Светлана Успенская Черный фотограф

1

Знойный летний день клонился к вечеру. Рыжеватое солнце изо всех сил тянулось лучами к редким перистым облакам; протыкая их насквозь, цеплялось за горы, грозя вот-вот свалиться с небосклона куда-нибудь в Турцию. Море терлось о ноги, ласкалось, как трехмесячный щенок с мягкой шерсткой серенького цвета, с белыми пятнами пены на взъерошенном загривке.

Песок еще украшали пышные формы красавиц, поклонниц здорового вечернего загара, который придает коже ровный золотисто-смуглый оттенок. Еще виднелись в море то и дело пропадающие среди волн головы. Еще июльская жара не сменилась желанной прохладой и даже первая вечерняя звезда еще не украсила розовеющий небосклон, когда молодой человек замечательной наружности, со светлыми глазами на смуглом лице, как будто нарисованными голубой эмалью, с выгоревшим волосяным покровом на груди и в закатанных до колен спортивных штанах, целенаправленно шагал вдоль берега.

Этот юноша отличался от поклонников вечернего моциона своей энергичной походкой. Он шел, не оглядываясь по сторонам, не отвечая на взгляды женщин всех размеров и оттенков. На одном его шоколадном плече сидела мартышка в пестрой цыганской юбочке. Другое плечо оттягивал массивный кофр с фотоаппаратурой. Эти особые приметы полностью выдавали профессию молодого человека и как-то объясняли его целеустремленность — он был чужой на этом празднике жизни. Он был пляжный фотограф.

Звали деловитого юношу Леня Соколовский. Леня возвращался после жаркого трудового дня в маленькую комнатку над столовой местного санатория работников угольной промышленности. Им владело единственное, но пылкое желание — скорее проглотить положенные ему порции обеда и ужина, которые приятельница, повариха Клава, должна была сохранить в недоступном для пронырливых санаторских котов месте.

В этом небольшом курортном городке, известном только большим знатокам Черноморского побережья и ничем, кроме моря, не замечательном, и нес летнюю вахту наш фотограф. Черная морщинистая мордашка обезьянки привлекала в день не менее десяти лишних клиентов. Это, естественно, уменьшало их количество у конкурентов Соколовского — других пляжных фотографов, целыми днями прочесывавших берег в поисках желающих запечатлеть свою обнаженную натуру на фоне слепого старого ослика или нового надувного Микки Мауса.

Хотя до прямых стычек дело еще не доходило, но Леня спинным мозгом чувствовал зреющее недовольство в рядах конкурентов, которое грозило разразиться таким скандалом и мордобитием, что даже пьяные драки отдыхающих, первопричиной которых была, как правило, ветреность какой-нибудь хорошенькой девушки или элементарная скука, показались бы детской игрой.

Здесь все было гораздо серьезнее — речь шла о деньгах, причем о деньгах далеко не маленьких. Эта еще не заработанная наличность позволила бы Леониду безбедно существовать до следующего сезона или до момента, когда ему на голову свалится неожиданное наследство, или до удачной женитьбы, или до какого-нибудь другого выгодного дела, которое обязательно должно было ему подвернуться по закону оптимистически заряженных людей: «Кто ищет — тот всегда найдет».

И Леня искал. В поисках лишней копейки он часто попадал в авантюры. Правда, обычно удачно выкарабкивался из них с минимальными потерями для здоровья. Его деловая карьера начиналась с классического случая собирания бутылок, продолжалась в студенческом стройотряде, собиравшем помидоры в Астрахани, украшалась разгрузкой вагонов и торговлей товаром, скупленным по фиктивным приглашениям из загса в магазинах для новобрачных. Венцом его карьеры — мелкого, но достаточно честного предпринимателя — была поездка в Польшу за вещами с последующей распродажей в Москве. Далее начиналась стезя менее законной деятельности, в которой можно разглядеть такие перлы, как тиражирование фотографическим способом порнографических изданий, нелицензионная скупка валюты и прочие шалости от двух до пяти лет лишения свободы.

Поездка Лени на побережье была лишь попыткой соединить два любимых искусства — фотоискусство и искусство добывания денег. Попытка оказалась почти удачной.

Однако к разгару сезона положение фотографа в маленьком приморском городке стало довольно шатким — у него не было покровителя, которому приходилось бы платить за покровительство, у него не было «законного» участка, где бы он мог спокойно промышлять своим трудом, у него не было знакомых среди местной милиции. Но у него были: сильные ноги, способные развивать большую скорость в спринтерском беге, несмотря на цепляющуюся за шею мартышку, и тяжелый кофр, некоторая толика обаяния и способность быстро ориентироваться в ситуации.

А ситуация складывалась интересная. На него уже «наезжали», предупреждали, что пора бы, мальчик, и честь знать. Давай или плати, или чтобы мы тебя больше не видели.

И сегодня утром, когда он работал на пляже, к нему подошли два крепких парня и сказали, не стесняясь окружающей публики, о том, что Лысый послал их предупредить, чтобы Леня готовил деньги — оплату за право работать в этом городе. Лысый был «шестеркой» у местного хозяина городка — противный жирный тип, выколачивающий деньги у мелких торговцев.

Леня вовсе не был скупердяем, который из-за лишнего рубля удавится. Нежелание платить за свою мнимую защиту местным хозяевам объяснялось не только большими накладными расходами его предприятия (другие фотографы в основном были местными, им не надо было снимать квартиру, платить за еду в столовке и пр.), но и врожденной независимостью характера; нежеланием унижаться перед хозяевами побережья, перед всей гонористой корпорацией пляжных фотографов; возможностью в один прекрасный момент все бросить и дернуть отсюда на иные, еще не освоенные территории.

В темные южные ночи, когда уши забивает оглушительный треск цикад, он заманчиво и красочно рисовал свою карьеру знаменитого фотомастера, вращение в высших кругах Парижа и Лондона, выставку своих фоторабот в известнейших галереях мира. Как необходимый антураж будущего триумфа рисовался длинный не то «Линкольн», не то «Кадиллак», дворец в окрестностях цивилизации и всеобщая любовь. Несмотря ни на что, он верил, что госпожа Удача не заставит себя долго ждать и направит свое колесо в его сторону.

Когда Соколовский приближался к своей каморке с мартышкой Манькой, на душе у него было тяжело и тревожно, скребли кошки. Солнце уже склонило свою алую голову на свинцовую подушку моря. На пышных ухоженных клумбах около корпусов санатория одуряюще запахла маттиола. Сумерки наваливались на притихший городок, и темнеющее небо весело зажигало свою звездную иллюминацию.

Леня уже предвкушал бутылочку пива перед ужином, которая, ожидаючи его, охлаждалась, коротая время в ведре с водой. Воображению сладко грезилась свиная отбивная с желтыми кружками застывшего жира. Надежда на что-нибудь вкусненькое гнездилась где-то чуть ниже сердца, в районе желудка. Манька тоже радостно заскулила, видно, почувствовала, что они приближаются к дому.

Фотограф уже занес ногу на ступеньку металлической лестницы, ведущей к комнате, как вдруг на его голову обрушился мощный удар сзади. Он еле устоял на ногах, но едва только сделал попытку инстинктивно обернуться, как тут же, получив новый удар в солнечное сплетение, согнулся пополам. Боль разлилась по телу вместе с потоком крови. Она была настолько сильна, что перехватило горло и крик застрял где-то внутри.

Манька заверещала от испуга и до крови вцепилась в плечо. Леня, кряхтя, разогнулся. В тени деревьев в надвигающемся сумраке видны были только лица нападавших.

— Ребята… — только и успел простонать он, как вновь получил сокрушительный удар по голове.

«Запомнить их…» — подумал он и упал на еще теплый после жаркого дня асфальт.

— Ну что, сука, говорили тебе, — шептал кто-то маленький, дополняя серию заученных боксерских ударов своими детскими тычками. Маньку содрали с плеча, чтобы было удобнее бить.

Тело уже не чувствовало ударов, как будто оно было набито ватой. Раздался треск и звук разбитого стекла — это трещал под ногами нападавших новенький объектив. Избиваемый рванулся было и привстал на колени, но следующий удар надежно осадил его. Он повалился на клумбу с нежно-розовыми цветочками маттиолы, окрашивая их в алый цвет, и только что поднявшийся над миром бледный шарик луны скатился, поблескивая, в черную ночную бездну.

Леня долго барахтался в каких-то темных невнятных снах, то подплывая к самой поверхности, то опускаясь на дно. Сквозь толстую душную подушку забытья едва пробивался чей-то настойчивый голос, требовательно повторяя:

— Проснись, слышишь, проснись.

Кто-то поглаживал по щеке, и это мешало спать дальше. Леня замычал, не желая выныривать из теплых волн, но настойчивость неизвестного победила.

— Открывай глаза. Ну давай, давай!

Пришлось с великим трудом разлепить зажмуренные веки, так плотно сжатые, как будто они были склеены сверхпрочным клеем. Леня, щурясь от приглушенного света настольной лампы, стоявшей на столике у окна, медленно поводил вокруг глазами.

На краешке его кровати сидел очень бородатый мужчина в белом халате и в белой шапочке. Он держал его руку в своей холодной ладони и пристально всматривался в щелочку век, в которой медленно плавал черный зрачок.

— Ну и чудненько, — сказал бородатый, осторожно похлопывая по руке, к которой были подведены тонкие трубочки со струящейся по ним жидкостью, — Ну, как у нас дела, говорить можешь? Молодец, молодец, не надо, — добавил он, видя, как пациент бестолково зашевелил губами, не издавая при этом ни звука. Только из самой глубины его существа раздалось не то невнятное сипение, не то какое-то беспомощное мычание.

Бородатый, кажется, задался целью не дать Лене упасть в блаженную дрему и, легко теребя его за руку, сказал:

— Спать потом будешь, к тебе пришли из милиции. — Тут только Леня заметил, что за бородатым, его спасителем и мучителем в одном лице, стоит смутно различимый в зыбком сумраке палаты пожилой мужчина в белом мятом халате, небрежно накинутом поверх форменного кителя.

— Старший лейтенант Попов, Сергей Федорович, — представился он, подходя чуть ближе. — Я вас поспрашиваю чуток, если доктор разрешает, конечно.

— Разрешаю, — сказал доктор. — Только вы спрашивайте, а он пусть моргает или руку сжимает, если «да», а если «нет» — тогда ничего. Ему пока говорить нельзя, очень тяжелая травма.

— Добре, — согласился пожилой лейтенант. — Пусть моргает, если что. Я уж пойму как-нибудь… Нам главное, по горячим следам…

Он достал, как фокусник, из своего плотного чрева потрепанный блокнотик и ручку и приготовился фиксировать каждое моргание потерпевшего.

— Ну, начнем, — весело улыбнулся лейтенант и искательно заглянул Лене в глаза. Но тот для начала моргать не стал, так ему не понравился этот пыхтящий толстячок, и поэтому он ответил только суровым взглядом из-под шапки бинтов, плотно облегающих голову.

— Вас зовут Соколовский Леонид Андреевич, не так ли? — Ручка лейтенанта Попова застыла над блокнотом в полной боевой готовности. Леня в ответ важно моргнул. Он уже слегка пришел в себя и вспомнил, кто он, но, что с ним случилось — помнил смутно и как-то тревожно. Ручка изобразила крючок.

— Вы помните, кто на вас напал в тот вечер?

«Напал? — удивился Леня и тут же перестал удивляться. — Ну, напал…» Припоминая, он закатил глаза. Пожилой лейтенант озабоченно покачал головой и тут же снова спросил:

— Вы помните тот вечер, когда вас избили, Соколовский?

Леня опять слегка удивился, но вида не подал. Значит, его избили. Хорошенькое дело, вот почему он здесь валяется беспомощный, как младенец. Вместо ответа он смотрел прямо в глаза милиционеру вполне невинным немигающим взглядом.

— Бесполезно, — обреченно сказал следователь, разводя руками и оборачиваясь в сторону Вадима Георгиевича: — Может, у него эта, как там… амнезия?

— Не думаю, не думаю, — сказал доктор. — Хотя медицина не исключает такой возможности. Ну что, я полагаю, вы закончили? Наташенька, пожалуйста! — крикнул он в сторону двери. Появилась сестра со шприцем на изготовку в одной руке и ватой в другой.

— Что его спрашивать? — вздохнул следователь Попов. — Или действительно не знает, или говорить не хочет… Ты из Москвы, что ли, Соколовский?

Леня прилежно мигнул, всем своим видом стараясь показать, что и готов бы всей душой помочь следствию, но никак не может.

— Жена, мать-отец есть? Сообщить не требуется?

Леня замер глазами. Еще чего, матери сразу плохо станет, если она узнает, что он в больнице. Тогда жди ее здесь вместе с отцом. Нет, он не помер пока, и это на данный момент самое главное, а дальше он сам как-нибудь выкарабкается.

— Ну ладно, ничего нового, — резюмировал Попов, важно записывая что-то в блокнот. «И опрос свидетелей ничего не дал… Будем надеяться, что он вспомнит потом хоть кого-нибудь… Я еще зайду на днях».

Пожилой лейтенант закрыл блокнот. Вадим Георгиевич в знак того, что разговор окончен, встал с кровати и осторожно положил руку больного на одеяло.

— Наташенька… — сказал он и протянул ладонь приглашающим жестом. Медсестра подплыла к кровати и стала протирать Лене сгиб локтя. Распространился острый запах спирта.

Лейтенант Попов уже неофициально сказал:

— А я тебя, Соколовский, знаю, вспомнил. Ты фотограф, что ли? — Он повернулся к доктору. — Я его, кажись, в то воскресенье на пляже видел. Он там детишек щелкал со своей обезьяной. Обезьяна-то его маленькая такая, а шустрая! А зубы у нее здоровые, желтые такие, кусается, должно быть. Девчонки мои ныли, чтобы дал потрогать животную, а этот не дал, сказал, только тем, кто желает сняться.

Над больным уже склонилась медсестра, обдавая его волной дешевых духов и лекарств. Иголка проникла под кожу, и по венам прокатилась теплая волна. Эта волна подхватила бренное тело, страшно утомленное силой земного притяжения, покачала его слегка, а потом унесла на своем гребне в неизвестном направлении.

С возвращением сознания вернулась и боль. Ныли ребра, и ныла забинтованная, как у раненого танкиста, голова. Один глаз почти совершенно скрылся в глазной впадине под распухшей багровой подушкой века.

Леня выздоравливал не то чтобы долго, но как-то очень томительно, внутренне терзаясь создавшейся патовой ситуацией. Но он не подавал вида и даже постепенно приобретал обычно свойственную ему ироническую веселость. Голова ныла еще и от тяжелых мыслей о случившемся, от сознания своей заброшенности и никому не нужности.

Волновала также и мысль о том, кто сейчас обитает в его комнате, потому что, помимо дорогостоящей аппаратуры, под матрацем его койки (ну кто из умных людей будет хранить деньги под матрацем!) лежала немалая сумма денег, скопленных за полтора месяца напряженного труда.

Выздоравливающий уже с ужасом подумывал о том прекрасном осеннем, вероятно, нежарком дне, когда при выписке из больницы у него заберут полосатую пижаму с черным штампом горздравотдела и выдадут потрепанные брюки от тренировочного костюма, в которых его, находившегося в бессознательном состоянии, привезла «скорая».

Пару раз заходил следователь Попов, с которым больной разговаривал уже с помощью органов речи. Попов все так же пыхтел, черкал что-то в блокнотике с видом, выражавшим сугубую важность посещения. Он сообщил, что комната полностью разграблена, все, что можно было разбить, было разбито, и там практически ничего не осталось, кроме хозяйственных мелочей вроде немытых тарелок и ершика для бутылок.

О деньгах, спрятанных под матрацем, уже не имело смысла справляться. Если бы милиция их нашла, лейтенант сообщил бы, а вызывать шквал дополнительных вопросов не хотелось, чтобы, с одной стороны, не выяснять источник своих средств, а с другой, скрыть потенциальных виновников нападения и иметь возможность смыться после выписки подобру-поздорову.

Постепенно Леня получил неофициальное разрешение звонить по телефону из ординаторской, чем и воспользовался для успокаивающего звонка родителям в Москву. Звонок не принес ему желаемого утешения. Мама охала, ахала и волновалась по поводу его затянувшегося молчания, поэтому родителей пока не стоило обременять просьбой о присылке денег и одежды, справедливо опасаясь ненужных расспросов.

«Отложу-ка я родителей на крайний случай, когда будет уже позарез, — решил он. — В конце концов, у меня пол-Москвы друзей, помогут». И стал названивать по всем номерам, чудом сохранившимся в его памяти.

Но один друг был на отдыхе, другой — в деловой командировке за границей, третий уверял, что сам на мели и помочь никак не может, хоть тресни. Четвертый ответил плохо измененным голосом, что такой гражданин по этому номеру не проживает.

А когда Леня после многочисленных «занято» и «нету дома» дозвонился наконец до своей нежно вспоминаемой долгими южными ночами подруги, Маргаритки Гунькиной, та вместо того, чтобы хотя бы формально вежливо или завуалированно отказать, бесцеремонно заявила, что скоропостижно выходит замуж, ей некогда заниматься пустяками, и бросила трубку.

Он вернулся в палату, лег на койку и накрылся одеялом с головой, как будто собрался спать. Печальные мысли о собственной ненужности и никчемности туманили влагой глаза, уже закипали соленые пузыри, грозившие обернуться через мгновение горючими слезами, как вдруг раздался робкий стук в дверь палаты. Из темноты коридора на полосу льющегося из окна света шагнула повариха Клава. Она с несколько растерянным видом прижимала к груди нечто черное и шевелящееся. В ту же секунду в коридоре раздался вопль бдительной санитарки бабы Мани:

— Куда с обезьяной прешься?! Куда? А ну выходи отсюда, не то к главврачу пойду с жалобой!

Появление в палате столь необычных визитеров и сопровождающий их скандал вызвали небольшой фурор.

— Проходите, девушка, проходите! — загалдели наперебой скучающие больные. — Баб Мань, да брось ты… Да ладно тебе. А вы проходите, девушка.

Клаву можно было отнести к девушкам весьма условно, поскольку у нас девушками называют безоговорочно всех женщин моложе ста лет.

— Иду к главврачу, — угрожающе предупредила санитарка, но, чувствуя мощную поддержку со стороны больных, ретировалась из палаты.

Леня, услышав свою фамилию и знакомый голос, мгновенно вынырнул из-под одеяла. Соленые пузыри сразу же исчезли, так и не пролившись горькими слезами. Клава осторожными шагами, будто ступая по минному полю, прошла к окну мимо вздернутых для растяжки гипсовых ног с грузом.

— Ленечка, родной, что же с тобой сделали! — дежурно зарыдала Клава, подойдя к приятелю и увидев вместо цветущего юноши бледно-желтого человека с черной щетиной и в шапке из бинтов, охватывающей макушку и подбородок и оставлявшей на свободе огромные оттопыренные уши.

— Да ничего, заживет как на собаке. Расскажи-ка мне, что у тебя нового.

— Да ничего нового-то у меня и нет, — ответила Клава. — Вот, все с Манечкой возилась. Да мы с ней о тебе все думали, как ты. Сначала приходила, говорили, что нет, мол, к тебе не допускают, такой ты плохой. И сегодня еле прорвалась…

Клава хозяйственно стала доставать из своей сумки всякие тарелки, судки и баночки с едой.

— Кушай, Ленечка, кушай, — заботливо сказала она, хлопотливо раскладывая яства на тумбочке возле кровати. — Ишь какой ты у нас бледненький, глядеть на тебя больно.

Леня с воодушевлением пожирал холодные голубцы и слушал, как Клава, жалостливо глядя на него, рассказывала о последствиях инцидента, коего он был важным, но несколько пассивным участником.

— Я ж ничего не слыхала, Ленечка, — шептала Клава, обнаруживая в голосе готовые пролиться слезы. — Я ж тогда к подруге пошла в третий корпус. А потом, уже обратно возвращалась, стемнело совсем, гляжу — народ стоит, и «скорая» тут же подъехала. Верно, тебя отдыхающие увидели, что ты лежал в крови, как герой. А я в комнату твою потом заходила, когда следователь там был, и показания давала. Мамочки мои родные! Все там шкириберть, ничего целого не осталось. Я так плакала, так плакала… Вот уроды гипсовые, безжалостные какие, хуже зверей. Мальчика избили ну прямо до полусмерти… А Маньку я потом уже в кустах нашла и к себе забрала. А те карточки, что ты наснимал, все на полу валялись, мятые-перемятые, — продолжала Клава. — Может, какие искали? А, Лень? И все-все перебито, все твои принадлежности. И постель даже на пол скинули, может, искали чего?

— Деньга искали, вот чего, — жуя, сказал Леня.

— Ой, мамочки мои! Деньги… — Клава даже рот прикрыла рукой и зашептала громким шепотом, слышным даже в отдаленных уголках палаты: — А слышь, Ленечка, Васек-то мой сказал, что вроде бы, может, фотографию какую искали. Ком-про-ме-ти-ру-ю-щую. Там же и бабы с мужиками. А может, какая с чужим, а?

— Да какой там компромат… Деньги им нужны были. Видно, Лысый капнул своему хозяину, и тот велел своим бандитам налог с меня снять. — Леня в отчаянии даже обхватил забинтованную голову руками. — Ох и дурак же я! Предупреждали же, все думал: еще чуть-чуть. Давно надо было сматывать удочки.

Надежда на возвращение собственных, кровью заработанных денег, которая еще теплилась на самом дне его души, борясь с сомнениями, улетала в форточку, как сигаретный дымок.

— А вещички твои оставшиеся я собрала, — заверила добрая Клава, вглядываясь в затуманившееся лицо Лени. — Одежонка там, книжки. А все твои штучки для фотографирования разбиты.

— Ну, хоть не в трусах из больницы выйду, — без всякой радости сказал Леня.

В коридоре послышался высокий голос, что-то кому-то доказывавший. Еще были слышны только отдельные возгласы: «Грязь! Инфекция!» В палату вошли олимпийски спокойный Вадим Георгиевич и санитарка.

— Гражданка, немедленно очистите медицинское учреждение! — рявкнула баба Маня.

— Сейчас я, минуточку одну, секундочку, сейчас очищу, — прошелестела Клава, суетливо запихивая в свою сумку полотенца, которыми были укутаны банки и кастрюльки, пакетики и склянки.

Посетительница тут же вспомнила о важном вопросе, который ее особенно занимал.

— Лень, а с Манечкой-то как быть? — забормотала она. — Круглая сирота теперь она стала. Ты же ее все равно продавать хотел, продай ее мне, а? Она мне как родная. А, Лень, ты как?

— Ладно, — сказал Леня, решая таким образом сразу две проблемы — куда девать мартышку и где найти деньги. — Я к тебе после выписки зайду, дашь на билет до Москвы?

— Заходи, Ленечка, заходи, дорогой! — кричала Клава уже из-за дверей, выпихиваемая бабой Маней.

Леня воспрял духом. Одежда — есть, деньги — будут. В городе больше делать нечего, сильно пахнет жареным. Стоит ему только попытаться выяснить личности нападавших, как он с чистой совестью может идти покупать торжественный костюм черного цвета.

Благоразумнее всего было бы убраться поскорее в осеннюю мокрую Москву и там, в своей берлоге, тихо зализывать раны и мечтать о лаврах Ричарда Аведона, суперзвезды из мира профессиональных фотографов. Правда, мечты эти были немного смелые даже для Лени. Но чем еще заниматься на больничном койко-месте, как не мечтать. И тогда взгляд, ускользая из больничного заточения через окно, пробирался через намокшие от ранних августовских дождей деревья и терялся где-то во влажной мгле ночи. И, казалось, сам мечтатель парил между небом и землей, как огромная птица.

Закончилось лето, закончился целый этап жизни. Его ждала Москва.

2

Москва, как известно, слезам не верит. А верит она только хрустящим бумажкам нежно-зеленого цвета, с портретами известных политических деятелей Соединенных Штатов Америки. Столица встретила Леню сентябрьской гнетущей моросью, серой пеленой выхлопных газов и шушуканьем таксистов на перроне: «Куда поедем, братишка, недорого возьму». Но так как долларов не было, а с рублями было туго, нечего было и думать о шикарном, со свистом тормозов, возвращении домой, хотя Леню шатало, кажется, даже ветром, и вид у него был, откровенно говоря, болезненный.

Южный загар в больнице почти совсем сошел, оставив на лице только землисто-желтоватый болезненный оттенок. Голова совсем зажила, синяки бесследно исчезли, но как напоминание о бурно проведенном отдыхе под только что отросшим ежиком волос проглядывал шрам. К тому же выздоравливающий организм уже успел отвыкнуть от московского насыщенного воздуха и напомнил об этом легким подташниванием. Голова кружилась от гула автомобильных пробок и непрерывного шевеления людей. От всего этого хотелось тихонько лечь в сторонке и смотреть на двигающиеся ноги привокзальной толпы, отягощенной сумками, баулами и фанерными коробками с вентиляционными отверстиями для фруктов.

После целительной лени неторопливого юга, спокойствия роскошной природы и приветливости южан Москва казалась суетливой и скандальной, как самая бойкая московская пенсионерка, проживающая, как правило, в «хрущобе», — властительница подъездных дум, гроза и ужас продавщиц всех окрестных магазинов.

К черту на кулички, то есть к себе в однокомнатные хоромы с видом на Кольцевую дорогу, Леня добрался уже пообвыкший и притершийся. Выплюнутый на конечной остановке автобуса, он уже справедливо надеялся на то, что его одиссея благополучно подошла к концу.

Но не тут-то было. Дверь квартиры оказалась запертой изнутри на собачку, и все попытки ее открыть имели нулевой результат. Пинки ботинками также не принесли успеха. Оставался последний шанс: позвонить себе же домой из знакомого автомата, соединяющего бесплатно, — Леня вспомнил, что оставлял ключи своему институтскому приятелю, Женьке Васюхину. Видно, Васюхин засел в квартире и занял круговую оборону.

Трубку долго никто не поднимал, а потом заспанный девичий голос буквально простонал Лене в ухо:

— Алё…

— Какое «алё»! — мгновенно взорвался Леня. — Ты кто такая? Что ты делаешь у меня дома?

— А ты кто такой? — резонно заметила девица.

— Я хозяин, между прочим, — с большой долей ехидства ответил Леня. — А где Васюхин? Женьку давай!

— Вы ошиблись номером, — хладнокровно ответила девица и бросила трубку.

«Ну и наглость!» — Леня был явно восхищен спокойствием собеседницы. Он еще раз, но уже слегка нервничая, набрал номер. Опять же долго никто не подходил, а потом спящая красавица бормотнула в трубку свое «алё».

— Если сейчас же не впустишь в квартиру, я приду уже с нарядом милиции, — зловещим голосом, чеканя каждое слово, прошипел Леня.

— Ну чего тебе надо, зануда такая? — Непроснувшаяся или непроспавшаяся девица начала заметно раздражаться. — Эдуард! Здесь какой-то господин милицией грозит. Его к черту послать или как?

Раздалось шушуканье «за кадром», затем в трубке зазвучал солидный мужской голос:

— Я вас слушаю.

— Нет, это я вас слушаю! — Леня вскипел неожиданно, как чайник со свистком. — Вы кто тут вообще такой?

— Вообще я гость, а вы кто? — Солидный мужчина, кажется, имел олимпийскую выдержку.

— А я хозяин! И пытаюсь попасть домой вот уже полчаса, — запальчиво доказывал Леня.

— Ну заходи.

— Непременно. И не один, а с нарядом милиции, — не сдавался Леня. — Сволочь Васюхин, я ему ключи дал, а он пускает всяких…

— Не знаю, не знаю… — протянул неведомый Эдуард. — Вообще-то это не я ключи брал, сказали — хата пустая, хозяин на юге… А паспорт с пропиской по данному адресу у вас имеется?

— Я покажу тебе паспорт, если ты захочешь. — Тихий, но угрожающий голос, кажется, произвел впечатление.

— Понял, — правильно отреагировал Эдуард. — Заходи, мы уже собираемся.

Леня с надеждой в душе потащился домой.

На сей раз на призывное звяканье ключа дверь приветственно распахнулась, за порогом стоял лысый мужчина с солидным брюшком, внушающим некоторое уважение своей аккуратной округлостью, свойственной, наверное, только людям, прочно стоящим на земле двумя ногами. Очевидно, это был тот самый Эдуард. Из-за его волосатого плеча, ойкнув, проскользнула в ванную полуголая, опухшая от сна или долгого веселья девица. Еще одна, с распущенными спутанными волосами, тоже дезабилье, выглянула из кухни.

Леня с некоторой долей опаски вошел в собственный дом. Да, не так он представлял себе возвращение в родные пенаты! Вместо спокойствия, тишины и безопасности ему предстояла неприятная перспектива заняться выпроваживанием полуголых девиц и строптивого Эдуарда и уборкой помещения после них. Молча бросив сумку, Леня прошел в комнату для ревизии помещения.

Оглядевшись, он тяжело вздохнул. В его единственной комнатенке повсюду валялись остатки пиршества: пустые бутылки, немытые тарелки с остатками пищи и недопитые бокалы. На немногочисленной скромной мебели были разбросаны предметы женского туалета. Вдруг одеяло на разложенном диване зашевелилось, из-под него выскользнула еще одна девица с курносым носом и длинными волосами. Ее единственной одеждой было перышко от подушки, прилипшее к животу.

Леня только многозначительно помахал перед девушкой рукой в знак того, что ей пора уходить.

— Приветик, — нимало не смущаясь, сказала девица, потом потянулась и зевнула. Ей явно не хотелось уходить, кажется, она с удовольствием осталась бы в обществе приятного юноши. Но Леня своим мрачным видом никак не поощрял ее к этому. Он сел в кресло и стал нервно барабанить пальцами, мрачно поглядывая на гостью. Девушка поняла, что ей не рады, и, гордо задрав нос, вышла из комнаты, покачивая бедрами.

Еще долго входили и выходили, захватывая кое-что из одежды, различные девушки. Из кухни доносилось игривое взвизгивание.

«Скорей бы убрались отсюда, черти, не торопятся же…» — с тоскою оглядывая царящий в комнате кавардак, думал неприкаянный хозяин. Наконец, позвякивая ключами, появился виновник торжества, Эдуард. Он уже облачился в приличный костюм, нацепил на нос очки в тонкой золотой оправе, и никто бы уже не смог представить себе, что этот презентабельный джентльмен только что барахтался сразу с тремя девицами, предаваясь порочным наслаждениям.

— Ладно, извини, что так получилось, накладка вышла, — почесывая нос указательным пальцем с огромной печаткой, сказал Эдуард. — Ну, пока. Лови!

Леня поймал ключи на лету и из последних запасов вежливости извлек прощальное:

— До свидания. — У него даже не было желания взглянуть вслед веселому квартету.

Посидев немного в кресле, Леня решил наконец раздвинуть тяжелые портьеры, создававшие в комнате тяжелый полумрак, и немного проветрить квартиру, в которой еще царствовал тяжелый нежилой дух. Он вышел на балкон. Серая дымка плавала над многоэтажками спального района. Деревья теряли от резких порывов ветра свои последние листья. Пахло прелой горечью дождливой осени. Грустные дворовые псы с опущенными хвостами бродили у мусорных ящиков.

Леня перегнулся через перила и глянул вниз со своего восьмого этажа. Внизу около роскошной машины стояли четыре фигурки.

— Ишь ты, какая шикарная тачка у этого Эдика, — пробормотал Леня, узнав в человечках своих гостей. Эдуард сажал девушек в машину. Вдруг вынырнул из соседнего подъезда какой-то мужчина и прошмыгнул на заднее сиденье. Машина постояла еще пару минут, моя лобовое стекло «дворниками», а потом как бешеная рванула с места и скрылась из пределов видимости.

— Шикарная тачка, шикарные девушки, шикарная жизнь, — со вздохом сказал сам себе Леня. — А тут барахтаешься, как тюлень, а КПД — ноль…

В сердцах хлопнув балконной дверью, он пошел убирать остатки чужого пиршества.

На следующий день надо было начинать активные действия по добыванию средств к существованию. Во-первых, Леня съездил к родителям и поживился у них продуктами. Проблема хлеба насущного в буквальном смысле была решена. Кроме того, удалось под благовидным предлогом перехватить немного денег. Во-вторых, он, повиснув на телефоне и обзванивая всех мало-мальски знакомых людей, попытался выяснить, где можно подработать. В основном были свободны вакансии торговцев мелким товаром. Эта черная неблагодарная работа казалась малопривлекательной. К тому же лето уже закончилось. Хотя было еще довольно тепло, но в воздухе уже носилось ощущение грядущего холода.

На рынке труда фотографов было затишье. Уже прошло то время, когда все фотомастера нашей страны слетались в Москву для летних заработков. Теперь положение стало намного тяжелее. Все теплые места около достопримечательностей столицы были раскуплены сто лет назад, конкуренция там была еще сильнее, чем на либеральном юге, и кустарю-одиночке тут не было места. Спокойные должности при Дворцах бракосочетаний были заняты. Фотонабеги на местные детсадики и школы требовали слишком большого потока, с которым в одиночку справиться трудно. В фотоателье тоже трудно было отыскать рабочее место, ведь кто сейчас ходит в фотоателье, кроме как сниматься на загранпаспорт?

Пару недель провисев на телефоне, Леня все-таки нашел себе уютное место в редакции многотиражки одного некогда крупного московского завода, ныне живущего сладкими воспоминаниями о своем былом величии. Но и в многотиражку его взяли не просто так, а с условием выполнять одновременно функции уборщицы. Кроме фотокора, в редакции был только один сотрудник, он же редактор, он же штатный корреспондент и секретарь в одном лице.

Будущая работа представлялась несколько скучным, но необременительным занятием, которое вряд ли ущемит свободу творческого индивидуума. А будущие обязанности рисовались примерно в таком свете: съемка передовых рабочих и их наставников, фиксирование для вечности унылых заводских корпусов дореволюционной постройки и постной физиономии директора предприятия.

Леня прошел охраняемую спящей старушкой-вохровкой проходную завода и попал в огромный двор, заваленный ржавым железом, бочками, шпалами, металлической стружкой и сгнившими шпалами.

«Да-а, это не «Вашингтон пост», — подумал он, оглядывая большие, но очень уж ветхие здания с пыльными окнами, украшенные древними лозунгами, вероятно, висевшими еще со счастливых для предприятия времен застоя.

Редакция ветхозаветной многотиражки размещалась в маленькой комнатке с некогда голубенькими отваливающимися обоями. Посередине комнаты стоял единственный стол, не имеющий традиционного напарника в виде стула. На столе, держа в одной руке сигаретку, а в другой чашку с дымящимся кофе, восседала субтильная дама лет сорока, с короткой стрижкой феминистки.

— Юноша, вам кого? — слегка удивилась дама, увидев в дверях нового сотрудника, топтавшегося в смутных сомнениях: туда ли он попал?

— Позвольте представиться, Леонид Соколовский. Вам должны были позвонить насчет меня.

— Ах, да-да, вы наш новый фотокорреспондент. Но я не думала, что вы так юны, — затараторила дама. — Проходите, садитесь.

Леня вошел в комнату, но так как сидеть было решительно негде, он интеллигентно присел на самый краешек стола.

— Я, признаюсь вам, страшно рада, что вы так молоды. Наш прежний фотокорреспондент так меня подвел, вы не поверите. Представьте себе, в самый ответственный момент, перед выходом третьего номера, он умер! Впрочем, давайте уже знакомиться. — Дама решительно протянула свою маленькую руку: — Влада Петровна Синебрюшко. Синебрюшко — это не прозвище, это фамилия. И острить по этому поводу не советую.

Влада Петровна грозно взглянула на Леню. Тот, правда, и не собирался острить. Его куда больше интересовали размеры его будущей зарплаты.

— А зарплата у вас будет маленькая, можно сказать — мизерная. И работы будет навалом, я вам обещаю. — Синебрюшко строго посмотрела в глаза новому сотруднику: — Да-да, будем работать день и ночь. Иногда в выходные и праздники.

— Работы не боюсь, работать люблю, — Леня отвечал своей начальнице твердым взглядом глаза в глаза.

— Я это все говорю потому, что ваш предшественник совершенно не желал напрягаться. Полагаю, что он просто не понимал всей ответственности, которая сейчас ложится на нас, представителей свободной прессы, в этот тяжелый для всех период. А вы готовы жертвовать личным временем и здоровьем?

Вместо ответа Леонид встал, одернул куртку, закатал зачем-то рукава и, только проделав эти манипуляции, произнес:

— Я готов.

— Ценю самоотверженных людей, людей, которые любят трудиться! — одобрительно сказала Влада Петровна. — Ведь вы понимаете, мы должны сеять разумное, доброе, вечное и терпеливо ожидать всходы.

Фотокорреспондент всем своим видом олицетворял готовность ожидать всходы еще не посеянного им разумного, доброго, вечного. И, решив, что пора закругляться, он быстро встал и с легким налетом энтузиазма сказал:

— Я готов. Когда можно приступить к работе? Влада Петровна остыла и уже буднично ответила:

— Завтра. У вас есть этот, как его, фотоаппарат какой-нибудь? Понимаете, у нас в редакции пока нет фотолаборатории. Вечные финансовые трудности, средств в нужном количестве не выделяют… Но мы будем доплачивать вам за бумагу и что там еще вам нужно.

— Фотоаппарат будет завтра. — Леня встал со стола и решительно застегнул куртку, всем видом показывая, что готов уходить.

— Приходите в одиннадцать. Мы с вами поедем в морг, я уже договорилась.

— В морг? — слегка удивился Леня. — Я не думал, что наши творческие планы так далеко простираются. До свидания, Влада Петровна.

И быстро вышел.

«Завтра все узнаю», — подумал он уже в коридоре.

Когда Леня шагал по направлению к метро, мимо бесконечных ангаров, строек, автомобильных стоянок и гаражей промышленной зоны, Влада Петровна все еще сидела на столе, допивая совершенно остывший кофе и кокетливо отставляя в сторону мизинец. В свою очередь, она подумала:

«Однако посмотрим еще, как он морг выдержит. Завтра проверим».

3

На следующий день резко похолодало. Лужи замерзли, дул пронизывающий ветер. Чувствовалось приближение октября с его внезапным снегом, редкими потеплениями и тоской по ушедшему лету.

Не по погоде легко одетый Леня, основательно потолкавшись в автобусе и в метро и промерзнув до мозга костей, вошел в стены редакции. На его бедре болтался фотоаппарат, старенький, но надежный «Зенит». Его пришлось занять у отца, Леня в глубине души надеялся в перспективе разжиться каким-нибудь сногсшибательным чудом современной техники.

Вопрос о фотолаборатории решался легко и изящно. Фотолаборатория располагалась дома же, в малюсенькой ванной, украшенной красными фонарями. К сожалению, значительной и причем лучшей части своих средств производства Леня лишился во время своей летней поездки по Черноморскому побережью.

Госпожа Синебрюшко в полной боевой готовности сидела на редакционном столе, стуча своими ботинками о ножки стола, чтобы согреться.

— Опаздываем, Соколовский! — бодро крикнула она, завидев Леню. — Я вас уже десять минут жду. Вы помните, куда мы сегодня направляемся?

— Почти на тот свет, — мрачно отшутился Леня. — Я вообще не понимаю, зачем зимой морги. В нашем северном климате покойники и так прекрасно сохраняются с октября по апрель в естественных условиях, на свежем воздухе. Я предлагаю морги использовать по назначению только в летнее время, а зимой мертвецов складировать на улице, в укромных охраняемых местах, а их помещения использовать как гостиницы.

— Смейтесь, смейтесь, Соколовский. Уверена, что скоро вам будет не до смеха, — сказала Влада Петровна, закрывая дверь редакции на замок и с сомнением оглядывая своего сотрудника. — Не знаю, выдержите ли… Пойдемте, я объясню по дороге цель нашего посещения.

И, ежась, засунув руки в карманы, они быстро зашагали к остановке.

— Нас пригласили туда или мы сами напросились? — поинтересовался Леня.

— Туда никто не приглашает, туда попадают без приглашения. Мы с вами идем не в простой морг, а в бюро судмедэкспертизы. Нам нужно написать репортаж. То есть писать, конечно, буду я, а вы сделаете парочку живописных снимков, — на ходу объясняла Влада Петровна. — Мой знакомый там работает санитаром, я ему вчера звонила. Он нас проведет и все объяснит и покажет.

— А зачем нам репортаж о морге? — наивно спросил Леня.

— Этот материал привлечет к нашей газете еще не охваченного читателя. Это куда интереснее, чем заметочки о лопнувшей канализации. Канализацию нужно подавать на фоне, — втолковывала Влада Петровна. — Иначе никто не клюнет. Мы должны показать читателю, что это ничуть не страшно, а даже интересно и познавательно. Кстати, если вы боитесь, скажите лучше сразу, я взяла с собой валерьянку. Пара таблеток — и ступайте смело.

— Что вы, Влада Петровна, я мертвецов не боюсь, я их даже люблю, — с нежностью в голосе уверял Леня. — Только бы там было не так холодно, как на улице, а то я сам превращусь в холодный труп.

За такими любезными разговорами, от которых у попутчиков по метро вставали дыбом волосы, репортеры незаметно приблизились к цели своего путешествия.

Они подошли к трехэтажному старому зданию, выкрашенному в желтый цвет. С одного входа в здание толпились люди, стояли автобусы фирмы «Ритуал» с черными полосками материи на борту. У другого — курили и восторженно смеялись юноши и девушки, очевидно, студенты соседнего медучилища. Репортеры уверенно протиснулись через нервную толпу скорбящих родственников. Влада Петровна, двигая локтями, просочилась к окошку выдачи трупов и бодро сказала:

— Мне санитара Курепкина, Мирон Ефремыча, вызовите, пожалуйста.

Толпа взволнованно загудела, решив, что Влада Петровна без очереди хочет забрать своего покойника. Дама с платочком в руке гневно закричала:

— Не пускайте ее, мы уже два часа стоим!

Заплаканный мужчина, поддерживающий ее под руку, только обреченно махнул рукой и отвернулся.

— Мы по делу, — храбро огрызалась Влада Петровна.

— Деловая, что ли? Здесь все по делу, — не сдавалась дама. — Кроме того, служебный вход имеется, если вы не за трупом.

— Это идея, — шепнула ободренная Влада Петровна и потащила своего коллегу за руку. Они подошли к другой двери с категоричной табличкой «Посторонним вход воспрещен» и несильно толкнули дверь. Дверь не открывалась. Леня постучал. А в ответ — тишина. Вдруг послышалось фырканье мотора, хлопанье дверей. На улице веселые санитары, весело переругиваясь, открывали задние двери зеленого «рафика». Внутри машины были видны черные продолговатые мешки.

— Спрячь фотоаппарат, — шепнула Влада Петровна. — Труповозка приехала, сейчас будут разгружаться. Тут-то мы и проникнем внутрь…

Дверь отворилась.

— Посторонись! — Дюжие молодцы из тех, про которых говорят «кровь с молоком», стали вносить хрустящие полиэтиленовые мешки и сваливать их прямо за служебной дверью на пол.

Влада Петровна, улучив удобный момент, шмыгнула шустрее мыши в темный коридор, потянув за собой младшего товарища. Они хладнокровно перепрыгнули через мешки и стали пробираться вдоль стен. Отступать уже было нельзя. Коридору не видно было конца.

— Надо все-таки отыскать вашего Курепкина, не то выгонят нас отсюда со скандалом, — сказал озабоченно Леня.

Ему сначала нравилось приключение, но скоро острота ощущений стала притупляться. Он, уже не таясь, громко шагал по коридору и смело толкал попадавшиеся на пути двери, даже те, на которых висели мощные навесные замки.

— Что же вы с Курепкиным о встрече не договорились? — ворчал он, предвидя долгие поиски мифического санитара.

— Я договорилась, — оправдывалась Влада Петровна, семеня на высоких каблуках. — Я ему звонила, но он был так пьян, что ни бе ни ме…

Леонид с силой толкнул какую-то дверь, вверху которой угадывалась полоска света.

— Есть тут кто? — спросил он.

— Конечно, есть, — раздался жизнерадостный голос. — Вы к кому?

Полуослепшие репортеры ввалились в дверь. Щурясь от яркого света, они разглядели компанию трех здоровяков в белых халатах, резавшихся в подкидного на каталке, застеленной вытертой клеенкой. Там же, на каталке, были разложены вареная колбаса, перья лука и нарезанный крупными ломтями черный хлеб. Из-под каталки выглядывала сильно початая бутылка водки. В недорезанную буханку был воткнут стоймя серебристый скальпель.

— А Курепкина можно… — робко начала Влада Петровна.

— Владочка, какими судьбами! — с радостью, проступившей на полном лице, вскочил один из собутыльников. — Вы что же, неужели насчет родственника пришли узнать? Нет? Ну и слава Богу, слава Богу. А сыночек-то ваш ну вылитый папаша!

— Здравствуй, Мирон, — строго сказала Влада Петровна, прерывая дружеские излияния чувств. — Мы тебя все утро ищем. Ты что — забыл, вчера договаривались встретиться, ты обещал показать нам морг.

Курепкин обрадовался:

— Только-то! Извини, Владочка, я уж думал, серьезное что-то… Покажем, а как же. Покажем в наилучшем виде, все самое-самое.

Молодцы в белых халатах единодушно рассмеялись. Их полнокровные организмы всем своим видом противоречили традиционным представлениям о печальном перевозчике Хароне. Очевидно, они, как и Харон, имели регулярную драхму на своем посту, об этом говорил цветущий румянец на их круглых щеках. Вся медицинская троица излучала довольство и благодушие здоровых и сытых людей.

— Проходите, присаживайтесь, — пригласил добродушный Курепкин. — У нас сейчас обеденный перерыв, вот мы с ребятами подкрепляемся.

Леня с любопытством оглядывал помещение. Стены были отделаны потемневшим от времени кафелем, цементный пол как будто покрыт изморозью, вдоль стен стояли огромные допотопные шкафы. Леня прошелся по комнате и дипломатически спросил:

— Ну как, отец, служба здесь не тяжелая?

— В лучшем виде, — заверил Курепкин, очищая зубчик чеснока. — Коллектив у нас мировой, дружный, ребята что надо.

— А как в смысле заработка? — поинтересовался Леня, чтобы поддержать разговор. — На жизнь хватает?

— Заработок не ахти, но кой-чего перепадает сверх… За дополнительные услуги, — многозначительно сказал Курепкин и, распространяя вокруг себя острый запах чеснока, встал. — Ну что ж, перекусили, теперь пойдем наши апартаменты смотреть.

— А нас не погонят, если заметят? — опасливо спросила Влада Петровна, ежась от холодного застоявшегося воздуха, какой бывает обычно в деревенских погребах.

— Не боись, со мной не пропадешь, — заверил храбрый Мирон Ефремыч. — Обеденное время сейчас. А у нас в обед только клиенты не обедают.

Курепкин раскатисто расхохотался. Пройдя по коридору и свернув за угол, посетители, ведомые бравым проводником, вошли в большой зал.

— А какие врачи у нас, какие врачи! Во! — Санитар показал большой палец, поросший черными волосами. — Мастера, виртуозы, лучшие патологоанатомы в Москве! А как вскрывают, как вскрывают! Одним движением, как пианисты! Любо-дорого поглядеть… А вот это и есть место действия. Можно сказать, сцена. Проходите, не стесняйтесь.

Курепкин широким приглашающим жестом обвел помещение. Повсюду возвышались оцинкованные столы с лежащими на них голыми телами. В углу стоял обыкновенный письменный стол, на нем лежал раскрытый журнал наблюдений, микроскоп. На полках и передвижных столиках располагались банки, склянки, металлические инструменты. На полу валялись окровавленные тампоны и куски марли. Стоял тяжелый запах неизвестных химикалий, смешивающийся с запахом разлагающейся органики.

— Вот тут все и происходит. Тут их того, режут, — сказал Курепкин. — Вот, посмотрите, эту дамочку недавно в реке выловили. Плавала месяца два. Может, утопла сама, а может, ее и того… А вон того мужика недели две морозили, пока к нам привезли на экспертизу. Шесть пулек в брюхе нашли…

Леня вытянул шею, чтобы получше рассмотреть труп мужчины, но Влада Петровна вцепилась ему в руку и мешала подойти ближе. У покойника был яйцевидный солидный животик с маленькими черными дырочками, заострившийся огромный нос смотрел в потолок. Весь вид его выражал обреченность и спокойную готовность к дальнейшим метаморфозам.

Леня вспомнил свои новые профессиональные обязанности, достал из-под куртки фотоаппарат и стал готовиться к съемке. Очень мешала вцепившаяся в руку начальница.

— А свет нельзя ли поярче сделать? — деловито попросил он.

Мирон Ефремыч обернулся и сразу построжел:

— Э-э, мы так не договаривались! Никаких фотографий! А ну прячь свою механику! — Курепкин был страшен в гневе. — Да меня сразу попрут, как узнают. Смотреть — смотрите, если уговор был. А насчет фотографий — уж извините, это вам не пляж с голыми бабами. Это медицинское учреждение!

Леня, пожав плечами, спрятал фотоаппарат и вопросительно посмотрел на Владу Петровну. Та не отрываясь глядела расширенными глазами на раздувшееся потемневшее тело, лежащее на столе. Желтые ногти, волосатые ноги, поникший мужской орган, щетина на землистом лице — безобразное нагромождение разлагающейся плоти, некогда деятельной и жизнеспособной. Вдоль тела, от горла до паха, шел багровый грубый шов. Таким швом обычно зашивают мешки с почтой или посылки. Курепкин продолжал экскурсию. Он вдохновенно рассказывал:

— А этого уже обмерили, взвесили, в журнал записали, под микроскопом рассмотрели — все как полагается. — Хозяйственный санитар ногой отшвырнул окровавленные тампоны, валявшиеся около стола.

Спутница Лени, с каждой минутой все сильнее сжимающая его руку, вдруг резко ослабила напор. Леня услышал около себя мягкое шуршание. Он оглянулся и увидел, что Синебрюшко, белая как мел, медленно оседает на пол, глаза у нее закатились, а подбородок задран вверх.

— Ей плохо, — только и успел сказать Леня и кинулся поднимать бесчувственное тело.

Курепкин неохотно прервал демонстрацию и, обернувшись, с презрительным спокойствием сказал:

— Так я и знал… Баба… А ну тащи ее отсюда. Нам еще только неучтенного жмурика не хватает.

Леня подхватил обмякшую начальницу и потащил вон из комнаты. Санитары, все еще продолжавшие в своей столовой пополуденную трапезу, понимающе закивали головами. Один из них, жуя бутерброд, мудро заметил:

— Это попервости.

Влада Петровна была почтительно усажена на стул.

— Воды дайте, — попросил немного растерявшийся Леня.

— Да чего там — вода! Ты ей лучше водки в рот влей, мигом оклемается, — посоветовал санитар. — Вернейшее средство!

Леня налил в ладонь водки и побрызгал на лицо Влады Петровны. Но она оставалась недвижимой.

— Да лей меж зубов, — советовал один.

Другой знающе возражал:

— Не, не лей, захлебнется.

Леня принял компромиссное решение: за неимением нашатырного спирта он поднес горлышко бутылки к носу начальницы, потом стал хлопать ее по щекам.

Влада Петровна после принятых мер слегка порозовела, открыла глаза и медленно, как сомнамбула, обвела комнату растерянным взглядом. Все с облегчением вздохнули.

— Ну и напугали вы нас, Влада Петровна.

Влада Петровна, увидев свои голые коленки, стеснительно поправила юбку и сказала медленным тихим голосом:

— Не понимаю, совсем не страшно было, только запах…

— Пойдемте на свежий воздух, там вам лучше станет, — Леня ухаживал за ней, как за тяжелобольной. — Ничего страшного, со всеми бывает, пойдемте.

— А как же репортаж?

— Ничего, ничего, посидите пять минут на свежем воздухе, а я сейчас вернусь.

Они беспрепятственно вышли из служебного входа, старательно огибая на ходу черные окостеневшие мешки. Леня посадил женщину, все еще испытывавшую слабость, на скамеечку, а сам, сказав: «Я сейчас, только шапку свою заберу», — помчался обратно по извилистому коридору.

Курепкин уже убирал с каталки то, что оставалось после по-спартански скромного обеда, недовольно ворча что-то себе под нос.

— Мирон Ефремыч, на пару слов… Разрешите пару кадров снять… Лично для меня, я вам обещаю, что это не попадет в печать. Для семейного альбома, знакомых девушек удивлять. — И Леня вложил в ладонь санитара купюру среднего достоинства.

Курепкин, заученным движением сунув купюру в карман, сурово и непреклонно сказал:

— Кое-что могу показать, только здесь. Части тела. — Гремя связкой ключей, он подошел к стенному шкафу и достал огромную банку с жидкостью, в которой плавала казавшаяся огромной голова зеленоватого цвета. Голова смотрела Лене прямо в глаза своим стеклянным взглядом. Лицо было распухшее, губа отвисла, короткие волосы на голове тихо шевелились, как водоросли в спокойной воде.

— Мирон Ефремыч, хотелось бы тот труп, что вы нам показывали, — пробовал мягко настаивать Леня.

— Не, и не проси. Сейчас доктора с обеда пойдут. — Санитар был неумолим, как палач. — Отличная голова, не знаю, чего тебе еще надо, прекрасно сохранилась, нашли ее где-то в Подмосковье, на свалке, отмыли. А тело не нашли. Хочешь, внутренности могу еще достать?

— Не надо. — Лене пришлось сделать несколько снимков суперголовы, не терять же десятку. Курепкин спрятал голову в шкаф и строго посмотрел на назойливого посетителя — казалось, взгляд его намекал на нечто большее. Посетитель воспринял строгий взгляд совершенно особым образом. Он достал из кармана розовую купюру и вложил ее в ладонь санитара. — Ну, Мирон Ефремыч, один кадр того мужика — и я убегаю. И вы меня больше здесь не увидите и не услышите.

Мирон Ефремыч, почувствовав разумный деловой подход, согласился, но не слишком-то и охотно, а как бы уступая превосходящим силам противника. Однако уже менее строго сказал:

— Ну, уломал. Один секунд, время пошло. Зашел, вышел — и ни звука. Если что, ты внук Марьи Ефимовны, понял?

— Понял. — И Леня, предводительствуемый санитаром, заспешил в прозекторскую, на ходу вынимая и настраивая фотоаппарат.

Инстинктивно нащупав на стене выключатель, он повернул тугой рычажок. Раздался треск люминесцентных ламп. У ярко освещенного помещения был менее гнетущий вид. В голове громко звучало: «Скорей, скорей». Курепкин озабоченно оглядывался и, прислушиваясь, торопил. Фотограф подскочил к облюбованному покойнику и, лихорадочно щелкая и перематывая пленку, сделал кадра четыре с разных позиций и уже приготовился снять лицо крупным планом, как вдруг в коридоре, до того мертвенно молчавшем, послышались отдаленные голоса. Фотоаппарат щелкнул в последний раз. В этот момент испуганный Курепкин дернул фотографа за руку и потащил к двери. Они пулей вылетели вон.

Леня уже был около выхода, когда услышал за спиной, как перетрухнувший Курепкин вдохновенно врал:

— Да это внучек Марьи Ефимовны, бабку свою искал. Но я его мигом выпроводил, в наилучшем виде…

Леня, вытирая испарину со лба, выбежал в скверик. Ему было жарковато. На скамейке его ждала продрогшая Влада Петровна. Она, увидев своего фотокора, стремительно встала и сказала рухнувшему в изнеможении на скамейку Леониду:

— Мне уже лучше, я готова продолжать. Идем?

— Нет, Влада Петровна, мы безнадежно опоздали. Там уже работают врачи, нас больше не пустят. — И, выпуская изо рта клубочки белого пара, добавил: — Меня еле ваш Курепкин успел вывести. Не волнуйтесь, у меня есть прекрасный снимок мертвой головы. Мы поместим его, вы напишете пару слов — и все будет о’кей.

Они медленно побрели к остановке троллейбуса. Накрапывал холодный дождь, грозящий превратиться в мокрый снег. Подошел троллейбус. Толкаясь и шмыгая от холода носами, репортеры погрузились в него. Влада Петровна еще некоторое время глубоко вздыхала, глядя сквозь запотевающее стекло на блеклые дома с яркими вывесками магазинов. За домами, в вышине, проплывали огромные темные трубы, подпирая нависшее над городом свинцовое небо, в бездонном чреве которого исчезали клубы черного дыма.

4

Леню самого слегка удивило собственное поведение в морге. Без преувеличения можно сказать, что он от себя этого не ожидал. Вовсе не любовь к «чернухе», не праздное любопытство и не некрофилия им двигали, заставляли платить едва ли не последние деньги черт знает за какую ерунду. Кстати, довольно большие деньги для человека, сидящего на мели. Надо полагать, это была интуиция, сработавшая у Соколовского, как у подрывника — в самый критический момент. Она толкала его на неординарные поступки, заставляла двигаться, говорить именно те слова, что он говорил, именно таким тоном, как было нужно, заставляла совать деньги Курепкину и скрывать этот факт от Влады Петровны.

И сейчас, когда Леня сидел в залитой кроваво-красным светом малюсенькой ванной, по совместительству выполнявшей и функции фотолаборатории, когда проявлял и печатал фотографии, он с удовлетворением чувствовал, что не ошибся. Шевеля темно-розовую от освещения фотобумагу в ванночке с проявителем, он с восторгом наблюдал, как проступают на ней темные контуры человеческого лица. Высокий лоб, плавно переходящий в лысину, опушенную по краям спутанными волосами, массивный подбородок, глаза, полуприкрытые тяжелыми припухшими веками, полные губы, набрякшие мешки под глазами, редкие брови, удивленно расползшиеся к вискам, плотно прижатые к голове уши — все это было удивительно знакомо ему. Из ванночки с проявителем прямо ему в глаза глядело мертвое лицо Эдуарда.

Леня испытывал волнение игрока, который поставил все свои деньги на один номер из тридцати шести и видит, как рулетка замедляет свой бег, томительно долго подползая к заветному номеру. Он еще не понимал, зачем ему все это надо было и какое ему дело до Эдуарда, в настоящий момент валявшегося с шестью пульками в круглом животе на оцинкованном столе морга.

Хотя Леня видел Эдуарда всего минуты три, не более, он хорошо запомнил его своей фотографической памятью. Именно поэтому мертвое лицо в тот миг, когда он бросил на него первый мимолетный взгляд из-за спины санитара, показалось жутко знакомым. Тогда Леня еще не сознавал, кому принадлежит это лицо, показавшееся столь волнующе близким. Сначала невозможно было вытащить из глубин памяти имя и образ этого человека, да и обморок Влады Петровны отвлек от процесса идентификации. Только немного погодя он ощутил непроходящее беспокойство, которое обычно мучает человека только тогда, когда отгадка близка, но никак не приходит на ум.

Леня вытащил фото Эдуарда из проявителя и перекинул в ванночку с фиксажем. Потом перевел кадр в фотоувеличителе, открыл затвор, отсчитал полученное количество секунд и снова стал купать бумагу в проявителе. На листе начали проявляться серые, еще смутно различимые контуры обнаженного мужского тела. Леня опустил формирующееся тело в фиксаж и стал его рассматривать.

Освещение при съемке, очевидно, было не очень подходящим, но и оно, несмотря на обилие затемняющих снимок теней, позволяло разглядеть кровоподтеки на раздувшемся грузном туловище и маленькую черную, образцово круглую дырочку, обведенную кем-то (наверное, при вскрытии) кружком.

— Помнится, этот Курепкин говорил про шесть пуль. Приврал или просто не знал? А может, другое тело имел в виду?

С напряженным, багровым от красной лампы лицом, фотограф прокрутил еще несколько кадров, остановился на одном из них, напечатал снимок, проделал с ним все положенные манипуляции и стал внимательно разглядывать. Да, действительно, виднелись еще три дырочки на животе и одна на ноге. Хотя это запросто могла быть крупная родинка — детали невозможно было разглядеть.

— Итого видимых следов пять, — сказал сам себе фотограф. — Вроде бы все сходится. Плюс-минус один, вполне допустимая погрешность памяти.

Дырочки казались просто черными жуками, влезшими на пухлый живот отдыхающего на природе фавна, они были такие аккуратненькие, такие безобидные на первый взгляд. Леня впал в несколько философское настроение.

— Вот через такое крошечное отверстие душа запросто отлетает на небеса… Все там будем… Интересно, кто его так и за что. По виду был богатенький. И вообще-то не молодой, чтобы по девкам гулять… Выглядел куда более прилично, чем подружки его. И говорил со мной как-то разумно, хотя ситуация была дурацкая. Для меня дурацкая.

Он быстро допечатал оставшиеся снимки, включая и ту самую голову, которую ему впарил по дешевке Курепкин. Голова производила достаточно жуткое впечатление.

«Подарю ее Владе Петровне на память, пусть любуется на сон грядущий», — решил Леня.

Он полоскал снимки в воде и усиленно прокручивал в голове всю цепь событий, приведших к сегодняшней встрече:

«Когда же это было, надо вспомнить… Так, я приехал двадцать шестого, а сегодня уже одиннадцатое октября. Получается действительно чуть больше двух недель. А вообще на черта я в этом копаюсь? Женькин дружок какой-то… Мне-то он что, я его один раз только и видел. Интересная встреча, конечно, как в детективе. Мы встретились, как в море корабли. И тут же разошлись. Надо к Васюхину съездить и между делом нечаянно так показать: мол, вот он, твой дружок. В наилучшем виде, как сказал бы незабвенный Курепкин. Он, Васюхин, наверное, остолбенеет от удивления. «Где, — скажет, — ты его увидел?» — «Где-где, естественно, в морге». Вот смеху будет!»

Леня собрал мокрые снимки и зарядил их в глянцеватель, продолжая размышлять:

«А что за девицы с ним были? Интересно, как ему там с тремя, не тяжело было? Спросить бы у него самого, но уже не ответит. Что-то этот Курепкин хотел еще про него сказать, но тут Влада упала. Может, это какая-нибудь жуткая история и я его последним видел?»

Аккуратно сливая в бутылки из-под вина остатки реактивов, чтобы потом использовать их повторно — факт, свидетельствующий о крайней степени экономии, — Леня попутно размышлял об отсутствии денег, о бедности, которая хоть и не порок, но большое свинство. И ему захотелось вдруг поделиться с кем-нибудь, внимательным и чутким, рассказать о собственных приключениях, удивить своей находчивостью и храбростью, поразить чье-то пылкое воображение. И пусть не думают, что он работает в какой-то вшивой многотиражке, про которую даже стыдно упоминать в разговоре.

Идеальным абонентом для такого разговора была бы женщина. Но с женщинами у Лени была пока напряженка из-за предательства Маргариты Гунькиной. Он набрал номер телефона Васюхина. В трубке раздавались только длинные гудки.

— Куда этот оболтус подевался? — сам с собой разговаривал Леня, слушая унылые длинные гудки. Из головы не шел Эдуард, его обрюзгшее лицо так и стояло перед глазами. «Интересно, кто он Женьке? Наверное, какой-нибудь женатый приятель, которому негде было перепихнуться, вот и выпросил мои ключи».

Трубку никто не брал. Пришлось вспоминать номер васюхинской подружки Олечки. К счастью, она была дома. С Олечкой Леня учился целых три курса в институте и с тех пор питал к ней приятельские чувства.

— Привет, Олюха! Привет с того света!

— Ты с того света звонишь? — весело отреагировала Олечка.

— Нет, пока с этого, но побывал на том. Васюхин не у тебя?

— Не, он с предками на даче, будет поздно. А ты знаешь, что твоя Гунькина замуж вышла? — ехидно поинтересовалась Олечка.

— Во-первых, она уже не моя, раз она мужняя жена. А во-вторых… А за кого, не знаешь?

— Конечно, знаю, об этом весь институт гудит. За негра!

— Ха! Да хоть за чукчу, мне-то что! Пусть едет с ним хоть в Экваториальную Африку, там любят жареных блондинок. У них на блондинок даже особая физиологическая реакция — слюнки текут.

— Значит, ты не переживаешь? Не грызешь подушку бессонными ночами?

— По ночам я обычно сплю и обычно не один, — бодро соврал Леня.

— Я рада за тебя. Ну, тогда пока.

— Счастливо. — И Леня, вконец расстроенный, повесил трубку.

Пришлось ему остаток вечера заняться обдумыванием того факта, что его подружка Гунькина, хрупкая блондинка, в присутствии которой многие мужчины автоматически немели и превращались в бессловесных глупых животных, эта самая Гунькина вдруг совершенно без всякого повода сменила свой социальный статус и стала замужней дамой. С ней Леня имел долгие нежно-приятные отношения и не видел прямого повода, чтобы их прерывать.

На следующий день с утра пораньше Леонид, захватив свои снимки, рванул к Васюхину. Женька, не совсем готовый к приему гостей, открыл дверь, не смущаясь своим неглиже.

— Чего ты так рано? — сонно спросил он гостя.

— Соскучился. Кофейку свари, будь другом, мне еще сегодня на работу идти.

Женька, шлепая босиком по полу, принес с кухни растворимый кофе и чайник. Молча выпили пару глотков.

— Пойду хлеба и колбасы принесу, — озабоченно сказал Васюхин. Пока он гремел холодильником, Леонид, сдвинув в сторону чашки, как можно художественнее разложил на журнальном столике фотографии. Васюхин явился с бутербродами и, не обращая внимания на снимки, рухнул в кресло. Воцарилось молчание, нарушаемое только лязгом двигающихся челюстей. Гость, втайне надеявшийся на бурную реакцию со стороны приятеля, первый не выдержал и спросил:

— Хочешь, удивлю?

— Давай, если сможешь.

— Тогда смотри сюда. Как тебе это понравится? Ну?

Женька скосил один глаз на столик, а другим продолжал таращиться в телевизор.

— Что-то я не понимаю, — критически сказал он. — Это что, очередной шедевр? Сам вижу, что гениально, если, конечно, исполосованный человек может гениально выглядеть.

— Да ты внимательно гляди, на лицо посмотри, — втолковывал Леня. — Ну? Неужели не узнаешь?

— Мертвец натуральный, я сам вижу. Ты что — в некрофилы решил переквалифицироваться? Я лично предпочитаю живых, и причем другого пола.

— Какого? — глупо спросил Леня.

Васюхин выразительно покрутил пальцем у виска и отвернулся.

— Ты Эдуарда знаешь? — не унимался Леня. — Ну, ты ему еще ключи от моей хаты давал.

— Я твои ключи только Петраченкову давал, он упрашивал сильно: мол, на пару дней.

Несмотря на явную незаинтересованность друга, разочарованному Лене пришлось описать свое возвращение с юга.

—…С ними мужик этот был, вроде бы его Эдуардом девки называли. Я его потом, когда в морге был, сразу узнал… Санитар что-то такое говорил, вроде его еще две недели назад кокнули и только вчера, мол, на стол положили для исследования. И еще Курепкин что-то хотел сказать, но ему помешали… Что, неинтересно?

— Значит, это Эдуард Курепкин? И на черта он тебе сдался? — спросил несообразительный Васюхин.

— Да нет, Курепкин — это санитар из морга, который мне его и сосватал. А фамилию этого Эдика я не знаю. А ты?

— В первый раз вижу!

— А я думал, он твой друг, раз ты ему ключи давал. Понимаешь, как-то очень уж складно получилось, как в американском боевике: пришел, увидел, узнал — явно неспроста такая встреча. Может, я последний его видел, кроме убийц, конечно. И в машину к нему какой-то подозрительный тип влез.

— А на черта тебе все это сдалось? — повторил свой вопрос Женька. — За ключи извини. Петраченков уговаривал, как родного, трепал, что от жены некуда уйти. Потом позвонил, сказал, что все тип-топ, ключи он тебе лично отдал. Если он у тебя чего из квартиры стянул, пойдем ему морду набьем. Обещал, что порядок будет.

— Тот порядок, что я там видел, называется бардак… Ты знаешь, я его как в морге увидел, меня как будто что-то толкнуло, я как будто за что-то зацепился…

— Ну и отцепись теперь. Чего ты лезешь? Можешь нарваться и, если в живых останешься, остаток жизни будешь на аптеку работать.

— Пожалуй… — Леня погладил пальцем шрам под волосами.

Васюхин, наверное, даже сам не понимал, насколько он прав. Он был прав так абсолютно и явно, как бывают правы только родители, и именно поэтому им хочется идти наперекор. Телефон Петраченкова у Лени был. А посвящать Женьку в свои беспочвенные искания — совершенно бессмысленно.

Между тем внутри Лениного организма завелся червячок любопытства, доселе ему неизвестного. Червячок копошился, ворочался, шебаршился, толкал Леню на удивляющие его самого поступки, и успокоить его можно было только действием, поэтому доморощенный Шерлок Холмс решил действовать.

— Я позвоню… — полувопросительно-полуутвердительно сказал Леня и набрал номер. — Алло, Влада Петровна, доброе утро, это Соколовский, — закричал Леня, когда сквозь треск телефонного эфира прорвался женский голос. — Влада Петровна, я, кажется, заболел после вчерашнего, вы слышите, как я кашляю. — Леня выразительно и старательно закашлял в трубку. — Я сегодня полечусь немного, если вы во мне не очень нуждаетесь.

Получив разрешение поболеть, Леня с облегчением положил трубку и сказал Васюхину:

— Ну ладно, Жека, пошел я лечиться…

— Давай-давай, — многозначительно улыбнулся Васюхин. — Если еще какой труп найдешь, заходи, я всегда рад.

На улице Леня с трудом нашел единственный, кажется, на всю округу таксофон. Выстояв немалую очередь, он вожделенно приник к холодной трубке.

Петраченкова дома не было, уже ушел на работу. Услышав от обаятельного абонента, что ее мужу звонят с серьезными коммерческими предложениями, жена Петраченкова с готовностью сообщила номер рабочего телефона. Пришлось купить тут же в очереди еще один жетон. Леня, как гончая собака, не отрывая нос от следа, спешил за дичью, он чувствовал горячий запах догоняемой жертвы.

Услышав в трубке приятный баритон, сообщивший: «Петраченков слушает», — Леня стал вдохновенно врать, мол, что за свинство, у него дома пропали ценные кассеты и что их необходимо срочно вернуть. Оказалось, что Петраченков никакого Эдуарда не знает и вообще никогда такого не видел и о таком не слышал, а ключи давал он своей приятельнице Кристине, в чем, конечно же, глубоко раскаивается и просит извинения по этому поводу. И что Кристина такая свободная духом девица, что запросто могла, конечно, стащить и кассеты, и что подороже.

Петраченков, очевидно, не врал, он был больше смущен и раздосадован, но не проявлял ни малейших признаков испуга или подозрительного беспокойства. Тогда Леня попросил у него телефон Кристины, попутно соображая, которая из трех молодых особ, разгуливавших голышом в тот день по его квартире, могла быть Кристиной.

Петраченков, извиняясь, сказал, что телефона этой особы нет, но есть примерный адрес квартирки, где она вроде бы обитает. А обитает она в центре, у Никитских ворот, в коммуналке, три звонка, как войдешь — по коридору прямо, а потом налево, через две двери третья направо.

Леонид записал адрес совершенно застывшей и потому плохо пишущей ручкой, виртуозно прижимая трубку щекой к подбородку, а рукой — листочек к стеклу будки. Очередь за его спиной уже возмущенно роптала, сдвигалась плотнее, стучала костяшками пальцев по стеклу, готовясь пойти стеной на нарушителя телефонной дисциплины.

«Пардон, пардон», — сыпал налево и направо Леня, потирая руки от холода и пробираясь через толпу. Ниточка, эфемерная, готовая вот-вот выскользнуть из неопытных рук детектива-любителя, ниточка, сомнительная по своей нужности, все же была. Но чем дальше пробирался Леня по тернистому пути своего спонтанного расследования, тем ему самому непонятней было, зачем он это делает.

Скорее всего он это делал уже почти автоматически, наподобие робота, который беспрекословно следует извне заданной программе. Таким заданием, программой для Лени была интуиция, которой он подчинялся, слепо доверяя и не рассуждая. Плюс скука, плюс одиночество, плюс юношеская тяга к приключениям и, конечно же, русское «авось» — авось да вывезет кривая.

5

Леня брел по плотно запруженной автомобилями и людьми улице.

Перед ним встала несложная, но требующая некоторого размышления задача. Сейчас же направиться к девице Кристине или ближе к вечеру? Что ей сказать, на что напирать, может, неплохо было бы даже слегка пригрозить, и тогда она расколется и выдаст все? Вдруг мелькнула золотой рыбкой разумная мысль: а что, собственно, она может выдать? Или кого? И в конце концов, был ли мальчик, может, мальчика-то и не было? В смысле, конечно, преступления. Признается ли она в том, что пришила человека, с которым предварительно развлекалась всю ночь? Или в том, что это сделали ее подруги? Интересно, как они могли справиться с дюжим мужчиной. Возможно, им помог тот невзрачный тип, подсевший в машину.

Леня вздохнул: версии были одна другой замечательнее и неправдоподобнее. Но они придумывались с удовольствием — подобно тому, когда разгадываешь не слишком заумный кроссворд или выигрываешь партию в шахматы у подвыпившего профессионала. Начитавшись детективов средней руки, юноша, будоража свои нервишки, уже воображал себя опытным, матерым сыщиком, ловко раскрывающим запутанное убийство и уверенно идущим по следу коварного, но еще не опознанного преступника.

«А нюх как у собаки, а глаз как у орла! — с удовольствием подумал он о себе и тут же устыдился своих детских мыслей. — Пойду вечером», — решил Леня.

В его распоряжении имелось море свободного времени. Домой идти не хотелось, там было холодно, пусто и нечего кушать. В гости по приятелям — рано. На работу, предварительно отпросившись поболеть, — глупо. Надо было с максимальным удовольствием использовать свободный день. Например, поболтаться по фотомагазинам и прикинуть, что бы такое он купил, если бы вдруг хоть чуть-чуть разбогател.

Бренча мелочью в кармане, Леня шатался по салонам самых замечательных фирм, поражающих воображение астрономическими ценами и техническими изысками аппаратуры. С удовольствием он толкался у прилавков, слушая разъяснения и советы продавцов; дышал на стекла витрин, рассматривая черные, виртуозно навороченные корпуса «Никонов», которые своим совершенством вызывали невыносимый зуд и болезненное желание завладеть подобной машинкой. Он обсуждал с такими же, как и сам, фанатами достоинства и недостатки всевозможных приспособлений, просил показать самые дорогие, крутил, общупывал, читал инструкции, примеривался, приценивался, как будто уже собирался достать из кармана толстенную пачку денег, но так ничего и не покупал. С сожалением Леня выпускал из рук чудесные аппараты, цокал языком и вздыхал про себя от жгучего желания приобрести полмагазина.

Так, размотавши целый день и наскоро перебив аппетит скромными булочками, он и не заметил, как подкрался вечер.

По описанию, любезно предоставленному Петраченковым, Леня без особого труда нашел дом, в котором проживала искомая девица. На лестничной площадке он нащупал плотный сосок дверного звонка и прилежно нажал его три раза, по инструкции. Звонок молчал. За двустворчатой дверью, обитой потрепанным дерматином, угадывалась бурная жизнь старой московской коммуналки. Там раздавался детский рев и рев магнитофона, ругань и мяуканье кошки, кто-то тяжело ступал за дверью, кто-то громко ронял таз и при этом матерился.

«Веселая хата», — одобрил Леня. При неверном свете скромной лампочки он нашарил на противоположном косяке еще один звонок и нажал его, решив в случае новой неудачи пинать дверь ногами, пока не откроют. Наконец послышалось шлепанье тапочек, в светлую щель выглянула сморщенная старушка и стала пристально изучать гостя.

— Добрый вечер, — любезно поздоровался Леня и слегка поклонился.

— Опять к этой шалаве хахаль пришел, — уверенно прошамкала старушка и, повернувшись, заковыляла по длинному коридору. Гость принял ее слова за своеобразное приглашение заходить и уверенно прошел внутрь квартиры. Завернув за угол, он отсчитал положенное количество дверей и требовательно постучал.

— Чего стучишь, заходи, — прозвучал нежный девичий голос.

Леня расстегнул куртку и, ощущая себя на верном пути, вошел. Он оказался в полутемной комнате с неприбранной кроватью, интимно приглашающей понежиться на своем гостеприимном ложе. Посередине стоял круглый стол с немытой посудой, окурками, апельсиновыми шкурками. Окна были плотно зашторены, маленький ночничок придавал несколько богемный уют беспорядку в комнате. Здесь царствовал запах дешевой косметики, табачного дыма, плесневелой пищи. В последнюю очередь Леня заметил хозяйку комнаты. Она натягивала через голову узкое, невообразимо сверкавшее всеми цветами радуги платье, густо расшитое блестками и переливавшееся даже при приглушенном свете ночника.

— Привет, Кристина, — сказал Леонид, пытаясь хотя бы по очертаниям тела узнать в хозяйке одну из тех девиц, которые хозяйничали у него дома. — Как дела?

Девушка, извиваясь всем телом, как восточная танцовщица из цирка, наконец проскользнула в платье и, откидывая волосы от лица, внимательно вглядывалась в посетителя.

— Тебе чего? — спросила она без тени удивления, но в ее голосе все же чувствовалась некоторая настороженность.

— Пришел повидаться и познакомиться, — мило улыбаясь, прожурчал Леня. Он умел разговаривать с хорошенькими полуодетыми молодыми женщинами. Однако определить, какая же из тех трех обнаженных красавиц, которых он видел, сейчас перед ним, не было никакой возможности. — Узнаешь?

— Ну, — неопределенно ответила Кристина и, равнодушно отвернувшись к зеркалу, стала надевать на себя побрякушки, сверкавшие слишком обильной позолотой и стеклянными камешками.

«Отлично! — подумал Леня. — Значит, это действительно одна из тех трех». А вслух сказал:

— Вот зашел узнать, как ты поживаешь. И твой дружок.

— Какой? У меня их до фига.

— Тот, с которым ты у меня дома гостила. Эдуард. Эдик. Или Эдичка, как там его.

— А зачем он тебе? — Девушка заметно напряглась.

«Ага, — сообразил Леонид. — Клюет!»

— Да так, небольшой должок за ним остался. Хочется вернуть, однако. Адрес дашь или сама отведешь? — развязно спросил Леня, стараясь показать, что в этих делах он человек бывалый, его на мякине не проведешь. Хотя в каких таких «этих делах», он слабо представлял, но сознательно напускал на себя блатной вид и ухарский тон, демонстрируя своим напором, что ему есть на что напирать и что требовать.

— Я не так уж с ним и дружу, чтобы к нему домой бегать, — отрезала девица, застегивая сережку.

— Ну, тогда адрес гони.

— Не знаю, отвали. Я сейчас ухожу.

— А я знаю. — Леня подошел к девушке и шикарным эффектным жестом, который, кажется, видел в кино у какого-то голливудского детектива, веером бросил на стол перед ошеломленной девицей пять заветных снимков.

Кристина от неожиданности даже села. Ее глаза, как у кролика, загипнотизированного удавом, не могли оторваться от черно-белых фотографий. Несколько секунд девушка сидела не двигаясь, потом ее руки с длинными, выкрашенными в ведьмовский черный цвет ногтями потянулись к снимкам, взяли их, стали перебирать медленно, как руки неопытной гадалки перебирают брошенные карты. Леня нависал над ней черной угрожающей массой.

— Ну что, будем говорить? — Эта фраза была позаимствована, кажется, из старого советского фильма о суровом следователе, грозе убийц и бандитов.

— Почему он разрезанный? — растерянно, едва шевеля губами, спросила девушка.

— А что — вы его не резали? — ехидно парировал Леня, пытаясь шокировать своей несуществующей осведомленностью.

— Нет! Нет, нет… — ошеломленно повторяла Кристина.

— Что нет? Ты же знаешь, — врал Леня наудачу, прохаживаясь по комнате, — я видел тебя и тех девок с ним прямо перед убийством. Ты хочешь доказательств? И доказывать не надо, ясно как Божий день. Да никто и не будет доказывать. Кому это надо?

— Это не мы, это не я…

— А кто, папа Карло?

— Мы только пили с ним и слушали, когда он треплется про настоящего хозяина своей фирмы.

— И все?

— Ну, где он скрывается и все такое.

— Сами захотели познакомиться или кого-то наводили?

— Нет, нам сказали. Он от одной уже не возбуждался… А утром он нас просто подвез, и мы его больше не видели.

Вдруг дверь в комнату резко распахнулась, и в комнату влетел чернявый парень из тех, что в милицейских сводках именуются лицами кавказской национальности. Он подлетел к девушке и со всего маху влепил ей такую оплеуху, что она упала со стула.

— Что ты мелешь, сучка! — заорал он с сильным восточным акцентом. — Закрой рот, не то надолго заглохнешь.

Он подскочил к девушке, по всей видимости, собираясь нанести новые удары по скорчившемуся телу. Тогда Леня решил вмешаться в процесс избиения. Он едва успел сменить на своем лице маску опытного следователя на простоватую физиономию рубахи-парня.

— Эй, друг, ну ты чего горячишься, девушка тут ни при чем. Ну, погоди, погоди… — увещевая он.

Парень мгновенно развернулся и переключился на новый объект, отчего заступник слегка попятился.

— А ты кто такой, чего ты лезешь?

— Друг, друг, спокойнее, — мило улыбаясь, Леня отступал к двери. — Давай разберемся по-хорошему?

В комнату робко постучали. Дверь приотворилась, и хрупкая старушка просунула голову в щель, с любопытством оглядывая конфликтующие стороны и девушку, еще сидящую на полу.

— Танечка, не дашь взаймы стакан риса? Ой, да у вас тут разговор…

— Иди, мамаша, потом зайдешь, — сказал кавказец, и, когда старуха скрылась, он уже тише спросил: — Чего тебе от нее надо, что ты из девки вытягивал?

— Я друга ищу, понимаешь? — лихорадочно придумывал Леня. — Друга. Он у меня деньги занял, понимаешь? Очень большие деньги.

Словосочетание «очень большие деньги», кажется, охладило пылкого молодца. Какая, к черту, драка, когда разговор зашел о деньгах.

— Чего ты от нее хотел?

— Понимаешь, я ее с другом как-то видел у себя дома, — пытался доходчиво объяснить Леня. — А потом, понимаешь, вижу, кокнули его, надо же свои деньги вернуть, а с кого? Вот я и пришел к ней, чтобы хоть адрес сказала, может, хотя бы родственники вернут по расписке. У меня ведь и расписка есть, понимаешь?

Леня достал из кармана бумажку с адресом Кристины и издалека повертел ее как бесспорное подтверждение своим словам. Кавказец тяжело задумался. Он, по всей видимости, пытался уяснить для себя непонятную ситуацию. Тем временем девушка, держась за лицо, тихо встала и нетвердой походкой, издалека огибая мужчин, пошла к двери.

— Куда? — грозно спросил горбоносый.

Кристина остановилась и, не отнимая рук от лица, сказала:

— В ванную, умыться, синяк будет.

Кавказец, молча кивнув, разрешил и, уже обращаясь к Лене, безапелляционно сказал:

— Садись.

Леня глазами буравил собеседника. Тот подпер голову рукой и тяжело задумался, перебирая рассыпавшиеся снимки. В комнате воцарилось благоговейное молчание. Кожаная куртка грозно поблескивала при свете лампы — так угрожающе блестит огнестрельное оружие.

— У него нет родственников, — мрачно заметил горец.

На что Леня деланно изумился:

— Как так?

— У него нет родственников, — повторил горец.

Леня для видимости опечалился — его лицо прямо на глазах стало грустным. Он суетливо сокрушался, в голосе его слышался театральный надрыв:

— Как же быть? Для меня это такие деньги, что даже и не знаю, что теперь делать, кого искать…

— Не надо искать, — важно заметил горец, внимательно рассматривая свои руки, покрытые такими густыми и темными волосами, что казались отдельно приставленными к телу руками негра. — Сколько он тебе должен?

— Тысячу баксов. Я весь год копил, подрабатывал, хотел технику купить. Он обещал в сентябре вернуть на двести больше. Но видишь, обманул, помер. Как ты считаешь, может, в милицию пойти?

При слове «милиция» кавказец окаменел, как ископаемое животное, но едва выдавил из себя:

— Не надо. Где ты фотки взял?

— Да друг санитаром работает в морге. На, говорит, тебе вместо твоих баксов, полюбуйся. — Леня вдохновенно врал, не зная, куда его вывезет кривая. — Год копил, а куда теперь пойдешь с этими снимками и с распиской. Эх, надо было залог брать!

Дверь приотворилась, и в комнату снова заглянула любопытная старуха.

— Ой, вы еще разговариваете, не буду вам мешать, — и скрылась.

Леонид встал и, готовясь уйти подобру-поздорову, стал застегивать куртку.

— Стой! — резко сказал кавказец. — Садись.

Леня сел, как будто ему подрубили ноги. Его собеседник угрюмо помолчал, а потом сказал категорически:

— Я покупаю у тебя расписку и фотографии. Деньги твои и так пропали. А я даю сто баксов.

— Триста, — реакция была безупречно правдоподобной, как реакция вратаря на пенальти. — Я год работал, на технику копил, я бедный студент, у меня маленькая стипендия, — снова захныкал он.

— Двести — и чтоб я тебя здесь никогда не видел и не слышал. Не то, понимаешь, можешь и это не получить, — кавказец угрожающим жестом сунул руку в карман.

— Идет, — с деланно-кислой миной согласился Леня и бросил на стол снимки.

Кавказец порвал фотографии на мелкие кусочки и бросил обрывки в тарелку с селедочными головами. Потом он деловито достал из внутреннего кармана бумажник и достал из него две зеленые бумажки и бросил их на стол. Леня сказал, торгуясь, как домохозяйка на рынке:

— Может, еще одну добавишь?

— Бери! — грозно зыркнул на него кавказец из-под лохматых бровей. Было ясно, что кривляться здесь ни к чему, лучше брать и поскорее сматывать удочки. — Искать никого не надо, если еще раз сунешься — будешь лежать рядом со своим другом на столе. Понял?

Леня энергично закивал головой.

— Иди.

Леня пошел.

— Стой.

Леня остановился.

— Расписку сюда давай.

Леня сунул руку в карман, как бы пытаясь выудить оттуда мифическую расписку, а сам незаметно комкал там бумажку с адресом. Потом он достал катышек и широко улыбнулся:

— Теперь она мне больше не нужна.

И как будто случайно бросил ее в лужицу пролитого на стол чая.

— Все понял? — еще раз проговорил кавказец.

— А как же, — Леня как можно медленнее пошел к двери. Закрывая ее за собой, не забыл вежливо попрощаться: — Всего хорошего.

Внешне он был совершенно спокоен и нетороплив, как будто происходило нечто заурядное, когда на самом деле ему хотелось пулей вылететь вон. Внутри его все как будто заледенело, и, когда кончился лабиринт коммунального коридора и Леня вышел на лестницу, сердце заколотилось так бешено, как будто он пятьдесят раз отжался в быстром темпе. Кубарем он скатился во двор и, все еще напряженно леденея телом, быстрым шагом шел через какие-то проходные дворы, мимо мусорных баков, из которых, сияя зелеными зловещими глазами, выпрыгивали кошки, вспугнутые хрустом замерзшей земли и гулким эхом подворотен.

Но, уже когда Леня шагал по ярко освещенному Арбату, заполненному гуляющим народом, его испуг совершенно прошел, внутри все расслабилось и растаяло, стало вдруг безумно весело.

«Ну и дела, — весело размышлял он. — Чуть было опять не вляпался. Черт! А деньги-то я зачем взял? Ха! Попробовал бы я их не взять, зарезал бы непременно этот грузин, как пить дать зарезал. Или сделал бы мне пару таких же аккуратных дырочек, как у Эдуарда. И чего я полез в это дело, сам поражаюсь. Скучно жить, что ли? Или, может, я заранее чувствовал запах денег?»

