчиками — из обихода отечественных «желтых домов».

Сеточка, столь несерьезная на вид, стоило потянуть специальный клапан, выкидывалась легко и стремительно, разворачивалась в воздухе… Она могла укрыть бегемота… Бегемот ли, лев ли предполагался или кто-то еще в качестве добычи, во всяком случае, не кролик, а животное сильное и яростное… И добыча нужна была охотнику, хозяину сети, живой…

Однако теперь, когда пришла пора воспользоваться этой замечательной сетью, Анна уже не торопилась воплощать свои недавние планы в жизнь… У нее по-настоящему закружилась голова… закружилась при виде зеленых запечатанных пачек. Скорей! И подальше отсюда… Как?.. Если она возьмет из гаража Маринину машину, может быть, она и проскочит мимо охраны на выезде. Нет, вряд ли… Охрана довольно бдительно вглядывается в лица и отлично знает белый «Форд»… Напялить бы на себя какой-нибудь парик с белокурыми, а-ля Марина, локонами, загримироваться… Чушь собачья… Есть еще ворота — в лес. Но пешком… без машины… по сугробам и зимнему лесу… Ее заметят, даже если она выберется, и легко догонят…

А что потом? Что она будет делать, когда выберется из Стародубского? Ладно, потом разберемся… Скорей и подальше отсюда!

Анна сняла вышитую наволочку с диванной подушки. Сложила в нее пачки и закинула на плечо… Подушечки, очевидно, некогда касалась голова утомленного сановника, уставшего от трудов и умственного напряжения в своем кабинете, от дум о будущем отечества… Пожалуй, ознакомься он сейчас с содержимым этой наволочки, ему стало бы обидно, что он так долго не заглядывал в свой кабинет…

Анна взглянула на себя в зеркало, усмехнулась: ну и вид, как дровосек из Изумрудного города. В страшной сказке появилась светлая нота… Вот теперь ей уже действительно нечего здесь больше делать. Пора уносить ноги…

«Сами виноваты! Они кричали «фас»? Кричали! Покушались на ее жизнь? Покушались! Связывали, заклеивали рот и глаза пластырем? Пытались убить? Да, да и еще раз да! Ну вот и все! Она никому ничем больше не обязана и абсолютно никого не должна спасать. Ей, бедной девушке, пора подумать о себе».

— Не смей! Я не хочу! Не надо! — снизу донесся крик Марины. В нем были страх и мольба.

Однако! Аня поняла, как легко сводят деньги с ума. Она же не может оставить Марину! Понятно, что задумала эта стерва… Ей нужно по каким-то своим, заморочным причинам убрать сановника и не просто, а с сумасшедшим вывертом — руками его собственной жены.

Аня поспешила вниз.

Пламя от камина огненными бликами освещало безумное лицо Женщины… Очевидно, такое же холодное, не знающее жалости фанатическое безумие сквозило когда-то в глазах инквизиторов. Марина стояла перед ней на коленях, умоляюще держа перед собой связанные руки. Женщина поднесла к ее губам бокал с прозрачной жидкостью.

— Тебе надо принять это лекарство. Тогда ты снова станешь послушной… и все будет опять хорошо.

— Рита, голубушка… — На Марининых глазах появились слезы. — Этого нельзя… нельзя делать!

— Что за глупости!

— Ты ведь отравишь… отравишь этим меня.

— Что за ерунда!

— Ты просто не знаешь… Это критическая доза. Я стану бессмысленным, лишенным разума существом.

— Успокойся сейчас же! Это совершенно невредно. — У Женщины появился тон строгой медсестры, уговаривающей неразумного пациента. — Ты примешь это лекарство, и все будет хорошо…

— Не будет… не будет…

— Перестань сейчас же хныкать!

— Хорошо, хорошо. — Марина попыталась связанными руками стереть слезы с заплаканного лица.

— Я не могу тебе доверять, деточка… Ты слишком непослушная… Что ты здесь делала, когда я вышла? Что за грохот был? Ты хотела убежать?!

— Да нет… же! Это не я…

— Не ты? Еще и врешь. Ты хитрая — нет, тебе совсем нельзя верить… Сейчас же выпей это! А то я рассержусь.

— Рита, пожалуйста… Я ведь сойду с ума!

Женщина издала короткий страшный смешок:

— Как я?

Она вдруг размахнулась и ударила подругу по щеке. От ее перстня на нежной щеке Марины появилась багровая полоса.

— Я тебе приказываю!

Она ткнула бокал в сомкнутые губы… Жидкость растеклась по лицу.

— Ах, ты упрямая… — Женщина снова отвела руку для удара.

Было бы, конечно, недурно появиться без приветствий… Бог с ним, с этикетом… «По-английски» — уходят, не прощаясь, а «по-русски», по нынешним-то временам, давно пора появляться, не здороваясь… Чем неожиданней сюрприз, тем больше шансов остаться живым и здоровым. Но сеточка укрыла бы тогда обеих — и Марину, и Риту… А как потом кусачую рыбу вытаскивать? Как отделять хищницу от жертвы? Как распутывать — ведь дамы окажутся в одной упаковке…

— Привет! — Аня вошла в комнату.

Вечная импровизация на старую хрестоматийную тему «Не ждали!». Если бы сумасшедшие могли подвинуться в рассудке — Ревич сошла бы с ума еще раз! Единственное, чем ей можно было бы сейчас помочь, — это поддержать отвисшую челюсть. Но Аня не чувствовала себя способной на такую любезность…

Наконец Ревич захлопнула рот.

— Не рады? — вежливо осведомилась Анна.

Собственно, Анюта, стараясь ее разозлить, добивалась одного: чтобы Рита отлепилась наконец от своей жертвы — отступила от Марины на необходимое расстояние.

«Опять эта соплячка! Опять выкарабкалась, ожила, вырвалась на волю! Жалит, мешает!» Анна читала на лице Ревич все, о чем та думала…

Неожиданно черты Ритиного лица ужасно исказились.

Бокал выпал из ее рук и со звоном разлетелся на куски… Она сделала движение в сторону Анны… В наступившей жуткой тишине вполне явственно было слышно, как Ревич скрипит зубами…

— Тубо! — поддразнила она, стараясь подманить ее поближе к себе.

«Если она сейчас выхватит откуда-нибудь «беретту» — я пропала!» Анна прекрасно видела, что у Ревич нет при себе оружия, но на секунду она почувствовала тревогу… Хотя Рита уже не думала об оружии. В ней проснулась поистине звериная злоба.

Отступая от Волковой, она приближалась к Анне… И девушка уже не радовалась тому, что ее маневр и попытка разозлить Ревич удались. Ревич была слишком страшна и опасна.

Как в фильме ужасов, когда сквозь человеческие черты проступает облик монстра, так и в Ритином исказившемся лице не было уже ничего человеческого… Страшный оскал, желтый звериный блеск в глазах… Скрючив пальцы, как звериные когти, и почти рыча, она изготавливалась для прыжка, как пантера.

Анна ощущала в ней такую страшную физическую силу, что ее саму чуть не парализовало от страха…

Можно бороться с человеком, но как противостоять мгновенной реакции взбесившегося зверя!

Один звериный прыжок, и это чудовище загрызет ее… Вопьется зубами и будет рвать на куски, перекусит сонную артерию, выпьет до капельки всю кровь… Анна поняла в это мгновение, откуда взялись мифы и легенды о вампирах…

Светлова с трудом разомкнула пересохшие губы:

— Алле!

Ревич прыгнула.

В то же мгновение сетка развернулась в воздухе…

Алексей Волков, как и многие его сподвижники на финансовом Олимпе, жил, «не чуя страну» под собой. Эта формула Осипа Мандельштама была в большой моде последнее время в великосветской олигархической тусовке. Все понимали, что лучше бы «чуять», но из этого упорно ничего не выходило. Волков и иже с ним жили сами по себе, и страна жила сама по себе. Разница заключалась лишь в том, что Леша жил очень хорошо. А страна — отвратительно.

Да что уж там страна — с ней было как всегда, хотя хотели, как лучше… Последнее время Лешу особенно донимали мысли о его супруге Марине, человеке, способном на взбалмошные выходки, не укладывающиеся в рамки приличий. И Леша очень бы хотел «чуять», что с ней происходит. Не имея постоянной достоверной информации о ней, он чувствовал себя, как на бомбе с включенным часовым механизмом.

И когда в напряженной тишине его квартиры в четвертом часу ночи запищал пейджер, нервы у измученного бессонницей Волкова — он давно уже отвык от крепкого, спокойного сна — были на пределе. На светящемся табло пейджера явились только три слова: «Позвони срочно. Марина». «Словно пророческие «мене, текел, фарес», что были начертаны на стене чертога царя Валтасара», — подумал Волков.

Он знал, что эта библейская ассоциация не зря пришла ему на ум и резанула по нервам. У Леши была великолепная интуиция, и «ощущение чего-то хренового», когда оно ему грозило, было развито у него превосходно… Он сразу почувствовал, услышав пейджер, что это как раз тот самый случай…

Стараясь не слишком волноваться, он набрал номер телефона в Стародубском. Он знал, как никто другой, что по телефону, особенно по этому номеру, не следует слишком откровенничать… Но Леша давно уже не откровенничал не только по телефону, но и вообще в пределах квартир, дач и кабинетов… Среди нехитрых приемов, которыми он овладел, приобщаясь к власти, была и благоприобретенная манера общения с собеседником. Что бы ему ни сообщали, о чем бы ни просили, чего бы ни требовали (а просьбами и предложениями он был осаждаем постоянно), Леша неизменно с непроницаемым видом отвечал: «Я выслушал». Не отказывал и не соглашался, не выражал удивления или неодобрения… Не давал ни повода для надежды, ни повода для разочарования… «Я выслушал» — и все. Для собеседника это означало окончание аудиенции и точку в разговоре. А что еще это могло означать: согласие, надежду, отказ — об этом ему оставалось только гадать.

Вот и теперь, выслушав сбивчивую несуразную речь своей супруги, Алексей Волков, прежде чем положить трубку, сказал только одну фразу:

— Я выслушал.

Опасаясь, что «плененное существо» в безумии разорвет даже сеть, предназначенную для диких зверей, Аня воспользовалась специальным устройством, выстреливающим шприцем с усыпляющим средством, из охотничьего набора Волкова.

Чтобы подстраховаться, они с Мариной так и не выходили из комнаты — сидели рядом с тем, что было когда-то Ригой… Анюту пробирала дрожь всякий раз, когда она нечаянно останавливалась взглядом на их пленнице.

— Что он ответил? — переспросила она Волкову.

— Алексей? — Марина горько усмехнулась и передразнила бывшего мужа. — «Ждите ответа». Это же машина, а не человек… «Ждите ответа. Ждите ответа. Ждите ответа».

— Будем ждать?

— Будем, а что еще остается… Я привыкла… с детства привыкла ждать.