Леня почти вприпрыжку шел мимо бесконечно светящихся реклам. Ему было уже жарко. Восхитительное возбуждение овладело им, хотелось смеяться вслух и задирать прохожих.

«Ну и повезло мне капитально! — радовался он. — А грузин, лопух, поверил. А если проверит? А как он проверит? Может, я и вправду давал взаймы, кто докажет, что нет? А расписку, мол, потерял, перепутал, забыл — мало ли что в кармане болтается. Девушка сама до смерти напугана, вряд ли что помнит. Квартиру мою вычислят? Весьма сомнительно. Фамилию не знают, где работаю — тем более. О-ля-ля! — Леня очень развеселился и даже принялся насвистывать, в восторге оттого, что так удачно выбрался из передряги. — Будем считать, что этот лох купил мой труд по добыванию сведений и производству фотографий. Я, в конце концов, работал, старался, выбивался из сил. В морге трупами надышался — раз, санитару на лапу давал — два, к Васюхину ездил — три, Петраченкову звонил — четыре, девицу нашел — пять. А расходы на транспорт, а жетоны на телефон? А моральных затрат сколько! Надо же, получается сорок баксов за каждую малохудожественную фотографию. Неплохо, не каждый может столько получить, это вам не десятка деревянными за два снимка с обезьяной. О, какая работа! Да никакой работы — просто повезло, что и говорить. Ну и старался я тоже как мог. Могли, конечно, голову отрезать, но не отрезали. И слава Богу!»

Довольный, Леня, прикупив по дороге шампанское, решил нагрянуть к Васюхину как к непосредственному, но неосведомленному участнику расследования и отметить удачную сделку. Внутри его все пело и танцевало.

Шарик рулетки, сделав еще пару кругов, наконец остановился. Игроку выпал счастливый номер.

6

У Женьки гудеж был в полном разгаре. Дым стоял коромыслом, от еды ломился стол, в сигаретном дыму расплывались контуры танцующих пар.

— О, Ленчик к нам пришел! А мы тебе звонили! Ты где бродишь? — раздался восторженный крик Олечки, и она повисла на его шее, болтая ногами.

— По какому поводу веселимся? — спросил гость, раздеваясь и доставая из сумки шампанское.

— Без п-повода, — ответил Женька заплетающимся языком. — Разве это не п-прекрасно — собраться хорошим друзьям без п-повода? А п-по какому п-поводу шампанское?

— В лотерею выиграл, — серьезным тоном сказал Леня.

— Эт-то дело надо отметить. Штрафную юбиляру! — Женька широким жестом пригласил присоединиться к веселью.

Чья-то расторопная рука тут же поднесла опоздавшему рюмку.

— В этот х-холодный осенний день, — начал тост Женька, глядя сквозь желтоватую жидкость на свет, — так приятно собраться вместе с прекрасными людьми и просто, в конце концов, по-человечески выпить. У меня п-предложение. Давайте в-выпьем.

— А то, — поддержал тостующего незнакомый мужчина.

— Н-но это не все, — покачал пальцем Васюхин. — У нашего друга Л-Леонида С-соколовского сегодня прекрасный день. Он сегодня выиграл в «Спортлото». Поэтому надо еще раз выпить за то, чтобы мы все выиграли в «Спортлото». Включая наших прекрасных дам. За прекрасных дам! — И Женька плавно выпил.

Такой многослойный тост произвел приятное впечатление на гостей. Леня огляделся. Почти все собравшиеся были ему незнакомы. Взгляд его сразу привлекла красивая девушка лет двадцати, сидящая напротив, она грела в ладонях бокал красного вина, отрешенно улыбаясь. Первое, что поражало в ее облике, — огромные глаза какого-то необыкновенного каштанового цвета, которые при свете янтарно мерцали. Узкие плечи, бледное лицо, копна густых волос делали ее хрупкой и беззащитной. Соседом по столу оказался мужчина на излете молодости — лет тридцати, с пышными буденновскими усами. Мужчина протянул широкую ладонь и сказал:

— Позвольте представиться, Ольшевский Георгий. Я брат этого оболтуса, — сказал он, кивая на Васюхина, который что-то бурно доказывал. — Двоюродный. А вы что же, тоже из авиационного института?

— Был. Теперь на вольных хлебах. Творческая профессия. Фоторепортер.

— А из какого, позвольте узнать, издания?

— Газета «Металлист».

— Городская?

— Н-да, — неопределенно промычал Леня, проработавший в газете целых два дня. — У нас большая читательская аудитория и широкий круг тем. Вот вчера, например, делали репортаж о морге. Интересная организация. Но трудно было попасть. Можно сказать, мы с главным редактором прорывались с боями.

Леня заметил, что девушка, сидящая напротив за столом, подняла свои янтарные глаза и, устремив на мужчин пристальный взгляд, с интересом прислушивается к их беседе.

— А я по службе там, в морге, тоже иногда бываю, — сказал Ольшевский. — Насмотрелся всякого.

— Вы, наверное, медик? — с любопытством спросила девушка.

— Нет, Леночка, я совсем наоборот. Медики штопают тех, кого мы иногда дырявим, да нас заодно иногда. Как получится. Я служу в милиции. Да что это мы все о работе да о работе. Леонид, с нами за одним столом сидит прекрасная девушка, мы должны говорить комплименты, танцевать и беседовать о любви.

— Вы тот человек, который меня страшно интересует. Мы, репортеры, часто страдаем от нехватки фактического материала. У вас же бывают всякие случаи? Расскажите, может быть, вы осчастливите бедного репортера.

— Да-да, расскажите, пожалуйста, — попросила Елена.

— Нет, не бывает у нас интересных случаев, нам все больше обыкновенные преступники попадаются. Бандиты, ворюги, угонщики и прочая шушера. Бытовухи много. То муж жену порешит, то жена мужа, то они оба родителей, варианты всевозможнейшие. О себе лично ничего сказать не могу, — скромно отговаривался Ольшевский. — Но недавно у нас в ГУВД видеофильм сняли, один интересный случай приключился. Возвращается семья с дачи, входят в квартиру, а вся комната залита кровью — кровать, скатерть на столе, все, как будто фонтан бил. Вызвали оперативников. Те приехали, никаких следов не нашли, а главное, тела нет, не то что следов. Когда такие потоки крови, следы обязательно должны быть. Ну, взяли на заметку, хозяева все вымыли, вычистили, живут себе дальше. Через некоторое время опять звонят, мол, опять у них кровь в квартире. Приезжаем — то же самое.

— Убийство?

— В том-то все и дело, что непонятно. Потом кровь стала появляться постоянно. Повесят белье сушиться — прямо на глазах неизвестно откуда на нем появляется кровь. Потом даже дежурство установили в квартире и фильм сняли. Эксперты говорят, что подобные брызги характерны при артериальных кровотечениях. Брали на исследование жидкость, говорят, не кровь, а состав химическому определению не поддается. И главное, откуда берется — непонятно, полтергейст какой-то. Загадка века. Квартиру эту потом и святой водой кропили, и специалистов по аномальным явлениям вызывали. Батюшка говорит — сатана, а специалисты — выход в астральный мир. Вот такие пироги.

— Вот это да! Даже мурашки по телу бегают от вашего рассказа, — поежилась Елена.

— У меня тоже вот только что случай по вашей специальности произошел, — сказал Леня. — Приятеля убили. Не то чтобы приятеля, но, в общем-то, знакомого. И представьте себе, странное стечение обстоятельств: я его увидел в морге, куда репортаж делать ходили. Не чертовщина, но сплетение судеб. Богатый был товарищ…

— Да мрут эти «новые русские» как мухи. И охрана их не спасает. Каждый день какого-нибудь бедолагу обязательно пришьют. Расследовать не успеваем. Да и типы эти разные бывают, — продолжал, помолчав, Ольшевский. — Среди них воры в законе бывают, и поэты, и даже извращенцы встречаются.

— Маньяки? — с ужасом в голосе спросила Елена.

— Ну, маньяки не маньяки, а извращенцы бывают. Одного уже отлично знаем, два раза ловили, а он все равно не унимается. Больной человек.

— А за что ловили?

— Даже смешно рассказывать. Эксгибиционист он. И семья есть, жена-красавица, дети, и положение занимает немалое, у него фирма своя, нефтью торгует. Кажется, не должно быть проблем у человека, ан нет. Есть у него маленькое хобби, безобидное такое, если бы не квалифицировалось оно как хулиганство. По вечерам выходит он на Тверской бульвар, причем, заметьте, белый «Мерседес» с шофером ждет его неподалеку. Как только увидит девушку или женщину, идет ей навстречу, распахивает свой плащ (ходит он всегда в длинном плаще), а там, можете себе представить, прошу прощения у нашей собеседницы за пикантную подробность, но предмет рассказа этого требует, обнаженный орган из штанов висит. Причем, чтобы привлечь внимание, он его бантом обвязывает, а бант украшен блестками, которые еще при свете фонаря и сверкают. Тут тонкий психологический расчет: взгляд женщины помимо ее воли привлекает блестящий бант, а потом она уже понимает, что этот бант украшает. Кто из девушек визжит, кто шарахается и убегает, кто спокойно проходит, но пару раз ему попадались такие дамы — как говорится, коня на скаку остановят и так далее.

— Неужели задерживали?

— Представьте, задерживали и отправляли в отделение. Ну, не знаю, какими путями, но вышел он, не отсидев положенные пятнадцать суток, сами понимаете, связи, влияние, деньги.

— Так он и бродит каждый день по бульвару? — спросил смеясь Леня, представив себе комическую картину, как женщина тащит испуганного извращенца в отделение.

— Пока сигналов больше не было. Да ему-то что, он от всего откупится, денег куры не клюют, живет в шикарном «генеральском» доме на Соколе, торговая фирма в центре, около ГУМа — все самый шик, по высшему разряду. Я к тому, что у человека есть, кажется, все для полного счастья, а ему всегда чего-то не хватает.

— Он просто больной, — сказала Елена. — Я читала, что это болезнь, она даже лечится. Иногда бывает, что опухоль в мозгу так действует. Несчастный человек в принципе. Его, наверное, не на пятнадцать суток сажать надо, а лечить.

— Горбатого могила исправит, — категорически сказал Леня и, немного подумав, громко предложил: — Давайте выпьем за удачу. У меня сегодня удачный день.

— И за знакомство, — добавил Ольшевский.

— За удачу! Отличный тост, давайте за удачу! — пронеслось по комнате.

Бесчувственный Женька полулежал в кресле, опустив подбородок на грудь, и поддержал тост только легким сопением. Шампанское шипело в бокале и кололо язык иголочками.

— Настал психологический момент для танцев, — опустошив бокал, сказал Леня и слегка поклонился Елене: — Разрешите вас пригласить.

Танцевать было, в общем-то, негде. То и дело танцующие натыкались на стулья, на вытянутые ноги хозяина дома, мирно спавшего под уютное гудение музыки. Пришлось Лене сократить радиус танцевальных движений и крепче прижать к себе девушку. От нее исходил легкий уютный аромат, совсем домашний и милый, как будто давно знакомый, но со временем забытый. Это были даже не духи, это был романтический запах тихих летних вечеров на лоне природы, скошенной травы, речной сырости и лунного света. Светлые волосы Елены щекотали щеку, совсем как вечерний бриз. Леня совсем разнежился, и, наверное, поэтому он, обычно столь разговорчивый с женским полом, молчал, как десятиклассник, и сам стеснялся своего молчания. Ничего не шло на ум. Тогда пришлось взять быка за рога.

— Где вы живете? — спросил он. — Я вас провожу.

Девушка явно была удивлена, но сказала, слегка улыбаясь:

— Это у вас не займет много времени, я живу в соседнем доме. Мы с Женькой учились в одном классе. Я случайно сюда попала, зашла и угодила прямо на праздник.

— Мне опять, наверное, повезло — сегодня случай на моей стороне, — сказал Леня. — И повезет еще больше, если вы разрешите вас проводить.

Вечеринка явно шла к концу. Хозяин мирно спал, гости потихоньку начали разбредаться. Леня, Ольшевский и Елена вышли на улицу. Светила полная луна, под ногами хрустели замерзшие лужи. Лене страстно хотелось, чтобы Ольшевский ушел. Ольшевскому, вероятно, хотелось того же. Вслух они своих пожеланий не высказывали, поэтому воцарилось тягостное молчание.

Уже когда Елена, попрощавшись, зашла в свой подъезд, Ольшевский вдруг, бросив: «Ой, я кое-что забыл спросить», — ринулся за девушкой. Через пару минут он вышел довольный, пряча в нагрудный карман листочек с телефоном.

— С друзьями надо делиться, — сказал Леня, — По-братски. Даже телефонами симпатичных девушек.

— Э нет, приятель, здесь каждый старается за себя, — парировал Ольшевский. — Альтруизм нынче не в почете.

— Эх ты… Понимаю… Ладно, еще мой запиши, может, позвонишь, когда интересный материалец появится. Нас, репортеров, ведь ноги кормят.

— Многого не обещаю, а так, для разнообразия, пожалуй, если разрешат, могу подбросить парочку фактов.

Приятели распрощались. Ольшевский уехал на подлетевшем пустом автобусе, туманно светившемся запотевшими окнами, а Леня зашагал быстрым шагом к метро. Он шел и раздумывал над тем, как бы ему половчее выпросить у Женьки телефон Елены, о том, что ему почему-то импонировал спокойный рассудительный Ольшевский, хотя до сих пор отношения с милицией у Лени складывались не совсем гладко. Ему вообще нравился сегодняшний, а точнее, уже вчерашний, бесконечный день с неожиданными встречами, странными происшествиями и интересными знакомствами. За ним в темно-синем небе бежала луна, прячась за деревьями и темными домами. Город уже спал.

Пробуждение было тяжелым. Сказывалось напряжение прошедшего дня. Вставать не хотелось.

«Может, не идти сегодня на работу? — сквозь зыбкий сон думал Леня. — Я ведь вроде бы болею».

И, повалявшись еще минуту, набрал номер Женькиного телефона.

— Проснись, красавец мой, проснись, — пропел он в трубку, когда в ней зазвучал сонный голос друга. — Открой сомкнуты негой взоры…

— Слушай, ты что, задался целью не дать мне выспаться? — проворчал Женька. — Второй день подряд с утра пораньше поднимаешь. Что, опять труп откопал? Это к братцу моему, он специалист в этом деле.

— Нет, помнишь, девушка у тебя вчера была?

— У меня много девушек вчера было… — ворчливо сказал Женька, громко зевая.

Леня в глубине души удивился, он не заметил особого изобилия женского пола на вечеринке. Ну, крутилась там пара невзрачных созданий, но никакого сравнения с Еленой они не выдерживали, теряясь на заднем плане вчерашнего вечера.

— Одноклассница твоя была, из соседнего дома, ее, кажется, Еленой звали.

— А, Ленка, что ли? Так бы сразу и сказал. Что, клеишься к ней?

— Да вот обещал позвонить, а телефон потерял. Ты не знаешь?

Через минуту Леня уже крутил диск.

7

Большая любовь требует больших жертв. В том числе и денежных. Цветы, мороженое, пирожные, поездки на такси и в общественном транспорте — все требовало наличных средств. Двести долларов, полученные Леней от неизвестного кавказца, таяли, как весенний лед на мартовском солнце. Широкая душа влюбленного не знала ограничений. За пять дней бурного романа от казавшейся большой суммы остались только сладкие воспоминания.

«Надо что-то делать, — мучился Леня. — Так жить нельзя. Я не могу достойно ухаживать за девушкой, не имея в кармане даже денег на шоколадку. Придется идти на панель побираться».

И он поехал в редакцию.

— Влада Петровна, как скоро вы меня осчастливите выдачей гонорара за мертвую голову? Неужели вам не понравилась голова?

— Голова хорошая, спору нет, — ответила редакторша. — Только вот куда ее деть, ума не приложу. На стенку, что ли, повесить…

«Портрет неизвестного» совместными усилиями был водружен на гвоздик, так что вошедшему в комнату он сразу бросался в глаза.

— Влада Петровна, мое молодое, не окрепшее после посещения морга тело нуждается в дополнительных витаминах, — уверял начальницу Леня.

— Напишите заявление на разовую материальную помощь в профком, может быть, пройдет.

Добрый профком выдал небольшую матподдержку «на нужды фотолаборатории». Леня тут же решил на свалившуюся с неба сумму пригласить Елену в ресторан. Денег хватило только на «Макдональдс».

Они сидели в уютном зале около окна и глядели на расплывающиеся в ранних сумерках деревья и памятник Пушкину, на голове которого застыли нахохлившиеся мокрые голуби.

— Интересно, — сказал Леня, нарушив молчание, — как поживает наш общий знакомый Ольшевский. Он тебе не звонил?

— Нет, — ответила Елена. — Меня же целыми днями не бывает дома, а вечерами я встречаюсь с тобой. Может быть, конечно, он и звонил…

— Значит, я просто опередил его. Ведь он тоже строил в отношении тебя какие-то планы.

— Надеюсь, не матримониальные.

— Я тоже на это надеюсь, но надежды мало.

— Могу тебя успокоить, — улыбнулась Елена. — Выйти замуж за милиционера не входит в мои жизненные планы. Мне глубоко чужда романтика ночных дежурств и вызовов. Нет, правда, дело не в этом, он, конечно, приятный человек, но я верю в любовь с первого взгляда. Если не в любовь, то в симпатию или что-нибудь в этом роде.

— А в отношении меня как у тебя с первым взглядом? — с робкой надеждой спросил Леня.

— Нормально.

— Ну, если бы было хорошо или отлично… а то нормально… Можно сказать, не оставляешь мне шансов на успех.

— Всегда есть последний шанс…

Помолчали. За окном стал накрапывать дождь, прохожие вооружились зонтиками. Только нищие у метро упорно не сходили с насиженных мест, мокли, и мелкие холодные капли мочили бумажные деньги, зажатые в их влажно-красных ладонях.

— А выйти замуж за фоторепортера не входит в твои жизненные планы? — спросил Леня и напряженно замолк.

Елена вертела в руках салфетку.

— Что-то я не понимаю, ты что, делаешь мне предложение? — наконец спросила она.

— Нет, пока просто прощупываю почву. Делать подобные предложения с бухты-барахты не в моих привычках. Я считаю, для этого нужна мощная материальная база. Но мы могли хотя бы попробовать…

— Попытка не пытка? — рассмеялась Елена. — Сначала спрашиваешь про мои жизненные планы, а потом их же и разрушаешь.

— Значит, да?

— Скорее да, чем нет.

Они вышли из ресторана и пошли по пустынному Тверскому бульвару. Поток машин ревел, заглушая речь, разбрызгивал лужи, душил редких прохожих выхлопными газами. Пришлось перейти на среднюю часть бульвара, под защиту раскидистых деревьев. Там, на островке спокойствия в бушующем океане московского центра, гуляли только унылые собачники со своими откормленными питомцами.

Леня снова вспомнил тот вечер у Женьки и стал оглядываться по сторонам.

— Ты кого-нибудь ищешь? — спросила Елена.

— Ищу, — ответил с улыбкой ее спутник. — Помнишь, мой соперник Ольшевский рассказывал о каком-то «новом русском», который по вечерам бродит и смущает одиноких женщин своим вызывающим видом?

— Помню, ну и что?

— А помнишь, Ольшевский рассказывал, что его уже два раза задерживали на Тверском?

— Помню. Что из этого? Что тебя так заинтересовало?

— Представляешь, может быть, он сейчас здесь бродит и выискивает очередную жертву.

— Ты на роль жертвы явно не годишься, он на тебя не клюнет.

— Ну, мало ли… Может, он спутает в темноте. — Леня глубоко задумался и забормотал про себя: — Новый русский в белом «Мерседесе»… Богатый эксгибиционист, боящийся огласки… Интересно…

— Мне абсолютно неинтересно. Даже было бы неприятно с ним встретиться на узкой дорожке. Больной, неизвестно, что ему в голову взбредет, — сказала, недоумевая, Елена. — И вообще, ты знаешь, я замерзла, здесь не очень уютно. Пойдем, а?

— Да, сегодня плохая погода. Он вряд ли…

— Не понимаю, что тебе в нем?

Они прошли уже весь бульвар и свернули на Никитскую.

— Поехали к тебе? — спокойно, как о само собой разумеющихся вещах, спросил Леня. Елена слегка смутилась.

— У меня дома мама и сестра. Можно, конечно, поехать, чашечку кофе и скромный ужин я тебе гарантирую, но придется весь вечер рассматривать семейные альбомы. Ты готов к такому моральному испытанию?

— Ну, тогда едем ко мне.

— Поехали, — просто сказала Елена.

Войдя в квартиру, она всплеснула руками и, пока Леня выгребал остатки былой роскоши из холодильника, кинулась мыть гору засохшей посуды.

— Понимаешь, времени нет совершенно, — оправдывался Леня, нарезая ломтиками колбасу. — Да и думаешь: зачем, к черту, тут все вылизывать, если никто не заходит.

Елена подошла к нему сзади и закрыла ладонями глаза. Леня почувствовал, как тонкие прохладные пальцы легли на веки и засветились розовым светом.

— Хватит оправдываться. Я не буду тебя ругать. Не люблю стерильной чистоты. Такие квартиры напоминают мне операционную. Сделаешь кофе? Я так замерзла.

— С большим удовольствием я привел бы тебя во дворец на берегу теплого моря, но там сейчас капитальный ремонт.

Елена улыбнулась шутке и подошла к окну. За ним гудела, как шмель, Кольцевая дорога, опоясанная пятнами фонарей. Окна соседнего дома тихо светились в темноте.

— У тебя шикарный вид: целый дом как на ладони, и в каждой квартире своя жизнь, свои радости, горе, любовь.

Они постояли у окна. Туман подползал к стеклу, угрожающе курчавился за ним, там была холодная промозглая осень, а здесь — она, ошеломляюще близко, так близко, что на щеке чувствовалось ее теплое дыхание, так близко, что тепло ее тела согревало, как тепло солнца. Леня обнял ее и зарылся лицом в пышные волосы. «Так бы стоять долго-долго и не двигаться с места». Он уже не представлял свою жизнь без нее, без ее присутствия, непостижимого, как чудо, без ее слабости, без ее узких плеч, тонкого лица, блуждающей на губах улыбки.

Зашипел на плите чайник. Он еще долго выпускал в потолок струю белого пара, пока Леня не нашел в себе силы заняться приготовлением кофе. Нагрузив поднос едой, они вернулись в комнату. Елена огляделась и подошла к большим фотографиям, развешанным по стенам.

— Как картины, — сказала она своим тонким голосом, и это было лучшей музыкой на свете.

Леня почувствовал некоторое смущение от убогой обстановки своей квартиры, от сваленного на кресле постельного белья, от общего холодного запустения. Он быстро схватил вещи и бросил их в шкаф, искоса посматривая на гостью.

Елена прошлась по комнате большими шагами. Движения ее были сдержанны и оттого красивы неброской красотой леса, красотой серого соловья, присевшего на ветку и собирающегося запеть свою июньскую мелодию, такую неожиданную в тиши московской сырой осени. Леня смотрел на нее. Она стояла перед ним — молодая, красивая, случайно залетевшая в его холостяцкую жизнь. Казалось, одно неловкое движение — и она, готовая вот-вот улететь, вспорхнет, и невозможно будет ее удержать. Между тем ему изо всех сил хотелось ее удержать, не пустить, не дать улететь, приручить. Чтобы она освещала его существование своим внутренним светом, чтобы, уходя, всегда к ней возвращаться.

Они обнялись.

— Я тебя так долго искал, — пробормотал Леня, осыпая бледное лицо поцелуями. — Так долго…

Стало совсем тихо. Умолк уличный шум. Слабый свет фонаря едва пробивался сквозь редкие ветви облетевших кленов, на полу лежали квадраты голубоватого света. Моросящий дождь, оставляющий после себя водяную взвесь в воздухе, прекратился.

Елена лежала рядом, на белой подушке лицо ее казалось восково-бледным, а волосы в темноте почти черными. Она не шевелилась, только легкое дыхание выдавало ее присутствие.

— Ты спишь? — тихо спросил Леня, приподнимаясь на локте.

Черные ресницы взметнулись и снова плавно опустились.

— Который час? — спросила Елена.

— Около двенадцати.

— Мне пора идти.

Леня лежал расслабленный и умиротворенный и только вглядывался в ее лицо. Странно, но ему не хотелось, чтобы этот вечер закончился, как добрая сотня предыдущих свиданий: торопливым поцелуем у метро и фразой «Я тебе позвоню на следующей неделе». Ему не хотелось торопить время своими движениями, разговорами, объяснениями. Хотелось только лежать рядом и смотреть на ее лицо, на черные провалы глаз, гладить ладонью горячую кожу плеча, перебирать пальцы. Хотелось молчать, молчать от полноты ощущений, от неожиданно нахлынувшего счастья.

— Ты не можешь сказать, что переночуешь у подруги?

— Зачем?

— Мне не хочется с тобой расставаться. Мне не хочется тебя отпускать.

— Я к тебе вернусь.

— Ты такая красивая, Елена Прекрасная. И, что самое странное, мне кажется, что я тебя люблю. Наверное, это сон.

— Что же в этом странного? — Ее лицо было так близко, глаза смотрели в упор, как бы изучая и допытываясь.

— Ничего, — сказал Леня и, взяв ее за руки, притянул к себе. Их захлестнула волна нежности и увлекла за собой.

Елена спала, положив голову на свою руку, как спят дети в детских садах во время тихого часа. Леня часто просыпался и смотрел на нее. Ему казалось, что если он заснет надолго, то, проснувшись, ощутит пустое, еще теплое место рядом с собой. Когда рассвело и небо подернулось серой пеленой рассвета, шум во дворе усилился, раздавалось хлопанье дверцами машин, звук прогреваемых моторов. Сон уже совершенно улетучился. Леня сначала лежал, глядя в потолок, стараясь не шевелиться, потом осторожно встал, осторожно оделся и выбежал на улицу.

Через пять минут он уже выходил из универсама с букетом застоявшихся гвоздик — единственно возможных цветов в такую рань.

Елена уже проснулась.

— Кофе готов, — сказала она, одеваясь. — Бутерброды на столе. Мне пора убегать.

— Я тебя провожу, — сказал Леня, обнимая ее и ломая при этом хрупкие стебли гвоздик.

— Бедные… Что ты с ними сделал? — Она взяла гвоздики и поставила их в первую попавшуюся банку. — Ты завтракай, а я побегу.

— Вечером я тебя жду.

Она улыбнулась и, натягивая пальто, сказала:

— Я позвоню.

8

Леня упорно размышлял, где достать деньги. Из головы не шел «новый русский», про которого рассказывал Ольшевский. Еще не было никакого определенного плана, просто Леня раздумывал, где тот живет, как его можно найти. Трясясь в переполненном автобусе, он напряженно размышлял над этим, и вдруг его осенила блестящая мысль: «Надо его сфотографировать». Решение было простым, как идея колумбова яйца: заснять компрометирующие кадры, а потом найти этого извращенца и продать ему снимки, угрожая оглаской.

«Как же мне его найти?» — мучительно раздумывал Леня. Вероятность того, что он будет разоблачаться в присутствии постороннего мужчины, очень мала. Может быть, попросить Елену погулять в качестве приманки, а самому идти за ней?

Но сама эта мысль показалась Лене отвратительной. Ему не хотелось, чтобы девушка, к которой он испытывал еще самому непонятные чувства, хотя бы краем своего платья касалась какой-либо грязи, тем более что все это было небезопасно. Кроме того, наверняка маньяк стал теперь осторожен, появляется редко и действует наверняка, когда нет свидетелей. Возможно, он даже сменил место своих вечерних прогулок, ведь его уже два раза ловили на Тверской.

«Надо будет вечером посидеть на аллее, может быть, удастся его увидеть, а потом я что-нибудь придумаю», — решил Леня.

Леня сидел на аллее не один вечер, как планировал, а три, пока не увидел человека, отдаленно напоминающего того типа, которого описывал Ольшевский. Приходилось дежурить с шести часов, когда заканчивается рабочий день в учреждениях, до самых сумерек. Он сидел на холодной скамейке или прогуливался, пока ноги окончательно не застывали и не было уже сил терпеть.

На всякий случай в сумке лежал фотоаппарат со вспышкой, готовый к работе. Пару раз Леня за него даже хватался, когда видел одинокого представительного мужчину в длиннополом пальто или плаще. Но это оказывался то работник банка, спешащий домой, то просто мужчина, прогуливающийся с собакой или сидевший на скамейке с женщиной.

Леня уже начал сомневаться в том, что у него что-нибудь выйдет с новой затеей. Этот тип, наверное, бросил свое опасное дело или сменил место дислокации. Пару дней начинающий сыщик отдыхал от слежки, грея кости после промозглого холода. А потом решил уже последний, четвертый раз сходить на бульвар, даже не сходить, а просто пройтись по нему перед тем, как идти на свидание: может, появится наконец кто-нибудь, похожий на того, о ком рассказывал Ольшевский.

Леня брел по бульвару, вдыхая аромат мокрой листвы и дыма разожженных дворниками костров. Он не оглядывался по сторонам, а просто наслаждался тусклым ясным вечером, низким солнцем и предстоящим свиданием с Еленой. Они должны были встретиться в первый раз после того, как провели вместе ночь, и оба желали этой встречи и боялись. Встретиться раньше они не могли, у Лени было дело — слежка, а у Елены была мама, с которой надо было выяснять отношения и улаживать конфликты.

Время до назначенного часа тянулось медленно. Сыщик грел руки в карманах и раздумывал над тем, куда он может пригласить девушку. Получалось, что никуда. Он мог предложить ей только поездку на метро, чашечку кофе и яичницу. Вдруг невысокий мужчина в длинном плаще и шляпе, перейдя улицу, вступил на аллею. Он явно не был похож на человека, который идет по Тверской по служебным делам — в руках его не было ни папочки, ни портфеля — непременного аксессуара деловых людей. Мужчина замедлил шаг и стал прогуливаться, вертя головой по сторонам и изредка оглядываясь.

«Интересно, кажется, то, что надо», — подумал Леня и застыл, рассматривая потенциального клиента.

Внешний вид гуляющего говорил о достатке и какой-то жизненной уверенности. Ботинки были дорогие, из-под плаща выглядывал воротник белоснежной рубашки — весь он был донельзя холеный и респектабельный. Со стороны не было ничего удивительного в том, что солидный джентльмен после делового дня прогуливается по пустынной аллее, наслаждаясь тишиной и покоем.

Между тем мужчина забеспокоился, почувствовав спиной пристальный взгляд, и стал оглядываться.

«Э,вдруг испугается, пугливый какой», — обеспокоился Леня, перешел на остановку и сделал вид, что ждет троллейбус. Он наблюдал за жертвой уголком глаза, притоптывал ногами, будто от холода, и посматривал на часы, стараясь придать себе вид человека, оказавшегося тут случайно, но при этом внимательно следил за всеми движениями мужчины.

Тот медленно шел, огибая старушек, остановившихся поболтать о ценах на продукты. В конце аллеи, от памятника Тимирязеву, быстро шла девушка. У нее была внешность юной студентки. Леня увидел, как мужчина незаметно расстегнул нижние пуговицы своего плаща и медленным шагом пошел ей навстречу. Девушка, однако, на него не глядела. Два участника инцидента неумолимо сближались. Третий наблюдал за этими двумя. До точки встречи оставались считанные шаги, когда вдруг подъехал троллейбус и загородил место действия.

— Черт! — выругался Леня и отошел в сторону, чтобы обогнуть его. Но самое интересное он уже пропустил. Эти двое уже разошлись. Мужчина с каменным лицом шел, ускоряя шаги, а девушка, обернувшись, что-то кричала ему вслед, но что именно — не было слышно. На кричащую девушку оглядывались недоумевающие старушки. «Вот молодежь пошла», — наверное, говорили они, рассматривая и осуждая ее экстравагантный наряд.

— Самое главное пропустил, черт побери этот троллейбус, — проговорил Леня и, забыв про назначенное свидание, поспешил за мужчиной, уже сворачивающим на боковую улочку. Лавируя на проезжей части, среди машин, бешено сигналящих наглому пешеходу, он едва не потерял его из виду, но все-таки успел заметить белое авто, которое тут же тронулось с места. В наступивших сумерках номер невозможно было разглядеть.

«Эх, жалко, — расстроился Леня. — Легче было бы искать этого типа, зная номер машины. Но ничего, главное, он есть и ходит сюда, значит, его можно выследить еще раз».

Посмотрев на часы, Леня ужаснулся — увлекшись слежкой, он опаздывал на свидание минут на двадцать. Пришлось бежать изо всех сил, увертываясь от столкновения с прохожими.

Елена с печальным и одиноким видом сидела на скамейке около фонтана. Ветер развевал ее волосы, закрывал ими лицо. Она отбрасывала непослушные пряди, но новый порыв вновь тормошил ее кудри. Увидев бегущего человека, она встала и пошла ему навстречу. Леня налетел на нее как вихрь, закружил, зацеловал, бормоча извинения, задыхаясь и со свистом вбирая в грудь воздух.

— Отдышись сначала, — сказала она, закрывая ему рот ладонью. — Пойдем погреемся.

Они зашли в «Макдональдс». Леня буквально упал за первый же свободный столик.

— Как я рад, что ты не успела уйти, — еще прерывающимся голосом сказал он.

— Давно бы ушла, но все думала, еще минутку подожду.

Двигая челюстями, механически пережевывая гамбургер, Лене не терпелось рассказать о случае, который он только что наблюдал.

— Слушай, а я его видел, — проговорил Леня с набитым ртом.

— Кого его? Запей, а то подавишься.

— Этого мужика, про которого Ольшевский рассказывал.

Елена покачала головой.

— Ненормальный, чего он тебе дался?

— Да я его случайно увидел, когда шел к тебе, — почти соврал Леня, как будто и не он мерз добрых три дня в ожидании этой случайности. — А когда увидел, — не поверишь, сразу понял, что это он. Точно, в плаще, и машина белая.

— Ты думаешь, что каждый, кто в плаще и на белой машине, маньяк?

— Да нет, в машину он потом сел. Я шел, вижу — он, ну думаю, дай послежу. Он увидел девушку, расстегнул пуговицы и шасть к ней навстречу. Та чуть его по морде сумкой не смазала. А потом он уехал на белой машине.

— Тебе повезло, — с иронией сказала Елена.

Леня, не заметив иронии, подтвердил:

— Точно повезло.

Уже подъезжая к дому, Леня спросил у своей подруги, не стесняясь того, что их могут слышать попутчики:

— Слушай, у тебя есть какая-нибудь сексуальная одежда?

Елена покраснела и оглянулась.

— Ты что, с ума сошел, такие вещи в транспорте обсуждать.

— А что? Нет, не в том смысле. Короткая юбочка, колготки в сеточку, например, что-то в этом роде, — Леня показал на юную особу, чьи замерзшие коленки вызывающе белели, притягивая к себе взгляд.

— Что-то я не понимаю, тебе что — не нравится, как я одеваюсь?

— Дело не в этом, мне самому нужна такая одежда. Поможешь мне нарядиться так же, как она?

— Ты случайно не того?.. — Елена удивленно посмотрела на своего спутника и ехидно спросила. — У тебя все в порядке с сексуальной ориентацией?

— А, с этим, да… Да ты не думай, мы просто договорились с друзьями одного приятеля разыграть. — Леня, смеясь над ее подозрениями, поцеловал Елену куда-то в ухо, потому что мимо губ промазал, автобус дернулся. — А парик у тебя есть?

— Нет, парика нет, а юбку я найду, конечно, но думаю, что у тебя будут проблемы с колготками и обувью.

— Косметичку тоже захвати, ладно? — попросил Леня, когда они вышли из автобуса. — А парик я найду.

Парик пришлось занять у Влады Петровны, сопровождая просьбу отчаянным враньем. Это произведение парикмахерского искусства представляло собой массу всклокоченных рыжих волос, которую пришлось сначала нещадно мочить водой, а потом поливать лаком, чтобы пряди не торчали столь угрожающе во все стороны.

Как и было предсказано, возникли проблемы с колготками. После того как Леня порвал две пары, принесенные ему Еленой, безуспешно пытаясь натянуть их на свои журавлиные ноги, пришлось занимать денег и покупать самый большой имеющийся в природе размер. Дотошный покупатель, войдя во вкус, советовался с продавщицами, какие ему выбрать — в сеточку, или с цветочком на лодыжке, или со стрелкой.

Еще большая проблема возникла с туфлями. Наконец было принято решение остановиться на спортивных тапочках, благо их использует как мужской, так и женский пол.

Вечером Елена, гомерически хохоча и размазывая по колючим щекам Лени помаду, обучала его основам макияжа.

— Нет, тебе явно надо выщипать брови, — ехидничала она, — сейчас такие брови не носят, это даже неприлично.

Леня хмурился, но на такую пытку, как выщипывание бровей, не мог решиться. Первый же вырванный волосок заставил его кричать от боли, умываясь слезами.

— Красота требует жертв, — приговаривала Елена, раскрашивая Леню во все цвета радуги. — Подведем глаза черным, от этого они кажутся выразительнее. Нет, но какая челюсть! — тут же с притворным возмущением закричала она. — Такую челюсть ничем не замазать! А эти скулы! Приличная женщина не может иметь такие широкие скулы…

Раскрашенный Леня в юбочке, колготках и мужской рубашке был так комичен, что у его гримерши уже не было сил смеяться, она в изнеможении лежала в кресле и держалась за живот, опасаясь новых приступов хохота.

— Только маньяк или заключенный может принять тебя за женщину, — наконец проговорила она.

— А по-моему, ничего, — удовлетворенно сказал Леня, прохаживаясь по комнате и вертясь перед зеркалом.

— Ну и походка у тебя! Шаги делай поменьше.

— Ничего, я буду стоять. Главное, не замерзнуть в такой юбочке.

— Ты сексуален не больше, чем горилла в зоопарке.

— Это с точки зрения женщины. А с точки зрения мужчины, да еще при плохом освещении, очень даже ничего, — решил Леня и, не откладывая дела в долгий ящик, решил на следующий же день выйти на охоту.

Леня жестоко замерзал в своем костюме. Короткая куртка, мужское предназначение которой скрывал павлово-посадский платок, грела только верхнюю часть тела, а ноги были открыты всем ветрам. Проклиная все на свете, включая модельеров, которые придумывают подобные одежды, и даже мужчин, которым такая одежда кажется сексуальной, он измерил своими широкими шагами всю аллею. Пару раз останавливались гремящие музыкой автомобили, и развеселые молодые люди предлагали Лене прокатиться с ними и послушать музыку.

— Да пошли вы… — отвечал он грубым голосом, полным оскорбленного женского достоинства, и уходил прочь.

Клиент не появлялся.

«Так можно все себе напрочь отморозить», — с тоской думал Леня и уходил греться в магазин, где продавщицы провожали его странными взглядами. Иногда он осторожно растирал себе ноги, стараясь не повредить колготки. Фотоаппарат болтался на шее, холодный как лед и тяжелый как камень.

Промерзнув так несколько вечеров, он решил «работать» через день и только в то время, когда на бульваре видел интересующее его событие, и не более сорока минут. Но и такое решение было непродуктивным. В течение всей следующей недели клиент не появлялся. Необходимо было что-то предпринимать.

Уже в своей обычной одежде Леня обошел все конторы и офисы, расположенные на Никольской и рядом с ней, в узких переулочках вокруг ГУМа, заставленных машинами так плотно, что между ними трудно было протиснуться. Четыре конторы, украшенные золотыми вывесками, судя по названиям, должны были торговать нефтью и нефтепродуктами. В какой же из этих четырех работал «его» клиент? Сыщик обследовал прилегающие к офисам стоянки машин и вычислил, что на них обычно стоят только два белых «Мерседеса», один из них посовременней. Причем в том, что посовременней, почти весь рабочий день сидит шофер.

«Надо рискнуть и порасспрашивать у него, я ведь ничего не теряю», — подумал Леня и, заметив, что шофер от скуки курит сигареты одну за другой, слушая музыку, решил подойти и завязать разговор.

Он купил в киоске пачку дорогах сигарет и остановился около «мерса», хлопая по карманам в поисках зажигалки, которой, естественно, не было и не могло быть. Леня как бы случайно встретился с шофером взглядом и спросил улыбаясь:

— Друг, не найдется прикурить?

Шофер молча достал зажигалку. Леня закурил, вспоминая свой недолгий опыт в этой области, потом протянул пачку шоферу и предложил:

— Угощайся.

— Спасибо, — сказал тот и тоже затянулся.

— Классная у тебя тачка, — одобрительно заметил Леня, стараясь не глотать дым. — Твоя?

— Не-е, хозяйская.

— Новяк… — оглядывая машину, сказал Леня. — Ух ты, и гидравлические стеклоподъемники! И радиотелефон! Солидно… А ты что же, шоферишь?

— В этом роде.

— Ничего работка. Так и сидишь целый день?

— Не, обычно с хозяином езжу, а он сейчас за границей, а я так, на подхвате, куда пошлют.

— Хозяин твой небось крутой, раз по заграницам катается? Наверное, месяцами там сидит, а ты здесь отдыхаешь.

— Да скоро моя лафа закончится, он возвращается на этой неделе.

— Слушай, я тебя спросить хочу. Ты, наверное, всю Москву изучил. Не знаешь, на Соколе левый поворот с Алабяна на Волоколамку есть сейчас?

— Там хитро, из правого ряда поворачиваешь на Ленинградский проспект, сразу же встаешь в левый ряд и разворачиваешься. А потом уже под мост и на Волоколамку выходишь.

— А ты точно знаешь, давно там был? Может, нет уже такого поворота?

— Да я тебе говорю, — горячился шофер. — Я там каждый день по два раза, а то и больше бываю, хозяин мой там живет.

— Ну, спасибо, друг, за объяснения, — сказал Леня и, помахав рукой, неторопливо пошел прочь, успев тем временем запомнить номер машины. Шофер, зевая, опять сел в салон и врубил музыку.

«Отлично! — радовался Леня, идя по улице и радостно размахивая руками. — Одним разговором сразу трех зайцев убил! Во-первых, эта машина действительно того типа. Во-вторых, тот тип и вправду живет на Соколе, как и упоминал Ольшевский. Я точно помню, он говорил — «генеральский» дом на Соколе. А в-третьих, что самое важное, он не приходил, потому что в отъезде и скоро вернется. Ай да я! Ай да молодец! Надо было сразу здесь потоптаться, а не мерзнуть вечерами в дурацком виде. Итак, два дня подожду, а в пятницу будет генеральный выход. Чувствую, он должен появиться!»

9

В назначенный им самим день Леня одевался особенно тщательно. Он взял в библиотеке занимательную книжицу «Судебная сексология» и проштудировал те главы, которые рассказывали о таком сексуальном отклонении от нормы, как эксгибиционизм.

Оказалось, что смысл этого занятия состоит вовсе не в том, чтобы продемонстрировать орган как таковой, а чтобы шокировать этой демонстрацией, поразить и вынудить сексуальный объект неадекватно реагировать на ситуацию. А посему объектом выбирается часто несовершеннолетнее лицо противоположного пола или лицо, имеющее вид пассивного участника контакта. Следовательно, облик «объекта» нуждался в коррекции.

Цветастый платок, элегантно накинутый на голову, должен был придать ему вид скромной юной девушки. Макияж для такого многообещающего вечера Леня выбрал неяркий, скорее романтический. Скромнее уже не могло быть.

Он зарядил в фотоаппарат самую фоточувствительную пленку, которой можно было снимать даже при свечах. От вспышки стоило отказаться, потому что яркий свет мог испугать клиента, а при съемке из неудобного положения (объектив болтается в районе живота, маскируемый одеждой, и не наводится через видоискатель) для верного результата надо было сделать хотя бы несколько кадров.

После недолгого размышления Леня решил воспользоваться устройством автоматической съемки, надеясь, что при этом хотя бы один кадр получится пригодным для шантажа. Особенность данной ситуации была в том, что снять надо было всю фигуру целиком, а ни в коем случае не фрагмент ее. В сумку были брошены еще несколько катушек с пленкой. Напряжение росло.

Около шести часов вечера юноша, переодетый девушкой, уже шел по переулку, прилегающему к Тверскому, в котором в прошлый раз стояла машина. Он решил сначала немного постоять на остановке, с которой хорошо просматривались все окрестности, а потом, если ожидание затянется, прогуливаться по бульвару.

От возбуждения, которое горячило кровь и заставляло ее громкими толчками пульсировать по венам, совсем не ощущался холод. Чтобы случайный троллейбус не помешал увидеть момент, когда появится мужчина, пришлось пройти немного вперед.

Прошло минут пятнадцать. Вдруг сердце забилось сильнее, а потом внезапно успокоилось и затихло. Сыщик сжал челюсти: знакомая фигура, которую он так ждал, переходила улицу. Дальнейшие движения и поступки были точны и интуитивно верны.

Он спокойно вышел к памятнику в начале бульвара. Одну руку засунул за отворот куртки и высвободил объектив так, чтобы его глазок, незаметный со стороны, видел все. Нажал рычажок автоматической съемки, поставил палец на кнопку пуска. Другая рука элегантно поправляла волосы, выбившиеся из-под платка. Дамская сумка с пленками и со сложенными брюками свободно болталась на плече.

Мужчина медленно шел по аллее. Гуляющих было мало. Только начинало смеркаться, но еще было довольно светло. Леня с удовлетворением подумал, что он правильно определил параметры для съемки. Теперь самое главное, чтобы мужчина определенным образом среагировал на высокую девушку, одиноко прогуливающуюся по пустынной аллее.

Опасное сближение началось. «Ну, поехали», — спокойно сказал сам себе Леня, стараясь шагать как можно изящнее и не смотреть на приближающуюся фигуру. Мужчина, кажется, колебался. Из-под опущенных ресниц Леня видел, что он пристально рассматривает его. Наконец рука появилась из кармана и, кажется, поползла к пуговицам плаща.

«Начали», — сказал Леня и нажал кнопку пуска, когда между ними было не более тринадцати шагов. Дома он рассчитал, что именно с такого расстояния будет видна вся фигура целиком. Рука поддерживала аппарат в вертикальном положении, прижимая его к животу. Фотоаппарат тихо застрекотал, отщелкивая первые кадры. Ревущая пробка на площади почти совершенно заглушала остальные звуки.

Между полами плаща появилось нечто белое. Два участника встречи неумолимо сближались. Со стороны, наверное, это выглядело как обычный городской пейзаж: по аллее высокая стройная девушка идет навстречу невысокому плотному мужчине респектабельного вида. Брови Лени поползли вверх, глаза округлились, выражая отрепетированное удивление.

Когда между ними было не более пяти шагов, мужчина вдруг забеспокоился, прислушиваясь, запахнул плащ, отшатнулся и шагнул вбок. Потом, не оглядываясь, побежал, придерживая на бегу шляпу, которая так и грозила упасть с головы. Леня повернулся и для правдоподобия стал что-то кричать вслед. Клиент удирал в переулок.

— Есть! — в восторге заорал Леня, срывая с головы платок вместе с париком. — Получилось!

Ему вдруг стало жарко и весело. Он стирал платком грим с разгоряченного лица, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих.

«Господи, хоть бы один кадрик попался хороший, — почти молился он, размашисто шагая к метро. — Один-единственный. Ну, пожалуйста».

Хотя бы один удачный кадр — и можно продолжать все дело. Хотя бы один кадр — и не зря пропали три недели. Уже на Пушкинской площади Леня, натолкнувшись на удивленный взгляд, понял, как нелепо выглядит его полуженский костюм. Ему уже было плевать на всех. В первой попавшейся подворотне он снял ненужную юбку и, торопливо натянув брюки, помчался домой. «Скорее, скорее проявить, — стучало в голове. — Только бы один кадр, только один…»

Что и говорить, качество съемки было неважное. Маленькая фигура внизу кадра и большой кусок неба с ветками деревьев над ней. Плохая резкость, расплывчатые контуры, слабое освещение. Но главное было хорошо видно.

Вот он идет по аллее, руки засунуты в карманы, напряженный взгляд из-под широкополой шляпы. Вот одна рука расстегивает плащ, ветер слегка отгибает полу. Вот он ближе, фигура крупнее, четче видно сосредоточенное, как будто в минуту опасности, лицо. Вот он распахивает плащ, видно все до мельчайших подробностей, видно, как из расстегнутой ширинки свисает набрякший орган, видно, как в ожидании реакции полуоткрыт рот с тонкими губами, расширены от возбуждения зрачки. Вот лицо отъезжает вверх, крупным планом воротник, галстук и пуговица плаща. Наконец только пустой бульвар с размытыми фигурами на заднем плане. Потом пара смазанных изображений, потом фигура убегающего мужчины по диагонали кадра (наверное, фотоаппарат съехал с живота, когда Леня оглядывался). Потом опять ничего не поймешь, только угадывается гранитная спина памятника. И все.

«Отлично! — радовался фотограф, аккуратно разворачивая пленку и вешая ее сушиться. — Есть что показать. Особенно хорошо получилось, как он подходит. И лицо довольно четко вышло, не отвертеться теперь ему, мол, я не я, и лошадь не моя».

Он рассмеялся, представляя, как удивится этот тип, когда перед его носом окажется целая пачка фотографий.

«А Ольшевский-то наврал, — заметил Леня, — что он украшает себя бантиками, которые еще и блестят. А зачем наврал? Чтобы смешнее было?»

Леня наспех вытер руки и кинулся к телефону.

— Приезжай, — весело закричал он в трубку. — Я хочу тебя видеть. Страшно соскучился, мы не виделись сто лет. Нет, целый век. Я покажу тебе такое! У меня все получилось!

После трудового дня в редакции, где он целый день снимал заводской профилакторий и отдыхающих заводчан в пижамах, Леня, расстроенный, ехал по направлению к Соколу. Настроение было отвратительное. Вчера он в первый раз поссорился с Еленой. Ему просто хотелось, чтобы она разделила его радость по поводу удачной операции — ведь столько потрачено сил и энергии, столько пришлось проявить смекалки и остроумия, выслеживая жертву!

А она сказала, что все это мерзость. Что провоцировать несчастных больных людей и снимать — это бесчестно. Что ей противно знать, что человек, который… — она не сказала «которого я люблю», нет — который ей дорог, занимается таким грязным делом.

И зачем? Чтобы посмеяться в компании друзей? Похвастаться своим остроумием? Поиздеваться всласть над несчастным, попавшимся на удочку? Ей стыдно, что она принимала, хотя и косвенное, участие в этом деле. Если бы она знала, зачем ему нужна женская одежда, то никогда бы…

Леня, смущенный и раздавленный могучим ураганом упреков, сохраняя в душе последние проблески стыда, не стал рассказывать Елене о том, что он делал все это не для того, чтобы похихикать в компании друзей, а чтобы с помощью этих фотографий хоть сколько-нибудь заработать. Но было страшно даже подумать о том, что могло случиться, если бы он рассказал ей всю правду.

Все равно она ушла, хлопнув дверью, не слушая его жалких оправданий, не поддаваясь на ласки, заигрывания и поцелуи. Оделась и ушла. Гордость Лени была задета.

«Подумаешь, какая правильная, — раздраженно думал он. —А то, что этот тип занимается хулиганством, — это ничего, это нормально. Он бедный, несчастный, а я сволочь».

И, чувствуя себя действительно сволочью, Леня разозлился еще больше.

Он вышел из метро и, меся ногами выпавший и уже тающий снег, побрел к «генеральскому» дому. Надо было удостовериться, что его клиент действительно там живет, но как это сделать — было пока непонятно.

Он хорошо помнил этот престижный дом, мимо которого три года ходил в свой институт. Его называли «генеральским», потому что в нем раньше жили несколько известных военачальников, а теперь там обитали дети и внуки генералов, а также богатые люди — те, кто смог купить квартиры в этом добротном дорогом сталинском доме. О том, что там в свое время обитала армейская элита, свидетельствовали гранитные мемориальные доски на фасаде здания.

В доме было несколько подъездов, выходящих на шумный проспект, все они были недоступны праздношатающимся гражданам, потому что закрывались на ключ. Это спасало подъезды от посещения окрестных нищих, в изобилии водившихся у метро, но затрудняло доступ к клиенту. Обойдя огромное здание, сыщик исследовал все возможные входы и выходы, в том числе и служебные входы в магазины, и заодно проверил, не стоит ли где белый «Мерседес». Пока его не было. Но это еще ничего не значило. Машина могла находиться в гараже, а шофер наверняка только заезжал за своим шефом. Леня наметил несколько точек, из которых удобно было вести наблюдение за подъездами, и решил следующим утром заняться этим делом.

Встав пораньше, он взял для маскировки по оптовой цене пачку газет и стал торговать на углу дома. С этого бойкого места открывался вид сразу на оба крыла здания. Кроме основной цели, у Лени была еще надежда и подзаработать продажей свободной прессы.

Ранним морозным утром, когда легкий ледок прихватил тротуары и иней украсил город, озабоченные москвичи выливались потоками из переполненного транспорта. Газеты расходились хорошо, так хорошо, что продавцу трудно было следить одновременно и за непрерывно отъезжающими от дома машинами, и за торговлей. Одним глазом Леня смотрел за тем, сколько ему давали денег, другим бросал мимолетный взгляд на припаркованные иномарки; одной рукой отсчитывал сдачу, другой — зажимал под мышкой тяжелую пачку. Пачка уже изрядно подтаяла, карманы были набиты смятыми мелкими купюрами, а расследование стояло на месте.

«Проворонил я его, не иначе, — решил сыщик, когда все газеты были проданы. — Придется вечером опять здесь пастись».

Вечером, однако, ему сразу повезло. Не успел Леня занять свой пост, на этот раз с блоком сигарет, как подъехал знакомый «мерс». Шофер предупредительно открыл двери. Хозяин вышел не один, а с маленьким ребенком на руках, потом из салона выпорхнула молодая женщина, кутающаяся в серебристый мех, и мужчина с квадратными челюстями, вероятно, телохранитель. Машина тут же отъехала.

«Да, до него трудно будет добраться: охрана, закрытый подъезд, один не ходит, ездит только с шофером, — огорченно размышлял Леня, сбывая ненужные уже сигареты за бесценок. — Да и дома с ним говорить неудобно — жена, дети. Придется попробовать прорваться в офис».

На следующий день, отдав Владе Петровне свежеотпечатанные фотографии, запечатлевшие идиллическую жизнь профилактория, Леня рванул домой переодеваться. Он отгладил свой единственный серый костюм, еле нашел затерявщийся в хроническом беспорядке галстук и даже нацепил на нос темные очки, хотя они довольно дико смотрелись в серый пасмурный денек. Серия снимков была уже аккуратно запечатана в большой конверт, негативы вырезаны и сложены в конверт поменьше.

Через час он уже звонил в дверь знакомого офиса. «Мерседес» с шофером стоял на своем посту, Леня старался не попадаться шоферу на глаза, опасаясь ненужных вопросов и подозрений.

Дверь отворилась. Оттуда выглянул дюжий охранник.

— Вы к кому? — спросил он, напрягая под пиджаком выпуклый бицепс.

— Директор у себя? — деловито осведомился Леня, пытаясь пролезть в узкую щель, образовавшуюся между плечом охранника и косяком.

— Фамилия? — Щель мгновенно сузилась, лезть на рожон было неумно.

— Соколовский.

— Вас нет в списках записанных на прием. Дверь захлопнулась перед самым носом. Пришлось звонить еще раз.

— Ну? — спросил охранник.

— Мне нужен директор по важному делу.

— Запись по телефону у секретаря.

Леня записал телефон секретаря. Все это ему очень не нравилось, поскольку усложняло процесс личного контакта. Кроме того, встречаться в офисе, полном послушных мордоворотов, опасно — лучше всего это было бы сделать на нейтральной территории. Но ловить недоступного маньяка на Тверском бульваре, высиживать неделями, ожидая его появления, — очень уж было тошно. Тем более что, терзаемый подозрениями, он там мог больше и не появиться. Выслеживать около дома неудобно, да и опасно, ведь его постоянно сопровождает телохранитель.

Нужно было все организовать так, чтобы клиент сам заинтересовался контактом. Поэтому Леня написал записку, в которой предлагал встретиться в метро, и вложил в конверт одну из приготовленных фотографий. По телефону он узнал у вышколенной секретарши, что преследуемого им человека зовут Сергей Павлович Кожевников и что корреспонденцию для него лично можно направить по адресу фирмы или, если что-нибудь срочное, передать охраннику.

Так Леня и сделал. Он вручил охраннику конверт с пометкой «лично в руки» и с легкой душой вернулся домой, слегка огорчаясь тем, что зря так тщательно экипировался — гладил костюм, искал галстук…

Два дня прошли в томлении и беспокойстве. То казалось, что конверт вскроет любопытная секретарша и предаст дело огласке, а рассерженный господин Кожевников откажется от встречи. То вдруг обуревали сомнения: действительно ли тот мужчина с бульвара — директор фирмы? Вдруг он всего-навсего рядовой сотрудник или заместитель директора, и тогда снова все станет на свои места и почти месяц «работы» накроется медным тазом. То вдруг лезли в голову мысли о том, что его самого могут выследить и он из преследователя превратится в преследуемого, который будет затравленно молить могущественного инквизитора о помиловании.

Наконец два дня истекли. Побледневший от волнения, но полный решимости шантажист сидел на скамеечке в метро около остановки первого вагона.

«Если он будет не один, — решил Леня, — сажусь в первый попавшийся поезд и уезжаю, и черт с ним! Не хочется рисковать шкурой».

Поезда подлетали, останавливались как вкопанные, из них выливалась многоликая человеческая масса, постепенно рассасывалась, и последний вагон с визгом и скрежетом скрывался в черном провале туннеля. Здесь жизнь пульсировала и била ключом, подчиненная строгому ритму. После очередного поезда на опустевшем перроне Леня увидел знакомую фигуру, растерянно озирающуюся по сторонам. Кожевников был явно один, без охраны. По его виду можно было понять, что он растерян, испуган, угнетен.

Подождав еще пару минут, дабы окончательно увериться в том, что они одни, без свидетелей и сопровождающих лиц, Леня опустил голову и надел темные очки, чтобы чувствовать себя спокойнее.

— Добрый вечер, я рад, что вы согласились на встречу, — севшим от волнения голосом сказал он за спиной мужчины.

Тот вздрогнул и затравленно оглянулся.

— Я принес то, что вы просили, давайте куда-нибудь отойдем. Здесь неудобно, — произнес он.

Они молча поднялись по эскалатору, причем Леня почему-то не чувствовал себя хозяином положения, ему было немного неловко, азарт погони прошел, жертва билась в силках. Осталось только одно — получить деньги, но эта цель была куда менее привлекательна, чем весь процесс поиска и выслеживания. Дичь была готова, полита соусом, подана на красивом блюде и украшена по всем правилам кулинарного искусства. Но ее не хотелось есть. Есть ее было скучно и стыдно.

Мужчины вышли из метро, прошли в ближайший сквер и сели на занесенную мокрым снегом скамейку. Леня достал толстый пакет с фотографиями и маленький — с негативами и положил их на колени. Кожевников достал конверт с деньгами и вручил своему преследователю.

— Сколько? — спросил Леня.

— Как вы писали, три тысячи долларов, — с тревогой в голосе ответил Кожевников. — Можете пересчитать.

Леня открыл конверт и веером развернул тонкую пачку стодолларовых бумажек, но пересчитывать не стал и сунул их в карман.

— Можно посмотреть? — Кожевников нерешительно протянул руку к фотографиям.

— Смотрите, — любезно согласился шантажист. — В этом негативы, а здесь снимки.

Мужчина быстро просмотрел снимки и спросил сдавленным голосом:

— Можно, я вас спрошу? — И, не дожидаясь согласия, продолжил: — Как вы обо мне узнали?

Леня задумался ненадолго, а потом ответил:

— Сказать вам это я не могу, профессиональная тайна. Но могу обещать, что больше вы меня не увидите и не услышите.

— Понятно, — согласился мужчина. — Я могу идти?

— Пожалуйста, — пожал плечами Леня.

Мужчина встал, спрятал фотографии во внутренний карман пиджака и неожиданно произнес:

— Я вас узнал, вы тот, кого я принял тогда за голубого…

Он, сутулясь, отчего стал казаться еще меньше — черное пятно на белом снегу, — побрел прочь. Леня еще сидел какое-то время на скамейке, наблюдая парение ворон над золотыми главами замоскворецких церквей. Ему стало вдруг как-то скучно и пусто. Он не ощущал радости и эйфории, сопровождавших его первый удачный опыт. Была секунда, когда ему вдруг захотелось кинуться вслед за черной фигурой, попросить извинения, вернуть деньги и сделать еще что-нибудь столь же добропорядочное.

Но секунда прошла, Кожевников ушел. Леня встал со скамейки, отряхнул снег и, вдыхая холодный ветер с Москвы-реки, медленно пошел вдоль улицы, ощущая внутри странную пустоту.

10

Торжественно одетый Леня нерешительно стоял в подъезде, держа в руках огромный букет багрово-алых роз. Отступать было некуда. Через десять минут он уже сидел на крошечной кухне с чашечкой дымящегося кофе в руке и знакомился с мамой Елены. Щелкнул входной замок, и наконец появилась она сама с искрящимися снежинками в волосах, постепенно превратившимися в мелкие капли воды. Она вошла, стройная и легкая, ее янтарные глаза удивленно теплели под выгнутыми дутой бровями. Ничего и не надо было говорить. Все было сказано взглядами, в один короткий, все решающий миг.

Елена ставила розы в большую вазу, бережно расправляя смятые листья. Он видел плавную линию затылка, гибкие движения тонких рук, нырявших в колючую густо-зеленую массу стеблей, и его сердце сжималось от желания защитить эту тонкую хрупкую девушку от невзгод, неприятностей.

— Шикуешь? — показывая на розы, спросила она, первой нарушив заговор молчания.

— Получил гонорар, — легко соврал Леня, стараясь уйти от вопроса: за что?

— За очередной труп?

— На этот раз за вполне мирные снимки из жизни профилактория. Ты на меня не сердишься?

— А разве тебя это волнует? Ты же не звонил две недели.

— Но ты тоже не звонила ровно столько же.

Спор зашел в тупик. Взаимные упреки были основательны и смертельно справедливы. Оставалось только закончить дело миром.

— Предлагаю культурную программу на сегодняшний вечер, — сказал Леня, доставая из кармана билеты. — Небольшой ужин, а потом организованное посещение театра. Идет?

Сидя в ложе театра, Соколовский с тоской думал, когда же кончится спектакль. Когда челюсти сводила зевота, он слегка скашивал глаза на свою спутницу: видит ли. Елена сидела прямая и строгая, и ее четкий профиль, как будто выточенный из камня, казалось, парил в полумраке ложи. Сейчас самое подходящее время неторопливо обдумать планы на будущее.

«Три тысячи долларов мне хватит на полгода, — размышлял Леня. — Если, конечно, не очень швырять деньги на ветер. А потом нужно будет искать новое дело. Сведения о клиентах можно добывать через Ольшевского, из него вполне реально вытянуть что-нибудь интересное. Допустим, другой расклад: я сейчас же принимаюсь за поиски нового клиента. Месяца за два должно же мне что-нибудь подвернуться! Потом два месяца на раскрутку дела и месяц на выжимание денег. Это, конечно, максимальный срок, если я не буду сильно напрягаться в работе и если дичь попадется крупная. Но все равно начинать искать «объект» надо уже сейчас. Да-а, если и дальше дела пойдут, можно впоследствии и от репортерства отказаться! Хотя нет, «крыша» мне не помешает. Не пора ли встретиться с Ольшевским? Не может быть, чтобы он хоть чего-нибудь не подкинул!»

Когда, к великой радости измученного балетом театрала, действие кончилось и аплодисменты стихли, Леня, выходя из ложи, как бы ненароком спросил:

— Тебе Георгий больше не звонил?

— Даже если бы и звонил, — прошептала Елена, — я бы тебе все равно не сказала, опасаясь кровопролития.

— Хотелось бы с ним встретиться, да вот не знаю, удобно ли…

— А что неудобного? Передавай от меня привет.

Через пару дней Леня наконец собрался с духом и, позвонив Ольшевскому, стал напрашиваться на встречу. Телефонная беседа его не устраивала. Слишком мало информации можно из нее почерпнуть, да и, не видя лица собеседника, трудно направлять разговор в нужное русло.

— Я с корыстными целями звоню, — честно предупредил начинающий шантажист. — У нас в редакции начинается период застоя. Не можешь что-нибудь подкинуть?

Ольшевский промычал нечто невразумительное в ответ (он был после ночного дежурства), но после долгого молчания наконец выдавил из себя приветственное:

— А, здравствуй.

— Давай в пивном баре посидим, поболтаем, — напирал Леня. — Я тебя приглашаю. Пиво, раки, а?

Внутри глухо пульсировало беспокойство: вдруг откажется?

Договорились встретиться через день в «Ракушке». Чтобы разговор казался нейтральным, Леня даже решил взять с собой Елену, вспомнив, как в памятный вечер их знакомства милиционер таял в лучах ее обаяния, становился мягким и податливым, как воск около печки, и с энтузиазмом выдавал на-гора ценные сведения.

Что он надеялся выведать у Георгия?.. Для шантажа годилась не любая информация, а только определенного свойства. По мнению начинающего шантажиста, не годились сведения об уже совершенных преступлениях, убийствах, ограблениях и прочем, потому что их нельзя совершить повторно и, следовательно, нельзя зафиксировать. Нужна была информация о только готовящихся, планируемых преступлениях. Но кто же будет рассказывать заранее о том, что собирается совершить убийство, причем в определенном месте? Хотелось бы также получить сведения из личной жизни крупных бизнесменов, но, чтобы их получить, нужны абсолютно другие источники информации — из кругов, близких к бизнесу. У Ольшевского можно было получить такие сведения только случайно, в лучшем случае посчастливится услышать, как он косвенно намекает на какой-то криминал. Но Леня, кажется, был уже готов сам взять на себя роль старателя, промывающего тонны золотоносной руды, чтобы в результате многодневной работы получить несколько блестящих песчинок.

Вот так размышляя, сидел Соколовский с подругой в «Ракушке», полный решимости целый вечер кормить, поить и убалтывать милиционера. На столике уже стояли гигантские кружки с белыми дрожащими шапками пены, которая постепенно сползала набок.

— Не понимаю, зачем ты меня сюда притащил? — раздраженно спрашивала Елена. — Я пиво не пью и раков тоже терпеть не могу.

— Ты будешь освещать наш скромный мужской праздник своей красотой, — уговаривал ее Леня, нервно оглядываясь в ожидании опаздывающего Ольшевского.

Тот появился, когда его почти перестали ждать. Первым делом он залпом осушил огромную кружку пива и только после этого выдохнул:

— Извините, работа такая.

Разговор поначалу не клеился. Приглашающая сторона нервничала, приглашенная сторона угрюмо молчала. Спасла положение Елена, которая завела участливый разговор о трудных буднях оперативников. Лед постепенно таял. Официантка то и дело подносила полные кружки.

— Что же, служба такая, приходится… — с удовольствием жаловался Георгий, многозначительно поглядывая на девушку. — На отдых времени не остается. Только хочешь позвонить симпатичной девушке, а тут на работу вызывают…

— Что же у вас такое происходит, что вам не до личной жизни? — кокетливо спрашивала Елена. — Ловите опасных преступников?

— И это тоже бывает. Однако больше рутинной работы, вам неинтересной.

Надо было или уходить, или поддержать мирное воркование парочки.

— А помнишь, Георгий, ты обещал подкинуть что-нибудь жареное для меня? — решил вклиниться в разговор Соколовский. — Я все жду, когда же ты меня осчастливишь.

— Есть такие факты, а как же, — с готовностью согласился Ольшевский. — Вот мы недавно притон накрыли. Какая тема для репортажа, точно для тебя! Могу даже адрес подкинуть. Съезди, посмотри.

— Если вы там уже побывали, мне там делать нечего — все уже разбежались. Ты бы мне перед операцией сообщил. А что там за притон?

— Наркотики? — спросила Елена, расширив глаза.

— Хуже. Притон для собак.

Леня насмешливо свистнул.

— А ты не свисти, — обиделся Ольшевский. — Ты сначала узнай, что к чему, а потом фыркай.

— Расскажите, — пришлось попросить девушке.

— Прекрасная тема для репортажа. Нам позвонила старушка, сообщила, что в их подъезде, в обыкновенной квартире, живут штук двадцать собак со своей хозяйкой. Она их всех подобрала на улице…

Вечер закончился совершенно бесплодно. Насмешкой, нравоучительной историей для младших школьников. Леня был разочарован. Из него явно не получался кропотливый старатель, перемывающий тонны руды. В глубине души он ожидал немедленного результата, массы ценной информации, из которой бы ему пришлось только отбирать наиболее перспективную. Лишь теперь он начал понимать, как ему повезло в тот памятный вечер, после его первого случайного успеха. Тогда судьба преподнесла ему на блюдечке с голубой каемочкой неожиданно ценные и достоверные сведения, они были случайно брошены в пылу дружеской пирушки подвыпившим милиционером. Эти сведения как бы просто валялись, не нужные никому, и Лене только пришлось нагнуться, чтобы подобрать их и воспользоваться.

Теперь, очевидно, фортуна отвернулась от него, он должен был рассчитывать не на случай, который, как известно, слеп, а на реальные источники информации. А источник пока был один. И хотя Лене было неприятно наблюдать наглые, как ему казалось, ухаживания за своей подругой, но приходилось терпеть и даже улыбаться в надежде, что его страдания окупятся с лихвой.

Рассчитывать только на одного человека не приходилось, и он попытался дифференцировать весь свой круг знакомых, исходя из степени их пригодности к добыче сведений определенного рода. Сортируя всех когда-либо встречавшихся на жизненном пути людей, он надеялся вспомнить хотя бы одного, кто мог бы иметь пропуск в мир богатых с их закрытыми отношениями, непонятными проблемами, с их кастовостью и недосягаемостью. Но все знакомые, выуженные из памяти, были или мелкие бизнесмены, торгующие в ларьках около метро, — приятели со времен всеобщего дефицита, когда Лене приходилось зарабатывать на жизнь торговлей товаром из магазина для новобрачных; или студенты, как бывшие, прозябающие в НИИ, так и настоящие, вкушающие прелесть жизни на сумму, эквивалентную их стипендии; и прочие невыгодные люди.

«Ну как же найти богатого человека?» — мучился несчастный шантажист в поисках работы. Ему казалось, что жертва должна была быть если не очень богатой, то настолько обеспеченной, чтобы у нее не жалко было отобрать деньги.

Между тем время шло, и Соколовский день за днем тихо работал в редакции, как порядочный гражданин. Елена оставалась у него дома все чаще и чаще, пока наконец соседки не стали узнавать ее в лицо. Уступая давлению родителей, в мечтах уже баюкавших щекастых внуков, Леня наконец созрел для того, чтобы познакомить своих предков и свою, как он считал, любимую. Был назначен день, и молодые люди с тортом и бутылкой шампанского тряслись на другой конец города, внутренне немного нервничая, но внешне хорохорясь.

— Они ничего, — убеждал девушку Леня. — Нудные немного, как все старики. Ты, главное, с ними во всем соглашайся, о политике не спорь, и все будет отлично.

Побледневшая Елена готовилась к самому плохому.

Вполне мирный разговор вертелся вокруг общедоступных проблем, и ничто не предвещало грозы, пока он не коснулся болезненной для Лени и его родителей темы — высшего образования.

— На черта оно мне? — грубо говорил Леня. — Главное, денег побольше зарабатывать, и будешь уважаемым человеком. Вот ты, папа, имеешь два высших образования, не считая университета марксизма-ленинизма, и что с того?

— Не говори так, — выдвинула артиллерию мама, Анна Павловна. — Ты же знаешь, какую должность занимал твой отец, и сейчас он был бы большим человеком, если бы не…

— Знаю, знаю, — многозначительно закивал головой Леня. — Если бы не Феофанов. Ну и что? О чем это говорит? Не надо быть очень умным, надо вовремя подсидеть своего начальника — и вся жизнь в шляпе. Вот Феофанов — молодец. И в райкоме был первым, и после райкома не пропал.

— Что ты говоришь, Леня?! — вскинулась мать. — Подлеца, сломавшего жизнь твоему родному отцу, ты называешь примером!

— Не называю пока, но могу назвать, — заупрямился Леня. — И молодец! Тогда все имел, еще и сумел в новой жизни устроиться, тепленькое местечко себе организовал. Теперь ходит и на всех поплевывает, потому что старая подлость давно забылась, а деньги остались.

Отец встал и, схватившись рукой за грудь, пошел на кухню пить валидол.

— Смотри, до чего ты отца своими разговорами доводишь, — упрекнула мама. — Встречаетесь раз в два месяца, неужели нельзя промолчать?

— Это моя принципиальная позиция, — угрюмо парировал Леня.

Елена испуганно молчала.

— Между прочим, не так уж и сладко живется твоему Феофанову, — заметила Анна Павловна, собирая посуду.

— Да уж, не сладко. Директор акционерного общества. Ему, наверное, от этого плохо — некуда уже деньги девать.

— Директор-то он, положим, никакой. Директор сейчас его жена. Он ее сначала только формально главой сделал, а теперь уж она все дела к рукам прибрала, его даже и на пушечный выстрел не подпускает.

— Неужели? — изумился Леня. — Я ее помню, такая маленькая, белобрысая, тихонькая? Тетя Вика — директор?!

— Директор! И еще какой! Всю контору в руках держит, все у нее по струночке ходят и ее одну только и боятся. А твой Феофанов только появляется свою подпись никому не нужную поставить. Помнишь Ливановых? Так вот, Ливанова сама лично просила его свою дочь на работу секретаршей взять, а он ей отказал. Не могу, мол, персонал набран. Ничего он там не может, в фирме этой. Шишка на ровном месте.

— Ма, а откуда ты все это знаешь? — заинтересовавшись, спросил Леня. — Вы же лет восемь не встречаетесь и не разговариваете.

— Слухом земля полнится, — торжествующе сказала мама, уверенная, что доказала сыну его неправоту. — Его не только на работе никто ни во что не ставит, его и жена теперь презирает. Вот так.

Леня задумался. Пожалуй, Феофанов — это то, что нужно ему в данный момент. Богат, нечист на руку. В таких людях, только копни, — кучу дерьма найдешь. Пока есть деньги, можно не спеша заняться сбором компромата на Феофанова. Тем более что он далеко не ангел. Может быть, у него даже есть любовница или еще что-нибудь в этом роде… Надо выяснить это у матери, наверняка земля полнится еще кое-какими слухами. Леня раздумывал, как бы поинтеллигентнее выспросить насчет личных привязанностей Феофанова, ведь обычно он с мамой на такие щекотливые темы не разговаривал.

— Сейчас все богатые имеют по нескольку любовниц, — глубокомысленно заявил Леня. — Это считается хорошим тоном.

Елена удивленно посмотрела на него.

— Ой, да ты откуда знаешь? — рассмеялась Анна Павловна и потрепала сына по голове. — В своей газете вычитал?

— Наверняка и Феофанов имеет их штуки три…

— Может, и имеет, а может, и нет. Его Виктория всегда была ужас какая ревнивая! Вряд ли и теперь позволит ему такое, хотя бы и у всех других это было принято.

— Неужели так любит?

— Ну, любит не любит, а не позволяет. Раньше, помню, на вечерах в райкоме он только женщину танцевать пригласит, она тут как тут — стоит и его взглядом буравит. А ему-то, помнится мне, женский пол всегда нравился. Секретарши у него менялись одна за одной, беременели не то от него, не то от ветра. Ни одной юбки не пропускал, а от жены прятался, боялся. Только она ему позвонит, как он тут же: «Да, Викуля, бегу». А как сейчас, не знаю, уже не молодой, кажется. Может, угомонился, возраст да положение уже не те.

«Как же, угомонится такой», — ухмыльнулся про себя Леня. Феофанов как объект начал казаться ему очень привлекательным. Кроме желания сорвать куш, примешивались еще и давние чувства, и воспоминания юности. Леня помнил, как он, шестнадцатилетний мальчик, сжимал кулаки при одной мысли о дяде Толе, с которым, пока семьи дружили, он всегда был на дружеской ноге. После отцовского инфаркта и всех событий той поры он возненавидел его так пылко, как можно ненавидеть только в шестнадцать лет. Леня помнил тот день, когда, увидев отца, лежащего в отдельной палате закрытой больницы для партийной номенклатуры, отца, неподвижно уставившегося взглядом в потолок, опутанного трубками капельниц, он клялся самому себе. Он клялся отомстить дяде Толе, убить его, сжить со свету. «Кажется, клиента лучше мне не найти», — решил Соколовский, а вслух спросил:

— Мам, а они все там же живут? Не переехали?

— Да там же, куда же квартиру им еще шикарнее — тихий центр, прекрасное место.

— Я помню, — вздохнул Леня. — Мне тот район всегда нравился. А офис у него где? А фирма чем занимается?

— Зачем это тебе? — удивилась мама. — Не знаю, торгует чем-то, кажется. Да я откуда могу знать? Только нервы себе мотать. Давайте, ребятки, лучше о ваших планах на жизнь поговорим…

Но Лене было уже не до жизненных планов. Он загорелся идеей, и теперь остановить его было столь же трудно, как остановить паровоз, мчащийся на полном ходу. Он уже не слушал женской болтовни, а когда ловил молящие о поддержке взоры своей подруги, только отсутствующе улыбался потусторонней улыбкой.

Отец, возможно, знал немного больше про своего бывшего друга, но любое напоминание о нем могло спровоцировать очередной сердечный приступ.

«Насчет офиса у Ливановой Светки попробую разведать. Если она на работу туда пыталась устроиться — должна знать». В уме Леня уже разрабатывал план действий.

Ливанова Светка была подругой детства — из тех, с которыми во младенчестве лепишь в песочнице куличики, а потом при встрече как-то не о чем говорить. Они некогда жили в одном доме, ходили в одну школу, но после скандала с отцом, после того, как Соколовские переехали, их пути постепенно разошлись. Ради такого случая стоило восстановить прервавшиеся много лет назад отношения.

Возвращаясь домой после вечера, плодотворно проведенного у родителей, Соколовский продолжал напряженно размышлять о том, какие шаги он предпримет по розыску компромата на Феофанова. Первым делом нужно было выяснить, где тот живет и где находится его фирма. Дальше сыщик надеялся лично осмотреть клиента и, исходя из результатов осмотра, разработать подробный план по добыче сведений.

Он был так погружен в свои мысли, что не замечал обиженного молчания подруги. Наконец Елена не выдержала и спросила:

— Так и будем в молчанку играть? Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Нет, а что? — автоматически ответил ее спутник, но потом спохватился и сказал: — Вспомнил, я тебя люблю.

Елена вздохнула. Этого явно было маловато.

— О чем ты думаешь? Целый вечер ты спорил с матерью о каком-то своем знакомом, а на меня не обращал ни малейшего внимания, как будто я пустое место. И теперь идешь и что-то бормочешь себе под нос. Расскажи хотя бы, о чем ты все время думаешь?

— А что тебя волнует? — Сейчас лучше было уйти от прямого ответа. — Да ты не переживай, все было нормально. Только торт, по-моему, оказался не очень свежий. Не буду больше брать в той булочной. Ты не находишь?

Они медленно шли по заснеженным улицам. В призрачном свете фонарей плавно кружились крупные хлопья и опускались на шапки и на воротники редких прохожих. Было так тихо, что казалось, они находятся за городом: снеговое покрывало приглушало все звуки, светящиеся дома казались завернутыми в вату новогодними игрушками.

— Как красиво, — вздохнула Елена. — Слушай, я так и не поняла, кто такой этот Феофанов. Расскажешь?

— Во-первых, он подлец, и это главное, — начал Леня. — А во-вторых, он все равно подлец.

— Это я уже усвоила. Жду продолжения.

— Ну, короче, работали они раньше с моим отцом в райкоме, еще до перестройки. Отец был первым секретарем, а Феофанов всю жизнь за ним ноздря в ноздрю по служебной лестнице шел, не отставая. Отец его всегда за собой тащил, друг все-таки… Сначала в исполком, потом в райком. А когда объявили перестройку, Феофанов дождался момента и выступил с объективной критикой руководства, то есть отца. Мол, смотрите, я ради правды даже друга не пожалею, хотя и сам во многом замешан был. Ну, короче, после его дружеского выступления отца сняли под горячую руку, надо же было кого-то снимать. Все бы ничего могло устроиться: с одного места сняли — на другое бы поставили, но тут дело попало в газеты. И закрутилось!.. Отец так переживал! Он же с молодости с этим подлецом работал, верил ему, как самому себе, а тут такой удар. Ну и не выдержал, инфаркт. А Феофанова как принципиального партийца назначили на его место. И еще, каков подлец, благородство разыгрывал, в больницу к отцу приезжал, мол, больного товарища навестить: «Виктор, ты мне друг, но истина дороже». Отец, понятно, не выдержал, накричал на него. Пощечину дал, чуть с ним тогда второй инфаркт не случился. Сразу же и дачу забрали, служебную «Волгу», из квартиры мы сами переехали, дом-то был — все знакомые, половина из райкома, и этот там тоже обитал. Вот такие дела.

— А теперь?

— Что теперь? Ты же слышала, Феофанов процветает, фирму себе сварганил, долго ли было на такой должности организовать себе дело. А отец па пенсии сидит, работать не может — сердце.

— А что жена его?

— Что жена? Тетя Вика всегда только с детьми возилась, дома сидела. А теперь, я сам удивляюсь, надо же, деловой женщиной стала. Какая метаморфоза!

Снег тихо кружился, падал на деревья и кусты, облеплял ветки изящным кружевом. Они уже подходили к дому, ступая по желтоватым квадратам света, льющегося из окон.

«Завтра же начну этим заниматься, — про себя думал Леня и весь напрягся от этой мысли. — Не буду торопиться. Пока есть время и деньги тоже есть. Я буду не я, но попляшет у меня этот Феофанов. Обдеру как липку!»

11

Элегантно одетый молодой человек сидел за столиком уютного кафе. Журчала легкая музыка, на столике лежал букет недорогих цветов. Тяжелые портьеры на окнах создавали полумрак, необходимый для уюта. Со стороны Соколовский, а это был именно он, выглядел как влюбленный, с трепетом ожидающий свою пассию. Он вздыхал, смотрел на часы, теребил бахрому салфетки — короче, делал все, чтобы убить время.

В кафе вошла высокая красивая девушка справильными чертами смугловатого лица, ярко-алой раной рта и тяжелой копной темных волос наголове. Она не глядя сбросила шубу на руки подбежавшего гардеробщика и, осматриваясь, прошла вдоль столиков. Все мужчины в кафе как по команде повернули головы. Кое-кто вздохнул: надо же, какая стильная особа! Соколовский же только равнодушно скользнул беглым взглядом и отвернулся — не узнал. Между тем девушка села к нему за столик и, улыбаясь, проговорила низким бархатным голосом, который вызывал стойкие ассоциации с экранными дивами:

— Привет! Давно ждешь?

Некоторое время Леня оторопело смотрел на нее, пока наконец до него не дошло, кто перед ним сидит.

— Светка! Ливанова! Ты ли это? — От избытка удивления Леня встал и поцеловал руку девушке. — А я тебя и не узнал. Какая ты стала! Кто бы мог подумать… — растерянно бормотал он, и ему сразу стало неудобно за скромное кафе, две чашки остывшего кофе и пару несвежих пирожных. Такая роскошная женщина требовала дорогого обрамления.

— А я тебя сразу узнала, — проговорила Ливанова своим бархатным голосом. — Чего это ты решил старых знакомых вспомнить?

— Таких старых знакомых невозможно забыть, — галантно журчал Леня. — И где были мои глаза, не понимаю… Такую девушку не разглядел!

Чтобы сгладить некоторую образовавшуюся неловкость, он заказал шампанское. Изящно потягивая вино из бокала, девушка спросила:

— Ты меня пригласил, чтобы наговорить мне комплиментов или чтобы детство вспомнить?

— Ни то, ни другое… — От воспоминаний пришлось вернуться к делам. — Вот что меня интересует. Я слышал, что ты с Феофановым встречалась, на работу хотела к нему устроиться. Не расскажешь, какой он, и вообще что и как?

— И это все? А я-то думала… Слушай, а зачем тебе? Гнилой мужик, лучше не связывайся. Да что я говорю, ты же сам все это знаешь!

— Считай, что меня просто попросили об этом узнать. Не хочешь сделать любезность другу детства?

— Охотно. Так что тебя интересует?

— Для начала, где располагается его контора и как называется?

Ливанова достала записную книжку, полистала ее, перебирая исписанные страницы длинными пальцами, и протянула собеседнику:

— Записывай. «Август ЛТД», вот адрес. Заместитель генерального директора, то есть своей жены.

— Это я знаю. Ты была у него?

— Естественно. Я хотела к нему устроиться на работу, а он вместо работы предложил мне встретиться в свободное от служебных обязанностей время.

— Интересно… — Соколовский даже оторвался от записной книжки. — А ты что?

— Послала его к черту. На кой мне этот старый хрен сдался? Я с детства помню его козлиный голос: «Светочка, детка, поцелуй дядю Толю». — Девушка достала длинную сигарету и элегантно закурила. — Ну, ты же помнишь его, какими маслеными глазками он на всех женщин смотрел. Противный старичок.

— Не, не помню, — задумчиво протянул Леня. — Меня это раньше мало интересовало. А скажи, он тебе предлагал постоянные встречи или как?

— Короче, говоря русским языком, он предложил мне стать его постоянной любовницей с твердым месячным содержанием. Я отказалась. Ну, ты понимаешь почему.

«Сведения что надо, — размышлял Леня. — Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит».

— Слушай, Светка, у меня гениальная идея. Она может тебе не понравиться, но ты не обижайся… Я надеюсь, все останется между нами, если тебя что-либо не устроит…

— Колись, — сказала Ливанова, стряхивая пепел в блюдечко. — Я вся обратилась во внимание.

— Как ты считаешь, у нашего дяди Толи денежки водятся?

Девушка кивнула головой:

— Не без того.

— Вот я и предлагаю тебе пощипать его немного. Короче, идея такая. Ты ему звонишь, говоришь, что, мол, одумалась, согласна, тяжелые обстоятельства вынуждают. Вы встречаетесь, я снимаю вашу встречу на пленку, это все довольно легко сделать. Потом мы ему говорим: «Плати, дядя Толя, «зелеными», если не хочешь, чтобы тетя Вика полюбовалась на твои проделки». Я думаю, он заплатит. А деньги пополам. Идет?

Ливанова, опустив длинные ресницы, рассматривала свои огненно-красные ногти и краешком рта задумчиво выпускала дым. Помолчав, она с растяжкой сказала:

— Ты не учел одного обстоятельства. Мне это все не надо.

— Тебе не нужны деньги? — удивленно спросил Леня.

— Можно сказать, что нет. Во всяком случае, не от такого человека и не таким способом. Грязновато это все.

Леня только развел руками:

— За чистую работу мало платят. Кроме того, мне хочется его немножко потрепать. Не все коту масленица.

— А, романтическая кровная месть… Теперь понятно. Но есть еще одно «но». Я выхожу замуж, и пачкаться перед свадьбой мне нет резона. И мотив мести мне совершенно не близок. Так что извини.

— Понятно, — разочарованно протянул Леня. — Ну, нет так нет. Мне эта идея только что в голову пришла. Может быть, она не совсем удачная. Не обижаешься?

— Да нет, — сказала девушка, собираясь уходить и складывая зажигалку и сигареты в сумочку и подводя губы. — Так вот чем ты занимаешься, друг детства… Ну ладно, мне пора. Цветы, очевидно, предназначались мне?

— Да-да, бери, — рассеянно проговорил Леня. — А чем фирма его занимается?

— По-моему, торговля лесом. Но ты классно все-таки придумал. Если его жена узнает про что-нибудь подобное, ему точно каюк. Она ему устроит вырванные годы. Он там никто, я видела, как он перед ней стелется. Боится. А ей, кажется, надоели его закидоны… Она там всем заправляет. И меня она на работу не взяла именно поэтому… Да мне, ты знаешь, плевать, не очень-то и хотелось. Ну, пока, Ленечка, маме и папе привет. Не бойся, этот разговор останется между нами. До встречи.

Ливанова чмокнула друга в щеку и ушла, помахивая цветами и слегка покачиваясь на каблуках, как яхта, выходящая из гавани. Леня сидел в задумчивости и теребил край салфетки. Значит, все так, как он и предполагал. Дядя Толя, несмотря на возраст, все еще неравнодушен к хорошеньким женщинам. А жена его все так же ревнива, а кроме того, у нее в руках еще и вся полнота власти. Значит, задача обрела более-менее ясные очертания. Надо или самому спровоцировать Феофанова на любовную встречу, или выследить его. Возможно, у него уже есть любовница или даже любовницы. А нет — так будут. Да, если бы Светка согласилась, все пошло бы как по маслу. Тем более он ее хорошо знает, выкрутасов от нее ждать не приходится. Если сказала — значит, сделает. С ней было бы легко. Может быть, стоит поискать партнершу для этого дела — главное, чтобы у нее не было доисторических моральных принципов. Принципы в этом деле только помешают. Елена? Нет, она не согласится. Хотя от нее потребовалось бы лишь несколько встреч в ресторане и романтическая прогулка по набережной — большего бы ей он и сам не позволил.

«Надо поговорить с ней, вдруг согласится», — решился Леня и подозвал официанта, чтобы расплатиться.

На душе у него было очень легко. Не смущала даже неудача с Ливановой. Что ж, отрицательный результат — это тоже результат. Задача наконец была определена, условие написано, оставалось только ее решить. Но вот только какой метод решения следует выбрать, чтобы не ошибиться?

Леня шел по улице и насвистывал: «Ну, держись, дядя Толя, ты у меня попляшешь!»

К разговору с Еленой Леня долго не отваживался приступить. Он не мог решить, какой тон ему выбрать и чем мотивировать свою просьбу. Между тем Елена замечала, что все мысли ее друга заняты чем-то потусторонним, не относящимся к их совместной жизни, но на разговор не шла, предпочитая ждать, когда Леня сам все расскажет.

А пока Соколовский не спеша, осторожно выяснил, что Феофанов живет все там же и даже номер телефона у него не изменился. Ездит он на подержанной «девятке», а у его жены новенький блестящий «БМВ» и шофер. Дом Феофанова был довольно удобен для наблюдения. В центре, в плотно застроенных кварталах, здания стояли близко друг к другу, и, не выходя из подъезда соседнего дома, можно было обозревать весь двор.

Сыщик выяснил, что Виктория Александровна, как настоящая деловая женщина, уезжает на работу уже в восемь, однако сам Феофанов не торопится начать рабочий день. Он выходит из дому когда в десять, когда в одиннадцать, да и то не всегда. И возвращается рано. По вечерам иногда где-то бывает — с женой (тогда они возвращаются домой вместе) или без жены.

Дети их, два двадцатипятилетних оболтуса, жили отдельно от родителей и появлялись у них редко. Соколовский едва узнал своих давних приятелей в этих откормленных, разодетых, что называется — «навороченных» парнях, лениво подкатывавших к дому на собственных тачках. «Я тут в подъезде торчу, как дурак, косые взгляды жильцов коллекционирую, — нерадостно размышлял он, — а эти закоренелые тунеядцы живут в свое удовольствие. А ведь все могло бы быть по-другому, если бы не…» И Леня, тяжело вздыхая, смотрел на окна своей бывшей квартиры, из которой им пришлось уехать более восьми лет назад.

В страстном стремлении побольше разузнать о жизни своего нового объекта наблюдения ему удалось даже проникнуть в офис акционерного общества, воспользовавшись ротозейством охранника. Он бродил по коридорам, отыскивая кабинет заместителя, и с трудом нашел его в каком-то закутке. На дверях висела черная с золотом табличка. Леня заглянул в приемную и увидел там некрасивую пожилую секретаршу в очках, болтавшую по телефону и одновременно вязавшую что-то похожее на носок. Самого заместителя директора на месте не было.

Результаты осмотра его удовлетворили. По всей видимости, здесь и правда крутились большие деньги. «Лицо» фирмы вполне соответствовало последним представлениям деловой Москвы о красоте и комфорте: искусственные пальмы и поглощающие звук ковровые покрытия, компьютеры везде, чуть ли не в туалете, мягко освещенные коридоры просматриваются видеокамерами, которые чуть слышно жужжат, поворачивая свои головки под самым потолком.

Клиент все больше нравился сыщику. Тем более что при любом исходе Леня не был в проигрыше. Даже если Феофанов не найдет деньги, что весьма маловероятно, или откажется платить, что тоже вряд ли случится, его жена получит массу удовольствия, а шантажист — чувство глубокого морального удовлетворения. А это, если вдуматься, тоже не так уж плохо.

Итак, тянуть дальше незачем, надо подключать к делу женщину.

— Как ты относишься к приключениям? — как бы между прочим спросил Леня Елену тихим зимним вечером.

— Отрицательно, если они происходят со мной, — ответила Елена, почти не задумываясь. — Ты хочешь предложить мне путешествие на байдарках по рекам Алтая? Я не умею плавать.

— Нет, кое-что поинтереснее. Ты знаешь, я тут по делам редакции как-то был в одном офисе… Помнишь про Феофанова? Так вот, это его контора была.

— Да-а? — удивилась Елена. — Ну и как, он тебя узнал?

— Нет, его там не было, но не в этом дело. Жирует человек, прямо лоснится жиром. Это вызывает во мне вполне законное раздражение. — Леня замолк, давая ей время осмыслить сказанное. — И вот мне в голову пришла одна идея. Идея, конечно, не слишком, но для ее воплощения нужна красивая женщина. У меня есть только одна такая знакомая. Это ты. Только, ради Бога, не возмущайся и не говори, что это непорядочно, грязно и так далее. Я сам все это понимаю. Ты, главное, выслушай.

Леня вкратце изложил свой план, опуская такую немаловажную деталь, как процесс получения денег. Он мотивировал свою идею благородным желанием отомстить.

— Я, конечно, понимаю тебя, Леонид. Но что-нибудь другое ты не можешь придумать? Мне почему-то не хочется лезть с головой в эту грязь.

— Да тебе ничего и не придется делать, — объяснял ей Леня. — Ты только позвонишь и встретишься с ним пару раз, а я позабочусь об остальном. Я же всегда буду рядом.

— А если он будет приставать? — с опаской спросила Елена.

— Конечно, будет, на это-то и весь расчет. Ты даже сама должна дать ему понять, что не прочь с ним иметь дело, что согласна… А как дело дойдет до решительного момента, тут появляюсь я и…

— Неужели тебе так хочется отомстить за своего отца? — вяло спросила Елена. — Столько лет прошло…

— Еще как хочется! Ты бы видела этого откормленного борова и его деток, с которыми я учился в одном классе… Зло должно быть наказуемо. Пусть я буду орудием отмщения, если Господу Богу некогда… Понимаешь, я бы сам все сделал, но он же сразу увидит, что я не женщина. А в отношении тебя, надеюсь, у него сомнений не возникнет.

— Теоретически я согласна, — с сомнением проговорила Елена, — а практически ты еще подумай; может, что-нибудь другое изобретешь? И что тебя тянет на всякие авантюры…

— Ты не волнуйся, я тебя в обиду не дам, — уверял Леня. — Я уже все продумал до мелочей. Завтра ты позвонишь ему и скажешь, что тебе твоя подруга Ливанова Света сказала, что он ищет секретаря. Он обязательно клюнет, вот увидишь. Я эту породу знаю…

12

— Ну, ты даешь! Прирожденная артистка! — восхищался Леня, обнимая Елену после того, как она позвонила Феофанову. — И как натурально получилось! Я думаю, он решил, что ты скромная девушка, оказавшаяся в стесненных обстоятельствах, и потому согласишься на все. Вижу, как по его сытой физиономии уже текут слюнки. Значит, завтра поедем. Я тебя подожду на улице. Ты не бойся, там он будет смирный. У него знаешь какой крокодил под дверью сидит! Я думаю, он сделает тебе только известное предложение, и на этом все. Ты не должна сразу же соглашаться, можешь его для проформы немного помучить, поторговаться.

У Елены все происходящее вызывало гораздо меньше энтузиазма.

— Я чувствую себя, как шлюха на панели, — сказала она мрачно. — Я, конечно, раз уж обещала тебе, поеду, но ты сам пойми, стоит ли мне отпрашиваться с работы из-за такой ерунды.

«Эта ерунда потянет на пару-тройку тысяч долларов», — чуть было не ляпнул Леня, но вовремя прикусил язык. Эту сторону дела не стоило пока освещать.

На следующий день они поехали «наниматься на работу». Елена экипировалась под руководством самого руководителя операции. Ей надо было выглядеть достаточно скромно, элегантно, что называется, «стильно», чтобы престарелый ловелас захотел найти в себе силы и время для любовных переживаний. В ее сумочке лежал диктофон, выпрошенный Соколовским у Влады Петровны.

— Когда начнется разговор, ты нажми тихонечко вот сюда, — объяснял Леня. — А еще лучше, когда только в кабинет будешь входить. Эти записи пригодятся в дальнейшем.

Весь процесс соблазнения был тщательно отрепетирован в лицах, записан несколько раз на пленку, прослушан и откорректирован. Все движения и фразы были строго отрепетированы придирчивым режиссером. Все, вплоть до таких моментов, когда и как Елена должна была положить ногу на ногу и наклониться за платком, чтобы продемонстрировать интересный вырез платья. Леня добился, чего хотел. Елена тоже начала входить во вкус игры, и азарт ловли на живца оказался ей тоже не чужд.

— Ты, главное, не бойся говорить ерунду, — внушал Леня. — Мужчины редко слушают, что говорит хорошенькая девушка, они в основном на нее смотрят. Ну, поехали…

«Что-то долго ее нет, — волновался, топчась на улице, Соколовский. — Там уже пленка должна была давно кончиться… Черт, и зачем я ее в это дело втянул? — переживал он, чувствуя запоздалое раскаяние. — Ходи тут теперь, волнуйся».

Наконец вдалеке появилась знакомая фигурка, быстро идущая по улице. Леня кинулся к ней со всех ног.

— Ну как? Ты что так долго? — тревожно спросил он, подходя. Елена шла, сосредоточенно глядя в землю и размахивая сумкой. — Ну, не томи, рассказывай. Лен, ну ты что? Что у вас там случилось? Я ж волнуюсь.

Елена, не глядя на него, так же молча шла быстрым шагом. Тогда он встал перед ней, взял за плечи и встряхнул.

— Ну говори, что случилось? Ну?

Елена подняла глаза, в которых, как веселые бесенята, мелькали янтарные отблески, и неожиданно расхохоталась:

— Что, испугался! Так тебе и надо! — И, показав язык, пошла на остановку.

У Лени отлегло от сердца.

— Точно все в порядке? Что он тебе сказал? Что он тебе предложил? Он клюнул на тебя?

— А как же! — самодовольно сказала девушка и ехидно добавила: — Так же, как и ты.

— Хватит смеяться, рассказывай, — нетерпеливо упрашивал Леня. — Я чуть с ума не сошел.

— А я? Я рисковала своим здоровьем, а он еще и ругается. Ладно, слушай. Этот жирный тюлень предложил мне стать его любовницей, причем он будет снимать квартиру и платить мне столько, сколько я захочу. Вот теперь даже и не знаю, сколько с него запросить… — с сомнением протянула Елена. — Продешевить, сам понимаешь, не хочется. Работу придется, наверное, оставить, буду теперь заниматься только своей внешностью. Ну их к черту, эти переводы с французского!..

— Ты что, серьезно? — оторопело спросил Леня.

Елена расхохоталась:

— У тебя, кажется, мозги замерзли, надо быстро домой ехать.

Лежа на диване, Леня прослушивал кассету уже третий раз.

— Леночка, вы такая очаровательная девушка, я просто теряю от вас голову, — говорил надтреснутый мужской голос.

— Ну что вы, Анатолий Вадимович, — отвечал ему знакомый, но чуть измененный в записи голос Елены. — Я только насчет работы у вас узнать…

— Такая женщина не должна работать, это большой грех для мужчины. Вы должны цвести, как прекрасная роза в оранжерее под присмотром опытного садовника…

Диалог становился все прозрачнее и прозрачнее.

— Ну и поворковали вы там, как голубочки на веточке, — удивленно сказал Леня. — Я-то думал, ты тык-мык, да и застесняешься, а ты вон как чешешь, как будто в кино снимаешься. И все так натурально…

— А вот в этом месте он мне руку на коленку положил, — заметила Елена, прислушиваясь.

— А ты?

— А я встала и сказала, что мне пора; да ты сам слушай.

Результаты рандеву полностью соответствовали ожиданиям. Рыбка заглотнула крючок, и теперь рыбак должен был осторожно подводить ее к берегу, чтобы она не сорвалась и не ушла на глубину. А потом — резкое движение удочкой, подсечка — и добыча трепыхается, бьет хвостом, готовая к разделке.

«Рыбак» с довольным видом потирал руки. Хорошо, что и его «наживка» воспринимала все происходящее должным образом. Ей самой, похоже, даже нравилась эта игра, игра, к которой все женщины готовятся с детства: завлекать и удерживать мужчин. Где-то в глубине души Леня все же почувствовал уколы ревности. Да, он не так богат, чтобы удержать около себя такую красавицу. В любой момент может появиться вот такой обрюзгший «дядя Толя», и кто знает…

Вслух свои опасения Соколовский не стал высказывать. Он уже прокручивал в голове детали операции. Наступал самый сложный в техническом отношении этап: непосредственный сбор компромата. Задача осложнялась еще и тем, что Елена, легкомысленно игравшая роль «наживки», была далеко не безразлична шантажисту. Если бы на ее месте оказалась какая-нибудь Ливанова, Леня даже не почесался бы о ее безопасности, понадеявшись, что сама выкрутится, не маленькая. Но здесь надо было организовать дело так, чтобы все результаты грехопадения дяди Толи явно просматривались на пленке, но чтобы при этом сама Елена не стала жертвой бурных приставаний пожилого сатира. «До этого не должно дойти. Не должно».

В случае возможной опасности Леня даже был готов прекратить свое дело. Это свидетельствовало о еще небывалой в его жизни глубине чувств. И его терзали не то беспокойство, не то угрызения совести, что он собственноручно втягивает в это свою Елену. «Что же делать? — маялся он. — Что бы такое придумать?..»

— Ты ему сразу не звони, — поучал опытный сердцеед Соколовский. — Он должен помучиться немного, дай ему возможность лишний раз о тебе подумать, поволноваться: согласишься ли. Чем дольше добывается победа, тем приятнее вкушать ее плоды.

— Какой ты неоценимый знаток мужской психологии, — ехидно парировала Елена. — Чувствуется богатый опыт в этом вопросе.

Выполняя желания руководителя операции, Елена только через неделю позвонила порядком истомленному ожиданием Феофанову. Готовый на все ее условия, влюбленный мужчина просил у нее только одной милости — встречи. И возможности целовать ее божественные ручки.

— Смотри, только ручки, — строго напутствовал перед свиданием Леня. — Для начала разреши сводить себя в ресторан, а потом я придумаю, как и где его обработать.

И потянулась канитель из свиданий, слежки, лавирований между желанием поддерживать отношения и нежеланием эти отношения углублять и придавать им статус интимных. Бедная Елена выкручивалась как могла, с каждой встречей ей все труднее становилось сдерживать распалившегося старичка. А Феофанов пылко требовал доказательств любви, но пока отваживался только на родительский поцелуй в лобик или в щечку. Девушка позволяла ему приглашать себя в рестораны, водила его по театрам и паркам, мотивируя тем, что им надо сначала поближе познакомиться. И везде, как черная безмолвная тень, за ними следовал сыщик, готовый при первом же намеке на опасность вырвать свою любимую из лап Феофанова.

Соколовскому пришлось пережить дополнительную трату — он купил миниатюрную видеокамеру. Онрешил, что это уже несовременно — бегать за клиентом с фотоаппаратом, а потом потеть в тесной ванной, проявляя и печатая снимки. При видеосъемке и результат нагляднее, и не так хлопотно снимать, разве что размеры камеры немного мешают.

Несмотря на столь прогрессивный подход к делу организации слежки, ее плоды были минимальны. Так, несколько фривольных разговорчиков, записанных на диктофон, прогулки в парке, посещение театра, ресторан — все это, конечно, свидетельствовало в какой-то мере о внесупружеских отношениях Феофанова, но вряд ли произвело бы большое впечатление на Викторию Александровну, за столько лет притерпевшуюся к похождениям своего супруга. Требовались кадры похлеще, которые бы не только свидетельствовали о том, что измена — факт свершившийся, но и чтобы демонстрировали всю изнанку этого факта, поражая воображение.

— Слушай, он же обещал для тебя квартиру снять, помнишь? У меня все записано, — нервничал Леня.

Елена злилась.

— Ты думаешь, мне нравится таскать за собой повсюду этого слюнявого старикашку? Он же хитрый, как сто китайцев. Сначала, говорит, покажи, как ты меня любишь, а потом, мол, я все, что хочешь, для тебя сделаю. Слушай, Леня, я скоро не выдержу, меня уже начинает от одного его вида тошнить. Пристает, за коленки хватает, и где! В Большом театре! Ну и воспитание… Поехали, говорит, ко мне, жена в командировке. Нет, ты придумай, пожалуйста, поскорее что-нибудь. Ни его, ни меня надолго не хватит.

Соколовский волновался — самый ответственный этап операции затягивался. Клиент мог не выдержать наркоза и проснуться. Или умереть на операционном столе. И тот, и другой исход никак нельзя было назвать желательным. К тому же приходилось нести бремя расходов в ресторанах, тратить деньги на такси и технику — весь процесс слежки получался столь дорогостоящим, что по вечерам Леня со злостью подсчитывал убытки и в воображении своем назначал Феофанову такие астрономические суммы, какие только могло придумать его воспаленное воображение.

Он бы еще долго топтался вокруг да около, ни на что конкретно не решаясь, если бы ему опять не помог Его Величество Случай. После очередного посещения ресторана Елена вернулась домой слишком рано. Она напевала в ванной, снимая перед зеркалом косметику, и вдруг неожиданно спросила у Лени, который, лежа на диване, внимательно следил за приключениями телевизионного детектива:

— Слушай, а почему ты мне не сказал, что у твоего Феофанова есть маленький ребенок?

— Он такой же мой, как и твой, — лениво огрызнулся Леня, не отрываясь от телевизора. — Даже уже больше твой, чем мой.

— Что?! — переспросила из ванной Елена. — Не слышу.

Леня не удостоил ее ответом. На экране детектив перепрыгивал с крыши на крышу с легкостью дворовой кошки.

«Может быть, и мне стоит организовать что-то типа детективного бюро и брать за это деньги?» — в полудреме рассуждал Леня. Наконец до него дошли слова, произнесенные Еленой. И тогда он чуть не подпрыгнул на диване:

— Какие дети, какой маленький ребенок? Этим маленьким деткам лет по двадцать пять — не меньше…

Он еле дождался, пока Елена, благоухающая свежестью, не появилась из ванной, и спросил:

— Неужели он назвал своих сыночков маленькими детками?

— Во-первых, сыночков он никак не называл, а во-вторых, речь вообще шла о девочке, причем, если не ошибаюсь, о маленькой.

— У него девочка? Откуда? — изумился Леня. — Его жена в таком возрасте… И, кроме того, я бы знал… Ну-ка расскажи все по порядку.

— Да, в общем-то, особенно нечего рассказывать. Мы сидели в ресторане, зазвонил его радиотелефон, он спросил: «Марина, что случилось? Я же просил только в крайних случаях». Я тогда отвернулась и сделала вид, что не слушаю. А он вдруг в лице весь изменился и говорит: «Вызывай врача, немедленно еду». Потом извинился передо мной, расплатился, и мы вышли. В машине я его спросила: «Что-то случилось?» Он только и сказал: «Дочурка приболела, надо ехать». И высадил меня около метро. И все.

— Да, вот это интересно! Может быть, это его жена звонила? Как он ее называл?

— Марина, кажется, и так строго разговаривал… Нет, это не жена. Я слышала, перед ней он лебезит, слушать противно.

— Дочурка заболела… — ошеломленно повторил Леня и заходил по комнате. — Заметь, не внучка, не племянница, а дочурка. Значит, у него маленький ребенок… Ведь только к маленьким детям так срываются. Интересно… Марина, говоришь?

— Кажется.

— А вот мне кажется, что у нашего дорогого дяди Толи еще одна семья имеется. Как тебе такая идея?

— Слабо, — критически возразила Елена. — Если бы это действительно было так, он бы давно вылетел от своей жены вверх тормашками.

— Потому и не вылетел, что тщательно это скрывает. Представь, ты одинокая женщина с ребенком и твой единственный источник существования — богатый дядечка. Стала бы ты рубить сук, на котором сидишь, и закладывать своего благодетеля? Вряд ли. Ты бы с ним тихо встречалась и не беспокоила бы его, разве только в крайнем случае. Ну, ребенок заболел или еще что…

— А зачем тогда он мне предлагал… Зачем я ему тогда нужна, если у него уже есть две семьи?

— Ну, то семьи, а ты была бы просто любовницей. Беззаботной, бездетной, красивой, молодой. От такой ни один ловелас не откажется, будь у него хоть три семьи.

— Все это вилами на воде писано.

— В этом-то и надо покопаться. Ты ему завтра позвони и спроси как бы между прочим, как дочка. Посмотрим, что он тебе на это ответит.

Утром Леня нетерпеливо ожидал результатов эксперимента. Мысль о том, что гордиев узел затянувшегося расследования может легко и просто разрубиться одним телефонным звонком, не давала ему покоя всю ночь. Его подругу эта мысль, похоже, вовсе не волновала. Она спала, мирно посапывая и тихо улыбаясь во сне, тогда как Леня то и дело вставал, бегал на кухню пить, ворочался, сбивая горячие простыни в комок.

Наконец Елена пошла звонить, держа в одной руке недоеденный бутерброд, а другой крутя диск телефона:

— Анатолий Вадимович, доброе утро. Я не рано? Как там ваша дочурка? Ничего? Зубки режутся? Температура? Да-да, конечно, любой бы отец испугался. Вы, наверное, сегодня вечером будете с дочкой заняты и не сможете со мной встретиться… Нет, нет, что вы, не надо. Давайте на следующей неделе. Хорошо. Целую.

Елена положила трубку, Леня ошеломленно смотрел на нее.

— Зубки режутся, это сколько ей лет? Года два?

— Полгодика, наверное, или месяцев семь, совсем малютка.

— Во дает дядя Толя! Ему уже дедушкой пора быть, а он ребенка родил. Так, значит, вчера он к ней ездил. Надо поточнее разузнать, где она живет… — Леня был напряжен, как струна — Кстати, я думаю, тебе больше не стоит с ним встречаться, просто нет смысла. Дальше я сам.

Леня-шантажист не ожидал такой удачи. Хотя ему еще предстояли долгие дни муторной изматывающей слежки, но все это казалось пустяком по сравнению с теми сведениями, которые стали известны ему совершенно случайно. На всякий случай он обзвонил общих знакомых и выяснил, нет ли у Феофановых в семье маленьких детей. Как он и ожидал, никто об этом ничего не знал. Великовозрастные детки оказались еще не женатыми, никаких других детей в этой семье, которая была у всех на виду, не наблюдалось.

«Отлично, — рассуждал Леня. — Осталось только выяснить, где его жена и дочка обитают, и заснять их всех вместе. Дальше никаких интимных сцен даже и не понадобится. Только адрес, кассета, имя второй жены и имя ребенка. И мсье Феофанов покатится колбаской по Малой Спасской. Если, конечно, не захочет купить у меня столь ценный материал…»

Феофанова Леня совершенно случайно увидел в «Детском мире», когда тот рассматривал детские костюмчики и покупал манеж.

«Он собирается ехать к ней», — решил Соколовский и пулей выскочил из магазина.

Поймав первого попавшегося частника, он посулил ему крупную сумму, если в утренних пробках он не упустит феофановскую тачку. Водитель попался расторопный и толковый. Он не сидел на хвосте, мозоля глаза своим преследуемым, а умело прятался в потоке машин, не теряя «девятку» Феофанова из вида.

Новое семейство дяди Толи обитало в старой хрущевке без лифта. Пока любящий папаша выгружал из машины покупки, Леня, быстро и щедро расплатившись с шофером, снимал его из окна подъезда. Проследить номер квартиры, в которую Феофанов вошел, было проще простого. Адрес уже лежал у Лени в кармане. Оставалось снять только несколько чувствительных для женской души семейных сцен. И сыщик решил ждать до последнего.

Часа через два молодой человек, сидящий на лавочке во дворе, увидел, как семейство Феофанова с ребенком загружается в машину. Все это было аккуратно и незаметно снято из-за деревьев детской площадки. Пока феофановская «девятка» стояла на светофоре, Леня нашел парня, копавшегося с мотоциклом, и, хотя было холодновато для прогулки с ветерком, они быстро ее догнали. Через пару кварталов автомобиль юркнул во двор и остановился около входа в детскую поликлинику.

«То, что надо», — решил сыщик и, маскируясь под папашу, вошел внутрь. Прогуливаясь по коридорам, полным оглушительно кричащих грудных детей, Леня изящно прикрывал камеру шапкой. Наконец он нашел своего клиента с семейством — тот сидел в ожидании приема врача около кабинета. У юной жены Феофанова — женщины с заурядной внешностью, довольно скромно одетой — был вид утомленный и измученный, свойственный всем матерям.

Соколовский сел неподалеку от них и, держа на коленях камеру, незаметно направил ее на Феофанова. Девочка, улыбаясь, прыгала на руках у матери и от удовольствия пускала пузыри, а сам дядя Толя, напоминавший больше любящего дедушку, чем счастливого отца, гремел перед лицом ребенка красной погремушкой.

— А где наш папочка, Лелечка, посмотри? Ах вот наш папочка. А какая у него игрушка! Ну иди на ручки к папочке, — говорила мать, устало передавая разыгравшегося ребенка отцу.

«Боюсь, слова будет трудно разобрать», — озабоченно думал Леня, стараясь не смотреть на тех, кого снимал. Он не боялся быть узнанным — прошло как-никак восемь лет с тех пор, как в последний раз они встречались с Феофановым, но все-таки не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Тогда Леня был шестнадцатилетним мальчишкой с только что пробивающимся пухом над губой, а теперь он переменился так сильно, что мог, не опасаясь быть узнанным, ходить перед самым носом своего врага.

Подождав еще несколько минут, пока семейная пара не зашла к врачу, сыщик решил сразу же вернуться обратно, чтобы успеть заснять еще и их возвращение домой. Минут через двадцать он сидел уже в своем пункте наблюдения — на скамейке во дворе. Начинало смеркаться. Дул пронизывающий влажный ветер, снег был сырой и лип к рукам. Наконец показалась «девятка» — Феофановы возвращались из поликлиники.

— Толь, ты погуляй пока с Лелечкой, а я побегу кашку ей сварю, — сказала молодая женщина, передавая ребенка мужу.

Феофанов покорно посадил девочку в коляску и стал с ней прогуливаться, что-то с умилением рассказывая малышке. Та смотрела огромными удивленными глазами на темнеющее небо, на жильцов дома, вежливо здоровавшихся с гуляющим отцом, на голубей, которые клевали корку хлеба, брошенную сердобольной старушкой.

Вскоре Феофанов вошел в дом, а Соколовский решил, что на сегодня работа закончилась.

«Маловато материала, — переживал он. — Ну в магазине, ну в поликлинике, ну гуляет во дворе. Нет, мало, конечно. Вот бы в квартиру проникнуть… Но как? Был бы первый этаж, а то третий».

Вдруг Лене в голову пришла гениальная идея. Он вспомнил расположение квартир на лестничной площадке и вычислил, где должна располагаться девятая. Шантажист обошел весь дом, задрав голову и рассматривая зашторенные окна. По счастливой случайности девятой оказалась однокомнатная угловая квартира с окнами в торце дома. Перед ними рос огромный клен, раскидистые узловатые ветви которого доставали до самой крыши.

Уже совсем стемнело, в интересующем окне зажегся приветливый желтоватый свет, шторы не были задернуты. Леня огляделся. Только редкие прохожие спешили по своим делам, печально разглядывая лужи под ногами. Никому до него не было дела. Тогда, повесив камеру на плечо, он осторожно, стараясь не ударить ее, полез на дерево. Ноги скользили по обледенелому стволу, то и дело срываясь. Несмотря на несколько неудачных попыток, сыщик все-таки сумел долезть до первых толстых сучьев. Дальше было уже легче. Переползая с ветки на ветку, он ловко добрался до уровня третьего этажа и занял позицию для наблюдения на удобной развилке в ветвях, облепленной снегом.

Комната была видна как на ладони. Мать переодевала ребенка, сам Феофанов уже разгуливал по дому в толстом махровом халате и шлепанцах. Начинался тихий семейный вечер. Соколовский сидел на ветке, как огромная черная птица, и выборочно снимал те моменты, которые свидетельствовали о семейном счастье своего подопечного.

За шиворот ему сыпался снег, ноги затекли, но в пылу работы Леня не замечал неудобств. Он беспокоился только о том, как бы не кончился заряд в батарейках, и боялся, что для самого интересного момента может не хватить кассеты. Таким образом был снят скромный семейный ужин и укладывание ребенка спать.

Когда девочка уже дремала в своей кроватке в глубине комнаты и верхний яркий свет сменился приглушенным светом торшера, наступил самый нежный момент вечера. Мать склонилась над кроваткой, поправляя одеяльце, потом распрямилась, откинув с лица волосы, упавшие в беспорядке на лоб. К ней подошел Феофанов и нежно обнял. Женщина склонила ему голову на грудь и, кажется, заплакала. Ее плечи вздрагивали, Феофанов успокаивающе гладил женщину по спине, что-то ласково говоря ей. Потом он поцеловал ее, обнял и понес на диван. Свет торшера погас.

«Отлично, — прокомментировал Леня, довольный собой. — Как раз то, что надо. Конечно, фигуры мелковатыми получились, но, я думаю, и этого будет достаточно».

Осторожно скользя по стволу подошвами ботинок и придерживаясь за ветки, он спустился вниз и спрыгнул на землю. Дело в шляпе.

13

Леня с удовольствием, как заправский режиссер, монтировал фильм, сидя дома около телевизора. В конечный вариант он решил не включать сцены, в которых присутствовала Елена. Это было уже ни к чему. Ставка делалась именно на тот факт, что у Феофанова есть вторая жена и ребенок. К тому же не стоило привлекать к Елене подозрения. Мало ли что могло случиться. Феофанов еще тот хитрюга, мог догадаться, какую она играла в этом роль. Сама Елена, может быть, нечаянно проговорилась во время встреч о том, где она живет, где работает, а неизвестно еще, на какие действия способен этот дядя Толя.

Фильм был готов. Конечно, это был далеко не шедевр режиссуры и операторской работы, но для шантажа сцены подобраны были очень удачно.

Фильм начинался с гула «Детского мира». Вот к прилавку подходит пожилой мужчина (это Феофанов собственной персоной), просит показать детские костюмчики, советуется с продавщицей, потом отправляется выбирать манеж. Камера упирается ему чуть ли не в спину. Наконец манеж куплен, и дядя Толя, нагруженный покупками, садится в машину.

Новые кадры. Вид сверху, через оконный переплет подъездного окна — Феофанов выходит из автомобиля, достает вещи и сумку с продуктами и, навьюченный, как верблюд, заходит в дом. Крупно — фасад дома с названием улицы и дверь, куда он вошел, с номером квартиры. Далее — посещение детской поликлиники, сладкая парочка с ребенком. Счастливое лицо Феофанова — лицо примерного мужа и любящего отца. Потом прогулка с дочкой во дворе и коронные кадры — семейный вечер, снятый с риском для жизни через окно третьего этажа.

Фильм заканчивался трогательной сценой супружеской нежности и кинематографически идеальными кадрами, когда гаснет слабый свет в окне. То, что следует после этого, ясно как Божий день. Если у кого и могли возникнуть сомнения в трактовке начальных сцен: мол, любящий дедушка (дядюшка, родственник) помогает одинокой женщине, и что же в этом дурного, то в конце сомнения развеиваются, все становится предельно ясно. Не просто любящий родственник — но еще и любящий отец, любящий муж, просто нежный любовник, наконец.

Леня задумался. Надо было писать сопроводительное письмо. Сколько же ему стоит запросить с клиента за долгую изматывающую слежку, за «все хорошее», что было сделано его отцу?

«Пять тысяч — нормальная сумма, — решил Леня. — Больше ему быстро не собрать, невелика птица. А ждать мне некогда, я и так крупно потратился».

Встреча была назначена через три дня в том самом тихом скверике около набережной Москвы-реки, где Леня встречался со своим первым настоящим клиентом — Кожевниковым.

Он запаковал письмо и кассету с последней версией фильма в газетную бумагу, надел темные очки и решил сегодня же передать сверток по назначению. Не мудрствуя лукаво, шантажист решил, что не стоит связываться с почтой, да и в офис лезть тоже ни к чему — велика вероятность напороться на любопытную секретаршу или даже на жену директора. Так можно было все дело испортить, да и на работе Феофанов появлялся довольно редко.

Соколовский, благополучно миновав дремлющую вахтершу бывшего партийного дома, смело вошел в подъезд. Он решил передать сверток из рук в руки в тот тихий утренний час, когда ничего не подозревающий дядя Толя будет пить свой кофе, наслаждаясь покоем и благополучием. Дом был ему знаком как свои пять пальцев, здесь почти ничего не изменилось с того времени, как они отсюда уехали, — разве что в воздухе подъезда витал не свойственный ему ранее дух больших денег. Пыльные пальмы украшали лестничные площадки, а вот ковры были те же, с полустертым, наизусть знакомым рисунком.

Водрузив на нос темные очки, Леня позвонил в дверь квартиры, предусмотрительно встав сбоку. Светлое пятно «глазка» стало темным.

— Кто? — раздался знакомый надтреснутый голос.

— Феофанову пакет просили передать, — спокойно сказал Леня.

За дверью воцарилось напряженное молчание. Пришлось звонить еще раз.

— Оставьте пакет внизу, у лифтерши, я потом заберу его, — сказал все тот же голос. — А сами уходите.

Соколовский пожал плечами: ну и хитрый же дьявол и осторожный! Но это ему уже не поможет. Пакет все же пришлось оставить внизу.

Посвящать Елену в планы своих действий по расследованию было опасно. Поэтому Леня показал ей только несколько минут фильма и голосом, полным сомнения, объяснил, что пока не знает, стоит ли ему заниматься этим дальше, — так наскучило ему гоняться за этим типом! Идея родовой мести почти изжила себя.

— Плюнь на это все, — посоветовала ему подруга. — Смотри, какой хорошенький ребенок! Тебе его не жалко? Ты ведь можешь лишить его и отца, и благосостояния. Подумай!

Леня пробурчал что-то невнятное и решил эту тему больше не затрагивать. Будь что будет. Он уже слишком далеко зашел, чтобы идти на попятный. Если уж Феофанов так заботится о ребенке, то ему тем более стоит позаботиться о том, чтобы пленка не попала в руки его жены. Зная о лисьей изворотливости и хитроумии этого человека, сыщик даже не сомневался, что клиент сразу поймет, насколько ему выгоднее решить это дело полюбовно.

В назначенный день и минут через пятнадцать после назначенного в письме срока высокий юноша в темных очках, без шапки быстро шел через сквер. Гуляющих в этот дневной час было немного — только несколько старушек с внуками на ледяной горке. Все скамейки были пусты, на белом фоне сугробов пространство прозрачного сквера просматривалось как на ладони, и Леня прошел, оглядываясь, мимо скамейки, которая была на его плане отмечена галочкой. На лавочке лежал белой подушкой снег, потревоженный только крестиками птичьих лап. Ни поблизости, ни вдалеке не было никого, хоть отдаленно похожего на Феофанова.

Смутное беспокойство зашевелилось внутри:

«Может, опаздывает? Наведаюсь сюда минут через десять».

Леня стал, нервничая, наматывать круги по скверику. Но ни через десять минут, ни через полчаса его клиент не появился.

«Деньги не смог собрать, — утешал себя, уходя, Соколовский. — Или, возможно, не захотел собирать? А вдруг его жена уже обо всем знает и ему нечего скрывать? Нет, это было бы слишком большим проколом».

Он шел по изогнутым переулкам центра и придумывал самые различные версии происшедшего. В голове крутилась одна запоздалая мысль: если уж с самого начала нет удачи, то не жди ее и в конце. Если бы он еще вначале отказался от этого дела, то сейчас бы, может, уже приискал себе нетрудное и выгодное занятие. Но бросать уже поздно — слишком много энергии вложено в расследование. Кроме того, бросить — это значит в очередной раз дать врагу выиграть, в очередной раз отступить и признать его превосходство. Не бывать этому! Пусть даже ему не светят деньги, но он должен морально одержать верх над этой стареющей партийной лисой. Тут дело принципа. Надо позвонить Феофанову ну хотя бы завтра и выяснить, намерен ли он платить. Если не намерен — ему же хуже, пусть тетя Вика полюбуется на счастье своего обожаемого муженька.

Леня, проходя мимо спортмагазина, случайно зацепился взглядом за полный комплект верхолазного снаряжения и, остановившись, стал рассматривать витрину. Вдруг боковым зрением он увидел, что человек, идущий за ним следом, остановился у витрины соседнего продуктового магазина и тоже подозрительно пристально что-то там изучает.

С равнодушным видом Соколовский, не слишком торопясь, двинулся дальше, следя за странным человеком по стеклам припаркованных машин. Потом он свернул в переулок и ускорил шаг. Человек в сером пальто с индифферентным видом праздного гуляки шел за ним следом.

«Интересно, что ему от меня надо?» — встревожился Леня и заскочил в первый попавшийся магазин.

Человек в сером остановился у киоска с газетами и, перебирая там какие-то книжки, изредка бросал косые взгляды на выход. В магазине Леня проторчал минут двадцать, надеясь, что человек уйдет.

«Неужели слежка? — Тихая паника начала охватывать Леню. — Откуда он узнал? Хорошо, что я его заметил! Спокойствие, главное, спокойствие. Надо от него оторваться».

Всеми силами стараясь делать вид, что не замечает серого человека, Леня вошел в метро. Здесь легко было затеряться в толпе. Он решил применить маневр, о котором давным-давно читал в книжке про шпионов.

Подошел поезд. Толпа хлынула в вагон. Лене удалось задержаться около входа, а его «хвост» прошел в середину вагона и оказался слишком далеко от дверей. Подождав, когда прозвучат последние слова: «Следующая станция…», Леня выскочил на пустой перрон. За ним со страшным грохотом закрылись двери. Поезд уехал, увозя неопытного «хвоста». Кажется, серый человек потерял его.

Соколовский вышел из метро и пешком прошел на станцию другой линии. «Хвоста» не было. Можно было спокойно возвращаться домой.

«Вот почему Феофанов не пришел! Он сам решил меня выследить, — подводил итог Леня. — Ну и хитрюга! А я, лопух, чуть было не попался на крючок. Понятно, меня вычислили в парке, когда я кружил там, как воробей над мусорным баком. Там же, кроме меня, и подумать-то не на кого было. Плюс описание кое-какое им Феофанов подкинул — наверное, сверху на меня из окна смотрел или лифтершу из подъезда расспрашивал. Надо быть осторожнее, так и попасться недолго. Сегодня мне повезло».

Напуганный «хвостом», Соколовский терпеливо выждал несколько дней, чтобы быть уверенным, что его все же не выследили. Из предосторожности он не стал звонить своему клиенту из дома, а воспользовался уличным таксофоном. Кто знает, на что еще способен этот тип, если он уже один раз пытался «хвост» повесить…

— Ну что, дядя Толя, так и будем дальше некрасиво себя вести или все-таки исправимся? — вместо приветствия сказал Леня в трубку.

Трубка помолчала.

— Кто это? — раздался сдавленный голос.

— Это называется «риторический вопрос». Ты прекрасно знаешь кто.

— Что вам нужно?

— Еще один риторический вопрос. Естественно, деньги.

— У меня нет таких денег, я не смогу собрать, — захныкал Феофанов.

Но шантажист был неумолим и, не обращая внимания на его притворные стенания, категорически заявил:

— Через три дня встречаемся в метро. Внизу эскалатора на «Киевской», переход на Кольцевую линию, пять часов вечера. И без глупостей. Второй раз я не позволю так со мной шутить. И учти, это в твоих интересах. Я знаю, где живет твоя обожаемая Лелечка…

Последний аргумент шантажист посчитал особенно веским. Он, естественно, не собирался ни похищать, ни вообще причинять какой-либо вред ребенку. Его целью было только посильнее припугнуть клиента, чтобы до него дошло, что с ним не намерены шутить, и ждать до второго пришествия, пока ему взбредет в голову заплатить.

Три дня истекали в понедельник. А в пятницу вечером веселая Елена сообщила, что Ольшевский приглашает их в воскресенье на шашлыки за город, на свою дачу. Он получил очередное, капитанское, звание, и эту, четвертую, звездочку надо хорошо обмыть.

— Поедем? — радостно спрашивала Елена. — Мы с тобой постоянно сидим дома, никуда почти не ходим. То есть, конечно, это я одна сижу по вечерам, а ты все пропадаешь по своим редакционным делам.

Лене не очень-то хотелось тащиться куда-то в холод на электричке, оставляя в городе незаконченное дело. С гораздо большим удовольствием он отпраздновал бы окончание своей аферы через неделю, потому что намеревался уже в понедельник успешно завершить затянувшуюся операцию. Но отказывать Ольшевскому было неудобно, к тому же в интересах Соколовского было поддерживать дружеские отношения с милицией — ведь новоявленный капитан был источником достоверной криминальной информации, который при рациональном подходе мог бы превратиться в золотую жилу. Пришлось с очень кислым видом, как бы делая огромное одолжение, согласиться.

— Поехали, — сказал Леня.

Однако поездка оказалась неожиданно интересной. Собралась довольно разношерстная компания. Ольшевский был в ударе, он смеялся, шутил, пил водку из стакана, на дне которого плавали звездочки его новых погон, рассказывал, как они задерживали на днях угнанные машины и ловили банду, занимавшуюся рэкетом. Леня слушал вполуха. Он пил, но не пьянел, а только становился все мрачнее и мрачнее. Его мучили какие-то смутные неприятные предчувствия. Он отгонял от себя мрачные мысли, но они опять наваливались на него черной массой.

«Все не так, все у меня получается как-то на халяву, все крутится по воле ветрил, — думал Леня о своих незаконченных делах. — А надо бы действовать аккуратно, рассчитывать на худшее. Пару раз мне просто повезло, откровенно говоря, но везение не вечно. Я едва не стал из рыбака рыбкой».

Да, на этот раз рыбка ему попалась крупная и верткая. Она била хвостом об лед и выскальзывала из рук, заманчиво блестя чешуей. В ее нижней губе торчал огромный рыболовный крючок. Оставалось только подтащить ее поближе и подсечь.

— Пойдемте с гор кататься, — весело предложил пьяный Ольшевский и потащил всех на высокий раскатанный берег замерзшей речушки.

Огромные ели векового леса, стеной подступающего к самой реке, стояли, украшенные снеговыми наростами. Орущая компания вывалилась из домика и, оглашая безмолвие зимнего леса песнями без всяких признаков мелодии, двинула кататься.

— Ну что ты все куксишься, — шептала Елена. — Смотри, как весело, — и она визжа скатилась с горы.

На противоположном берегу реки простиралась нетронутая заснеженная целина, рассекаемая только узкой лентой темнеющей вдали дороги. На дальнем краю снежного поля виднелись кирпичные высокие дома, похожие издалека на миниатюрные средневековые замки. Они были огорожены бетонным забором. Кое-где сквозь паутину заснеженных деревьев виднелись редкие мерцающие огоньки.

— А что там? — спросил у Ольшевского Леня, показывая на другую сторону реки.

— Где?

— Вон там, такие хорошенькие домики у леса.

— А, это дачи. И какие дачи! Не поверишь, каждый домик — игрушечка. Все удобства, в каждом доме — бассейн, теннисный корт. Там очень богатые люди живут.

— Ты там был? А ты как туда попал?

— Понимаешь, у нас по делу один товарищ проходил, так, мелкая «шестерка», вот он и вывел нас на этот городок. Там, оказывается, не только бассейн в каждом доме, но и целый пансионат имеется, похожий на дворец, а на самом деле — увеселительное заведение, что-то вроде секс-клуба. Вход только для избранных. Не знаю — врал тот гражданин или нет, но известнейшие фамилии называл…

— И охота богатым в такую глушь переться, — скептически возразил Леня. — Если этого добра и в городе навалом.

— Ну, не скажи, здесь тишина, покой, красота, да и охраняется так, что мы, милиция, полдня не могли туда проникнуть.

— И как вам там, внутри, понравилось?

— Сказка! Двойное кольцо охраны, девушки как на подбор, всех цветов кожи и всех типов. И у каждой, представь, документы в идеальном порядке. Так что по нашей линии все там оказалось чисто. Мы не полиция нравов, да и у них железная отмазка: мы, мол, загородный санаторий для богатых. Даже лицензия есть.

— А где этот дом, покажи, — попросил Леня.

— Да вон тот, со стеклянной крышей, возле самого леса, видишь? Нет? Да ты не волнуйся, губу не раскатывай, тебе туда в жизнь не попасть, а тем более со своим журналистским удостоверением.

— Просто интересно, — с деланным равнодушием сказал Леня. — Хоть послушать «за красивую жизнь».

Его и вправду почти не интересовала полученная информация. Он отложил ее далеко в подсознание и пока благополучно забыл об этом.

Понедельник, как известно, день тяжелый. Просидев все утро в прокуренной редакции и выслушав очередной пяток идей своей начальницы, Леня с облегчением вырвался на свежий воздух. Еще оставалось время для прогулки и для размышлений над тем, как определить, придет Феофанов на встречу один или со своими сыщиками.

«Если он будет не один, придется долго от них избавляться, тем более что они меня в лицо уже знают», — думал Леня.

Да, лицо. Неплохо было бы его изменить хотя бы на полчасика. Но как? Одежда, допустим, у него совершенно обыкновенная, неприметная, можно сказать, но лицо его «хвост» мог достаточно хорошо запомнить. Накладные усы! Или борода!

В назначенное время Соколовский спускался вниз по эскалатору, плотно набитому народом. Его облик украшали пышные кавалергардские усы соломенного цвета, купленные в «Маске». Из-за них было неудобно дышать, а искусственные волосы лезли в рот. Спускаясь, Леня еще сверху старался разглядеть у подножия эскалатора своего клиента. Но там, кроме стеклянной будки с сонным дежурным, никого не было. Людской поток выливался с лестницы и перетекал в переход, не задерживаясь. Озадаченный шантажист, оглядываясь по сторонам, обошел все переходы, но и там никого не встретил.

«Опять начинаются его штучки», — с раздражением сказал он себе.

Феофанова не было. Сыщик этого не ожидал. В глубине души он рассчитывал на то, что его клиент приползет чуть ли не на коленях, прибежит по первому зову, будет униженно молить о пощаде. Вместо этого строптивая жертва сначала начинает нагло следить за своим преследователем, а потом просто не приходит в назначенное время, как будто это ее не волнует.

Леня уже открыто злился. Ему казалось, что он попал в глупейшее положение и его «рыбка», в который раз срываясь с крючка, нагло хохочет ему в лицо. Он, наверное, гораздо спокойнее переживал бы свою неудачу, если бы не знал своего клиента с детства и не имел с ним личных счетов. Ему было бы гораздо проще, если бы это был просто чужой, незнакомый человек. Но каждый свой прокол, связанный с дядей Толей, шантажист воспринимал в сотню раз болезненнее, чем следовало. Где-то в подсознании копошилась мысль о том, что он все еще тот шестнадцатилетний мальчик, пышущий справедливой ненавистью, а его враг — взрослый, который гораздо умнее и коварнее, чем он, — с легкой улыбкой ломает его детские игрушечные стрелы.

Весь вечер и весь следующий день Соколовский провисел на телефоне. Автоответчик однообразно долдонил о том, что дома никого нет, оставьте свое сообщение. Леня хотел было наговорить кучу гадостей, но вовремя сдержался. Пришлось звонить на работу и допытываться у секретарши, где Феофанов. Очкастая тетка дребезжащим голосом отвечала, что Анатолия Вадимовича нет и, где он, она не знает, может, в командировке, а может быть, болеет. Тогда сыщик уже открыто запаниковал. Клиент скрывался от правосудия.

Рассерженный донельзя Соколовский рванул ко второй жене Феофанова. Где же ему еще быть, как не у нее, рассуждал он. От нее он никуда не денется. Но знакомые окна третьего этажа были погружены во тьму. На длинный звонок из квартиры никто не вышел. Леня несколько минут стоял, бестолково оглашая пустую квартиру мелодичными трелями, пока осторожная соседка по лестничной площадке, выглядывая из щели, не спросила через цепочку, что ему надо.

— Скажите, пожалуйста, а где молодая женщина с дочкой из девятой? — спросил Леня, слабо улыбаясь. — Я ей обещал починить телевизор. Может, они гуляют?

— В отъезде они, — сказала женщина. — За один день собрались и уехали, мне ключи оставили, цветы поливать.

— А куда, не знаете?

— А кто их знает, к родителям, должно быть, на юга, она оттудова сама, — сказала осведомленная старушка и закрыла дверь. Переговоры были окончены.

Это был полнейший крах. Рыбка сорвалась с крючка и теперь нагуливала жирок на глубине. Ее невозможно было достать или поймать вновь. Она была вне пределов досягаемости. Оставалось только сматывать удочки и искать новое место с хорошим клевом.

Леня, совершенно раздавленный, вернулся домой.

«Я так и ожидал, что этим кончится, — философствовал он. — У меня было дурное предчувствие еще там, на даче Ольшевского. Эх, надо было не давать ему времени на раздумья, назначать встречу сразу же. Конечно, Феофанов пораскинул мозгами и решил на время смыться, подумав, что я все равно не стану ничего предпринимать, поскольку мне скандал не нужен, а нужны деньги. Но он ошибся, голубчик, ой как ошибся! Меня устроит и скандал…»

Соколовский терзался от сознания своего идиотского положения. Соблазн ждать возвращения Феофанова, а потом планомерно заниматься выколачиванием из него честно заработанных средств был очень велик. Но неизвестно, когда этот хитрый лис опять появится в Москве, и появится ли он вообще со своим семейством номер два. Ведь из осторожности он мог оставить жену и дочку в другом городе или, на худой конец, снять им другую квартиру, тогда пленки, не подкрепленные жизненными фактами, имели бы гораздо менее убедительный вид.

«Я проиграл, — Леня наконец нашел в себе силы признать это. — Но в чем же моя ошибка? Ясно, он испугался, когда я ему намекнул на то, что знаю, где живет его семья, и на все готов. Он решил, что я захочу похитить ребенка, и поэтому их увез. Короче, я слишком сильно на него надавил. Надо было действовать мягче, осторожнее. Эх, растяпа! Сначала чуть сам не попался, а потом и Феофанова упустил. Ну что ж, проигрывать тоже нужно достойно. Завтра письмо со всеми деталями, живописующими события, и копия фильма будут лежать на столе у тети Вики. Я умываю руки. Но мы еще посмотрим, кто из нас двоих останется в дураках!»

Через день Виктория Александровна действительно вертела в руках письмо без обратного адреса, отпечатанное на машинке и подписанное «Старинный доброжелатель». Черный прямоугольник видеокассеты лежал на столе.

14

В ясный солнечный зимний день маленькая черная фигурка лыжника медленно ползла по снежному полю, оставляя за собой серо-голубую сдвоенную нитку лыжного следа. Солнце слепило глаза, отражаясь от сугробов, усиливало в тысячу раз свое сияние и разбивалось на великое множество маленьких солнц. Небо прозрачно голубело, от его высокого купола громада густо-зеленого леса казалась еще ниже и плотнее. Лыжник упорно продвигался напрямик через нетронутый снег, проваливаясь в колючую белую целину чуть ли не по колено. Из его рта шел пар, мокрая челка прилипла ко лбу, рюкзак оттягивал плечи.

Перейдя через коричневый островок высохшей полыни, ломая ее хрупкие стволы с засохшими бубенчиками цветов, лыжник остановился передохнуть, оглядывая из-под ладони, поставленной козырьком, маленький кирпично-красный городок, огороженный серой лентой бетонного забора. Заиндевевшие дома сверкали под лучами низкого солнца своими фигурными окнами.

— Далековато забрались, черти, уже час иду, никак не дойти, — сказал вспотевший Соколовский и, перехватив поудобнее палки, опять стал прокладывать лыжню, тяжело дыша.

Взметывая серебристую пыль, по дороге проехал грузовичок. Лыжник проводил его долгим взглядом. Грузовик подъехал к металлическим воротам и, посигналив, нырнул между разъезжающимися створками. Ворота за ним сразу же плотно сомкнулись.

Через несколько минут лыжник уже стучался в дверь сторожки, прислонив к стене лыжи и палки. Ему никто не открывал, за забором лениво брехали собаки.

— Эй, ребята, пустите погреться! — кричал Леня. Но ответом ему был только собачий лай.

Он обошел сторожку, проваливаясь в глубокий снег, миновал раскатанный машинами зимник и приник к воротам. В щель между неплотно прилегающими створками было видно только часть дома, кусок фигурного внутреннего забора, расчищенную дорожку и несколько молодых деревьев, занесенных снегом по самую макушку.

Надев лыжи, Соколовский пошел вдоль ограды к лесу. Идти было жутко неудобно. Дикий бор с завалами бурелома и невысоким подлеском возвышался мрачной громадой. Прижимаясь к забору и перешагивая через поваленные деревья, Леня упорно продвигался вперед. Удалившись на достаточное расстояние от кромки леса, он остановился, воткнул в сугроб палки, сбросил на снег рюкзак и огляделся. Ветер срывал с деревьев снежную шелуху, белое безмолвие нарушалось только звуком высоко летящего самолета. Леня достал из рюкзака небольшую видеокамеру, бережно завернутую в куртку, и ремнями прикрепил ее к лыжной палке.

Со стороны все это выглядело довольно странно: подняв палку так, что камера проплывала над краем забора, и держа ее дрожащими от напряжения руками, человек, с трудом передвигавшийся по снегу, медленно шел по периметру городка. Пару раз он останавливался, проверял крепление камеры, просматривал отснятую пленку, что-то поправлял, регулировал, настраивал, а потом снова поднимал камеру, как знамя, и упорно продвигался вперед.

Все это продолжалось довольно долго. Уже короткий зимний день склонялся к вечеру, солнце едва выглядывало из-за верхушек деревьев, а Леня еще не прошел и половины пути. Посмотрев на часы, он расстроенно свистнул и побрел обратно.

Найдя рюкзак, он торопливо бросил в него камеру и заспешил по только что проложенной им лыжне. До темноты надо было успеть выйти на станцию. А там электричка на Москву. Полтора часа езды — и он дома.

«Дома и посмотрю, что за забором творится, — думал Леня, спеша по занесенной поземкой лыжне. — Однако тяжеловато сюда добираться. Далеко, да и световой день короткий. Надо будет что-нибудь придумать».

Когда он подходил к станции, уже совсем стемнело. Недалеко от железной дороги угадывались низкие сгорбившиеся домики полузанесенной снегом деревеньки. В сумерках окошки домов подслеповато мигали, дымы от топящихся печей столбом уходили в небо. До ближайшей электрички оставалось более часа, и можно было прогуляться в деревню для разведывания обстановки. Взяв лыжи под мышку, Леня зашагал по утоптанной тропинке.

Через двадцать минут он уже вышел на освещенную единственным фонарем площадь. Под фонарем стоял наглухо задраенный и освещенный елочными гирляндами ларек, из него доносилась приглушенная музыка. Поговорить было не с кем — очевидно, все местные жители сидели по домам. Пришлось наудачу стучать в окошко ларька:

— Эй, есть тут кто?

— Чего надо? — раздался недовольный голос, и лохматая голова с большим синяком под глазом высунулась в приоткрытую щель. — Не видишь, я закрываюсь.

— Слушай, приятель, дай мне бутылку пива и шоколадку побольше, — миролюбиво сказал Леня, протягивая деньги. — Не подскажешь, тут у вас переночевать есть где? Ну, гостиница какая-нибудь, дом колхозника?

— А нам гостиница ни к чему. Летом дачники дома снимают, а зимой никого нет. Если хочешь переночевать, просись в любой дом, тебя любая бабка за пятерку с радостью пустит на сколько хочешь.

— Ясно, спасибо за совет. Слышь, приятель, ты вон в тех домах за полем не был? Я сегодня мимо проходил, вот, думаю, загородились…

— Не, нам там делать нечего, мы рылом не вышли туда ходить. Богатеи там живут, это понятно. Больше ничего брать не будешь? — Голова исчезла, и окошко с грохотом закрылось.

Ничего не оставалось, как вернуться на станцию.

На экране прыгало изображение домов, как будто вусмерть пьяный оператор, то падая, то поднимаясь, снимал свое возвращение с дружеской попойки. То весь экран телевизора занимало ярко-голубое небо с легкой жемчужной дымкой перистых облаков, то снятый домик кренился и заваливался набок, как будто сильное землетрясение внезапно подкашивало его. Порой вместо панорамы дачного городка вылезал крупным планом сам бетонный забор, с ясно различимыми мелкими раковинами, песчинками и шапкой снега на макушке. Изображение дергалось как ненормальное, так что во время просмотра даже кружилась голова. Но, несмотря на это, Леня уже примерно представлял, что находится в городке.

Во-первых, сразу же за бетонным забором находилась отрада поменьше, точнее, просто сетка, опутанная колючей проволокой. Вдоль сетки шла аккуратно расчищенная дорога с колеей и следами протектора на свежем снегу. Далее находилась непосредственно жилая зона. Каждый дом был красиво огорожен фигурными решетками, дорожки расчищены и посыпаны желтым песочком, невысокие фонарики поднимались над сугробами. Молодые, еще не подросшие деревья были привязаны к металлическим колышкам. Даже в эту малопосещаемую зимнюю пору все носило характер добротности и ухоженности. Людей не было видно совсем, только где-то между домами Леня разглядел движущуюся черную точку.

«Это собака, — с трудом сообразил он. — Неужели городок охраняется еще и собаками? Тогда мне сложно будет работать».

Он с интересом рассматривал здания, помня, что Ольшевский упоминал дом около леса под стеклянной крышей. Что он имел в виду под стеклянной крышей? У нескольких домов в скатах кровель были вделаны большие окна.

«Который же из них? — мучительно мозговал Леня. — Я думаю, что у этого дома должен быть обжитой вид, — как-никак там, по словам Ольшевского, постоянно кто-то живет».

Но вот по непрерывно скачущему экрану проехала машина, небольшой грузовичок. Он остановился около огромного здания с решетками на окнах первого этажа. К сожалению, камера поплыла дальше, и только мимоходом иногда на экране мелькал тот дом со стоящим рядом грузовиком. Леня задержал кадр. Около машины застыли маленькие человеческие фигурки.

«Что же они делают? Ага, понятно, кажется, они тащат какие-то ящики в маленькое одноэтажное здание. А этот огромный кирпичный дворец, наверное, и есть бордель. Ребята привезли туда еду и выпивку. Несомненно, это то, что я ищу. Непонятно, крыша стеклянная или нет — не разберешь с такого расстояния…»

Удовлетворенный результатами лыжного похода, Леня выключил телевизор. Первый шаг сделан. Да, трудновато будет туда проникнуть, но чем черт не шутит… Это будет его матч-реванш за поражение с Феофановым. Жалко, что сейчас зима, тяжело в такую пору заниматься слежкой, тем более за городом. Придется основательно померзнуть. Но если дело выгорит, то можно сорвать хороший куш. Однако что загадывать наперед, возможно, там и нет ничего. Но попытаться проникнуть в городок все равно стоило.

В ближайшие несколько дней нужно было уладить все дела с работой в редакции. Леня клялся и божился Владе Петровне, что едет к одру больной бабушки в деревню и ему необходим отпуск по семейным обстоятельствам. Очередной номер уже готов к печати, и ничего не случится, если он исчезнет на пару недель. Разрешение было получено. Оставалось все утрясти дома.

Готовясь к поездке, Леня никак не мог придумать, что соврать Елене. Посвящать ее в свои планы не было смысла, а уверять, что он едет к бабушке кататься на лыжах, — неосторожно. «Почему бы нам не поехать вместе? — скажет она. — Я хочу познакомиться с твоей бабушкой».

«Вот как мешает семейная жизнь работе, — раздумывал он. — Я даже не могу исчезнуть, когда и куда мне надо, вынужден постоянно врать и выкручиваться, искать благовидные предлоги. Что придумать на этот раз? Пожалуй, командировку на один из закрытых подмосковных полигонов».

Чтобы не врать своей возлюбленной, Леня, не заикнувшись ни словом о том, что должен уехать, нежным поцелуем проводил ее на работу и бросился собирать рюкзак. Пара чистого белья, ватник, веревки, фонарик, побольше кассет для камеры, батарейки, фотоаппарат, пленки, театральный бинокль за неимением настоящего и еще целая куча всякой ерунды, которая могла и не пригодиться, а могла оказаться нужной позарез.

Бросив прощальный взгляд на свою комнату, в которой царил беспорядок, свидетельствующий о крайней спешке, Леня вспомнил о Елене и кинулся сочинять записку. Лучше бы было, конечно, позвонить ей на работу, но проще — написать. Прыгая от нетерпения (до отхода электрички времени оставалось мало), перемежая извинения, мольбы и ласковые слова, он нацарапал несколько бессвязных предложений и, схватив тяжелый рюкзак и лыжи, выскочил из квартиры.

В пополуденное время Соколовский уже шагал по деревне, приглядывая себе избу. Самым удобным ему показался ветхий домик, обшитый полинявшими досками, на самом краю деревни, у поля, простиравшего свою слепящую белоснежную простыню до дальнего леса. Дом стоял немного поодаль, на пригорке, и от него легко было добежать до городка, прилепившегося на противоположном краю поля перед частоколом елового бора.

Собравшись с духом, Леня постучал в дверь веранды, толкнул ее и вошел. Из-под ног прыснули во все стороны желтые, как шарики мимозы, цыплята, тяжелый дымчато-серый кот, выгнув спину и грозно мяукнув, вскочил на подслеповатое окно. Пахло травами, молоком, сеном, мышами — деревенским затхлым духом.

Дверь в дом со скрипом отворилась, и оттуда выглянула старушка в белом платочке.

— Тебе чего? — нелюбезно спросила она.

— Здравствуйте, бабушка, комнату не сдадите для отдыха? Я из Москвы, хочу у вас отдохнуть в тишине.

Договоренность была быстро достигнута, как и говорил продавец палатки, за пятерку в сутки.

— А кушать ты, сынок, сам будешь себе варить? Тогда прибавь еще за газ тысяч десять.

— Мне бы лучше в столовую… Столовой у вас нет? Или кафе? — растерянно спросил Леня. До этого мысли о еде его не занимали, а теперь он почувствовал, как от голода подводило живот.

— Нету. А кто же туда ходить-то будет? У всех свои запасы, свое хозяйство, а приезжих у нас почти не бывает. Коли хочешь, так я тебя кормить буду. Но ты уж меня не обидь. У меня скромная еда — соленья, каши да молоко, но голодным не останешься. А нет — как хочешь… Магазина у нас нет, автолавка приезжает по субботам, хлеб привозит.

Соглашение с бабкой Чичипалихой было быстро достигнуто. И вскоре Леня жадно хлебал какой-то прозрачный суп, заедая его огромным ломтем серого вязкого хлеба.

Утром квартирант, проспав досветла как убитый, проснулся от холода. Бабка уже давно гремела посудой, шаркала ногами и что-то ворчала себе под нос. Вставать не хотелось. Косые лучи света едва проникали в раскрашенное морозными узорами небольшое окошко, освещая на стенах семейные фотографии в скромных бумажных рамках. Большая икона чернела в углу, а перед ней едва теплилась лампадка.

Умывшись в сенях ледяной водой, от которой все тело покрылось гусиной кожей, Леня сел за большой деревянный стол под чернеющей иконой какого-то святого. В ожидании завтрака он решил поболтать с Чичипалихой.

— А что это у вас, бабушка, за дома такие за полем стоят? Деревня другая или как?

— Какая тебе деревня, в деревнях разве такие дома? Сказывают у нас, что там дворцы, а в них правительство живет.

— А что за дворцы?

— Да кто их знает. Ребята деревенские туда лазали, так одному собака всю ногу порвала. Мамка его жаловаться к ним ходила, да ничего не добилась, сказали, нечего детям по заборам шастать, даже и на порог ее не пустили.

— Зимой туда часто ездят?

— Не, зимой нет, только по выходным машин пять проедет, а в будни почти никого. А летом… так и шуруют по дороге, одна за одной, одна за одной, да все машины-то не наши…

— А живет там кто?

— Сама не знаю, но ребята наши болтали, что девки там живут, по ночам голые купаться ходят, пруды у них там есть. Они, ребята-то наши, там, почитай, несколько ночей тем летом дежурили. Не знаю, видели чего, нет или так врут…

— Одни живут?

— Девки-то? Да не знаю я, откуда мне знать? Так, болтают чего по деревне, и я болтаю. Хошь верь, а хошь нет.

Сведения, сообщенные бабкой Чичипалихой, походили на правду. Леня бросил в рюкзак камеру и ватник, взял лыжи и заспешил через поле.

Лыжня, которую он проложил несколько дней назад, была уже почти занесена свежим снегом, да и теперь ее все равно было неразумно использовать для ежедневных посещений. Во-первых, потому что она проходит по открытому пространству и, если по ней ходить каждый день, можно привлечь внимание охраны, а во-вторых, в поле даже в ясные дни всегда гуляет поземка, и лыжню будет быстро заносить снова и снова. Для конспирации необходимо было проложить новый лыжный путь, менее приметный, вдоль кромки леса.

Промучившись минут сорок по снежной целине, Леня подошел к городку. На дорогу вдоль бетонной ограды не надо было жалеть времени — он пытался угадать, где находится тот одноэтажный дом, возле которого в прошлый раз стоял грузовичок. По времени съемки выходило, что это будет примерно посередине пути, пройденного в прошлый раз. Для ориентировки на местности была выбрана точка обзора повыше — раскидистое дерево, растущее возле самого забора. Его пышную крону как будто кто-то специально срезал со стороны ограды. Леня, отчаянно пыхтя, влез и, сняв с шеи театральный бинокль, стал осматривать окрестности. То, что он увидел сверху, ему очень не понравилось.

Он разглядел еще, кроме двойного забора и колючей проволоки, что пространство просматривалось телекамерами, чьи черные головки были натыканы по всему периметру городка. Неизвестно, конечно, работали ли они, вполне могло оказаться, что и нет, но сам факт их существования был неприятен. Такие системы телеохраны наводятся обычно теплочувствительными элементами, и обмануть их сложно.

При взгляде на занесенный снегом городок, молчаливо замерший около леса, у него захватило дух.

«Вот красота-то какая!» — восхитился Леня и поднялся повыше. Черный квадрат около крайнего дома, назначение которого осталось ему непонятным, при просмотре камерой оказался бассейном с подогреваемой водой. От него белыми струйками поднимался пар, а прямо к бортику бассейна вела дорожка из домика с трубой.

«Баня, — догадался Леня. — Вот это да!»

Между баней и трехэтажным домом шел крытый стеклянный переход, изнутри украшенный зеленью. Неподалеку, под навесом, стояли две машины. Дальше выглядывала высокая проволочная сетка, огораживавшая занесенный снегом прямоугольник, по всей видимости, теннисный корт. Веранда, оплетенная засохшими безлистными плетями дикого винограда, примыкала к дому справа. Между красивыми зданиями виднелся молодой, едва поднявшийся над сугробами сад с гротом, сложенным из обтесанных камней, и с какой-то белоголовой статуей посредине круглого фонтана. Дорожки вокруг сада были аккуратно расчищены.

«Действительно дворец! — восхищенно признал Леня. — Я представляю, как здесь летом здорово!»

Он стал осматривать окрестности, пытаясь обнаружить какой-нибудь пролом в заборе или дополнительный вход, через который стоило бы попытаться проникнуть на территорию. Напрягая изо всех сил зрение и то и дело подкручивая бинокль, Леня разглядел какую-то арку над бетонной оградой. Колея в этом месте сворачивала в глубь городка и терялась между домами. Надо было подойти поближе и глянуть, что это за арка.

Он спрыгнул с дерева в сугроб и, надев лыжи, пошел вперед. Вскоре дорогу преградило дерево, посередине ствола расщепленное надвое и обугленное. Одна половина его стояла вертикально, а другая, потоньше, наклонилась под тяжестью снега и опустила ветви за забор, образуя арку. Влезть на нее не представляло большого труда.

Взгромоздившись на самую макушку, Леня огляделся — по-прежнему было пусто и тихо, как будто городок вымер.

«Вот по этому мостику я аккуратно спущусь и поднимусь обратно, — решил он и увидел черное пятно телекамеры под самыми ветками дерева. Ее зрачок неподвижно уставился вниз, на дорогу, стекло объектива было разбито — кажется, она была сломана. — Вечером я сюда еще вернусь. Итак, будем делать пробу пера».

Бабка Чичипалиха ворчала:

— Куда это тебя на ночь глядя несет, неужто все за здоровьем гоняешься? Сидел бы смотрел телевизор. Я, чай, с тебя за просмотр деньги не беру. Погляди, какой холод, ночь ясная, приморозит тебя в курточке на рыбьем меху.

— Ничего, я не мерзлявый, — отвечал, собираясь, Леня. Он решил не брать с собой рюкзак, а все самое необходимое распихать по карманам.

Ночь и вправду была холодная. Желтоватая луна была обведена розовым пятном — к морозам. Поле освещалось зыбким голубоватым светом, а лес грозно чернел вдалеке монолитным массивом. Лыжник быстро добежал до него по темнеющей нитке лыжни. Городок едва светился между деревьями, дома казались выше, чем днем.

Вскоре Леня дошел до расщепленного дерева и влез на него. За забором небольшие фонарики освещали центральные дорожки.

«Боже, сделай так, чтобы камеры не работали», — взмолился сыщик. Он перелез по дереву через забор и спрыгнул на дорогу. Сверху на него обрушился целый сугроб снега. «Черт, надо быть осторожнее, они могут заметить, что снег сбит», — испуганно подумал Леня.

Интересующий его дом вырисовывался черной громадой, а рядом с ним приветливо светился большими окнами одноэтажный флигелек. Сыщик пошел по дороге, осторожно осматриваясь и стараясь не наступать на нетронутый снег, чтобы не оставлять следы от лыжных ботинок. В руке он держал палку, которой собирался обороняться от собак. Но никаких собак не было, только снег громко скрипел под ногами.

Близко к флигелю он подойти не решился. Его могли заметить из окна, освещавшего пространство вокруг, могли разглядеть в свете луны, льющемся с неба. Да и охранники просто могли выйти прогуляться и наткнуться на него. Леня влез на какой-то бетонный квадрат на пересечении двух дорожек (кажется, это была клумба) и, достав бинокль, стал смотреть в окна, надеясь увидеть, что творится во флигеле.

В уютной комнате, отделанной панелями светлого дерева, сидели несколько молодых мужчин и две молоденькие девушки. Вся компания смотрела по телевизору какой-то боевик. На полу, положив головы на лапы, лежали две огромные немецкие овчарки. Мужчины попивали что-то из стаканов. Появилась полная немолодая женщина с подносом в руках. Зазвонил телефон, один из мужчин поговорил и положил трубку.

«Ясно, это обслуга и охрана пансионата, — догадался Леня. — Не сильно они его охраняют. Ну а мне-то лучше!»

Расхрабрившись, Леня слез с клумбы и стал беспрепятственно бродить по городку. Больше ничего интересного он не увидел. Казалось, что, кроме охраны, обитающей во флигеле, здесь больше никто не жил. Все дома стояли темные, человеческое присутствие угадывалось только на одном крошечном пятачке освещенного пространства. Основательно промерзнув, сыщик, старательно огибая все мало-мальски освещенные дорожки, добрался до своего мостика и легко перемахнул через забор.

Вскоре он уже сидел в теплой избе и попивал с бабкой Чичипалихой крепкий чай, заваренный на душистых летних травах.

15

За те несколько дней, которые Соколовский, как у Христа за пазухой, прожил у бабки, он смог досконально изучить нехитрую жизнь затерянного в деревенской глуши городка. Каждый день он дежурил по нескольку часов на одном из деревьев, наблюдая за жизнью постоянных обитателей, а вечером разгуливал между домов, заглядывая в окна. В конце концов он так осмелел, что однажды чуть не попался — один из охранников неожиданно вышел из домика, и сыщику пришлось сидеть, согнувшись в три погибели за машиной, стараясь унять сердцебиение. После этого он стал осторожнее.

Постоянно в пансионате жили шесть человек. Один из мужчин, тот, что постарше, был шофер. Он иногда выезжал на грузовичке за продуктами, а двое других не отлучались из городка ни на час. Как-то утром приехал джип со смуглым представительным мужчиной в дубленке. И сразу вся обслуга забегала, засуетилась, началась уборка: вытряхивали ковры, что-то носили, чистили дорожки. Мужчина в дубленке по-хозяйски обошел обитаемую часть городка, долго не выходил из большого дома, а уехал только к вечеру.

«Хозяин, — сразу определил наблюдатель. — Сегодня четверг, значит, готовятся принять гостей на уик-энд».

Этим вечером большой дом был ярко освещен, и Лене пришлось даже отменить ежевечернюю прогулку по городку из опасения попасться кому-то из персонала на глаза. А утром в пятницу к воротам подъехали два новеньких джипа. И сразу же ворота распахнулись, все высыпали на улицу встречать приехавших. Это прибыли девушки.

Их было восемь. Они выглядели, как лаконично определил тайный наблюдатель, «на все сто». Это были красивые женщины не старше тридцати лет, всех оттенков кожи, волос, различных комплекций. Леня разглядел в свой бинокль блондинок, хорошенькую мулатку, которая на фоне российского заснеженного пейзажа смотрелась совершенно экзотически, девушку с азиатскими чертами лица, двух брюнеток испанского типа и девушку с огненно-рыжей гривой. Все вместе они походили на цветущий посреди зимы сад. У них была одна общая черта — они были потрясающе красивы. Сопровождал их тот самый мужчина, который приезжал днем раньше, хозяин, и постоянно обитавший в городке шофер.

Девушки весело болтали с охранниками, доставая из машин свой немногочисленный багаж. Они были одеты в элегантные шубки из роскошных мехов. Леня, коченея на пронизывающем ветру, который бросал в лицо колючую снежную крупу, внимательно наблюдал, как они, взвизгивая и хохоча, играли с собаками, бегали из дома в баню, затопленную ранним утром специально для них, швыряли друг в друга снежками, сразу же рассыпавшимися на лету. Вечером весь дом был ярко освещен, горели окна комнат, расположенных даже под самой крышей. Все, очевидно, готовились к приему гостей.

Сыщик долго не решался совершить свой ежевечерний обход, опасаясь, что резко увеличившееся количество обитателей пансионата может навлечь на него беду. Только вечером, когда и хозяин, и женщины, и обслуга собрались в большом доме, он рискнул спуститься со своего наблюдательного пункта. У него была цель — выяснить, что находится в большом доме и где расположены комнаты для приема гостей.

Осторожно пробираясь по самым дальним тропинкам, Леня приблизился к окну большого дома. Это было огромное, от пола до потолка, окно, его створки открывались, как двери, и из них можно было выйти прямо в заснеженный сад. Темно-синие с золотом портьеры из тяжелого бархата ниспадали глубокими складками и перехватывались витыми шнурами. Леня боком, прижимаясь к стене, чтобы не попасть в пятно света, льющегося из окна, застыл и, затаив дыхание, рассматривал внутреннее убранство холла.

Там стояли уютные, тоже бархатные, диванчики, по бокам которых возвышались огромные вазы с живыми цветами. В глубине комнаты виднелось что-то вроде небольшого бара, полки которого были уставлены бутылками самых разнообразных форм и цветов. Тяжелая люстра низко свисала над круглым столом. Несколько изящных кресел окружали небольшой карточный столик. Черный рояль торжественно блестел в углу. Здесь же виднелся серый экран погашенного телевизора.

Наблюдатель перешел к другому окну. В нем он увидел самого хозяина, высокого чернявого мужчину с сизым подбородком и маленькими буравчиками глаз. Он стоял возле огромного бильярдного стола и показывал что-то одному из охранников, а тот ему почтительно внимал. Следующее окно, выходившее к лесу, было не освещено, но по нему распространялся рассеянный свет из полуприкрытой двери в коридор. Посередине комнаты, под свисающей на длинном шнуре люстрой, угадывался огромный стол для игры в американскую рулетку.

«Кажется, здесь есть все, — подумал Леня. — Но где же живут сами девушки?»

Он осторожно обошел оба крыла дома, радуясь, что метет пурга и следы его пребывания быстро заносятся снегом. На первом этаже располагались комнаты для отдыха и культурного развлечения гостей. Сыщик отошел от дома и взглянул на окна второго этажа. До них он никак не смог бы дотянуться. Поблизости не было ни дерева, ни пожарной лестницы, ни водосточной трубы — короче, ничего, что бы смогло помочь ему заглянуть в них. Деревья, росшие около дома, были или очень молоды, или аккуратно подстрижены.

Леня был в растерянности. Если не исследовать второй этаж, то нет смысла в его завтрашнем дежурстве, когда пансионат будет полон, как он рассчитывал, гостей и когда передвигаться по нему станет еще труднее.

«Разве что попробовать проникнуть в соседний дом».

Леня стал пробираться к соседнему дому. Чувствовалось, что в зимнее время здесь никто не бывает. Окна первого этажа были наглухо забраны узорными решетками, а подходы заметены снегом. Сыщик заметил небольшую витую лесенку, ведущую на балкон второго этажа. Он поднялся по ней, стараясь ступать по снегу осторожно, и дернул ручку балконной двери. Дверь не поддавалась. Леня попробовал, избегая излишнего шума, выбить ее плечом, но и из этого ничего не вышло. Оставался единственный выход: перепрыгнуть на крышу и проползти по ее скату до небольшого окошка мансарды.

Так Леня и сделал.

Он прыгнул и, ловко балансируя всем телом, удержался в скользких ботинках на скате, уцепившись одной рукой за ребристый край водостока. Потом, взрывая телом слежавшийся снег на крыше, подобрался к узкому окну и локтем вышиб стекло. Стекло, осыпаясь, еле слышно зазвенело. Леня весь обратился в слух, но только ветер завывал в верхушках вековых елей. Ему оставалось лишь проскользнуть внутрь. Тут пришлось горько пожалеть об оставленном в рюкзаке фонарике — как бы он пригодился сейчас, в кромешной тьме незнакомого дома.

Уже не таясь, твердо ступая, Леня пробирался ощупью по темной анфиладе комнат. Наткнувшись на балконную дверь, он предусмотрительно отодвинул ее внутреннюю задвижку. Второй этаж был еще не достроен, везде валялись доски, строительный мусор, какие-то носилки, ведра, лопаты.

Перебравшись через нагромождение этих вещей, сыщик подошел к окну, в котором виднелись ярко освещенные окна большого дома, и обрадованно выдохнул: все-таки не зря он сюда лез. В бинокль хорошо были видны три комнаты второго этажа, а остальные просматривались под некоторым углом.

На первый взгляд комната, находящаяся прямо напротив окна, казалась огромной, и, только внимательно разглядев ее, настраивая бинокль, наблюдатель понял, почему — она была вся в зеркалах. Громадные зеркальные панели украшали потолок, стены и, кажется, даже пол комнаты. На кровати сидели две полуодетые девушки, но из-за обилия зеркал казалось, что девушек много, — то и дело мелькали руки, ноги, головы, халатики. Девушки о чем-то болтали, не подозревая о том, что за ними подсматривают.

Налюбовавшись на них, Леня перевел бинокль на соседнюю комнату. Там никого не было видно. Комната была выполнена в китайском стиле: загнутые вверх, как у пагоды, углы балдахина над широкой, как футбольное поле, постелью, красное покрывало, расшитое золотыми драконами, шкафчики на витых ножках, бамбуковые циновки на полу.

Третья доступная для наблюдения комната была полузакрыта шторами, но все равно он разглядел, что ее стены имитировали кирпичную кладку, кровать была украшена фонарями под старину, а тяжелые металлические цепи спускались от потолка к углам кровати.

«Ничего себе! — изумился Леня. — Это отнюдь не рядовой бордель. Высший разряд! И где, в глухом лесу!»

Однако пора было возвращаться — не сидеть же здесь всю ночь. Он прикрыл валявшейся на полу фанеркой разбитое окно, в которое надуло уже порядочно снега, и, как цивилизованный человек, вышел через балконную дверь и осторожно спустился по лестнице.

Отойдя от дома на приличное расстояние, Леня бросил взгляд на крышу, на которой он только что проделывал акробатические упражнения. На пухлой ровной подушке снега виднелись смутные вмятины. Но метель усиливалась, и неровности быстро сглаживались, так что к утру будет незаметно, что кто-то там побывал.

Когда он вернулся, обметенный снегом, похожий на Деда Мороза, еле шевеля замерзшими губами, бабка Чичипалиха недовольно проворчала:

— И где это тебя черти носят. Прямо будто ты так и родился с лыжами на ногах. Нет чтобы сидеть дома, в тепле. Я кому так дом натапливаю? Так нет, он по лесам шастает. Может, ты охотник? Тогда почему без ружья ходишь? — недоумевала бабка.

— Охотник, — охрипшим голосом подтвердил Леня. — Капканы ставлю.

— И-и, да где ж это твои калканы, чтой-то я их не видела.

— В лесу стоят, хожу, каждый день их проверяю.

— Ты бы хоть белку принес, я б тебе супчик сварила.

— Да они на медведя, бабка. А медведи в берлоге сидят.

— А чего тогда на них ставить? Дома сиди, в тепле, — резонно заметила Чичипалиха и пошла разогревать сладковатую подмороженную картошку.

В ночь перед субботой сыщик спал как убитый.

Утром, сквозь сладкую дрему, Леня слышал, как бабка жаловалась соседке:

— Цельный день по лесам шастает, дома его не вижу.

— Спортсмен, их дело молодое, — мудро отвечала соседка.

Свой пост на дереве сыщик занял к обеду. На его счастье, сегодня снова мело, как и сутки перед этим. На площадке перед домиком охраны, кроме грузовика и джипа, уже стояли две незнакомые иномарки. После обеда машины прибывали одна за одной. Леня внимательно наблюдал процесс заезда гостей. Шикарные тачки подъезжали к воротам, несколько раз сигналили, ворота автоматически открывались и пропускали гостей. Ни из машин, ни из сторожки около ворот никто не выходил.

«Как же они узнают, что это свои? — мучился в догадках Леня. — Может быть, не свои здесь просто не бывают?»

В пансионате чувствовалось значительное оживление. Двое мужчин, несмотря на метущую поземку, медленно прогуливались по дорожкам сада, о чем-то чинно беседуя. Баня была уже натоплена, в нее то и дело забегала пожилая женщина со стопочкой простыней на вытянутых руках — наверное, она была здесь кем-то вроде кастелянши. Самое веселье началось к вечеру, когда подъехало еще несколько автомобилей с припозднившимися гостями.

Большинство гостей в машинах были не одни — их сопровождали один или два телохранителя. Когда автомобиль ставился на площадке под навес и гостей встречал пожатием рук и лобызанием любезный хозяин в накинутой на плечи дубленке, телохранители, молодые ребята с квадратными челюстями и стрижкой ежиком, в почти одинаковых серых костюмах, проходили в одноэтажный флигель, где по вечерам собирались местные обитатели пансионата. Гости же, ведомые ласково журчащим и сладко улыбающимся хозяином, препровождались в большой дом.

Когда совсем стемнело и из ярко освещенных окон дома-дворца стала доноситься легкая музыка, начались банные увеселения. Леня, сидя на заснеженной ветке и ежась от ветра, пронизывающего до костей, наблюдал, как периодически распахивалась дверь бани, выпуская клубы белого пара, и гогочущие мужчины, разбрызгивая черную воду, бросались в темную яму бассейна. Снимать пока было нечего, да и с такого расстояния невозможно было различить лица, а только очертания молочно-белых тел и темную фигуру хозяина около лесенки, ведущей из воды, с готовностью накрывающего гостей простынями.

Когда банная оргия была в разгаре, послышался отдаленный гудок машины. Ворота долго не открывались, гудок повторялся снова и снова, пока из домика не выскочил один из местных охранников и не заспешил в сторожку. Ворота разъехались, длинная иномарка, как застоявшаяся лошадь, рванула по дороге мимо забора и остановилась только под навесом. Из нее вышел немолодой мужчина и, махнув шоферу рукой, направился в дом. На этот раз хозяин не встретил гостя, поскольку был занят в бане. Охранник или шофер по заведенному, очевидно, хорошо известному ему порядку направился во флигель.

Вечер продолжался по привычному сценарию. После бани гости отдыхали, а потом собрались на ужин в холле большого дома. Оттуда лился мягкий свет, мелькали огни. Бильярдная и игорная комнаты тоже были ярко освещены, в окнах двигались темные фигуры. Тени, напоминающие по очертаниям женские контуры в вечерних платьях, скользили между массивными прямоугольниками мужчин. Окна второго этажа были пока темны.

«Пора пробираться на место», — решил наблюдатель, но еще несколько минут не решался спуститься на землю, следя за домиком охраны.

Но его опасения были напрасны. По территории пансионата никто не ходил. Сообщение между служебным флигелем и большим домом осуществлялось по стеклянным переходам. Видно было, как туда и обратно сновала прислуга с подносами, уставленными посудой и едой.

Леня наконец решился и, спрыгнув, стал разминать застывшие ноги. Сегодня, несмотря на потерю бдительности, наглеть тоже не стоило — его фигура в лыжном костюме, в ватнике, с камерой, болтающейся на плече, с фотоаппаратом и биноклем на шее могла у кого угодно вызвать подозрения.

Через несколько минут сыщик уже карабкался вверх по лестнице пустого дома, радуясь в душе, что путь проложен заранее. По дороге на свой наблюдательный пост он все-таки не удержался, чтобы не прокрасться и не заглянуть в притягивающие его точно магнитом окна, за которыми пила, веселилась, играла в рулетку элитарная компания.

В зале танцевали, смеялись и пили коктейли несколько пар в вечерних туалетах. Девушки были одеты несколько свободнее, чем предусматривается этикетом вечернего приема. Может быть, вырезы платьев были чуть глубже, чем дозволяют приличия, может быть, их спины были слишком открыты — до самой ложбинки между ягодиц, но любой человек, мельком взглянувший на веселую компанию, сразу понял бы, какого сорта женщины в ней находятся.

Конечно, это были прекрасные женщины, но от их губ, накрашенных чуть ярче, чем это принято, от их лиц веяло духом утонченной развращенности. Они чуть фривольнее, чем допускается приличиями, кокетничали, закидывая обнаженные до плеч гибкие руки на толстые шеи финансовых воротил. А может, все это только казалось сыщику, наблюдавшему завистливым взглядом за чуждой ему компанией, в которой он никогда не станет своим.

В соседнем окне несколько пар играли в рулетку. Крупье был сам хозяин. Мужчины спокойно следили за скользящим по полю белым шариком и делали небольшие, судя по количеству жетонов, ставки. Женщины радостно взвизгивали, когда им выпадал выигрыш, и восторженно хлопали в ладоши. Тут же вертелись оба охранника, переодетые не то в официантов, не то в барменов. Они, скользя как безмолвные тени, уносили бокалы и наполняли для гостей новые.