Точнее, они привыкли ждать вместе. Две девочки, Маргарита и Марина. Маргоша и Мариша. Отец приезжал на дачу редко… Но они все равно каждый вечер ждали… Сидели на завалинке, как две старушки, и терпеливо, очень серьезно ждали. Серьезно оттого, что уже тогда, в раннем детстве, чувствовали странность своего положения, непохожесть своей жизни на жизнь других детей… Других девочек, своих сверстниц…

Их отец, Вячеслав Ревич, был человеком долга. Женившись однажды, он не собирался ни при каких обстоятельствах бросать свою жену. Обстоятельства тем не менее возникли непредвиденные. Его секретарша Алина, ласковая милая кареглазая молодая женщина, забеременела. Аборт она делать не собиралась. Ревич и не настаивал… Алину он любил, связь не была легковесной интрижкой. Проблема заключалась в том, что свою жену Людмилу (вот радость для тех, кто понимает!), тоже беременную, он любил не меньше. Конечно, по-другому, — за серьезность, ум, представительность, — но любил.

Он любил их по-разному. Но привязан был одинаково сильно к обеим. В конце концов, важны не подробности, а результат. Результат же заключался в том, что почти одновременно у него появились две дочки от двух разных женщин. И он одинаково их любил, одинаково заботился, одинаково содержал.

Покупал на Новый год две елки. Жил по очереди в двух квартирах. Короче, имел две семьи. Что время от времени случается в человеческой практике.

Вот с дачей возникла сложность… Снимать два дома было накладно, мотаться по Подмосковью с одной дачи на другую — неудобно. Возить продукты и туда и сюда — тяжело. Вячеслав Ревич хотел проводить больше времени со своими семьями и не хотел обижать никого из детей.

К тому времени как-то так уже получилось, что каждая из женщин была в курсе, что она у Вячеслава не единственная… Особой бури это открытие не вызвало ни у жены номер один, ни тем более у ласковой, послушной секретарши — жены номер два… Буря означала бы разрыв. Категорической уверенности в том, что, если она поставит вопрос ребром, Вячеслав выберет именно ее, ни у одной из женщин не было. Терять его ни одна из них тоже не хотела. Плоха ли, хороша ли такая семейная жизнь, но все же лучше, чем ничего… Мудро рассудив, что играть с огнем не стоит, обе семьи смирились и выбрали статус-кво…

При трудном быте такая человеческая сплоченность бывает довольно полезной… Когда пришел момент решать вопрос с дачей, покладистость Вячеславовых жен оказалась очень кстати. Дачу сняли одну на две семьи.

Вячеслав Ревич не делал между дочками различий. Может быть, поэтому, не чувствуя необходимости соперничать из-за отца, они в первый же дачный сезон очень сдружились.

Вообще эта жизнь одним домом оказалась довольно гармоничной. Две разные женщины составляли единое и гармоничное целое. Людмила, мать Марины, была умной, а Алина, мать Риты, — доброй.

Одна могла поддержать, дать дельный совет. Другая во всем соглашалась и боготворила. Одна защищала кандидатскую, читала толстые журналы, посещала театры. Другая хорошо гладила, штопала и готовила. Одна была другом и дельным советчиком. Другая — чудесной любовницей. Разве может все это соединиться в одной женщине?! А тут, если все сложить, то в среднеарифметическом результате — на выходе — Вячеслав Петрович имел умную и добрую, с диссертацией и хорошо штопающую интеллектуалку с культурными запросами и покладистую кухарку, т. е. идеальную женщину. Немудрено, что все они жили душа в душу.

Но то, что внутри этой странной семьи воспринималось уже совершенно естественно и вполне всех устраивало, конечно, не могло казаться естественным окружающим.

Афишировать эти отношения и ставить мир в известность об этом полигамном рае они не стремились. Люди могли не понять. Поэтому для соседей и дачных знакомых Людмила была женой Ревича, а Алина — родственницей. И маленькие девочки очень рано поняли, что существует тайна, которую следует хранить и не открывать посторонним. Никому нельзя было говорить, что они сводные сестры. Они — подружки, дальние родственницы, только и всего. И девочки умело эту тайну хранили. Тайна, настоящая взрослая тайна, придавала их отношениям особую доверительность и делала дружбу особенно крепкой, несмотря на разность характеров: Марина — капризная и своевольная, Маргарита — преданная, послушная, ласковая.

…Прямо от их дачного дома в глубину зарослей бузины и ежевики уходила узкая, протоптанная в высокой траве тропинка… Пропетляв минут пять, она выводила к берегу реки, где стояла дощатая купальня, когда-то выкрашенная голубой краской, которая уже облезла голубыми чешуйками.

Где-то недалеко была раскаленная, наполненная духотой, не остывающая даже на ночь Москва, а здесь… здесь не было даже комаров!

А из-за того, что река круто изгибалась, было ощущение абсолютной безлюдности… Хотя за поворотом реки, совсем рядом, буквально в двух шагах, были точно такие же купальни и тропинки, ведущие к другим дачам…

Наплававшись, Мариша и Маргоша сидели на дощатом настиле купальни, свесив ноги в теплую парную воду… На этих досках, играя в дочки-матери, так удобно было разложить все приданое куклы: одежду, кукольную посуду… все те драгоценные и милые сердцу тряпочки и тарелочки, без которых немыслимо детство ни одной маленькой девочки… И, казалось, сидеть так можно было бесконечно…

Однажды они поссорились… из-за куклы.

…Розовый шелк кукольного платья заскрипел и лопнул… На платье куклы образовалась противная зияющая дыра… Маргоша изо всех сил тянула куклу к себе…

— Отдай сейчас же! Я первая придумала эту игру!

— Но это моя кукла…

— А я придумала игру! Отдай!