Забыв осторожность, Леня смотрел расширенными глазами на чудесную, незнакомую ему жизнь, полную утонченных наслаждений, красивых женщин, жизнь, в которой, казалось, не существовало преград для того, чтобы получать изысканные удовольствия. Весь мир как будто специально был создан для того, чтобы несколько мужчин получали от жизни все мыслимые и немыслимые радости, которые только мог придумать изощренный ум опытного развратника. И, по всей вероятности, Соколовский даже завидовал им из черноты холодной вьюжной ночи.

16

Уже в воскресенье утром, раскрыв рюкзак, Леня спешно бросал в него свои вещи. Бабка Чичипалиха недовольно шаркала ногами около печки, нарочито громко гремела печной заслонкой и что-то ворчала себе под нос. Причина ее дурного настроения объяснялась просто: квартирант, не дожив целую неделю до обещанного срока, объявил, что съезжает.

— Говорил, что две недели, а сам чуть пробыл и бежать, — бормотала расстроенная потерей заработка бабка. — Я, конечно, понимаю, молодому тут скучно, девок у нас на деревне мало. Так смотрел бы телевизор, чем по лесам шляться…

— На работу вызывают, — оправдывался квартирант, довольный, что может уже уезжать. Он торопился в Москву.

Результаты ночных бдений были неутешительны. Вернувшись под утро в избу, сыщик, основательно продрогший в холодном доме, первым делом просмотрел в камере отснятый материал. Материал был из рук вон плох. Расстояние до снимаемых объектов было слишком велико, и любительская камера не могла достаточно качественно его уменьшить. Мешали пышные занавеси на окнах, интимный полусвет в комнате тоже не способствовал съемке. В кадре были видны только светлые прямоугольники окон на черном фоне кирпичной стены, да еще и размазанные мятущимся снегом. В них копошились какие-то зыбкие, плохо различимые тени.

Сам Леня, вооруженный еще и биноклем, конечно, хорошо представлял, что происходит в комнатах, но этого было явно недостаточно для высококлассного шантажа. С такого расстояния лица невозможно было различить. Существовала еще одна трудность — как искать участников этих ночных оргий, если неизвестно ни кто они, ни чем занимаются, если они недоступны, почти как боги, ездят только на машинах и находятся под постоянной защитой своих крепкоголовых ребят.

Но чем сложнее была поставленная задача, тем сильнее Соколовскому хотелось ее решить. Его азарт рос по мере увеличения трудностей, он подхлестывался самолюбием, ущемленным прошлой неудачей с шантажом Феофанова.

Сейчас все надежды были на то, что, может, что-то получилось при съемке фотоаппаратом. Но, как достаточно опытный фотограф, он понимал, что шансы получить удачные снимки в таких условиях слишком невелики. И все равно оставалась микроскопическая надежда на то, что хотя бы один кадрик вышел удачным. Поэтому Леня так рвался в Москву: основная часть работы была худо-бедно выполнена.

Расплатившись с бабкой и взяв под мышку осточертевшие за неделю деревенской жизни лыжи, Соколовский быстрым шагом шел на станцию. Подойдя к железной дороге, он отвернул лицо от мчавшегося на всех парах скорого поезда, который вздымал колесами вихри снежной пыли, и взгляд его упал на городок, темневший бурым пятном на краю бесконечного поля. Из городка по прямой дороге, как нож перерезавшей снежную гладь, медленно — одна за другой — ползли машины: это, наверное, гости благополучно отбывали домой.

Дома Соколовского ждал неприятный сюрприз: Елены не оказалось дома, квартира, идеально убранная, была абсолютно пуста, исчезли все ее вещи. Леня заглянул в ванную. Женские причиндалы, которые порой так его раздражали, все эти баночки, скляночки с кремами, шпильки, краски, щипцы для завивки волос бесследно исчезли. Ни одна мельчайшая деталь не напоминала о том, что в этой квартире еще недавно обитала женщина.

«Что случилось? — недоумевал Леня. — Неужели обиделась на то, что я уехал, не попрощавшись?»

Он сел на диван и задумался. Этого он не ожидал. Когда он спешил домой, его воображению представлялось, как его встретит ласковая девушка с янтарными глазами и с вечной полуулыбкой, играющей на тонких губах. За три месяца, которые они провели вместе бок о бок, он легко привык к тому, что его ждут в любое время дня и ночи, что его готовы утешить и успокоить в любой неудаче, к тому, что можно принимать любые дозы нежности и ласки, расплачиваясь только снисходительным вниманием.

Когда же трехмесячная идиллия совместной жизни внезапно прервалась, оказалось, что все как бы существующее само собой вовсе не обязательно незыблемо и прочно. Построенный песочный домик был легко разрушен первой же набежавшей на берег волной и нуждался в капитальном ремонте.

Леня почувствовал запоздалые укоры совести. Наверное, он все-таки плохо сделал, что отделался только прощальной запиской, испугавшись собственного вранья по телефону. Такие мелочи обычно не прощаются женщинами. Надо было срочно разыскать Елену и выпросить у нее прощения.

Оказывается, без нее было плохо. Еще трясясь в электричке, разморенный жарким воздухом хорошо протопленного вагона, Леня сквозь дрему подумывал о том, что, может быть, не стоит рассказывать самому близкому человеку о том, чем он занимается. Ведь эта работа в последнее время стала чуть ли не главной частью его бытия.

В ней было все, что так привлекало его в жизни, — азарт, погони, хитроумные логические задачи, риск и деньги. Без всего этого существование его оказалось бы скучным и обыденным, лишенным привкуса соли и перца. Леня чувствовал, что не создан для того, чтобы ежедневно тянуть лямку обычного среднестатистического служащего. Ему как воздух нужен был миг триумфа, миг, когда весь мир, кажется, застывает в восхищении у ног удачливого авантюриста.

Все это трудно объяснить женщине. Ей, как считал Леня, помешали бы его понять ненужные, давно устаревшие моральные установки. Но, если Елена его любит (он чувствовал это без объяснений и клятв), она должна все же его понять и принять без всяких «но».

Он собирался позвонить ей и объяснить все с самого начала и до конца. Однако в глубине своего существа в данный момент он не ощущал обычной всепоглощающей уверенности в своей правоте — смущала и сомнительная полезность его поездки, и следующие одна за другой неудачи.

«Позвоню вечером, вдруг ее сейчас нет дома, все-таки воскресенье, — оправдывался он перед самим собой, распаковывая вещи, набирая в ванну воды. — Конечно, я свинья, что и говорить, но кто без греха?..»

Проявленные пленки Леня в бешенстве швырнул в мусорное ведро. За ними последовали и только что отпечатанные фотографии. В серо-черной мути, расплывавшейся по фотобумаге, плавали какие-то хвостатые головастики, в которых невозможно было угадать людей. Все попытки увеличить изображение и сделать его более четким не удались.

Неделя черной неблагодарной работы, лазания по деревьям и лыжных прогулок на свежем воздухе пошла насмарку. Деньги, полученные еще два месяца назад от трусливого эксгибициониста, подходили к концу. Любимая исчезла в неизвестном направлении. Чего еще можно было ждать от жизни? Каких пинков, каких пакостей, каких подвохов и толчков в спину? Некоторая доля неуверенности в себе уже разрасталась в Ленином сознании в глобальную неудовлетворенность самим собой.

Может быть, зря он, обнадеженный двумя случайными удачами, приманкой судьбы, возгордился и посчитал себя великим шантажистом, способным держать жизни и благополучие людей в своих руках? Разве не доказал ли ему хитроумный Феофанов, что это не так? Может быть, он, позарившись на крупный куш, самонадеянно решил, что работа будет легкой? Может быть, не по зубам ему разгрызать такие орешки?

«Не надо падать духом, — уговаривал сам себя Леня. — Плохой результат — все-таки тоже результат. Ну и что, что снимки не получились, зато я разузнал всю систему приема и обслуживания гостей. Это просто очередная черная полоса в жизни. Даже если бы и удалось кого-нибудь снять, как бы я нашел этого человека, чтобы получить с него деньги? Нет, нужно придумать что-нибудь кардинально иное, чем съемка через окна. Этот раз не последний…»

Так, утешаясь и обнадеживая себя мифическими планами, Леня решил для начала прояснить свои дела на любовном фронте.

— Леночка, милая, я вернулся, ты где пропала?! — закричал он как ни в чем не бывало в трубку. — Что случилось, почему ты ушла?

Дальнейший разговор не принес ничего хорошего. Леня убедился еще раз в том, что его вина столь велика, что не поддается прощению, хотя в чем она состоит — для него было покрыто мраком неизвестности.

— Ну давай хотя бы поговорим, я, конечно, смертельно виноват, но поговорить-то можно? — уговаривал он девушку. Договорились встретиться в понедельник на обычном месте их свиданий.

В назначенный час Леня стоял с огромным букетом около памятника Пушкину. Увидев знакомую фигурку с развевающимися на ветру волосами, он почувствовал такой приступ щемящей нежности и любви, что полетел со счастливой улыбкой навстречу, но, натолкнувшись на холодный взгляд и поджатые губы, остановился как вкопанный.

Между ними пропастью пролегло тягостное молчание. Еще совсем недавно они были так близки, а сейчас два человека шли, не касаясь ни руками, ни плечами, не глядя друг другу в глаза.

— Ты обиделась на то, что я уехал не попрощавшись? — наконец, набравшись храбрости, спросил Леня. — Ну извини, так получилось.

— И это тоже…

— А что еще?

— Я поняла, чем ты занимаешься.

Леня потрясенно молчал.

— Я, может быть, зря полезла в твои вещи. Если бы ничего не знала, мне было бы гораздо легче… Но зачем ты врал? Ты постоянно мне врал…

— Боялся, что ты не поймешь.

— Я не понимаю только вранья. Мне казалось, что мы так близки друг другу, что между нами не должно быть недоговоренности. А ты прикрывался благородными целями — и врал, непрерывно врал, врал каждый день, каждую секунду. А я, как дура, еще соглашалась тебе помогать… Торчала с этим противным старикашкой, потому что, мол, ты хочешь отомстить за отца…

— Я…

— Когда я нашла черновик твоего письма с угрозами ему, все сразу стало ясным как Божий день. Деньги — вот была твоя основная цель… А все благородные мотивы мести за разрушенную жизнь отца — вранье, как и все остальное.

— Послушай, — стал оправдываться Леня. — Деньги были только предлог, чтобы его напугать. Я не получил с него ни копейки, все материалы отослал его жене и даже не знаю, что с ним сейчас.

Он не стал уточнять, почему он не взял с Феофанова деньги. Глупо было говорить, что тот просто их не дал.

— А сколько ты взял с того несчастного мужчины, как его там звали? А я, наивная, думала, что твои средства — это гонорары за работу фотокорреспондента.

Леня шел, чувствуя себя абсолютно уничтоженным.

— Я никак не могу оправдаться перед тобой. Мне даже нечего сказать. Да, я занимаюсь этим. Это дело не только источник моих доходов, но оно мне еще и интересно. Я не шантажирую нормальных людей. Нормальные люди не занимаются неблаговидными делами. Я не шантажирую бедных людей и не забираю у них последнее. Так что у меня есть своеобразный моральный кодекс.

— А, понятно, Робин Гуд конца двадцатого века, — насмешливо сказала Елена. — Рыцарь без страха и упрека. Дон-Кихот, защитник обездоленных и обиженных.

— Ну, не совсем так, но в этом тоже есть доля правды. Я, конечно, виноват, и единственное, что сейчас могу сделать в этом положении, — это попросить у тебя прощения и умолять вернуться.

Они шли по сырой улице, под ногами чавкала снежная серая масса. С крыш домов капало, сосульки грозно нависали над тротуарами. Чувствовалось скорое приближение мартовского тепла.

— Что ты мне на это ответишь? — спросил тихим голосом Леня. — Я давно понял, что мне без тебя плохо. Я хочу, чтобы ты вернулась.

— Бог подаст… — строгим голосом сказала Елена и впрыгнула в троллейбус, подкативший к остановке.

Леня остался стоять, печально подметая тротуар пышным букетом длинных хризантем.

На автобусе, дребезжащем всеми своими частями, Соколовский ехал к Женьке Васюхину. На душе у него было пасмурно. Он не отрываясь смотрел в окно на сочащийся водой город, на серые расплывчатые фигуры прохожих. Чтобы забыть неудачи, Елену, все свое нерадостное житье-бытье, он решил все-таки добить дело с загородным пансионатом.

Если бы Елена простила его и вернулась, может быть, Леня на время угомонился бы, попритих и стал бы вести добропорядочную жизнь среднего гражданина. Но теперь ему ничего не оставалось, как ради самоутверждения, самоуважения долбить и долбить стену, которая встала за последние несколько дней между ним и удачей.

Поднявшись по лестнице, он застал Женьку, уже закрывавшего ключом квартиру.

— Ну, поехали? — спросил Васюхин, поднимая огромную и, по-видимому, тяжелую сетку, в которой просматривался автомобильный аккумулятор.

— А зачем ты его тащишь? — поинтересовался Леня, перехватывая одну ручку сетки.

— Заряжал дома, после зимы он разряжен.

Приятели долго тащились на перекладных на окраину Москвы, где низкие ряды бетонных гаражей опоясывали белые микрорайоны новостроек. Женька, кряхтя, распахнул скрипящие ворота и пригласил:

— Заходи, сейчас будем ее расконсервировать.

В гараже стоял красивый, серебристого цвета «Форд», вывезенный Женькиным отцом из Германии, где он служил несколько лет. «Фордик» был не новый, но в хорошем состоянии и вообще какой-то презентабельный. Неоценимым его достоинством были тонированные стекла, придававшие машине вид загадочный и очень солидный. Для Лени это было особенно важно, потому что такие стекла не позволяли разглядеть, кто находится внутри.

Через полчаса «Форд» уже пыхтел и фырчал, выпуская в воздух синеватую струйку выхлопных газов.

— Чтоб в воскресенье вечером стоял на месте, — предупредил Женька, вручая другу ключи и техпаспорт. — Там моя доверенность лежит, гаишники обычно фамилию на ней не читают, но и светиться тебе особо не стоит. И чтоб ни царапинки! Отец мне голову снимет, если что-нибудь с машиной случится. Он каждую черточку на кузове замечает.

— Будь спок, — заверил Леня и сел за руль.

17

Идея его была проста до гениальности, но выполнима только в случае очень уж благоприятного расположения звезд. На карту ставилась чуть ли не сама жизнь. Но риск — благородное дело, жизнь без риска скучна и однообразна, считал Леня и поэтому был готов жертвовать собственной шкурой. Он решил проникнуть в городок под видом гостя. Лучший костюм был уже готов, иномарка ждала у подъезда. Осталось только рассчитать время, когда удобнее всего совершить налет на ничего не подозревающий загородный пансионат, чтобы не попасть во время массового прибытия гостей и избежать объятий хозяина.

«Хорошо все-таки иметь друга, — с благодарностью думал Леня о Женьке. — Машину — бери, если надо. И даже не спросил зачем. Не то что эти женщины. Вечно — куда, почему да что…»

Он решил приехать в городок, едва начнет темнеть. Если порядок приема гостей не изменился, то в это время хозяин будет занят банными увеселениями и ему будет некогда встречать припозднившегося посетителя, а если нет… Тогда даже страшно подумать о том, что может случиться.

За свое здоровье Леня почти не боялся, ему не привыкать попадать в разные приключения. Не сказать, чтобы он любил драться, но делал это хорошо. С несколькими дюжими парнями ему, конечно, не справиться, но парочку из них он запросто может покалечить. Больше всего его волновал другой аспект проблемы — что будет с машиной, если его все же поймают и выведут на чистую воду. Женькин отец этого не переживет, он так трясется над своей тачкой!

На всякий случай Леня дал себе обещание быть предельно благоразумным, на рожон не лезть, без нужды не рисковать и в первую очередь спасать автомобиль, а не голову. Перекрестившись на всякий случай, он тронулся с места. Кажется, в этот день примернее его не было водителя в Москве. Леня аккуратно, чтобы не провоцировать гаишников, проезжал все перекрестки, пропускал пешеходов и, изредка посматривая на часы, сдерживал себя, чтобы не «дать по газам».

В вечереющих полях мелькали подмосковные дачи. Разогнавшийся «Форд», вырвавшись на простор широкого шоссе, бежал, как послушная резвая лошадка. Через час Леня уже проезжал мимо деревни, в которой прошла целая неделя его жизни, и, приминая свежий снежок, выехал на дорогу, ведущую к городку.

Остановившись у ворот, сыщик надел на нос очки, пригладил волосы и требовательно посигналил. Как он и ожидал, ворота долго не открывались. Пришлось сигналить еще и еще. Наконец створки медленно разъехались, и Леня, стартуя с пробуксовкой колес, не мандражируя и не оглядываясь по сторонам, уверенно проехал на стоянку. Там уже застыли припорошенные снегом знакомые джипы, грузовичок и еще несколько крутейших иномарок. На их фоне даже серебристый «Форд», которым так гордилось семейство Васюхиных, выглядел бледновато.

Поставив «Форд» так, чтоб можно было быстро выехать, Леня бросил в карман плаща фотоаппарат и медленно, не торопясь вышел из машины. Камера на всякий случай лежала на переднем сиденье под газетой (она была очень громоздкой, и брать ее с собой пока не стоило). Машину Леня решил не закрывать, мало ли что — может, придется быстро сорваться и драпать.

Он выглядел спокойным и уверенным в себе человеком. Ему очень легко удавалось так держаться. Просто он представлял себе, что на самом деле это не он, что он не начинающий шантажист, прорвавшийся по нахалке в святая святых, а богатый джентльмен, приехавший поразвлечься с девочками в интимной обстановке.

Неторопливым шагом он спокойно направился к большому дому, огибая пустующий бассейн с черной неподвижной водой и клубочками пара над поверхностью и искоса оглядывая открытое пространство перед домом. Пока никто не попадался ему навстречу. И флигель, и большой дом были ярко освещены, оттуда доносилась музыка. Почти совсем стемнело, на аллеях сада и на дорожках уже зажглись светильники.

В ближайшие планы сыщика входило спокойно, у всех на виду, пройти в дом и проникнуть на второй этаж, а дальше — пробраться в одну из комнат и, спрятавшись, ждать, когда гость (причем совершенно неизвестно, кто это будет) уединится там с девушкой. А потом обстановка подскажет, как действовать.

Леня с видом уверенного в себе посетителя свободно, никем не останавливаемый, прошел к дому и открыл тяжелые двери, ведущие через небольшой коридор прямо в холл. Там уже сновали охранники, выполнявшие по совместительству обязанности официантов. Они доставали бокалы, протирали их полотенцами, ставили на подносы, выбирали бутылки, что-то наливали, смешивали, взбалтывали. На него никто не обращал внимания.

Не доходя до холла, он увидел небольшую дверь, которая вела куда-то влево. Леня нажал ручку и оказался на винтовой лестнице, ступени которой уходили резко вверх. Раздумывать было некогда, надо было действовать, представился удобный момент проникнуть на второй этаж. Шагая через ступеньку, он стал быстро подниматься.

Соколовский уже начал радоваться, что его цель достигнута и он незамеченным проберется в комнаты, как вдруг налетел всем телом на коренастого черноволосого человека — это был сам хозяин.

Во время своих дежурств на дереве Леня видел его только издалека, а вблизи — не более минуты. Это было, когда он из-за окна наблюдал, как тот, выполняя обязанности крупье, распределял фишки между игравшими, любезно всем улыбаясь. Со стороны хозяин казался деятельным, энергичным, но немолодым человеком восточного типа. Вблизи оказалось, что ему не больше тридцати лет, у него стального оттенка голубые глаза и крупные черты лица с хищным заостренным носом.

Сейчас единственным оружием шантажиста была улыбка. Поэтому он, ни секунды не медля, изобразил на лице такое счастье, как будто наконец-то увидел своего лучшего друга, с которым не встречался целую вечность.

— Здравствуйте! — немедленно выпалил Леня с восторгом в голосе. Еще секунда — и он протянул бы хозяину ладонь для сердечного рукопожатия.

Хозяин уперся стальным, острым как нож взглядом прямо ему в лицо.

— Что тебе здесь надо? Ступай к своим.

Леня послушно развернулся и стал спускаться по лестнице. Хозяин смотрел на него сверху, и казалось, что его взгляд, твердый, как ствол пистолета, упирается Лене прямо между лопаток.

— Ты кого искал? — вдруг спросил он.

Полуобернувшись, Леня как можно естественнее, уже подходя к двери в холл, сказал:

— Да я у шефа хотел кое-чего спросить, его внизу нет.

— Потом спросишь, — безапелляционным тоном произнес хозяин и исчез в глубине дома.

Изрядно перетрухнувший Леня облегченно вздохнул. Он понял, что его приняли за охранника, сопровождающего одного из гостей. Наверное, вид у него совсем не тянул на завсегдатая этого престижного борделя. Максимум, на что он годился со своей внешностью, — это быть «шестеркой» у какого-нибудь дельца.

Пусть будет так, это очень удобно. Страшась, что за ним могут наблюдать из большого дома, Леня вошел во флигель. Пройдя небольшой предбанник, он открыл дверь и тут же очутился в компании молодых ребят в серо-черной униформе. Их было человек семь. Телохранители сидели кто на диване, кто в креслах, трещал телевизор, а обилие банок пива на передвижных столиках свидетельствовало о том, что им было довольно скучно.

— Привет, — раскованно сказал вошедший сыщик и сел на кушетку около окна. Воцарилось молчание, нарушаемое только звуком телевизора. В комнату, стуча по деревянному полу когтями, вошла немецкая овчарка и, мирно щурясь, вольготно развалилась на ковре.

Леня тихонько свистнул ей и протянул руку. Овчарка зевнула и завиляла хвостом.

«Долго мне еще тут сидеть?» — думал он, пристально оглядывая парней, сосредоточенно уставившихся на экран, но решиться на какие-либо действия не мог. Потянулись долгие минуты ожидания. Наконец пиво и скука сделали свое дело, и между мужчинами начался негромкий разговор.

— Слушай, а где здесь туалет? — наконец отважился спросить Соколовский у своего соседа, со смаком потягивающего пиво.

Тот кивнул на боковую дверь и спросил:

— Ты что, в первый раз?

Леня сказал «ага» и вышел. Но из туалета удрать было невозможно, там не было окон. Вернувшись, он подсел к своему соседу.

— Что, так и будем спать сидя?

— Если хочешь спать, там наверху комнаты с кроватями есть, — последовал хмурый ответ.

— Ты новенький, что ли? — спросил один из телохранителей. — Я тебя здесь раньше не видел.

Соколовский пожал плечами — да вроде. Он решил поменьше говорить, чтобы не спороть глупость.

— Мой хозяин раньше тут чуть ли не каждую неделю бывал, — продолжал парень. — А теперь не больше раза в месяц. Стар стал.

— Это такой лысоватый дед с бородкой? — спросил хмурый сосед.

Тот кивнул.

— Я помню, ему мой шеф как-то крупно в карты продул. Вот злой был, сущий дьявол. Потом долго насчет этого разорялся. А чем он занимается?

— Да ты его небось каждый день по телику слушаешь.

— Постой, постой, а я смотрю, что-то знакомое… Поташов, что ли?

Его собеседник многозначительно улыбнулся. Леня держал ушки на макушке. Его этот разговор страшно заинтересовал. Наконец-то он узнал хоть одну фамилию присутствующего гостя. Да еще какую фамилию!

Эта фамилия гремела ежедневно по всем каналам телевидения и радио. Всеми политическими обозревателями обсуждались поступки этого человека и усиленно муссировались слухи о нем. Его считали одним из самых влиятельных политиков, негласно меняющим ход истории. Внешне это был действительно «лысоватый дед с бородкой», хотя он был вовсе не стар. Но этот «дед», при всей своей внешней незначительности, имел в своих руках такую власть и был столь могуществен, что многие почли бы за честь просто постоять с ним рядом. Надо же, и этот человек был сейчас здесь!

Леня решил встрять в беседу.

— А я думал, что здесь только бизнесмены…

— Что, политики не люди? — снисходительно бросил телохранитель Поташова. — Да я здесь чуть ли не через раз бываю. Ему тут будто медом намазано. И вообще, если бы не он, здесь все уже давно бы накрылось. Видел, как Кабан перед ним стелется?

Кабаном, очевидно, называли хозяина. Это метко припечатывающее прозвище выдавало всю его натуру. Ему действительно только клыков не хватало, чтобы полностью походить на это животное.

Леня насторожился и внимательно слушал дальше. Он надеялся многое почерпнуть из болтовни охранников, хорошо осведомленных о привычках своих хозяев, но разговор постепенно съехал на другие темы. Кого и когда убили, кого чаще убивают — банкиров или политиков, какие случаи бывают в их работе. Все это, конечно, было очень интересно самим телохранителям, но никак не Лене. Несколько раз входила пожилая женщина и, поставив на стол кое-какую закуску, молча удалялась.

Было уже около девяти часов вечера. Леня находился не то в плену, не то на свободе уже не менее четырех часов. Пора было отсюда выбираться. Он встал, потянулся и не спеша заглянул в дверь, откуда недавно выходила пожилая женщина. Дверь вела в коридор. Если его остановят, он будет придерживаться версии о том, что здесь в первый раз, заблудился или ищет шефа. Но в коридоре было пусто.

Никто его не остановил, и Леня прошел по коридору мимо огромной, ярко освещенной кухни, на которой, ни на что не обращая внимания, работали две молоденькие девушки — те, что здесь постоянно жили.

Леню интересовало, как можно попасть в большой дом, и он стал осторожно приоткрывать все двери подряд, пока наконец не почувствовал дуновение прохладного воздуха и не увидел стеклянный рукав, ведущий в большой дом. Проверив, на месте ли фотоаппарат, он смело двинулся вперед и через минуту уже входил в здание.

Здесь музыка звучала громче и отчетливее. Кто-то играл на рояле, а мужской, далеко не оперный голос что-то пел. Леня, блуждая по переходам дома, то приближался к поющим, то отдалялся.

«Они, наверно, все в холле», — догадался он и решил идти на звук рояля, ведь именно перед холлом находилась лестница на второй этаж. Пение оборвалось, послышались смех, аплодисменты, оживленные голоса. Крадучись, сыщик пробрался совсем близко к отдыхающей компании и слышал бессвязные обрывки разговора:

—…Вы прелесть, Олег Викторович. Вы чудесно поете…

— Дай Бог, дай Бог…

—…Я даже могу для вас станцевать на рояле…

— Только снимите платье, оно вас портит.

— Ха-ха-ха, какой вы шалун!..

Леня нашел ход на второй этаж и через ступеньку взбежал по лестнице, боясь опять на кого-нибудь наткнуться. Он почти не волновался, лишь сердце мощными толчками колотилось в груди от быстрого подъема. Или пан, или пропал, решил он, теперь отступать некуда. Надо действовать. Во второй раз ему сюда хода нет.

И вот он вступил в коридор, освещенный розовым светом настенных бра. В коридор выходило множество дверей. Леня заскочил в первую попавшуюся и затаился там, как лесной зверь. Он слышал биение собственного пульса и приглушенные звуки веселья, доносящиеся снизу.

Немного отдышавшись, он решил осмотреть комнату и стал шарить по стенам в поисках выключателя, то и дело натыкаясь на какие-то вещи. Свет зажегся сам собой, наверное, в стене находилось сенсорное устройство. Освещенная комната была почти по-детски уютна. Здесь все было розовое, голубое, кружевное, какое-то мягкое. Обилие подушечек, плюшевый мишка, большая кукла с растопыренными глазами — все это меньше всего напоминал бордель.

Осмелев, Леня вздумал совершить экскурсию по другим комнатам. Прогулка со всеми предосторожностями заняла около часа. В каждой комнате была своя изюминка, своя причуда, свой стиль. Рядом с зеркальными покоями он наткнулся на крошечную каморку, в которой стоял только круглый диван и больше ничего, а стена напротив дивана была какая-то странная, сплошь черная.

«Наверное, подсобка», — подумал сыщик и стал раскидывать умом, где бы ему организовать засаду.

Комнат было явно больше, чем гостей и чем девушек, это-то его и тревожило. Тревожило и то, как он будет снимать, откуда, не может же он стоять около кровати и просить парочку повернуться для более удобного ракурса съемки.

А пока он решил посидеть в подсобке, надеясь, что никому не придет в голову развлекаться на крошечном диванчике. Потекли томительные минуты ожидания. Леня вслушивался в отдельные звуки, доносившиеся снизу. Он сидел в одной позе, как будто окаменел, готовый вскочить по первому подозрительному шуму и обороняться. Но никто пока не смел нарушить покой второго этажа.

Когда на светящемся циферблате наручных часов было около двенадцати, наконец-то в коридоре раздался женский визг, хохот, цоканье каблуков и звуки шлепков по телу.

— Ах, какая у тебя аппетитная… — сказал низкий голос, и его заглушил звонкий смех. Кто-то пробежался по коридору, хлопнула дверь.

— Пусти, — раздался тот же мужской голос, — а не то я тебя съем.

Опять послышались смех, звуки борьбы. Это нашла свой приют первая парочка.

Леня, сосредоточенно глядя на часы, ждал. После полуночи гости активизировались. Кто-то молча проходил в комнаты, кто-то начинал сексуальные заигрывания, не доходя до постели.

— Ах вы, мои цыпочки, — послышался дребезжащий голос.

Леня встал и, чуть-чуть приоткрыв дверь, сквозь щель стал смотреть в коридор, где, обнимая и целуя сразу двух девушек, шел пожилой мужчина с бородой. Лене показалось, что он его где-то видел.

— Где мы сегодня будем баловаться? — смеясь, спросила рыжая девица, расстегивая его пиджак.

— Ах вы, шалунишки, — грозя пальцем, проговорил мужчина.

— Пойдем в твою любимую, — другая девушка, смуглая, напоминающая не то испанку, не то цыганку, приоткрыла соседнюю дверь, с визгом ворвалась в нее и упала на кровать. Это была та самая комната, в которой было столько зеркал, что она казалась огромной и полной множества людей.

Внезапно черная стена подсобки осветилась тусклым светом. Сыщик обмер. Неожиданно он оказался рядом со старичком и девушками, буквально на расстоянии вытянутой руки. Он стоял растерянный и ошеломленный, не в силах пошевелиться от неожиданности, его первой реакцией было броситься вон и убежать, пока гость не вызвал охрану. Но ни мужчина, ни девушки, не обращая ни малейшего внимания на него, начали любовную прелюдию.

Осторожно ступая, стараясь не дышать и не шуметь, Леня подошел к освещенной стене и провел по ней рукой. Под пальцами тихо заскрипело стекло. Это было зеркало, прозрачное только с одной стороны, со стороны каморки, в которой сидел Леня, а для тех, кто находился по другую сторону стеклянной стены, очевидно, он был невидим. Зато сам видел всех отлично.

Первый испуг и ошеломление прошли. Сыщику некогда было изумляться собственному везению. Он достал фотоаппарат и быстро стал его настраивать. Троица любовников была видна как на ладони. Казалось, можно протянуть руку и пощупать атласную кожу девушек или потрепать мужчину за бородку.

Сыщик между тем лихорадочно соображал, кто же этот клиент борделя. По всем приметам и по тому, что его лицо было давно знакомо, выходило, что клиент — сам Поташов. Такое чудовищное везение Леню не поразило. Ему казалось, что все его эмоции и чувства отключены, осталось только электризующее тело чувство опасности.

А за стеклянной стеной разворачивалось захватывающее действо. Фотографу почудилось, что он находится в порнографическом театре, что он зритель, сидящий в первом ряду, и именно для него начинается представление. Очевидно, именно для наблюдения за парочками и была предназначена комнатка, в которую он случайно забрался. В ней беспрепятственно можно было наблюдать мельчайшие нюансы всех тех ласк, которыми одаривали клиента полураздетые девушки.

Зазвучала негромкая музыка, мужчину раздевали заботливые женские руки. Те же нежные руки привязали его ремнями к спинке кровати. Одна из девушек, рыжая, подошла к шкафу и достала целый ворох каких-то кожаных доспехов из черной ткани, ремешков и металлических заклепок. Обе женщины облачились в эту сексуальную одежду и, звеня металлом, приступили к обработке немолодого клиента плетками. Тот только кряхтел и притворно стонал.

Лене некогда было изумляться. Под свист разрезающих воздух плеток и стоны разомлевшего старичка он перематывал кадры и снимал, снимал, снимал…

Когда пленка закончилась, фотограф ошарашенно перевел дух. Дело было сделано, на оргию, разворачивающуюся за прозрачной стеной, ему некогда было любоваться. Надо было брать ноги в руки и уходить, пока никому еще не пришло в голову побывать на его месте. Кажется, в коридоре никого не было, все заглушали звуки, доносящиеся из-за стены.

На ходу доставая кассету из фотоаппарата и пряча ее во внутренний карман пиджака, Леня выскочил из каморки и сразу же уперся взглядом в тяжелый кабаний взгляд. Ему навстречу шел хозяин.

Фотограф стоял перед ним во всей красе, с фотоаппаратом в руке, как пойманный на месте преступления вор. Реакция Кабана была молниеносна и однозначна. Он выхватил из кармана переговорное устройство и бросил в него: «Все сюда». Почти в ту же секунду переговорное устройство было выбито из его рук мощным ударом.

Второй удар пришелся Кабану в челюсть — Соколовский с боями прорывался к лестнице. Завязалась драка. Сцепившись, они скатились на несколько пролетов вниз по ребристым ступеням. Кабан дрался с остервенением настоящего вепря, Леня — с отчаянием загнанного в угол зверя. Ему нечего было терять. Ему надо было победить.

Хозяин не кричал и не звал на помощь, а только надсадно кряхтел — видно, тянул время, ожидая с минуты на минуту подмоги. Скорее всего он боялся переполошить гостей, ведь тогда репутация пансионата как абсолютно безопасного места отдыха была бы безвозвратно потеряна.

Кабан вдруг изловчился и, подмяв под себя противника, попытался придушить его своими мощными руками. Но все же Лене удалось вывернуться, он вскочил на ноги и, ударив ребром руки по толстой шее, пытался бежать, но хозяин, лежащий на полу, мертвой хваткой вцепился ему в ноги. Тогда Леня, взяв фотоаппарат за ремень, изо всех сил съездил Кабана по голове. Тот обмяк, осел, из рассеченного черепа заструилась кровь. Он остался неподвижно лежать у подножия лестницы.

Леня выскочил к входным дверям и на секунду замер. Пока никто не спешил хозяину на помощь, надо было бежать к машине и прорываться наружу. Взъерошенный шантажист, едва сдерживаясь от желания побежать, вышел из дома. В лицо ему ударил упругий холодный воздух. Перед ним простиралась черная яма бассейна, невдалеке светились окна флигеля, за которыми сидел добрый десяток готовых на все головорезов. Не спеша огибая пруд и стараясь держаться ближе к стенам дома, Леня пробирался к стоянке.

Он видел, как по стеклянному переходу между домами, озабоченно разговаривая друг с другом, шли два охранника. Счет времени пошел на секунды, и Соколовский побежал к машине. Ключи болтались в замке зажигания. Он плюхнулся на сиденье и, едва заведя мотор и включив заднюю скорость, стал разворачиваться. Послышался звук удара — «Форд» задел задним фонарем джип. Но через несколько мгновений, взметнув колесами снег, он уже стоял перед закрытыми воротами.

«Охрана в доме, здесь никого нет», — мелькнуло молнией в голове. Леня выскочил и попытался открыть ворота, но обитые железом створки даже не шевельнулись.

Тогда, рывком распахнув дверь в сторожку, он ворвался внутрь и нашарил пульт, освещенный несколькими голубыми мониторами. Не раздумывая, он стал беспорядочно дергать все тумблеры и нажимать все кнопки подряд. Вдруг издалека донесся звук сирены.

«Черт», — выругался Леня и выглянул в окно. Черные человеческие фигурки высыпали из дома и спешили к сторожке. Но ворота были уже открыты, путь к спасению свободен.

Беглец вскочил в рычащий «Форд» и рванул с места. Через секунду, нервно посматривая в зеркало заднего вида, он уже мчался по полю, освещенному тонким серпом молодого месяца.

Первым делом Леня нащупал в нагрудном кармане кассету с отснятой пленкой. Слава Богу, она была на месте. Теперь надо было гнать с максимальной скоростью. Внутри его все было напряжено, как струна.

«Форд» выскочил на шоссе. Машин в этот ночной час было немного. На прямой как стрела четырехполосной дороге, ведущей к городу, любой свет фар был виден издалека. «Форд» бежал довольно резво, со свистом обгоняя немногочисленный транспорт, идущий к городу.

«Что там с фонарем? — запоздало вспомнил гонщик. — Я ведь, кажется, слегка тюкнул его».

Он посматривал назад. Погони не было. Только бы добраться до города! Там он быстро затеряется в хитросплетении улиц.

При въезде в Москву его все же остановил патруль ГАИ. Инспектор повертел в руках документы, обошел машину и кивнул на помятый зад и разбитый фонарь.

— Авария оформлена?

— Да какая это авария, я из гаража выезжал сегодня, вот и помял, — нервно оглядываясь на шоссе, сказал Леня. Вдалеке, на горбике дороги, в густой черноте ночи появился сноп фар дальнего света.

«Отпусти», — безмолвно молил гаишника взгляд водителя. Инспектор повертел в руках права. Потом откозырял и нехотя вернул документы.

Только «Форд» тронулся с места, как вдруг Леня увидел, что в полосу освещенной фонарями дороги на большой скорости въехал джип. За ним светила фарами еще одна машина. Леня вдавил педаль газа в пол и помчался по пустынным улицам, приветливо моргающим желтыми огнями светофоров на перекрестках. В зеркале было видно, что инспектор, подняв жезл, вышел на проезжую часть, но джип ушел немного влево и, не сбавляя скорости, просвистел мимо. Пока «Форд» разгонялся, расстояние между машинами начало медленно сокращаться.

«Это они, — понял Леня. — Только в центре я смогу оторваться, через проходные дворы».

Визжа тормозами на поворотах, так что зад машины заносило, он петлял по лабиринту какой-то новостройки. Вскоре, выскочив на радиальную улицу, «Форд» полетел к центру. За ним, ослепляя встречных дальним светом, мчались его преследователи. Погоня на бешеной скорости привлекла внимание патрульных машин. На хвост серебристому «Форду», кроме двух иномарок, села еще и «девятка» милиции.

Проскочив Садовое кольцо, преследуемый немного сбавил скорость. Здесь стоило быть осторожнее — узкие улочки, многочисленные тупики, вечный ремонт дороги. Леня начал петлять, как заяц, уходящий от охотника. Заяц в таких случаях дает «свечу» — и зарывается в снег, а водитель мог только проскользнуть через проходной двор.

«Форд» выскочил на набережную, и, только круто вильнув рулем, Леня избежал столкновения с гранитным парапетом. Тут же он ушел в боковую улицу и, оглядываясь, определил, что находится в Замоскворечье.

«Отлично, знакомый район, — подумал гонщик и, свернув в подворотню двора, остановился. — Сейчас они будут шарить по окрестным улицам».

Он выскочил из машины, подбежал к мирно дремавшему под накидкой «Москвичу», сорвал с него обледенелый брезент и набросил на «Форд», тщательно укутывая поврежденный зад. Потом подбежал к арке, закрыл решетку и завязал ее проволокой, висевшей в петлях. Нырнув под брезент, Леня осторожно забрался в машину и затих.

Медленно тянулось время. В кромешной тьме светился циферблат наручных часов. Стрелки не желали двигаться, стояли как вкопанные. Было еще только полтретьего ночи. Тихо и мирно спал город. Но Лене казалось, что кто-то ходил по двору, гремел мусорными баками, трещал льдом замерзших луж, хлопал дверями подъездов. Неподалеку рычали проезжающие машины.

«Форд» булькал и трещал, остывая. Становилось холодно. Свой плащ Леня оставил, кажется, во флигеле и сейчас мучительно вспоминал, нет ли там каких-нибудь предметов, которые позволили бы Кабану опознать его. Чтобы согреться, пришлось содрать чехлы с сидений и закутаться в них. Стало немного теплее.

Ранним утром, едва только рассвело, совершенно закоченевший Леня выбрался из машины. Ворота в арке были уже кем-то открыты.

Съежившись от холода, Соколовский прошелся по улице, разогреваясь. Первые, редкие в это воскресное утро, прохожие брели по своим делам.

Не спеша, стараясь объезжать посты ГАИ, «Форд» последовал в гараж. Огромная усталость наваливалась на плечи водителя, клонила его голову на грудь и заставляла клевать носом.

К девяти часам утра машина с разбитым задним фонарем уже стояла в своем гараже.

18

Устав от приключений, Соколовский проспал до вечера как убитый. Он решил никому не открывать, даже если будут взрывать дверь гранатами. Несколько раз требовательно звонил телефон — очевидно, это Женька тревожился о судьбе своего «Форда». Но у Лени не было никаких сил разговаривать, он только переворачивался на другой бок и зарывался лицом в подушку.

Только к вечеру он нашел в себе силы подняться, но тело еще ломило от ночных приключений, голова была так тяжела, как будто ее накачали свинцом, — сказывались последствия нервного напряжения. Умывшись, Леня вспомнил, что нужно отдавать ключи от машины, что «Форд» помят и что его ждет колоссальный скандал по этому поводу. Может, лучше не будить спящего зверя и не сообщать пока Васюхину? Зачем портить человеку воскресный вечер!

Гораздо актуальнее сейчас посмотреть, что получилось на пленке, и попробовать выяснить, кто снят на ней. Действительно ли это известный политик Поташов? Фотограф включил телевизор в надежде, что прозвучит фамилия, которая со вчерашнего дня его так сильно интересовала, и принялся производить привычные манипуляции, связанные с проявлением.

Через полчаса длинная лента пленки уже сушилась, а Леня, напевая, готовил ужин. С первого взгляда наметанный глаз профессионала увидел, что дела обстоят просто блестяще. Синяя птица, трепеща ультрамариновыми перышками, уже билась в руке удачливого ловца.

Об этом говорили и негативы: вот старичок с черным лицом закатил от восторга белые глаза; две почти голые девицы темного цвета с белыми ремешками вместо одежды на теле, с браслетами на запястьях и белыми плетками в руках — негатив менял цвета. Кадров десять попалось просто изумительных, высокохудожественных. Довольный фотограф даже хихикнул: можно прямо продать в «Плейбой». С близкого расстояния (куда уж ближе, фотограф стоял тогда почти у самой кровати), несмотря на приглушенное освещение, отлично вышло главное действующее лицо представления — сам клиент.

Дальше было уже, как говорится, дело техники. Леня не спеша, получая массу удовольствия от каждого своего действия, целый вечер печатал снимки. Он уже предвкушал ту часть работы, которая была непосредственно связана с процессом шантажа. Правда, в душе еще копошились смутные сомнения. Вполне могло оказаться, что это просто какой-то богатый маразматик, неизвестный широкой публике, но и тогда это было не так уж и плохо, все равно можно его как-то отыскать, если тщательно покопаться.

«А все-таки Поташов это или нет? У кого бы вызнать?» — размышлял Леня, пока сушились фотографии.

В смутной надежде услышать или увидеть на экране свой новый объект внимания, он крутил подряд все каналы телевидения и внимательно прослушивал новости программ вечернего эфира. Фамилия Поташова склонялась по всем падежам, но его самого почему-то не показывали. На экране бородатый журналист важно вещал:

— По сведениям заслуживающих доверия источников в штабе партии народного единства, стало известно, что лидер партии Николай Поташов намерен поднять в Государственной думе вопрос о государственном субсидировании программы возрождения народного предпринимательства и народного просвещения. Для обсуждения этого вопроса Поташов недавно встречался с лидером другой крупнейшей партии страны — христианско-либеральной партии прогресса…

По другой программе симпатичная девушка с неподвижным лицом замороженной красавицы говорила:

— Вчера лидер партии народного единства Поташов выступил с заявлением о приоритетных направлениях работы партии. В частности, важнейшими областями деятельности партии признаны: борьба за ограничение доли иностранного капитала в российских предприятиях, субсидирование народного образования и медицины, меры по охране материнства и детства…

— Хоть бы показали этого деятеля, — ворчал засыпающий Леня. — А то слышишь звон, да не знаешь, где он.

Однако Поташов был на слуху, но совершенно неуловим. Все обсуждали, что он сделал, что сказал, где выступил, но он сам как будто скрывался, а может быть, Лене просто не везло. Он даже внимательно просмотрел юмористическую передачу, в которой показывали пародию на лидера партии народного единства, но от этого облик «партайгеноссе» не становился яснее.

«Не буду спешить, — подумал шантажист. — Он от меня никуда не уйдет. А интересно, какой скандальчик приключился вчера в борделе и знает ли он, что его засняли?»

Понедельник принес немало хлопот. Для начала Леня позвонил Васюхину и трагическим голосом рассказал выдуманную до последнего слова историю о том, как он оставил его прекрасный «Форд» около подъезда и только на секунду отвернулся, как неизвестный злоумышленник ударил его своей машиной и скрылся тут же в неизвестном направлении.

— Тебе это дорого обойдется, — мрачно предупредил Женька. — Иди в автосервис. В твоем распоряжении неделя, больше я не смогу скрывать этот факт от отца.

— Все будет сделано, заплачу любые деньги, он и не заметит, что машина поцелованная, — заверил Леня.

— Посмотрим, — сказал расстроенный Женька.

Не мешкая, Леня взял все последние деньги, оставшиеся от финансирования его предприятия нестроптивым бизнесменом Кожевниковым, и, не торгуясь, сдал машину в ремонт.

— Хорошая тачка, послушная, — объяснял он мастеру. — Она мне жизнь, можно сказать, спасла. Ты уж сделай.

— И не вспомнишь, где было помято, — заверил тот.

После этого Леня направился в редакцию. Влада Петровна была несказанно обрадована досрочным появлением своего помощника.

— У нас все горит. Куча работы, я зашиваюсь одна! — по привычке говорила она, неторопливо покуривая сигарету.

— Влада Петровна, можно вам задать интимный вопрос, — неожиданно для себя сказал фотокор. — Как вы относитесь к партии народного единства?

Редакторша набрала побольше воздуха в грудь и сказала:

— Есть такая партия…

Дальше ее речь, будучи запротоколированной, заняла бы объем небольшой просветительской брошюры. Конспективно суть ее состояла в следующем. Влада Петровна рассказывала о том, что эта партия была создана на деньги, вырученные от торговли оружием в ближневосточные страны, что глава партии Поташов — ставленник мафии, занимается поставкой героина. Что партия подозревалась в том, что финансирует военные действия в «горячих точках» страны. Что она торгует незаконно нефтью, золотом и алмазами. Что ей принадлежат несколько крупнейших банков страны. Что Поташов имеет роскошную виллу и у его престарелой жены коллекция бриллиантов, не уступающая по количеству коллекции английской королевы, а внуки Поташова учатся не то в Оксфорде, не то еще где-то. Что он сам провозглашает приоритет крепкой семьи и возрождение домостроевских традиций…

— Даже если половина вами сказанного правда, то это уже слишком много, — сдался перегруженный информацией Леня. — А вы слышали о последних инициативах Поташова? Может быть, нам стоит их осветить в нашей газете?

Влада Петровна внимательно посмотрела на своего сотрудника.

— Как, Соколовский, неужели вы поддерживаете этого лицемерного типа, популистские идеи которого…

— Нет, что вы, я вообще только вчера об этом услышал… А может, мы их того, разоблачим? Я думаю, нашим читателям будет интересно.

— А что, это хорошая идея, — задумалась редакторша. — Он с удовольствием встречается с журналистами. Реклама!

— А какой он из себя? Такой молодой, с усами?

— Ну что вы, Соколовский. Как можно так не интересоваться политикой! Пожилой, с бородкой, на Паниковского похож…

Назвался груздем — полезай в кузов. Через несколько дней Леня и Влада Петровна ехали на собрание партии народного единства, где ожидалось выступление Поташова и где должны были сообщить о важных событиях, которые нуждались в освещении прессой. Этому историческому моменту предшествовала целая кампания по рекламе последних инициатив партии в связи с надвигающимися выборами.

Влада Петровна напрягла все свои связи в мире свободной прессы, чтобы получить приглашение на эту встречу.

— Ох, мы про него напишем… — грозилась она. — Странно, вам иногда ценные идеи приходят в голову, Соколовский.

В зале бывшего Дома культуры какого-то завода было много народа. Сновали репортеры, телевизионщики таскали свою аппаратуру и по-хозяйски выталкивали всех, кто загораживал сцену с трибуной и столом президиума. Леня и Влада Петровна пробрались поближе. Зал гудел, как растревоженный улей, предвкушая прения и дебаты.

— Можно будет попросить его об интервью, — прошептала Влада Петровна. — Только бы после выступления к нему пробиться.

— Пробьемся, — спокойно пообещал ее напарник и тут же замер.

По проходу, рассыпая приветствия и раздавая рукопожатия, в окружении телохранителей и соратников по партии пробирался невысокий сухонький мужчина с бородой.

Вне всякого сомнения, это был тот самый клиент из загородного борделя, который еще пару дней назад в двух шагах от Лени корчился в пароксизмах страсти, охаживаемый плетками пышнокудрых красавиц. Перемена, случившаяся с ним, была разительна. Теперь перед ним был представительный пожилой мужчина, с благородными сединами и гордой посадкой головы, снискавший пылкую любовь своих соратников по партии и уважение своих врагов.

Леня смотрел на него во все глаза, потом внезапно пришел в себя, сел, втянул голову в плечи и стал шарить в карманах, ища темные очки. Он боялся, что его могут узнать — в одном из сопровождавших Поташова серопиджачных личностей он опознал охранника, который обсуждал интимные проблемы своего шефа в гостиной флигеля в подмосковном заснеженном пансионате. Два вальяжных телохранителя снисходительно оглядывали зал — в этой толпе единомышленников они находились только для проформы: тут им не от кого было защищать своего шефа, разве что от настырных журналистов.

Тут же зал осветился множеством фотовспышек. Леня, прикрывая лицо фотоаппаратом, тоже вынужден был выполнять свои профессиональные обязанности, хотя главное для себя он уже выяснил: Поташов и тот, кого он снял в загородном борделе, — одно лицо. Но раз заварил кашу с посещением собрания партии — надо расхлебывать.

Тем временем Поташов поднялся на сцену и подошел к трибуне. Из-за бешеных аплодисментов он долго не мог сказать ни слова. Лидер партии лишь приветственно махал рукой и снисходительно улыбался, как должное принимая любовь своих почитателей.

«Ох и завертелось бы тут все, если бы им сейчас кинуть в зал пачечку снимков, — вдруг пришло в голову фотографу. — Вот это бы был скандалище! На всю страну или даже на весь мир!»

Ему внезапно стало весело. Он тоже чуть-чуть ощутил себя сильным мира сего, хотя об этом никто, кроме него самого, пока не подозревал. Но сейчас он чувствовал себя человеком, способным в мгновение ока изменить политическую расстановку сил в стране, повлиять на ход политической кампании, свалить одного из могущественнейших людей в Думе — все это было внове и приятно для Соколовского. Он не хотел быть знаменитым или известным, ему достаточно было сладостного ощущения своей власти над человеком.

А Поташов, энергично размахивая рукой, уже развивал перед собравшимися фантасмагорические планы спасения отечества.

—…Отечество в опасности. Красно-коричневая зараза, как многоголовая гидра, поднимает недавно отрубленные головы, — говорил лидер. — Мы должны все наши силы, всех наших лучших людей выдвинуть на борьбу с угрозой демократии в нашей стране.

Лене уже давно стало скучно. Между тем Влада Петровна очень живо реагировала на пламенную речь оратора, иронически поднимала брови в знак того, что он говорит несусветную глупость, скептически улыбалась углом рта и посматривала изредка на своего сотрудника, становившегося час от часу все индифферентнее.

Собрание, длившееся три часа, подходило к концу.

Влада Петровна уже была готова ринуться с просьбой об интервью. Она пыталась прорваться к сцене, но охранники, сцепив руки, не пускали к кумиру жаждущий общения народ. Леня не забывал прикрываться фотоаппаратом, он опасался, что охранник его может случайно вспомнить, тем более что после его бегства наверняка было проведено если не следствие, то хотя бы опрос свидетелей.

К Поташову невозможно было пробиться. Вездесущие репортеры и возбужденные партийцы высыпали из здания. Поташов, защищаемый от любви народных масс своими телохранителями, подходил к скромной черной «Волге». Затем вся руководящая верхушка партии погрузилась в автомобили и уехала.

Когда репортеры возвращались домой, Влада Петровна сыпала направо и налево язвительными замечаниями, заготовленными для своей будущей статьи. Леня же, погруженный в свои мысли, мучительно раздумывал, где и как ему встретиться с труднодоступным клиентом.

— А где он живет? — спросил он неожиданно у Влады Петровны.

— Наверное, в одном из тех домов, в которых живут депутаты Государственной думы.

— А если позвонить в платную справочную, дадут адрес?

Влада Петровна скептически пожала плечами:

— Вряд ли, это, наверное, закрытые сведения.

Леня задумался; надо попробовать через Ольшевского. Милиция все знает.

«Скажу, что по работе надо, не откажет…» — решил сыщик.

Телефон Ольшевского несколько вечеров глухо молчал, наконец трубку сняли и послышался усталый голос пожилой женщины.

— Георгия можно к телефону? — спросил Леня.

— Его нет.

— А когда его можно застать дома?

— Он в больнице.

— А что с ним случилось?

— Он ранен.

Леня ошеломленно молчал. Растерявшись, он смог только пробормотать «извините» и положить трубку.

«Надо бы его навестить», — пришло в голову запоздалое решение, но, не успев оформиться в законченную мысль, оно было вытеснено из головы размышлениями о том, как разыскать своего нового клиента.

Несколько дней подряд сыщик дежурил около штаб-квартиры партии народного единства, расположенной в старинном, только что отреставрированном особняке прошлого века в центре города. Там бурлила политическая жизнь. Подъезжали машины, проходили пикетчики и просители. Привозили продукты для партийных банкетов, газеты и листовки партии.

Бесконечное ожидание — это нудная, тяжелая работа. Расписания часов приема Поташова Леня не знал. Кажется, наученный горьким опытом и многочисленными ошибками сыщик стал излишне осторожным. Он все еще боялся, что наткнется на того самого охранника. Судьба любит подбрасывать такие сюрпризы. Она то гладит по головке и кладет за щеку сладкую конфету, то подставляет подножку и лупит почем зря.

Для начала Леня задумал провести массированную психологическую подготовку клиента. Для этого надо было так подействовать ему на нервы, чтобы он потерял всякую уверенность в себе, стал колебаться, бояться каждого шороха, дрожать от одной мысли о могущественной опеке неизвестного наблюдателя и в результате с расшатанной психикой упал бы в руки шантажиста, как созревший плод, полностью готовый к употреблению.

Для этого было заготовлено несколько подметных писем и отпечатаны самые невинные снимки, которые дали бы ясно понять клиенту, что кое-кому известно кое-что из его интимной жизни, но чтобы другим людям, не являющимся клиентами загородного санатория, эти снимки ничего не говорили.

Ничего страшного, если кто-то увидит, как пожилой мужчина стоит без брюк. С кем не бывает! Однако сама обстановка комнаты, на фоне которой стоял этот мужчина, должна была подсказать осведомленному человеку, в чем, собственно, дело. Ну, подумаешь, фотография двух красоток, как будто сошедших с обложки порножурнала, с хищным выражением лица и в характерной одежде. Только сам Поташов знал, что это за девицы и что его связывает с ними.

Таким образом шантажист рассчитывал, не демонстрируя самых откровенных кадров, запугать клиента и одновременно застраховаться от случайных взглядов близких ему лиц. Но при этом важно было внушить Поташову, что долго с ним возиться не будут, и не дать ему времени принять контрмеры. Атака должна быть стремительной и разяще точной.

Несколько раз подъезжала та «Волга», в которой уезжал с митинга Поташов, но самого главы партии в ней не было. Поздно вечером приходя домой, в холодную пустую квартиру, неприветливо встречавшую своего обитателя темными окнами и россыпью приблудных тараканов, Соколовский включал телевизор и с жадностью ловил каждое упоминание о своем клиенте. У него создавался образ умного, изворотливого политика, размахивающего прогрессивными лозунгами для того, чтобы быть любезным и вашим и нашим.

Наконец удача опять улыбнулась шантажисту. Он стоял на своем посту, грея озябшие руки в карманах, когда к особняку лихо подкатила знакомая «Волга» и сам Поташов, разговаривая на ходу с соратником, вошел в здание. Охрана следовала за ним по пятам. Шофер вышел из машины, закрыл ее и направился в ближайший магазин, расположенный через дорогу.

Надо было действовать немедля — неизвестно, когда еще мог представиться такой удобный случай. Леня, посвистывая, на ходу зашел за ограду особняка и подошел к «Волге». В руке у него была длинная металлическая линейка для вскрытия автомобильных дверей.

Осторожно прижавшись боком к машине, сыщик опустил в щель между дверцей и стойкой линейку, поддел тросик и легко открыл дверь. Чтобы конверт гарантированно попал в нужные руки, Леня приколол его с тыльной стороны переднего сиденья. Таким образом, если Поташов или его охранник сядут сзади, они неминуемо наткнутся на конверт с надписью «Поташову. Лично в руки».

Первая часть артподготовки успешно закончилась. Теперь нельзя было терять ни минуты, чтобы не дать клиенту времени опомниться. Леня прошел в штаб партии, махнув своим редакционным удостоверением.

— К пресс-секретарю, — уверенно бросил он при входе и не задерживаясь прошел внутрь. — Слушай, Поташова не видел? — спросил он у торопившегося по коридору служителя с папкой в руках и с бородкой на лице, сильно смахивающей на растительность самого лидера партии.

Тот показал рукой в сторону коридора и сказал:

— В секретариате только что был, посмотри там, — и заспешил по своим партийным делам.

Сыщик стал разыскивать секретариат. Вдруг из какой-то комнаты быстро вышла знакомая невысокая фигура и тут же скрылась за характерной дверью с символическим изображением мужчины на уровне глаз. Сыщик на цыпочках, стараясь шагать бесшумно, вошел туда же и, немного пригнув голову, сразу же определил, в какой кабинке находится лидер партии.

Из кармана он достал второй конверт и носком ботинка отправил его под дверь. Через мгновение рука с белыми манжетами рубашки, заколотыми дорогой запонкой, подобрала конверт с кафельного пола. Сыщик пулей выскочил за дверь и вскоре уже шагал по улице, залитой совсем весенним ярким светом. Вторая часть артподготовки также завершилась удачно.

Теперь было совсем просто. Леня уже спешил в депутатский дом, где, по недавно выцарапанным им из газет косвенным сведениям, жила семья Поташова. Милиционер на входе выглядел грозно и неприступно.

Леня достал конверт, уронил его в мокрую кашу уличного черного снега, слегка потоптал и свободной походкой человека, у которого совесть чиста и все в жизни прекрасно, подошел к милиционеру.

— Слушай, я тут на улице конвертик нашел, — сказал равнодушно он. — Это не вашему жильцу ли, глянь.

На конверте предусмотрительно было написано: «Штаб-квартира партии народного единства. Для Н. Поташова». А сверху, подчеркнутое красным фломастером, красовалось слово «Важно». Конверт после обработки был местами грязный и мокрый и действительно имел вид случайно найденного на улице.

Милиционер задумчиво почесал затылок и сказал нерешительно:

— Нам не положено…

— Ну вот, — озабоченно произнес Леня. — Да тут же «Важно» написано, может, и вправду что важное. Может, глянуть, что там?

— Не трожь! — сразу же вскинулся милиционер, с опаской взял в руки конверт и пощупал его. — Вдруг правда чего-то важное. А где нашел?

— Да на тротуаре валялся. Дай, думаю, отдам. Жильцы-то у вас государственные люди… — сказал Леня и, развернувшись, вышел на улицу. За судьбу третьего конверта, самого важного из всех, он был спокоен. Такой примерный служака, приняв на себя ответственность за «государственной важности» бумагу, побоится ее вскрыть или выкинуть. Максимум, что он может сделать, — это обратиться к начальству, но и в этом случае конверт дойдет до адресата.

А там лежала не только фотография, но еще и письмо, в котором немногословно сообщалось, что негативы и полный комплект интересующих его снимков господин Поташов может получить, если выполнит следующие условия: уже завтра в указанном месте к двадцати двум часам должна находиться сумма в размере десяти тысяч долларов. Тогда ровно через пять дней господин Поташов сможет забрать в том же месте все интересующие его снимки и негативы. В противном случае эти материалы тут же попадут в печать, что, очевидно, не в интересах главы столь многоуважаемой партии.

К письму прилагался план, на котором красным крестом был отмечен тайник. Это был район новостройки, неподалеку от пустыря, на котором уже было приготовлено место. Леня отлично знал все подходы, выходы и особенности этого района — рядом находился дом его родителей. Пустырь превосходно просматривался из родительской квартиры, он был малопосещаем, и даже собачники обходили его стороной, потому что там не росли ни кустики, ни деревья — постоянные объекты внимания их питомцев.

Тайником служила крышка от канализационного колодца, которую Леня с большими усилиями отодрал в соседнем дворе и водрузил на нужное место. Под крышкой было небольшое углубление, в котором прекрасно поместилась бы пачка с деньгами.

Операция тщательно продумывалась. Во-первых, десять тысяч — не очень уж большая сумма для такого влиятельного человека. Судя по расходам партии на рекламную шумиху, ее оборот составляет многие сотни тысяч долларов. Доходы от нефтебизнеса и продажи оружия, если они действительно были, вообще исчислялись астрономическими суммами.

Неужели господин Поташов пожалеет за такую скромную, по его меркам, сумму приобрести великолепные снимки? А какая виртуозная работа фотографа! Какой риск для жизни! А разбитая машина друга, расходы на новую оптику? Если посмотреть, подсчитать, не такое уж это и выгодное дело — шантаж. Средств и энергии уходит масса — ходишь, можно сказать, под пулями, а строптивые клиенты так и норовят обмануть, как, например, Феофанов — скрылся, и ищи-свищи его. В нынешней ситуации Леню утешало только то, что такой популярный человек, как Поташов, не мог от него скрыться в неизвестном направлении, — он неизбежно должен всплыть, став мишенью в журналистской охоте.

Смущало Леню только то, что такой могущественный политик, имеющий, по слухам, связи и с КГБ, мог бы легко «убрать» шантажиста, если бы, конечно, отыскал его. Поэтому-то он и опасался лично встречаться с клиентом. Надо было получение денег организовать так, чтобы самому остаться вне поля зрения и быстро смотаться в случае неудачи. Но если уж подфартило в начале «дела», если уж удалось скрыться из такого охраняемого учреждения, как загородный бордель, то, как считал Леня, ему должно было повезти и на заключительном этапе операции. Просто обязано было повезти!

Леня, готовый к борьбе, сидел на окне родительской квартиры. Свет был погашен, чтобы контур сидящего не привлекал ничьего внимания. Театральный бинокль лежал наготове. Весь пустырь, залитый ровным светом, льющимся из освещенных окон расположенных поблизости многоэтажек, прекрасно просматривался сверху, с двенадцатого этажа. Фигура любого человека, проходящего по белому, еще не успевшему растаять снегу пустыря, отчетливо выделялась на светлом фоне. Леня дежурил с пяти часов вечера. Недоумевающих родителей он не впускал в комнату, объяснив, что ему нужно кое о чем подумать.

Мама, воспользовавшись таким редким явлением сыночка, ворчала, спрашивала, что у них произошло с Еленой, говорила, что Леня из-за своего бестолкового характера может потерять прекрасную девушку.

— Ну что тебе еще надо? — недоумевала она. — И красива, и умна, и зарабатывает, и тебя, видно по всему, любит.

Сыночек же предпочел уклониться от этого разговора, пообещав, что сам как-нибудь разберется со своей жизнью. Сейчас все его существо было занято только одной мыслью, только одной целью. Он был сосредоточен и не мог распылять эмоции на обсуждение своей личной жизни.

Сначала любая фигура, появлявшаяся на пустыре, заставляла вздрагивать — он сразу же прижимал к глазам бинокль и внимательно следил за прохожим. Но все тревоги были ложные. Никто не подходил к крышке от канализационного люка и не пытался поднять ее. На исходе пятого часа бесплодного сидения внимание сыщика уже начало притупляться. Он зевал от скуки, вертелся на узком подоконнике, разглядывал огни соседних домов, листал в темноте книжки и поэтому чуть не пропустил внезапно вынырнувший из темноты объект наблюдения.

Черная массивная фигура, опасливо оглядываясь по сторонам, появилась откуда-то между домов, прошла по одной из тропинок, пересекавших во всех направлениях пустырь, потом вернулась, подошла к крышке люка, выделявшейся темным пятном, покопошилась там и, ежеминутно оглядываясь, скрылась между домами в направлении автобусной остановки.

«Отлично! — обрадовался Леня. — Дело сделано! Это от него. Победа!»

Но из благоразумия он не кинулся сразу же за деньгами. Теперь спешить было ни к чему, можно было и подождать. Сначала стоило проверить, нет ли чего подозрительного в округе. Между тем на город уже наваливалась холодная темная ночь, постепенно гасли окна домов.

«Пора», — сказал себе Леня, оделся и вышел на улицу. Для начала он решил обойти окрестности, чтобы определить — нет ли чего странного, непривычного поблизости, предположим, каких-нибудь мужчин, засевших в машине, или чего-то в этом роде. Чтобы быть похожим на жильца, прогуливающегося перед сном грядущим, он свистнул обитающую в подъезде собачку Жульку, послушно следовавшую за каждым, кто ее позовет.

Медленно вышагивая, Соколовский методически обходил все окрестные дворы. Жулька послушно трусила за ним. Все было спокойно. На улице никто не гулял, только какой-то подвыпивший мужчина никак не мог добраться до дома, следуя, как броуновская молекула, совершенно хаотически.

Леня даже прошел по пустырю рядом с крышкой, но, кроме мирного пьяницы, никого не заметил. Тогда он вернулся домой, вынес Жульке оставшуюся после обеда косточку и, прихватив с собой на всякий случай заточенную отвертку, отправился забирать деньги.

Он приподнял крышку, нашарил в снегу небольшой пакетик и, не разворачивая его, спокойно пошел прочь с пустыря. Для того чтобы на случай возможного наблюдения запутать следы, он зашел в соседний дом и нажал кнопку вызова лифта. Кнопка загорелась, лифт где-то наверху загудел и медленно пополз вниз. Вдруг с улицы донеслись отдаленные шаги бегущих людей, под их ногами хрустел замерзший от ночного морозца ледок. Не теряя ни секунды, Леня бросился бежать вверх по лестнице.

Хлопнула подъездная дверь. Слышно было, как лифт остановился на первом этаже.

— Ты на лифте наверх. Я по лестнице! — прозвучал короткий приказ, и тут же послышались шаги человека, бегущего по ступенькам. Лифт взвыл и поплыл вверх.

Шантажист оказался в западне. Он лихорадочно соображал: бежать на шестнадцатый этаж, чтобы прорываться на чердак, бессмысленно — там его уже ждут. Двумя пролетами ниже пыхтел на лестнице приближающийся враг. Звонить в квартиры и просить убежища бесполезно — никто не откроет. Кричать — никто не выйдет. Оставалась драка. Но защищаться отверткой? А вдруг у них огнестрельное оружие?

Леня выскочил на балкон (на каждой лестничной площадке в подъезде были балконы). Прыгать? Четвертый этаж, внизу снег, не так уж и высоко, конечно, но все же можно сломать ногу, и тогда его, тепленького, возьмут голыми руками. Водосточных труб нет. Пожарная лестница! Здесь же есть пожарная лестница, прямо в полуметре от перил балкона!

Уже не размышляя ни секунды, Леня прыгнул с перил, вцепился в лестницу и буквально сполз по ней. Когда до земли оставалось метра три, он сиганул вниз и кинулся бежать.

Куда бежать — ему было все равно, только бы подальше от квартиры родителей, чтобы не вывести на них бандитов. Он мчался по пустым дворам, и ему казалось, что за ним гремят шаги грозных преследователей. Выскочив на дорогу, за которой был парк, он оглянулся — никого. Леня решил перемахнуть через забор военной части, расположенной в парке, а потом петлять по лесу.

Но по пустынной дороге неспешно двигалось такси с зеленым огоньком. Леня замахал обеими руками и, когда машина притормозила, буквально рухнул на заднее сиденье.

— Гони! — выдохнул он и оглянулся. К дороге подбегали два высоких парня.

Таксист правильно оценил ситуацию, ему не хотелось вступать в драку, и вскоре, как заправский гонщик, он рассекал воздух ночных улиц, то и дело посматривая в зеркало, нет ли погони.

Погони, кажется, не было. Им удалось оторваться. Леня нащупал в кармане сверток. Слава Богу, он был на месте. Шумно выпуская из груди воздух, дрожащими руками он, хрустнув оберткой, развернул пакет. В пакете лежали листы нарезанной газетной бумаги. Это была «кукла».

19

Мрачнее тучи, Леня сидел за столом и старательно приклеивал к газетному листу фотографию. Его раздирали противоречивые чувства: и осторожность, и упрямство глубоко укоренились в его натуре. Благоразумнее всего, конечно, хотя бы на время оставить это дело, затаиться, залечь на дно и потом только, когда клиент будет уверен в том, что все затихло и опасность ниоткуда ему не грозит, опять выйти из подполья и добиваться компенсации за риск и моральные потери.

Но чувство уязвленного самолюбия толкало шантажиста на то, чтобы снова и снова совать свою голову в петлю. К тому же близилась очередная политическая кампания, и телевизионные выступления Поташова по телевизору становились час от часу пламеннее и непримиримее, а выступления его врагов все более агрессивными. Такой момент не хотелось упускать. Но и жизнь была дорога Лене, как память, — ее все же хотелось сохранить.

«Буду бороться до конца», — остервенело твердил шантажист и, доклеив на газетную полосу фотографию, он крупными печатными буквами надписал сверху: «На этом месте будет ваш портрет».

На приклеенной фотографии был изображен самый пик страсти вождя, его позу можно было трактовать однозначно как иллюстрацию к книге о половых извращениях. После того как работа была закончена, шантажист встал, потянулся, разминая застывшие мускулы, и вышел на улицу.

В последнее время он стал очень осторожным. Ходил, постоянно наблюдая, не следует ли кто за ним. Даже утром, спеша в редакцию, он по нескольку раз выскакивал из набитых людьми вагонов метро, чтобы избавиться от мифической слежки. Из подъезда он выходил, предварительно глядя из окна, нет ли чего необычного на улице, а в подъезд входил, напряженно сжимая в кармане заточенную отвертку, в любую секунду ожидая нападения.

Он стал нервным, дерганым и неуверенным в себе. Иногда в голову лезли мысли о собственной бесполезности, о том, что его жизнь, кроме родителей, всем безразлична. Вспоминалась Елена, иногда снилась по ночам с грустной улыбкой на лице.

Но гордость мешала ему первому пойти на примирение. В памяти всплывала обидная фраза, брошенная при последней встрече: «Бог подаст», — и вспоминался свой дурацкий вид при этом.

Иногда он все-таки набирал номер телефона, слушал в трубке бесконечно однообразное «алло» и короткие гудки, следующие за этим, но не находил в себе силы заговорить. Ему казалось, что если бы у него что-то получилось с последним делом, то он мог бы, как удачливый рыцарь на белом коне, попытаться снова въехать в ее жизнь, завалить цветами, забросать подарками, выполнить любое условие, которое она поставит, любое пожелание. Но сейчас, когда он чувствовал себя (это была больше мнительность, чем реальная ситуация) зверем, которого опытные охотники гонят на флажки, он не мог сделать шаг к примирению. И только случай вкупе с точным расчетом мог помочь ему из жертвы снова превратиться в удачливого загонщика.

Соколовский бесконечно кружил по переулкам в центре, по Бульварному кольцу, по центральным магистралям, выискивал такую сберкассу, которая бы отвечала его целям. Ему надо было выбрать район не слишком оживленный, но и не слишком глухой. Такой, чтобы можно было сразу же нырнуть в проходные дворы и уйти от слежки.

Поэтому шантажист упорно лазал по чердакам, вспугивая ошалелых от мартовской гульбы котов, собирая одеждой голубиный помет и гирлянды пыльной паутины. Он обследовал дворы, ходил по всевозможным мусоркам, перелезал через ограждения, исследуя пути к безопасному отступлению. Наконец план был окончательно разработан, выверен до секунды и обдуман со всех сторон. Оставалось его только осуществить.

В осиное гнездо штаб-квартиры ему нечего больше соваться — Поташова там нет. По телевизору показывали лидера партии народного единства, разъезжающего по стране и лобызающего то прокопченные щеки сталеваров, то обветренные — нефтяников, то черные от угля щеки шахтеров. Его трудно было застать в Москве.

Шантажист злился, он был обманут в своих сокровенных надеждах, и поэтому этот господин вызывал в нем законное раздражение. На экране телевизора Поташов рассуждал о высоких идеях и обещал всем золотые горы, молочные реки и кисельные берега.

Леня уже давно решил, что если и на этот раз у него ничего не выгорит, то бороться с судьбой дальше не стоит. Он просто разошлет снимки по редакциям самых «желтых» газет, естественно, не называя своего имени, а потом будет скромно наслаждаться шумихой, раздутой вокруг скандала. Конечно, ему жалко было времени, потраченного на добычу компромата, — все-таки почти месяц адски тяжелой работы с двумя чудесными спасениями от погонь.

«Неужели вторая неудача подряд? — терзался сыщик и сам себя утешал: — Не может этого быть. Два раза мне уже повезло, повезет и на третий…»

Газета с вклеенной фотографией, которая самим фактом своего существования должна была произвести неизгладимое впечатление на строптивого клиента, была отправлена без затей, по почте. Ее сопровождала записка, в ней приводились банковские реквизиты, по которым шантажист требовал перечислить деньги. Ставка в связи с последними событиями возросла и составила уже пятнадцать тысяч долларов. На всякий случай Леня предупредил, что негативы хранятся в надежном месте и в случае, если с ним хоть что-нибудь случится, снимки будут разосланы по редакциям газет. Через несколько дней после перечисления денег на счет будут высланы обещанные документы.

Теперь оставалось лишь терпеливо ждать. Соколовский усилил меры предосторожности — на всякий случай не отвечал на телефонные звонки, не открывал никому дверь, а перед тем как выйти на улицу, долго прислушивался, не стоит ли кто в подъезде.

«Если дело выгорит, куплю себе оружие, — мечтал напуганный шантажист. — Все-таки у меня опасная работа».

Через каждые два дня он справлялся по телефону, не поступили ли деньги на счет, причем звонил только из уличных таксофонов всегда в разных концах города.

Образовался некоторый вакуум в работе, связанный с ожиданием. Редакционные задания не слишком обременяли его. Пока клиент «дозревал», Леня решил навестить раненого Ольшевского, который уже поправлялся от бандитской пули.

Он пришел в больницу в прекрасный мартовский день, когда ярко-рыжее солнце весело катилось по бирюзовому небосклону, задевая верхушки порыжевших от весны тополей. Снег почти стаял, легко дышалось влажным густым воздухом, полным запахов мокрой земли, оттаявшей коры и черной прелой листвы. Число красивых девушек на улицах резко возросло. Леня ощущал внутри смутную тоску, вызванную своим одиночеством, загнанностью и заброшенностью.

— Чем занимаешься? — спросил бледный Георгий, чье осунувшееся лицо утопало даже в плоской больничной подушке.

— Просто живу, — печально ответил Леня.

— Ко мне недавно одна девушка заходила, — многозначительно улыбнулся Ольшевский. — Сказала, что тебя давно не видела…

Сердце у Лени учащенно забилось. Он внимательно рассматривал стоптанные тапочки, валявшиеся у кровати.

— Хочешь, телефон этой девушки дам? — хитро сказал Ольшевский. — Может, позвонишь?

Посетитель тактично перевел разговор на другую тему.

— Слушай, ты мне лучше скажи, в принципе можно найти человека по номеру его сберкнижки?

— В принципе ничего невозможного нет. Но нужна санкция прокурора, чтобы такие сведения стали доступны органам.

Леня немного повеселел. Может быть, все не так страшно. Конечно, и санкцию прокурора можно купить, и в сберкассе шороху навести, но это уже представляет определенные трудности. Все не так уж плохо. В палату, плотно закупоренную еще с зимы, сквозь двойные рамы едва пробивался весенний уличный гам.

Наступил наконец исторический день, когда приветливая девушка ответила, что на счете появилась приятно круглая сумма — пятьдесят миллионов, что забрать их сразу нельзя, можно заказать деньги и только через два дня снять их. Ну что ж, Леня не будет упрямиться из-за недоданных пяти тысяч, к чему мелочиться. Он решил не мотаться по городу с пятьюдесятью миллионами в кармане, это была солидная пачка денег, а ведь запланированный маршрут отступления от сберкассы предполагал лазанье по таким местам, в которых любой лишний груз будет обременительным. Был найден простой выход.

В другой сберкассе опять-таки был открыт счет. Леня перевел на него свои деньги, чтобы его не смогли вычислить. Потом цепочку переводов можно было еще удлинить, дабы максимально обезопасить себя. Шантажист сам себе поражался. Он стал таким осторожным, что вскоре уже смог бы перехитрить самого себя.

Вся цепочка получения денег была тщательно разработана и со всеми предосторожностями осуществлена. Никаких неожиданностей не произошло. Леня, озираясь, удирал через глухие, заваленные ржавыми трубами дворы, а за ним никто не гнался. Прежде чем ему удалось снять с книжки свой навар, прошло достаточно много времени.

«Пока не получу деньги, не увидит Поташов негативов, — злорадно размышлял шантажист, взирая на своего клиента, который на экране с милой улыбкой давал интервью телевизионщикам. — Я понервничал, теперь его очередь».

Но Поташов, кажется, и не думал нервничать или искусно это скрывал.

Вскоре наступил день, когда негативы были аккуратно сложены в конверт и отправлены заказным письмом. Леня с облегчением вздохнул: наконец-то ему снова улыбнулась удача.

Родители не могли наглядеться на осунувшегося сыночка, наконец соизволившего навестить их. Леня с трудом впихивал в себя воскресный борщ и вяло отвечал на расспросы.

— Ты слышал, что произошло в дружном семействе Феофановых? — неожиданно спросил отец, попивая кофе.

— Что случилось? — насторожился Леня.

— Представь, у этого старого развратника оказалась еще одна жена и годовалый ребенок! Ты представляешь, это в его-то годы!

— Ничего экстраординарного в этом нет. У Виктора Гюго последний сын родился, когда ему было восемьдесят два.

— Ну, это Гюго… Но самое интересное в том, что какой-то добрый человек сообщил об этом его жене, и та, недолго думая, выгнала его из дома и с работы. Одним словом, он в мгновение ока лишился всего — денег, положения, уважения. Теперь он никто и имя его — никак. Говорят, его уже видели на бирже труда.

— Кто бы мог подумать, такой обеспеченный был человек! — задумчиво сказала Анна Павловна. — Как неожиданно круто может измениться жизнь! Кажется, сегодня у человека есть все, он катается-катается как сыр в масле, а завтра опять гол как сокол и никому не нужен — ни близким, ни друзьям…

— Это называется справедливостью, — сказал назидательно отец. — На чужом горе не построишь счастья. Сотворенное зло всегда возвращается, как бумеранг.

Леня скромно молчал. Если бы родители знали, кто и как восстанавливал эту справедливость! Это было далеко не таким абстрактным понятием, как судьба. Справедливость стоила одному человеку многих часов мучительно тяжелой слежки, остроумия и даже некоторого риска для жизни. Если бы они знали!..

20

После пережитых треволнений, парочки погонь и удачного логического завершения двух дел у шантажиста наступил период апатии. Ему казалось, что он не живет, а существует, что жизнь пуста и бессмысленна, что та грязь, в которой он барахтается по собственной воле, покрывает все и вся. В голову лезли философские мысли, что человек человеку волк и надо всегда первым стараться перегрызть горло врагу, иначе он съест тебя.

Размышляя подобным образом, Соколовский разгуливал по улицам, покупая себе абсолютно ненужные и непрактичные вещи вроде мешочка со смехом или страшной маски индейца с раскроенным черепом. Единственным разумным приобретением был мощный объектив, который позволял снимать с большого расстояния и практически при любых условиях освещения, кроме полнейшей темноты. Эта покупка свидетельствовала о том, что Леня не хотел бросать свое обременительное и опасное хобби.

Пока никакого дела не подворачивалось, надо было чем-то себя занять. Фотограф бродил по городу и опробовал свою покупку в разных ситуациях, при разном освещении. Он восхищался великолепной техникой, обладателем которой стал. Жалко только, что некому было оценить ее и не с кем было поделиться своим восторгом.

Леня снимал из окна свой двор, а потом печатал фотографии, на которых были видны мельчайшие подробности ландшафта, вплоть до количества зубов во рту гуляющих дошкольников. Вспоминая свою первую неудачу в загородном пансионате, он говорил себе:

— Эх, если бы у меня тогда была такая машинка, не пришлось бы лезть на рожон, изображая из себя телохранителя. Я бы спокойненько снял все из окна соседней дачи, и не пришлось бы Женьку волновать из-за починки его «Форда».

Кстати, серебристый «Форд» давно уже был отремонтирован так хорошо, что даже придирчивый Васюхин-старший не мог ничего разглядеть. «Форд» вовсю колесил по Москве, а Леня иногда с ужасом подумывал, не запомнил ли Кабан или его халдеи номер машины. Могут ведь вычислить хозяина через свои связи в милиции — у таких людей обычно все схвачено. Шантажист испытывал законное чувство вины за то, что подставляет своего друга, ведь Женьку могут запросто укокошить, и никто разбираться потом не будет. Немного утешала мысль о том, что при той бешеной гонке, которая происходила в ту ночь, вряд ли его преследователи смогли разглядеть номер.

Мрачный шантажист стоял у окна своей комнаты и смотрел в объектив на противоположный дом. Конечно, подсматривать частную жизнь людей нехорошо, но так интересно! Он отчетливо видел в полуосвещенном окне, как юная мать кормит младенца грудью и как тот беспорядочно машет ручками. Умилительная картина! И мадонна с младенцем были запечатлены на пленке.

Он видел, как семья смотрит телевизор, видел даже, что на экране происходит. Видел, как влюбленная пара — не то молодожены, не то просто любовники — страстно целуется, не стесняясь незашторенных окон. Да и кого им стесняться, расстояния между домами большие, невооруженным глазом трудно разглядеть подробности жизни соседей. Наблюдателю было грустно смотреть на чужое счастье. Он щелкнул кадр и перевел объектив на соседнее окно.

Там за кухонным столом сидели старичок и старушка — божии одуванчики. Их седые волосы, простая одежда, бутылка водки на столе свидетельствовали о том, что это скромные пенсионеры, на досуге предающиеся одному из самых излюбленных развлечений русского народа — тихому семейному пьянству.

Старички чокнулись и дружно выпили, закусили солеными огурчиками и налили по новой стопке.

«Интересно, получится ли этикетка от бутылки? — подумал Леня и автоматически щелкнул. — Этот опыт может потом пригодиться».

Между тем разговор престарелых людей становился все оживленнее. Они явно ссорились. Дед угрюмо молчал, бабка страстно размахивала руками перед его носом и что-то бурно доказывала. Вдруг старик сложил из трех пальцев дулю, покрутил ею под носом у жены и еще что-то сказал. Бабка на мгновение ошалела, замолчала, а потом схватила бутылку и запустила своему супругу в голову. Тот ловко увернулся от метательного снаряда.

Завязалась драка. Леня, хохоча от души, наблюдал это комическое побоище. Он снимал драку с удовольствием, которое можно получить разве что в цирке, когда на ковре выступают клоуны. Война продолжалась с переменным успехом. Старуха взяла в руки сковородку и охаживала ею старика по спине, а тот ловко увертывался от ударов и защищался кулаками, бегая вокруг стола. Потом настало время ближнего боя. Сковородка была выбита из рук нерасторопной старушки, и равновесие сил восстановлено. Супруги вцепились друг другу в волосы.

— Да, старость — не радость, — комментировал наблюдатель, когда заметил, что его артисты выбились из сил и, тяжело дыша, разошлись, чтобы восстановить силы. — Брек. Первый раунд закончен. Боксеры отдыхают и набираются сил для новой схватки. На чьей стороне будет перевес? Пока шансы равны.

Фотограф перевел свой объектив на другое окно, в котором страстные любовники становились все решительнее и смелее в своих ласках.

— С этими тоже все ясно, — мудро заметил Леня. — Торопятся, пока родители не вернулись из кино. Парень, не спеши. До конца последнего сеанса еще есть время, не лишай девушку удовольствия посопротивляться.

Семья в окне по соседству уже закончила просмотр телевизора и укладывалась спать. Толстая женщина сняла свой застиранный халат и осталась в розовом вытянувшемся белье. Ее бесформенная грудь вываливалась из блеклого бюстгальтера, дряблый живот свисал жирными складками. Она стала стелить постель. Муж ее выглядел не лучше. Он был весь покрыт густыми черными волосами и казался смуглым. Со стороны он напоминал яйцо на тоненьких ножках. Семейные трусы в нежный розовый цветочек сваливались с выпирающего брюшка. Он подошел к жене и, заигрывая, хлопнул ее по заду. Та недовольно огрызнулась.

— Любовь ушла, завяли помидоры, — таков был очередной комментарий бесстыжего наблюдателя. Семья погасила свет. — А что же делают наши спортсмены?

Он вернулся к рассмешившей его парочке и увидел, что старушка, поджав ноги, тихо прикорнула на диванчике. Ее рот приоткрыт, она тяжело, астматически дышит, рука повисла над полом, а голова запрокинута. Вдруг в комнате появился дедок. Он подошел к своей подруге и попробовал ее разбудить. Та лишь сонно отмахнулась и продолжала почивать.

— Требует реванша, — догадался наблюдатель. — Ложись спать, старик. Завтра возьмешь свое.

Но дед выхватил из-под головы старушки подушку и стал сю лупить свою супружницу. Однако та, видимо, так была разморена выпитым, что у нее уже не было сил сопротивляться.

— Второй раунд начался, — иронически комментировал наблюдатель. — Сейчас перевес на стороне спортсмена в синих тренировочных штанах, у него открылось второе дыхание.

Между тем старик совсем остервенел. Его лицо в крупных морщинах было искажено пьяной ненавистью, рука методически поднималась и опускалась. Чем меньше реагировала женщина на удары, тем больше он злился. Она была полностью в его власти и не могла сопротивляться. Это приводило деда в неистовство. Он стащил свою подругу на пол, сел на нее верхом и стал душить ее подушкой. Ошеломленный фотограф механически снимал эту картину.

Старушка забилась под подушкой — ей не хватало воздуха, сухонькое тело выгибалось дугой, руки пытались нашарить пальцы своего душителя, она билась, как птица в силках, содрогалась и никак не могла освободиться. Постепенно ее движения стали менее бурными, тело обмякло и застыло. А старик все еще продолжал прижимать подушку. И его сморщенное лицо все еще искажала гримаса ненависти, а руки были сведены судорогой и не могли разжаться.

Леня тоже был как будто в ступоре. Он перематывал пленку и снимал, перематывал и снимал. На его глазах убивали человека, женщину, а он был беспомощен, как ребенок, и только нажимал кнопку пуска.

Наконец пленка в кассете закончилась, и фотограф отвел объектив от глаз.

«Что же делать? — растерянно думал он. — Позвонить в милицию? Я не знаю ни номера квартиры, ничего не знаю, только этаж. Что я им скажу? Как объясню, почему я их снимал? Нет, это все опасно. И без меня все откроется. Деду придется признаться в содеянном. А мне не стоит лезть в эту бытовуху. Это может навредить».

Фотограф опять нацелил объектив на окно. Там все еще горел свет. Пьяный старик спал, развалившись на диванчике. Его жена лежала неподвижно на полу, уставя в потолок остекленелые глаза. Рот был открыт, как будто она хотела вдохнуть побольше воздуха для последнего вздоха. Она была ужасающе и бесповоротно мертва.

На следующее утро Соколовский первым делом кинулся посмотреть, что там, в том окне. Уже рассвело. Но во вчерашнем окне, несмотря на ясное солнечное утро, все еще горел свет. Наступил новый день и смыл все ужасное, что принесла с собой ночь. Любопытно, каково сейчас старику? Небось проснулся, увидел, что жена мертва, и ошалел от горя. Пьяный ведь вчера был, не понимал, что делает.

Фотограф ощутил запоздалые укоры совести. Наверное, нельзя было смотреть, как душат человека, надо было звонить, звать на помощь. Но мозг, сопротивляющийся справедливым обвинениям совести, искал любые оправдания, чтобы приглушить чувство вины. Леня собирался на работу в отвратительном настроении. Но что было делать? Только примириться с собственной низостью.

Он вышел из дому и пошел к остановке автобуса. Прекрасный день оглашался пением ошалевших от тепла птиц. В такой день хотелось иметь чистую совесть и веселое расположение духа. Леня, проходя мимо соседнего дома, слегка повернул голову. Около среднего подъезда стояла «скорая помощь».

Вечером фотограф проявлял пленку и проверял качество отснятого материала, чтобы знать, что можно ожидать от аппарата при съемке на дальних расстояниях и в ночных условиях. Последние кадры зафиксировали животрепещущую историю убийства человека.

«Как, интересно, он себя сегодня чувствует?» — думал Леня, наводя объектив на окно.

На кухне за стаканом восседал пригорюнившийся старичок. Напротив него расположился такой же пожилой, но более обтерханный собутыльник и соболезнующе подливал водку.

Старичок пил подряд еще три вечера. Чем он занимался днем, Леня не знал. Вскоре запившего деда навестил мужчина лет сорока. Он тоже пил с ним горькую и скорбно обнимался. Судя по некоторому внешнему сходству, это был его сын.

Следующим утром с соседнего двора доносилась траурная музыка, хватающая за сердце. Жители высовывались из окон, сходили вниз, чтобы поглазеть на трагическое действо под названием похороны, завершающее нудную и безрадостную жизнь. Пожилые женщины рассматривали родственников в темных одеждах и обсуждали животрепещущую тему, почем нынче гробы и как дорого обходится отпевание.

«Не мою ли старушку хоронят?» — подумал Леня и задержался в толпе, стоявшей около подъезда. Все ожидали момента прощания с телом. Свеженаломанные еловые ветви указывали последний путь, по которому отстрадавшую старушку вынесут из родного дома.

— А кого хоронят-то? — встрял Леня в степенный разговор двух женщин, вздыхающих по поводу скоротечности быстротекущей жизни.

— Валентину Филипповну, с пятого этажа, из сто двадцать седьмой квартиры.

— Старая такая, невысокая?

— Она.

— А от чего она умерла? Убили?

— Бог с тобой, сынок, кто ж ее убил. Сама умерла, чай, не какая-нибудь торговка. Мирная бабушка была, пусть земля ей будет пухом.

Женщины смиренно и скорбно закивали головами.

— А что же, экспертизу делали? Вскрытие?

— Зачем вскрытие, сынок. Если старый человек умирает, вскрытие только по просьбе родственников производят. Да и зачем, если известно, что от астмы она умерла. Страдала сильно старушка… Вот и задохнулась во сне, муж ее только утром нашел, около постели.

— Хорошая смерть, — одобрительно сказала присоединившаяся к товаркам женщина. — Тихая, спокойная, чистая.

«Ничего себе хорошая смерть, врагу не пожелаешь», — подумал Леня, но вслух сказал:

— А муж ее что же, горюет?

— Ах, как он по ней убивается! Почитай, всю жизнь бок о бок прожили в мире и согласии, двух детей вырастили, пока смерть-разлучница их не рассоединила. Уж как он кричал по ней сначала, звал, а теперь попритих, только всплакнет иногда.

Толпа возле подъезда зашевелилась, оживилась, сплотилась плечом к плечу — из подъезда выплывал гроб. В нем с той характерной важностью, которая присуща только покойникам, возлежала благообразная старушка в белом платочке и с желтыми морщинистыми руками, покойно держащими восковую свечу.

«Это она», — сразу же узнал Леня в этой убранной старой женщине ту бойкую бабку, которая еще недавно воспитывала непокорного мужа сковородкой на кухне.

Сам муж, вытирая слезящиеся бесцветные глаза тыльной стороной ладони, выглядел растерянным и убитым горем. Его поддерживал под руку сорокалетний мужчина, который вчера вечером горевал со стариком на кухне. Немолодая дочь рыдала в голос, оплакивая мать. Началась трогательная процедура прощания покойницы с родным домом и родного дома с покойницей.

Зеваки стояли, обступив провожающих в последний путь родственников. Они, кажется, ожидали театрального представления с заламыванием рук, слезами, раздиранием лица скорбящими.

— Попивал-то муженек ее, крепко попивал, — прошептала Лене на ухо, как сильно любопытствующему товарищу, одна из соседок. — И бил ее иногда. Такие крики доносились с их квартиры, думали, до смерти забьет. А она нет, вот как хорошо померла, упокой Господи ее душу грешную…

Она перекрестилась.

Те, кто не должен был ехать на кладбище, стали подходить и прощаться с покойницей. Леня отошел подальше, ему было жутко и неприятно. Он вспомнил, как судорожно билось в предсмертных судорогах ее тело, как простирались к неизвестному заступнику руки, будто молящие о помощи. Она будто знала, что есть еще один свидетель ее насильственной смерти, и умоляла его вступиться. Перед его мысленным взором стояло ее еще живое лицо, лицо спящего мирным сном человека. Сном, который оказался для нее последним.

Соколовский, спасаясь от скуки, так привык наблюдать за стариком, что это стало его ежевечерним занятием. Он относился к нему, как к старому знакомому, о котором знаешь нечто нехорошее, но он-то об этом не подозревает. После смерти жены старик стал еще больше попивать, практически не расставался с бутылкой. Каждый вечер у него сидела компания местных выпивох, днем околачивающихся около бочек с разливным пивом, а вечером находивших приют у ставшего свободным алкоголика.

«Интересно, что он думает о смерти своей подруги? Переживает? Или ему наплевать? Сопьется дед, надо с ним поговорить», — решил добросердечный шантажист и направился с визитом к убийце. На всякий случай была куплена бутылка, долженствующая способствовать контакту между мужчинами. Снимки, сделанные в тот вечер, фотограф опустил в карман — просто так, без всякой задней мысли, только потому, что он шел в гости к человеку, имеющему к ним отношение.

Старик молча открыл дверь и прошел на кухню, даже не посмотрев в лицо позднему посетителю. Он покачивался, но еще довольно устойчиво стоял на ногах, от него сильно пахло сивушными маслами, и это говорило о том, что в его рационе преобладают неблагородные напитки.

Квартира имела заброшенный, неприглядный вид и пропиталась устойчивыми запахами безнадежного стариковского одиночества и грязи. Сама атмосфера комнаты была удушливая, липкая, ее хотелось снять с лица, как паутину. Несмотря на теплую апрельскую погоду, вовсю жарило отопление.

Леня, не раздеваясь, прошел за хозяином. Тот уже сидел за кухонным столом — именно на том месте, где в вечер перед убийством сидела его престарелая подруга.

— Наливай, — сказал дед и махнул рукой. Молча открыли бутылку, разлили и выпили.

Старик скривился, прикрыл рот ладонью и спросил:

— Что за дрянь ты принес?

Гость только пожал плечами: у каждого свой вкус, кто-то предпочитает самогону более сдержанные напитки. Дед опять махнул рукой и сказал:

— А, давай, чего там, наливай.

— Ну что, помянем Валентину Филипповну? — подал голос гость.

Такой разговор, состоящий только из одного заветного слова «наливай», его почему-то не устраивал. Он ожидал от разговора с убийцей какой-то вселенской скорби, раскаяния, наподобие последнего слова преступника. Он ощущал, что если это произойдет, то его часть вины за преступное бездействие, тяготившее уже несколько дней душу, как бы уменьшится, и подсознательно желал этого. Как преступника тянет на место преступления, так и фотографа тянуло побывать на этой кухне, где еще недавно на полу судорожно трепетало тело умирающей старухи.

А вместо душевного контакта началась тривиальная попойка, причем Леня выступал в роли обезличенного собутыльника, который появлялся всегда, независимо от обстоятельств.

— Отчего не помянуть — помянем, — согласился старик и немедленно выпил.

— Как же ты теперь один живешь? — спросил гость, скрывающий свое смущение оттого, что не знал, как обращаться к собеседнику, — ни имени, ни фамилии его он не выяснил.

Старик неожиданно расплакался. Он вытирал тыльной стороной ладони бесцветные, прозрачные, почти без слез глаза, скривил рот и внезапно запричитал:

— Валечка, голубушка моя, покинула меня, бедного супруга своего, сиротинушку горемычную. На кого ты меня оставила, я ли тебя не любил, не жалел? Веришь ли, парень, прожили с ней душа в душу, слова грубого друг другу за всю жизнь не сказали…

— Да брось, отец, знаю я, как вы жили, видел, как вы тут друг друга кулаками гоняли. Ты лучше скажи, как ты теперь грехи замаливать будешь?

— Какие грехи?! — возмутился старик. — Не было такого, святой истинный крест, сорок пять лет душа в душу…

— Да видел я, как она душа в душу тебя сковородкой охаживала, видел…

— Как видел? Откуда?

Гость молча кивнул на ярко освещенный дом за спиной хозяина. Тот оглянулся через плечо и замер.

— Ты мне лучше скажи, как ты после этого живешь, что ощущаешь в душе?..

Хозяин вскочил, неожиданно кинулся к гостю, и тот ощутил мертвую хватку сведенных пальцев на своей шее. Завязалась борьба. Старик был еще очень силен, и на его стороне было преимущество внезапного нападения. Леня пытался разжать когтистые пальцы, вцепившиеся в него с нечеловеческой силой, но они не поддавались. Только сильный удар кулаком под дых осадил драчливого старика. Он согнулся пополам и стал корчиться от боли на полу. Леня едва отдышался и сказал:

— Ну и гад же ты, я к тебе по-хорошему, а ты дерешься…

Старик хрипел, с ненавистью глядя на него снизу вверх и бурча сиплым голосом:

— Врешь, не докажешь, никто тебе не поверит.

— Да-а? Не пове-ерит? — иронически сказал гость, растирая красную онемевшую шею с белыми следами пальцев на ней. — А вот это ты видел?

Он достал из кармана фотографии. На них в траурной раме окна, с черным переплетом крест-накрест, была увековечена картина преступления. Старик вскочил на ноги и снова кинулся в атаку:

— Убью!

Но гость был наготове, и взбесившийся дед в два счета был скручен и пытался отдышаться на своем месте за столом.

— Ты тут посиди пока, успокойся, а я пошел, — собрался уходить гость, которому не хотелось ввязываться в пьяную драку с пожилым человеком, а хотелось просто поговорить, пожаловаться на жизнь и, может быть, даже покаяться. Старик сменил тактику.

— Не губи, сынок, Христом-Богом молю, не губи!.. — Он сполз со стула и вцепился в брюки гостя. — Не дай погибнуть лютою смертию. Это все она, белоголовая, сделала… Забирай все, что есть, только не губи…

— Да что с тебя взять, кроме пустых бутылок, да и те ты регулярно сдаешь, — иронически сказал фотограф. — На, забирай свои снимки, не собираюсь я на тебя доносить. Смысла нет, сам скоро помрешь от выпивки.

— Бери все, — как в бреду повторял дед, ползая у ног. — Мне больше ничего не нужно. У меня машина в гараже стоит, забирай, не нужно мне ничего. Только не губи-и.

— Ну вот, зациклился. — Гость достал из кармана пачку фотографий и бросил на стол. — Ладно, я пошел. Не вышло у нас с тобой разговора…

— Все бери, — стонал старик. — Не погуби-и!

Леня молча вышел в дверь.

Со стариком он случайно встретился через несколько дней, когда тот собирал у ларька пустые бутылки. Он окидывал блудливым взглядом замусоренное пространство и кидался на каждый проблеск бутылочного стекла, как голодный на пищу.

Леня хотел пройти мимо и сделать вид, что не замечает его, но старик, узнав, сам кинулся к нему, вцепился в рукав и протяжно завыл:

— Не погуби, сынок…

— Отойди, отец, — сказал молодой человек и не оглядываясь, пошел прочь.

Старик семенил за ним, гремя сеткой с пустой посудой, и бубнил, шевеля бесцветными губами:

— Возьми, Христом-Богом молю, возьми хоть машину, хоть квартиру, телевизор, все забирай. Мне ничего не надо, не погуби.

Леня резко развернулся, взял старика за потрепанный пиджак и сказал:

— Отвали, понял? Не нужно мне ничего. И ты мне не нужен, и твое барахло не нужно.

И быстро зашагал домой.

Упорный дед организовал пост дежурства около подъезда, где жил нечаянный свидетель убийства, и частенько встречал его протяжными криками:

— Возьми-и, не погуби-и…

Леня, злясь, оглядывался на него и уже раскаивался в своем любопытстве и в том, что под давлением минуты признался старику в своем невольном свидетельстве и в том, что имеет документальное подтверждение убийства.

На них с удивлением посматривали соседи. Молодые женщины, гуляющие с детьми, от скуки наблюдали за странной парочкой. А парочка, как магнит, привлекала всеобщее внимание.

Наконец Леня не выдержал:

— Ну чего ты за мной шатаешься? Сказал тебе, что не нужен ты мне и твое барахло. Если еще раз встречу — побью.

Старик опять затянул свою волынку.

Вдруг Леню осенила идея. Он круто повернулся и спросил:

— А что, у тебя правда машина есть? Где она, какая?

Дед обрадовался тому, что до него наконец снизошли.

Через пару дней Леня стал обладателем запасного комплекта ключей и доверенности на поношенную «жигулюху». А старик наконец угомонился и тихо продолжал пить горькую, боязливо посматривая на освещенные окна соседнего дома.

Неприметный скромный автомобиль — это было как раз то, о чем частенько в последнее время подумывал шантажист. Два последних дела, которые потребовали от него связей с владельцами частного автотранспорта, убедили его, что автомобиль — не роскошь, а средство передвижения и что беспокойная профессия охотника за чужими секретами требует не только незаурядного мужества, но и хорошей технической оснащенности.

«Если бы у меня была машина, не пришлось бы так долго ловить Феофанова, — рассуждал Леня. — Да и от погони легче уходить, когда тебя ждет неподалеку «железный друг». И дежурить легче в теплой машине, чем шататься по подъездам и стоять в магазинах, тем более что клиенты, люди богатые, пользуются отнюдь не общественным транспортом».

Конечно, после успешного завершения операции с загородным «пансионатом» Леня мог позволить себе приобрести и неподержанный автомобиль. Но его осторожность и пережитые недавно волнения, когда он не находил себе места оттого, как бы его враги не вычислили по номеру «Форда» владельца, Васюхина, который ни сном ни духом не ведал про делишки своего приятеля, заставляли Леню использовать именно эту машину.

А тот факт, что она принадлежит безобидному старичку алкоголику, которого невозможно заподозрить в каких-нибудь криминальных поступках, разве что в воровстве бутылки пива с прилавка магазина, вполне устраивал шантажиста. Неизвестно, какой попадется следующий клиент (впрочем, неизвестно, попадется ли он вообще), но стоило подстраховаться на тот случай, если это будет человек могущественный, с обширными связями, который ничего не пожалеет для того, чтобы получить сведения о многознающем преследователе.

Чужой машиной Леня планировал пользоваться исключительно в рабочих целях. Между тем факт передачи ключей успокоил старика и снял тяжелый груз неуверенности с его грешной души.

А шантажист тем временем мечтал:

«Вот если бы все клиенты так за мной бегали и уговаривали: возьми, мол, да забери деньги, — тогда и работа моя не в пример легче бы стала. Но, как назло, только непокорные мне и попадаются. Один лишь Федотыч, который и не клиент вовсе был, а так, жертва моего любопытства, пришел на задних лапках. Но кто знает, может, и меня судьба когда-нибудь заставит ходить, как ученого песика, вот так же, на задних лапах. Кто знает…»

21

Тянулись дни, не заполненные стремлением к определенной цели, пустые, никчемные дни, которые некуда было размотать. Соколовский не мог ни с кем поделиться мыслями о своей работе, ни перед кем не смел похвастаться своими успехами. Перед знакомыми ему приходилось притворяться обыкновенным фоторепортером, а между тем, если кто-нибудь из них узнал бы хоть малую часть его похождений, он был бы немало поражен.

Угрызения совести почти не беспокоили шантажиста. Он полагал, что все методы работы хороши — ведь он не грабит несчастных людей, не отнимает кусок хлеба, а только забирает излишки. Лишь последний случай со стариком немного его смущал, да и то находились многочисленные оправдания собственным поступкам: мол, взял машину взаймы. Это все равно что у Женьки попросить — что тут такого, она все-таки ему не нужна…

Мучительно хотелось увидеть Елену и добиться у нее хотя бы малой толики понимания, ведь ничего особенно дурного он не совершал. Он не убивал Эдуарда. Он не был подлым Феофановым, испортившим жизнь его отцу, он не был хитрым придворным политиком Поташовым, на словах проповедующим одно, а за кулисами делавшим диаметрально противоположное. Только последний случай немного искажал стройную цепочку логических оправданий своих поступков. Ну и ладно! Нечего об этом думать!

Резко зазвонил телефон. Трубка мгновенно взлетела к уху.

— Привет! — послышался в трубке знакомый родной, давно не слышанный голос. Каждый звук его хотелось расцеловать, как будто он был материален, каждую интонацию запомнить и перебирать в памяти бесконечно. — Я тебе звонила, никто не подходил к телефону. Что с тобой случилось? Ты уезжал?

— В двух словах не расскажешь, — сказал ошеломленный Леня. — Я не мог ни позвонить, ни сообщить о себе. Как ты живешь?

— Хорошо. Как всегда. Или немного хуже, чем всегда.

Помолчали.

— Может быть, ты все-таки меня простила? — спросил Леня.

— Может быть.

— Может быть, ты согласишься со мной встретиться?

— Может быть.

— Может быть, эта встреча произойдет уже завтра, скажем, часов в пять?

— Может быть.

— Так может быть или да?

— Может быть, да…

Они шли по весеннему городу, который скинул надоевшую за зиму тяжелую теплую шубу и нарядился в цветные одежды. Леня смотрел на Елену во все глаза. Ему было так хорошо и спокойно, что он не представлял себе, как он мог так долго существовать без ее улыбки, без ее глаз, без ее внимательного взгляда и ироничных подтруниваний.

— Я так скучал без тебя, — сказал Леня между магазином «Одежда» и магазином «Диета».

— Я тоже, — прозвучало признание около «Диеты».

— Я попросил бы тебя выйти за меня замуж, если бы не знал, что ты мне откажешь, — послышалось около аптеки.

— А ты все-таки рискни, — сказала она около газетного ларька.

— Тогда тебе придется выслушать одну интересную историю, все главные действующие лица которой тебе известны, и после этого решить все самой…

Счастливый Леня, напевая, ходил по городу. Имелась веская причина для радости — они снова были вместе. Елена, может быть, не до конца поняла его, но все же простила и сказала, что попытается привыкнуть к мысли, что он не рядовой человек, который днем трудится на родном заводе (варианты — в банке, офисе, на бензоколонке), а ночью со спокойной совестью ложится спать с любимой женщиной, чтобы через пару лет стать обладателем парочки горластых и капризных отпрысков. К сожалению, он другой, он жестокий ночной волк-одиночка. Он рыскает по городу, полному опасности, грязи, угроз, и ищет людей, которые не потрудились получше скрыть свои нечистые делишки. Короче, санитар леса.

Она ставила в пример и его родителей, и своих, и собственную спокойную размеренную жизнь в благополучной среде — жизнь рядовой переводчицы с французского языка, ежедневно, с автоматической точностью делающей доброкачественные переводы договоров и составляющей докладные записки для своего шефа. Эта вполне нормальная жизнь хорошей жены была ей как раз впору, как платье по размеру. Но, когда Елена примеряла эту жизнь на Леню, она никак не лезла — жала под мышками, сдавливала грудную клетку, топорщилась, как костюм с чужого плеча, и поэтому была с негодованием отброшена после мучительных размышлений и споров.

По мнению Соколовского, в такой жизни, как в маринованных огурцах, не хватало соли, уксуса и перца. Она пресная и приедается быстрее, чем успеваешь ее прожевать. Впрочем, Леня был готов вести такую жизнь, но только после того, как ему наскучат его новые приключения, вскружившие бедовую голову своим закрученным голливудским сюжетом, переложенным на московскую землю.

Все-таки они решили пожениться, осознав, что друг без друга им гораздо хуже, чем вместе. Свадьба планировалась летом, двадцать пятого июня, и должна была совершиться со всевозможным размахом и пышностью.

— Куда нам спешить? У нас вся жизнь впереди, — шептал на ухо невесте влюбленный жених. — Надо получше подготовиться.

— Я боюсь, что с тобой может что-то случиться, — невесту томили печальные предчувствия.

— А что со мной может случиться? Я везучий. Иногда сам поражаюсь, как мне везет. Ничего плохого со мной не произойдет. Главное, верь в меня — и все будет о’кей.

Уже родители с обеих сторон были оповещены, осчастливлены и подсчитывали предстоящие расходы и радостные хлопоты. Уже невеста придумывала себе необыкновенный фасон свадебного платья и планировала, как обустроить уютное семейное гнездышко.

Вся эта торжественная неразбериха и суета в один прекрасный день незаметно и неожиданно для главного героя прервалась. Его захватило новое «дело».

Это случилось внезапно и до безобразия просто. Небо не упало на землю, не раскололось молнией, и не грянул ливень. Просто Леня зашел к своему другу Женьке, чтобы попросить его почтить своим присутствием торжественное бракосочетание и быть на оном свидетелем, поскольку он, Васюхин, являлся непосредственным виновником и участником исторического свидания и знакомства двух заинтересованных сторон. Его заслуги перед молодоженами были ценны еще и тем, что именно он, Женька, когда-то снизошел к мольбе друга и поделился с ним телефоном своей одноклассницы. Посему брачащиеся высказали единогласное желание, чтобы Женька освятил их брак своим участием как свидетель.

— Ребята, да вы с ума сошли! — сказал растроганный Васюхин. Опережая события месяца на три, друзья сели отметить предстоящее торжество.

Разговор долго крутился вокруг жизненных планов и финансовых проблем. Причем при упоминании о первых Леня загадочно улыбался и уходил в сторону от расспросов, а насчет вторых пренебрежительно махал рукой и говорил, что это его не волнует.

— Ты помнишь компанию Муромцева? — спросил Женька после паузы, неизбежной в любом разговоре по душам.

Муромцев — это был парень с их курса. Он пользовался благосклонностью преподавателей института, вызывал завистливые взгляды однокурсников и влюбленность самых красивых девушек потока. Он был сыном не то министра, не то директора какого-то секретного оборонного завода — короче, его родители были такими крупными шишками, что о них говорили только многозначительными намеками и недомолвками, а сам Муромцев воспринимался случайно залетевшей в их хороший (но не слишком престижный) вуз птицей.

В деканате его считали оболтусом. Но оболтусом, за плечами которого могущественная поддержка и защита самых влиятельных людей. Поэтому Муромцев с иронической улыбкой подавал зачетку на экзаменах и никогда не уходил без положительной оценки. Впрочем, голова на плечах у него имелась, но пользовался он ей не только для учебных целей.

Вокруг Муромцева сплачивались студенты ему под стать. Их фамилии всем о чем-то говорили, жили они в самых престижных районах столицы, денег никогда не считали, одевались с иголочки, а за стипендией иногда просто забывали заходить. Они презирали отличников, обитавших в общежитиях и считавших каждую копейку, и весь их счастливый и уверенный вид говорил о той недосягаемой высоте, которую им обеспечила привилегия рождения.

О них ходили на курсе противоречивые, но не совсем уж и неправдоподобные слухи. Говорили, что ночью, около вокзалов, они ловят приезжих девушек, сажают их в отцовские машины, издеваются над ними, а потом отвозят в другой город и затыкают им рты тем, что угрожают расправой. Ходили слухи о том, что они ритуально совокупляются около костра под сатанинский антураж и для остроты ощущений принимают наркотики.

Впрочем, никто никогда не видел, чтобы на сгибе локтя хоть одного человека из их компании виднелись следы от уколов. Бутылка дорогого коньяка — это куда правдоподобнее. Леня не был с Муромцевым особенно близок, но и чужаком не считался в силу своего почти аристократического происхождения. Просто у него были несколько иные интересы, кроме как надираться до бесчувствия на чьей-нибудь даче и потом носиться по окрестным лесам вокруг костра с безголовой курицей, звеня железными цепями.

Так что Женькин вопрос был излишен. Конечно, Леня помнил компанию Муромцева.

— И что они? — спросил он.

— Вообще-то что-то странное с ними случилось. Представь, что из всей компании реально остались в живых только человека два. А остальные…

— А что остальные? — с интересом спросил Леня.

— С ними какая-то чертовщина произошла, страшно рассказывать, даже мороз по коже… Представь, сам Муромцев разбился на машине еще в прошлом году, ну, ты помнишь… Его друган, Елисеев, убил человека выстрелом из отцовского табельного оружия и теперь сидит за непреднамеренное убийство. Петровская утонула в ванне. Говорили, что была трезвая. Бурдаков сейчас в психушке, на лечении. Диагноз — шизофрения. Левакина повесилась на чердаке своего дома. Кормулев отравился снотворным. Тебе все это не кажется странным?

Леня пожал плечами.

— Какую жизнь они вели, от той и погибли. Мы все погибаем только от той жизни, которую ведем.

— Блестящий тезис недипломированного философа, — ехидно похвалил Васюхин. — На курсе другие слухи ходили.

— Наш курс всегда отличался повышенной слуховосприимчивостью.

— Они употребляли наркотики.

— Это их частное дело. Это, как и самоубийство, сугубо индивидуально.

Помолчали.

— Наркотики, сатанинские прибамбасы… У них всегда была слишком богатая фантазия. Это их и сгубило, — заметил Леня.

— Но ты подумай, что ты тоже мог бы с ними быть…

— Мог бы, но не был… А разве они кололись? Это были слишком чистые ребята, чтобы пачкаться шприцами.

— Не знаю, но я сам однажды видел, как они покупали какие-то розовые бумажки у кудрявого парня с пятого курса. Может, ты его помнишь? Мы тогда были на третьем. У этого парня всегда были полные карманы гринов.

— А что за парень, как его фамилия?

— Кажется, его звали Слава. Набить бы ему морду, столько ребят из-за него погибло…

Леня задумался. Вырисовывалась загадочная, но интересная картина. Может, в этом ему стоит покопаться?

— А кто остался из компании?

— Мелешко и Беркман. С ней, с Натахой, вроде бы все в порядке, а Беркман давно бросил институт и уехал куда-то в другой город, о нем ничего не слышно.

— Интересно… — опять протянул Леня. — Наркотики, говоришь… Прибыльная штука, но опасная. Дай-ка мне на всякий случай адреса Наташки и Беркмана.

— Ты рассчитываешь сообразить статейку о тлетворном влиянии наркотиков на современную молодежь? У тебя нет фактов!

— Факты будут.

22

Леня мучительно размышлял о трагических судьбах ребят, сохранившихся в его памяти красивыми и веселыми шалопаями, «золотой молодежью». Они всегда вызывали чуть ли не болезненное чувство зависти у ребят попроще, не таких удачливых, обеспеченных, беззаботных, как гремевшая на весь институт компания. Что же с ними случилось? Почему целая серия вроде бы независимых друг от друга смертей и неудач скосила почти весь их неразлучный коллектив?

То, что Муромцев разбился, само по себе не удивило Леню, когда он увидел в холле главного корпуса института его портрет, обвитый траурной лентой, и пучок незатейливых цветов под ним. Муромцев всегда гонял на папенькином автомобиле так, что гаишники столбенели от подобной наглости. Несложно было ему залететь с такой бесшабашностью на тот свет. Но Кормулев? Он был всегда спокоен и уравновешен, как удав после обеда. Из их экспансивной группки он один внушал ощущение порядочности и надежности. Странно, что с такой уравновешенной психикой он стал травиться таблетками. Здесь что-то другое…

Леня прошелся по комнате. Неотвязная мысль не давала ему покоя и передышки, влекла к себе, притягивала как магнит, ставила перед ним вопросы, на которые пока у него не было ответов.

— Здесь чувствуется какая-то закономерность, — вслух рассуждал он, и ему самому становилось странно, что в разговоре с Женькой он не почувствовал этого. — Что это мог быть за наркотик? Предположим, с маковой соломкой они бы не стали возиться, да и не похожи они на опустившихся потребителей этой дури. Сигаретки? Героин, кокаин? Колеса?

Теряясь в догадках, Леня перебирал в памяти все то, что слышал когда-либо о наркотиках, но сведения эти были скудны и отрывисты.

— Постой, постой, — опять заговорил он сам с собой. — Что там Женька говорил о розовых бумажках, которые они покупали у кудрявого Славы? В бумажки было что-то завернуто? Может, это были пакетики с наркотой?

Вопросов было гораздо больше, чем ответов. Одно Леня понимал совершенно ясно, скорее даже чувствовал подсознанием подобно тому, как дикий зверь чувствует издалека пьянящий запах добычи или запах опасности: здесь что-то есть.

«Не стоит ли мне этим заняться? Хотя бы не ради денег…» Лишь только Леня ощутил влекущий его запах чего-то криминального, недоступного и загадочного, он уже не мог оставаться в стороне. Этот запах действовал на него совершенно особым образом, он привязывал его невидимой, но сверхпрочной ниткой к чему-то непонятному и заставлял, перебирая нить, идти куда-то, забыв об опасности, о личной жизни и даже о близящейся свадьбе.

«Попробую начать, — после долгих раздумий принял он решение, чтобы наконец отвязаться от сотни вопросов, созревающих в голове и распирающих мозг, как забродившее варенье. — Сперва надо попытаться найти Славу кудрявого и Мелешко, а потом уже решать, было ли там что-то криминальное или это только цепь роковых случайностей».

Леня отправился в родной институт с букетом в руках, чтобы в деканате, где его должны были помнить, поскольку еще недавно его фамилия украшала список студентов, разузнать, кто такой Слава кудрявый и где его можно найти.

В деканате на вопрос о кудрявом Славе с неизвестной фамилией секретарь недоуменно пожала плечами.

— Он выпустился или еще учится? — спросила пожилая женщина, помнившая в лицо многих студентов. — Может быть, с другого факультета?

«Васюхин, кажется, говорил, что он был на пятом, когда мы были на третьем. Значит, он должен закончить институт», — вспомнил Леня и сказал:

— Кажется, выпускался в прошлом году. Может быть, можно посмотреть списки защитившихся дипломников?

В списках оказалось целых три Славы. Который из них был кудрявый, оставалось загадкой. На всякий случай Леня списал адреса всех Слав — выбирать было из чего. Оставался единственный способ — пройтись по адресам с каким-нибудь дурацким предлогом и опытным путем выявить того, кто ему нужен.

Леня уже развернулся, чтобы уйти, как вдруг вторая женщина, ведавшая прогулами, пропусками и допусками на занятия, неожиданно произнесла:

— Маш, а помнишь, еще какого-то Славу отчислили прямо перед дипломом? Как же его фамилия, не могу припомнить, а ты не знаешь? Ну, история еще какая-то была, ее еще все старались замять перед выборами ректора.

— Да-да-да, — вскинулась пожилая Маша, мучительно наморщив лоб. — Действительно, это было чуть ли не в прошлом году. Но все тогда так быстро произошло, что мы и не знаем почти ничего…

— А фамилия? Фамилия как? — У Лени забилось сердце, он почувствовал, что цепляется за что-то важное.

— Сейчас и фамилию выясним.

Через пять минут в карман была положена бумага с адресом Вячеслава Черняка, отчисленного из института в связи с академической задолженностью.

— По-моему, задолженность ему просто организовали… — вспоминала Маша. — А вообще-то вопрос с ним решали на довольно высоком уровне, а нам только декан отмашку давал…

— Ну что, что с ним было? Что-нибудь такое?..

— Чуть ли не уголовщина, но мы точно не знаем, слухи ходили самые противоречивые, но это же слухи…

Теперь Леня уже почти не сомневался, что это тот самый Слава, который ему нужен, даже не важно, кудрявый он или нет. Этот Слава мог быть причиной всех тех трагических случаев, которые произошли с друзьями Муромцева. От него тянулась та самая бесцветная ниточка, которая указывала путь расследования.

До Черняка было довольно далеко тащиться; как оказалось, жил он в подмосковном Одинцове, и поэтому Соколовский для начала решил навестить Наташку Мелешко. Ее из-за фамилии и из-за действительно миловидной внешности на курсе называли Милашкой. Леня ее прекрасно помнил. Это была невысокая хрупкая девушка, непрерывно смеявшаяся по самому ничтожному поводу, поэтому про нее говорили: «Нашей Милашке стоит пальчик показать, как она уже хохочет».

В компанию Муромцева она попала не то чтобы случайно, но как-то запоздало, уже на ее закате, прямо перед тем, как погиб сам Муромцев. Попала благодаря тому, что была милашкой, благодаря смешливости и тому, что у нее был легкий, как воздушный шарик, характер и довольно пустая голова. Она не задумывалась, как, почему и зачем, она просто смеялась и порхала там, куда ее заносили обстоятельства, легкомысленная, как бабочка-однодневка.

Теперь, когда Леня ехал к ней домой, он даже не придумывал предлог для встречи, надеясь, что из Милашки можно будет все легко вытянуть. Вопрос состоял в том, что нужно из нее вытянуть?

Дверь открыла мать Милашки.

— Я к Наташе, она дома?

— У нее голова болит, она не может выйти, — сказала седая женщина через цепочку и попыталась закрыть дверь. Но Леня ловко всунул ногу в щель, улыбнулся как можно доброжелательнее и извиняющимся тоном произнес:

— Простите, мне действительно нужно ее видеть, от этого зависит жизнь человека.

— Сейчас спрошу.

Через минуту из квартиры вышла почти совершенно незнакомая Лене девушка с головой, замотанной толстым пуховым платком, и заплывшими глазами. Усталым голосом она буркнула:

— Чего тебе?

Леня смотрел и не узнавал Милашку. От ее былой миловидности остались жалкие воспоминания. Она выглядела измученной, как будто ее изнутри подтачивала какая-то болезнь. Глаза были мутные, заплывшие, жалкие, как у бездомной собаки, с губ, когда-то всегда готовых к смеху, стерлась вечная радостная улыбка, желтая кожа придавала ей какой-то старообразный болезненный вид.

— Мне нужно с тобой поговорить. Ты меня помнишь? Я Соколовский.

Они прошли в маленькую грязную квартирку, заставленную поломанными стульями, забитую вытертыми коврами и всяким ненужным хламом.

— Расскажи мне, что случилось с вашей компашкой? — попросил Леня.

Милашка, держась за голову и морщась от боли, пожала плечами:

— Ничего не случилось. Так, как-то расползлись все, разъехались, а я болею, ни о ком ничего не знаю.

— И про Кормулева не знаешь? Милашка, как всем было известно, была пассией Кормулева и его неизменной спутницей, хвостиком во всех мероприятиях.

Вдруг по ее щекам поползли к подбородку блестящие дорожки слез, она еще несколько мгновений смотрела на гостя потемневшими от влаги глазами, а потом закрыла лицо руками с резко обозначенными на них голубыми набухшими жилками и так отчаянно замотала головой, что платок сполз с головы и соломенные жидкие немытые волосы расползлись по плечам. Она исступленно заголосила:

— Я ничего не знаю, я ничего не знаю, что вы хотите от меня, я ничего не знаю, оставьте меня, я ничего не знаю!..

— Послушай, послушай… — растерявшийся Леня гладил ее по сгорбленной спине. — Успокойся. Расскажи мне все, и тебе будет легче.

Пришлось плеснуть в стакан воды и вливать ее в сжатый до крови рот, стуча краем об истерически стиснутые зубы. Но Милашка не успокаивалась, она исступленно мотала головой и вскрикивала, приходя даже в какое-то неистовство от собственных слез. У нее началась форменная истерика.

Сквозь всхлипывания и подвывания она что-то бормотала, что-то вроде «никогда», «не виновата», а потом сползла в изнеможении на пол и, скорчившись, как человеческий зародыш в материнской утробе, стала выть. Леня усиленно пытался ее поднять и успокоить, задавал какие-то пустячные, не относящиеся к делу вопросы, но все было бесполезно.

«Она невменяемая», — понял он. Он понял также, что ему сегодня от нее ничего не добиться, и сказал:

— Ты отдохни, ладно? А я завтра еще раз зайду, хорошо?

Постепенно Милашка угомонилась, ее глаза стали сонно слипаться, тело расслабилось. Леня перетащил ее на диван и, убедившись в том, что она затихла, осторожно вышел из квартиры.

Приехав в Одинцово, сыщик долго искал дом, в котором жил Черняк. В своих поисках он наткнулся на содружество сидевших на скамеечке старушек, наслаждавшихся солнечным весенним днем, и решил для начала поспрашивать их. Старушки все знают, всем интересуются, от их всевидящего ока не скроется ни одно правонарушение, и на них можно надеяться, как на один из самых легкодоступных и достоверных источников информации.

— Здравствуйте, бабушки, ну и погода сегодня! — приступил к допросу Леня. — Не подскажете, дом номер сто двадцать далеко еще?

— Эвон дом-то, — певуче проговорила смуглая женщина. — А квартиру тебе какую надо-то?

— Квартира восемьдесят девять, — сказал Леня и увидел, как старушки насторожились и даже немного отодвинулись от него. — Знаете?

— Да как не знать! Кого это там тебе надобно?

— Черняка Славу, кудрявый, кажется, такой.

— Кудрявый был, теперь бритый… Знаем мы твоего Славу, уголовник, только что освободился.

— Как освободился? Откуда?

— Оттуда. Отсидел на зоне за наркотики, да его по амнистии выпустили. Ходит тута бритый весь, морда — во какая! — сухонькая бабка изобразила уголовную морду. — Ты что же, тоже из его дружков?

— Не, — сказал свободно Леня. — Я из милиции. Проверить, как он приспосабливается к честной жизни.

— Честная жизнь!.. Опять к нему всякие личности по ночам шляются. Выселить его надо, товарищ милиционер, поубивает он тут всех, — наперебой заговорили женщины, подступая к нему.

— Хорошо, гражданочки, милиция над этим подумает, — пятясь, пообещал псевдомилиционер и пошел искать восемьдесят девятую квартиру.

На звонок долго никто не реагировал, но потом почернел «глазок» — за ним кто-то стоял, — и в дверном проеме появился парень с коротким ежиком отрастающих волос на голове и с розовым шрамом на шее. Его обнаженный торс украшали многочисленные синие татуировки, а над левым соском была изображена корона и стояла надпись «лорд».

— Ну? — грозно спросил он.

Леня сделал полуобморочное лицо и зашептал, приближаясь к парню:

— Слав, по старой дружбе, дай одну, любые деньги заплачу, только дай, позарез надо, во как мне худо…

— Иди отсюда, я этим больше не занимаюсь. — И дверь захлопнулась прямо перед носом сыщика.

Соколовский звонил еще и еще, пока наконец потерявший терпение Слава не выскочил, матерясь, и не схватил настырного сыщика за грудки:

— Ты что, не понял, я больше не торгую! Иди отсюда, пока перо тебе не вставил, вали давай.

Леня умоляюще зашептал, стараясь сдерживать себя и не вступать в драку:

— Ну хоть одну, дай одну, розовую, пожалуйста, любые деньги дам. Хоть убей, не уйду.

— Нет у меня, понятно? Не торгую я сейчас, только что освободился. — Леня отлетел к стене, упал на заплеванный пол, поднялся и опять стал требовательно звонить.

Боясь навлечь на себя гнев соседей, максимум, на что мог решиться этот парень, — пару раз дать в челюсть. К такому повороту событий сыщик был морально готов.

Когда дверь в третий раз отворилась, Леня, чуть ли не сползая к ногам хозяина, простонал:

— Ну скажи хотя бы, кто продаст, все мои марафетчики накрылись, никто не торгует розовыми, а мне позарез надо, сам понимаешь. Ну хоть скажи где.

Парень, уставив руки в бока, испытующе поглядел на Леню и наконец выдавил:

— Ладно, езжай в город, розовые сейчас можно купить только на Плешке. Там такой чувак жирный торгует, ты его узнаешь, у него родимое пятно на всю щеку. Только если кому проболтаешься, что это я тебя туда послал, во! — здоровенный кулак был поднесен к самым глазам Лени. — Если еще раз здесь увижу, пеняй на себя. И дорогу сюда забудь.

По лестнице кто-то спускался. Дверь захлопнулась, и Леня облегченно вздохнул: ниточка потихоньку раскручивалась. Уже вечерело. Надо было торопиться. Сыщик поехал на Плешку.

На Плешке он долго бродил, оглядывая тех, кто там постоянно тусовался. К нему тоже приглядывались, видя в нем чужака и опасаясь, что он окажется легавым. Но торговля, несмотря на это, шла довольно активно. То и дело подходили молодые люди стильного вида, мужчины, девушки, потрепанные женщины с богатым прошлым — все, кому надо было скоротать вечер под кайфом.

Здешние завсегдатаи хорошо знали друг друга, и у них были свои установившиеся отношения с продавцами подпольного товара. Кто-то упрашивал продать подешевле, — видно, не хватало денег, но безжалостный продавец не соглашался, отворачивался, отрицательно покачивая головой. Кого-то торговцы встречали радостно — очевидно, это были те, кто щедро платил за услуги. Покупатели отходили с продавцами в сторону, иногда в соседние дворы, в подъезды, даже садились в троллейбусы, и там совершался процесс купли-продажи. Никакого жирного с родимым пятном не было видно. Леня напрасно крутил головой, пытаясь в призрачном свете фонарей разглядеть того, кто ему нужен, но его не было.

Тщедушный мужичонка с бегающими глазками несколько раз проходил мимо стоявшего столбом Соколовского, пока тот наконец не отважился у него спросить:

— Послушай, приятель, а где тут такой жирный мужик с пятном? Что-то его сегодня не видно.

— А, Батон. Его сегодня, да и вчера чего-то не было, может, на днях появится. Купи у меня, — предложил мужичонка.

— А у тебя есть?

— Смотря чего тебе надо.

— Такие розовые бумажки.

— А, не, этого не держу, эта дурь для слишком умных. Это только у Батона бывает, у других даже и не ищи.

— Где еще можно купить, не знаешь?

— Ты чо, дурак? Кто тебе скажет? Сам ищи, — мужчина развернулся и отошел в сторону.

Надо было выжидать, когда появится Батон. Леня пошел прочь, усиленно разрабатывая в голове планы, как ему действовать в случае неудачи на Плешке, где искать. Проблема была в том, что он не знает, что искать и как оно выглядит, кроме того, что это нечто розовое. Он уже по самые уши втянулся в расследование.

23

Елена сразу поняла, что ее жених опять во что-то впутался. Он был погружен в себя, односложно отвечал на вопросы и надолго пропадал из дому. Но ничего сделать она не могла, потому что между ними существовала договоренность, что она не будет вмешиваться в темные дела своего жениха, а он будет ей рассказывать все сам, когда сочтет это нужным. Короче, со стороны невесты это была почти полная капитуляция. Но капля камень точит, и Елена не теряла надежды исподволь внушить своему будущему мужу любовь к спокойной жизни.

Леня неоднократно заходил к Мелешко-Милашке, но в первый раз ее не было дома, а во второй у нее сидела компания странных «оторванных» личностей, и он не решился беспокоить ее расспросами.

Но в третий раз Наташа оказалась дома, и состояние у нее было неплохое, судя по блеску, внезапно осветившему запавшие глаза, и лихорадочному румянцу на щеках. Но гость был встречен неприветливо.

— Чего ты сюда таскаешься? — неприязненно спросила она, как только открыла дверь. — Чего все выспрашиваешь?

— Жду, когда ты окажешься в состоянии ответить на несколько вопросов о твоих бывших друзьях.

— Да отвяжись ты, у меня теперь другая жизнь, а про ту я ничего не помню и помнить не хочу.

— Тебе все-таки придется со мной поговорить, иначе я еще долго буду тебе надоедать.

Леню наконец впустили в квартиру.

— Что ты хочешь знать?

— Все. Чем вы занимались, чем кололись, что пили и так далее… Почему все так произошло. Почему разбился Муромцев. За что застрелил человека Елисеев. Где Беркман. Почему Левакина повесилась. Что случилось с Бурдаковым. Короче — все.

— Слишком много хочешь. Я сама всего не знаю.

И Милашка начала рассказывать. Она говорила многословно, путано, как будто в голове у нее была каша вместо ясных воспоминаний. Она путала людей, факты, время, последовательность действий, но и из того, что Леня из нее сумел выжать, складывалась довольно жуткая картина прямо-таки римского разврата периода упадка империи и виртуозной распущенности. Но о главном Мелешко умалчивала, тщательно обходя стороной все, что касалось причин происходящего раньше, ни слова не говоря о заводиле, о причинах происходящего тогда и многом другом. Леня вынужден был спросить напрямик:

— Чем вы кололись?

— Мы никогда не кололись, — вскинулась Мелешко. — Это тебе хоть кто скажет.

— Ну чем-то вы накачивались? Что это было? Почти весь курс знал, что Муромцев с Левакиной постоянно покупали у Славы с пятого курса какие-то наркотики. И не говори мне, что это не так, я в это все равно не поверю. Ты должна все рассказать.

Мелешко застыла, опустила глаза и, внимательно рассматривая свои руки, нервно выкручивала узловатые худые пальцы. Леня ее не торопил. Он боялся опять спровоцировать припадок истерии и поэтому вопросы старался задавать мягким, отеческим, сочувствующим тоном. Наконец девушка очнулась от задумчивости и тихо, медленно, как будто ей с трудом давалось каждое слово, сказала:

— Они нам давали жевать кусочки бумаги.

— Розовые? Что это было такое?

— Не знаю, мы называли их «промокашки» и говорили, что, мол, пошли промокнемся. Муромцев сам их доставал, а мы только скидывались.

— Зачем вы их жевали?

— Чтобы испытать что-то такое… — Тут Мелешко махнула рукой и заметно оживилась. — Когда съешь одну дозу, ну один кусочек, — то почти ничего, только время растягивается как будто резинка, и какое-то возбуждение приятное начинается… Весело, хочется смеяться, любить, бродишь, как будто в незнакомой стране, где все ново и интересно. Это как необыкновенное приключение. И на следующий день никакой ломки, ничего, состояние прекрасное. Мы иногда принимали по две дозы и к экзаменам готовились, за одну ночь все прекрасно запомнить можно было, память обострялась изумительно. И никаких проблем с приемом — глотаешь, и все. И родители не замечали ничего. И в сексе тоже — несколько раз за ночь запросто можно было. Это было не то что обычный перетрах — это как будто полет, как будто вдохновение, как будто наслаждение, длящееся всю жизнь, которая вмещалась в несколько часов…

Глаза у девушки возбужденно заблестели, дыхание участилось, а зрачки превратились в два больших черных пятна. Она судорожно сжимала руки и дрожала от воспоминаний. Казалось, еще немного — и она сорвется в пропасть своих наркотических грез, и начнется ее тайное парение в неведомой непосвященному человеку чудесной стране.

—…И никакой ломки, как рассказывают про наркотики. Да это и не наркотик совсем, это… — Она задумалась, возбужденно сжимая руки. — Это что-то необыкновенное. В этом хочется остаться на всю жизнь. Мне теперь так плохо, мне опять хочется туда, — проговорила она с непонятной сильной тоской. — Я тоже пыталась покончить с собой, но у меня ничего не вышло… А где взять его, я не знаю, меня всегда кто-то угощал, я не покупала. И денег сейчас нет… Мне так хочется опять туда, в тот мир, только там настоящая жизнь, а здесь мука одна. Мне бы туда хоть на пару часов вернуться, может быть, я бы смогла после этого опять существовать…

Соколовский был ошеломлен страстным признанием своей бывшей сокурсницы, ее тоской по эфемерному миру, в котором она хотела скрыться от реальности. Она говорила как бы в забытьи, предавалась своим интимным воспоминаниям, не пытаясь оправдаться или раскаяться. Просто ей там было действительно лучше, чем здесь. Там ее ждал необыкновенный фантастический мир, а здесь — убогая квартира, убогая жизнь, в которой ценно только то, что из нее можно уйти.

Он понял, что Мелешко действительно ничего не знает о том, где и у кого покупались наркотики, и попросил:

— Расскажи мне, что произошло с ребятами, что случилось? Все из-за этого, да?

— Не знаю, — очнувшись, сказала девушка, выплывая из своих грез. — У каждого были свои видения. Я знаю, что Ирка Петровская стала страшно бояться воды, ей казалось, что даже в чашке с чаем плавают огромные черви, которые набрасываются на нее и хотят задушить, забраться в живот и выгрызть ее внутренности.

— Может, поэтому она утонула?

— Не знаю… Витек Кормулев про меня совсем забыл, он вечно только и ждал, чтобы прожевать промокашку и оказаться там. Там у него было что-то такое… Какая-то женщина, у которой было сразу множество тел, голов, рук, грудей, сразу сотня женщин в одной. И он хотел остаться там с ней навсегда…

— А остальные?

— Я помню только, что Елисеев все время рассказывал, что, мол, он там борется с Сатаной и всегда побеждает его, но стоит ему только уйти из того мира, как Сатана возрождается из своих останков и опять начинается борьба. И говорил, что ему нужна какая-то особенная серебряная пуля с заточенной головкой и только от этой пули Сатана погибнет навсегда и человечество освободится от него…

Леня молчал, потрясенный. Это была та часть действительности, о которой он не имел доселе ни малейшего представления. Ему было и жутко, и жалко молодых красивых ребят, трагически влюбившихся в нереальный мир выдуманных сновидений и грез, которые предпочли смерть разлуке с этим миром.

Девушка замолкла и теперь смотрела остановившимися глазами в пол. Леня потряс ее за плечо:

— Эй, Наташка, ты в порядке? Слышишь меня?

Но она только смогла выдавить из себя запинающееся «д-да» и после этого как будто онемела. Ее тело было расслаблено, Леня взял ее руку, и рука безвольно выскользнула из его ладони. Мелешко уже ни на что не реагировала.

— Я пойду, — робко и ласково сказал Леня. Ему было искренне жаль бестолковую Милашку, которая стала нечаянной жертвой изощренных удовольствий своих друзей. Но он ничем не мог ей помочь. Да ей теперь никто в целом мире не смог бы помочь. Кроме розовых квадратиков «промокашки».

Пару дней Леня дотемна болтался вокруг Плешки. Он уже знал в лицо всех торговцев и искренне удивлялся, почему милиция не может повязать тут всех скопом. Он тоже примелькался в этой специфической компании и уже не вызывал особых подозрений. Впрочем, сыщик не особенно старался светиться в этом злачном месте, он появлялся набегами, больше ходил вокруг да около и наблюдал издалека.

Но вот однажды, когда он воскресным вечером проходил по площади, среди знакомых ему продавцов появилась новая фигура, напоминающая воздушный шарик, привязанный за ниточку к земле. По щеке толстого мужчины расплылось огромное коричневое родимое пятно, напоминавшее паука. Очевидно, это был Батон.

Батон производил отталкивающее впечатление своим раздавшимся лицом с тонкими серыми губами. Цепкостью, угадывающейся в движениях и во взгляде, он напоминал паука — того, который пометил ему лицо. Соколовский немного понаблюдал за ним, а потом решился наконец подойти и заговорить.

— Ну чего? — спросил Батон, когда Леня к нему приблизился.

— Мне «промокашку».

— Одну или несколько? Бери целый лист, уступлю немного.

— А почем?

— Доза — червончик. За целый лист — стольник. Сколько будешь брать?

— Возьму пока три дозы, если окажется, что нормальные, то потом еще приду и возьму много.

— Да ты чо, парень, меня здесь все знают, все по-честному. И ни у кого больше не найдешь, я один здесь этим торгую.

— Я знаю, — сказал Леня и достал деньги. — Давно тебя жду. Чего-то долго ты пропадал.

— Дела, — сказал Батон, пряча деньги и доставая из загашника три дозы, каждая не больше спичечного коробка. — Заходи, у меня все честно, без обмана.

— Угу, — сказал покупатель и пошел прочь.

Теперь надо было выяснить, что это за наркотик и откуда он берется. А потом раскрутить всю цепочку поставки его и выяснить в конце концов владельца этой цепочки. Но как определить не сведущему в наркоделах человеку, что это за «промокашка»? Леня повертел в руках три квадратика, даже лизнул их языком, но ничего не почувствовал. Пробовать было страшновато, да к тому же сейчас ему нужна была трезвая и ясная голова.

Он напряженно размышлял над тем, как ему найти разбирающегося в наркотиках человека, но все, кто мог быть осведомлен о том, что это за штука такая, находились или в могиле, или в тюрьме, или в сумасшедшем доме. Не считая Мелешко, которая ничего толком не знала и вообще находилась в невменяемом состоянии.

Тогда Соколовский решил обратиться к специалистам — врачам. Он узнал, где находится наркологический диспансер, и направился прямиком туда, захватив свое редакционное удостоверение. Это своеобразное заведение располагалось в маленьком аппендиксе районной поликлиники. Сыщик вступил в его пределы не без опаски, боясь, что его повышенный интерес к наркотику может вызвать подозрение. Для начала ему хотелось поговорить с кем-нибудь из младшего медперсонала.

Леня остановил на бегу молоденькую девушку в белом халатике с папкой под мышкой и, показав ей красную корочку удостоверения, попросил об аудиенции. Девушка согласилась и повела его в пустой кабинет с традиционной белой ширмой и кушеткой.

— Да я вообще-то мало знаю, — сказала девушка. — Я только процедуры больным делаю, но спрашивайте, может, отвечу.

— Мы сейчас изучаем материалы, относящиеся к действию наркотиков на молодежь, — очень актуальная тема, кстати, и не могли бы вы помочь нашей газете в этом вопросе?

Леня достал из кармана розовый квадратик и положил его на стол.

— Я хотел бы узнать, что это такое? Как называется, как принимается и вообще все…

Девушка недоуменно повертела в руках бумажку и сказала:

— Не знаю… Если хотите, пойду у врача спрошу.

— Только вы уж не говорите, откуда это у вас, боюсь, что отберут, а меня выгонят, несмотря на удостоверение.

Девушка понимающе улыбнулась и выпорхнула в коридор. Ее долго не было, так что Соколовский уже начал волноваться. Он подходил к окну, посматривал на двор и нервно грыз ногти. С такими рисковыми методами работы можно было загреметь в милицию.

Но медсестра вскоре вернулась и, протягивая листочек бумаги, сказала:

— Наш врач говорит, что, судя по виду, это довольно экзотический наркотик. Называется ЛСД. Именно так он и продается — пропитывается бумага и разрезается на квадратики. Я еле отболталась, где взяла, сказала, что больной выронил в коридоре.

Леня был удивлен.

— Неужели тот самый легендарный ЛСД? Я думал, что он сейчас уже не используется.

— Как же не используется, когда вы его в руках держите. Очень даже используется, особенно, как говорит наш врач, среди творческой молодежи.

— А разве в нашей стране растут эти грибы? Ну те, из которых он добывается?

— Сейчас, — сказала девушка и выпорхнула опять. Через минуту она была уже на месте и важно продолжала: — Он добывается вовсе не из грибов, с чего вы взяли. Его получают из спорыньи — грибка, который поражает злаки.

— А, ну все равно гриб.

— Нет, это не совсем то же самое, мы по биологии в училище проходили. Ну, в общем, из этих пораженных злаков его и добывают. И совсем несложно это сделать, любая химическая лаборатория справится, разве что очистка будет неважная. А по действию это мощный психотропный препарат. Вызывает сильную психологическую зависимость. Больше трех лет больные, которые этим увлекаются, не живут: самоубийства, депрессии, удушье при передозировке… Кстати, я обещала этот листочек сжечь.

— Что вы! — испугался посетитель. — Ни в коем случае! Это вещественное доказательство.

Он поблагодарил медсестру и, пообещав зайти еще, быстро вышел из гостеприимного диспансера.

В энциклопедии удалось отыскать только скупые, ничего не говорящие строчки: диэтиламид лизергиновой кислоты, кем открыт, из чего добывается, сильный стимулятор нервной системы, к производству и лабораторному исследованию запрещен.

«Судя по всему, его не так уж и сложно произвести, — размышлял Леня. — Страшная штука. И применять очень просто, сжевал — и вперед. Ни шприцев, ни вен, ни полиэтиленовых пакетиков на голову. И ломки нет. А то, что самоубийства — так это никто не докажет отчего и интересоваться не будут.

Сыщику стало страшно. Он ввязывался в такую авантюру, которая грозила большими неприятностями, ведь наркотики — это целая могущественная империя, и соваться туда опасно. Стоит ли? Ради чего? Эти вопросы эпизодически возникали в голове у Лени. У него не было альтернативы: или — или. Или отказаться, или дальше копать. Он просто был уже по уши погружен в это дело и не мог из него выбраться. Ниточка сама вползала к нему в руки и влекла его за собой все дальше, все глубже, в бездну криминальных событий.

Он забывал обо всем, о своей невесте, которая становилась все грустнее, чувствуя, что ее возлюбленный удаляется от нее в неизвестном направлении, в поисках неизвестно чего. Он забывал о безопасности. Существовала одна-единственная задача, которая мучительно волновала его: найти, во что бы то ни стало найти тот корень, от которого распространяются по городу губительные побеги.

Ниточка вела через Батона к тем людям, которые производили наркотик. Для начала надо было установить за Батоном слежку и соблюдать максимальную осторожность, чтобы, не дай Бог, не спугнуть его и его хозяев. Только Батон мог вывести на производителей или поставщиков наркотика. Сможет ли сыщик выйти на них? Этого он пока не знал.

Ему самому было уже лень заниматься такой черной работой, как ежедневная утомительная слежка. Не хотелось торчать целый день на жаре, которая, несмотря на только что наступивший май, уже давала о себе знать красными сгоревшими лицами торговцев, целый день пасущихся на солнце. К тому же он теперь мог позволить себе оплачивать мелкие услуги по добыче интересующей информации. Недолго думая, Леня нанял на работу двух пацанов.

Этих ребят он обнаружил на оживленном перекрестке, где они мыли машины, поливая их водой из пластиковых бутылок. Это были грязные, чумазые мальчишки лет тринадцати, но уже весьма искушенные в моечном бизнесе. Их курировал здоровенный амбал, отнимавший значительную часть заработанных денег.

— Надо за одним человечком последить, — сказал им Леня. — Следить будете посменно. Один полдня, другой — столько же. Сколько получаете за мойку?.. Чистыми? Платить буду столько же плюс десять процентов за вредность, плюс премия за особые сведения. Искать меня не надо, я сам вас найду. Ну, Миша, Коля, согласны?

Миша, Коля были согласны. Леня повел их на Плешку и показал жирного, приметного издалека Батона.

— Глаза ему не мозольте. Засыплетесь — сами будете виноваты, выручать не буду. Итак, что меня интересует: количество покупателей, сколько, почем, все прочие контакты. Кроме того, где живет, где бывает, с кем встречается. Зовут меня дядя Ваня. Задача ясна? Летите, голуби.

Сам Соколовский не терял даром времени, просиживая в библиотеке и пытаясь выцарапать из книг еще какие-нибудь сведения о методах производства и действии ЛСД. Но, кроме косвенных сведений, ничего узнать практически не удалось.

Через неделю Леня нашел своих шпионов и призвал их к ответу.

Мальчишки наперебой рассказывали ему сведения о Батоне, перебивая друг друга выкриками: «Это я узнал!»

— Спокойно, ребята. Мне конкуренция ваша не нужна. В этом деле главное — взаимовыручка. Премию поделите поровну. Но инициативу буду поощрять индивидуально.

Он выдал мальчишкам недельную зарплату и спросил:

— А что, в школу вы не ходите?

— Некогда, — деловито сказал Коля. — Работать надо.

Леня дал новые инструкции и отпустил своих агентов.

Итак, Батон жил в пригороде, на работу, на Плешку, ездил на электричке. Целый день торговал на рынке. Ни с кем, кроме покупателей и своих же торговцев, не общался. Навар имел солидный — к нему за день подходило около полусотни любителей «кайфа». Торговал он не только и не столько «промокашками», но и белым порошком, и ампулками с бесцветной жидкостью, как высмотрели глазастые пронырливые пацаны.

Семья у Батона была небольшая. Он жил на шестом этаже, и выяснить, чем торгаш занимается у себя дома, юные агенты не смогли. Здесь требовалось участие самого Соколовского. Леня взял адрес и, расспросив, где стоит дом и в какое время обычно возвращается Батон в свою берлогу, отбыл в Мытищи.

Дом, в котором жил Батон, стоял рядом со стройкой. За хлипким щитовым забором слышалось гудение крана и перепалка строителей. Леня вычислил окна квартиры торговца, надел на шею свой суперобъектив и стал ждать, когда рабочие уйдут со стройплощадки. Только поздно вечером стройка затихла.

Сыщик недолго думая отодрал доску от забора и, ступая ботинками в желтую липкую глину, стал пробираться к башенному крану. Именно с него было бы удобно держать под наблюдением квартиру Батона. Поднявшись по перекладинам на нужную высоту (квартира была видна как на ладони), Леня стал наблюдать за ее обитателями, совершенно не заботясь о том, что его может увидеть сторож со стройки или жители дома. Уже стемнело, и снизу, наверное, было бы трудно заметить черную фигурку, приникшую к крану. Высота немного кружила голову, и сначала наблюдатель немного боялся оступиться, застыв в неудобном положении, но быстро привык и упорно следил за окнами.

Ничего особенного в них не происходило. Семейство, поужинав, укладывалось спать, а потом и вовсе погас свет. Во всяком случае, сыщик смог разглядеть обстановку квартиры — никакого намека на химические аппараты, изображения которых он увидел на страницах специальных книг по производству лекарств, он не приметил.

«Наверное, Батон только продавец, но от кого он получает товар?» Эта мысль терзала сыщика.

Еще несколько вечеров он висел на башенном кране, пока наконец не заметил кое-что интересное.

Когда поднадзорное семейство уже мирно спало и сыщик уже хотел было слезать со своего наблюдательного пункта и ехать домой, одно окно вдруг осветилось, и Батон вышел на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.

Тучная фигура взгромоздилась за кухонный стол. Батон достал тоненькую пачку розовой бумаги, бутылку с бесцветной жидкостью и еще какие-то инструменты и начал работать. Он брал жидкость из бутылки, мочил ею розовый листок и потом, когда жидкость пропитывала промокашку, оставлял сушиться. Батон работал не более часа, потом спрятал бутылку на антресоль, а подсохшую бумагу сложил в пачку.

Взяв линейку и карандаш, он стал разлиновывать листочки и разрезать их по карандашным линиям. Толстую стопочку розовых квадратиков торговец распределил по пустым спичечным коробкам. Получилось пять коробков, которые тоже проследовали на антресоль. Батон зевнул во весь рот, потянулся и пошел отдыхать от трудов праведных.

Сыщик тоже отправился домой. Роль Батона в этой цепочке была ему ясна. Оставалось только выяснить, как к нему попадали бутылочки с бесцветной жидкостью.

24

Мальчишки самым тщательным образом следили за жирным торговцем целых две недели. Основной их задачей теперь было выяснить все его связи, причем отбросить ненужные, вроде сантехников, продавцов магазинов, покупателей и прочее, и оставить только те, которые могли бы иметь отношение к поставке товара.

Но дни шли, а результатов не было. Леня проверял всех подозрительных лиц, контактировавших с торговцем, но пока ничего подходящего не встречалось. Да и лиц этих было всего два. Один — седой старичок в вытертой фетровой шляпе — оказался отцом Батона, а другой — хахалем его жены. Уже сыщику иногда казалось, что Батон, как и жена Цезаря, вне подозрений, что эта веточка расследования зашла в тупик. Но однажды, после очередной консультации шефа со своими шпионами, не то Коля, не то Миша со вздохом заметил:

— Жаль, что никого мы не можем вычислить. Все его знакомые какие-то простые, и любовница у него обыкновенная мымра.

— Так себе, — подтвердил его напарник.

— Стоп, стоп, — встрепенулся Леня. — Какая у этого жиртреста может быть любовница?

— А кто же она ему? — наивно удивились Миша и Коля. — Чем он с ней каждую пятницу занимается, не задачки же они решают?

— Постойте, ребята, что же вы раньше мне об этом не рассказывали, я же просил обо всех подозрительных контактах мне сразу же докладывать!

— А чего в ней подозрительного, обыкновенная баба. Вы же сами просили, дядь Вань, особое внимание уделять мужчинам. А она просто тощая тетка, ничего в ней такого нет.

Оказалось, что Батон встречается с неизвестной особой регулярно по пятницам, приходит к ней с «дипломатом» и с «дипломатом» же уходит. Остается у нее примерно на полчаса, то есть именно на столько, сколько, по разумению мальчишек, должен уделять зрелый мужчина любовным утехам.

— Адрес, быстро, — нервно сказал «дядя Ваня». Пока они тут занимались ловлей головастиков, крупная рыба плавала прямо под самым носом.

Близилась пятница. Соколовского немного смущало то, что, по его представлению, связная должна была сама выходить на контакт с торговцем, но скорее всего в данном случае было наоборот.

«Любовница» жила в скромном доме в загазованной промышленной зоне. Батон спокойно, как к себе домой, проследовал в ее квартиру.

Сыщику страстно хотелось послушать, о чем они там будут говорить. Он по-простому, стоя в подъезде, приник ухом к двери квартиры, такой тонкой, что не представляло особого труда плечом ее высадить. Чтобы лучше слышать, Соколовский, хорошо изучивший в школе физику, приложил к двери стеклянную банку, валявшуюся с окурками на подоконнике, а ухом приник к ее отверстию. Мешал только лай собаки в соседней квартире и хлопанье дверью подъезда. Когда по лестнице кто-нибудь поднимался, сыщик отскакивал от квартиры и принимал равнодушный вид, а когда опасность исчезла, снова приникал к источнику звука.

Удалось разобрать только часть разговора, но и эта часть была довольно интересна.

— Сколько? — спрашивала «любовница».

— Полтора сейчас, а три я верну после.

— Смотри, он этого не любит.

«Он» прозвучало так, как будто его произнесли с большой буквы. Это, наверное, упоминался сам шеф.

— Ты понимаешь, надо было в дом кое-что купить. Верну со следующей прибыли, объясни там.

— Ты берешь, а мне голову оторвут, — недовольно сказала «любовница». — Чтобы через неделю все было целиком. А то смотри, разберутся с тобой. Ладно, вот тебе раствор, больше не разбавляй. А то упадет концентрация, кайфа от этого будет меньше, и покупатель уйдет к другим. Голиандские будут брать, с портретом, они чище.

Разговор за дверью стал громче. Разговаривающие приближались к двери, и сыщик счел за благо удалиться на безопасное расстояние.

— Когда ж я разбавлял, Люсенька, ты же меня знаешь, мне неприятности ни к чему, я всегда марку держу.

— Ладно, забрал и вали, мне еще к нему переться сегодня надо.

Это была интересная новость: Люсенька собиралась к Нему. Кто этот Он — мучительно интересовало Леню. Неужели он так просто, с первого же раза, выйдет на главаря этой наркоорганизации? Это была бы неслыханная удача. О такой удаче можно было бы только мечтать в сладком сне. Ведь у Лени были лишь незначительные сведения о методе производства «промокашек» и их сбыте, но один удачный шаг, приближающий его к шефу этого предприятия, стоил бы многих часов изнурительной слежки.

Чтобы не терять времени и быть наготове, сыщик тут же сел в машину и приготовился к преследованию. Он увидел Батона, выходящего из подъезда, но Люсенька не появлялась. Леня ждал ее до поздней ночи, пока не стали гаснуть одно за другим окна ее дома.

«Передумала? — терзался сыщик. — Может, он сам к ней приходил?»

Все равно вечер пропал, так и не начавшись.

«Завтра пацанов ей на хвост прицеплю. Пусть выяснят, с кем и когда имеет дела», — решил Леня.

Люсенька оказалась всего-навсего курьершей. Очевидно, она и хозяина-то в глаза никогда не видела, а просто развозила товар по городу или принимала у себя дома мелких распространителей. Еще она инкассировала деньги и передавала их какому-то доверенному лицу.

Все это выяснил сам Соколовский, гоняясь за девицей по всему городу и прилегающим к нему районам. Мальчишки годились лишь для рядовой слежки. Пришлось Лене взять дело в свои руки.

Он снял на пленку, как Люсенька ехала на другой конец Москвы и в сумочке у нее мирно болталась бутылка с прозрачной жидкостью наподобие той, что он видел у Батона. Бутылка была вручена торговцу, взамен он отдал деньги — не слишком большие, но и не маленькие, если учитывать, что это была выручка лишь за несколько дней, а нарколавка работала без выходных и праздников. Лене удалось снять даже процесс вручения бутылки и пакета с деньгами. Клиент Люсеньки спешил и что-то объяснял ей, робко оправдывался, затравленно оглядываясь на случайных прохожих. Люсенька ругалась и шипела ему в лицо сердитые слова. Эти кадры также пошли в стопочку фотографий, относящихся к наркоафере.

С крыши детского садика, находящегося во дворе Люсенькиного дома, Лене удалось снять еще один процесс выдачи товара и инкассации денег. На этот раз торговцем оказался худощавый парень, вполне приличный на вид. За ним сыщик тоже проследил, чтобы занести в свою картотеку адрес очередного продавца.

Таким образом, к концу второго месяца слежки у Соколовского в укромном месте лежала пухлая стопочка фотографий, отображающих процесс торговли наркотиками, нижние этапы распространения товара и сбора денег. А также на отдельном листочке были аккуратно записаны все адреса мелких продавцов. Это уже было много больше, чем ничего.

Но главное пока оставалось скрытым. Кто же руководил этой разветвленной, хорошо вышколенной сетью, которая не давала ни сбоев, ни проколов, не попадалась милиции на глаза и приносила бешеную прибыль неизвестному пока монополисту?

«Предположим, каждый из торговцев раз в неделю, но иногда и чаще, встречается с этой Люсенькой и передает ей миллионов пять, судя по величине пачек, — подсчитывал про себя Леня. — Пять — это сумма минимальная. Предположим, я насчитал, что у Люсеньки восемь агентов, работающих в самых «горячих точках» города. А ведь Люсенька не одна такая, сколько у них еще таких Люсенек? Допустим, у нее получается сорок миллионов в неделю. Минимум. Двести в месяц. Ну, конечно, там не только ЛСД, но и еще всякая фигня. Но это в принципе абсолютно не важно, потому что этот ручеек вытекает из одного места. Но как его найти, это место? Как вычислить хозяина?» — мучился в догадках сыщик.

Перед его глазами внезапно встало измученное, исхудавшее лицо и беспокойные руки некогда красивой девушки, превращенной в изломанное полубезумное больное существо, тоскующее по миру своих грез, в который она желала вернуться больше всего на свете. Перед его глазами проплывали лица однокурсников, загубленных адской силой, вытворявшей с ними то, что могут вытворять, пожалуй, только демоны, страстно желающие погубить человеческую душу. Эти видения еще сильнее подхлестывали Соколовского в его поисках.

Многонедельная слежка за Люсенькой дала свои результаты. Наконец-то появился некто похожий на дичь покрупнее. Этот некто оказался усатым мужчиной средних лет. Он нерегулярно и всегда в разное время приезжал к Люсеньке домой на машине, забирал у нее деньги и привозил товар. Процесс передачи товара сыщик наблюдал с крыши детского садика, скорчившись за трубой, чтобы его не могли увидеть.

Появлялся усатый всегда с «дипломатом» в руках. Чтобы определить, что в нем находится, Леня прибег к хитрости и к помощи своих юных несовершеннолетних друзей. Операция была проведена блестяще, как по нотам. Она осуществлялась самим гением сыска.

Машина из Люсенькиного двора могла выехать только на Пуймановскую улицу, так как двор представлял собой тупичок, с одной стороны ограниченный деревянными верандами детского садика. На выезде из двора на улицу и встал в ожидании усатого Соколовский. Покачиваясь, он изображал из себя загулявшего пьяного парня. Один из мальчишек, Коля, прятался в кустах, распустившихся недавно нежно-зеленым пухом. К счастью, время было вечернее, темное.

Как только машина выехала из двора, Леня излишне бурно замахал руками, шатаясь, выскочил наперерез, и водитель был вынужден резко затормозить, чтобы не сбить пешехода. Леня упал на горячий капот и заплетающимся языком вопил, лежа на нем:

— Друг, подвези, заплачу, сколько скажешь!

Разозленный усач выскочил из автомобиля и стал орать на пьяного пешехода:

— А ну пошел прочь, сейчас наряду милиции тебя сдам! Пошел вон!

Пока он таким образом разорялся, оттаскивая в сторону бесчувственное тело, мальчишка выскочил из-за кустов и ножиком продырявил скат заднего колеса.

Леня неохотно дал себя отлепить от капота и, шатаясь, отошел в сторону. Было уже темно. Уличные фонари просвечивали сквозь молодую листву и заливали улицу мертвенно-бледным светом.

Водитель, все еще матерясь, сел за руль и тронулся с места. Но далеко отъехать он не смог. Почувствовав, что колесо спущено, он встал на обочине, достал из багажника запаску и стал домкратить машину.

Леня и его юный помощник добрались до нужного места за полминуты. Мальчик стал отвлекать усатого:

— Дядь, дай пятерку, я тебе помогу, — канючил он голосом попрошайки. — Я умею.

— Иди отсюда, — грубо отвечал доведенный мелкими неприятностями до белого каления усатый.

— Дядь, ну дай, тебе чего, пятерку жалко, — не отставал пацан. Он поднял что-то с земли и протянул пыхтящему от усилий мужчине. — Это не ваша гайка? Если не ваша, я себе ее заберу.

Пока водитель выяснял, чья гайка, и, ругаясь, отгонял настырного мальчишку, Леня незаметно подошел с другой стороны, осторожно открыл незапертую дверцу и сразу увидел «дипломат», лежащий на переднем сиденье. Он осторожно вытащил «дипломат» и, стараясь не щелкать замком, открыл его. Там лежал непрозрачный пакет — на ощупь в нем как будто находились деньги — и несколько уже знакомых ему бутылочек с раствором.

Что Леня мог предпринять? Ловить частника или такси и следовать за связным по пустынному вечернему городу, когда любая преследующая машина будет видна, как прыщик на носу? Усатый сразу заметит погоню и постарается или оторваться от нее, или уедет вообще в какое-нибудь нейтральное место, чтобы увести подальше от логова.

Сыщик принял экстрарискованное решение. Он, стараясь не раскачивать машину, перелез на заднее сиденье, опустился на пол и решил ехать вместе с водителем до места назначения. На всякий случай Леня нашарил какой-то гаечный ключ, валявшийся на полу, и решил им обороняться в случае, если будет обнаружен.

А пока он, успокаивая дыхание и поджав свои длинные ноги, лежал и слушал бесконечные прения своего агента со взбешенным водителем.

Наконец операция по замене колеса закончилась. Хлопнула крышка багажника, водитель сел за руль, не заметив в полумраке, что у него появился пассажир.

Как только автомобиль тронулся, раздался негромкий писк радиотелефона.

— Слушаю, — сказал шофер. — Все в порядке, да, еду. Ничего особенного, колесо спустилось, провозился с ним. Через двадцать минут буду.

Леня боялся даже дышать, ноги быстро затекали, но шевелиться было опасно. Сыщику еще не приходилось работать в таком скрюченном состоянии. Шофер мог почувствовать сквозь равномерный гул мотора чье-то присутствие, а это, понятное дело, было совсем не в интересах пассажира.

«Судя по всему, он едет к шефу, — решил Леня. — Хорошо бы выяснить, куда конкретно, а то завезет к черту на кулички, потом не выберешься».

Наконец скорость снизилась, машина, покачиваясь, перевалилась через ухабы и вскоре остановилась. Водитель заглушил мотор, взял «дипломат», вышел из машины, и через секунду послышался писк — включилась охранная сигнализация. Леня осторожно приподнялся с пола, теперь его главной задачей было случайно не качнуть кузов, чтобы сигнализация не заорала в ночной тишине, как раненый буйвол.

Он приподнял голову и, выглянув в окно, увидел темную фигуру мужчины с «дипломатом», спускающуюся в подвал. Вскоре человек скрылся. Поблизости не было ни души. Леня отважился медленно распрямиться и сесть на заднее сиденье. Куда зашел мужчина с «дипломатом»? Может, он только на минутку? Стоит ли выбираться отсюда и попытаться следить за ним дальше или лучше ждать?

«Нет, хотя бы запомню, куда он меня привез», —решил сыщик, быстро открыл дверцу и, спрыгнув на землю, опрометью бросился к ближайшим деревьям. Машина замигала фарами и завыла как ненормальная. Тут же как из-под земли выскочили две фигуры и побежали к ней.

Соколовский с бешено прыгающим сердцем в груди уже лежал на молоденькой влажной траве в кустах, среди смятых пачек сигарет и фантиков от жвачек. Это был обычный московский двор, в котором еще сохранился небольшой оазис зелени.

— Да вроде бы никого, — сказал один голос. — Ветер ее качнул.

— Да ты чего, очумел, ветра нет, — ответил ему другой, более низкий. — Гляди-ка, дверца открыта. Точно вскрыли, хотели магнитолу достать.

— Ладно, пошли, это подростки. Они сами напугались и больше не вернутся.

Послышались удаляющиеся шаги. Сыщик приподнял голову, две серые фигуры спустились в подвал.

Леня приблизился к дому. Сбоку оказался вход, заканчивающийся толстой металлической дверью, на которой мелом были написаны, как и полагается, обычные ругательства. Леня дернул дверь на себя, но она не поддавалась. Тогда он прошелся вдоль стены, нагибаясь к маленьким заколоченным подвальным окошкам. Нигде не пробивался ни один квант света. Со стороны подвал казался совершенно необитаемым.

Соколовский завернул за угол, разглядел светящуюся табличку с названием улицы и номером дома. Никаких других входов не было видно.

На первом этаже со стороны улицы горели полуосвещенные окна аптеки. Сквозь окна, голубоватые от света люминесцентных ламп, виднелись прилавки с лекарствами, обширный холл со столиками и рекламными проспектами модных лекарств. На толстых витринных стеклах чернели провода сигнализации.

Леня прошелся по подъездам, но и там ходов вниз не было. Остается только караулить дверь, в которую вошел усатый, может быть, что-то прояснится. Пришлось опять засесть в кустах.

Через час, когда у продрогшего от ночной свежести сыщика дремотно слипались глаза, наконец показался сноп света — подъехал еще один автомобиль, и черная фигура спустилась в подвал.

«Интересно, — размышлял Леня, — что у них, ночная работа?»

На всякий случай он записал номера. Еще некоторое время было тихо, а потом люди из подвала стали разъезжаться. Слава Богу, ночное дежурство закончилось, можно ехать домой. День был прожит не зря, и хотя результаты расследования пока были абсолютно неясны, но вполне очевидно, что в подвале делаются какие-то странные делишки, связанные с наркотиками. Но какие?

Может быть, там у них склад, что-то вроде базы? Или там производство? А может, там что-то вроде конторы, где собираются для отчета работники? Вариантов было множество — и какой из них верный, должно было определить ближайшее будущее.

Соколовский, зевая во весь рот, плелся по улицам спящего города, изредка вздрагивая от криков подгулявших певунов и грохота их шагов по асфальту. Иногда, тихо шурша шинами, проезжала машина городского патруля.

Завтра он опять будет здесь. Надо наладить контакт с жильцами дома — может быть, они знают, что творится в подвале.

25

Небольшой дворик, залитый ярким весенним светом, заваленный ржавыми трубами, балконными решетками, мусорными ящиками, казался просторнее, чем ночью. В песочнице, в тени раскидистых кленов со свежими ранами на стволах, оставшимися после весенней обрезки, играли дети, женщины теснились на единственной скамейке и перемалывали косточки всему свету. Степенный дворник шаркал метлой по асфальту, вздымая клубы пыли, ложившейся ровным серым слоем на молодую траву.

Появление Соколовского не осталось незамеченным. Как по команде, повернулись головы старух, мамаши с колясками подозрительно уставились на случайного визитера. Вся обстановка двора напоминала провинцию, где появление незнакомого человека — событие, запоминающееся надолго. Леня, смущенный всеобщим вниманием, зашел в подъезд и из него стал обозревать окрестности.

Вот здесь он сегодня ночью сидел в засаде. А вот и лестница — три ступеньки, — ведущая в подвал. Вход как вход — ничего странного. Соколовский залез на чердак, прошелся по нему, грохоча насыпанным там гравием и отмахиваясь от парящего в воздухе голубиного пуха, тщательно обследовал соседние подъезды. Все как и везде. Те же расписанные стены, облупленные потолки, запах застоявшейся мочи. Никаких входов в другие помещения, где могла бы располагаться лаборатория, кроме пожарного выхода из аптеки со строгой табличкой: «Не захламлять!»

Леня подергал ручку — вход в аптеку был закрыт и, кажется, лет десять уже не открывался.

«У кого бы поспрашивать? — размышлял он, оглядывая двор. — О, вот дворник, самое заинтересованное и верное делу правопорядка лицо».

Сыщик неторопливо подошел к дворнику, который задумчиво пыхтел папироской, прилипшей к углу рта, и, нащупав в кармане наградные за полезную информацию, приступил к расспросам.

— Здорово, отец, — с улыбкой произнес он, щурясь от яркого солнца. — Как дела?

— Как сажа бела, — неприветливо буркнул седой мужичок, снова принимаясь деловито расшвыривать метлой комья высохшей грязи.

— Не подскажешь, что там в подвальчике находится? Я одну контору ищу, может, не туда попал. А?

— Что тебе надо? Чего ищешь?

— Да я сам не знаю, объяснили: улица, дом, заходишь во двор и вниз по лестнице. Кажется, это здесь…

— Здесь. Но только там днем никого и не бывает, только по вечерам, в аккурат когда аптека закрывается, они там появляются. А ты что же, из милиции?

Леня, не заостряя внимания, издалека показал красную редакционную корочку.

— А, ну тогда понятно. Не, никого из них не знаю. Ты в аптеке спроси. Склад там, что ли…

— Что же они тогда по вечерам там делают?

— Да я откуда знаю. Мое дело маленькое, двор мести. А так они ребята тихие, шума от них никакого, никто из жильцов вроде бы не жалуется. А что такое?

— Что-то вроде сигнала на них поступило в отделение, — важно сказал Соколовский. — А почему ты думаешь, что они с аптекой связаны?

— Видел как-то, как заведующая оттуда выходила с их главным.

— Кто у них главный, опиши.

— Да я и не видел его толком, только сразу понял, что главный. Молодой, но видный из себя такой мужчина.

— С усами?

— Не помню я, на что мне его усы, я же не баба.

— А не выносят они оттуда что-нибудь?

— Не знаю. Вроде бы чего-то и выносят, но больше все по мелочи. Банки всякие из-под лекарств, коробки.

— Ну, спасибо тебе, отец, если что, сигнализируй. — И, зашуршав, бумажка затихла в ладони дворника.

Итак, склад и аптека. Склад от аптеки? Какая связь между наркодельцами и аптекой? Дворник говорит, что заведующая здесь иногда появляется. Ну и что? Как же ей не бывать на складе, если это входит в ее должностные обязанности? Но она бывает с главным. Кто такой главный? Нет, тут явно какая-то связь. Может быть, заведующая получает наркотики, а потом их продает? Возможно. Но ЛСД не производится и не исследуется, — официально, конечно. Значит, его можно только синтезировать.

Медсестра из наркодиспансера говорила, что наркотик довольно просто сделать, — для этого нужно совсем элементарное оборудование, а оно есть чуть ли не в каждой химлаборатории. А есть ли в аптеке такое оборудование?

Соколовский решил разведать обстановку в самой аптеке. В дневное время там было немного народу, только пожилая женщина с палочкой и ребенок, покупающий витамины. В рецептурном отделе скучала юная особа в белом халатике с длинной черной косой. Рядом с ней блестели бутылки, пузырьки и пакетики с лекарствами, которые изготовлялись тут же, в аптеке.

Не смущаясь, Леня подошел к девушке и завел с ней любезный разговор. Она была рада, кажется, любому развлечению, которое бы сократило рабочий день. Любезности сыпались из уст сыщика как из рога изобилия. Но одновременно Леня лихорадочно соображал, как бы ему перейти к интересующему его вопросу. Он стал, таинственно улыбаясь, выяснять, чем девушка занимается, не тяжело ли ей работать, делают ли они лекарства и во сколько она заканчивает рабочий день.

В глубине, за прилавком, виднелись вытяжные шкафы, автоклавы, столы с пробирками, трубками, колбами и прочими атрибутами химического производства. Из ответов девушки стало ясно, что она работает тут недавно, но работа спокойная, нетяжелая, если только лекарства готовить, а в отделе сидеть — сплошное мучение. Если какой-нибудь инвалид попадется, так всю душу из тебя вытрясет своими придирками.

Во время беседы Леня пытался разнюхать, можно ли проникнуть во внутренние помещения аптеки. По всему было видно, что без помощницы это сделать невозможно. Надо было крепить контакты с девушкой. Этим он и начал заниматься.

В последующие три дня с Алей было достигнуто полнейшее взаимопонимание. Стоило пару раз сходить в кафе, посидеть в кино, просмотрев душещипательную мелодраму, во время которой Аля тяжело вздыхала и даже пару раз всхлипнула, и проводить домой, как молодой человек стал желаннейшим гостем в аптеке в любое время дня. По вечерам он ждал, когда Аля соберется и, попрощавшись с сослуживицами, выйдет на улицу.

Настал день, когда его допустили в святая святых — во внутренние апартаменты аптеки. Между делом Леня беглым взглядом осматривал помещения, где провизоры обедали, переодевались и отдыхали, и лабораторию, где производились лекарства на заказ. Подсознательно он планировал, куда лучше всего поставить камеру, чтобы подсмотреть, что творится здесь в вечернее время.

На всякий случай Леня посетил туалет, поглядел вверх, на запотевшие трубы, уходящие в потолок, потрогал стены. Около туалета он обнаружил небольшую низенькую дверь. Она была заперта.

— А там что? — как бы между прочим спросил он Алю, нимало не заботясь о том, что это может оказаться подозрительным.

— Там всякие лекарства и реактивы хранятся, склад, — равнодушно ответила девушка, занятая в основном мыслями о том, когда же ее симпатичный ухажер отважится на первый поцелуй.

В голове же сыщика, занятой мыслями иного порядка, постепенно созревал неординарный план, как проникнуть ночью на территорию склада и подозрительной аптеки.

На этот раз дворник разгребал завалы мусора около помойки. Руки его украшали огромные брезентовые рукавицы, лопата то и дело взлетала выше головы.

— Добрый день, отец, — поприветствовал его новый знакомый с красной корочкой. — Не забыл еще меня?

— Никак нет, — по-военному ответил дворник. — Здравствуйте, товарищ лейтенант. Или капитан?

— Давай без званий, — снисходительно предложил Леня. — Как у вас тут дела? Нет ли чего нового?

— Никак нет. Все тихо, все мирно. А подопечные ваши, ну эти… Все по-прежнему, ничего такого не делают, не шумят.

— Ясно, — протянул Леня. — Слышь, отец, а вот в этой квартире, над аптекой, кто проживает?

— А, так вы по поводу его пришли, так бы сразу и сказали. Ничего, пьет по-старому, ни больше, ни меньше. Как мать померла, где деньги на водку стал брать, неизвестно. Всяких к себе водит. Его бы приструнить пора, товарищ… — дворник замолк.