Мариша очень боялась, что кукла сломается… Но ей не хотелось уступать! Не хотелось отдавать куклу. И она тоже, правда, не так яростно и сильно, тянула куклу к себе…

— Или отдашь мне куклу, или я оторву ей руку! — вдруг прошипела Маргоша.

Голова куклы, обрамленная светлыми локонами, запрокинулась набок… Шелк кукольного платья опять предательски натянулся…

Треск разрываемой материи…

Мариша ахнула, выпустила куклу из рук и, поскользнувшись на мокрых досках, опрокинулась назад…

От неожиданности она нахлебалась воды и стала тонуть. А Маргоша бросилась за ней и спасла. Такая маленькая — и сумела! Спасла. Вытащила на берег…

Они долго еще сидели на досках, пытась прийти в себя от потрясения…

А потом по узкой тропинке, стараясь не касаться высокой травы, на которой уже появилась роса, гуськом двинулись к дому…

Именно тогда Мариша и сказала Маргоше:

«Давай больше никогда в жизни не ссориться… А если ты когда-нибудь будешь тонуть, я тебя тоже спасу».

Все это Марина Вячеславовна Волкова и рассказала Анне Светловой в наступающих рассветных сумерках Стародубского… Пока они сидели рядком на диване в ожидании ответа от «всемогущего» Алексея Волкова.

— Возможно, с той поры у Риты в голове и засело, что спасать меня — ее миссия… — горько вздохнула Марина. — Ведь что «впечатывается» в подсознание в детстве навсегда…

Поведав семейную сагу Ревичей, Марина честно не забыла упомянуть и то, что обычно она и Рита вовсе не стремились афишировать… Это тоже было тайной. Тайн со временем у девочек Ревич становилось все больше.

Вячеслав Ревич не сумел закончить свою жизнь, как планировал: в счастливом кругу домочадцев — жен и детей. К сорока пяти годам у одной из его жен начала развиваться тяжелая форма шизофрении.

Все было очень тяжело и печально, как бывает, когда речь идет о вещах, человеку неподвластных: смерти, природных катаклизмах или, как в данном случае, неизлечимой болезни, которая обрушивается на человека, а природа и корни ее, хоть и двадцатый век на исходе, медицине так до конца и неизвестны.

Впрочем, не так уж внезапно болезнь на Ритину маму и обрушилась… Только когда вызванная «Скорая помощь» увезла Алину Викторовну в клинику, увезла из ее собственного дома, где она в умопомрачении, в состоянии острого психоза, разбила и разрушила все, что только можно, и перерезала себе осколками разбитого зеркала вены, окружающие ее на работе люди, — а она, вот казус, к тому времени уже работала учительницей начальных классов, — стали вспоминать, что поведение ее, пожалуй, выглядело довольно странным… Странным было, например, то, что ее первый «А» около месяца не выходил на перемены… Ни в коридоры поиграть, ни в буфет на завтрак…

Для самой Алины Викторовны в этом, конечно, ничего странного не было — она была тяжело больна, и болезнь рисовала ей свою картину мира… Как объяснила она потом врачам, ее «преследовали». «Враги» хотели причинить вред ей и ее ученикам, поэтому ей надо было защитить детей. Вполне естественно, что она закрывала двери класса и держала детей взаперти, «чтобы им не причинили вреда»… И даже заботилась о том, чтобы малыши приносили бутерброды из дома и съедали их в классе, сидя за партой… Вообще, по воспоминаниям окружающих, к самим детям Алина Викторовна относилась вроде бы очень хорошо, заботливо, даже, пожалуй, нежно… Вот только из класса их не выпускала…

С логикой нездорового человека все понятно — во всяком случае, лечащим врачам понятно… Но какую логику, какое хотя бы мало-мальски сносное объяснение того, что тридцать шесть малышей не выходят из дверей своего класса, когда звенит звонок на перемену, находили для себя окружающие Алину Викторовну коллеги? Притом это продолжалось не день, и не два, и даже не неделю… Может быть, они считали, что это «педагогический прием»? Что детей наказывают таким образом за плохое поведение? Или что учитель не укладывается во время, отведенное на урок, и поэтому занятия продолжаются и после звонка? А родители, неужели никто из них ни разу не спросил своего ребенка: «Что вы делали на перемене?»

И почему ничего не замечала семья? Неужели и дома не было каких-то странностей?

Врач, которого попытались об этом расспросить, объяснил, что ничего необычного в этом нет. Люди, которые очень долго и тесно общаются с больными, страдающими какой-то манией, — родственники, члены семьи — не так уж и редко попадают под их влияние. Заражаются их убежденностью, словно попадают под гипноз. Начинают находить логику в самых странных объяснениях, верить во «врагов и преследования». И совсем не замечают болезни.

Алина Викторовна умерла в клинике — тихо и незаметно, пребывая в растительном состоянии. Вячеслав Ревич ненадолго пережил ее. Видимо, без одной из любимых жен его счастье на этом свете было неполным.

К тому времени обе девушки Ревич уже были замужем. Особенно счастлива была в замужестве Рита.

В тот предрассветный зимний час, когда люди спят особенно крепко и сладко и когда, как известно, и совершается наибольшее количество ограблений, возле виллы Волковых в Стародубском послышался звук автомобильного двигателя.

Выключив свет и подойдя к окну, Анна увидела, как на улице остановился неприметный микроавтобус — заурядная в здешней местности «Тойота». Раздвинулись ворота — прибывшие знали код, — и микроавтобус заехал в гараж.

Двое мужчин и женщина, со специфической, незапоминающейся внешностью, не показались Анне и Марине разговорчивыми. «Специалисты по решению проблем» действовали споро, деловито и без эмоций. Они напомнили Анне лангольеров Стивена Кинга, подчищающих, съедающих остатки прошлого. Их задача заключалась в том, чтобы оно исчезло, никогда больше не напоминая о себе.