— Ты про кого?

— Да про этого, про Петруху, про Хорькова.

— Значит, пьет Хорьков? А комнату случайно не сдаст, не знаешь? На две недели или на месяцок.

— А, понятно… Так можно зайти к нему и у него самого спросить, деньги-то этому ханыге всегда нужны. Согласится, конечно, только бы пуще от радости не запил.

Дворник, надев рукавицы на лопату, повел «милиционера» к Хорькову. Дверь им открыл сам заплывший от беспробудного пьянства Петруха. Это был тщедушный мужчина лет сорока со слипшимися грязными волосами и трехнедельной щетиной на впалых щеках. Увидев своего заклятого врага, дворника, он чуть было не захлопнул перед его носом дверь, но Леня плечом нажал на нее и без разрешения ввалился в квартиру.

— Здравствуй, Хорьков, все дебоширишь, — отечески строго спросил Леня, оглядывая донельзя грязную квартиру.

— Я у себя дома, что хочу, то и делаю, — хмуро ответствовал Хорьков.

— Смотри, быстро поедешь за сто первый километр, — угрожающе выступил дворник.

— Времена теперь не те, чтобы людей высылать… Теперь у нас по всей стране свобода личности наступила. Нет таких правов!

— Скажи, Хорьков, комната у тебя есть свободная? Не хочешь сдать ее? — деловито осведомился Соколовский, оглядывая убогую обстановку и гору пустых бутылок в углу. Он прошелся по коридору, заглянул на кухню, бросил взгляд в окно. Действительно, это та самая квартира, которая располагалась точно над служебными помещениями аптеки.

— Смотря кому сдавать-то, мне ж тоже лишние заботы неохота на шею вешать.

— Ну, мне, например. Заплачу по-царски, а забот никаких — так, буду приходить раз-два в неделю. Смотри, триста штук на дороге не валяются!

— А живи, мне не жалко, — с легкостью согласился Петруха, услышав такие заманчивые цифры. — Только ко мне друзья ходят, женщины тоже.

— Мне твои друзья не помеха, а против женщин я ничего не имею. По рукам?

— По рукам.

Через день Леня уже обосновался в комнате, единственным украшением которой была гора окурков в банке из-под зеленого горошка. Переселение совершилось быстро: он притащил раскладушку, фотоаппаратуру, видеокамеру и кое-какие инструменты. Наконец-то он мог с комфортом и беспрепятственно наблюдать за подозрительными людьми из подвала, вход в который, что было очень удобно, находился точно под окном его комнаты.

Петруха не мешал расследованию. Ни в какие дела жильца он не вмешивался, так как с утра бегал опохмеляться, а к вечеру уже валялся мертвецки пьяный в разных местах квартиры, в подъезде или на улице, под сенью деревьев.

Сыщик с точностью изучил расписание подвальной жизни. После закрытия аптеки, когда весь женский персонал разбегался по домам, там оставалась одна заведующая. Иногда подъезжали несколько мужчин на машинах, приходили еще какие-то бесцветные люди, проводили там несколько часов и разъезжались, когда еще и не было слишком поздно. Хозяина Леня пока не видел, а может, и видел, но не сумел опознать.

По ночам, когда мертвецки пьяный Петруха дрых, Леня потихоньку разбирал пол в туалете. Сначала снял слой плитки, отковырял цемент, добрался до деревянных перекрытий. Дом был старый, так что работа не слишком его обременяла. Чтобы не вызывать нареканий хозяина, все это днем закладывалось досками и прикрывалось слоем линолеума. Работа шла потихоньку, по ночам, чтобы не вызвать подозрений.

Наконец пол оказался разобранным, и получилась дыра, в которую Леня с трудом протиснулся. Спрыгнув на землю, он почувствовал, как ему за шиворот сыплются сухая штукатурка, щепки и песок. Он оказался в кромешной тьме. Только из дыры в потолке падал слабый пучок света.

Соколовский открыл дверь, осторожно вышел в коридор аптеки и, вслушиваясь в ночную тишину, щелкнул выключателем. Три часа ночи. В это время здесь обычно никого не бывает, волноваться нечего.

Сыщик отряхнулся, обмыл под краном подошвы ботинок, чтобы на полу не оставались следы пыли, и направился в свой первый обход. Как он и ожидал, дверь на склад была закрыта, но навесной замок на ней был простой, из тех, что легко открываются при помощи гвоздя. Но сыщик не стал спешить — к экскурсии на территорию склада надо было основательно подготовиться.

Вернувшись в туалет, Леня подтянулся на руках и оказался в квартире Хорькова. Через минуту он снова появился с веником в руке и стал заметать следы своего пребывания. В одно из своих посещений кулуаров аптеки он заметил, что потолок в туалете — фанера, крашенная масляной краской. Такая же фанерка с соответствующим креплением была им уже заготовлена.

Тщательно проверив, не осталось ли следов его пребывания, Леня выключил свет, вывернул лампочку, ввернул другую, перегоревшую, сделал незаметный надрез в проводке и опять вполз в отверстие в потолке. Фанерка у него была уже наготове, она встала так удачно, как будто стояла там от сотворения мира. Сыщик не боялся, что кто-то заметит новые швы на потолке, — кто, интересно, будет вглядываться в него. Но подстраховаться стоило. Леня надеялся, что пройдет некоторое время, прежде чем отыщется новая лампочка, а если и отыщется, то и она все равно гореть не будет. Пока вызовут электрика, пока он придет… Можно спокойно лазать через потолок хоть каждую ночь.

На всякий случай Соколовский навестил свою новую подружку Алю, чтобы выведать, нет ли у них каких-нибудь подозрений, все ли в аптеке тихо и спокойно. Волноваться, похоже, было не из-за чего.

На следующую ночь Леня, вооруженный фонариком, отмычками, которые выпросил у дворника, сопровождая эти просьбы невероятно виртуозным враньем, камерой, фотоаппаратом и парочкой приобретенных специально для этого случая подслушивающих «жучков», пробирался по темным коридорам аптеки.

У двери, ведущей на склад, он остановился и, звеня ключами, стал копошиться в замке. Больше всего его волновало, что дверь может оказаться оборудованной сигнализацией. В этом случае он планировал срочно отступать через свой лаз в потолке. Но его тревоги были необоснованны. Вскоре дверь со скрипом отворилась, и неверный луч фонарика нащупал ступени, ведущие круто вниз. Леня спустился по ним и оказался в огромной комнате, заставленной химической утварью и коробками с лекарствами.

Сыщик нашарил на стене выключатель. Комната осветилась ядовитым светом люминесцентных ламп. Это явно был не только склад, но и подпольная лаборатория. Все вокруг говорило о том, что она активно используется. Под вытяжкой и около автоклава сушилась лабораторная посуда. На столе в округлых колбах стояли разноцветные растворы неизвестных веществ. Огромный стеклянный шкаф с реактивами был приоткрыт. На его полках выстроились стройные ряды банок с порошками, коробки, цветные растворы и много еще всяких химических веществ, о которых Леня имел довольно смутное представление.

Около стен высились ящики с лекарствами.

«Циклодол, — прочитал Леня и перешел к другой стопке коробок. — Метаклон, раствор эфедрина. Клофелин. Неплохая организация дела. Я, конечно, дилетант, но, по-моему, здесь всякой наркоты навалом», — определил он.

Леня вспомнил о цели своего визита, достал видеокамеру и начал методично снимать помещение. Камера прошлась беглым взглядом по ящикам с лекарствами, сняла стол, на котором стояли орудия производства, сняла шкаф с реактивами. Рядом со шкафом находилась еще одна дверь.

Леня толкнул ее и очутился в комнате, ничем не напоминающей ту, которую он до этого снимал. Это была, очевидно, или комната отдыха, или помещение для совещаний. Там стояли стол, кресла, телевизор. Огромный железный сейф возвышался в углу. Сейф был, конечно же, закрыт, и все попытки его открыть при помощи отмычек закончились неудачей.

Эта комната, хотя она имела вид вполне нейтральный, была заснята не менее тщательно. Потом камера была отложена в сторону, и под крышкой обширного письменного стола появился «жучок». Леня глянул на часы. Пять часов утра. Пора бы закругляться.

Еще один «жучок» был посажен за трубу вытяжки в лаборатории. Леня присмотрелся. Толстые трубы, проходившие по всему подвалу, входили, изгибаясь, в стену под самым потолком. Там их неплотно прикрывала решетка.

«Неплохое место, чтобы спрятать камеру», — обрадовался сыщик и легко вынул из стены решетку. За ней оказались клочки пакли. Леня распихал их по карманам, а на освободившееся место еле-еле втиснул включенную камеру.

Потом он задвинул решетку на место и минут пять ходил по помещению. Затем камера была вынута, а снятое изображение просмотрено. Кое-что на ней получилось — сквозь квадратные отверстия решетки просматривалась вся комната, виден был гуляющий по ней человек, — впрочем, большего и не требовалось. Порадовавшись удаче, сыщик выставил на таймере время автоматического включения — двадцать два ноль-ноль — и замуровал камеру над трубой. Со стороны абсолютно ничего не было видно. Ползая по полу, он подобрал мельчайшие ворсинки пакли и кусочки замазки, которой была заделана решетка, — не дай Бог, что-то заметят!

«Надеюсь, никто не услышит щелчка включения, — обнадежил он себя. — В крайнем случае, если и обнаружат, все равно я останусь в безопасности. Ну, камеры лишусь. Подумаешь, новую куплю».

Все дела были как будто сделаны. Леня огляделся: не забыл ли чего. Выключил свет и вернулся наверх. Влезть в отверстие в потолке и закрыть за собой фанерную заслонку было делом пяти минут.

Весь день Леня прислушивался к звукам, которые ловили «жучки». Днем ничего в подвале не происходило. Только раз в наушниках послышалось лязганье ключа в замке, чьи-то шаги, шуршание бумаги, звяканье стекла, снова шаги, и все стихло — кто-то заходил на склад.

Часов в десять вечера сыщик прослушивал эфир лаборатории. Мертвенное молчание сменилось активным движением. Там кто-то был. Потом послышались приветственные возгласы, пустячный разговор. Леня внимательно вслушивался. На фоне бессмысленного диалога прозвучала одна важная фраза:

— Надо сдать все сегодня. Петр Евгеньевич очень просил. Завтра отправка всей партии.

Потом опять не было ничего примечательного — деловые разговоры:

— Дай мензурку, включи аналитические весы. Ты не видел, где нитрат серебра? А, нашел, вот он…

Это работали лаборанты, готовили товар. Шорохи и стуки заполняли паузы между ничего не значащими словами. Потом заработала вытяжка, и в наушниках стоял сплошной гул. Леня переключился на соседнюю комнату и, быстро схватив диктофон, начал записывать разговор, который показался ему очень интересным.

Говорил мужской голос:

— От Дилары нет никаких известий. Возможно, ее замели в ментовку, и поэтому мы пока должны прекратить отправку груза в Казань. Очень жаль, у нас теряется налаженная структура поставки товара в Татарию. Значит, мы должны увеличить поток в крупные северные города. Завтра отправляем самую большую за последнее время партию в Питер. Прощупай через своих, Якуб, можно ли увеличить оборот за счет южных республик. Ставку надо делать на большие города. Там много интеллигенции, а в сельской местности используют в основном солому, нам на них нечего рассчитывать. Оборот «белой леди» сейчас падает, большие трудности с доставкой, поэтому основной упор мы должны сделать на собственное производство. Одной лаборатории нам мало, будем организовывать вторую. Место для нее сейчас ищет Седой. Татьяна, ты сможешь завтра проводить Нику? Тогда в четыре выезжай с ним на вокзал. На «Эре» вы успеете до двенадцати и вернетесь ночным к утру.

— Хорошо, Петр Евгеньевич. А если нас не встретят?

— Тогда оставите в камере хранения. Я сам позабочусь, чтобы товар забрали. Все всем ясно?

Послышался утвердительный гул.

— Срок следующей поставки — конец будущей недели, — продолжал Петр Евгеньевич. — Рассчитывайте на стандартную партию, этого пока будет достаточно. Запасов не делайте — ни к чему здесь устраивать завалы. Неизвестно, когда поступят новые заявки. Кроме того, метод поставки готовых растворов себя не оправдывает. Будем переходить к поставкам ЛСД только в порошке. Конечно, опасность передозировки за счет приготовления более насыщенного раствора увеличивается, но зато порошок гораздо удобнее транспортировать. И еще: список необходимых реактивов отдайте Татьяне.

Итак, завтра они отправляют товар в Питер. Едет Татьяна — заведующая аптекой. Леня ее видел несколько раз — цветущая надменная женщина лет тридцати пяти, и с ней некий Ника. Интересно, что за тип? Они поедут на «Эре», то есть на ЭР-200, и вернутся в Москву к утру.

Эта информация взволновала Соколовского. Появился хороший шанс зацепиться за эту шайку и поймать их на крючок. Решено, он едет с ними в Питер. Неизвестно, что там будет, но упускать такой шанс негоже — очевидно, иногородняя сеть в стадии формирования и не слишком отлажена, могут быть варианты для маневра.

Сыщик выждал, пока наркоделы разъедутся, и глубокой ночью пустился во второй раз в свое опасное путешествие. Он вынул из стены камеру — она была больше не нужна, все равно не снимет ничего ценного, ведь процесс производства наркотика уже зафиксирован. «Жучки» он оставил и прошелся по лаборатории. На полке стояли наготове знакомые ему бутылочки от лекарств с прозрачной жидкостью. Он вставил новую кассету в камеру и снял их стройные ряды.

— Ничего себе, сколько отравы! — не выдержав, воскликнул он. — А какие бешеные деньги!

Он представил себе множество людей, мужчин, женщин, отравленных розовыми бумажками, представил, как они валяются нагромождением бессмысленной человеческой плоти, лишенной разума и иных желаний, кроме желания остаться по ту сторону жизни. Они лежат, сплетая тела, копошатся, как черви, стонут, раздирают себе грудь, чтобы спастись от мучительного удушья, корчатся в пароксизмах неземного блаженства — и умирают, умирают, уставя остекленевшие глаза в свое внутреннее «я», вывернутые наизнанку, как перчатки, выброшенные в небытие.

От этих воображаемых картин Лене стало жутко, мороз подирал по коже. Но усилием воли он отогнал от себя видения, собрал вещи и удалился к себе наверх. Не стоило поддаваться эмоциям.

26

Поездка в Питер получилась на редкость удачной. Уставший сыщик вернулся в Москву рано утром, тем же поездом, что Татьяна и Ника. Ника оказался тем самым огромным мужчиной с усами, в машине которого Леня недавно прокатился. Руку сыщика оттягивал небольшой чемоданчик, в котором покоился пакет с белым порошком, — по всей вероятности, крупные партии товара поставлялись в виде порошка.

Провернуть похищение чемодана оказалось проще пареной репы. Леня проследил, как Татьяна и Ника прошли в автоматическую камеру хранения, из дальнего угла он подсмотрел в объектив номер, который уставшие командированные, не слишком таясь, выставили на ящике, и через полчаса, спокойно забрав чемодан, он погрузился в поезд и уехал в Москву. По пути его мучила мысль: может, ему стоило остаться и вычислить местного распространителя? Но, как известно, за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь, и, само собой, был выбран заяц пожирнее.

Прикидывая примерную стоимость чемодана, Леня понимал, что теперь у него появляется блестящая возможность поиграть в кошки-мышки с наибольшей для себя выгодой и безопасностью. Он прокручивал в уме все способы манипуляции сокровищем, которое оказалось у него в руках, и жалел только о том, что самого Петра Евгеньевича он не сможет уличить — на него не было никаких материалов.

Вся кодла уже сидела под колпаком у Соколовского: если не все, то очень многие мелкие торговцы, рассредоточенные по московским рынкам, вроде жирного Батона, все курьеры, которые собирали мед в свои соты (одной из этих трудолюбивых пчелок была бледная Люсенька), и лаборанты, чье изображение, хотя и очень расплывчатое, все-таки поддавалось процессу опознания, и даже рыбка покрупнее — Татьяна и Ника.

Но сам шеф, глава и мозг этой организации, был неуязвим. Он оставался в тени своих подчиненных, прятался за их спинами и меньше всех из них рисковал. Уликой против него была только сильно искаженная запись с «жучка», но это был только голос, всего лишь голос. Однако Леня рассчитывал, что главным чувствительным ударом по нему будет потеря такой удобной во всех отношениях лаборатории и всей сети мелких торговцев. На это можно было поставить.

А результат выигрыша мог бы быть огромным. Ведь примерная стоимость товара в чемодане, которого, наверное, хватило бы на несколько десятков, если не сотен бутылочек, составляла добрую сотню тысяч долларов! Конечно, сыщик в таких условиях решил получить адекватное вознаграждение за свои усилия. На этот раз надо было особенно тщательно разработать весь процесс обмена материалами и деньгами, ведь у столь могущественного человека, как глава подпольного производства, могло оказаться множество самых неожиданных рычагов воздействия на шантажиста. Это был опасный человек, и личный контакт с ним, возможно, грозил мгновенной смертью.

Несмотря на то, что Леня твердо был намерен получить свою долю, на этот раз он надумал нарушить правила, которые сам же для себя и установил, исходя из собственных представлений о профессиональной честности, — он решил снять копии со всех своих материалов и переслать их в милицию. Этим он надеялся очистить свою совесть.

Если бы милиция могла выплатить ему хоть какое-то приличное вознаграждение, он, ни на минуту не задумываясь, с радостью бы выдал им все, что разузнал о производстве наркотика, и сам чемодан со смертью. Это избавило бы его от необходимости рисковать своей жизнью, идя на контакт с дельцами. Кроме того, кто знает, может быть, это спасло бы несколько человеческих жизней…

Соколовский, возвращаясь в Москву, решил, по методу самих же распространителей, положить чемодан в камеру хранения и, вернувшись домой, то есть к Петрухе Хорькову, продолжать сбор компромата. Еще ему хотелось убедиться в том, какое впечатление произвела на неведомого Петра Евгеньевича пропажа чемодана с товаром.

«Как там Ленка, волнуется, должно быть, — вспомнил Леня о своей невесте, от которой он скрылся, ничего не объяснив, и которую уже дней пять не видел. — Позвонить, что ли?»

Он позвонил с вокзала, но в трубке раздались только длинные гудки.

«Должно быть, уже ушла на работу», — подумал жених, совершенно забыв о том, что близится свадьба, и поехал к Хорькову. Петруха лежал в бесчувственном состоянии на кухне, и, очевидно, временное отсутствие жильца осталось для него незамеченным.

Лаз вниз остался никем не замеченным. В наушниках все было, наверное, «жучки» тоже пока не обнаружили. И не обнаружат, пока Леня не раскроет им все козыри, которые сосредоточил в своих руках.

Он еле дождался вечера, когда ко входу подъехали одна за другой две машины и в подвал вошел усатый Ника, а с ним еще какой-то мужчина.

Должен появиться и Петр Евгеньевич, непременно должен. Наверное, он уже знает, что в Питере произошел облом. Должен же он как-то выяснить отношения с гонцами. В надежде на это сыщик спустился во двор и, спрятавшись между деревьями, ждал появления главы организации. Во влажных сумерках, темных и ранних из-за накрапывающего дождя, вскоре появились светлые пятна фар подъезжающей машины. Это был скромный «Москвич» с одним темным некрашеным крылом. Леня отвернулся со скучающим видом, размышляя про себя:

«Это не он, у него, должно быть, совершенно роскошная тачка. Например, «Рено», или «Понтиак», или «Порш», или что-нибудь столь же навороченное. А это кто-то из жильцов».

Между тем машина подкатила ко входу в подвал, остановилась, и из нее вышел скромно одетый невзрачный парень в какой-то замасленной кепке и вытертой куртке. В объектив его лицо видно было достаточно четко. Леня пару раз щелкнул — просто так, на всякий случай, проверить, как работает фотоаппарат. Он работал отлично. Мужчина открыл багажник, взял из него пакет и спустился в подвал. Дверь сразу же открылась и поглотила темную фигуру.

Когда Леня осознал, что это именно тот, кто его интересует, ноги уже мчали его в направлении подъезда. Влетев в комнату, он сразу же вытащил «дипломат» с приемником, надел наушники и настроился на прослушивание. К сожалению, он застал лишь вторую половину разговора, когда разгневанный властный голос на повышенных тонах распекал своих подчиненных:

—…Где, где мог оказаться чемодан? Татьяна, может быть, вы спутали номер камеры? Риф говорит, что проверил всю секцию и ни одна ячейка не открывалась на ваш код, кроме той самой, семьсот шестнадцатой.

— Нет, мы все сделали чисто, — говорил Ника. — Татьяна, скажи.

— Я же не дура, чтобы терять по собственной глупости такую прорву товара и нарываться на неприятности. Наверняка Риф сам что-то перепутал или недослышал. Давайте сверим записи. Да, все верно, семьсот шестнадцатая ячейка, Т 2761. Правильно ему передали? Кто передавал?

— Ляля. Да, все сходится, в чем же дело? Сегодня вечером Риф должен еще раз все проверить и сообщить Ляле. Если ячейка под наблюдением, его сразу же заберут. Впрочем, его могли забрать еще утром, почему же тогда он на свободе? Может, он сам легавый? Но тогда бы Лялю уже вычислили по номеру и тоже замели. Значит, произошла техническая ошибка.

— Не по нашей вине, — сказала Татьяна. — Мы все сделали чисто. А может, все дело в нем? Он проверенный человек?

— Да, его рекомендовали солидные люди, и мы его долго проверяли. Ладно, будем ждать вестей из Питера. Если все будет по-прежнему, надо выходить на Филю питерского. Пусть он покопается, это его территория.

— Это нам дорого обойдется, Филя за так ничего не делает.

— Пропажа товара обходится нам еще дороже. Ну ладно, на сегодня все. Расходимся.

Леня сбросил наушники и выскочил во двор, но уже было темно, и лицо мужчины, выходящего из подвала, только смутно белело в темноте дождливого вечера.

Итак, пора было действовать быстро и осторожно, пока мафиози озабочены пропажей чемодана, растерянны и ждут вестей от получателя товара. У Лени есть только одна ночь, чтобы замести следы и продиктовать свои условия. Надо было действовать стремительно, но без излишней суеты. Стрелки часов показывали одиннадцать. Соколовский собрал все свои вещи, погрузил в машину и поехал домой. От напряжения и ночной сырости лицо его было покрыто капельками пота.

«Наверное, Ленка спит, не буду ее будить», — думал на бегу Леня, осторожно входя в собственную квартиру.

Но дома никого не было. Диван пуст. Вещи исчезли.

«Домой решила съездить, — мимоходом успокоил себя он. — Меня нет, вот ей и скучно стало. Даже и лучше, можно не таясь смонтировать фильм».

Углубляться в размышления о том, куда и почему ушла Елена, не было времени. Сыщик кинулся работать. Он перематывал кассеты, переписывал, вырезал, опять переписывал. Чтобы заинтриговать покупателя компромата, он зафиксировал только основные моменты своего расследования: показал процесс изготовления, передачи бутылок с раствором, изготовление «промокашек», торговлю на рынке. К кассете прилагался список адресов всех участников этого процесса и запись двух совещаний с участием самого шефа. Конечно, это было не Бог весть что, но вполне достаточно, чтобы завалить хотя бы часть сети распространения ЛСД.

В разъяснительной записке был указан номер международной кредитной карты Visa (которую Леня давно уже завел, надеясь, что в этом случае тайна вклада сохраняется более тщательно) и сумма, которую на нее должны были перевести мафиози, — десять тысяч долларов. После получения суммы обещался возврат похищенного товара и всех собранных материалов. В письме многозначительно намекалось, что шантажисту известно гораздо больше, чем он упоминает, — в частности, имена и адреса руководящей верхушки, которыми, несомненно, заинтересуются в милиции.

Быстро упаковав записи, Леня взял еще цемент, песок и шпатель и рванул опять на квартиру к Хорькову. Было уже около четырех утра. У него оставался минимум времени.

Опустившись в лаз, он быстро прошел в комнату, где проводились совещания, и положил на стол пакет с запиской и кассетой. Переставил «жучок» в новое место, снял второй из лаборатории и вернулся наверх. Оставалось выполнить не менее важную часть работы.

Пригодились некоторые строительные навыки, полученные в студенческом стройотряде. Леня быстро замешал раствор и стал заделывать дыру в полу. Через час все было готово. Свежий, еще не схватившийся цемент он прикрыл линолеумом.

«Раньше вечера они не найдут. Впрочем, мне все равно, я отсюда сматываюсь».

Не попрощавшись с ответственным квартиросъемщиком, Леня уехал из этой квартиры, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Вечером он сидел в машине напротив аптеки. Во двор не хотелось соваться, впрочем, и здесь слышно было достаточно хорошо. Надев наушники, шантажист чуть не подскочил. Там слышался треск и грохот. Очевидно, догадливые ребята вовсю уже работали — искали подслушивающую аппаратуру.

— Посмотри за обоями, — говорил взволнованный голос, кажется, Ники. — Где-то он должен быть.

— Долго вы там еще будете копаться? — зазвучал бас самого шефа. — Не иголку в стоге сена ищете. Вскройте телевизор, посмотрите в сейфе. Ищите, ищите!

— Что будем делать, что делать?.. — растерянно говорила Татьяна. — Все одно к одному, все плохо. Как они могли сюда проникнуть? Не понимаю, не понимаю.

— Не причитай, лучше помоги.

— Есть, нашел! Под столом прице… — И больше Леня уже ничего не слышал.

Итак, в стане врага началась паника. Конечно, жалко, что «жучок» нашли. Леня понимал, что надеяться на то, что ему всегда удастся таким образом прослушивать и выведывать планы противника, было наивно. Теперь сыщик раскрыл свои карты и ждал ответного хода с их стороны. Все ходы противника у него были просчитаны заранее. Загодя оформлен фальшивый паспорт, почти совсем такой же, как настоящий, — по нему Соколовский значился Хазаровым. Такой замечательный паспорт обошелся, конечно же, недешево, но хорошие вещи всегда стоят дорого, а это немного подстраховывало шантажиста от действий несознательных служащих банка.

Даже если предположить, что у этого Петра Евгеньевича бешеные связи и все везде куплено, все равно получить деньги по кредитной карточке можно в любом из сотни банкоматов Москвы. Вряд ли он мог установить круглосуточное дежурство около каждого банкомата, ведь это потребовало бы действий целой армии бандитов — около сотни человек. А их у противника не было. Кроме того, Леня предупреждал в письме, что счетчик включен, время пошло и дается четыре дня на перевод денег, впрочем, не таких уж и крупных. В эту сумму вполне укладывалась десятая часть стоимости партии товара, попавшая в руки шантажиста. По самым примерным подсчетам оборотный капитал этой наркоорганизации составлял около сотни тысяч долларов в месяц, так неужели же они не захотят сохранить материальную основу своего благосостояния за сумму, эквивалентную стоимости всего лишь десятой части партии товара?

В Лениной ситуации была и положительная сторона — он являлся человеком, совершенно не заинтересованным в разрушении сети сбыта. Он не был ни конкурентом, ни работником правоохранительных органов. Он был человеком со стороны, и на него вряд ли могла упасть тень подозрения.

Что потом происходило в подвале, можно было только предполагать. Жаль, конечно, что они догадались об установленном «жучке». Лучше было бы, наверное, не оставлять им диктофонных записей, тогда прошло бы несколько дней, прежде чем они догадались проверить свой склад, а Леня все это время был бы прекрасно осведомлен о готовящемся противодействии с их стороны.

А пока он монтировал более подробную версию фильма, делал фотографии, копии — для того, чтобы после получения денег передать дело в милицию. Но и здесь была загвоздка. У милиции могли возникнуть вполне обоснованные подозрения по поводу того, кем является доброжелатель и почему он идет на этот шаг. Официальная передача материалов была поэтому невозможна. И на Петровке тоже люди служат, им тоже хочется есть, ездить на новых машинах и покупать своим женам дорогие меха. Значит, их тоже можно купить. Наркодельцам получить такие сведения через излишне болтливого лейтенанта — раз плюнуть. А очутиться в один прекрасный день в канаве с проломленным черепом шантажисту совершенно не хотелось. Тем более что однажды он уже испытал на себе всю прелесть подобного приключения.

Все больше ему нравилась мысль просто подбросить заинтересованным людям список с адресами торговцев и фильм о производстве наркотиков. А там — будь что будет. Если они заинтересуются — им и карты в руки. А если им на это дело наплевать — что ж, Соколовский не Дон-Кихот, чтобы бороться с ветряными мельницами, тем более смертельно опасными для жизни.

Вернувшись домой после заключительного аккорда симфонии под названием «Борьба с ЛСД», Леня задумался над тем, куда же запропастилась его суженая. Как только он чуть-чуть пришел в себя после многочасовой гонки за наркотиками, то тут же поплелся к телефону, желая вернуть любимую в их общее гнездышко. С тяжелой от недосыпания головой он позвонил ей домой и как можно ласковее сказал:

— Здравствуй, родная, я уже отстрелялся. Ты где?

Ответом ему были только короткие гудки в телефонной трубке.

«Опять дуется, — пожал плечами Леня и снова набрал номер. — Что поделаешь, женщины так обидчивы».

— Ты что, обиделась? — сочувствующе спросил он снова. — Ну прости, я большая свинья. Ты не забыла, у нас скоро свадьба, и я думаю, что меня можно простить по такому радостному поводу.

— Я не забыла, а ты? — с горечью в голосе сказала Елена. — А насчет свадьбы ты не волнуйся, она была вчера. Я, конечно, понимаю, что у тебя не нашлось времени даже для женитьбы. Но тогда тебе и не стоит вступать в брак.

— Как вчера?.. — ошеломленно спросил горе-жених. — А какое сегодня число?

— Не знаю, но вчера было двадцать пятое июня. Между нами все кончено, такие вещи не прощаются.

Леня ошарашенно молчал. Да, на вчерашний день была назначена его свадьба. И он забыл о ней. Это ужасно. Это так ужасно, что даже не укладывается в голове. Увлеченный погоней за наркотиками, он пропустил день собственной женитьбы. Ему оставалось только просить прощения, ползать на коленях, замаливать грехи.

Он позвонил опять. Но трубку никто не брал. Он звонил весь вечер с небольшими промежутками. Телефон не отзывался. Тогда, купив огромный букет, Леня помчался к невесте, чтобы вымолить прощение. Но дверь квартиры никто не открывал. Он и сам понимал, что подобный проступок трудно понять, а тем более простить. Но ведь он в те минуты находился на последней грани нервного напряжения, он был полностью погружен в слежку, каждый шаг требовал от него дьявольски изощренного остроумия, хитрости и осторожности. Неужели она не может этого понять? Неужели она не простит его?

Да, как он убедился в ближайшие дни, не может. Несостоявшийся муж приезжал, звонил, пытался что-то объяснить, но все время наталкивался на каменную стену непонимания и накипевшей обиды. Кроме того, и ее, и его родственники тоже были на стороне Елены, — даже родители Лени, даже его друг Женька.

Совершенно неожиданно для себя Леня оказался в полнейшей изоляции, он никому не мог объяснить, что с ним было и чем он так был занят, что не мог отвлечься даже ради того, чтобы зайти в загс. Не мог же он открытым текстом сообщить, что в этот день он находился в Петербурге, чтобы перехватить там партию дорогостоящего наркотика ЛСД, и тем самым он, возможно, спас или, на худой конец, отсрочил гибель нескольких не подозревающих об этом людей.

Как ни странно, единственный человек, который хоть чуточку мог его понять, — это была его невеста, то есть та самая обиженная сторона. Леня так остро осознавал свою вину и так пламенно пытался ее исправить, что на время забыл даже о том, что ему уже пора проверить, не появились ли на его счету деньги.

В одно дождливое утро он в очередной раз позвонил Елене. Трубку подняла ее сестра и ехидным голосом сообщила, что Елена уехала отдыхать на юг.

— С кем, одна? — расстроенно спросил жених.

— С другом, — последовал недвусмысленный ответ.

Вечером он поехал в офис, где Елена работала переводчицей.

— Она в отпуске, уехала в свадебное путешествие, — ответили там ему.

Леня понимал, что безнадежно опоздал. Попытки выяснить, куда же уехала Елена, на какой такой юг, хотя бы на какое побережье Черного моря, успеха не имели. Правда, еще весной велись разговоры о том, что неплохо прокатиться куда-нибудь — в Ялту или Гурзуф и пожить там, ни о чем не заботясь, в одной из шикарных гостиниц, построенных для привередливых иностранцев. Но это были только разговоры. Билеты не были куплены, места не были заказаны. Как он мог ее найти на юге?

Растерянный жених решил ждать. Что ему оставалось делать? Дело с наркодельцами уже подходило к концу. Без особых хлопот он частями, дабы не привлекать внимания большими суммами, получал по кредитной карте в различных банках Москвы деньги, поступившие на его счета.

Наконец все было получено сполна и настало время возвращать обещанный товар. Чемодан был отправлен на вокзал и спрятан в камере хранения под тем же кодом, что и на Московском вокзале в Петербурге. Там же лежали и копии видеокассет и диктофонных записей, а также список адресов и имен торговцев — одним словом, все имеющиеся у сыщика материалы.

Леня позвонил в аптеку и попросил к телефону заведующую.

— Слушаю, — ответил через минуту спокойный голос Татьяны.

— Казанский вокзал, автоматическая камера хранения, ячейка 294, код вам известен, через два дня после четырех, — отчеканил шантажист и повесил трубку.

Теперь надо было срочно известить милицию. Он набрал номер Ольшевского и спросил у него номер подразделения по борьбе с наркотиками. Тот обещал на днях узнать, но разговаривать с Леней не захотел, только напоследок бросил:

— И чего девчонке голову дурил…

Леня путано стал объяснять, что у него было важное редакционное задание и он никак не мог вырваться — бывают же у человека особые обстоятельства.

— Не бывают, — отрезал Ольшевский и повесил трубку. Но через день Леня уже звонил по телефону подразделения по борьбе с наркотиками. Не представившись, он скороговоркой выдал им, что такого-то числа в таком-то месте состоится передача большой партии наркотических средств таким-то лицам. И, не дождавшись ответа, бросил трубку.

В назначенный день Леня под видом гостя столицы, ждущего свой поезд, болтался на Казанском вокзале среди измученных пассажиров всех национальностей, обремененных багажом и многочисленными детьми. В толпе он был спокоен за собственную безопасность.

Путь его вокзального променада пролегал мимо камер хранения. Вдруг он увидел, как два парня в гражданской одежде тащат совершенно обезумевшего от ужаса усатого мужчину. Это был Ника. За ними шли такие же гражданские люди со знакомым чемоданом.

«Замели», — с облегчением подумал Соколовский.

Теперь его совесть была почти чиста.

27

Утомленное тело и мозг шантажиста требовали отдыха. В душной июльской Москве, пропыленной, пропахшей выхлопными газами, было тоскливо. Бесконечные пробки на Садовом кольце и пятничные потоки машин с москвичами, стремящимися в субботний день отдохнуть на лоне природы, стали непременным украшением города. Лето стояло жаркое, грозовое, с частыми раскатами грома и внезапными наскоками ливневых дождей. Горячий асфальт обжигал прохожих своим знойным дыханием, пыльная поникшая листва деревьев молила о дожде.

«А не рвануть ли мне на юг? — с тоской предавался мечтам Леня. — В самом деле, что здесь сидеть, надо развеяться».

И он, взяв отпуск в редакции и билеты на мощный белокожий «Ил-86», вскоре улетел в Крым. Его багаж состоял из небольшой сумки, в которую он бросил плавки, пару шорт, конечно же, камеру и свой проверенный в боях объектив, — просто так, потому что жалко их оставлять без дела, а в Крыму может подвернуться прекрасная натура.

Соколовский, сидя в самолете, с улыбкой вспоминал, как год назад он остервенело, как бедняк, который хочет шестнадцатичасовым трудом скопить себе состояние, вкалывал на пляже, таская за собой несчастную маленькую обезьянку на плече и тяжелый кофр, набитый мелкими деньгами, карточками с заказами и готовыми снимками. Тогда он был, кажется, счастлив — у него была надежда. Теперь же богатый и преуспевающий шантажист, только что провернувший баснословно опасную операцию по раскрутке наркобанды, летел не вкалывать, а отдыхать. Сейчас он может купить если не весь полуостров, то его значительную часть. Сейчас не существует мест, где перед ним закроются двери, — теперь все будут рады обслужить его и угодить ему — он богат.

Но этот факт, достаточно приятный сам по себе, не слишком радовал Соколовского. Гораздо большее удовлетворение он испытывал от сознания своего всесилия. После дела с наркотиками он уверенно думал, что если уж такая разветвленная и материально обеспеченная организация, как эта, покорно, не торгуясь и не сопротивляясь, отдала ему столь крупную сумму, то ничего невозможного отныне для него не существует.

Наркомафия? Пара пустяков. Рэкет? Раз плюнуть. Политика? Проще простого. Кого там еще разоблачить? Кого вывести на чистую воду? Короче, Леня, как никогда, был доволен своими профессиональными успехами. И, как никогда, ему было одиноко.

Нет ничего хуже, чем отдыхать без компании. Шантажиста встретила роскошная крымская природа. Море ласково синело, волновалось за коричневыми скалами, вздымалось в ветреные дни темными горбами волн с белыми прядками пены. Густая зелень ластилась к ногам, одуряюще пахли цветущие магнолии, обкатанная морем галька, раскаленная жгучим июльским солнцем, горячила нежную кожу ступней — но вся эта южная роскошь оставляла его равнодушным.

Во исполнение своей давнишней мечты Леня снял роскошный двухместный номер в гостинице «Жемчужина». Здесь было все, что могло пожелать воспаленное долгим зимним воздержанием воображение богатого человека, вырвавшегося в теплые края. Солярий, бассейн с морской водой, тренажерные залы, всевозможные азартные развлечения, бары, роскошные рестораны, катание на яхтах — все удовольствия были к услугам богатых постояльцев, в число которых с полным правом входил и господин Соколовский. И он, как сорвавшийся с голодной диеты, пользовался всеми доступными развлечениями с быстро проходящим восторгом первооткрывателя.

Но время в купаниях и праздном отдыхе тянулось медленно, как будто в этом городе, расплавленном безжалостным южным солнцем, оно навсегда остановилось. Дни были похожи один на другой. Леня делал неоднократные попытки познакомиться с какой-нибудь столь же одинокой и столь же скучающей юной особой. Но все юные особы для своего путешествия на юг уже припасли спутников, в основном пожилых. Отельные ночные бабочки с удовольствием прилетели бы на огонек мужского одиночества, но Лене не столько была необходима женщина для развлечений, сколько сочувствующий собеседник, товарищ и, может быть, даже друг.

И он, гуляя по пляжу, пробегал взглядом по массе обнаженных тел, надеясь на необыкновенный случай, который может подстроить неожиданную встречу с его бывшей невестой, и кто знает, может быть, после их случайного свидания все станет по-другому… Но фортуна на этот раз не желала поворачиваться лицом к своему постоянному клиенту.

Теплым вечером, сидя на веранде своего номера с бокалом легкого крымского вина и любуясь на опускающееся за кромку горизонта красное раздувшееся солнце, Соколовский со вздохом начинал подумывать о том, что, в общем-то, не в деньгах счастье и не все можно мерить этой меркой. Город зажигал праздничные разноцветные огни, легкий ветерок с моря освежал уставшее от жары тело, с набережной долетал смех гуляющих граждан.

А с веранды, принадлежащей соседнему номеру и отделенной только фанерной стеной, увитой для красоты какими-то вьющимися лианами, доносились неясные вздохи, шорохи и нежный женский голос, бормотавший какому-то счастливчику ласковые слова любви. Этот голос вызвал у случайного слушателя острый прилив одиночества и безотчетной, необоснованной зависти.

Но вскоре шорохи на соседней веранде смолкли, и Леня продолжал под звуки щемящей мелодии, долетавшей из ресторана, упиваться своим приевшимся отдыхом, одновременно размышляя о том, что если бы год назад он вот так случайно подслушал чей-то интимный разговор, то, наверное, смутился, ушел и постарался бы не думать о своем постыдном поступке. Все-таки он внутренне изменился. Теперь у него не осталось ни капли стыдливости. Все желания, все помыслы людей для него теперь открытая книга, которую он читает без смущения, но и без удовольствия, с холодным вниманием человека, для которого тайные нечистоплотные действия других только средство для заработка.

Он был почти как патологоанатом, без дрожи и изумления вспарывающий трупу живот. Патологоанатом не надеется найти там райские кущи или кошелек, набитый банкнотами. Он знает, что там есть только пораженные болезнью кишки, прокуренные легкие и сердце со следами порока. Так и Леня, вспарывая чужие истории, не надеялся отыскать там сентиментальную нежность, любовь или привязанность. Он знал, что людьми движет жажда денег, власти, похоть и еще пара-тройка столь же банальных желаний. И именно эти обыкновенные желания обеспечивали его непыльной, интересной и, главное, денежной работой.

Хорошо было греть бока под ласковыми лучами, вдыхать запах водорослей и, наступая на тела прозрачных медуз, бродить по берегу долгими светлыми вечерами. В одну из таких прогулок Леня пытался проанализировать все прелести и недостатки своей беспокойной профессии. Он вспоминал свои первые неумелые шаги на этом поприще и приходил к выводу, что слабое место в его деятельности — неорганизованный поиск клиентуры.

Что такое идеальный клиент? Он должен быть достаточно богат, иметь за душой кое-какие грешки и бояться огласки. Таких людей много, но проблема состоит в том, что доступ к ним и к их делишкам затруднен. Возможные методы борьбы с этими трудностями надо обдумать. Может быть, стоит проникнуть в светское общество и войти в доверие к осведомленным людям. Тогда, собирая сплетни и находя им документальные подтверждения, можно сколотить неплохой капиталец. А потом…

Нет, пожалуй, идти по такому пути — неблагодарный и тяжкий труд. В узком кругу ты неизбежно находишься на виду и, соответственно, больше рискуешь. Да и как проникнуть в мир богатых людей, не имея мандата в виде связей, знакомств или, на худой конец, капитала? Нет, надо придумать что-нибудь другое…

Алое солнце быстро садилось за угольно-черный хребет горы, и его острые розовые лучи ласкали последним мягким теплом лицо, уже успевшее покрыться нежным золотистым загаром. Море совсем притихло и безмятежно плескалось у ног, как укрощенный зверь, перепутывая зеленые гроздья выброшенных на камни водорослей. Остро пахло прелой зеленью.

«Мне нужно организовать сеть информаторов по всему городу!» — блестящая идея внезапно осенила разнежившегося шантажиста.

Да, это был выход! Создать сеть людей, которые под благовидными предлогами, кто за деньги, кто за страх, а кто и за совесть, стали бы его снабжать информацией о различного рода неблаговидных делишках своих соседей, знакомых и прочем. Пусть эта сеть охватит весь город! Нет, пожалуй, со всей Москвой ему одному не справиться. Ну тогда хотя бы один-два района. Поиск готовящихся преступлений таким методом неизбежно даст свои результаты — в этом Леня был уверен на все сто. Основная трудность — завербовать действительно заинтересованных людей. Потребуются расходы. Но это не страшно, поскольку с лихвой окупится. Потребуется создать свой банк данных на потенциальных носителей компромата. Потребуется…

У Соколовского даже захватило дух: все-таки ему в голову пришла гениальная идея! Какие блестящие перспективы и обширное поле деятельности! Кажется, именно об этом он мечтал — держать в своих руках многие нити нечистых людских делишек.

«Но не надо торопиться, — одернул сам себя замечтавшийся Леня. — Это дело надо хорошенько обдумать и спланировать… А еще с Ленкой помириться надо бы… Что это я, в самом деле, сдался без боя…»

Через несколько дней, загоревший дочерна, полный сил и уверенности в себе, он возвращался домой, готовый к новому покорению Москвы, которая, не подозревая о далеко идущих планах одного из своих жителей, мирно раскинула белые корпуса новостроек под крылом приземляющегося аэробуса.

Вернувшись в свою пустую пыльную квартиру, с порога дохнувшую в лицо тяжелым нежилым духом, и кинув сумку в угол, Леня первым делом набрал номер Елены. Она была дома и даже не бросила трубку, но на все попытки примирения и путаные объяснения своего бывшего жениха задумчиво и равнодушно протянула:

— Ты знаешь, я на тебя ни зла, ни обиды не держу, ты не думай. Я просто встретила человека, который обо мне заботится больше, чем о своих делах. Я выхожу замуж, извини. Давай останемся друзьями.

— Я не хочу быть только твоим другом после того, как я был твоим женихом и почти мужем. Я тебя люблю. Ты не можешь так просто скинуть это со счетов.

— Но я-то люблю другого, — равнодушно сказала Елена. — Прости. Я выхожу замуж. На свадьбу не приглашаю, ни к чему.

— А кто он? — потрясенно пробормотал Леня.

— Какая тебе разница? — последовал ответ.

Телефон Васюхина не отвечал. Даже выпить было не с кем. Не идти же в дом напротив к старичку Федотычу, который всегда был рад разделить с собутыльником все равно что — горе или радость. От огорчения Леня купил литр водки и выпил бутылку чуть ли не до дна. Половину ночи он провел в ванной в тщетном желании исторгнуть из желудка его содержимое и только к утру утомленно заснул, бледный, с едва слышным сердцебиением в груди.

Протрезвев, с раскалывающейся головой, он позвонил Ольшевскому, в глубине души предполагая, что именно он может оказаться тем человеком, который больше интересуется его бывшей невестой, чем своими делами, и с которым она пойдет под венец.

— А, привет, — сказал Георгий. — Ты уже вернулся? А я тебе звонил и домой и на работу.

— Что такое? — с дрожью в голосе спросил Леня, ожидая торжественного приглашения на свадьбу.

— Интересный материал для тебя появился. Помнится мне, ты этим интересовался… Так вот, недавно крупную организацию, занимающуюся наркобизнесом, накрыли, они делали и сбывали наркотики. Даже пресс-конференция была по этому поводу. Я думал, ты заинтересуешься. Очень шумное дело.

— А какой наркотик они производили? — и вправду заинтересовался Леня.

— Не помню, но весь писк в том, что делали они его чуть ли не в центре Москвы, под носом у милиции, в обыкновенной аптеке. Кажется, уж как эти аптеки проверяют — каждая таблетка на счету! Ан нет, у них все было куплено — и ревизоры, и все начальство в аптечном управлении.

— Ну и кто нашел-то их? — спросил Леня, чувствуя себя безымянным героем.

— Наши ребята и нашли. Всю кодлу взяли, только настоящий хозяин скрылся за границу. Громкое дело!

Леня произнес еще пару незначащих слов и повесил трубку.

— Страна не знает своих героев, — с горечью заметил он. — Ну и не надо.

Его ждали новые захватывающие «дела», и не стоило сожалеть о недоставшемся ему крошечном кусочке славы.

Работая с Его Величеством Случаем один на один, Соколовский, как никто другой, понимал, насколько сильно зависит от фортуны, и не смел раздражать ее некрасивой, несвойственной любимчикам судьбы жадностью.

— Случай выбирает подготовленные головы, — повторял он, осмысливая свой жизненный опыт.

Его голова, пожалуй, как никакая другая, была подготовлена для успеха.

28

Влада Петровна была наэлектризована, как кошка, которую долго терли янтарем.

— Вы представляете, Соколовский, — быстро и нервно говорила она, — наш директор на нужды редакции выделил за последние полгода какие-то копейки, а сам построил за казенный счет дачу в Перхушкове, купил новый «СААБ», а его жена, на которую без слез и смотреть-то невозможно, каждое лето отдыхает на Лазурном берегу.

— Ну и что, — отмахнулся от нее Леня. — Я тоже отдыхал на берегу. Сейчас это доступно почти всем, это же Украина, там цены ниже, чем в Сочи.

— Имеется в виду Лазурный берег во Франции… А откуда у него такие деньги, скажите на милость, если все знают, что завод на грани банкротства?

— Не знаю, — честно ответил Леня и задумался. А правда, откуда?

Он заглянул в приемную директора завода, где сидела одна секретарша, закрывавшая своим телом доступ к начальству. В кармане Лени лежала заготовленная шоколадка. Влада Петровна активно толкала своего фотокора сзади, вынуждая его к действиям. Они пришли просить деньги на газету.

— Если не даст, я ему такое устрою, — угрожающе шипела редактор. — Он нас еще вспомнит в страшном сне.

— К Пал Сергеичу можно? — спросил Леня, усаживаясь на стул перед густо накрашенной Галочкой.

Она замахала руками:

— Нет-нет-нет, только не сегодня — у него совещание.

— Какое совещание? — ехидно спросила Влада Петровна. — Кого сократить и что продать?

— Кто у него? — интимно спросил Леня, кивая на обитую дверь. Подтаявшая шоколадка перекочевала из кармана на стол.

— Уткин. Из газеты «Московский народоволец».

— Интервью? — спросил Леня.

— Мы с ним на журфаке учились, — сказала редактор. — А о чем речь?

— Не знаю, ничего не знаю. Завтра приходите, может быть, примет, — простонала утомленная секретарша.

Леня, проходя мимо бюро пропусков, достал еще одну шоколадку и вручил ее вахтерше Зине.

— Теть Зин, дай глянуть, правда ли к нам Уткин приходил?

— Да смотри, — милостиво согласилась тетя Зина. — Не жалко.

Соколовский раскрыл журнал, куда записывали тех, кто посещал завод по разным производственным поводам. Также туда вписывались командированные и те, кто робко подходил к окошку с паспортом в руке и несмело спрашивал: — Скажите, а как мне пройти… Те же, кто ничего не спрашивал и паспорт не предъявлял, спокойно проходили на территорию завода и столь же спокойно выходили. Проходная — это последний бастион порядка, за который держалась дирекция, как будто этим она могла укрепить производственную дисциплину, давно уже не существующую.

На странице, относящейся ко вчерашнему дню, было записано: «Уткин Модест Игоревич, редактор». На предыдущей странице стояло: «Бурянский, зам. главного редактора газеты «Биржевые новости». Леня перевернул еще страницу и увидел: «Копылов, редактор газеты «Вечерние экономические известия».

«Странно, — подумал Леня. — Что тут, журналистский слет, что ли? Заводу-то хвастаться нечем, кроме своих долгов».

В газетном киоске он купил штук пять нераспроданных газет, чьи названия значились в книге для регистрации посетителей, и стал их бегло просматривать.

«Ага, — обрадовался он. — Есть!» Это были «Вечерние экономические известия», газета, содержащая информацию о котировках акций на бирже, текущем курсе доллара, о рынке ценных бумаг и прочих столь же малоинтересных вещах. Статья называлась «Из какого металла сделан «Металлист» и повествовала о проблемах завода, неприятностях, связанных с отсутствием государственного заказа, долгах банкам и снижении мировых цен на цветные металлы, которые и составляли основу благосостояния завода.

Леня внимательно прочитал статью с начала до конца и ничего в ней не понял. Общий тон ее был следующий: все плохо, и одно из лучших предприятий столицы скоро пойдет по миру. Говорилось, что близок день, когда завод будет продан с аукциона вместе со своими долгами и всем движимым и недвижимым имуществом. Что дирекция завода — это сплошные бездарности, ничего не соображающие в рыночной экономике, а потому предприятию грозит крах. Что «Имиджкомбанк» рано или поздно понесет сплошные убытки во всех своих операциях, связанных с кредитованием «Металлиста».

«Что же скажут теперь «Московский народоволец» и «Биржевые новости»?» — задал себе вопрос дотошный Леня.

На следующий день он сидел и мило болтал с секретаршей директора. А потом как бы невзначай вспомнил, что в буфет привезли дешевую ветчину в банках.

— Ой, мне надо! — подхватилась секретарша и поскакала в буфет.

— Я пока здесь посижу, подожду директора! — крикнул ей вдогонку Леня, хотя директор его совершенно не интересовал. Он остался один в приемной и плотно прикрыл дверь.

На столе секретарши лежала папка, на которой большими буквами было надписано «Копии договоров». Соколовский как бы от нечего делать полистал ее. В папку подшивались копии договоров с заказчиками, всякими субподрядными организациями и прочая ерунда.

«Вот оно!» — обрадовался Леня, вцепившись в папку, и прочитал: «Договор с редакцией газеты «Московский народоволец». В нем говорилось о том, что согласно этому договору газета печатает статью о заводе «Металлист», а дирекция завода оплачивает гонорар журналистам, а также перечисляет сумму редакции по расценкам косвенной рекламы. Сумма договора оговаривалась. Внизу стояли подписи главного редактора и директора завода.

Тут же были аккуратно подшиты аналогичные соглашения с газетами «Биржевые новости» и «Вечерние экономические известия». Леня зачем-то сфотографировал копии договоров со всеми тремя газетами.

«Интересно, что эти две запоют?» — подумал он и стал ждать.

Ждать пришлось не очень долго. Через неделю в «Биржевой газете» появилась статья «Серьезные проблемы у «Металлиста», а «Московский народоволец» разразился язвительной передовицей под крупным заголовком «Довели страну до кузькиной матери». Обе газеты в голос кричали о том, что завод стоит на грани банкротства и будет распродан по остаточной стоимости, а котировки акций акционерного общества, владеющего заводом, близятся к номиналу и, возможно, в ближайшем будущем упадут ниже номинала.

«К чему эта шумиха? — изумлялся Леня. — Все на предприятии вроде нормально…»

Интуиция подсказывала ему, что есть здесь что-то такое, что стараются тщательно скрыть от широкой общественности и подать под соусом, который кому-то очень выгоден. Но кому? И зачем? Что происходит на самом деле? — Неопытный в производственных вопросах репортер не понимал, но внутренний голос призывал Леню покопаться в этом деле — как-никак его оно тоже непосредственно затрагивало как работника завода.

Между тем на «Металлисте» еще во время майской предотпускной расслабухи ходили смутные, никем не опровергаемые слухи о том, что половину работников скоро сократят, другую половину отправят в административные отпуска, а завод закроют. Тревожные ожидания усугубило собрание работников завода, являвшихся одновременно его акционерами, на котором выступил сам директор, он же председатель правления акционерного общества «Московский металл» Геннадий Ряшко.

Директор стоял на трибуне какой-то поникший, с опущенными плечами и потухшим взором и говорил, то трагически усиливая голос, то понижая до проникновенного шепота:

— Господа акционеры! Работники нашего предприятия! Все вы, конечно, чувствуете на своей, как говорится, шкуре ухудшившееся положение нашего с вами родного завода. Уменьшился фонд заработной платы, цеха простаивают, мы были вынуждены отправить часть работников в административные отпуска. Перспектива далеко не радужная. В этом повинны не мы с вами, а ряд серьезных внешних причин, с которыми администрация борется в меру своих сил, но не всегда способна им противостоять. Во-первых, произошло снижение мировых цен на цветные металлы при увеличении предложения на международных рынках. С этим мы могли бы бороться путем интенсификации производства, увеличения производительности труда, но нам мешает устаревшее изношенное оборудование, не обновлявшееся в течение последних десяти лет. Уступая натиску внешних условий, мы вынуждены были для закупки оборудования выпустить векселя на сумму, эквивалентную примерно половине оценочной стоимости завода и взять у «Имиджкомбанка» под эти векселя средства на закупку оборудования в Англии с обязательством погасить задолженность к концу текущего года.

— А «СААБ» ты на эти деньги купил? — раздался негодующий голос из темного зала.

— Прения по докладу будут потом, — сдержанно поднял ладонь Ряшко. — Во-вторых, нас подвели поставщики оборудования, оно еще даже не закуплено, несмотря на оговоренные сроки, а ведь еще требуется время на его установку, наладку и пуск! Из-за дважды увеличившихся в последнее время тарифов на перевозку грузов по железной дороге произошло удорожание руды и увеличилась себестоимость продукции. Все это сказывается на нашей с вами зарплате, на нашем с вами будущем. Не буду от вас скрывать, оно не слишком радужное, но администрация нашего завода сделает все возможное, чтобы предотвратить банкротство нашего родного предприятия, на котором я лично проработал более тридцати лет. — Директор смахнул скупую мужскую слезу и, как бы не в силах справиться с собой, сошел с трибуны под скорбное молчание зала.

Все готовились к худшему. Среди работников ходили упорные слухи, что, пока не поздно, надо потихоньку сбывать акции родного предприятия, чтобы выручить хотя бы свои кровные, без расчета на прибыль, а то потом достанется шиш с маслом.

После собрания разгневанная Влада Петровна усиленно распространяла слухи, что режим экономии дирекция решила проводить за счет свободной прессы. Но пока все висело в воздухе.

Леня в последнее время очень подружился с секретаршей директора Галей и просиживал у нее целыми днями, будто бы ожидая вестей о закрытии многотиражки, а на самом деле усиленно разнюхивал, ловил витающие в воздухе слухи, пытаясь понять, почему, собственно, и происходит тайная возня вокруг такого жирного куска, как завод.

Мелкокудрая Галина относила затянувшиеся посиделки своего нового друга исключительно за счет своего обаяния и в последнее время спешила прийти на работу пораньше, чтобы успеть навести марафет и поправить сползающие с ее худых коленок колготки. Фотокор не спешил разуверять девушку. Зато он внимательно прослушивал все Галочкины служебные разговоры по телефону и по селекторной связи и уже делал кое-какие выводы.

Эти выводы заключались в том, что дела завода не так уж плохи, как могло было показаться на первый взгляд. Во-первых, директор в обыденной жизни не выглядел столь уж расстроенным и подавленным ходом производственных дел. Он даже позволял себе в приватной беседе посмеяться, пошутить, рассказать скабрезный анекдотец и потрепать Галочку по щечке. Главная мысль его недавней речи о том, что все рушится и летит в тартарары, более не срывалась с его начальственных уст.

Во-вторых, слухи о том, что цветной металл стало невыгодно производить и продавать, были сильно преувеличены. Леня сам лично слышал из-за двери разговор директора по телефону, в котором он просил уменьшить поставки сырья, мотивируя тем, что у него мало покупателей готовой продукции. А когда звонили брокеры с товарно-сырьевой биржи и просили сказать, сколько завод планирует продать в третьем квартале и нельзя ли увеличить объемы продаж, пользуясь резким повышением спроса на рынке цветных металлов, директор скорбно говорил, что у него не хватает сырья для производства, подводят поставщики, да и железнодорожники задерживают составы с рудой.

Даже малокомпетентному в экономических вопросах Лене было понятно, что это саботаж чистейшей воды, и этот саботаж не мог быть так ловко организован, если бы это не было кому-то, в частности дирекции, выгодно. Но самолично устраивая дела так, чтобы они шли из рук вон плохо, зачем при этом громогласно заявлять, что это-де объективные обстоятельства и с ними невозможно бороться?

Леня был далеко не патриотом по отношению к родному предприятию, растившему его, неопытного фотокорреспондента, с младых ногтей. Да, оно давало ему «крышу», халявные двести тысяч, выручавшие в минуту безденежья, и возможность свободно пользоваться удостоверением корреспондента, которое позволяло проходить в самые тщательно оберегаемые от праздношатающихся граждан места.

Но не эти эфемерные чувства мнимой благодарности двигали им. На самом деле он чувствовал, что в этой возне кроется что-то такое, на чем можно поживиться. Чем труднее были условия для работы, тем упорнее он лез в самые дебри — чисто из спортивного интереса. В данном случае криминала, кажется, не было, но существовала какая-то тщательно охраняемая коммерческая тайна.

Как-то, сидя утром с Галочкой, которая печатала очередной приказ, попеременно то откусывая шоколадку (ими подкармливал ее новоявленный ухажер), то пригубливая чашечку с кофе, то улыбаясь вертевшему в руках какую-то мелочь Лене, репортер понял — вот сейчас что-то обязательно произойдет.

Требовательно зазвонил телефон.

— Нет, Геннадия Алексеевича сейчас нет, он на коллегии в министерстве, будет только после обеда, — любезно прощебетала Галочка. — Завтра в одиннадцать? Хорошо, да-да. До свидания.

— Жена или любовница? — игриво спросил Леня, мастеря бумажный самолетик.

— Нет, всего-навсего из «Финишбанка» звонили насчет совещания.

— Ха, а я-то думал… А что за совещание?

— Не знаю, — пожала плечами Галочка. — Главного инженера и еще кое-кого из руководства надо предупредить. Сейчас побегу.

— А почему вдруг с «Финишбанком»? Вроде бы завод имеет дела с «Имиджкомбанком»? — полюбопытствовал Леня.

— Ах, я ничего не знаю, — сказала Галочка, доставая отпечатанный лист из машинки, потянулась и мечтательно сказала: — Я хочу к морю, к солнцу, полежать на теплом песочке, поесть фруктов, а тут приказы, распоряжения… Надоело!

Она, встряхнув кудряшками, умчалась по своим секретарским делам.

Леня еще некоторое время сидел неподвижно, размышляя о только что состоявшемся разговоре. А действительно, почему «Финишбанк», при чем тут он? Ведь все прекрасно знают, что кредитует и все дела завода ведет «Имиджкомбанк» — один из тех больших банков, что все время на слуху. Это не мелкая сошка, его все знают. Странно.

Вот тут-то, наверное, и зарыта собака! Леня прошелся по комнате. Интересно, в это надо влезть поглубже. Он попробовал зайти в директорский кабинет. Дверь кабинета была закрыта. Где же ключ? Должен же быть у Галины ключ? Она же поливает цветы, моет оставшиеся чашки из-под кофе и вообще наводит там порядок. Ага, кажется, он у нее где-то в столе.

Нашарив ключ, Соколовский открыл кабинет: длинный стол темного дерева, несколько телефонов, официальная мебель. А что, если ему тоже как-нибудь послушать, о чем они будут разговаривать? Может, он поймет. Нет, тут даже спрятаться негде. Одни стулья и шкафы с сочинениями Маркса. «Жучок»? Это идея!

С утра пораньше, когда уборщицы еще орудовали швабрами в полутемных пустых коридорах, фотокор уже был на рабочем месте. Он поставил «дипломат» с приемником в угол, «жучок» уютно лежал в кармане. Надо было успеть уложиться в тот момент, когда уборщица уйдет, а Галочка еще не придет.

Соколовский был абсолютно спокоен. Здесь он был как у себя дома и совершенно ничем не рисковал. Не было леденящего кровь чувства опасности, желания выжить, подстегивающего сообразительность. Просто маленький опыт в области коммерческих тайн. Скорее всего он будет неудачным. Впрочем, его, шантажиста, временно оставившего карьеру, это не слишком волновало — деньгами он пока обеспечен.

Наконец уборщица перестала греметь ведром и, заперев швабры в свою каморку, ушла. Леня (руки в карманах, тело расслаблено) прошел в приемную директора. Взять ключ из ящика, открыть дверь, войти в директорский кабинет и прицепить «жучок» под крышку стола было делом тридцати секунд. Вскоре ключ уже покоился на своем законном месте.

Теперь надо было выбрать укромный уголок, где можно было без помех и дурацких расспросов послушать переговоры с «Финишбанком». Леня с сомнением посмотрел на толстые кирпичные стены дореволюционной постройки и решил, что чем ближе от кабинета он устроится, тем лучше будет слышно.

В десять часов он организовал уютную засаду в бывшей ленинской комнате, выпросив ключ у вахтерши. Диктофон стоял на столе.

Настроившись на нужную частоту, Леня смотрел на часы. Стрелка не торопилась приближаться к одиннадцати. Наконец в наушниках раздались шорохи, отдаленные голоса и директорский бас:

— Проходите, господа, проходите. Галочка, ты всех предупредила? Садитесь, сейчас подъедет председатель правления, и тогда начнем. Галочка, пожалуйста, кофе и те документы, которые я вчера просил приготовить.

Дальше в наушниках гудел ничего не значащий разговор. Леня узнавал голоса местных руководителей, чьи портреты он неоднократно снимал для выпусков многотиражки.

Вскоре послышались приветственные возгласы и голос директора:

— Проходите, Юрий Николаевич, проходите. Рад видеть. Как супруга? Ну что ж, кажется, теперь можно начинать.

Начался многочасовой диалог, прерываемый только стуком каблучков Галочки, которая вносила кофе, и треском зажигалок. Леня записывал его на диктофон. После четырех часов бурных прений Ряшко произнес:

— Чтобы у руководства «Финишбанка» не осталось сомнений в отношении нашей благонадежности, прошу, господа, осмотреть цеха основного производства. Главный инженер нас проводит.

Послышался грохот отодвигаемых стульев, чьи-то слова: «Да, интересная ситуация у «Имиджкомбанка», — и все вышли. Галочка убирала окурки и чашки.

Леня подождал еще несколько часов, но гости не вернулись в кабинет директора. Вскоре на улице послышалось хлопанье дверцами машин, звук моторов. Леня выглянул. За ворота завода, мимо стоявших по стойке «смирно» вахтерш с проходной и глазеющих рабочих, мягко шурша шинами, проехали длинные иномарки гостей. Работа на сегодня была закончена.

29

Дома, удобно устроившись на диване, Соколовский еще и еще раз прослушивал записи закрытого совещания, выцарапывал самые важные кусочки разговора, силился понять, в чем суть дела, вникнуть в профессиональный жаргон банкиров. Чем больше он слушал, тем интереснее ему становилось. Пленка кончилась, он опять перемотал кассету на начало.

—…Я думаю, господа, всем нам хорошо известно положение «Металлиста» в ряду крупнейших перерабатывающих предприятий отрасли. После успешного акционирования за три последних года стоимость наших акций возросла более чем на четыреста процентов в долларовом эквиваленте по отношению к номиналу. Таким образом это составляет около ста тридцати процентов в год на доллар вложений. Это, прямо скажем, неплохие показатели не только для нашей страны, но и в мировом масштабе. Правда, за последний год рост наших акций снизился и мы были вынуждены скупать по всей стране ценные бумаги нашего предприятия во избежание перехода их в руки заинтересованных лиц. Эта проблема широко освещалась в прессе…

— Ага, я знаю, кто ее там освещал, — иронически заметил Леня. — Такое освещение дорогого стоит.

— И я думаю, что все вы прекрасно об этом осведомлены. Хочется указать причину, — продолжал Ряшко, — по которой мы, руководство предприятия, были вынуждены согласиться с негативной оценкой нашей работы на высоком уровне и в прессе. Это произошло в результате необдуманных действий наших кредиторов в «Имиджкомбанке», повлекших за собой снижение котировок по нашим акциям и бессистемную их распродажу на бирже. Чтобы как-то выправить положение вещей, мы были вынуждены негласно, через наших брокеров, выкупать акции завода зачастую по ценам настолько низким, что это было, не скрою, нам очень выгодно. Таким образом, кроме контрольного пакета акций, принадлежащего нашему акционерному обществу в результате акционирования, в нашем фонде оказалось еще около пятнадцати процентов всего выпуска. Таким образом, твердое большинство акций в наших руках. Но, как известно руководству «Финишбанка», в свое время правление «Имиджкомбанка» вынудило нас оформить векселя со сроком погашения в конце этого года на сумму, примерно эквивалентную половине стоимости основных фондов нашего предприятия. В создавшихся тяжелых условиях руководство предприятия вынуждено сменить партнера. Мы хотим отказаться от услуг, предоставляемых «Имиджкомбанком», и отныне пользоваться услугами «Финишбанка».

Раздались редкие одобрительные хлопки.

— Для этого мы должны провести ряд мероприятий, которые помогли бы расторгнуть наши отношения с «Имиджкомбанком». В качестве негласно проводимых действий мы предлагаем провести залоговый аукцион со сроками, позволяющими «Финишбанку» скупить наши ценные бумаги по низким ценам. И таким образом, даже если не учитывать соглашение, которое будет оформлено перед аукционом и будет отражать взаимные интересы сторон, формально это сделает «Финишбанк» нашим единственным партнером. После чего предприятие объявит себя банкротом со всеми вытекающими отсюда последствиями, то есть наши векселя, выданные «Имиджкомбанку», окажутся простой формальностью, так как в первую очередь имуществом обанкротившегося предприятия будут обеспечиваться владельцы акций. Так мы планируем освободить себя от неумелого руководства «Имиджкомбанка» и найти себе новых достойных партнеров.

Аплодисменты.

— Надо ли говорить, господа, что сведения о дате и о самом факте планируемого залогового аукциона должны оставаться тайной за семью печатями. Давайте перейдем к обсуждению предполагаемых мероприятий. Прошу высказать свою точку зрения на эту проблему председателя правления «Финишбанка» Юрия Николаевича Бесова.

— Мы считаем, что наше сотрудничество будет обоюдовыгодным и плодотворным для сторон-участниц, — раздался тихий и уверенный голос Бесова. — Результатом его будет, как мы рассчитываем, рост дохода на акцию из-за умелой игры на рынке цветных металлов, где у предприятия лидирующие позиции. Кроме того, наш банк согласен выдать кредиты на сумму, достаточную для коренной реконструкции производства на современном уровне…

Леня нажал кнопку паузы и глубокомысленно заметил:

— Все тайное становится явным, многоуважаемый Геннадий Алексеевич! Однако что они задумали? Что это за «неумелое руководство»? Мне кажется, найдется немало желающих поруководить таким милым заводиком, даже если он и расписан во всех газетах как бедный и неприбыльный!

На всякий случай он спрятал кассету с записью секретного совещания и стал думать, что еще можно выяснить про махинации с заводом. Где бы найти специалиста, который мог объяснить ему, в чем суть дела? Но, поскольку такого специалиста под рукой нет, придется разбираться самому, в меру собственных умственных способностей.

У Галочки в железном сейфе лежало множество пухлых папок, туго набитых всевозможными приказами, распоряжениями, договорами и прочими скучными бумаженциями. Однако теперь эти бумаги представляли для фотокора большой интерес. С каким бы удовольствием он неспешно покопался там! Наверняка какие-то следы подготовки к этой широкомасштабной операции должны были остаться.

Впрочем, вряд ли важные документы так просто лежат в сейфе у секретарши, ведь его можно открыть при помощи нехитрых приспособлений, а на папках с приказами и договорами, спасаясь от оголодавших крыс, стоит банка с чаем и лежит пачка печенья. Нет, скорее всего важные документы хранятся у самого директора, а Галочка их только печатала. Вряд ли удастся вытянуть из нее что-то конкретное — слишком уж хорошо вышколена. Вот бы хоть одним глазком глянуть на черновики договоров с «Финишбанком»! Может, они еще валяются в корзинке для бумаг?

Взбудораженный Леня до начала рабочего дня, когда перед приходом секретарши приемная была абсолютно пуста, зашел туда и уверенно направился к корзине для бумаг. Но она была девственно чистой. Это постаралась примерная уборщица, о чьих усилиях свидетельствовали влажные полосы на полу.

«Куда она выбрасывает бумаги?» — вопрошал Леня, мечась по двору в поисках мусорного бака.

Ему было плевать на то, как он будет выглядеть со стороны, когда начнет копаться в куче отбросов из столовой, выискивая заваленные мусором листочки. Вороша палкой картофельные очистки, Леня не находил ничего мало-мальски напоминающего официальный документ.

Вдруг он увидел, как уборщица тащит огромный полиэтиленовый мешок из здания администрации. Изобразив на лице улыбку, Леня подскочил к ней и сказал:

— Ой, можно я посмотрю! Кажется, я письмо от бабушки вчера случайно выбросил.

Уборщица с удивлением взглянула на него, но мешок отдала безропотно. Леня, притопывая от возбуждения, перебирал бумаги. Вскоре он уже разглаживал смятый листок, на котором было написано: «…предмет договора… участие «Финишбанка» в залоговом аукционе… достигнуто соглашение сторон… АО «Московский металл» обязуется предоставить акций предприятия «Металлист» на сумму 1 млрд. рублей, что составляет 66 % всех акций 1-й серии выпуска. «Финишбанк» обязуется предоставить кредиты на сумму не менее 1,5 млрд. рублей…»

«То, что надо!» — обрадовался Леня и сунул бумагу в карман. Больше ничего интересного в мешке не было.

Размышляя над всем этим клубком экономических хитросплетений, он брел в редакцию. Какой же резон в том, чтобы затевать заваруху с залоговым аукционом? Допустим, шумиха в прессе самому предприятию только на руку — оно скупило свои же акции по низким ценам у ничего не подозревающих владельцев и фактически два раза получило за них деньги. Неужели разницы, которую они получили, им показалось мало? Зачем надо отдавать эти акции «Финишбанку»? Наверняка за этим еще что-то скрывалось. Но что?

«Жучок» остался прикрепленным к столу, а Леня снял дубликат ключа от бывшей ленинской комнаты, так удачно расположенной вблизи директорской приемной, и частенько проводил там томительные часы, слушая скучные производственные совещания.

Время шло, мышиная возня вокруг акций «Московского металла» не прекращалась, а Соколовский никак не мог вникнуть в суть подпольной борьбы. Все разговоры с Галиной, которые он упорно сводил к ее работе, наталкивались на стену непонимания и даже искренней обиды. Стараясь не вызывать подозрений относительно своих истинных намерений, Леня осторожно, без излишней напористости, выведывал, когда у директора наметились первые связи с «Финишбанком» и первые разногласия с «Имиджкомбанком».

Суда по отрывочным высказываниям секретарши, это случилось несколько месяцев назад, когда руководство «Имиджкомбанка», находясь в критическом состоянии, вызванном банковским кризисом, потребовало выплат процентов по кредиту или увеличения долевого участия в торговых сделках АО. Если бы завод согласился на это, то фактически утратил бы права выступать на рынке самостоятельным продавцом и лишился значительной доли доходов, превратившись в механический придаток для производства продукции. После таких решительных шагов правления «Имиджкомбанка» директор и откопал откуда-то этого безвестного Бесова, который и на банкира-то не слишком похож, по скептическому высказыванию Галочки.

В одно из дежурств в ленинской комнате, рядом с красным знаменем и устаревшими пропыленными плакатами, изображающими свирепый профиль вождя мирового пролетариата, Леня подслушал интересный телефонный разговор Ряшко с «Финишбанком». Даже не столько сама суть разговора была интересна, сколько тон, которым позволял себе разговаривать с собеседником всегда такой корректный и сдержанный директор. Разговор, судя по всему, был с самим Бесовым.

— Так твою растак!.. — кричал директор в трубку. — Ты что же, меня раскрыть хочешь? Зачем ты объявил, что скупаешь наши векселя по любой цене? От твоих действий все владельцы наших бумаг поднимут панику и предъявят свои права. Ты что, подождать до двадцатого августа не можешь? С чем ты придешь на аукцион? С бумагами? Нам нужны не бумаги, а живые деньги. Ты должен был оттянуть по межбанковским кредитам часть средств от «Имиджкома». Ты помнишь мои инструкции?

Директор в гневе бросил трубку и заходил тяжелыми размеренными шагами по кабинету.

— Галочка, дай мне, пожалуйста, все документы по векселям «Имиджкомбанка».

Леня задумался. Разговор был слишком интересен, чтобы его стирать, хотя суть его оставалась все еще за семью печатями.

«Так-с, значит, залоговый аукцион состоится двадцатого августа, и, кажется, они или хотят скрыть это, или объявить в последний момент, чтобы лишние люди не успели собрать деньги для выкупа акций, — дошло до Лени. — А директор-то разговаривал как хозяин, как шеф с подчиненным. Интересно, что совещание проходило в другом тоне».

До него постепенно стало доходить, что в этом случае настоящим хозяином положения является не председатель правления «Финишбанка», а сам директор. И не бедное АО пало жертвой происков всемогущих банков, а сам «Финишбанк» является, по сути, подчиненной структурой, выполняющей требования заказчика.

Картина постепенно прояснялась. У Лени было уже достаточно информации, чтобы убедить кое-кого сделать соответствующие выводы. Но кого? Кому игра придется не по вкусу? Очевидно, организации, враждебной шустрым ребятам, работающим под началом Бесова и Ряшко, то есть руководству «Имиджкомбанка».

Надо полагать, что сведения о залоговом аукционе, готовящемся на предприятии за спиной его основных кредиторов, придутся не по душе не менее хватким молодцам из «Имиджкомбанка».

«На это, пожалуй, можно поставить, — решил Леня. — У меня есть запись совещания, сама по себе красноречивая, запись телефонного разговора с Бесовым, фотокопии договоров с редакциями экономических газет и черновик договора между АО «Московский металл» и «Финишбанком». Это, конечно, не ахти что, но на этом можно выгодно сыграть, если «Имиджкомбанк» еще не осведомлен о готовящихся плутнях Ряшко. Надо выходить прямо на руководителя этого банка. Пожалуй, это единственный случай, когда я могу позволить себе личный контакт с клиентом. Приятно выйти на встречу с открытым забралом».

Увидев на столе у Галочки список наиболее важных телефонов, Леня выписал телефоны «Имиджкомбанка». Надо было попытаться установить личный контакт.

На звонок директору банка ответила его секретарь, которая сначала попросила предоставить в секретариат документы, на основании которых уважаемый Леонид Соколовский будет вести свой разговор, а потом, если эти документы заинтересуют кого-нибудь из правления банка или даже самого директора, он будет приглашен для личной встречи.

Такой расклад Леонида не устраивал. Если банк узнает дату и сам факт залогового аукциона, то встречаться с добытчиком этой информации им будет уже ни к чему и речи ни о какой благодарности, ни в устной, ни в материальной форме, даже идти не будет. Нужна только личная встреча, личный контакт, но невозможность его добиться оставалась главным камнем преткновения.

Фильтрация посетителей в такой солидной организации, как «Имиджкомбанк», была организована на славу. Даже войти туда, кроме как в отдел, работающий с населением, было невозможно. Многоступенчатая система охраны, почти незаметная посетителю, проявляла себя, как только бойкий клиент пытался проникнуть в здание. Из-за каждой двери вырастал любезный охранник и очень вежливо выпроваживал посетителя из стен этой финансовой обители.

Леня бесился. Близок локоть, да не укусишь. Вот он, директор Всеволод Игоревич Барде, подъезжает к банку. Вот он выходит из машины и входит внутрь. Но везде плечом к плечу стоят телохранители, которые после многочисленных покушений на банкиров стали такими бдительными, что теперь готовы стрелять на поражение, едва к их шефу только начинает приближаться нечто человекообразное.

Вспомнив о другом методе слежки — при помощи автомобиля, — Леня попытался угнаться на своей «шестерке» за «мерсом» банкира, но был тут же остановлен безжалостными гаишниками, оштрафован и потерял из виду преследуемого.

Оставался способ неформального знакомства. Где бывал банкир, где обедал, где играл в карты, какое казино посещал, где находилась его дача и какого косметолога посещала его жена, Соколовский узнал после тщательного изучения сплетен светской хроники в бульварной прессе, которая с удовольствием обсуждала все подробности личной жизни банкиров, как будто они были кинозвездами.

Оказалось, что любимое хобби господина Барде — это пройтись под парусом на утлой яхте на одном из подмосковных водохранилищ. Других удобных пристрастий и увлечений у него не было, и Леня решил действовать на лоне природы. Может быть, размягченный солнцем, водой и любимым занятием банкир не будет против обоюдополезного разговора в неформальной обстановке. Но в каком месте водохранилища он занимается спортом?

И Леня в ближайшее воскресенье направился туда на разведку. Ему не составило труда найти несколько импровизированных причалов, где швартовались лодки и яхты. Парусный спорт переживал второе свое рождение, но на подмосковных мелких реках и озерах килевой яхте негде было развернуться, и поэтому яхтсмены рассекали водную гладь на небольших швертботах.

Обследовав все берега, Леня насчитал несколько мест, где господин Барде мог бы быть уловлен в его сети. Он познакомился с рыбаками, дежурившими около тихих заводей, где крупноячеистые переметы опутывали черные застывшие коряги. Он свел дружбу с вечно пьяненьким сторожем местного яхт-клуба и даже пару раз брал у него швертбот, чтобы пройтись по окрестным протокам, куда на автотранспорте трудно было добраться.

Но банкир все не появлялся. Очевидно, по горло занятый своим тяжелым финансовым положением, он безжалостно пропускал чудесные ясные и ветреные дни короткого лета и не спешил порадовать себя пением туго натянутого паруса.

30

Только на третье воскресенье августа, когда до аукциона оставалось чуть менее недели и Леня, совершенно пав духом, считал, что его шансы на успех стремительно приближаются к нулю, на песчаном берегу, среди обесцвеченных солнцем палаток, появилась машина банкира. Она остановилась неподалеку от сарая-эллинга, где постоянно обитал сторож и куда на зимовку ставились яхты.

Шофер вышел из машины и, утопая ботинками в нагретом песке, пошел вдоль берега. Он опустился на корточки и, блаженствуя, поболтал руками в теплой прибрежной воде. Сам Барде, в простом тренировочном костюме и белой кепке с козырьком больше похожий на обыкновенного туриста, чем на хозяина крупнейшего банка, душевно беседовал со сторожем, который матерился так, что весь берег оглашался его изысканными стилистическими конструкциями.

Леня выжидал подходящего момента, чтобы достойно вступить в разговор с достойным человеком. Не кидаться же на Барде с криками, что у него есть ценная информация! Здесь надо было вести себя гораздо тоньше. На всякий случай в «бардачке» машины лежали все имеющиеся в наличии записи и фотокопии, относящиеся к договору «Металлиста» с «Финишбанком», — Леня был во всеоружии.

Между тем яхтсмен и сторож прошли в эллинг и вытащили оттуда длинную деревянную мачту. Тонкий конец мачты сильно балансировал и волочился по земле, когда ее несли на берег. Затем они вытащили парус, руль и снасти, и банкир стал сам снаряжать яхту. Шофер не принимал в этом участия. Он снял ботинки и носки и, закатав штаны, блаженно шлепал по воде молочно-белыми ступнями.

Через некоторое время яхта уже стояла, полностью экипированная. Это было небольшое суденышко с белыми блестящими боками, красной полосой на борту и кокетливыми синими волнами на парусе. Ветер уже трепал парус и поворачивал его вместе с гиком вокруг мачты. Редкие пухлые облака бежали по небу и, собираясь где-то у горизонта, грозили обернуться шумным и быстрым ливнем. Ветер крепчал и задувал резкими порывами, так что мачту кренило к воде.

«Надвигается гроза, — подумал Леня, с сожалением поглядывая на небо. — Куда это он в такую погоду? Так и перевернуться недолго, ветер вон какой порывистый. Поеду-ка и я за ним, хуже не будет».

Он выпросил у сторожа небольшой верткий «Луч» и через полчаса, не теряя из виду пятно паруса, светлевшее на фоне темных берегов, накрытых тенью плотно сомкнувшихся туч, уже боролся с ветром, еле-еле управляя маневрами суденышка. «Луч» рвался вперед, как бешеная лошадка, от каждого порыва ветра он сходил с курса, и белый парус банкира быстро исчез за лесистым выступом одинокого острова, стоявшего посередине водохранилища.

Тонкую футболку неопытного рулевого уже окропили первые крупные капли дождя, ветер стал таким сильным, что волны захлестывали кокпит и под босыми ногами быстро образовалась лужа воды. Парус то упорно ложился на воду, то становился против ветра, замедляя ход судна.

«Эх, потерял я его, — расстроился Леня. — Надо переждать дождь».

Остров быстро приближался, и скоро яхта заскребла швертом по песчаному дну. Леня отпустил шкоты и в закатанных штанах прыгнул в воду. Было неглубоко, чуть выше колена, но волны поднимались до пояса, и суденышко, лишенное балласта, сразу же перевернулось. Мокрый парус лег на воду, его тяжело было отлепить от поверхности.

Промокший до нитки Леня ругал себя за то, что вышел в такую погоду «в море». Навалившись на борт, он с трудом оторвал от воды мачту, спустил парус и решил уйти по воде на подветренную сторону. Дождь хлестал вовсю, и за его сплошной стеной ничего не было видно. Леня прошел за мысок, покрытый на мелководье крупными обкатанными голышами, выволок судно на берег и заспешил под укрытие раскидистых деревьев. Молнии вовсю полосовали темное небо. Над берегом угрожающе гремело.

Стоя под деревом и вытирая с лица струящуюся воду, Леня в двадцати шагах от себя увидел рыбацкий навес. Старый дырявый полиэтилен хлопал от ветра, но все-таки это укрытие казалось более надежным, чем дерево, собиравшее листвой воду, как губка. Добежать до навеса было минутным делом.

— Опускайте скорее, захлестывает, — раздался чей-то голос.

Леня быстро запрыгнул внутрь и опустил полиэтиленовую стенку. Грохот дождя по деревянной крыше отдавался в барабанных перепонках с удвоенной силой. Вытерев воду с лица и выжав кепку, Леня наконец взглянул на своего товарища по убежищу. Это был Барде.

Мокрый спортивный костюм облеплял его коренастое тело, мокрые волосы со свинцовыми прожилками седины прилипли к высокому лбу, глаза влажно блестели.

— Здрасьте, — растерянно сказал Леня. Такого поворота событий он не ожидал. — Ну и погодка! А?

Он стал снимать футболку, с которой стекали потоки воды, и выжимать ее. Как себя вести с объектом своего преследования, он пока не знал.

— Такие мощные грозы редко бывают в конце августа, — сказал Барде. — А вы здесь, на острове, рыбачите?

— Нет, я сюда случайно заплыл, на яхте.

— А, значит, это вы шли за мной. Я видел, как вы боролись с ветром и ложились на бок. Видно, что вы еще начинающий рулевой. Кроме того, ни один моряк не сказал бы «приплыл», а непременно — «пришел».

— Ну, это не море, а я не моряк, всего в третий раз выхожу.

— При таком волнении — баллов семь, не меньше — в море вы бы уже давно рыб кормили.

Придя в себя, Леня решился придерживаться определенной тактики в разговоре. Ни в коем случае он не должен показывать, что заинтересован в этой встрече. Лучше всего было начать беседу на общие темы. Тогда Леня смог бы ввернуть словечко, которое заинтересовало бы трудноуловимого банкира.

Дождь немного стих. Его плотная стена сдвинулась в сторону и навалилась на противоположный берег, который был совсем не виден из-за серой густой пелены. Гром звучал приглушенно уже где-то вдалеке.

Леня высунул голову из-под навеса и сказал:

— Кажется, заканчивается.

— Вы где швартуетесь? — спросил Барде, выходя вслед за ним под редкие капли дождя. — У Тимофеича?

— Да, у него. Взял на час, а вышло больше.

— Ничего, уже можно выходить.

Леня вычерпывал воду, набравшуюся в кокпит. Мокрый тяжелый парус лениво шлепал на слабом ветерке. Пора было возвращаться, он совсем окоченел в мокрой футболке.

— На берегу встретимся, — сказал банкир, плавно выводя лодку в спокойную заводь.

На том берегу их уже ждал меланхолически трезвый Тимофеич. Завидев с трудом швартовавшегося Леню, он сплюнул и спокойно произнес:

— А я думал, не накрылся ли ты парусом на середине. Всяко бывает. Иди грейся.

В эллинге, один закуток которого был отведен под жилье сторожа, уже сушился Барде и разливал по мутным стаканам с прилипшими черными чаинками прозрачную водку.

— Садись, — сказал он приветливо, — согреемся.

К ним присоединился строгий Тимофеич. Молча выпили.

— Да, мне болеть сейчас никак нельзя, — заметил Леня важно, осторожно закидывая удочку. — В нашей работе иногда ждешь события целых полгода, разведываешь, узнаешь, а потом вдруг раз — и пропал репортаж.

— Журналист? — спросил банкир, сейчас больше всего напоминавший простого дядьку, любителя выпить и закусить в душевной компании. — Какого издания?

— Да вы о таком, наверное, не знаете…

— А все-таки?

— Газета «Металлист» от одноименного завода.

— Хорошо знаю ваше предприятие, но что у него есть собственная газета — в первый раз слышу. Удивительно. А зачем?

— Как зачем? Много есть таких важных событий, о которых в большой прессе не говорится и даже на заводе не все об этом знают. А я знаю.

— Интересно, что же такое важное вы знаете? Что ваше предприятие в долгу как в шелку?

Леня таинственно и многозначительно улыбнулся.

— Не только. Уж скорее в шелку, чем в долгу. И заметьте, что многие об этом даже не догадываются. Даже заинтересованные лица.

— Кстати, меня зовут Всеволод Игоревич. Так что же такое загадочное вы знаете? Я по долгу службы часто сталкиваюсь с делами вашего завода и смею предположить, что там для меня нет секретов.

Леня опять многозначительно улыбнулся и стал жевать кусок черного хлеба, посыпанный крупной солью. Надо было выдержать паузу.

— Боюсь, что это не так, Всеволод Игоревич. Я, конечно, не слишком компетентен в экономических вопросах, но даже мне такое словосочетание, как «залоговый аукцион», о чем-то говорит.

Леня исподтишка наблюдал за лицом банкира. На нем появилось сосредоточенное твердое выражение, оно утратило свою воскресную размягченность черт и простоту, которую вызвала интимная обстановка.

— Залоговый аукцион? Это невозможно. Я, как никто другой, могу вам ручаться в том, что никакие залоговые аукционы на этом предприятии не могут проводиться, потому что имущество его и так заложено.

— Тем не менее аукцион состоится, хотите вы этого или нет. Об этом знают совсем немногие, но я совершенно случайно оказался в их числе и хочу этим воспользоваться.

— Тимофеич, найди, пожалуйста, Фролкина и скажи, что через полчаса мы выезжаем домой. Вас подвезти?

— Спасибо, я на машине.

Леня растерялся. Клиент хочет уехать, неужели информация оказалась ему неинтересна? Неужели он целый месяц работал вхолостую и его подвело тонкое чутье опытного хищника — охотника половить рыбку в мутной воде?

Барде молчал, глядя в мутное маленькое окно эллинга, сквозь которое виднелась успокоившаяся после грозы металлическо-серая гладь воды. Он не торопился вставать и уезжать. Он, очевидно, ожидал, когда распаленный недоверием собеседник выскажется конкретнее и яснее. Но тот тоже молчал, ожидая встречных вопросов, чтобы, искусно манипулируя полуответами, вызвать интерес к себе и начать диктовать свои условия.

Игра в молчанку продолжалась недолго. Наконец банкир разжал свои тонкие, плотно сжатые губы и, роняя каждое слово, как будто чеканил монеты, произнес:

— Итак, я вас слушаю. Когда состоится, по вашим сведениям, залоговый аукцион?

— Очень скоро, почти на днях. Или позже. Извините, это коммерческая тайна, я не могу вам сказать.

— Хорошо, какие у вас есть доказательства, что он действительно состоится? Вы же должны на чем-то основываться!

— Основания у меня железные, не беспокойтесь. Это запись совещания с руководством «Финишбанка», один телефонный разговор, парочка документов… Это, конечно, не Бог весть что, но я тщательно подготовился к битве.

— И что вы хотите предпринять? Что вы можете предпринять?

— Я хочу перед аукционом вызвать вой в прессе. Это подействует. Или они испугаются и попытаются скрыть, что собирались делать, или найдутся заинтересованные лица, которые им помешают это сделать.

— Метод, конечно, хороший, но в нем есть свои слабые стороны: огласка, время и непредсказуемость реакции. Мне интересно то, что вы хотите сделать, я могу вам в этом помочь.

— Спасибо, я как-нибудь сам Мне стоило многого добыть эти сведения, и я не хочу их разбазаривать направо и налево.

В эллинг вошел шофер Фролкин и спросил у своего шефа:

— Ну что, едем? Надо успеть до воскресных пробок на шоссе.

Банкир мимоходом взглянул на часы, усыпанные мелкими камнями, и сказал твердо и уверенно:

— Приходите ко мне завтра утром в «Имиджкомбанк» на Тополином бульваре. Скажем, в десять тридцать, и мы договоримся с вами об условиях. Я думаю, вы уйдете удовлетворенным. Но ваши доказательства должны быть при вас. А сейчас, извините, мне пора ехать.

Он встал, и Леня невольно поразился: несмотря на непрезентабельную одежду, в нем угадывалась личность сильная, властная и сознающая свое право на власть. Волк снял овечью шкуру и снова стал волком.

— До свидания, — попрощался Леня и из вежливости встал.

«С таким человеком приятно работать, сразу чувствуется деловой подход», — подумал он и с облегчением вздохнул: завтра утром все решится.

Утро выдалось прозрачное, тихое, последнее светлое утро короткого московского лета. Леня шел по промытым не то вчерашней грозой, не то поливальными машинами улицам города и наслаждался видом солнечных лучей, пробивающихся через чуть тронутую ранней желтизной листву.

«Кажется, это чуть ли не первый случай, когда клиент ждет почти с таким же нетерпением встречи со мной, как и я с ним. Интересно, почему он не захотел сразу же обговорить все вопросы, — размышлял Леня, — ведь я был готов к этому и материалы у меня были с собой. Может, он хочет произвести на меня впечатление своим могуществом? Если это так, то не на такого напал».

Леня получил в бюро пропусков уже заготовленный для него пропуск и, сопровождаемый служащим, прошел в приемную председателя правления банка. Ему вручили чашечку черного кофе и просили подождать минут пять — директор пока занят. Ровно в десять тридцать дубовая дверь распахнулась, и господин Барде радушным жестом и с вежливой улыбкой пригласил посетителя в кабинет, позаботившись о том, чтобы дверь была плотно закрыта.

— Вы действительно сотрудник многотиражки «Металлиста», — сказал он, поздоровавшись. — Я это проверил.

— Неужели вы в этом сомневались? — Факт проверки по такому ничтожному, как считал Соколовский, поводу очень поразил его. А если бы он решил подстраховаться и соврал? Тогда встреча могла не состояться и сведения пропали бы. Да, с таким человеком надо поступать по-деловому и держать ухо востро, от него ничего не скроется. Служба информации у них поставлена на славу.

— Итак, если я вас правильно понял, вы хотите, чтобы ваш труд по добыванию сведений не пропал даром. Не так ли?

Посетитель кивнул головой.

— Какая сумма устроила бы вас? Я сформулирую точнее, за какую сумму вы готовы расстаться с собранной информацией и отказаться от своих прав на обнародование сведений в прессе? Я подразумеваю, что вы должны также отказаться от любых шагов в этом направлении и предоставить право действовать мне как заинтересованному лицу и покупателю. Вы согласны на такие условия?

— Согласен, — сказал продавец, принимая жесткое предложение покупателя.

— А также вы должны сохранять конфиденциальность нашей сделки. Это, кстати, в ваших же интересах. Потому что, если я правильно понимаю суть дела, руководство АО и «Финишбанка» не заинтересовано в огласке и предпримет меры противодействия, если узнает, кто виновник их провала. Так сколько вы хотите за запись совещания, телефонного разговора и за несколько документов?

— Я надеюсь, что сумма в пять тысяч долларов не покажется вам чрезмерной, — с холодным достоинством ответил Леня. Он уже давно обдумал, сколько он хотел бы получить.

— Я предлагаю вам только три, потому что вы, как я понял, ничего не рассчитывали получить за эти сведения, и тысяча долларов за единицу информации — это вполне разумная цена.

— Хорошо, — покорно сказал Леня. К чему кочевряжиться и заламывать цены, если действительно это разумная цена, вполне эквивалентная той работе, которая была совершена.

Банкир молча выписал чек. И накрыл его ладонью.

— Деньги вы получите внизу, вас проведут, но сначала я посмотрю документы и прослушаю записи. Посидите в приемной.

Леня послушно вышел и сел в черное кожаное кресло. В руке он держал чашку. А вдруг Барде передумает? Вдруг он сочтет, что материалы не стоят таких денег? У Лени побежали мурашки по коже. Перед этим человеком было стыдно выглядеть презренным вымогателем, хотелось казаться хорошим продавцом, получающим хорошие деньги за качественный товар.

Минут через пятнадцать секретарь подняла трубку телефона и, вежливо улыбаясь, сказала напрягшемуся посетителю:

— Всеволод Игоревич благодарит вас за услуги. Он попросил меня проводить вас в зал для расчетов. Пойдемте.

«Больше я ему не нужен, — с внезапным раздражением понял Леня. — Даже не соизволил попрощаться. Впрочем, ему сейчас не до того».

Положив во внутренний карман пиджака солидную пачку купюр и вежливо попрощавшись с кассиршей, Соколовский шел домой. Странные мысли теснились у него в голове. Он думал о том, что сам процесс получения вознаграждения за труды ему почему-то глубоко противен и унизителен, а самый приятный в его профессии момент, когда клиент выполняет его волю и уступает натиску собранных неопровержимых доказательств.

В этом же случае все было не так. Унижение, испытанное им, оттого что ему диктовал условия пусть даже и солидный и уважаемый человек, не шло ни в какое сравнение с его прошлым опытом. Никогда еще Леня — обладатель солидных счетов в нескольких банках — не чувствовал себя так подавленно угнетенным оттого, что ему пришлось выступить в роли банального продавца.

«А, к черту все, — думал он. — Что это я в самом деле? Интересно, как в «Финишбанке» теперь запляшут. К сожалению, я узнаю только официальную информацию об этом. Ну и шут с ними, пусть грызутся».

Между тем грызня началась сильная и вызвала большой резонанс в прессе. Каждый вечер телевидение пускало в эфир большие репортажи о скандале, который потряс весь деловой мир Москвы. Журналисты гонялись за Ряшко, Бесовым и Барде, но те умело скрывались от повышенного внимания репортеров. Им шумиха была не нужна.

Судя по отрывочным сведениям, поступавшим из различных достоверных источников, «Имиджкомбанк» обратился в суд с требованием отмены аукциона, поскольку в этом случае нарушался закон — ведь об аукционе необходимо объявлять заблаговременно, чтобы обеспечить участие в нем заинтересованных лиц, иначе аукцион превращается в негласную распродажу имущества нужным, в том числе и подставным, людям.

Очень быстро вышло постановление прокурора о переносе сроков аукциона и назначении прокурорской проверки. Леню поражала почти нереальная сверхоперативность, с которой это все было сделано.

Залоговый аукцион был перенесен. Проверка показала нарушения в процессе акционирования, и, кажется, речь шла о том, что выпущено акций гораздо больше, чем это допускалось по оценке имущества. Заварилась большая каша.

Подробности Леня пропустил, но в итоге оказалось, что контрольный пакет акций получил «Имиджкомбанк», предъявивший векселя к оплате.

Завод гудел как улей. Новости обсуждали все, кто понимал, в чем суть вопроса, а еще активнее те, кто не понимал.

— А рабочему человеку все равно, кто бы ни стоял у власти. Этот Ряшко хоть наворовал уже, а придет новый и начнет по-новому хапать, — говорил пожилой рабочий в компании таких же, как он, работяг, со вкусом затягиваясь сигаретой. — Лишь бы платили…

— Доворовался, — с удовлетворением сказала Влада Петровна о директоре Ряшко. — Мало ему все было. «Волга» была, так нет — иномарку ему подавай. До чего жадность людей доводит. А на газету у него денег вечно нет…

Директор ходил с почерневшим лицом и уже не напоминал того уверенного в себе металлического магната, который распоряжался судьбами многих людей и многих миллионов.

Секретарша Галочка бегала по зданию с заплаканными глазами и жаловалась, что Ряшко на нее опять наорал ни за что ни про что. Леня, как мог, утешал ее — все-таки именно он был виноват в том, что заварилась такая крутая каша.

Постепенно ажиотаж сходил на нет, директор остался на своем месте, его попытка вырваться из-под опеки «Имиджкомбанка» оказалась неудачной. Галочка больше, понятное дело, не соединяла его с Бесовым. С покорным печальным видом несправедливо пострадавшей она говорила Ряшко:

— Господин Барде вас спрашивает.

И это было красноречивее многих слов.

31

Потянулись последние томительные дни лета. Уже расцвели пышным цветом в руках продавщиц алые шары георгинов, в воздухе повеяло осенней горечью. Чувствовалась грустная близость затяжных сентябрьских дождей.

Леня бродил по осенним унылым дворам, переполненным ошалевшими от долгих летних каникул школьниками, заводил связи с незначительными, но полезными людьми — это были обычно дворники, в силу своих должностных обязанностей следившие за порядком на вверенной их попечительству территории. Иногда он знакомился с подростками, обсиживающими, как куры насест, скамейки и подвалы домов, заводил с ними дружеские разговоры и болтал о том о сем. Заходил в жэки, в РЭУ и, представляясь журналистом, собирающим материал для статьи о социальном составе жителей района, выспрашивал о происшествиях и преступлениях, происшедших в последнее время. Все мало-мальски ценные сведения заносились в специальную картотеку.

Леня понимал, что когда-нибудь это все ему пригодится. Совершенно неожиданно он может напасть на золотоносный участок — район, в котором можно будет выследить не частного клиента, занимающегося мелкими грешками личного характера, а целую криминальную организацию. Сейчас он был при деньгах и мог позволить себе не спеша создавать сеть добровольных информаторов, которым он приплачивал от щедрот своих в надежде, что скоро эти деньги с лихвой вернутся к нему.

Вовсе не праздное любопытство толкало его на эти знакомства. Он старался через дворовых завсегдатаев держать под своим незримым контролем обширную территорию окраинных, но достаточно криминогенных районов города.

Дворники и дворничихи, чуть ли не в лицо знающие жителей своих домов, были самой доверчивой и готовой к сотрудничеству агентурой. За небольшое вознаграждение они были согласны пристально, со всем пылом служебного долга следить за подозрительными лицами. Особое внимание Леня просил их уделять кавказцам, снимавшим квартиры, — именно они часто становились центром притяжения мелких и более крупных преступлений.

Подростки охотно болтали с ним за пару банок пива. По своей природе они жадно впитывали в себя всю информацию, относящуюся к различным способам криминальной добычи денег, и подробно ее обсуждали.

Самыми недоверчивыми были служащие всяких домоуправлений. Они обычно сразу же требовали показать удостоверение и тщательно его изучали, подвергая сомнению каждую букву. Информацией делились неохотно, к ним требовался индивидуальный подход, и тонкое искусство выпытывать нужные сведения оттачивалось именно в беседах с ними.

Завязалась у Лени даже парочка знакомств с участковыми милиционерами. Ими он особенно дорожил, поскольку милицию уважал как солидную организацию, имеющую большие возможности и хорошие методы добычи информации. Но из участковых ему пока не удавалось ничего вытянуть. То ли они так крепко держались за свою служебную тайну, то ли ребята попались неразговорчивые.

Но пока в сети к рыбаку плыла только разная мелкая рыбешка. То где-то кого-то избили, то старушку убили из-за квартиры, то в подъезде подростки сняли с женщины золотые сережки и выпотрошили сумочку, то в соседнем микрорайоне, в пруду небольшого парка между многоэтажками, нашли труп молодой женщины с металлической трубой, привязанной к ноге. Вот и пойми, убили ее или сама утопла от несчастной любви.

В этих преступлениях не чувствовалось системы. Это были хаотичные, случайные, спонтанные происшествия, предугадать которые не было никакой возможности. Спонтанность их возникновения целиком определялась теорией вероятности, а сыщику надо было действовать наверняка, чтобы одним ловким ударом накрыть сразу всю шайку бандитов, их больно жалящее осиное гнездо.

Он надеялся, что капля камень точит и когда-нибудь он упадет на хвост такому делу, раскрутив которое сможет гордиться и хвастаться им. Только перед кем?

А пока все свободное время отнимала скучная рутинная работа по составлению обзорной карты района. Она была усыпана, как веснушками, криминогенными точками, которые обозначались на ней красными тревожными кружками. Не такая работа привлекала сыщика, нет, не такая. Он давно уже скучал по настоящему делу.

Леня навестил Ольшевского. Тот сразу, как только приятель вошел в комнату, выключил магнитофон, который сипло выплевывал фразы какого-то диалога. Как показалось Лене, диалог происходил между мужчиной и женщиной.

— Чем занимаешься? — спросил Леня, кивая на магнитофон. — Музыку слушаешь?

— Я бы такой музыки вовек не слышал. Запись допроса одной бабенки.

— Неужели мужа укокошила?

— Нет, муж ей дорог как память. Да так, одна шмара… Вляпалась в гостинице в облаву и плетет Бог знает что. Вот и сижу, голову ломаю, как эту матрену в чем-нибудь изобличить. Уж как она увиливает! Уж как вьется! А по документам все тип-топ. И прописка, и муж, и семья, и дети. Мол, в гости ходила… А гость без чувств и без денег лежит.

— Так что, гостиничная путана? — спросил Леня, наслышанный о такого рода бизнесе.

— Да нет, своих, местных, в лицо и пофамильно охрана и швейцары знают. А это какая-то со стороны. Но явно из этих… Я так подозреваю, что она из одной конторы по доставке девочек клиентам. Увидела, что у клиента деньги, и решила заодно его пощипать. Но как это доказать?

— А что, выгодное это дело, такая контора?

— Очень. Огромные многомиллиардные барыши, причем не облагаемые налогами. Золотое дно для заправил теневого бизнеса.

— Но, наверное, милиция легко может прикрыть такую фирму? Помнится мне, статья есть в УК за притоносодержание и сводничество.

— А ты попробуй докажи, что это притоносодержание. Голова лопнет, пока доказательства соберешь. Там ведь тоже не дураки сидят. Все у них на строго научных началах построено, не подкопаешься.

— Но телефонов таких — по десять штук в каждой газете. Чего проще, выяснить адрес и заявиться! А там уж с поличным их поймать — пара пустяков.

— Это только кажется. На самом деле по адресу может оказаться самая обычная квартирка, трое детей плюс старушка, божий одуванчик. И отец семейства — вполне приличный работяга. А на самом деле, предположим, измученная жизнью мать собирает заказы и передает на другой номер. Там берут девочек, сажают в машину и провожают их, куда заказано, а потом забирают деньги. И все шито-крыто. Подружки приехали к друзьям. А заниматься любовью в нашей стране пока не запрещено.

— Здорово они это придумали, — сказал Леня. — И правда не подкопаешься. Но копнуть, думаю, все-таки можно. И на старуху бывает проруха. И у них скорее всего тоже грешки имеются.

— Попробуй копни, — иронически сказал Ольшевский. — Они журналиста, как и милиционера, за версту не подпустят. Им лишняя реклама ни к чему.

— Да, прибыльный бизнес, — задумчиво пробормотан Леня.

Все началось, казалось бы, с пустяка. Дворник, с которым Леня регулярно встречался и платил ему «за поддержание контакта», когда в очередной раз появился «милиционер», таинственно сообщил, что в озере, на территории соседнего парка, нашли мужской труп.

— Сходите посмотрите, — приглашал он Леню, как будто сам организовал это представление специально для него. — У нас такое редко случается. У нас райончик тихий.

Соколовский побрел в парк. Там, на берегу заболоченного пруда, скорее напоминающего большую лужу, затянутую зеленой ряской и резко пахнущую мазутом и болотной тиной, уже стояла толпа зевак и желто-голубой милицейский «газик». Сотрудники милиции отжимали толпу подальше от трупа, который лежал на траве, прикрытый какой-то грязной рогожей.

Но народ не расходился. Особо любопытствующие нагибались, заглядывали под рогожу, надеясь увидеть лицо утопленника. Только распухшая зеленовато-бледная рука с зелеными точечками ряски и фиолетовой наколкой орла, распластавшего угловатые крылья, выглядывала из-под рогожи. На ноге виднелась толстая бечевка, привязанная к щиколотке. Гиря с выбитой на боку цифрой «шестнадцать» стояла неподалеку.

Было совершенно ясно — человека утопили. Леня достал фотоаппарат, с которым он никогда не расставался, и сделал пару кадров. Крупным планом — наколку на руке.

— Эй ты, чего ты здесь снимаешь? А ну греби отсюда, — сказал молодой милиционер, заметив нацеленный на труп объектив. Леня с недовольной физиономией, на которой читалось: «А что, нельзя?», но без выступлений отошел в сторону.

Вскоре приехал желтый обшарпанный «рафик»-труповозка. Утопленника погрузили в него, гиря, как вещественное доказательство, была брошена в милицейский «газик», и вскоре на берегу никого не осталось.

«Подумаешь, — пожал плечами Леня. — Что тут интересного? Жертва очередной криминальной разборки».

И пошел восвояси.

Через несколько дней в «Хронике происшествий» одной известной московской газеты он наткнулся на сообщение об инциденте, свидетелем которого почти невольно стал. Заметка гласила:

«В четверг поступил сигнал дежурному по отделению милиции Бирюковского района о том, что ныряющими подростками было обнаружено тело мужчины лет сорока — сорока пяти. Прибывшие сотрудники милиции извлекли из воды тело с привязанной к ноге шестнадцатикилограммовой гирей. Мужчину удалось быстро опознать. Им оказался гражданин Ф., ранее судимый. Сотрудникам милиции стало известно, что перед смертью гражданин Ф. являлся директором одной подпольной фирмы, занимающейся сексуальным сервисом. Сейчас милиция активно ищет убийц. О результатах расследования мы сообщим читателям газеты».

«Значит, это был не кто иной, как директор фирмы подпольного секса, — размышлял Леня. — Все приметы сходятся. Время, район, гиря. Эх, если бы я знал, кто лежит передо мной, то, пользуясь журналистским удостоверением, попытался бы выяснить, что к чему, еще на месте происшествия».

Он ходил по комнате, поглаживая пальцами нежный рубец под волосами. Это убийство не говорило почти ни о чем и вместе с тем о многом.

Оно могло быть результатом разборки между рэкетом и самой фирмой, отказавшейся платить. Оно могло быть результатом разборки между конкурентами, другими подпольными секс-фирмами. Оно могло быть результатом конкурентной борьбы в самой фирме, почему бы нет?

Кроме того, тот факт, что убийство было совершено на территории, которую Леня называл уже своей, позволял надеяться на то, что сама сервисная фирма находится именно в его районе. Или хотя бы имеет здесь какие-то дела. Обычно преступники бывают не слишком изобретательны, и, возможно, им лень было тщательно заниматься сокрытием тела и везти его на другой конец города. Понадеявшись на гирю и на нерасторопность милиции, они скорее всего решили не разъезжать с трупом по Москве, а тут же спрятать концы в воду. Во всяком случае, этот факт, безусловно, заслуживал пристального внимания со стороны сыщика, и ему стоило копнуть немного поглубже. Чем черт не шутит!

А черт действительно шутить не собирался. Леня обошел «своих» дворников с вполне конкретным вопросом: нет ли на их территории таких квартир или офисов, около которых наблюдается повышенное скопление красивых девушек и мужчин с машинами.

Одна дворничиха, пожилая полная женщина, с рвением относящаяся к своей работе и к своим жильцам, недолго думая сразу же выпалила:

— А как же, есть, конечно. Все проститутки. И сутенеры у них тоже есть. На машинах почти все, расфуфыренные. Фу-ты ну-ты, ножки гнуты. Тьфу!

— Так-таки все проститутки? — не поверил Леня. Он не мог предположить, что подпольная фирма будет себя афишировать.

— Что я, порядочную женщину от шалавы не отличу? — бушевала дворничиха. — Да я их за версту чую. Сами как каланча, тощие все такие, ходят на каблуках, шатаются не то от ветра, не то оттого, что пьяные.

— А что они, в квартире какой-то обитают?

— Да где там на квартире! Сняли весь первый этаж. Ходят почти голые средь бела дня. Народ-то все видит, все знает…

«Милиционер» не мог поверить в такую скорую удачу. Расспросив у дворничихи, где находится эта конторка, он быстро отыскал ее среди одинаковых высотных домов. Это действительно была официальная организация. Леня уставился на роскошную золотую вывеску, примостившуюся под козырьком обыкновенного подъезда: «Агентство «Суперстар модел».

«Кажется, это не то, — растерялся он. — Но все же надо взглянуть».

Он сунул в лицо охраннику свое удостоверение и, не затрудняя себя никакими объяснениями, смело прошел внутрь помещения.

Здесь действительно располагалось всего-навсего агентство фотомоделей. Леня, когда-то изредка занимавшийся этим, как ему тогда казалось, маловыгодным видом бизнеса, сразу узнал это заведение. Здесь был зал для занятий с зеркалами и балетным станком, хорошая студия, в которой суетился плюгавый фотограф, расставляя юпитеры. Две тощие и замученные бледные девицы курили в углу и обсуждали кто, с кем и когда. Леня плюнул и вышел, ни с кем не вступая в разговор. От этого заведения за версту разило модельным бизнесом, причем не самым удачливым.

Может быть, подпольные секс-услуги и могли каким-то боком здесь процветать, но это было все-таки не то, что искал шантажист. Да он и не знал сам, что ему нужно, — что-нибудь такое, на чем можно погреть руки…

Другая знакомая дворничиха, обычно убиравшая дворы со своим внуком, болезненным на вид пареньком лет четырнадцати, отличалась обстоятельностью и рассказывала все долго и подробно, стараясь угодить молодому «милиционеру».

— Тут на четвертом этаже студенты квартиру снимают. Живут вчетвером. Ребята молодые, пошумят иногда…

— А точно ли студенты? — допытывался Леня.

— Точно не точно, а ходят с книжками и с этими, с такими длинными трубами, куда чертежи там всякие кладут.

— Тубусы? — подсказал догадливый «милиционер» и на всякий случай записал номер дома и номер квартиры.

То, что они прикидываются студентами, еще ни о чем не говорит. Мало ли… Можно совмещать учебу и сутенерство. Он лично знал случаи такой работы по совместительству.

— А еще каких-нибудь подозрительных квартир у вас нет на примете?

— Нету, сынок, нету. Дом вообще тихий. Снимают мало, в основном все живут, кто постоянно прописан, люди приличные. А из съемщиков только вот муж с женой из сто восемьдесят третьей и девчонки из крайнего подъезда, с шестого этажа, кажется.

— Какие девчонки? — насторожился Леня. — Сколько их, откуда они, гости у них бывают, не замечали?

— Ой, зачастил, зачастил. Не гони, сама все расскажу, что вспомню, — недовольно сказала дворничиха. — Так вот девочки, сразу видно, не москвички. Тихие, почти никогда не выходят, я только пару раз и видела, когда на машине привозили их. Живут они с каким-то парнем, имени не знаю, обычный парень такой, в кожаной куртке, роста ну, такого, ну, примерно как у тебя. Во-от… Ну, что еще сказать… Живут недавно, месяца, может, четыре — не больше.

— А почему вы считаете, что они не москвички?

— Да как тебе сказать, я на чердак заходила как-то, а они лифт ждали, болтали между собой. Выговор у них какой-то не наш, все на «г» говорят, как на юге, что ли. Трое их. Сначала четверо было, а теперь только трое осталось. А куда делась еще одна, не знаю, не спрашивала.

— А гости у них бывают, не видели? И какие?

— Да какие гости! Говорю же, девочки тихие, только парень этот у них и бывает, то продукты им привезет, то еще чего. Они без него ни шагу не ступят, боятся, должно быть. Город-то какой стал! Одни бандиты! Долго ли девушке до греха?

— Что, так и сидят дома все время?

— Да, так и сидят. Только несколько раз я из окошка сверху видела, как парень этот их вечером вывозил куда-то. В театр, должно быть. Разодетые такие в пух и прах. А вернулись поздно ночью.

— А кроме этого парня, так-таки никого?

— Никого, — заверила дворничиха.

Шантажист взял на заметку эту квартиру. Его заинтересовали скромные девушки, изредка выезжающие по ночам со своим спутником. Что-то в этом есть странное. Что-то есть…

32

Пришлось установить наблюдение за квартирой. Леня следил за ней из дома напротив, с большого расстояния. Он дежурил, когда было уже темно, по вечерам, — днем через окна ничего не было видно. А так — обычная женская колония: трусы на балконе, халаты и неприбранные волосы. Парень, долговязый, светловолосый, неулыбчивый, приезжал на машине и, уезжая вечером, брал с собой двух или трех девушек. Они выходили из подъезда ярко накрашенные, садились на заднее сиденье, парень осматривал цепким взглядом окрестности и сразу же трогался с места.

Налюбовавшись на мирную жизнь квартиры, Леня решил попробовать проследить за ее обитателями.В конце концов, странно, что девушки живут в этом никем не нарушаемом одиночестве. Он поднялся и осмотрел дверь. Она была обита железом и запиралась на массу замков. В следующий раз, когда парень с двумя своими подругами уезжал вечером, за ним следовала «шестерка» с водителем в темных очках. Это был Леня.

Машина с девушками остановилась около обычного жилого дома, очаровательные пассажирки вышли, спутник проводил их до квартиры, потом спустился вниз, прождал около двух часов и вскоре получил своих подопечных обратно. Эта процедура повторилась еще в двух домах в различных частях города. Под утро автомобиль с уставшими, еле стоящими на ногах, измотанными девушками вернулся домой. Они вышли, хлопнув дверцами, кутаясь от утренней сырости и пронизывающего ветра, подождали своего не то охранника, не то работодателя и вошли в подъезд. Леня стоял уже там, под лестницей, прислушиваясь к гулкому подъездному эху.

— Я так устала, — сказала тонким голосом, ни к кому не обращаясь, одна из девушек. — Я так устала…

— Ничего, сейчас выдрыхнешься. Чего тебе, целый день валяешься в кровати, как королева. Это мне за вами бегать приходится, — недовольно сказал парень.

— Скажи хозяину, Хохол, чтобы нам меньше заказов давали, я так долго не протяну.

Подъехал лифт, троица погрузилась в него, и ответа Хохла Леня не услышал.

Последние сомнения рассеялись. Скорее всего это действительно девушки по вызову. Все происходит, как рассказывал Ольшевский. Им звонят, называют адреса, охранник и шофер в одном лице их отвозит, собирает дань с клиентов и заодно в случае чего защищает девушек. Вряд ли он отдает работницам деньги. Скорее всего пообещал всю сумму сразу после окончания срока работы, но наверняка обманет, тем более что они иногородние, а может, даже и из другого государства. С такими легче работать: попробуй они пожаловаться на своих же хозяев, их быстро выкинут из бизнеса без денег и без жилья.

«Постой-ка, — вспомнил Леня, — не в том ли пруду, что нашли недавно тело с гирей, вылавливали еще какую-то девушку пару месяцев назад? Интересное местечко. Прямо склад трупов какой-то, природный морг. Не из этой ли конторы была утопленница? Почерк, как сказал бы Ольшевский, очень похож».

Леня с трудом вспомнил, кто ему об этом рассказывал. Это были пацаны, обитавшие по вечерам в подвале в доме на углу Тамбовской и Шваркина. Они мирно сидели в своем подземном убежище, оборудованном вытертыми коврами, принесенными с помойки, и даже неработающим телевизором, придающим совсем домашний уют помещению.

Оказалось, действительно в том же пруду, из которого недавно достали труп с гирей, в начале лета обнаружили тело молоденькой девушки, по мнению ребят, лет шестнадцати, не больше.

— Красивая? — спросил Леня.

Ребята усмехнулись:

— Да кто ее там разберет. Все лицо тиной испачкано. Волосы такие длинные, светлые были вроде. А к ноге не то рельс, не то труба какая-то привязана.

«Да, почерк не спутаешь!» — подумал Леня, а вслух спросил:

— А еще такие случаи бывали? Ну, с утопленниками.

— Не, сколько здесь живем, вроде нет. Да мы ж не весь пруд-то облазили, только около берега. А на середину не ходили. Там глубина такая и ил!.. Засосет. Может, кто-то еще там до сих пор плавает, а мы об этом и не знаем.

Прогуливаясь по парку, желтому от опавшей листвы, Леня подошел к пруду. Весь берег был в продавленных следах.

«Отсюда до тех домов не больше пятисот метров, — размышлял он. — Подъехать на машине можно, вон грунтовая дорога. И ночью здесь вряд ли кто бывает».

Он еще походил около воды, как будто хотел найти какое-нибудь подтверждение своим мыслям, но не нашел. Вся трава была вытоптана зеваками и экспертами из милиции. В грязи виднелись следы протектора шин, всюду валялись окурки и пустые бутылки. Начал накрапывать дождь.

«Как бы выяснить, кто над ними стоит?» — прикидывал шантажист. В том, что это действительно контора подпольного секса, он уже не сомневался.

Может, стоит познакомиться с девушками для выяснения всей подноготной сексуального сервиса? Нет, нереально — их всегда сопровождает Хохол, не оставляя одних ни на минуту. В квартиру, где они обитают, проникнуть через металлическую дверь с множеством запоров невозможно. Посадить «жучок» на дверь — через слой металла ни один звук не пробьется. Лезть через балкон — абсурд, шестой этаж. Пока с двенадцатого спустишься, как раз будет ждать милиция. Да и опасно. Слежка ничего не даст, кроме парочки адресов обслуженных клиентов. Очевидно, вся связь с руководством осуществляется по телефону. Но должен же этот Хохол отдавать деньги хозяину? Наверняка они изредка встречаются.

Был один путь узнать побольше — телефон. Леня после долгих размышлении решил проникнуть в квартиру обманным путем. Он проследил телефонные провода, выходящие из квартиры, и перерезал их так, чтобы со стороны они выглядели абсолютно целыми.

На следующее утро, напялив на себя черный рабочий халат и держа в руке ящик с инструментом, он звонил в дверь. На плече его висел огромный моток телефонного кабеля. На звонок долго никто не открывал, пока шантажист не прокричал с раздражением:

— Ну, чего там, вымерли все, что ли?!

Наконец, когда тишину квартиры разорвала очередная настойчивая трель, выглянул хмурый Хохол и, не пуская посетителя за порог, спросил:

— Чего тебе?

— Адрес такой-то? — назвал Леня. — Телефон неисправный? Мастера вызывали?

— Не вызывали, — грубо бросил Хохол и хотел уже закрыть дверь.

— Значит, ваши абоненты с утра на телефонную станцию звонят, требуют, чтобы починили. Дайте осмотреть аппарат.

Сонный охранник нехотя пропустил его в квартиру, но с места не двигался и внимательно следил за псевдомастером.

Леня поднял трубку аппарата, стоявшего на журнальном столике в одной из комнат, и с умным видом сказал:

— Глухо как в танке.

Потом раскрутил телефон для вида, разобрал, отсоединил провода и поковырялся в розетке. Но Хохол высился у двери нагромождением стальных мышц и при любом движении, которое могло показаться подозрительным, был готов вышвырнуть «мастера» вон. Из-за его пристального взгляда «мастер» никак не мог засунуть «жучок» в аппарат — вдруг охранник догадается, что это за такая маленькая штучка.

— Здесь вроде все нормально, — озабоченно сказал Леня. — Пойду еще гляну в подъезде, дверь не закрывайте.

Он нашел надрез, замотал его кое-как изолентой и, вернувшись, сказал:

— Теперь вроде должно заработать.

Из кухни с сонным видом, в коротком халатике, едва прикрывавшем ноги, вышла одна из тех девушек, которые выезжали накануне по ночным адресам.

— Привет, — зевнула она — Что такое?

Хохол подошел к ней и стал выпихивать из коридора, что-то тихо и настойчиво объясняя. Она махнула рукой и покорно удалилась.

Пока грозный страж стоял спиной, «мастеру» наконец удалось незаметно вставить «жучок» в коробку телефонного аппарата. За несколько минут он собрал его и, вытирая руки, довольно сказал:

— Ну вот, хозяин, проверяй, работает.

Номер телефона, написанный на аппарате, он уже выучил наизусть. Необщительный «хозяин» сунул ему в руку какую-то мелочь и быстро, не говоря ни слова, выпроводил из квартиры.

Но «телефонный мастер» не стал спускаться на лифте вниз. Наоборот, он поднялся на самый верхний этаж и, сорвав замок, запирающий чердак, уже доставал и настраивал свой приемник на частоту «жучка».

Все утро в квартире было относительно тихо — наверное, ее обитатели отсыпались. Днем раздался первый звонок. Сыщик даже подпрыгнул, когда у него оглушительно заорало в ухе. До этого он расслабился и вполне мирно дремал, привалившись плечом к стене. Звонил мужчина — в наушниках раздавалось его сопение. Он раздраженным голосом гаркнул в трубку:

— Что у тебя там такое? Я вчера звонил, почему у вас трубку никто не брал?

— Телефон не работал, — оправдывался Хохол. — Только сегодня мастер починил.

— Вчера еще один вызов был, срочный. Очень выгодный заказ. Мы еле нашли других телок, все нарасхват. На тебя рассчитывали, Хохол, но ты подвел. Шеф был очень зол. Смотри, он с тебя вычтет за это.

— Но я же не виноват…

— Никого это не колышет. Ладно, мое дело десятое, запиши адреса Сегодня только два, будний день. Да, жалко, что ты вчера со своими девахами обломился. Там «ракета» была. Шеф хотел их умаслить. Как твои, не рыпаются?

— Да ничего, девки стойкие. Прибавить бы еще таких парочку или заказов поменьше на нас кидать. Жалуются, что устают. А так ничего, спокойные.

— Ты их не слушай, им всегда надо на что-нибудь пожаловаться. Если будут ныть — скажи, что на вокзале выбросишь, и их оттуда сразу в ментовку заметут. Напомни им, что была уже одна такая, которая права качала, и где теперь она…

— Ладно, гони адреса.

— Пишешь? Ломоносовский проезд. Мальчишник. Просили двоих. Ты там присмотри, а то могут упиться и девок доконать. Второй, на двенадцать, на Омичевскую улицу. Там один клиент. Одну и свезешь к нему. Оба по льготному тарифу, на три часа. Ну пока, успеха тебе.

— Пока, — без всякой радости попрощался Хохол и положил трубку.

Система заказов немного прояснилась. Этот звонок был от диспетчера, который принимает вызовы по телефону. Насколько Леня понял разговор, «ракета» — это рэкет. Их надо было вчера обслужить, но из-за перерезанного телефонного провода флегматик Хохол не смог угодить шефу и, очевидно, впал из-за этого в немилость.

Интересно, они упоминали про какую-то строптивую товарку этих девиц, которая качала права. Не та ли это девушка, которую вытащили из пруда с привязанной металлической трубой?

Сыщик продолжал ежедневные прослушивания и записи разговоров, отдыхая только ночью и по утрам. Пока он считал, что следить за разъездами гонцов Амура не имеет смысла — легче засыпаться, чем узнать что-то путное. И поэтому он проводил долгие томительные часы на пыльном чердаке, слушая треск пустого эфира в наушниках и шорох затяжного осеннего дождя на крыше.

За целую неделю он прослушал только один заинтересовавший его разговор. Звонила девушка, кажется, ее звали Лера, во всяком случае, именно так к ней обращалась собеседница. Вообще-то, насколько Леня разобрался в ситуации, девушкам запретили подходить к телефону. Им дозволялось только раз в неделю по междугородной связи предупреждать родителей и близких людей, что у них все хорошо, все замечательно, что у них есть высокооплачиваемая работа и они полностью довольны. Причем рядом стоял Хохол и корректировал каждое слово. Леня это понял по закадровому ворчанию, раздававшемуся в течение всего телефонного разговора.

Так вот, заинтересовавшая сыщика беседа произошла днем, когда ежедневное дежурство его только началось. Суди по длине цифрового набора, отдававшегося в наушниках легким жужжанием диска, звонок был местный.

— Алло, — сказала девушка. — Здрасьте, теть Валь.

— Лера, это ты?

— Я, тетя Валя.

— Что ты давно не звонила? Я уж у родителей твоих справлялась, все вроде, говорят, в порядке, а ты пропала. Не могла позвонить?

— Да все как-то уставала, клиентов много было…

— Может, уйти тебе оттуда? Пожила бы у меня, нашла бы себе работу хоть на время, а то к родителям бы вернулась.

— Не дадут они мне уйти. От них по собственному желанию не уходят. Все заработанные деньги придется оставить. У нас одна девочка из Молдавии потребовала свой заработок, мол, ее такая жизнь не устраивает. А они ее в пруд с привязанным рельсом. Я сама видела. Нас специально туда возили, когда ее тело милиция доставала. Они же бандиты, им человека убить — раз плюнуть, я точно это знаю.

— А милиция?

— А что милиция… Что они смогут? Посадят нас в КПЗ. А эти откупятся. Ты бы видела ее, тетя Валя, лицо распухшее, черное от грязи, одежда полусгнившая. А пахло от нее… Ужас! Она мне часто снится. Они тогда показали ее и говорят: «С тобой то же самое будет, так что лучше будь паинькой».

— Ну что ж, так всю жизнь и будешь на чужого дядю пахать? Что сейчас, что потом — один выход…

— Да ты понимаешь, отсюда не вырваться. Хохол уходит и нас запирает на ключ. Таблетки заставляет пить. После них ходишь дурная, как после похмелья. Не в милицию же звонить.

— Лсрочка, не знаю, что тебе и сказать. Но терпеть такое нельзя.

— До свиданья, теть Валь, девчонки проснулись, могут накапать. У нас так: или ты, или тебя…

Разговор прервался. Леня задумался. Итак, эта девушка, Лера, можно сказать, свидетельница по крайней мере одного преступления. То, что они (кстати, а кто это «они»?) показывали ей тело, говорит о том, что эти люди фактически признались в убийстве. Может быть, она знает даже больше, чем упоминала в телефонном разговоре? Может быть…

Как же выйти на их шефа? Как вынудить его самого появиться здесь? Метод был только один — вызвать его гнев и заставить поволноваться за безопасность своего бизнеса.

Поскольку девушек возят по вызовам на автомобиле, то одно из вернейших средств сорвать задание — это испортить машину. Леня выбрал день, когда диспетчер строго предупредил Хохла, что должны быть все три девочки и в лучшем виде. У них заказ от очень солидных людей, приятелей шефа, которые любят, чтобы все было на высшем уровне. Надо рассказать девочкам, как им следует себя вести. И адрес дал — квартира в центре.

Когда совсем стемнело, Леня снял наушники, спрятал приемник и спустился вниз. В его кармане уже лежала банка с сахарным песком. Он открыл крышку бензобака и высыпал туда добрый стакан. Пусть попробуют теперь далеко уехать.

Вскоре вниз сошли девушки и шофер-охранник. Они сели в машину, и Хохол попытался ее завести. Стартер надрывно гудел. Двигатель кашлял, чихал, пускал черный дым, но так и не запускался. Это продолжалось довольно долго, пока гудение стартера не переросло в слабое сипение.

«Посадил аккумулятор», — злорадно подумал Леня.

Девушки остались сидеть в автомобиле, а запаниковавший Хохол побежал домой.

«Звонить будет, — решил коварный сыщик. — А звонить не надо».

Пока охранник ждал лифт и поднимался на шестой этаж, Леня взлетел вверх по лестнице и сорвал изоляцию с перерезанного провода. С удовольствием он слушал, как Хохол грязно ругался, обнаружив, что телефон молчит.

Вся четверка отправилась на улицу голосовать. Три разряженные девушки в откровенных нарядах и один мрачный тип. Единственный, кто лихо затормозил перед ними, был сам шантажист.

— Куда? — спросил он.

— Центр. Сретенка. Двойной тариф за скорость, — бросил Хохол, усаживаясь на переднее сиденье.

— О’кей, шеф, — сказал Соколовский, и автомобиль рванулся с места.

Машина неслась с головокружительной скоростью, но почему-то никак не приближалась к цели. Они кружили по улицам, пролетали светофоры на красный свет, но многоэтажки спальных районов никак не сменялись купеческими домиками центра.

— Куда ты едешь? Ты что — первый раз в городе? — спросил охранник, нервно поглядывая на часы.

— Объезжаю ремонт дороги, — уверенно сказал Леня — он решил тянуть время. При введенном в пределах Садового кольца одностороннем движении запутаться в узких улочках было проще простого. Машина опять стала петлять. Соколовский что-то бормотал под нос, часто притормаживал, говорил: «Здесь поворот налево запрещен, а нам нужно как раз налево, придется ехать прямо». Он кряхтел, хмурил брови, озабоченно качал головой.

— Ну, скоро? — угрожающе спросил Хохол.

— Сейчас, сейчас, — забормотал водитель и наконец-то был остановлен свистком гаишника.

Разбирательство продолжалось недолго, но Леня так тщательно торговался с представителем закона, что это заняло лишних пятнадцать минут. Получив квитанцию, он наконец был свободен. Девушкам, очевидно, было все равно, они курили, смеялись, болтали. Леня давно уже определил, которая из них Лера. Это была невысокая девушка с темными волосами и заострившимися чертами узкого лица, на котором болезненным пятном алели полные губы.

Наконец они выехали на Сретенку и вскоре остановились у подъезда.

— Подождешь здесь, сейчас заплачу, — бросил охранник через плечо и заторопил девушек: — Быстрее, быстрее. Мы уже давно опоздали.

— Э, так не пойдет, плати сейчас, мы так не договаривались, — водитель вцепился в рукав его куртки. — Вы сейчас смоетесь дворами. А я вас потом ищи.

— Да погоди ты! Сказано — заплачу, значит, заплачу.

Пришлось ждать результатов эксперимента. Хохол спустился почти сразу же с сильно перекошенным лицом. Он отдал деньги и расстроенно буркнул про себя:

— Что за день, черт подери!

Из его слов сыщик сделал вывод, что план удался — Хохол действительно сильно «подзалетел».

33

Итак, можно было надеяться, что существующее положение дел в конторе вызовет недовольство шефа. Интересно, что за этим может последовать? Ужесточение условий содержания девушек? Увольнение Хохла? Сыщик с утра не покидал чердак, тщательно вслушиваясь в эфир. В наушниках были слышны все разговоры, которые велись в наблюдаемой квартире: отдаленные ссоры девушек, их ленивая равнодушная перепалка с Хохлом из-за поганой выпивки и плохой еды, которую тот покупал, жалея денег на хорошую.

Ближе к вечеру раздался телефонный звонок. Голос был незнакомый, это не был голос Митяя, диспетчера. Это был мягкий, даже ласковый голос, едва шелестевший в трубке, но на Хохла он, казалось, произвел завораживающее впечатление.

— Ну, что там у тебя? — спросил голос вкрадчиво. — Хочется посмотреть. Мы сейчас к тебе подъедем. Поговорить надо.

— Да, — растерянно ответил охранник.

— Разговор это не телефонный. Девочек своих подними, спят, наверное, после работы как убитые.

— Да, — опять повторил Хохол.

В наушниках послышались короткие гудки.

В квартире начали спешно подыматься, убираться, наводить марафет, что свидетельствовало о крайней важности предстоящего визита. Хохол орал во всю глотку на своих подопечных — очевидно, он шкурой чувствовал, надвигается гроза.

То и дело слышалось:

— Шевелись, корова, задницу свою оторвать не можешь! Что ты телешься? Глаза продери!

Девушки недовольно брюзжали:

— Всю ночь отпахали, и даже выспаться не дадут. Что случилось?

— Сейчас здесь будет Котенок. Вот он вам устроит шмон!

— Это тебе он устроит, мы все честно отрабатываем, — сказала, кажется, Лера. — Да с нас и брать нечего.

— Не волнуйся, Лерка, он найдет, что с тебя снять. Голову, например, — парировала одна из девиц. — Он только мягко стелет, да жестко спать.

— Без тебя знаю.

Так, вяло переругиваясь, девушки крутились по дому, выполняя указания оживившегося охранника.

Соколовский спустился на площадку второго этажа и, держа в руках камеру, стал ждать приезда хозяина. Очевидно, человек с ласковым голосом — это был именно он, именно тот, кого прозвали за мурлыкающий голос Котенком. Шеф в воображении сыщика представлялся пожилым мужчиной с лысиной и сальным взглядом маленьких глаз.

Вскоре к дому подъехала машина. Из нее вышли двое молодых парней, один высокий, другой низенький, и направились к подъезду. Леня не был уверен, что один из них и есть Котенок, но на всякий случай снял их. Лучше перестраховаться, чем недостраховаться.

Определить, что это как раз те люди, которые его интересуют, помог случай. Внизу стояла пожилая пара, ожидавшая лифт. В гулком подъезде слышно было, как спустился лифт, как раздвинулись двери, глухо отдался эхом топот входящих людей и вкрадчивый голос спросил:

— Вам какой этаж?.. А нам шестой.

Леня мгновенно сообразил: «Они», — и ноги сами понесли его на чердак. Едва только он пристроился слушать, что происходит в квартире, как в наушниках раздались приветственные возгласы.

— А, здравствуйте, девочки, какие вы хорошенькие! Прямо глаз не отвести, — шелестел тот же вкрадчивый голос. — Митяй, вы идите пока с Хохлом чайку на кухне попейте, а я с девочками поговорю… Идите, идите… Ну что, красавицы вы мои, как вам тут живется без меня? Как работается?

— Плохо живется и еще хуже работается, — вызывающе сказал высокий голос со знакомыми интонациями. — Когда деньги выдашь? Мне родителям послать надо.

— Ой, девочки, а вы уверены, что заработали-то? Клиенты-то вами недовольны, я слышал. Что вам здесь, разве плохо живется? Кушаете от пуза, пьете вволю, Хохол вас не обижает. Шмотки всякие, какие хотите. Чем плохо?

— Да всем, — отрезала Лера. — Живем как в тюрьме, даже хуже. Ни на улицу выйти, ни позвонить. Когда ты меня работать брал, сказал, на три месяца, не понравится — могу уйти. Был разговор?

— Был, милочка, был такой разговор.

— Так вот, мне здесь не нравится, давай мои деньги и документы, и распрощаемся по-хорошему.

— По-хорошему у нас не получится, милочка, никак по-хорошему не получится. Кушала ты много, девочка моя, шмотки дорогие носила. Вот на это все денежки и ушли. Хочешь уходить — уходи, только долг мне верни сначала, тогда и документики получишь. И вещички все оставишь. В чем мать родила и иди. Далеко ли уйдешь, деточка?

Лера только ошеломленно вздохнула. Товарка ее шептала испуганно:

— Лерка, да ты чего, с цепи сорвалась, что ли?

— Ах ты гад поганый! — прозвучал сдавленный голос, и в наушниках послышались звуки борьбы.

— Лерка, ты что, очумела?! — визжали девушки. — Отцепись от него, дурная!

Послышался звук пощечины и грохот упавшего тела.

— Ну что, Лерочка, не передумала еще уходить? — звучал тот же вкрадчивый голос. — Девочки, вытрите ей кровь. Ну так как, детка? Уже не хочешь уходить, нет? Ну и ладно, ты подумай пока, иди умойся, а я с мальчиками побазарю. Идите, голубушки, помогите подружке. — И крикнул: — Митя-ай, Хохо-ол, идите сюда.

Только после того, как начался мужской разговор, Леня понял, кто сопровождал Котенка, — это был тот самый диспетчер Митяй, который звонил каждый вечер, сообщая о заказах. Очевидно, хозяин хотел выяснить отношения между своими подчиненными.

— Ну что, Хохлуша, что тут у тебя происходит? Девочки тобой недовольны, работают плохо. Ты не обеспечиваешь или как?

— Да они сами сучки ленивые… Им бы только жрать да срать.

— И Лерочка что-то собралась нас покинуть… Может, ты ей чем не угодил? Подумай, Хохлуша. Вот и Митяй скажет. Каких мы потеряли клиентов из-за того, что у тебя будто бы машина сломалась? Скажи ему, Митяй, скажи!

— Очень, очень важных…

— Да правда же машина у меня сломалась, девчонки подтвердят, — оправдывался Хохол. — Взяли частника, а он города не знает, запутался. Потом его еще и гаишник тормознул.

— Интересное оправдание, — протянул Котенок. — Все у тебя одно к одному получается. То девки ленятся, то машина сломалась, то телефон. Что с тобой, Хохлуша? Не помнишь наших порядков? Я для того и плачу такие деньги, чтобы у тебя ничего не ломалось. Ты помни, мальчик, что в нашем бизнесе вход рубль, а выход — два.

Хохол обреченно молчал.

— А он всегда на девок все сваливает, — вступил в разговор Митяй. — Как ни позвоню, все они у него чего-то кочевряжатся. Вон Лариска недавно с синяком ходила. Это он ей припечатал.

— Что же ты, Хохол, портишь мне девочек? Кому понравится такая, с синяком?

— Да она…

— Ты, милый, вспомни, — продолжал, не слушая его, Котенок. — За тобой еще грешки имеются. В случае чего они всплыть могут. Со дна озера.

— Да за тобой тоже кое-что числится, — пошел ва-банк решившийся на наступление Хохол. — Не я Филипповского ударил кирпичом, не я! Хоть кому могу показать, что я его только держал, потому что ты меня запугал. А тебе за это вышка будет, Котенок. Умышленное убийство при отягчающих. Очень уж ты на место Филипповского зарился. Точно, тебе вышка. Если, конечно, мы с тобой крепко поссоримся…

— Тебе тоже не Канарские острова светят, — парировал Котенок. От таких страшных обвинений у него не дрогнул, не изменился голос — он остался таким же спокойным и вкрадчивым, как будто его обвинили лишь в воровстве конфет из буфета. — Ту девицу, которую ты по просьбе Фила обработал, на меня не свалишь, свидетелей слишком много. Так что не рыпайся, милок. Работай-ка получше, девочек в руках держи. Но твоих я на заметку беру, что-то мне не нравится их настроение…

В наушниках воцарилось молчание. Хохол не возражал, раздавленный тяжестью улик. Наконец совсем подобревшим голосом Котенок примирительно сказал:

— Ну ладно, Хохлуша, погорячились мы оба. Мы теперь с тобой одной веревкой связаны. Вот что я тебе скажу. Ты сколько таблеток девчонкам даешь?

— По одной, как ты говорил.

— Теперь будешь давать по две. Что-то они бойкие стали. Но не перед работой, они тогда вялые будут, а утром. Как раз к ночи развеются. Понял?

— Понял.

— Позови-ка мне девочек, я с ними попрощаюсь.

Через несколько секунд опять зажурчал нежный голос Котенка:

— Ну что, Лера, не передумала от нас уходить? Передумала? Ну и молодец, умничка, хорошая деточка. Даю тебе по доброте своей целых три дня отдыха. Пока синяки не сойдут.

— Ничего себе! — возмутился женский голос. — Ей три дня отдыха за синяк, а мы за нее вкалывай. Тогда давай и меня так приласкай, Котенок.

— Заткнись, детка, — сказал вкрадчивый голос. — Это я ее только на первый раз так нежно поучил. Второго раза не будет. Можно бессрочный отпуск получить. Ну ладно, девочки, рад вас всех был видеть. Ведите себя хорошо. Хохлу я инструкции дал, он за вами поухаживает. Ну, пока, милочки.

Послышался шаркающий звук шагов, приглушенный шепот, и все стихло.

— Что, Лерка, довыступалась? — злорадно сказала одна из девушек. — Ты тут еще мало живешь… Вляпаешься, как мы, с головкой, вякать быстро перестанешь. Помнишь, как Ленуську из озера доставали? За ней хочешь отправиться да еще и нас с собой на дно потащить? Не выйдет, мы тебе сами же рот заткнем, если что. Они Фила убрали и не поморщились, и тебе тоже рассчитывать особо не на что.

— Да пошла ты, сучонка грязная, — огрызнулась Лера.

— Ты кого сучкой называешь?! Раздался визг, крики, звуки борьбы.

— Чего, совсем оборзели? — послышался голос Хохла. — А ну прекратите. Лерка, совсем сдурела, что ли? А ну-ка… Ну вот, остыньте. Эй вы, по разным комнатам, быстро! А ты, Лерка, смотри, у меня кулак тяжелый. После Котеночкиного мало не покажется. Не дури, иди отсыпайся, тебе три дня отпуска.

Больше ничего интересного в тот вечер не произошло. Девушки, собираясь на выезд, недовольно ворчали, а Леры не было ни видно, ни слышно.

Леня довольно потирал руки. Важный разговор у него был записан, Котенок и Митяй сняты. Правда, кто из них кто, он не знал, но это не так уж и важно. Главное, насобирать побольше откровений об их делишках. Ну да за этим, как видно, дело не станет.

Снова сыщик ходил озабоченный. Пора было предпринимать какие-то действия, ведь больше ничего интересного в подпольной фирме не происходит. Обычная жизнь с обычными перепалками по поводу косметики и шмоток. Но девушки, казалось, были на взводе. На взводе был и их охранник, который чувствовал, что вокруг его головы собираются тучи. Он еще громче прикрикивал на своих подопечных, матерился и угрожал им расправой.

Голоса Леры не было слышно. Она отлежала три дня после того, как ее повоспитывал Котенок, и опять включилась в трудовой ритм, но стала как бы подавленнее и молчаливее. Леня, ежедневно вслушиваясь в эфир, даже начал переживать за нее.

«Забьют девчонку, загрызут до смерти. Эх, и помочь ей ничем нельзя, тогда все дело к чертям полетит», — сожалел он.

Определенного плана у него пока не было. Он просто собирал компрометирующий материал. Во всяком случае, сведения о том, что взаперти, практически в тюремных условиях, содержатся девушки, безусловно, должны заинтересовать милицию.

Да и другие сведения тоже были ценны — сам Котенок фактически признался в убийстве Филипповского — Фила. Этот Фил был, очевидно, тот самый бывший директор, которого вытащили из озера с гирей на ноге. И Котенок совсем неласково скинул его с поста директора, ухнув кирпичом по голове. Да и у самого Хохлуши, как его ласково называл шеф, рыльце-то тоже в пушку! На его совести та самая девушка, которую обнаружили в пруду. А может, еще какая-нибудь — из тех, что пока не всплыли со дна озера…

Все-таки этого было мало, чтобы приступать к заключительному этапу операции — выбиванию денег, а пощипать подпольную фирму хотелось основательно. Леня бродил по осеннему стылому городу и планировал, как лучше использовать тот материал, что у него есть. В его размышления вкрадывалась мысль о Лере. Бедолага, она, наверное, стала такая тихая, потому что ее заставляют таблетки пить. Интересно, что за таблетки? Наркота или транквилизаторы? Кажется, кончит она тем, что ее туда же, в озеро, или выкинут, накачанную таблетками, где-то на вокзале без документов…

Вынашивая в глубине души какие-то смутные идеи, Соколовский снял отдельную квартиру не слишком далеко от «своего» района. В ней он не жил, появляясь только изредка. Он интуитивно чувствовал, что квартирка ему может пригодиться.

Чтобы полностью держать всю секс-сервисную организацию под контролем, ему пока не хватало номера телефона Митяя и адреса, где живет сам Котенок, — адреса, по которому его можно отыскать, когда накопится побольше компромата.

Как-то в воскресный день, перед особенно активной работой, всегда выпадавшей на конец недели, позвонил Митяй, продиктовал Хохлу несколько адресов и сказал:

— Да, у нас номер новый. Сменился. Запиши. Если что случится — звони. А тот забудь, тот номер накрылся.

Митяй продиктовал.

— Записал?

— Да. А у шефа прежний? — спросил Хохол.

— Пока да. Ну, будь.

Итак, телефон диспетчера был у шантажиста в руках. Он мог позвонить и заказать себе на ужин пару девушек. Это была интересная идея. Леня задумался. Он ничем не рискует. Скажет, что телефон фирмы дал один приятель, который уже пользовался услугами секс-сервиса.

Леня набрал номер. Буквально сразу послышался голос Митяя.

— Алло, здравствуйте.

— Скажите, я попал… — Леня смущенно замялся.

— Массажный салон «Клеопатра» к вашим услугам.

— А, ну точно… — облегченно вздохнул шантажист. — Я хотел бы заказать…

— Массажистку? — подсказал Митяй.

— Да-да, даже двух, — обрадовался Леня.

— Адрес, номер телефона, дата, время.

Леня назвал адрес своей недавно снятой квартиры.

— У меня день рождения, — стал врать он. — Ко мне придут друзья. И хотелось бы чего-нибудь такого, необычного… Ну, вы понимаете…

— За это у нас двойной тариф, имейте в виду. Вы знаете наши расценки?

— Нет, только примерно.

— Одна девушка — пятьдесят в час. Если больше часа — льготный тариф. Все, что сверх обычного, по двойному тарифу.

— Хорошо, мне, пожалуйста, на час.

— Спасибо, ваш заказ принят.

Короткие гудки.

Итак, через три дня он осуществит главную часть своей операции, снимет весь «рабочий процесс» на пленку. Трех дней хватит ему, чтобы подготовиться к визиту и пригласить «друзей». Подготовка заключалась в том, что Леня купил еще одну камеру и вмонтировал ее над вешалкой в прихожей, чтобы каждый вошедший находился в поле ее зрения и был, соответственно, снят. Вторая камера стояла на шкафу и видела все, что происходит в комнате. Оставалось только пригласить гостей.

Друзья назывались «друзьями» только формально. Это была парочка спившихся личностей, с которыми Соколовский был знаком со времен своей студенческой юности, когда они вместе занимались еще кое-какими мелкими делишками. Это были любители выпить и поесть на халяву — именно такие ему и были нужны.

Приятели удивились и обрадовались, когда Леня пригласил их к себе «на день рождения».

— А бабы будут? — спросил один из них, Сема, с красным расплывшимся лицом.

— Уже все заказано, — успокоил его «именинник». — Приходите, не пожалеете. Такое будет!

В назначенный день у него все было готово для визита гостей из массажного салона «Клеопатра». Когда должны были появиться гости, приятели Лени были совсем «готовы» — они уже были достаточно пьяны, чтобы ими можно было руководить так, как запланировал «именинник».

Леня весь вечер разыгрывал из себя пьяного и веселого, своего в доску парня, радующегося встрече со старыми друзьями, однако не забывал посматривать в окно. Вскоре к дому подъехала машина Хохла с «массажистками». В этот момент Леня сказал:

— Что-то плохо мне, мужики. Кажется, я перебрал… Вы тут пока без меня гостей примите, а я попозже к вам присоединюсь.

Раздался пронзительный звонок. Качающийся багроволицый Сема открыл дверь и столкнулся нос к носу с Хохлом. Из-за его спины выглядывали две девицы в боевой раскраске, Леры среди них не было. Хохол уверенно прошел в квартиру и заглянул в комнату.

— Девушек заказывали? Время пошло, — и он спустился к машине.

Время не пошло, а понеслось. Пьяные ребята плохо понимали, что от них требуется, и для начала галантно тянули дам танцевать. Но потом дело пошло веселее, и к Лене на кухню зашел один из приятелей.

— Лень, слышь, ты не против, если я с твоей подружкой… Ну, короче, ты меня понимаешь. Она тоже не против.

— Гуляйте, ребята, все будет оплачено, — сказал Леня. Он достал деньги и вручил их другу. — Вот, бери, когда за ними придут — отдашь.

— Нормалек, — заверил Сема и сунул деньги в карман. — А ты-то что тут сидишь? Пошли, классные девчонки!

— Не, что-то мне нехорошо, да вы гуляйте, гуляйте.

Сам Леня не желал появляться ни перед камерами, ни перед девушками, ни перед Хохлом. Во-первых, потому, что его физиономия могла им показаться знакомой, ведь он как-то подвозил их, а во-вторых, если сам шантажист будет фигурировать на пленке, то в процессе шантажа это может оказаться губительным для него. Светиться перед людьми, которые идут на убийство с легкостью, годящейся для игры в пинг-понг, — слишком опасно.

Дело было на мази. Из комнатки неслись характерные звуки. Девушки отрабатывали свой хлеб. Леня посматривал на часы. С минуты на минуту за ними придет Хохол, и настанет самый главный момент — момент расплаты за услуги, момент передачи денег. Теперь действия Хохла на языке судебных органов будут называться сводничеством.

Наконец веселье в комнате поутихло. Вскоре зазвенел звонок в дверь. Это был Хохол, точный как часы — шестьдесят минут и ни минуткой больше.

— Ну что, ребята, повеселились? — спросил он. — Давайте платите. Сто баксов за услуги.

Сема побежал за штанами, в которых валялись смятые деньги.

— Слышь, друг, — интимно зашептал он. — Оставь девчонок еще на полчасика. Мы потом расплатимся.

— Заказ был только на час, — категорически отрезал Хохол, пряча деньга и выводя девушек на лестничную площадку. — В другой раз звони, приедем.

«Массажистки» и их руководитель ушли. Леня схватил камеру со шкафа и успел снять момент их отъезда. Итак, почти вся цепочка исполнителей была у него в руках. Не было только самого Котенка.

Немалых трудов стоило выпроводить своих подгулявших приятелей, те не хотели уходить, и пришлось их развозить по домам. Но даже такое окончание «дня рождения» не огорчило «именинника». Он действительно чувствовал себя именинником: все сошло гладко — лучше и не придумаешь. Довольно потирая руки, шантажист приговаривал:

— Ну что, Котенок, скоро ты у меня замурлыкаешь!

34

Следующий шаг, который задумал совершить Соколовский, был довольно рискованным. Он долго не мог решиться на него, потому что в случае провала рушилось все, вся двухмесячная слежка летела коту под хвост, и тогда ему ничего не оставалось, как только сожалеть о бездарно потерянном времени. Но и сам характер работы на плодородной ниве шантажа был таков, что приходилось оставлять несколько процентов на неудачу.

В данном случае им руководил тонкий психологический расчет, причем главным составляющим его была… Лера. Именно она, та, которая больше всех из девушек высказывала свое недовольство и проявляла некоторое сопротивление, была выбрана Леней в качестве потенциальной союзницы.

Ни много ни мало, он решил ее… похитить. Это будет трудновато сделать без согласия самой девушки, но связаться с ней Соколовский никак не мог — к телефону всегда подходил только сам охранник. Правда, он все же отлучался иногда по своим делам, и девушки, нарушая инструкции, не разрешающие пользоваться телефоном, частенько звонили своим родственникам и приятелям. Но, помня о плохом отношении к Лере ее товарок, можно было ожидать, что подобный разговор не получит у них никакой поддержки.

Нет, надо было решиться на такой шаг, как похищение без предварительного согласия самой похищаемой. По крайней мере, если это удастся совершить, ей самой хуже от этого не будет. Она получит желанную свободу. А если план не удастся, то опять-таки она сможет оправдаться — мол, бандиты увидели красивую девушку и затащили в машину. Да таких случаев по Москве сотни!

Вся проблема состояла в организации дела: нужно было устроить так, чтобы похищение произошло не в людном месте и чтобы рядом не было Хохла. Девушки, конечно, тоже нежелательны, они будут кричать, рваться спасать свою подругу и вообще активно мешать похитителю. Но в крайнем случае и такой вариант не исключался, потому что застать Леру одну практически невозможно.

Соколовский внимательно следил за ежедневной процедурой сборов и отправления «массажисток» на работу. Они все вместе спускались на лифте вниз, к машине, и никогда не оставались без охраны. Но Леня помнил тот случай, когда он насыпал в бензобак сахару и девушки в одиночестве ждали минут пять своего провожатого. Удачный опыт стоило повторить.

На это и был сделан расчет. Как-то, подслушав беседу Хохла с Митяем, передававшим ему заказы на двух девушек, и последовавшие за этим разговоры, похититель понял, что в этот вечер «на работу» поедет Лера и с ней еще одна «массажистка». Третья работница оставалась дома по причине легкого недомогания.

Итак, надо было срочно действовать. Пока девушки красились, мылись и наряжались, в бензобаке уже растворялся добрый стакан сахару. Леня постарался одеться поневзрачнее — в серую старую куртку, в которой он дежурил на чердаке, нацепил кепку, нависающую над глазами и скрывающую половину лица. Впрочем, было уже достаточно темно, и расчет его основывался на том, что из-за стремительности маневра похитителя не узнают.

Наконец все трое спустились вниз и сели в машину. Хохол, естественно, не смог завести свой многострадальный автомобиль и, напутанный непредвиденной задержкой, бегал вокруг него и матерился. Леня все это наблюдал издалека, из-за гаражей-ракушек, заполнявших двор. Мотор его машины уже тихо рычал, готовый вот-вот сорваться с места. Он ждал, когда Хохол отойдет, девушки останутся одни и можно будет начинать операцию.

Но Хохол не стал возвращаться домой, чтобы предупредить шефа о непредвиденных обстоятельствах. Он пошел по двору, оглядываясь в поисках того, кто согласился бы подвезти его команду. Но в это позднее время хозяева автомобилей в основном сидели дома и мирно смотрели телевизор. Хохлу пришлось оставить своих девушек в заглохшей машине без присмотра, чтобы выйти на проезжую часть шоссе и там поймать частника.

Как только сутулая фигура охранника скрылась за углом дома, Леня тронулся с места и, подъехав, резко затормозил около задней двери машины. Ему повезло, Лера сидела на заднем сиденье как раз с той стороны, с которой подъехал похититель. Леня выскочил, рывком распахнул незапертую дверцу, схватил ничего не успевшую сообразить девушку за руку и буквально выволок ее из машины. Все решали доли секунды.

Подруга Леры, дико закричав, вцепилась в плащ своей товарки и, в ужасе раскрыв ярко накрашенные глаза, громко вопила.

— Заткнись, а то прибью, — прошипел Леня и ударил ее по руке.

«Массажистка» взвыла от боли и, прижав к себе поврежденную кисть, отпустила плащ. Лера же абсолютно не сопротивлялась, она находилась в каком-то оцепенении, вызванном неожиданностью, а может быть, и равнодушием к собственной судьбе.

В долю секунды Леня втолкнул ее в свою машину, сел за руль и стал выезжать со двора. Но навстречу ему бежал Хохол, открыв рот — не то крича, не то от изумления.

Едва только машина похитителя поравнялась с ним, охранник бросился на нее, как неопытный каскадер, схватился двумя руками за «дворники» и, крича от ужаса, стал перекатываться по капоту. При выезде на шоссе ошалевшего от собственной храбрости Хохла удалось сбросить на крутом повороте.

В зеркало Леня видел, как он поднимался с асфальта со сморщенным от боли лицом, держась за свою ногу. Путь был свободен. Жертва похищения, накачанная таблетками, не сопротивляясь, сидела сзади и тупо смотрела прямо перед собой, то есть на затылок водителя. Погони не предвиделось.

Похититель вытер пот со лба и, все еще нервно оглядываясь, свернул во дворы. Он решил окольным путем пробираться к недавно снятой квартире. Номер машины предусмотрительно был забрызган грязью.

Подъехав к дому, Леня бросил взгляд на лицо девушки. Даже в неверном свете уличного фонаря было видно, что она страшно напугана и ничего не соображает от ужаса.

— Не бойся, пошли, — сказал ободряюще похититель и за руку вывел ее из машины.

Лера шла на подламывающихся ногах, и ее холодная как лед рука совершенно безжизненно лежала в его ладони. Похититель и похищенная поднялись в квартиру.

— Проходи, — сказал Леня, зажигая свет. — Раздевайся.

Девушка стала сомнамбулически снимать плащ и расстегивать блузку. Она поняла его приглашение слишком буквально, как ей и положено было в силу своей профессии реагировать на приказ раздеться.

— Ты что, — поспешно сказал Леня. — Не надо. Сними только плащ и туфли. Проходи в комнату, располагайся. Хочешь выпить? — Девушка обреченно молчала. — Выпить хочешь? — еще раз повторил он и, не дожидаясь ответа, налил в бокал, валявшийся здесь еще после «дня рождения», мутный ликер из бутылки.

Девушка, стуча зубами о край бокала, выпила.

Леня решил, что ее пора выводить из состояния шока. Он придвинул стул, сел напротив, взял безжизненно-холодную ладонь в свою руку и, слегка сжимая пальцы, начал говорить, стараясь медленно произносить слова.

— Ничего не бойся, слышишь? Не бойся, я твой друг, — говорил он, заглядывая в ее пустые остановившиеся глаза. — Я не из милиции и в милицию тебя не поведу. Я твой друг, запомни, я твой друг. Я все про тебя знаю и тебе доверяю. Хочешь позвонить тете Вале? Звони, вот телефон.

Леня решил, что упоминание о родственнице достаточно убедительно докажет то, что девушка не в очередном плену, а у друга. Лера нерешительно протянула руку к трубке.

— Ну, смелее, звони, — ободряюще произнес похититель. — Скажи ей, что с тобой все в порядке и что ты скоро с ней встретишься. Хочешь, я тебя отвезу к ней?

Но она, отрицательно покачав головой, положила трубку и наконец разжала губы: —.Не надо.

— Ну вот, — обрадовался Леня. — Я уже думал, не онемела ли ты навсегда. Есть хочешь?

Лера опять отрицательно покачала головой. Может быть, она ждала объяснений? Соколовский решил чуть-чуть приоткрыть свои карты.

— Я хочу тебе помочь, — сказал он. — Я знаю, в какое положение ты попала. Если хочешь вернуться обратно, к Котенку, я могу отвезти тебя… Если ты хочешь, конечно. Хочешь?

— Нет, — снова с трудом разлепила губы девушка. — Не надо.

— Хорошо. Тогда давай сейчас сделаем так. Ты останешься здесь, я, конечно, закрою тебя на ключ, но это не из-за того, что я хочу тебя запереть, а просто в таком состоянии ты можешь убежать и наделать глупостей. А я не хочу, чтобы ты делала глупости. Так вот, еда в холодильнике на кухне, вот твоя постель, вот телефон. Можешь звонить куда угодно — родителям, друзьям, родственникам, в милицию, только не уходи. Поняла? Иначе и тебе, и мне будет плохо. А завтра утром я вернусь, и мы с тобой поговорим. Ладно?

Девушка утвердительно кивнула головой.

— Ну и чудненько, — обрадовался Леня. — Ну, я пойду, а ты отдыхай. Не бойся, здесь тебя никто не найдет. Я пошел.

Он вышел из квартиры, запер дверь на ключ и приник к ней ухом. Из-за двери не доносилось ни звука, как будто там вообще никого не было.

Шантажист не решился ехать к себе домой. С человеком, который находится в таком состоянии, как Лера, могло случиться Бог знает что. Она могла попытаться убежать, она могла от страха позвонить своим мучителям и все им рассказать, она могла выброситься из окна или вызвать милицию. Она могла сделать все, что угодно, но что — невозможно было предугадать. И сыщик, внутренне готовясь к худшему, остался ночевать в машине.

Он смотрел на окна квартиры, на подъезд дома и гадал, что же Лера сейчас делает. Окно тревожно горело до утра, и до утра Леня не смыкал глаз. Он включал мотор и грелся, часто смотрел на часы, торопя рассвет. Но рассвет не спешил наступать. Денек обещал быть трудным, даже если все сложится успешно — если девушка поверит ему и согласится помочь. Если бы…

Только под утро Соколовский сам немного успокоился, уверяя себя, что если до сих пор ничего не произошло, то теперь тем более уже не произойдет. А то, что девушка не спит, так это нормально, работа-то у нее была ночная, вот она и не привыкла так рано ложиться.

С интересом он думал о том, что сейчас творится в массажном салоне «Клеопатра». Любопытно, как отреагировал Котенок на похищение строптивой сотрудницы и что он думает по этому поводу. Конечно, он должен опасаться, что Лера расскажет про него массу интересных вещей, но, наверное, утешает себя тем, что ей, этой шлюшке, подобранной под забором без денег и без документов, никто не поверит.

Было бы интересно послушать, что там у них творится. Вот переполох, наверное! Что предпримет Котенок? Намылит Хохлу голову? Уволит? Изобьет или просто плюнет на все?

Наконец появились первые прохожие. Леня вышел из машины, поеживаясь от зябкости сырого утра и с некоторым страхом размышляя о том, что ему сейчас предстоит. В голове он уже спланировал весь разговор, и все аргументы, которые он собирался привести в пользу их сотрудничества, казались ему лично очень убедительными.

Лера спала при включенном свете и даже не пошевелилась, когда хлопнула входная дверь.

«Ну и слава Богу», — облегченно вздохнул похититель, поняв, что все нормально, что похищенная его больше не боится и что ему тоже нечего ее бояться.

Осторожно, стараясь не греметь, он вытащил на кухню стулья из комнаты, составил их в ряд и улегся досыпать.

Соколовский проснулся оттого, что мягко щелкнула дверца холодильника. Сквозь щелочки прикрытых век он увидел, что это Лера. Ее темные волосы беспорядочно рассыпались по плечам, она стояла в одной блузке и, запрокинув голову, пила молоко из открытого пакета.

«А она ничего», — подумал Леня в полусне и вслух сказал:

— Доброе утро.

Заметив, что девушка искоса смотрит на него, он со вздохом добавил:

— Надеюсь, что оно будет для нас добрым.

И улыбнулся. Это «для нас» было тонко рассчитано. Оно как бы объединяло их, позволяло предположить, что они договорятся.

— Будем завтракать? — спросила Лера, глядя на своего похитителя все еще недоверчивым взглядом, но без того ужаса, который стоял в ее глазах вчера. Она была уже умыта, и с ее лица исчезла вечерняя угрожающая раскраска.

Завтракали молча. Леня не знал, что говорить. Балагурить и рассказывать анекдоты было неуместно, обсуждать планы еще рано, и поэтому он скромно молчал, изредка поглядывая на свою пленницу.

Закончив завтрак и убирая посуду, похититель наконец предложил:

— Ну что, поговорим?

— Закурить есть? — вместо ответа попросила девушка и тут же выпалила: — Я позвонила тете Вале. И родителям. Сказала, что бросила работу. Объясни теперь, что ты хочешь от меня.

Они сели в комнате друг против друга, и начался разговор.

— Я предлагаю тебе сделку. Она может быть выгодна и тебе, и мне в равной степени. То есть я имею в виду пятьдесят на пятьдесят.

— И что я должна делать?

— Во-первых, ты должна мне рассказать все, что знаешь о Котенке, массажном салоне «Клеопатра», об убийстве Филипповского и еще одной девушки — все, включая адреса, характеры, привычки, наклонности всех участников. Во-вторых, ты должна подтвердить Котенку лично, что готова выступить в суде и рассказать всю правду про салон и про убийства. Необходимо, чтобы, кроме собранных мной свидетельств против него, был еще хотя бы один живой свидетель. В-третьих, ты должна помогать мне по мере необходимости. Пока я еще не знаю, что мне потребуется от тебя конкретно, но ничего сверх того, что ты можешь сделать, я не потребую.

— А что мне за это будет?

— Свобода. Этого мало? Деньги. Сколько? Пока не знаю, это будет зависеть от финансовой состоятельности Котеночка. Кстати, ты знаешь, как его на самом деле зовут?

Лера утвердительно кивнула головой:

— Котенков. Кажется, Алексей.

— А, значит, Котенков-Котенок. А я думал, что его так прозвали из-за вкрадчивого голоса. Прелестно! Не буду от тебя скрывать. У меня есть некоторые материалы на них, записи разговоров, видеосъемка процесса обслуживания клиентов. Это не так мало, но и не так много. Поэтому мне и нужна твоя помощь. Представь, ты помогаешь мне откопать еще что-нибудь о Котеночке и его холуях, мы все это собираем вместе и говорим ему: или гони деньги, и записи твои, или тобой заинтересуется милиция. Я думаю, что он предпочтет расстаться с деньгами.

— Он жадный. — Лера отрицательно покачала головой. — Он даже на нормальную еду нам жалел, не говоря уж о прочем.

— Не думаю, — возразил Леня. — У меня есть другая версия. Хохол добрую половину выделенных на еду денег клал себе в карман. Нет, судя по разговору, который я слышал, он не столько жаден в отношении денег, сколько в отношении власти. Мне кажется, что ему просто хотелось, чтобы вы все ходили перед ним, дрожа от страха, иначе он чувствовал беспокойство.

— Да, пожалуй, это так. Он нас и таблетки постоянно заставлял пить, мол, от заражения сифаком очень помогают. А я же чувствую, после них голова пустая, как ведро, и спать постоянно хочется…

— Что ты знаешь об убийствах?

— Почти ничего. Когда они убили ту девушку, я тогда у них еще не работала. Кажется, недели через две после того, как я к ним завербовалась, ее отыскали в озере, и Фил повез нас смотреть на труп. Ужас! — Лера нервно передернула плечами. — Тогда еще всем заправлял Филипповский, или, как его звали, Фил. Он с Котенком раньше какие-то дела вертел, ну и взял его по старой дружбе сначала за девушками присматривать, как Хохол, а потом заместителем своим сделал. Еще у Фила были, кажется, две квартиры типа наших, а потом что-то там накрылось — не то менты девушек сцапали, не то они там все сбежали.

— Интересно, неужели у Котенка еще такие салоны есть?

— Не знаю… А тогда были у них три девушки. Одна, та, что убили, в милицию пыталась позвонить, но адреса, где находится, не знала, не местная же. Ну, они ее за это и порешили, чтобы другие боялись. А меня уже после этого случая взяли. Хотели еще двух нанять, но те вовремя поняли, куда лезут, и отказались.

— А ты зачем пошла?

— А мне тогда терять нечего было. Я забеременела от одного парня и жила в техникумовской общаге. Тот парень, как узнал, сразу отказался: мол, не мое дело, самой надо было шурупить. Мне тогда Котенок денег на аборт дал, сказал, потом отработаешь. Ну, думаю, отработаю, пару раз съезжу, потом смоюсь. Но не тут-то было… Если он птичку в клетку посадил, то уже не выпустит.

— А Фила за что убрали?

— Они тогда с Хохлом за его спиной договорились: мол, доходы падают, Фил слишком много себе забирает, давай его того… И пришили. Я, правда, при этом не была, но после убийства они приехали к нам, напились и такое рассказывали! Волосы дыбом вставали.

— А где Котенков живет, не знаешь?

— Где-то в Черемушках, там за таким высоким белым домом другой стоит, поменьше. Мы на машине как-то проезжали, Хохол показал: вот, смотрите, хата Котенка.

— А вспомнишь, если опять проезжать будешь?

— Наверное. А еще я на даче у него была. В Малаховке. Там он «ракету» отпаивал, а мы их обслуживали. Там-то я точно найду.

— Поехали, — сказал Леня.

Они полдня прокатались в поисках дома, где живет Котенков. Лера видела здание только мельком и не могла вспомнить никаких опознавательных знаков. Они бестолково мотались по улицам Новых Черемушек до темноты.

— Есть хочешь? — устало спросил Соколовский.

Лера молча кивнула головой. Они подъехали к ресторану и вышли из машины. Девушка осматривалась.

— Ну, пошли, что ли? — нетерпеливо сказал Леня.

— Слушай, я помню этот ресторан. Кажется, это близко, давай пройдемся по улице.

Они шли медленно, и ветер кидал им в лицо пригоршни холодной мокрой воды. Но Лера выглядела довольной, она шла, подставляя лицо сырому ветру, и улыбалась.

— Ты знаешь, — задумчиво проговорила она, — наконец-то я чувствую себя совершенно свободной. Как после заключения в тюрьме. — Она протянула руку: — Точно, это там. Вот это большое белое здание, я помню огромную светящуюся рекламу на фасаде. За ним сразу вон та серая хрущевка. Только я квартиры не знаю…

— Ерунда, — обрадовался Леня. — Выясним!

Где живет Котенков, они выяснили уже на следующий день. По словам Леры, Котенок вел преимущественно ночной образ жизни. Поэтому шантажист со своей напарницей ночь напролет просидели в машине во дворе его дома.

Соколовский предусмотрительно обошел все окрестные дворы и убедился, что автомобилей, похожих на тот, в котором однажды приезжали Котенок и Митяй, нет. Лера же на вопрос о машине пожала плечами и сказала:

— Обыкновенная, кажется, белая. Да, белая. Ну, такая, — она показала руками что-то неопределенное.

Пришлось им сидеть, карауля Котенка, полночи. Соколовскому такие посиделки были привычны, и он безропотно переносил долгие часы ожидания, а Лера изнывала, вертелась, пыталась включить магнитолу, пока наконец не заснула на переднем сиденье.

Часа в четыре ночи со стороны въезда с улицы показался свет фар. К дому подъехала машина. В мутном свете фонарей она казалась белой или серой. Леня осторожно тронул девушку за плечо и тут же сказал, пригибая рукой ее голову:

— Тихо, не шевелись.

Потом он осторожно выглянул. Водитель заглушил мотор и вышел.

— Посмотри, он? Только осторожно.

Лера приподняла голову и тут же кивнула.

— Сиди здесь, я сейчас вернусь.

Котенок зашел в подъезд. Леня бесшумно направился за ним. Постояв немного внизу, он по звуку определил, на каком этаже живет Котенков. Оказалось, на четвертом. Потом он быстро поднялся по лестнице и приложил ухо поочередно ко всем четырем дверям. За тремя из них было тихо, а за четвертой слышались шорохи, шаги, скрип открываемых дверей шкафа — все звуки, которые издает человек, только что вернувшийся домой.

Леня спустился вниз и нашел взглядом светящееся окно на четвертом этаже. Весь остальной дом был погружен в предутреннюю сонную тьму.

— Ну все, — сказал Соколовский своей напарнице. — Квартира сорок семь. Поехали отсыпаться.

35

Дом в Малаховке нашли сразу. Он стоял огромный и пустой, заметенный желтыми листьями. Проникнуть в него не составляло особого труда. Леня с легкостью перепрыгнул через заборчик и протянул руку спутнице.

— А что мы там забыли? — удивилась Лера. — Зачем нам туда лезть?

— Да так, пошарим… — ответил Леня. — В гости зайдем к Котенку.

Они прошли по саду, утопая по щиколотку в коричневой яблоневой листве.

— Сделаем вид, что мы банальные дачные воры, пришли за банками с вареньем и старым телевизором, — шутил Соколовский, отдирая неплотно пригнанную к окну решетку. Она держалась на двух гвоздях, и снять ее было парой пустяков. Разбив локтем стекло (оно рассыпалось со звонким солнечным звуком), Леня аккуратно, чтобы не порезаться, достал обломки из рам и вспрыгнул на подоконник. Испуганно оглядываясь, не наблюдает ли кто за вторжением в частную собственность, Лера последовала за ним. В комнате сохранялся аромат лета, на столе стояли засохшие цветы. Слой пыли лежал на полу.

— Что ты ищешь? — прошептала девушка.

Леня в это время открывал шкафы, заглядывал под диваны и даже влез головой в камин.

— Не знаю, — ответил он. — Пока не знаю.

Он отогнул коврик, лежавший посередине комнаты. Под ковриком обнаружился вход в погреб. Леня достал из кармана фонарик и посветил в чернильно-черную яму.

— Подожди-ка, — он спустился по лестнице вниз. — Слушай, тут какие-то шмотки лежат. Тьфу, ну и запах! Иди сюда. Не бойся!

Лера спустилась вслед за ним. Она посмотрела на вещи, стоявшие колом от пропитавшей их влаги, и побледнела.

— Посмотри, он местами черный от крови, — сказал Леня, поднимая мужской пиджак.

Лера сглотнула слюну и, задыхаясь от страха, сказала:

— Кажется, это костюм Филипповского.

Пока Соколовский бегал в машину за камерой, она сидела в доме и вздрагивала от шороха обоев, потрескивающих от холодного воздуха, проникающего в разбитое окно.

Приникнув к объективу камеры, Леня обошел дом, спустился в подвал. Горел красный огонек съемки.

— Посвети-ка мне, — сказал он Лере, подавая ей большой автомобильный фонарь. Развернув пиджак, он одной рукой достал из его внутреннего кармана кредитную карту и, сделав так, чтобы ее номер был хорошо виден, снял камерой и карту, и пиджак, положил все на место и, закрывая погреб, спросил:

— Ты точно знаешь, что это костюм Филипповского?

Лера пожала плечами.

— Очень похож. Армани, размер так 52–54. Коричневый в тонкую оливковую полоску. Он еще хвастался тем, что за этот костюм девочки на него неделю должны пахать, такой он дорогой. Только я не понимаю, зачем его Котенок все еще хранит?

— Это как раз ясно как Божий день. Я думаю, что поскольку убивали вдвоем, то Котенок, так как на него падает основная вина, решил подстраховаться и сохранить вещи убитого, чтобы в нужный момент, если Хохол решит на него донести, подбросить вещички и спихнуть на него всю вину за убийство. Я даже уверен, что он специально для этого и кредитку оставил. Сам снял с нее все деньги, а ее оставил как улику. Специально для милиции, чтобы побыстрее отыскали по номеру кредитки фамилию владельца.

Они тщательно убрали все следы своего присутствия в комнате, вылезли из окна, и Леня даже кое-как приладил оконную решетку на место, чтобы со стороны казалось, что на даче полный порядок.