И минут через сорок ничто уже в Стародубском не напоминало о недавних событиях… Прикрученная ремнями к носилкам, Ревич была погружена в микроавтобус. Все убрано, вымыто, стерты все отпечатки пальцев…

Трое исчезли, не прощаясь. «Пропал дымок бензиновый, и — нет ее…»

Когда звук мотора растаял в тишине, Марина вошла в комнату. Она была уже в шубе, на лице косметика.

— Поехали!

— Далеко? — поинтересовалась Анна.

— Куда-нибудь отсюда… например завтракать… Я знаю одно круглосуточное и очень приличное заведение.

Заспанный официант придорожного ресторана принес завтрак. При виде шипящей яичницы, груды горячих тостов и пара, поднимающегося над кофейником, Анюта окончательно поняла, что выжила… Она чувствовала самый верный признак жизни — настоящий, просто фантастический голод.

Она неприлично быстро уминала эту яичницу с кусочками ветчины и помидоров… А Марина говорила, и чувство счастья, которое испытывала Анна, контрастировало с трагическим рассказом Волковой так же, как радостное оранжевое и темно-синее в небе за окном… В Подмосковье этим утром был удивительный рассвет.

— Очевидно, это все началось, когда мы были в Швейцарии. Нас там принимал Ясновский со своей новой пассией… Бедная брошенная Нелли, которую мы с Ритой обе очень любили, страдала в Москве, а он сиял, наслаждался новой любовницей и выглядел абсолютно довольным жизнью… Наверное, что-то сдвинулось тогда у Риты в голове… Смерть мужа — несправедливая, внезапная, необъяснимая — уже нанесла ее рассудку непоправимую травму… Смерть прекрасного человека, который никоим образом смерти не заслуживал… Им бы с Ритой жить да жить — они были чудесной влюбленной парой. Конечно, это и свело ее с ума… Да, я припоминаю сейчас… что-то в этом роде она и говорила мне тогда: «Посмотри на этих подонков — почему они живут и радуются жизни?! А Игнатий, который в тысячу раз лучше их всех, — почему его больше нет?! Разве так должна вознаграждаться небесами верность?! Значит, обет, который мы даем при венчании, при вступлении в брак, ничего не значит? «И в печали и в радости… И в болезни, и в здравии…» Рита вдруг рассмеялась после этих слов. И этот смех показался мне отчего-то ужасным. Посмотри, говорила она, тех, кто нарушает обет и клятву, никто не наказывает. А верного Игнатия унесла смерть! За что?!

Мы вернулись в Москву… И тут, бывают же такие совпадения, от меня уходит муж. Я была в жутком состоянии тогда… Казалась себе зачумленной — все отвернулись от меня, от бывшей жены… В нашем круге неудачников не жалеют, ценится только успех. Я чувствовала, что никому больше не нужна. Особенно это было заметно по поведению Ясновского. Я просто перестала для него существовать.

Это было скверное для меня время. И конечно, мне было не до Риты. Но теперь-то я понимаю, какое это тогда произвело на нее впечатление. Это был еще один аргумент в пользу безумной маниакальной идеи, которая, очевидно, овладевала тогда ее умом. Изменникам, предателям, негодяям — все можно… Небеса и не думают их карать. Очевидно, безумие окончательно захватило ее тогда, и она решила взять миссию кары и мести на себя…

— Но как же ей удалось расправиться с Ясновским?

— Да, видно, стоит только подумать о черном, а бес уж тут как тут… Все сложилось как нельзя лучше…

— Лучше?!

— То есть, я хочу сказать, удивительным образом совпало… Там, в Швейцарии, вокруг нас крутился смазливый паренек — лыжник, инструктор Ясновского. А потом Андреас приехал в Москву. Все толковал о снеге, об этих страшных лавинах, которые могут поглотить человека. Вот, мол, был человек — и нету. И о том, как их трудно распознать. Только, мол, такие, как он, специалисты и могут. А для остальных: снег как снег. Гениальная и дьявольская ловушка: человек отправляется на лыжную прогулку и больше не возвращается… И у Маргариты, переживающей за меня, уязвленной уходом моего высокопоставленного мужа, захваченной идеей мести «всем негодяям», созрел план. Первым пунктом этого плана и удобным объектом для мести в силу сложившихся обстоятельств стал Аркадий Самуилович Ясновский, удерживавший пальму первенства в категории «неверных мужей».

Столько за ним охотились киллеры его конкурентов, но ничего не могли поделать… А смерть пришла оттуда, откуда он менее всего ее ожидал, — от женщины.

Знаешь, есть такое поверье: дьявол не может схватить мысль, пока она не воплотилась в слова…

Однажды у нас было что-то вроде девичника… Сидели, выпивали… Я пригласила к себе свою бывшую одноклассницу Таню Самсонову. Она приехала на денек из Норвегии — сходить к матери на кладбище.

И вот представь: Нелли Ясновская с несчастным видом сидит у камина… Рядом Надя Хоккер. У Наденьки ведь все тоже очень непросто в жизни сложилось… Муж когда-то, когда они были бедны и «не могли профинансировать», заставил ее избавиться от будущего ребенка… С тех пор она не может рожать… Рита — вдова… Я брошена мужем, оскорблена и унижена… Представляешь, компания…

Я сижу себе, виски отхлебываю, башка дурная, и вдруг возьми да и скажи:

— Поубивать бы их всех…

Все притихли.

А Рита… Как странно она тогда на меня посмотрела… Ну, в общем, правильно подмечено в старину: дьявол не может схватить мысль, пока она не воплотилась в слова…

Марина вздохнула:

— Так что, может быть, я виноватее всех…

— А остальные?

— Что остальные?

— Ну, мне казалось какое-то время… Да, в общем, я и сейчас не уверена в том, что это не было…

— «Коллективное творчество»?.

— Ну да… Именно. Мне казалось, что не может один человек такое осилить.

— И что у всех есть зуб на мужчин, есть мотив, есть за что мстить…

— Вот-вот… А у Хоккер — так просто целая идеология агрессивного феминизма, «расового превосходства» женщин над мужчинами и дискриминации мужчин как меньшинства «по половому признаку».

Марина согласно кивнула:

— Да уж… Есть у Надежды такой пунктик…

— Так вот… Я подумала, что существует этакое сообщество амазонок, — продолжала Аня, — команда ненавистниц мужского пола… Клуб Термискиры.

— Термискиры?

— Ну да, ваш роман…

— Ах, ну да… это… — Марина грустно усмехнулась.

Воздев театрально руки к ресторанному потолку, она медленно продекламировала:

«…На этот раз она присутствовала при жестокой казни. Амазонки обязаны были продолжать свой род, но они не смели любить и их не смел любить никто: после брачной ночи мужчину убивали коротким и страшным амазонским мечом — удар под лопатку — возле ритуального огня.

Жрица Аэлла была неумолима: «Мужчина должен принять наказание».

— Вот именно, — кивнула Аня. — Как вы точно сами себя цитируете…

— Ну, а у тебя, как выяснилось, тоже талантов хватает… Не будем еще раз вспоминать о том, что ты лазаешь по чужим компьютерам…

— Да уж, представьте… Полазаешь тут, при такой жизни, — возмутилась Анна. — Когда, как по лезвию бритвы, ходишь…

— Ну извини! Бедная девочка…

— Какая уж тут девочка! На войне как на войне. Нет ни девочек, ни мальчиков…

— А кто есть?

— Есть враги… И надо спасаться. А для этого — надо победить.

— Извини. Извини меня за мои ехидные слова про компьютер… А главное, за то, что я вообще втянула тебя во всю эту историю. — Марина дотронулась до Аниной руки. — Английским, понимаешь ли, решила позаниматься… Простишь?

— Уже… — Аня улыбнулась. — Уже простила. Так что же все-таки означало написание этого вашего романа об амазонках?

— Термискира? Да, в общем, это просто… Литературные упражнения. Чтобы время было чем заполнить. Ну знаешь, как сказал какой-то знаменитый и умный человек: счастье — это когда есть чем заниматься, кого любить и на что надеяться. Я писала роман, чтобы выполнить первое условие. И вообще, глупо искать в литературных упражнениях какие-то намеки на действительную жизнь автора. Писанина — это все-таки всегда вторая реальность, а никак не первая. Эта вторая реальность — сама по себе.

— А вы… Вы никогда?..

— Не задумывалась ли я когда-нибудь всерьез о мщении? О чем-то подобном тому, что совершала Рита?

— Ну… — уклончиво пробормотала Анна.

— Нет, по-настоящему нет… Никогда.

— Правда?

— Ну хочешь, поклянусь? — Марина усмехнулась.

— Не стоит…

— И знаешь, очень важным аргументом была ты.

— Я?!

— Да, представь. — Марина, задумавшись, на минуту примолкла. — Твоя жизнь, твое поведение. Стойкость твоя…

— Да бросьте вы…

— Нет, не бросьте… Ведь, подумать только, как людей жизнь ни бьет… Вот у тебя погибли родители… Виноват пьяный водитель «КамАЗа»… Но ты же ведь не стала после этого убивать всех водителей большегрузного транспорта…

— Пожалуй, — согласилась Анна.

— И потом… что касается ненависти к «мужчинам вообще». Ваши отношения с Петей Стариковым, видишь ли, выглядели всегда такими трогательными… Вроде и в любви он тебе не клянется и не целуетесь вы страстно при всяком удобном случае, а видно, что…

— Что же именно видно?

— Что он по-настоящему тебя любит.

— А я?

— И ты.

— Неужели видно?!

— Да уж, поверь… Я в этом кое-что понимаю. Даже больше, чем в косметике «Ив Роша».

— Сильное сравнение… Убеждает. — Аня усмехнулась.

— И в какой-то момент, размышляя о ваших со Стариковым отношениях, я стала меньше уделять внимания роману об амазонках, а больше второму условию счастья… То есть счастье — это когда есть не только чем заниматься, но и — кого любить… Твоя, Анюта, как прежде говаривали, «жизненная позиция» — преодолеть несчастье и жить дальше, любя и надеясь, оказалась мне ближе «пунктика» моей сестры — остаться в прошлом и мстить за свою беду.

Хотя со стороны действительно (я понимаю твои подозрения), если предположить, что существует некий клуб Термискиры, союз разгневанных женщин, все очень складно получается… Марина Волкова, осененная идеей мщения мужчинам, пишет чуть ли не литературный «манифест»… А действительность такова: Самсонова, бредящая мщением, хоть и живет в Норвегии, но часто наведывается в Москву и имеет возможность разъезжать по швейцарским курортам… Стало быть…

Кроме нее, есть Надя Хоккер — со своей ненавистью к мужчинам… И ей слетать в Швейцарию — раз чихнуть… Обиженная Нелли Ясновская… Впрочем, не обиженная мужем после развода в финансовом плане… И, наконец, Марина Волкова, сорвавшаяся с самого верха золотой общественной лестницы, потерявшая высокопоставленного мужа, обеспечивавшего ей положение в обществе…

— И Рита…

— Вот именно!

— Да, и Рита, на которую менее всего можно было подумать. Муж умер, она — вдова… Но она как женщина была самой счастливой из вас. Никакой конкретный мужчина лично ее не обижал… Вроде бы…

— Вот именно! Ее обидела жизнь. И, как оказалось, все мы: Нелли, Танечка, Хоккер и я — ни сном ни духом, а такая милая, кроткая и благопристойная на вид Рита… Видишь, как все обернулось.

Да, Анна еще не раз поражалась гениальной способности к мимикрии, которую безумие развило в этой женщине… Рите Ревич. Она уже готова была поверить, что безумие — это действительно форма талантливости…

Позже, когда все уже закончилось, Ане удалось узнать, что после смерти мужа Рита устроилась на работу в некую фирму «Ассоциация XXII век». Ее боссом стал некто Максим Самовольцев. Будучи неглупой женщиной, Ревич, по всей видимости, очень быстро вычислила механику работы фонда и поняла, что просуществует он недолго, что, подкопив денег, «руководство» бесследно исчезнет…

Самовольцев ухаживал за ней просто и без затей, как за многими другими… То есть предложил однажды от скуки «интим» — отказываться в фонде спасения было не принято.

Очевидно, это уже было время, когда в ее душе зрело дьявольское восстание против несправедливой, обрушившей свои удары на нее и ее обожаемого мужа судьбы… Рита уже вынашивала план мести, венчать который должна показательная «кара» — смерть «великого» Волкова, осмелившегося предать ее сестру, которую она, так ей казалось, любила больше самой себя. Развод сестры спровоцировал ее безумие. А наследственная маниакальность сделала несчастную вдову изощренной, сильной, способной на удивительные превращения и хитрости; смелой, готовой на все…

Преданная, верная, ни разу не изменившая своему мужу, Маргарита могла теперь запросто ради достижения цели (которая, как известно, оправдывает средства) разыгрывать из себя «женщину без комплексов». Разрушающее раздвоение личности развивалось ускоренными темпами.

Самодовольный, привыкший все рассчитывать, но не принимавший в расчет «женский ум», Самовольцев стал всего лишь одним из объектов плана Ревич.

Рита умело эксплуатировала природные женские свойства: мягкость, лояльность, обожание… «Боготворимый» Самовольцев легко попался на крючок. Ему очень быстро стало казаться, что Рита — настоящий клад — рабыня, верный Лепорелло, надежность и верность которой можно использовать в ненадежной, предательской жизни, когда «ни на кого нельзя положиться». «Я, милочка, даже себе самому не доверяю», — любил повторять финансист любовнице. Но ей — как глупы бывают иногда самоуверенные люди! — Самовольцев поверил… Очень быстро Рита из фирмы уволилась и перешла на положение его тайной и верной любовницы.

Она могла быть разной. Для Самовольцева она стала «единственным верным другом», рабой и помощником.

И когда ему сели на «хвост», Максим без колебаний оставил преследователям в залог свою жену — это и помогло ему ускользнуть… Но сохранил Риту.

На глазах бандитов, которые вели его по городу, он остановил «Мерседес» возле супермаркета… И отправился якобы за покупками. Его жена оставалась в машине. Пока преследователи не спускали с нее глаз, Самовольцев вышел через черный ход хорошо известного ему магазина и растворился в городе, а через час чартерным рейсом компании «Эйр Балтия» — и на просторах бывшего Советского Союза. Бессмысленно прождав его у машины, парни поняли, что их провели. Все, что им осталось: «Мерседес» и несчастная, брошенная в нем женщина. Заложницу отвезли на одну из дач. Очень скоро они поняли, что пытки бесполезны: она ничего не знала.

Самовольцева отнюдь не мучила совесть, что таким образом он поступает не с кем-нибудь, а со своей женой, женщиной, которую он когда-то уверял в своей любви. Нет, он не врал ей, когда хотел взять в жены. Она была ему нужна, даже очень нужна… Как красивая вещь, как цветок, который хочется сорвать. И он добивался ее, поскольку желание это было очень сильным. Наверное, это можно даже принять за любовь.

Деньги остались у Риты Ревич, к тому времени уже давно уволившейся из фирмы Самовольцева. Проработала она в фирме недолго и потому ни у кого не вызывала подозрений.

Преданная рабыня должна была, «когда все успокоится», привезти деньги Самовольцеву на островок в Балтийском море, где он скучал среди коров, свеклы и суверенного населения в ожидании своих капиталов и Риты.

Разумеется, ничего подобного Рита делать не собиралась… У нее хватало и других забот…

У Алексея Волкова были поводы поступить так, как он поступил. Нужно было как можно быстрее покончить с этой историей — зачистить место действия…

Конечно, ему пришла в голову мысль о полной зачистке. Если бы девушка Анна Светлова исчезла, никто бы никогда не узнал о художествах его родственницы Риты Ревич… Все-таки несколько трупов — не шутка… Не всякая репутация, в том числе и Волкова, может это выдержать.

Но он знал, что кровожадность плохо сочетается с мудростью. Он знал, что человек, достигший желанной цели — благополучия, — это безопасный человек, гораздо более безопасный, чем его труп. Потому что трупы всегда напоминают о себе — свидетелями, разоблачениями и еще кое-чем, что можно было бы туманно охарактеризовать: карой и возмездием…

Неизвестно, какое из этих соображений перевесило бы, если бы они противоречили друг другу… Но они не противоречили, они вели к желаемому результату.

К тому же его бывшая жена Марина сказала: «Она спасла тебе жизнь. Если с ее головы упадет хоть волос — смотри у меня. Интервью буду давать направо и налево — лучше убирай сразу и меня!»

Много трупов, среди которых к тому же и бывшая жена, — это уж совсем глупо… А Леша Волков был умный.

Так вот и получилось, что Анюту не «зачистили», а даже, напротив, наградили. Перед расставанием Марина неожиданно извлекла откуда-то из-под сиденья машины уже хорошо известную Ане вышитую наволочку.

— Держи.

— ?!

— Это твое. От господина Волкова. Награда за спасение. И муки… Сколько же с тобой, бедная девочка, случилось всякого… пока мы занимались этим дурацким английским.

— Было дело, — вздохнула Анна. — А вам не жалко? — Она кивнула на наволочку.

— За меня не беспокойся, — улыбнулась Марина. — После всего, что приключилось, мне уже почти ничего не жалко. Жалко только одного человека по имени Джон, который до сих пор пока в больнице… Если он поправится, я буду счастлива и без этих денег.

Это были замечательные слова. И Анна не могла понять, почему она не чувствует умиления… Возможно, так подействовали переживания последнего времени, но она сейчас ясно видела морщины в углах Марининого рта и темные, неподкрашенные корни волос… Не было больше и в помине лучезарной блондинки из журнала, осталась только стареющая, не очень-то ухоженная женщина…

«Бедная девочка» поймала себя на том, что ей до жути хочется поскорее распрощаться с Мариной раз и навсегда.

На высоте одиннадцати тысяч метров Петя Стариков тоже удивлялся необычному рассвету. Это были космические цвета… Такого соседства ярко-ультрамаринового и оранжевого, без переходов и оттенков, он никогда раньше не видел.

Это был самый необычный рассвет в его жизни еще и по другой причине…

Перед отлетом из Южной Африки Петр, убедившись окончательно, что обожающая его мама в состоянии выдержать столь сокрушительное известие, собрался с духом и признался родителям, что хочет жениться…

Теперь, любуясь рассветом, он надеялся, что в Шереметьеве его встретит невеста. Стариков, правда, не знал, что выбрал себе богатую невесту. Даже очень богатую.

До Москвы было еще шесть часов лета…

Хозяин автомобильного магазина отказывался понимать эту покупательницу. Когда «новые русские» капризничают, требуя именно розовый «Линкольн» с серебряными звездочками — это понятно… Но когда девушка «за любые деньги» требует продать ей серые «Жигули» снятой с производства старой модели… Такие причуды уже не укладывались в голове у много повидавшего на своем веку хозяина магазина. «До чего мы так дойдем! — бормотал он. — Скоро они начнут требовать доставать им звезды с неба».

Тем не менее серые подержанные «Жигули» в результате двухчасовых поисков и многочисленных звонков были найдены. Довольная Анна укатила в них из магазина. До прибытия рейса из Йоханнесбурга оставалось не так уж много времени.

Хозяин магазина, любезно проводивший ее до автомобиля, помахал вслед. «Ну и вкус», — растерянно пробормотал он себе под нос, вспоминая ее сияющее, счастливое лицо.

Когда встал вопрос о свадебном путешествии четы Стариковых, Анна настаивала на острове… на том острове. С воодушевлением рассказывала Старикову об увитых глициниями бунгало… Но Петр настоял на своем. «Хватит с тебя вулканов», — решительно сказал он. И они поехали в Тунис.

Им понравилась эта страна. Погода для богатых… Нравилось вечное солнце и то, как покачиваются от ветра с моря апельсиновые деревья за окном. И апельсины глухо, как яблоки в России в августе, падают на землю.

Удивительное дело, здесь не было бродячих собак, но почему-то было очень много сытых, пушистых, гуляющих «сами по себе» кошек… Однажды в густых сиреневых сумерках Анна вышла в сад, и из темноты бесшумно выскользнули два черных кота. Через секунду, как будто «соткавшись из тумана», возник еще один. А за ним еще и еще… В итоге, Анюта насчитала семь особей. Она стояла в окружении этой странной компании в душистых — это были дни, когда расцветала мимоза, — благодатных южных сумерках, смотрела на бирюзовую подсвеченную воду в бассейне, потом подняла глаза к звездному небу… Она думала о том, как все удивительным странным образом повернулось в ее жизни. О том, как из очень одинокого и несчастного после трагической смерти родителей человека она превратилась в счастливую жену… И как она быстро привыкает к этому неожиданному своему счастью и к новой жизни.

Коты мурлыкали, и она вдруг вспомнила своего невинно убиенного кота Машку, потом многочисленных бессловесных игрушечных мягких котов в Маринином доме…

Анна знала, что теперь у Марины другая фамилия — она вышла замуж. Конечно, за Джона, который, пролежав изрядно в больнице, все-таки поправился.

Самое удивительное, что, несмотря на пережитый страх, Анну время от времени охватывала тоска по авантюрам… Ей не хватало азарта, наркотика любителей приключений, который волею судеб ей довелось попробовать. Погони, слежка, опасность, тяжесть оружия в руках…

Посматривая на свою жену, задумчиво уставившуюся вдаль поверх раскрытой газеты, на зажигавшийся в ее серых глазах легкий авантюрный огонек, Петр строго говорил:

— Только обещай мне, Анна, что ты никогда больше не будешь давать уроки английского…

ОБ АВТОРЕ

Ирина Арбенина окончила факультет журналистики МГУ. Работала журналистом в различных газетах и журналах. Многие годы отданы любимому хобби — археологии. Участник ряда экспедиций. В настоящее время Ирина много путешествует по миру. Впечатления от экзотических поездок находят отражение в ее детективных романах.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ирина Арбенина
За милых дам