Я сам видел, как из пруда доставали Филипповского, — продолжал Леня. — С этого момента, собственно говоря, и началось мое частное расследование. Он был совершенно голый. Да, Котенок не дурак. Он понимает, что по одежде легче опознать человека. Впрочем, его и без нее опознали достаточно быстро — в газете была заметка. Это нетрудно, если он хоть раз был под следствием. А я думаю, он был под следствием. Татуировка на руке, особые приметы… Хохлу Котенок наверняка сказал, что он одежду выбросил или сжег. Чтобы тот не волновался. Насколько я понял из их пререканий, Хохол во время убийства только держал Филипповского, а Котенок бил его кирпичом по голове.

Они уже возвращались в город. Серая широкая лента асфальта мягко ложилась под колеса. Прозрачный холодный воздух сгущался у горизонта и вставал дымящейся шапкой над городом.

— Ну что, Лера, — весело посмотрел на свою спутницу Леня и даже подмигнул ей. — Шлем Котенку послание «Иду на вы»? Шлем. Теперь у нас достаточно на него улик. Даже если он и кинется на дачу уничтожать костюм Филипповского, это ему уже не поможет, у нас все снято!

Леня весело хлопнул ладонью по камере.

— А потом мы стрясем с него деньги. Как ты считаешь, десять штук баксов хватит? Ну ладно, не будем разорять мужичка. Пусть семь. Пополам — по три с половиной. Неплохо, правда?

— А потом я уеду… — проронила Лера.

Отвернувшись, она смотрела в окно на желто-коричневую обочину дороги и темно-зеленые ели, стоявшие сплошной стеной вдоль шоссе.

Тщательно продумав наступление на Котенка, шантажист решил для начала проверить, как обстоят дела в массажном салоне «Клеопатра». Он засел на чердаке и несколько дней прослушивал разговоры в квартире, жуя между делом бутерброды, заботливо приготовленные Лерой.

Судя по всему, обитатели салона не подозревали о неприятностях, готовых обрушиться на них. Перемена там произошла только одна: прибыло пополнение — две новенькие девушки с тем же южным акцентом. Котенок не появлялся. Хохол ходил мрачнее тучи. А сонные девушки, накачанные транквилизаторами, лениво переругивались.

По-прежнему звонил Митяй, контролировал дисциплину и передавал заказы. Массажный салон не только не загнулся после похищения одной трети работающего персонала, но даже расширился. Вызовов было много, девушки пахали вовсю. После летнего межсезонья в Москве начался подъем деловой жизни и связанная с этим активизация в сфере обслуживания.

— Ну что? — сказал Леня своей напарнице на третий день. — Твои подруги работают за троих, и к ним еще новых «массажисток» взяли.

— Вот глупые девчонки, куда лезут, если б знали! Я бы им такое рассказала…

Собрав воедино все аудио- и видеозаписи, Леня начал компоновать версию кассеты для засылки шефу. Сначала шли кадры, изображавшие Котенка и Митяя крупным планом при входе в подъезд, потом на черном фоне пустого экрана разговор: Котенок и Хохол обвиняли друг друга в убийствах. Далее демонстрация процесса вызова к клиенту «массажисток», обслуживание, расплата и в заключение — несколько кадров, изображающих пиджак Филипповского и его кредитку.

Леня остался доволен. Получалось коротко, емко и достаточно угрожающе. Это должно было сработать. Свои условия Леня наговорил на ту же кассету и предупредил, что у него в союзницах девушка, которая готова дать в суде показания против своего бывшего шефа. После этого в разговор вступила сама Лера.

— Привет, Котенок, — говорила весело она. — Как у вас дела в массажном салоне «Клеопатра»? Я очень скучаю по девочкам и по тебе с Хохлом лично. Жду не дождусь того радостного момента, когда мы наконец встретимся в зале суда. Но есть надежда, что это произойдет раньше, скажем, на следствии. А, Котенок, как тебе такая идея? До встречи, Хохол!

Кассета была подброшена под дверь квартиры, когда Леня, сидевший на чердаке в наушниках, услышал, что девушки собираются для выхода в свет, и понял, что близится время выезда «массажисток» на работу. Он слышал, как открылась дверь и девушка, первой вышедшая на лестничную площадку, сказала:

— Ой, что это такое? Кто-то потерял?

Хохол забрал у нее из рук пакетик и сказал:

— Кассета какая-то. Потом посмотрим. Может, там новый боевичок, наверное, у кого-то выпало из сумки. — И он заторопил своих подопечных: — Быстро, пошли, нам некогда, да шевелитесь же вы, коровы.

Итак, просмотр откладывался на следующий день. Леня вздохнул и отправился домой. Он предвкушал, какое получит удовольствие, когда будет прослушивать реакцию зрителей на свой кинематографический шедевр, ожидая шока, ужаса, паники и всеобщего страха.

Лера с порога спросила с нетерпением в голосе:

— Ну как, они нашли?

— Нашли, но смотреть будут завтра.

— Я же тебе говорила…

— Да какая разница… Днем раньше, днем позже. Завтра я послушаю, что у них там творится. А потом позвоню и скажу, что желаю говорить с Котенковым лично. Пусть попробует отказать!

Когда в полдень Леня устроился на чердаке, обитатели квартиры еще спали после ночной ударной вахты. Только после обеда в наушниках послышались шаги и голоса проснувшихся «массажисток».

— Вчера кассету нашли, — сказала одна из них. — Тащите ее сюда, ща глянем, чего там.

Хохла пока не было слышно. В наушниках царствовало гробовое молчание. Потом кто-то произнес:

— Ой, Лялька, это ты, что ли? И Хохол, и Танька! С ума сойти! Кто это вас снимал?

Наконец раздался голос охранника, искаженный зевотой.

— Что это вы тут смотрите? Порнушка?

Потом Хохол, очевидно, окаменел, но быстро пришел в себя и сказал:

— Все вон, быстро!

Вскоре Леня услышал свой голос, заключительные слова, произносимые Лерой, и сдавленный возглас потрясенного охранника; «Вот б…». Хохол бросился к телефону и стал звонить. Задыхаясь от волнения, он проорал в трубку:

— Алло, Митяй, слышь, где шеф? Найди его срочно, достань хоть из-под земли, тут такое творится!

— Что, опять кто-то из девок сбежал? — озабоченно спросил Митяй.

— Нет! Гораздо хуже, нам всем крышка! Пусть срочно сюда едет. Скажи ему, что это не телефонный разговор.

Соколовский, еще немного послушав панику, творящуюся в квартире (Хохол делал нагоняй девушкам за то, что без его разрешения смотрели кассету), спустился на второй этаж и стал ждать приезда Котенкова. Через час подъехала знакомая белая машина. Из нее вышел Котенков, высокий, еще довольно молодой мужчина с тонкой полоской усиков на верхней губе, и маленький неприметный Митяй. Они вбежали в подъезд. Начиналось самое интересное.

— Ну, что тут у тебя? — недовольно и озабоченно спросил Котенок. Его привычная вкрадчивость резко сменилась угрожающим напором.

— Сам увидишь, — пообещал Хохол. — Подбросили кассету.

Шантажист вместе с вновь прибывшими опять прослушал весь свой фильм, с трепетом ожидая реакции на него Котенкова. Но тяжелое молчание, ощущаемое даже через толщу этажей, было единственным ответом. Наконец Котенок признал:

— Да, кажется, мы крупно залетели.

— Что скажешь, Котенок? Говорил я тебе, эту сучку надо было пришибить. Она бы не вякала сейчас.

— Кто бы это мог быть? — размышлял Котенок. — Вроде бы мы никому не мешаем. Может, ментовка подработать хочет?

— Ты мне должен кое-что объяснить, Котенок, — грозно сказал Хохол. — Понимаешь?

— Ты это о чем, Хохлуша? — Голос Котенка снова стал вкрадчивым и мягким.

— Ты мне пулю лил, что вещи Фила ты сжег. А что же я тут вижу?

— Да это ж не его, милый. Это мой старый пиджак в подвале валяется. Просто бросил ненужную вещь.

— Ты мне не заливай, Котенок. Мне ли этот костюм не знать! Да я его из тысячи различу. И кредитка его, я по ней в магазине расплачивался. Как же так, друзей-подельников обманывать? Нехорошо, Котенок.

— Погоди, Хохол, нам надо сейчас не об этом думать. Нам надо этого человека найти и как-то с ним договориться. Ты же видишь, тут весь бизнес к черту летит, а ты за старые счеты.

— Старые будут новыми, Котенок. Я тебя покрывать не буду. Так и знай.

— Да не паникуй ты, выкрутимся. Послушай, а как он наш разговор записал? Не ты ли в этом участвовал? Все одно к одному, Хохлуша, — кассету нашел ты, разговор записал ты. Продал, сука?

— А может, это Митяй? Или Лерка?

— Сволочь!

Началась драка. Не став прослушивать пыхтенис дерущихся и звуки борьбы, шантажист спустился вниз и вскоре звонил уже из ближайшего таксофона в квартиру, где происходила потасовка. Трубку взяли не скоро.

— Привет, — сказал Леня, услышав голос Митяя. — Котенка позови, поболтать надо.

В трубке послышалось недоумевающее:

— Котенок, тебя, что ли…

— Как дела, Котенок? — спросил Леня. — Как тебе мой фильм?..

— Ты кто такой, мальчик? — ласково ответил вопросом на вопрос вкрадчивый голос. — Откуда ты взялся?

— Оттуда. Ну так как? Нам есть о чем поговорить?

— Отчего же не поговорить с хорошим человеком…

— Как тебе мои условия, понравились? Согласен, что цена не слишком велика за такой пышный букет преступлений?

— А за что платить-то, мальчик мой, — ненатурально удивился Котенок. — За что платить-то? Ну, положим, пиджак я сейчас поеду и сожгу, деньги за девушек Хохол брал, я здесь чист. А что до записи нашего разговора, так это вообще наивно, милок. В нашей гуманной стране и видео- и аудиозаписи не являются доказательством преступления, даже если они подлинные. Это тебе любой адвокат скажет. Я чист перед законом, как голубок. Так за что платить-то?

— Тебе привет от Леры… — тонко намекнул Леня.

— Ах, Лера… — расплылся в счастливой улыбке Котенок и притворно вздохнул. — Я и забыл про эту маленькую прошмандовку. А ее место вообще на помойке. Я всегда говорил: не делай добра — не увидишь зла. И деньги ей на аборт давал, и холил, и лелеял, а чем она мне за доброту отплатила?.. Так вот, — продолжал он жестко, — ее вообще никто слушать не будет. Кто ей поверит, беспаспортной шлюхе? Да еще с моими связями…

— Никакими связями не смоешь кровь, которая на тебе, Котенок. Пусть видеозаписи не являются доказательством, но они, безусловно, являются уликой. Так что не надо меня брать на понт, не на сявку напал. Ментура тобой заинтересуется. А уж доказательства на тебя они насобирают, не волнуйся, им за это деньги платят, — решительно сказал Леня. — Ну уж если тебе мой товар не нравится…

— Нет, товар занимательный, — поспешно подтвердил Котенок. Так поспешно, что Леня понял, что он боится его. Не сильно, но все-таки боится. — Но ты ж пойми, это не телефонный разговор, давай встретимся, обсудим…

— Мне с тобой разговаривать особо не о чем. Ты со следователем на Петровке базарить будешь. Там тебя выслушают. В последний раз спрашиваю, будешь брать товар?

— Какой ты прыткий, такие дела так быстро не делаются. Встретиться надо.

— Встречаться я с тобой не буду, Котенок. Товар лицом ты видишь. Не нравится — отвали. Я другим продам. В ментовке информаторам тоже платят. Не много, правда. Но я не жадный.

— Ну, если не жадный, так тебе и тысячи за глаза хватит. Красная цена.

«Если он торгуется — значит, запал», — решил Леня и ответил:

— Я тебе не мальчик, чтобы за вшивую штуку работать. Ладно, на бедность твою пусть будет шесть.

Котенок еще что-то ныл, сюсюкал, уверял, что у него нет денег, что большие расходы идут на девочек, что Хохол тоже свою долю требует, и что у Митяя большая семья, что за такой материал шесть штук — несусветная цена. Но Леня был тверд, как кремень.

— Короче, — отрезал он металлическим голосом, — завтра ты мне приносишь деньги, и мы расстаемся подобру-поздорову, а нет — пеняй на себя. Я думаю, что твой друг Хохол тебя не поймет.

— А как мне тебя найти? — заскулил Котенок.

— Никак. Деньги оставишь в камере хранения на Белорусском вокзале. Не позже трех часов дня. Записывай номер и код. И учти, без фокусов, у меня там все менты куплены. Если что, сразу же сгоришь синим пламенем. Когда получу деньги, там же заберешь все, что у меня есть на тебя.

— А если обманешь? — заныл Котенок. — Деньги возьмешь, а сам меня ментам сдашь?

— Рискуй, Котенок, риск — благородное дело. У меня есть только честное слово и записи. А у тебя вообще только деньги. Так что мы оба рискуем. Короче, до завтра. И без фокусов!

Шантажист в форме сержанта милиции и с резиновой дубинкой, болтавшейся у пояса, разгуливал по камере хранения. Форму он купил на барахолке еще весной, когда раскручивал дело нарколаборатории. Тогда он надеялся ею воспользоваться, но пригодилась она лишь сейчас. Настоящий милиционер, дежуривший у входа в камеру, дружески спросил у него:

— Ты что, новенький?

Молча кивнув головой, чтобы не заострять на себе внимание, Леня продолжал вышагивать по узкому проходу, иногда галантно помогая женщинам поставить в ячейку тяжелые вещи. Из-под большой фуражки, низко надвинутой на лоб, он оглядывал весь лабиринт камеры хранения и пространство возле той самой ячейки, куда Котенок должен был положить деньги.

Уже около трех часов появился запыхавшийся Хохол. Под мышкой он зажимал небольшой полиэтиленовый непрозрачный пакет. Найдя камеру хранения и нервно оглядываясь, он опустил жетон в щель и, быстро бросив в глубину ячейки пакет, набрал код и ушел. Но то, что он ушел, еще не говорило о том, что за ящиком не велась слежка. В камере хранения толклось много народу, люди входили и выходили, таща громадные баулы, чемоданы, мешки.

«Милиционер» медленно дефилировал вдоль рядов одинаковых серых ячеек, когда к нему подошла пестро одетая цыганка с грудным ребенком на руках и, горячо жестикулируя, стала объяснять, громко призывая в свидетели Бога, что она забыла код и не может открыть свою ячейку. Это была Лера. На руках у нее лежал младенец, завернутый в одеяло, роль которого исполняли художественно упакованные полотенца.

— Ты точно помнишь, что в какой ящик положила? — грозно спрашивал Леня, вертя в руках связку отмычек, долженствующих изображать ключи для принудительного вскрывания ячеек. Пара любопытных старушек и невзрачный человек в спортивной шапке наблюдали за инцидентом.

— Клянусь тебе, дорогой! — умоляла цыганка.

— А что там у тебя лежит?

— Маленький такой пакетик. Ребенку питание. Леня сделал вид, что вскрывает камеру ключами, а на самом деле незаметно набрал код, и вскоре в его руках очутился пакет с деньгами. Он заглянул внутрь и озабоченно покачал головой.

— Пройдемте, гражданка, для выяснения.

Цыганка совсем натурально волочилась за ним в отделение милиции, хватая его за рукав и умоляя пожалеть ребенка. Мимоходом Леня увидел растерянные глаза человека в спортивной шапке.

«Та-ак, понятно, что это за тип. Ну и дурак Котенков. Сказал же — по-честному, а он не хочет по-честному». Не дойдя до отделения милиции, Леня и его спутница заплутали в подземных коридорах. Убедившись, что человек в спортивной шапке за ними не идет, «милиционер» завернул в мужской туалет, достал из кабинки уборщицы гражданскую одежду, переоделся и рассмотрел пакет. Там действительно лежали шесть тысяч долларов.

Поднаторевший в этих делах шантажист осмотрел их, ощупал, обнюхал и, только убедившись, что доллары подлинные, вышел из туалета уже цивильным человеком и направился опять в камеру хранения. Котенковского шпиона уже не было — видно, побежал докладывать. Леня сунул в первый попавшийся ящик кассеты и поехал домой, тщательно проверяя по дороге, нет ли слежки. Слежки не было.

Лера сидела на подоконнике, еще не успев снять свою пеструю юбку, и грызла ногти от волнения. «Ребенок» валялся тут же, на столе. Услышав скрежет ключа в замке, она спрыгнула на пол, подбежала к Лене и облегченно выдохнула:

— Слава Богу!

Леня, широко улыбаясь, достал из сумки деньги и, ликуя, показал ей толстую пачку.

— Котенок капитулировал!

— Ура! — закричала Лера и бросилась Лене на шею. — Мы победили! Ты знаешь, а я, честно говоря, не верила в это. Мне казалось, что в последний момент все обязательно сорвется.

— Быстрее собирайся, нам надо отсюда сматываться.

— Почему? — удивленно спросила Лера.

— Они здесь однажды были, могут вспомнить. Вчера у них не было времени, но сегодня, после того, как они меня не обнаружили на вокзале, могут пойти по этому следу.

— А куда мы поедем?

— Ко мне домой.

Шантажист быстро собрал свои вещи, камеры, фотоаппарат. Они уже стояли у выхода, когда Леня, хлопнув по лбу, сказал: «Ой, забыл позвонить!» — и набрал номер.

— Привет, Котенок! — весело заорал он в трубку. — Записывай код ячейки. Мы с тобой в расчете!

— А как же, ведь деньги… — растерянно проговорил Котенок.

— Я же тебе сказал, что у нас везде свои люди. Ну, пока! Привет от Леры.

И удачливые шантажисты выбежали из дома.

36

Как-то так само собой получилось, что Лера после раздела денег домой не уехала, а осталась временно обитать у Соколовского. Леня не возражал. Он понимал, что девушке надо сначала отмыться и оттаять после всех своих столичных приключений, чтобы вернуться домой с чистой душой, и не торопил ее. Ему раньше часто приходилось скучать дома в одиночестве, а с Лерой, которая оказалась заводной, веселой девчонкой, было легко и просто.

Они ездили на природу, наслаждаясь последними теплыми днями бабьего лета. Леня разжигал огромные костры, и они жарили шашлыки, которые сверху покрывались сгоревшей черной коркой угля, а внутри были совсем сырые, но так остро пахли дымом и уксусом. Как дикари, они рвали зубами полусырое мясо, собирали неизвестной породы грибы и смеялись по любому ничтожному поводу. Наверное, со стороны они напоминали влюбленных, но между ними были давно установлены добрососедские отношения, и переступить контрольно-следовую полосу никто не решался.

— Чем бы заняться? — мечтал вслух Леня. — Надоело мне гоняться за типами вроде Котенка. Они еще и сопротивляются, и норовят тебя схавать. Может, за границу смотаться? Турне Париж — Берлин — Северный полюс. Как ты считаешь? — спрашивал он у Леры.

Та пожимала плечами и говорила:

— А что? Правда, Париж — глушь страшная, но и там люди живут…

— Нет, может, мне лучше построить огромный дом, жениться, завести детей и стать добропорядочным гражданином на двести тысяч в месяц? Или пойти в милицию работать, искать преступников на законных основаниях? Сам знаю, что быстро надоест. Хочется мне раскрутить такое дело, чтобы денег по крайней мере на полжизни хватило, а потом выйти на пенсию в двадцать семь лет и отдыхать.

— Не знала, что у шантажистов такая ранняя пенсия.

— А то! Работа вредная. Год за сорок идет.

— Тебе будет скучно.

— Пожалуй, — ответил Леня и задумался. — Вот так и приходишь к выводу, что не в деньгах счастье.

— А в их количестве…

Но настал тот день, когда Лера, бросая в сумку вещи, сказала:

— Все, мистер Соколовский, я уезжаю. Весело мне с тобой было. И хорошо. Но…

Леня искренне огорчился.

— Может, побудешь еще? — спросил он с надеждой. — Я к тебе так привык…

— Спасибо.

— Нет, правда, чего тебе там делать?

— Надоело от каждого человека в погонах шарахаться. Паспорт новый оформлю. Родителей давно не видела.

— Надумаешь, приезжай. В любое время. Я буду только рад. Нет, правда, приезжай…

— Ладно, — согласилась Лера. — К зиме жди. Может, завалюсь к тебе на Новый год. Буду Снегурочкой.

Они стояли на вокзале, и зеленый, покрытый сажей поезд уже дергался, как будто хотел от нетерпения рвануться с места. Лера вскочила в вагон и крикнула из-за форменного плеча проводницы:

— Держи хвост пистолетом, Соколовский! Еще увидимся, не конец жизни!

Поезд тронулся. Проводница с желтым флажком захлопнула дверь. Леня грустно махнул рукой и пошел по перрону. Над ним медленно кружился первый снег.

Пользуясь свободным временем, Соколовский предавался размышлениям о своей жизни, вспоминал последний бурный год, вспоминал, как он чуть было не женился.

«Что со мной сейчас было бы, если бы я тогда не забыл про свадьбу? — думал он. — Наверное, был бы уже распилен пополам за то, что веду такую жизнь, за то, что занимаюсь грязными делами, за то, что… Нет, Ленка никогда бы меня не смогла понять. Она слишком правильная. Нет, она, конечно, хорошая. Красивая опять-таки. Та же Лера ей в подметки не годится, но… От ее принципов можно взвыть. Ну да ладно, дело прошлое. Она, наверное, уже замужем и, надеюсь, нашла себе мужа по своему вкусу».

Он позвонил Васюхину, чтобы узнать, как поживает его бывшая невеста.

— Да ничего поживает, — был ему ответ. — Недавно видел. Гуляет со своим огромным черным догом, веселая такая.

— А муж у нее кто?

— Муж? — удивился Женька. — Понятия не имею. От тебя первого слышу. Да наврала она тебе тогда про мужа — ясно как Божий день. Обиделась ведь.

На правах старинного приятеля (уже исполнился год со дня их знакомства) Леня решил позвонить ей и справиться… Ну, хотя бы о здоровье.

— Спасибо за заботу, — сказала Елена. — Здоровье отменное. А ты как, все тем же занимаешься?

— Ага, — легко ответил Леня. — Все тем же.

Он не ощутил внутри себя того щемящего чувства нежности и жалости, которое тогда принимал за любовь. Он как будто действительно разговаривал со своей старой приятельницей, с которой хорошо вспомнить былое, но больше говорить как-то не о чем.

— Заходи, — неожиданно пригласила его Елена.

— Ага, как-нибудь забегу…

— Как-нибудь… Понятно…

— Нет, правда, зайду обязательно. Только сейчас дел полно.

Они равнодушно попрощались друг с другом. И Лене стало грустно. На этой женщине он еще недавно хотел жениться, а теперь не испытывал к ней ничего, похожего на те пылкие и светлые чувства, которые ему раньше казались вечными.

— Ну и ладно, — сказал он, без сожаления опуская трубку, в которой азбукой Морзе звучали короткие гудки. Может, и правда, все, что ни делается, к лучшему. Браки свершаются на небесах.

В который раз Леня барражировал «свой» район. Он снова напоминал о себе работникам жэков и дворникам, сгребавшим в большие коричневые кучи опавшую листву.

— Нет ли у вас тут каких-нибудь подозрительных безобразий? — спрашивал он, и ему с готовностью рассказывали о том, что в соседнем дворе угнали машину, что подростки на чердаке изнасиловали свою же подружку, за что и загремели лет на семь каждый, что от преступников житья нет, и куда, мол, вы в милиции там смотрите и за что зарплату получаете?

Болтался Леня частенько и около ларьков, которые стояли буквально один на другом возле ближайшей от него станции метро и у которых по вечерам кипела и бурлила жизнь. Как-то, покупая себе пиво и расплачиваясь с немолодой женщиной с внешностью типичной продавщицы, Соколовский услышал за палаткой какие-то глухие стоны.

«Что бы это значило?» — подумал он и заглянул в узкий проход между плотным рядом ларьков. Там метались какие-то черные тени. Кого-то явно избивали. Прохожие, услышав крики, в ужасе шарахались в стороны и спешили отойти подальше от драки, опасаясь, что вот-вот начнут греметь выстрелы.

Четверо били одного, мужчину средних лет в светлом кашемировом пальто. Как только он упал и уже не подавал признаков жизни, его подняли и потащили под руки. Ноги его безжизненно волочились по земле, взрыхляя носками ботинок мокрый, только что выпавший снег. Голова моталась из стороны в сторону, как увядший бутон цветка на тонком стебле. Четыре черные тени втолкнули избитого в стоявшую на обочине «девятку» и уехали.

Тут же раздался топот бегущих — это спешил наряд милиции. Леня сел в свою машину и, увидев, как вдалеке тают габаритные огни, спросил себя:

«Куда это они его повезли? Неужели убийство?»

Пришедшее на ум слово «убийство» вызвало мгновенную реакцию. Он тронулся с места и сел на хвост «девятке».

«Если он уже мертв, его не спасешь, — размышлял Леня, стараясь не афишировать факт своей погони. Для этого он держался на почтительном расстоянии от преследуемой машины и прижимался к ней только на светофорах. — Но, если он жив, ему можно помочь. Обычно в таких историях выкидывают тело на обочину и уезжают. Жаль, номер не разглядеть, заляпан грязью».

Вскоре, «девятка» въехала во двор нежилого дома. Это был выселенный, необитаемый дом, половина стекол в нем были разбиты, по комнатам гулял ветер, а въезд во двор был загорожен бетонными надолбами. Леня притормозил на улице и пешком подошел к углу дома. В руках он на всякий случай держат камеру. В темноте, на фоне белого снега, едва различались темные фигуры, вышедшие из машины. Они ввели, даже скорее внесли свою жертву в подъезд. Леня задрал голову.

«Куда это они его потащили?» — недоумевал он.

В черном здании загорелось единственное окно. И еще одно рядом с ним. Очевидно, дом не был пока отключен от системы электроснабжения. В нем никто не жил, но там происходило что-то такое, что требовало уединения и конфиденциальности.

Через несколько часов из подъезда вышли трое подозрительных личностей, погрузились в машину и уехали. Избитого с ними не было. Окно продолжало тревожно гореть.

Заинтересовавшись происходящим, Леня поднялся по темной лестнице, то и дело скользя ногами в отбросах, натыкаясь на мусор и сломанную мебель, которую выбросили выехавшие жильцы. Он приник ухом к двери квартиры, которой, по его расчетам, и принадлежало освещенное окно.

Из-за двери не доносилось ни звука.

На другой день Леня зашел к дворнику, на территории которого находился дом.

— Слушай, Иваныч, кто у тебя в этом доме живет?

— Да никто не живет, — ответил Иваныч, закуривая «Беломор». — Так, пацанва иногда пошалит, а так все нормально, тихо.

— А я вчера проходил мимо, гляжу — окно на третьем этаже горит.

— Да это бомжи, наверное, завелись. А я по ночам здесь не хожу, место глухое, темное. Подростки теперь — ничего святого, задушить готовы, только слово поперек вставь. А мне к чему с ними связываться?

— Дело ясное, что дело темное, — сказал Леня и сунул дворнику в руку деньги. — Ладно, Иваныч, будут непорядки, сообщи.

— Всенепременно, — заверил его Иваныч.

Вечером сыщик опять крутился около подозрительной квартирки, дверь которой была заперта, — ни один шорох из-за нее не доносился, а окно продолжало гореть тусклым тревожным светом.

С улицы донесся звук подъехавшей машины и хлопанье дверцами. Заскрипела пружина подъездной двери, послышались шаги и мужские голоса, отдающиеся эхом в тишине дома. Леня испуганно метнулся на этаж выше, но зацепился ногой за какую-то рухлядь и упал, произведя невероятный грохот, гулким эхом разошедшийся по необитаемому подъезду.

Шаги стихли.

— Слышишь, Паук, там кто-то есть, — сказал негромкий низкий голос.

Вошедшие остановились, прислушиваясь.

— Да нет, это кошки, панимаешь, — уверенно сказал голос с кавказским акцентом. И снова загремели тяжелые шаги.

Леня перегнулся через перила. Этажом ниже засветился желтый прямоугольник дверного проема.

— Ну, как он там? — снова прозвучал тот же восточный голос. И дверь захлопнулась.

Заинтересовавшись странной жизнью необитаемого дома, Леня ходил вокруг квартиры, как кот около сметаны. Ему было жутко, и от этого его еще больше тянуло туда. Черная громада мрачного здания угрожающе смотрела на него темными глазницами уцелевших окон, в которых плавала, как огромный белый зрачок, полная луна.

Шантажист не привык работать в пустых нежилых помещениях. Он привык иметь дело с домами, в которых жили люди, и можно было всегда позвать на помощь и что-то у людей разузнать. Как-то веселее трудиться, зная, что рядом есть хоть одна живая душа. А здесь хоть целую ночь ори — не доорешься. Подумают — привидения.

К тому же каждый его шаг в притихшем доме отдавался эхом, долго блуждавшим по узким лестницам, — жуткое место! В таких домах хорошо прятать трупы убитых и колдовать по ночам, прокалывая восковую фигурку недруга булавкой.

Когда, отважившись, Соколовский стал спускаться вниз, стараясь случайно не загреметь валявшимся под ногами хламом, дверь единственной обитаемой квартиры распахнулась и послышался чей-то сдавленный шепот:

— За ноги бери.

Похоже, человек тащил что-то тяжелое. Послышался мягкий звук — что-то упало на пол.

— А, черт! — громко выругался человек. — Да возьмешь ты его или нет? Шевелись, я один не смогу.

— Да валяется тут под ногами всякая дрянь, панимаешь.

Послышались шаги спускающихся по лестнице людей. Леня поспешил вниз — ему не очень-то хотелось встречаться с незнакомцами на темной узкой дорожке. Осторожно прикрыв за собой дверь подъезда, чтобы она не хлопнула пружиной, он бросился под защиту кустарника, густо облепленного снегом. Как охотник винтовку, он скинул с плеча ремень камеры и взял ее на изготовку.

Приникнув к видоискателю, Леня наблюдал из-за веток, слегка пригибая их рукой, как вышли два типа из подозрительной квартирки. Один поддерживал под мышки бесчувственное тело в светлом пальто, а другой держал за ноги. Тяжело пыхтя под тяжестью груза, они подошли к той самой «девятке», которую вчера преследовал Леня, и бросили тело на снег. Безжизненность его позы свидетельствовала о том, что человек мертв.

Мужчины открыли заднюю дверцу и затолкали труп на сиденье. Сразу же «девятка» рванулась с места, и ее огоньки завернули за угол. Леня бежал уже к своему автомобилю, нашаривая в кармане ключи, — он боялся потерять машину с трупом из виду. Маленькое приключеньице становилось большим и занимательным.

Выехав на широкий проспект, Леня заметил вдалеке светлый контур и поспешил догнать его. Вскоре «девятка» выехала на Кольцевую автодорогу, встала в правый ряд и, прокатившись еще пару километров, остановилась на обочине. Задняя дверь распахнулась, и вывалившееся из нее тело мягко упало в грязный придорожный снег, широко раскинув руки. Соколовский чуть притормозил, но из осторожности останавливаться не стал и проехал вперед.

Белая «девятка», выбросив труп, взяла предельную скорость и, обгоняя попутный транспорт, скрылась в розовом мареве фонарей. Леня остановился и сдал назад. Он проехал ровно столько, чтобы загородить от проезжающих автомобилей обочину, где темнело брошенное тело. Понимая, что лезет не в свое, и притом мокрое дело, Соколовский вышел из машины и подошел к трупу. Единственное, чего сейчас он сильно опасался, что кто-то еще, кроме него, заметит тело и остановится, а это помешает ему познакомиться с мертвым человеком поближе.

Подбежав, он увидел странно вывернутую шею, черную струйку крови, присохшую в углах почерневшего рта, вывернутые в неестественном положении руки. Мужчина лежал спиной кверху, и, чтобы взглянуть на лицо, пришлось его перевернуть. Полузакрытые глаза под густыми, облепленными снегом бровями уставились прямо в холодное ночное небо с блеклой россыпью звезд. Леня засунул руку под рубашку. Сердце не билось, кожа была мертвенно-холодная. Спасать было некого. Рука попала во что-то липкое, непохожее на кожу. Под задранной рубашкой на белом животе виднелись темные следы прямоугольной формы, похожие на ожоги.

На спине, кроме рубцов и кровоподтеков, были такие же следы. Из них сочилась сукровица, волдыри были содраны, и спина представляла собой жуткое кровавое месиво, сквозь которое местами проглядывали светлые полоски ребер и позвоночника.

«Да что они, пытали его, что ли?» — подумал, холодея от животного ужаса, Леня и отпрянул от трупа.

Первым инстинктивным желанием его было бежать подальше от страшной находки. Но, переборов охвативший его страх, сыщик стал обшаривать карманы пиджака и пальто в поисках документов или каких-нибудь вещей, которые могли бы помочь в опознании трупа.

В карманах ничего не было, кроме пачки сигарет «Мальборо» и клочков бумаги. Леня сунул клочки себе в карман, в мозгу его крутились обрывки мыслей:

«Если это мафиозная разборка, то в это дело нечего лезть… Надо проверить, есть ли у него татуировки или шрамы — особые приметы… Если он уголовник, то у него должны быть татуировки…»

Под рубашкой, на коже, свободной от ожогов, татуировок не было. Окоченевшее тело не желало повиноваться манипуляциям, которые сыщик с ним проделывал, — оно сопротивлялось раздеванию, управляться с ним было мучительно трудно, застывшие члены не разгибались. Леня вспотел, пока добрался до предплечья. Там тоже было чисто. Если, конечно, не считать круглых пятнышек сгоревшей кожи с впитавшимся в них сигаретным пеплом. Но на левой руке, между большим и указательным пальцем, синело выколотое «Надежда». Леня задрал брюки и осмотрел оголенные икры и щиколотки. Там наколок не было.

Пора было делать фотографии. Сыщик достал из «бардачка» фотоаппарат, приладил к нему вспышку и несколько раз щелкнул. В кадре был виден живот с пятнами ожогов. Потом он снял спину, лицо, искаженное предсмертной гримасой, с полузакрытыми глазами, за веками которых в черном остановившемся зрачке отражались яркие блики вспышек.

«Руку бы не забыть!» — напомнил себе Леня, и рука с наколкой тоже была снята.

Тыльной стороной ладони Соколовский вытер со лба выступивший пот (он почему-то волновался, возможно, потому, что никогда не касался мертвого тела), сделал еще пару снимков общего плана и сел в машину. Пропустил несколько грузовиков и только после этого отъехал, не включая габаритные огни и сигнал поворота, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Несколько минут он ехал в забытьи, изо всей силы вцепившись в руль и пристально глядя на дорогу со светящимися полосами разметки. Только миновав воздушную развилку, он осознал, что погони за ним нет, труп остался далеко позади и волноваться нечего. Тогда Леня попытался оторвать от руля сведенные страхом руки, чтобы перехватить его поудобнее, но они с трудом отлепились от холодной пластмассы — ладони были испачканы чем-то липким. Он внимательно посмотрел на них: кровь и сукровица, вытекавшая из ран, окрасили их в коричневый цвет.

Пришлось остановиться и затирать руки и руль снегом.

«На одежде могли остаться пятна, — сообразил Соколовский. — Черт, если что, меня обвинят в том, что это я его убил и вывез за город. Ну и вляпался я!»

Оставшуюся часть ночи он чистил, мыл, драил автомобиль и фотоаппарат и стирал одежду. Только к утру, более-менее успокоившись, он разделся и лег отсыпаться. Тяжелые сны видел он в эту ночь.

37

Пачку свежеотпечатанных, еще теплых от глянцевателя фотографий Леня сложил в особый конверт. На конверте большими буквами были написаны дата, когда были сделаны фотографии, и адрес дома, откуда был вывезен труп, — Адельмановская, 8. Туда же отправилась и видеокассета, где был запечатлен вынос тела.

С некоторых пор Леня решил не расставаться с отработанными снимками и записями. Очень уж ему было жалко прощаться навсегда с добытыми с таким трудом материалами. Ведь зачастую клиенты, наверное, их даже не рассматривали, они не могли оценить всей сложности виртуозной работы шантажиста.

Шантажист же отчетливо осознавал, что документы эти представляют собой огромную ценность, особенно для милиции. И ему грезился тот день, когда он, пожилой матерый волк, рыскавший столько лет по ночному городу, будет перебирать на досуге, как величайшую драгоценность, свои материалы, скопленные за несколько лет смертельно опасной работы.

Поэтому он соорудил специальный ящичек, где хранились конверты с фотоснимками, записями и копиями сопроводительных записок, которые он посылал клиентам. Кроме документов, там находились и записи телефонных разговоров, которые шантажист с некоторых пор предпочитал фиксировать на диктофон, ведь иногда клиенты, огорошенные внезапным звонком, выбалтывали интересные вещи.

Ящик прятался за диваном, чтобы, не дай Бог, не попасться на глаза случайным, излишне любопытным посетителям.

«Когда-нибудь я все это изображу как летопись криминальной жизни Москвы девяностых, — мечтал Соколовский. — Конечно, фамилии будут изменены, и я сам предстану под вымышленным именем…»

Иногда шантажиста терзали смутные опасения, что если ящик по каким-либо причинам попадет в руки милиции, то тогда ему крышка — посадят за шантаж и вымогательство, невзирая на благородные побуждения, которые им двигали. Поэтому при взгляде на груду конвертов он испытывал особые чувства — и гордость за трудные дела, которые он раскрутил, и горечь ошибок, и ужас человека, который сам себе готовит петлю на шею.

В том же конверте с надписью «Адельмановская, 8» находился и маленький пакетик с обрывками бумаг, найденных в кармане мертвого мужчины. Несколько часов потребовалось, чтобы разрешить головоломку, собрать затертые, испачканные грязью и кровью обрывки в один цельный лист. Многих кусочков не хватало. Но на листе все-таки нашлась небольшая зацепка.

Это была накладная, из нее явствовало, что отпущено со склада фирмы «Салют» восемь ящиков водки «Беркут». На одном из клочков, заляпанных грязью, с трудом удалось разобрать название предприятия, которому и принадлежала накладная. Это было некое ИЧП «Вигвам».

Сунув комплект снимков в карман, Леня сел в машину и поехал по направлению к метро «Бирюковская». Скорее всего ИЧП — это на самом деле обыкновенный ларек, для которого и предназначались восемь ящиков водки. Стоило побродить у метро и поспрашивать у продавцов, не знают ли они человека, изображенного на снимках. С одной стороны, это было довольно опасно — можно попасть на мушку настоящим преступникам, связанным с убитым. А с другой стороны, при удачном раскладе он мог сойти за следователя или работника милиции, который предъявляет для опознания фотокарточку жертвы.

Оставив машину недалеко от метро, Леня вышел и смешался с толпой, штурмующей автобусы, которые развозили утомленных москвичей по спальным районам. Был конец рабочего дня — самое бойкое время для торговли, не прекращавшейся здесь, однако, ни днем, ни ночью.

Леня прошелся вдоль ряда разномастных ларьков.

«Кажется, это было вот тут», — решил он и заглянул на задворки. Там, кроме пустых картонных ящиков и кучи мусора, ничего интересного не было. Он прошелся вдоль задних стен — ни пятен крови на белом снегу, ни, предположим, выбитых зубов.

«По-моему, все-таки здесь», — уже с меньшей уверенностью предположил он.

Он взглянул на вывески, кое-где украшавшие киоски. Каких только названий там не было! Нет таких слов, которые могли бы рассказать обо всех этих изысках, свидетельствующих о бурной фантазии их владельцев. Кроме обычных женских имен, в названиях красовались и всякие «Амбре», «Дежа вю», «Киш-миши», «Анусы» и «Опусы». Но «Вигвама» среди них не было.

— Слышь, приятель, — обратился Леня к носатому торговцу, глядящему на мир из-под художественно разрисованной «Наяды». — Которое из этих «Вигвам»?

— «Вигвам»? — спросил продавец и недоуменно пожал плечами. — В первый раз слышу. А хозяин кто?

— Хозяин? — задумался Леня. — Я не знаю, кто хозяин…

— А я по названию не знаю. Ты скажи, кто хозяин, и я тебе сразу скажу, где он, а так не знаю, дорогой… Купи шоколадку своей девушке.

Отказавшись от шоколадки, Леня побрел вдоль ряда ларьков. Он решил действовать научно обоснованным методом отбора, выделил все ларьки без вывески и стал методично обходить их с одним и тем же вопросом:

— Это не вы ИЧП «Вигвам»?

Наконец одна девушка, совсем юная на вид, с бархатным румянцем на щеках, на этот прямо поставленный вопрос робко ответила.

— Ой, кажется, это я «Вигвам».

— Ну наконец-то, — с облегчением вздохнул Леня. Что дальше нужно выведывать, он еще не успел придумать. Тогда, интимно наклонясь к окошку, он спросил, расплываясь в улыбке: — Ну как сегодня торговля? Хорошо идет?

Продавщица пожала плечами и на всякий случай спрятала коробку с деньгами поглубже под прилавок. Леня заметил ее движение и перешел в наступление:

— Вот что, девушка, я из милиции. Ищу одного человека. Кто тут у вас хозяин?

— Хозяин? — растерялась продавщица. — Не знаю. Я здесь второй день. Я знаю только шофера Колю. И еще тут один ходит…

— А на работу-то тебя кто принимал?

— Ой, знакомый один, привел меня к грузину, и тот взял на работу. И все.

— Ну как грузина-то зовут?

— Ой, не помню…

— Посмотри, ты этого человека не знаешь? Леня просунул руку с фотографией в окошко. — Не он хозяин?

— Ой, — в который раз произнесла девушка. — Ужас-то какой! Нет, не он. И не знаю такого.

— Ну ладно, дай-ка мне пива. — Расплатившись, сыщик отошел от «Вигвама».

Итак, девушка свежа и невинна, как младенец, и ничего не знает. Можно, конечно, до посинения ждать шофера, который добавит к вышесказанному парочку слов, но это можно пока отложить, и, кроме того, подобные расспросы могут вызвать у хозяина ИЧП обоснованные подозрения.

Леня направился к соседнему ларьку. Там сидел парень в наушниках. Он слушал плейер и выразительно тряс при этом лохматой головой.

— Слышь, приятель, — обратился к нему Леня. — Да сними ты свою музыку.

— Чего? — спросил тот, открывая одно ухо. — Шампанского?

— Поговорить надо, — раздельно проговорил Леня и махнул корочкой. — С милицией.

— Ну валяй.

— Кто хозяин вон того ларька, «Вигвам» называется?

— Кто-кто. Бобрик, конечно. Он и мой хозяин.

— Бобрик, это кличка или фамилия?

— Откуда я знаю. Бобриковский вроде. Но не точно.

— А какой он из себя?

— Ну, какой… Обыкновенный. Ну такой, — парень показал нечто неопределенное руками и дернул при этом тонкой шеей. — Ну, мужик…

— Лет сколько? Цвет волос какой? В чем обычно ходит?

— Под сорок. Или больше. Ну, темные волосы. На машине всегда приезжает. А одет… Когда как. В последний раз я его видел в таком пальто, длинном.

— В светлом, кашемировом?

— Да я откуда знаю, ну, светлое.

— А скажи, наколка у него на руке была? На левой.

— Ага, точно. «Вера», кажется.

— Может, «Надежда»?

— А может, и «Надежда», не помню.

Все приметы, вытянутые из лохматого продавца, совпадали с приметами убитого мужчины. Леня чувствовал, что он на верном пути, и поэтому как бы между прочим спросил:

— А найти его где можно?

— Найти? — Парень удивился такому вопросу. — Да я не знаю. Он обычно сам всегда подъезжает, когда надо по делу. С ним всегда Коля, шофер, дела все ведет. Он и выручку собирает.

— Ясно. А Коля где?

— Сегодня его уже не будет. Завтра — часов в двенадцать, не раньше — подъедет.

— А давно ты этого Бобрика видел?

— Дня три, наверное, он здесь не появлялся. А может, и появлялся, но в другую смену заходил, когда я отдыхаю.

— Ну, спасибо, — сказал Леня и строгим голосом предупредил: — Надеюсь, ты понимаешь, что наш разговор должен остаться между нами… Это и в твоих интересах тоже.

— Ясно, — спокойно ответил парень и снова вставил в ухо наушник.

Разговор оказался неожиданно плодотворным. Скорее всего Бобрик, или Бобриковский, это и есть тот убитый мужчина со следами пыток на теле.

Из-за чего его убили? Не вернул долг? Зажал товар? Не заплатил оброк рэкетирам? Или просто кому-то встал поперек дороги? Это все в равной степени вероятно. Жаль, конечно, что на записи, сделанной камерой, видны только фигуры убийц, а лица их скрыты темнотой. Может, они здесь неподалеку и находятся, а Леня, не подозревая об этом, топчется рядом.

Его мысли скакали от одной версии к другой. Наверное, Бобрика подкараулили, когда он шел к своим ларькам. Пригласили за угол, мол, просто поговорить. Избили до потери сознания. Дальше Леня все видел своими глазами: бросили в машину, отвезли на Адельмановскую. Он тогда был еще жив. Там его пытали. Хотели что-то узнать? Выбивали деньги? Заставляли в чем-то признаться? Не известно, выбили ли они из него что-либо, но замучили до смерти.

Надо встретиться со сменщиком этого парня. Наверняка он что-то слышал или видел. А если он тоже заодно с бандитами? Нет, вряд ли. Продавцы — это мелкая сошка. Они в крупных разборках обычно не участвуют. Обычно это студенты, домохозяйки или пенсионеры. Из них трудно будет вытянуть хоть сколько-нибудь важные сведения.

Встретиться с Колей? Сказать, предположим, что хочет предложить новый товар и по низкой цене, поэтому хочет поговорить с хозяином? Хорошо, что он не показал фотографию трупа этому парню. Пока он еще не знает о смерти Бобрика, а если бы узнал, то сразу же разнес бы страшную весть по всему ларечному царству…

В двенадцать часов утра Леня равнодушно рассматривал витрины всевозможных ИЧП и ТОО со звучными названиями. Углом глаза сыщик наблюдал, как к ларькам подъезжали пикапы и «каблуки» с товаром, как выгружались ящики со спиртным и грузчики покрикивали на зазевавшихся прохожих: «Дорогу!» Наконец подъехала машина и к «Вигваму».

Оттуда вышел парень и постучал в дверь киоска. Продавщица — другая, не та юная девушка, с которой вчера разговаривал Леня, а женщина лет пятидесяти — засуетилась и стала принимать товар.

Сыщик подтянулся поближе к киоску. Когда разгрузка закончилась, он подошел к водителю, уже готовому отъехать, и сказал:

— Привет, Коля.

Разговора не получилось. Версия о новом товаре по низким ценам не прошла. «Не надо, у нас и так все товаром завалено, да и договора давно подписаны», — отрицательно качнул головой Коля, а на вопрос о том, как найти хозяина, не ответил и, потемнев лицом, быстро отъехал — из грузовика ему уже сигналили, чтобы он освободил узкий проезд.

«Ну хорошо же!» — разозлился Леня и отправился допрашивать возможных свидетелей.

В окошке виднелась пышная прическа продавщицы. Соколовский привычным жестом махнул корочкой:

— Пара вопросов для следствия. Вы здесь работали четыре дня назад?

— Я, — женщина от волнения нервно затеребила руками концы платка.

— Скажите, пожалуйста, а не было ли чего-нибудь подозрительного в тот вечер, часов так около десяти?

— Не помню.

— Вы должны вспомнить. Ну, скажем, звуки борьбы, крики о помощи.

— Да-да, было это. Да только по вечерам здесь часто дерутся. Мы уже привыкли. Поэтому-то меня муж каждый вечер с работы встречает, одну боится отпускать. Да я и сама, когда сижу тут, трясусь, вдруг выручку отнимут. Хоть и немного остается, вечером ее забирают, а все равно страшно. Теперь же такой народ, из-за копейки могут убить ни за что ни про что.

— Расскажите, что вы слышали в тот вечер, — настаивал Леня.

— Да били кого-то. Он стонал сильно. А потом и перестал. Я окошко закрыла и дверь. И сидела тихо, пока все не успокоилось. Потом милиция приехала.

— А кого били, вы видели?

— Нет, — пожала плечами женщина.

Получался замкнутый круг. Эта ничего не видела, ничего не знает, тот ничего не хочет знать, а третий вообще не желает разговаривать. Может, стоит найти родственников Бобриковского, чтобы хоть убедиться, его ли выбросили на обочину. Но даже если искать, их только в одном «его» районе, где живет более пятисот тысяч человек, можно копаться до конца жизни. Частное расследование зашло в тупик.

«А не лучше ли плюнуть на все и подбросить конвертик Ольшевскому? Пусть милиция сама выясняет, в чем дело? А мне найти что-нибудь покруче, чем рядовое убийство?» — так размышлял Леня, не подозревая, что круче дела ему не найти.

Несколько дней, разобиженный на то, что продолжение расследования было таким неудачным, Соколовский не появлялся около метро и у ларьков. Но что-то притягивало его в этом деле, что-то влекло, как магнитом. Он все-таки съездил еще раз на Адельмановскую улицу и полюбовался на абсолютно черные окна затаившегося в тревожном молчании дома. Ни одно окно не горело. Ни проблеска света, только огни далеких высотных домов отражались в пыльных стеклах.

Около метро по-прежнему бурлила торговая жизнь. Подъезжали машины с товаром, сновали люди бомжевого вида, подходя к витринам в поисках более дешевой водки. Все было как всегда. Леня решил поболтать с народом. Около «Аделаиды» стояли несколько развеселых парней и одна разбитная бабенка.

— Привет, ребята, — сказал Леня. — Пивка для рывка не хотите?

— Свое, — с достоинством ответил один из стоявших.

— Я вот что хочу спросить, нельзя тут у вас продавцом устроиться. Подработать надо. Жена беременная, денег не хватает.

— Не, у нас все места давно заняты, — сказала бабенка. — Походи, поспрашивай, может, найдешь. Да у нас тут вряд ли, место бойкое, наваристое, желающих много.

— А не слыхали, может, где требуется продавец? Позарез надо…

— Да кто ж тебя возьмет, с улицы? Может, ты воровать будешь. Обычно знакомых в продавцы берут. Чтоб не нарваться часом.

— Да я уже работал продавцом, справки могу показать, — соврал Леня и перевел разговор на другое. — Я знаю, что в «Вигваме»… — Заметив недоумевающий взгляд, он быстро поправился: — Ну, у Бобрика, взяли недавно одну.

— Эта такая белобрысая? — с презрением спросила бабенка. — Нашли кого взять.

— А хозяина их, Бобрика, нельзя найти? Ему ж, наверное, мужика лучше вместо девчонки, чтобы но ночам сидел.

Один из парней махнул рукой.

— Накрылся Бобрик-то. Теперь там новый хозяин.

У Лени брови поползли вверх в притворном изумлении.

— Как накрылся? Ларек продал?

— Не продал, а отдал. На него давно ореховские ребята косились, все у них уже было прибрано к рукам, только Бобрик сопротивлялся. Ну и дурак. Теперь на тот свет отправился. А ларек их стал. Вот так.

— Убили? — спросил Леня.

— Да вроде того. Не сам же умер. Вот так вот, парень!

— А что это за такие ореховские ребята?

Парень безнадежно махнул рукой и отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Его приятели тоже отводили глаза от ищущего взгляда Лени. Бабенка скисла и, сплюнув, потушила сигарету о каблук. О таких вещах было опасно говорить. Они не желали сболтнуть лишнее. Кто знает, что это за парень? Может, он сам из ихних, пришел подковырнуть, не болтает ли кто чего. Потом хлопот не оберешься. Они уже жалели о том, что наговорили слишком много.

— Ну ладно, — сказал Леня. — Что-то расхотелось мне в это дерьмо с ушами лезть. Передумал я. Счастливо оставаться.

И пошел прочь. Добытые сведения кое-чего стоили.

38

Леня прослушивал диктофонные записи. Именно они составляли иногда костяк расследования. Разговор с дворником Иванычем он безжалостно выкинул. А вот диалог с лохматым парнем и веселой компанией, потягивавшей пиво, был аккуратно переписан на отдельную кассету, которая последовала в конвертик, к страшным снимкам мертвого Бобрика.

То, что это действительно Бобрик, сыщик уже не сомневался. Он верил слухам, тем более что на пустом месте слухи никогда не растут. За слухами, как правило, всегда стоит правда, надо только покопаться и отсеять ненужную шелуху домыслов.

Итак, стало быть, рынок около метро курировала ореховская группировка, и все ларечники культурно и безропотно платили им дань. Кроме Бобрика. Почему тот не желал платить? Из жадности? Из принципа? Теперь, наверное, никогда и никому этого не узнать. Он поплатился за это очень жестоко. А зачем его пытали? Чтобы согласился сотрудничать? Или чтобы переписал на них документы на владение предприятием? В принципе такое возможно. Обычно у бандитских ассоциаций все есть, как в мини-государстве. И нотариусы, и банки, и своя армия, и своя служба безопасности. И даже медицина…

Леня крутил диск телефона. Надо поспрашивать Ольшевского про преступные группировки в Москве. Стоило узнать хотя бы официальную информацию, прежде чем лезть в криминальные дебри.

— Известно ли милиции, кто контролирует рынки и торговлю в отдельных районах города? — прямо спросил у Георгия любознательный фотокор, предупредив, что это ему нужно для некоторых его корреспондентских целей.

— Естественно, — последовал стремительный и правдивый ответ.

— Почему же тогда они еще существуют?

— Потому что улик против них нет. Ведь крупные авторитеты совершают преступления только чужими руками. А мелкие сошки регулярно отлавливаются и сажаются в тюрьму за незначительные прегрешения.

— Значит, если предоставить улики против главаря группировки, его можно все-таки посадить?

— Невозможного для нас не существует, — оптимистически ответил Ольшевский.

Леня всерьез задумался. Если Бобрика прикончили все-таки мафиози, как трепали те ребята на рынке, то через его убийц наверняка можно как-то выйти на самых высоких заказчиков преступления. Ведь он знает, где это произошло, где они его пытали, знает номер их машины и знает их голоса и даже кличку одного из исполнителей, Паук, — значит, можно раскрутить клубок и выйти на более крупную дичь. Надо только хорошо представлять себе, в каком направлении двигаться. Леня осторожно спросил Георгия:

— А я слышал от осведомленных людей, что Бирюковский рынок контролирует ореховская группировка… Это действительно так?

— Ну так, все верно. И не только этот рынок.

— А какие еще?

— Возьми карту города, отметь на ней все рынки и мелкие торговые точки юго-востока Москвы — и не ошибешься, все они под контролем «орешков».

— Но ведь это огромная армия исполнителей должна быть! — воскликнул Леня.

— Не такая уж и огромная. Учти, у них не только жесткий контроль, жесткая иерархическая структура, но и жесткие рамки деятельности. Эти рамки ограничиваются соседними группировками. Иногда возникают, конечно, пограничные конфликты между соседями, и тогда нам приходится разгребать горы трупов.

— И что, ты прямо так и можешь сказать, как зовут главаря ореховской мафии? И где он живет, как выглядит и прочее?

— Я, конечно, этим не занимаюсь, потому что не состою в подразделении по борьбе с организованной преступностью, но кое-чего слышал. Это не служебная тайна. Это не больше чем милицейские слухи. Думаю, что тебе любой подросток в Орехове сообщит то же самое.

— А все-таки?

— Все не помню, что говорят, но слышал, что у них главным считается некий Кореец. Настоящего имени его не знаю, кажется, Сахарков. У него такой шрам через весь лоб, довольно безобразный, он его под волосами прячет. А так обычный человек. Живет в роскошном элитарном доме. Ну, семья есть, конечно, неофициальная. Он вообще-то вор в законе. Про него все до косточек известно, каждая родинка на теле. Ну а толку-то?.. Что тебя еще интересует?

— А соратники его кто?

— Уголовники всякие — Бык, Седой, Паук и прочая человечья требуха. Да к чему тебе все это знать?

— Да так, — уклончиво ответил Леня. — Хотелось оглядеть всю структуру снизу доверху. Я наблюдал кое-что…

— Ты в эти дела лучше не суйся, — предупредил Ольшевский. — Там еще не такие ребята горели синим пламенем. Лучше поищи другую тему для своих злободневных выступлений.

— Да я так, только спросил, — оправдывался Леня.

Его любопытство разгоралось все сильнее и сильнее. Паук — это совпадение или действительно тот самый соратник главаря? Вот бы выйти на самого Корейца! Вот это будет работа! Высший класс! Высокий пилотаж! Можно стать богатым и на всю оставшуюся жизнь забыть, что такое необходимость зарабатывать деньги. Даже если и все дело не выгорит, то кусок можно отщипнуть изрядный. А кроме того, и милиция может поблагодарить его, если с мафией не удастся договориться.

Только с ними надо держать ухо востро — сами, наверное, ребята не промах. Укокошат без разговоров, не спросив ни имени, ни фамилии, ни мотивов. Но как интересно подергать за ниточку, которая ведет к огромному опасному монстру преступного мира, к тому, что так вольготно распространил свои цепкие щупальца на весь юго-восток столицы!

Взволнованно меряя комнату шагами, сыщик представлял себе, какие невообразимые трудности ему придется преодолеть и какие ужасные тайны раскрыть. Да, этот нарыв нуждается в докторе. Конечно, милиции трудно справиться с такими преступниками-виртуозами. У них хоть и много народа занято этим делом, да все они без толку гоношатся, их сыщиков за километр видно. Кроме того, здесь нужно лицо незаинтересованное, как полагал Леня. Может быть, он даже внедрится в банду и займет в ней какое-то положение… А потом все раскроется, и его могут убить. Да, его убьют, и тогда все узнают, что он…

Взволнованный видением собственной неминуемой смерти в стане врага, Леня уже представлял себе, как все друзья, приятели, родственники и знакомые девушки удивятся и поразятся, когда узнают об этом. Только вот родителей будет жалко. Совсем одни останутся… А Васюхин вспомнит разбитый «Форд» и скажет: «Ах вон оно что! А я-то, дурак, думал, что он девушек на нем катал. А он…» А Елена будет рыдать в голос оттого, что она в свое время не поняла его, не поняла его сложной и опасной работы — и потеряла навсегда.

А Лерка… Эх, Лерка, наверное, даже не узнает об этом. Веселая Лерка! Жаль, что ее сейчас нет рядом. Она могла бы даже быть на подхвате, помогать по мелочам. Ей можно поручить опасное дело, она не струсит. И вообще нет в ней эдакого великосветского шовинизма. Хорошая девчонка… Леня понял, что окончательно замечтался и пора уже разрабатывать план широкомасштабного наступления на окраины империи Корейца.

Для начала он решил наведаться в ту самую квартирку, в пустующий дом на Адельмановской улице. Если вечером и ночью окна будут темные, то днем можно будет смело попробовать подобрать ключи к двери. Еще хорошо бы присмотреть где-то поблизости удобное место для наблюдения и съемки.

Что находится напротив выселенного дома, Леня никак не мог вспомнить. Кажется, что-то промышленное. Он был там, когда было темно, как у дьявола за пазухой. Но если было темно, значит, здание напротив — нежилой дом, тогда это даже облегчает его работу. Не придется встречаться с подозрительными жильцами, прятать камеру под куртку и терпеть воркотню старух: «Зассали весь подъезд…»

Леня взял фонарик, бинокль, веревку, кошки, чтобы удобнее было лазать по деревьям, если придется, конечно, и, естественно, фотоаппарат и видеокамеру. Подняв паркетную досочку в углу комнаты, он аккуратно вытащил из щели черный новенький, еще ни разу не использованный им пистолет без номера. За ним Леня специально ездил в Тулу, где местные умельцы с оружейного завода делали такие «пээмы» из деталей, что были под рукой, а это еще лучше заводской штамповки, и, что немаловажно, без номера. Плюс к тому же «чистые», не побывавшие в деле.

Для того чтобы носить оружие, пришлось смастерить даже особую кобуру, которая висела где-то подмышкой. Конечно, оружие носить небезопасно — любой мент может засадить в каталажку, и причем надолго. Но Леня посчитал, что из двух зол выбирают меньшее, ведь у «орешков» столько оружия, что им можно вооружить целую армию небольшой европейской страны. Идти на них с голыми руками — просто мальчишество и наглость.

Вечером того же дня Леня уже обследовал местность, на которой ему придется окапываться. Местность представляла собой двор с поломанными сто лет назад качелями, скамейками, крытой беседкой и высоким забором из тонких металлических прутьев. За забором находился корпус какого-то здания, по виду НИИ или какой-то похожей бумажной организации.

Убедившись, что весь дом темен и тих, Леня легко перепрыгнул через забор. В его планы входило проникнуть в этот НИИ, чтобы организовать себе уютное, комфортабельное гнездышко для наблюдения. Но это оказалось практически невозможно. Окна первого этажа были расположены на высоте в два человеческих роста, и дотянуться до них, а тем более залезть без лестницы, — и не стоило пытаться…

Нет, надо было искать другие пути. Все двери были наглухо закрыты. Леня, расстроенный результатами рекогносцировки, уже хотел уходить, как вдруг в углу прямоугольного двора он заметил небольшой сарайчик на высоких сваях. Это была старая голубятня. Она сохранилась, наверное, еще с шестидесятых годов, когда все мальчишки бредили голубями и почти в каждом дворе высились такие маленькие домики, над которыми кружили белые птицы.

Нащупав ногой полусгнившие ступеньки, сыщик осторожно поднялся наверх. Внутри было темно и холодно. Фонарик выхватывал из темноты рассохшиеся стены и гору мусора. Все клетки были давно вынесены, о бывших обитателях голубятни напоминали только перья и засохший птичий помет, валявшиеся на полу.

Осветив фонариком стены, Леня вынул фанеру, которая загораживала то, что когда-то было небольшим окошком. На него в упор смотрели черные глазницы необитаемого дома. Нужное ему окно располагалось точно напротив.

«Да, это то, что надо, — решил он. — Лучше места для наблюдения трудно найти. К тому же здесь точно никто не помешает. Правда, будет холодновато».

Итак, наблюдательный пункт был готов. Его неоспоримым достоинством было то, что здесь никто не ходил и никто не мог бы заметить, как влезает сюда человек. А что до холода… можно и потерпеть.

Повеселевший сыщик решил предпринять разведку местности. Он вошел в подъезд и стал подниматься по темной лестнице, светя себе фонариком под ноги. Ослепленные ярким светом, метнулись огромные крысы, шурша хвостами по осыпавшейся сухой штукатурке.

Соколовский поднялся на третий этаж и осмотрел дверь той квартиры, из которой выносили тело Бобрика. Она была закрыта на замок, причем по свежим царапинам на крашеном дереве было видно, что замок врезали недавно. Дверь квартиры напротив легко поддалась нажиму и с легким скрипом отворилась.

«Отлично, — обрадовался Леня. — Здесь тоже можно устроить пункт наблюдения. Чтобы наблюдать не за окнами, а за входом в квартиру».

Он обошел комнату и кухню. Из разбитого окна дуло. На полу валялись листы отставших от стен обоев. Пол местами горбатился — паркет был снят, и приходилось ходить по узким лагам. Везде валялись забытые хозяевами или ненужные им вещи.

Всего в доме было четыре этажа, и непонятно, почему бандиты облюбовали именно третий, — ведь чем выше, тем меньше вероятность, что кто-то заглянет в окно. Он поднялся наверх и вошел в квартиру на четвертом этаже.

Теперь он понял, в чем дело. Местами потолок был проломлен и виднелись стропила крыши. Дом был обречен на снос и наверняка сильно протекал во время летних ливней. Зато пол здесь был заботливо застелен рубероидом. Да, ребята из квартиры снизу были хозяйственными.

Бренча ключами и отмычками, Леня спустился вниз на третий этаж. Он был уверен, что там сейчас никого нет. Иначе «квартиранты» давно заметили бы его беззастенчивые шаги, которые, кажется, разносились по всему дому. Это, кстати, надо было учитывать в своей будущей работе.

Сыщик долго копался в замке, перебирая один за другим связку ключей, пока наконец язычок замка не отошел в сторону, дверь мягко поддалась, и он оказался в прихожей. Эта квартира не многим отличалась от тех, в которых он только что был. В ней также валялись хлам и старье, также было холодно. Фонарик прыгал по стенам и полу, и сыщик с опаской, скрипя ботинками, вошел в комнату.

Когда он пробирался сюда, то ожидал увидеть в квартире горы замерзших и разлагающихся трупов, но большая комната была пуста. Здесь стоял только старый стул с потрепанной обивкой и черная громада печки-«буржуйки» высилась посередине. Около нее лежали аккуратно сложенные обрезки досок. Вдоль стены стояла обыкновенная кровать с панцирной сеткой, на которой валялся грязный матрац. В углу блеснули отраженным светом несколько пустых бутылок. Леня подошел к окну и выглянул во двор. Там все было спокойно. Он продолжал осмотр.

На подоконнике стояла банка из-под кофе. В ней лежали окурки. Леня посветил прямо в банку — искал какие-то улики. Возможно, он предполагал найти особый окурок, на котором будет написано что-то вроде «Его выкурил Кореец», и тогда важная, хотя и косвенная улика была бы найдена.

Он нагнулся и сел на корточки. Луч фонарика заметался по полу, потом перекинулся на обои. На них, среди выцветших букетов из роз, виднелись бурые бесформенные пятна. Они мелкими и крупными брызгами лежали на светлом поле, а в одном месте превратились в расплывшееся огромное темное пятно. Это была кровь.

«Кажется, здесь кого-то застрелили», — понял Леня и поежился. В неотапливаемой квартире было холодно почти так же, как на улице.

Опять луч фонарика заметался по полу. Сыщик сел на корточки. Кажется, здесь что-то разлили. Краска? Высохшая лужица находилась в аккурат под пятнами на обоях. Это тоже была кровь.

Леня вздохнул: да, ну и дела здесь творятся. Никаких особых улик он не нашел. Так, всякий мусор. Конечно, если тщательно покопаться… Но ему осталось обследовать еще одну комнату. С опаской приоткрыв дверь, он осторожно заглянул за косяк.

Круг света от фонарика упал на покореженную алюминиевую миску, валявшуюся на полу. Леня поднял ее с пола. Для собаки? Какие тут могут быть собаки? Зачем? В углу валялись обрывки веревок, тоже окровавленные. Пустые и голые стены были покрыты изморозью, на уровне метра от пола виднелся вбитый в стену толстый железный крюк. К нему была привязана толстая бечевка.

Очевидно, первая комната предназначалась для самих бандитов, а во второй содержались их жертвы. Наверное, их даже кормили, как собак, из миски, стоявшей на полу. Понятно, почему бандитам понадобился именно этот выселенный дом — ведь никто не должен слышать крики жертв и звуки выстрелов.

А если люди, случайно проходящие по двору, и услышат что-нибудь, вряд ли они будут вызывать милицию и бежать на помощь. Скорее всего они подумают, что это кошки или бомжи дерутся, и заспешат побыстрей от этого гиблого места. Да и в здании напротив никого не бывает, и днем сквозь стекла ничего не увидишь.

Сыщик тихонько выскользнул за дверь, замок за ним защелкнулся. Он вышел во двор. На сегодня, пожалуй, хватит, пора идти домой и осмыслить виденное. Кто знает, когда бандиты здесь опять появятся. Может, и сегодня ночью, а может, и через неделю. Для встречи с ними надо хорошо подготовиться.

Леня с комфортом оборудовал голубятню. Он притащил стул без ножек, навалил кучу старой одежды, вставил стекло и даже раздобыл маленькую печечку, работавшую на бензине, чтобы хоть руки согреть. Ему предстояли долгие холодные ночи, ведь днем, в силу специфики своей работы, он не мог заниматься слежкой через окно — ничего не было видно. Но и днем, возможно, для него тоже нашлось бы занятие, если бы бандиты надумали там появиться.

Только дня через два, когда сыщик уже прочно обосновался на своей голубятне, начались его ночные дежурства. В первый день все было тихо, никто не подъезжал, не подходил, не выходил из дома. Леня полулежал в позе римского патриция на ворохе старой одежды и умирал со скуки, пялясь в окно. Прилет вороны на дерево по соседству казался уже событием, а драка между воробьями — чрезвычайным происшествием. Когда совсем стемнело, эти маленькие развлечения закончились, только холодные звезды с удивлением заглядывали в окошко голубятни.

И второй вечер прошел не веселее. Какой-то пьяный забрел во двор и улегся поспать на скамеечке, раздражая сыщика своим свободным поведением. Потом пьяный протрезвел на свежем воздухе и ушел, покачиваясь, к людям.

Лишь на третью ночь в квартире появились люди. Чтобы не замерзнуть и не заснуть, сыщик почитывал при свете фонарика иностранный детектив. В наступившей тишине ночи он услышал, как зарычал вдалеке мотор, потом шум усилился, машина подъехала к дому. Леня отшвырнул книжку и достал камеру. Наконец-то он дождался этого момента!

Но момент разочаровал его. Четыре черные фигуры вышли из все той же белой «девятки» и вошли в дом. Желтый отблеск пробежал вверх по окнам подъезда, и вскоре засветилось ярким электрическим светом окно. Леня достал свой сверхмощный объектив и навел резкость. Он видел, что четверо мужчин со смутно-черными лицами ходили по квартире. Кажется, они затопили печку. Из трубы, выведенной в форточку, повалил дым.

В квартире остались двое приехавших, а двое вышли и уехали. Леня не знал, что ему делать: то ли садиться в машину и мчаться за теми, кто уехал, то ли оставаться и следить за этими двумя. Он выбрал последнее. Максимально приблизив в объективе комнату, сыщик рассматривал мужчин. Один был высокий черный брюнет кавказского типа, а другой вполне славянской внешности. Они были одеты небогато и в разношерстной московской толпе нисколько бы не выделялись.

Бандиты, скучая, явно чего-то ждали. Чтобы убить время, они расхаживали по комнате, присаживались на стол и даже играли на кровати в карты. Леня жалел, что не поставил вовремя «жучок», тогда он хотя бы знал, к чему готовиться и чего бандиты ждут, а сейчас приходилось прозябать в тревожной неизвестности и мучиться самыми невероятными догадками.

Уже поздней ночью, когда город стал постепенно затихать, темнеть и замерзать от ночного усиливавшегося мороза, а наблюдатель грелся у своей миниатюрной печки, изредка бросая взгляд на светящееся в ночи окно, послышался звук подъезжающей машины. Леня настроил объектив. Из «девятки» вышли двое, они вели под руки девушку. Руки у нее были связаны за спиной, а на глазах чернела повязка — бандиты опасались, что она узнает, где их логово.

На всякий случай Леня сделал несколько снимков. Девушку он снял со спины (впрочем, из-за повязки ее лицо все равно невозможно было рассмотреть), а сопровождавших ее типов — в профиль, когда они на секунду оглянулись, нет ли кого на улице в столь поздний час. Вся троица вошла в подъезд.

«Наконец-то начинается что-то интересное!» — обрадовался наблюдатель и, с нетерпением ожидая, когда мужчины и девушка поднимутся, настраивал свой объектив.

Когда жертва и ее сопровождающие вошли в квартиру, с девушки сняли повязку. Это была почти девочка, с ужасом взирающая на людей, которые затащили ее в этот притон. На ее лице с распахнутыми озерами глаз выражался испуг, и сердце у сыщика сжалось от жалости: что они с ней собираются делать? Неужели и она умрет от пыток безымянных истязателей? Может, пока не поздно, побежать и позвонить в милицию? Но, если бы они собирались ее убить, вряд ли бы стали надевать повязку на глаза — мертвый ничего не расскажет. Тогда что, киднеппинг? Но, если он сейчас сообщит в милицию, работа его накроется, как говорится, медным тазом…

Пока Леня пребывал в тягостных раздумьях — звонить или не звонить, в квартире, которая была перед ним как на ладони, начали стремительно разворачиваться события. Бандит с темным лицом, похожий на кавказца, что-то, оскалясь, сказал девушке, но она лишь молчала и испуганно жалась к стене. Потом другой, тот, что оставался ждать в квартире, внешне посолидней, чем остальные («Главарь», — сразу определил его роль в шайке наблюдатель), достал радиотелефон, вытянул антенну и стал разговаривать. Очевидно, результаты переговоров его не удовлетворили, и он, пожав плечами, с ехидной ухмылкой что-то приказал своим молодчикам.

Те стали приближаться к своей жертве. Девушка прижалась к стене и, обороняясь, выставила руки. Ее схватили, скрутили и бросили на кровать. То, что потом увидел Леня, наполнило его душу горечью и гневом. Уже было поздно бежать звонить в милицию. Трое огромных бандитов по очереди насиловали беззащитную, беспомощную жертву. Она, судя по раскрытому рту, кричала, пыталась вырваться, била своими маленькими кулачками по лицам насильников, которые морщились от ее слабых ударов, как от укусов назойливого комара.

Один за другим сменяли друг друга бандиты, с гнусной усмешкой замирая над ее телом. Пока один творил свое грязное дело, два других держали руки и ноги девушки. В это время их главарь опять набрал номер и, услышав ответ абонента, с мерзкой улыбочкой поднес телефон поближе к кровати, давая послушать стоны и крики жертвы. После этого он бросил в трубку пару слов и спрятал телефон.

Его ребята уже выполнили приказ. Они с довольными рожами отряхивались, застегивались, посмеивались, что-то говорили, обращаясь к своему начальнику. Ошеломленный Леня не переставал снимать происходящее, переполненный гневом и ужасом. В его глазах стояла картина — распятое на узкой кровати тщедушное тело, и он мог только лишь сжимать кулаки от собственного бессилия и шепотом клясться: «Они у меня получат свое…»

Между тем главарь подошел к девушке, дернул ее за плечо и что-то приказал своим халдеям. Те быстро подскочили, подхватили несчастную под руки и, не дав ей даже охнуть, поволокли из квартиры.

«Поехали убивать», — сообразил сыщик и кубарем скатился с голубятни, не забыв захватить с собой свое «оружие».

Машина, капризно почихав и закашлявшись, все-таки зарычала, и сыщик уже стоял, как будто ожидая выстрела стартового пистолета, в любую секунду готовый тронуться и преследовать бандитов. Он не собирался вступать в единоборство с четырьмя вооруженными до зубов головорезами из самой могущественной в Москве бандитской группировки (их карманы выразительно оттопыривались — наверняка они не были обделены оружием). Он собирался бороться с ними своим собственным оружием и надеялся, что в конце концов оно окажется более действенным.

Автомобиль бандитов вырулил со двора и, не заметив стоявшего в засаде сыщика, вырвался на простор ночного города. Из своего укрытия Леня видел, что девушка сидит сзади, посреди двух гориллообразных парней, и еще, кажется, жива. Если ее не убили сразу, то, может, они сжалятся и оставят ее в покое, хотя ожидать благородства от этих головорезов было бы странно.

Бандиты, проехав несколько километров, свернули в боковой проезд и, покружив еще немного на спящих праведным сном улицах, остановились. Девушка вылетела из машины на обочину, и легковушка быстро скрылась в морозной мгле.

Сыщик сразу же подкатил к телу, темнеющему на светлом фоне свежевыпавшего снега. Девушка не шевелилась, под ней медленно расплывалось черное пятно.

«Неужели ее убили?» — с ужасом подумал Леня и, борясь между желанием уехать и не связываться с трупом и надеждой на то, что девушка еще жива, подошел к ней. Она еще дышала, но, то ли от удара во время падения, то ли еще от чего, была без сознания.

Схватив горсть снега, Леня стал растирать ей лицо, потом похлопал по щекам. Глаза медленно приоткрылись. Помогая ее подняться, Леня расспрашивал:

— Что с вами, как вы себя чувствуете?

— Домой… — слабым голосом прошептала девушка.

Леня усадил ее на сиденье и хлопотал рядом:

— Может, вам плохо и вас отвезти в больницу?

Но девушка твердила как будто в забытьи:

— Домой, домой…

В полубреду она назвала ему адрес, и Леня стал кружить по улицам в поисках нужного дома.

Только к утру он привез девушку домой. Дверь открыл седой отец, одетый не для четырех часов утра, а так, как будто он собирался на службу.

— Олюшка! — вскрикнул он и бросился к дочери. Передав ослабевшее тело на руки охнувшей матери, он накинулся на Леню и схватил его за грудки.

— Подлец, ты ответишь за нее! — кричал он, пытаясь избить спасителя. — Сволочь, подонок!

— Да вы что, с ума сошли! Я ее на улице нашел, в снегу, — отбивался спаситель, уже жалевший, что отважился встретиться с обезумевшими от горя родителями.

Отец немного пришел в себя, перестал размахивать руками, втолкнул его в комнату и сказал:

— Сиди, я сейчас у нее спрошу, кто ты. Только часам к семи утра Леню выпустили, предварительно извинившись.

— Как она? — спросил он, уходя.

Мать только безнадежно покачала головой и смахнула выступившие слезы.

«Почему и за что?» — эта мысль не давала покоя. Соколовский просматривал фотографии, где за черным перекрестием рам творилось жуткое грязное дело. После того как он, сняв изнасилование, стал чуточку ближе к своей цели, ему все это показалось настолько ужасным, как будто и он сам был соучастником преступления. Часть вины этих подонков ложилась и на него лично, хотя Леня и не осознавал, почему ему кажется, что он в этом тоже виноват.

Чтобы прояснить ситуацию, узнать причину происходящего, через несколько дней он отважился прийти к спасенной им девушке, для того чтобы поговорить с ней и попытаться выяснить, в чем тут дело. Дверь ему долго не открывали, пока не поняли, кто он. Потом, открыв, долго благодарили, как будто Леня пришел за благодарностью, и так же долго отказывали ему во встрече с Олей, мотивируя тем, что она еще нездорова. Наконец ему удалось все-таки убедить родителей девушки, что ему совершенно необходимо с ней встретиться, что он, кажется, видел, как ее выбросили из машины и хочет в этом убедиться, поговорив лично с девушкой.

Она лежала на диване свернувшись калачиком, в позе зародыша в материнской утробе, как бы желая отгородиться от враждебного ей внешнего мира. Леня ласково тронул ее за плечо:

— Оля, я знаю, что с вами произошло, — мягко сказал он. — Я даже, кажется, знаю, кто это сделал. Но мне нужно еще и узнать, почему это произошло, чтобы вывести преступников на чистую воду. Помогите мне в этом, я прошу вас.

В его кармане покоился включенный диктофон. Девушка, лежа лицом к стене, не поворачиваясь к нему, еле слышно прошептала:

— Они сделали то, что обещали.

— А почему они это сделали? — настойчиво спрашивал Леня. — Расскажите мне все.

История оказалась достаточно банальной. Но от этой ее банальности, обыденности, обычности она казалась еще ужаснее именно потому, что такие истории творятся чуть ли не каждый день.

Отец Оли, владелец небольшого колбасного цеха, только-только вставший на ноги мелкий предприниматель, мечтавший о расширении своего производства и копивший на это деньги, должен был откупиться от местной мафии за право работать на ее территории и за «охрану». Он платить не стал, честно объясняя, что львиную долю доходов сжирают налоги и он никогда не сможет толком организовать дело, если ему не дадут передышку хотя бы на год. Но мафия не желала сделать для него исключения. Ему «включили счетчик», угрожая жизни единственной и горячо любимой дочери. Отец не успел вовремя собрать нужную сумму, и, когда Оля вечером гуляла во дворе с собакой, надеясь, что овчарка защитит ее от любого нападения, ее втолкнули в машину, завязали глаза, а потом…

— Что дальше было, я знаю, — осторожно прервал ее Леня. — А они не называли никаких имен?

— Я не помню, — сказала девушка. — Кажется, одного они называли Хамаз или Хаяз, что-то нерусское, а главного они называли Бык. Да, по-моему, Бык… Это все, что я помню.

— Это уже очень много, — заверил ее Леня, хотя он не считал, что это так уж много. — Яобязательно их найду.

Конверт с надписью «Адельмановская. 8» пополнился новыми свидетельствами бесчинств, творящихся там под покровом ночи. Леня понимал, что эта квартира скорее всего только одна из многих, может, даже из десятка подобных квартир, где творятся такие же убийства, истязания и изнасилования, как и здесь. Но он уже не чувствовал в себе сил разматывать всю паутину, опутавшую своими липкими нитями юго-восток города. Когда ему сладко грезились лавры борца с мафией, тогда он еще не представлял полной картины глумлений и издевательств над жертвами. Ну так, максимум пара перестрелок, рэкет и еще что-то столь же безобидное. Но первое воочию увиденное преступление поразило его, потрясло, вывернуло наизнанку все представления о хищном и безжалостном бандитском мире.

И все же сначала он хотел собрать побольше улик о той шайке, которая орудовала на Адельмановской, а потом выйти на их руководителя. Теперь это ему казалось почти призрачным, мифическим желанием, выполнимым только в случае необыкновенной удачи или везения.

Для этого надо было все же установить в квартире «жучок», чтобы не только снимать преступления мафиози, но и записывать их разговоры. Ведь именно разговоры давали наиболее ценные сведения о связях рядовых членов группировки с ее главой. Может, удастся выйти на самого Корейца?

Он выбрал день, когда в квартире никого не было. Впрочем, и перед этим дня три там никто не появлялся, только однажды подъехала незнакомая сыщику легковушка, и усатый гражданин в кепке-«бандитке» выгрузил из нее огромную тяжелую сумку, выпиравшую острыми углами. Минут через двадцать усатый вернулся уже без сумки. Очевидно, она осталась в квартире.

«Интересно, что там? — гадал Леня, снимая вход усатого с сумкой и выход без оной. — Жаль, что сейчас не ночь, я бы увидел, что он там делал».

Но проверить, что в сумке, можно было и лично. К тому же он давно планировал установить «жучок». Поднявшись по лестнице, Леня вошел в квартиру спокойно, как к себе домой, и стал выбирать место для «жучка». Лучше всего было прицепить его под кроватью. Повозившись минуту в пыли, толстым слоем лежавшей на полу, он прикрепил устройство к проволочной сетке. Итак, теперь оставалось только терпеливо ждать, когда здесь появятся бандиты, чтобы совершить свое очередное преступление.

Сумка стояла на видном месте, на стуле, и оказалась совершенно пустой. Но Леня абсолютно точно помнил, что, когда усатый входил в подъезд, он сгибался под тяжестью груза, отчего тогда ему и показалось, что в ней что-то тяжелое. Следовательно, то, что было в сумке, спрятали где-то здесь.

Но где? Пустота двух комнат живо свидетельствовала о том, что здесь спрятать было негде. Тогда, наверное, в ванной или на кухне? Леня тщательно осмотрел подсобные помещения, но и там ничего не было, кроме грязи и хлама. Заглянув под ванную, Соколовский посветил себе фонариком. Там что-то маслянисто блестело.

«Оружие?! — изумился сыщик и вытащил одноразовый миномет, два ствола «АКМ», несколько рожков к ним, «АГД», патроны, пистолет «беретта» и пакет с гранатами. Все это было новенькое, смазанное маслом. Леня восхищенно свистнул: «Целый боевой арсенал!»

Первой его, чисто мальчишеской, реакцией было восхищение и желание стащить себе парочку гранат. Но он быстро опомнился, скинул с плеча ремень видеокамеры и стал снимать всю квартиру — ванную, оружие под ней, чтобы не осталось сомнения, где эта ванная находится.

Сыщик вернулся на свою голубятню и опять начал наблюдать за домом. На другой день там появились два уже знакомых ему бандита, — одного из них, очевидно, звали не то Хамазом, не то Хаязом. Они вошли в квартиру, пробыли в ней часа четыре и под вечер уехали. Пока они находились в квартире, из нее доносились странные звуки — там стучали, строгали и пилили. Что это? Заготовка дров для печки?

«Что же они там делали? — изнывал от любопытства Леня. — Не сидели же они там ради своего удовольствия! Ведь для этого можно найти место и получше, чем эта убогая хата».

Он выждал некоторое время и решился в третий раз посетить свою подшефную квартиру. Войдя, он никаких видимых изменений в ней не заметил. Может, тогда они здесь просто отсиживались? Леня решил проверить, на месте ли оружие под ванной. Его там не было. Но они же выходили с пустыми руками! Значит, оружие где-то здесь. Но где, ведь спрятать в пустой квартире его практически невозможно!

Взволнованный исчезновением важных улик против бандитов, Леня прошелся по комнатам. Все как обычно. Печка, стул, койка. В углу лежала стамеска, еще кое-какой инструмент и кучка свежих стружек.

Сыщик стал внимательно осматривать пол. Паркет сохранился в целости и сохранности, очевидно, благодаря тому, что квартира была закрыта от набегов хозяйственных москвичей. В одном месте на старых затертых паркетинах явно виднелись свежие следы. Взяв стамеску, Леня попытался поднять паркетины. Наконец ему удалось отковырять одну пластинку, легко снялись и соседние. Под ними оказались несколько коротких свежих досок. И они легко поддались, обнажив пространство между настеленными на цементный пол лагами. Из тайника холодно сверкнула оружейная сталь.

«Ага! — сообразил Леня. — Они организовали тайник для хранения оружия. Отлично! Значит, собрались обосноваться здесь надолго».

Довольный результатами расследования, он снял на видеокамеру расположение тайника, аккуратно заделал паркет, как было, и убрался на свою голубятню.

Да, в этой преступной организации чувствовался размах и хорошая постановка дела. Ну что ж, надо ждать следующую жертву, а потом, собрав достаточно улик, взять их за горло.

Сыщик внутренне собрался и решил отбросить, как обременительный хлам, все ненужные эмоции. Ему казалось, что он, сцепив зубы, должен безучастно наблюдать убийства или истязания людей, — ведь, помогая только одному человеку, он лишит остальных потенциальных жертв помощи. Какой-то незаметный переворот произошел в его сознании. Теперь его глубинной движущей силой стали не деньги, а какое-то чувство, скорее напоминающее смесь честолюбия, желания стать для кого-то спасителем и боязни предъявлять какие-либо требования банде отпетых преступников.

Теперь же, в случае крайних обстоятельств, в которых волей случая он мог оказаться, он был готов обратиться к помощи милиции и отдать им собранные материалы. Пусть их немного, но все же они представляют какую-то ценность для них. И он был готов этой ценностью безвозмездно поделиться. Но вот вопрос, готовы ли они к этому?

39

Тянулись темные зимние дни, полные мороза, снега и ветра. Жизнь дома на Адельмановской шла своим чередом. Своим чередом шло и расследование. Леня постепенно узнавал адреса и имена людей, которые бывали там чаще других. Эти сведения аккуратно фиксировались и складывались в заветный конвертик, хранившийся в ящике под диваном.

Главное внимание он уделял главарю шайки, которого рядовые члены называли Быком. Бык появлялся в нехорошей квартире редко, только в экстренных случаях, когда туда привозили кого-нибудь из очередных жертв или боевиков враждебной «орешкам» казанской группировки, попавшихся на чужой территории или взятых во время вооруженных стычек. Потом пленных обменивали на своих или брали за них выкуп — шла настоящая война за передел сфер влияния.

Однажды со своей голубятни сыщик наблюдал, как привезли с завязанными глазами бомжа. Казалось, бандиты только что вынули его из канализационного колодца, где зимой бездомные греются возле теплосетей. Бомжу долго объясняли (сыщик все слышал через установленный под кроватью «жучок»), что и как он должен делать, что говорить и как себя вести, и пообещали ему миллион за то, что он сыграет роль предпринимателя, не отдавшего долг мафии. Играть он должен был перед настоящим предпринимателем, пока не пожелавшим иметь столь могущественных покровителей, как ореховские боевики.

Неизвестный бомж, которого бандиты называли Грызуном, блестяще исполнил свою небольшую роль. Его посадили на цепь в маленькой комнате, которая, очевидно, прежним жильцам служила детской, и бросили к ногам миску с едой. Весь его облик грязного и опустившегося человека, казалось, должен был служить доказательством того, как долго он находился в заточении и как его истязают. Вскоре привезли предпринимателя, которого надо было запугать до смерти. Его ввели, трясущегося от страха, под руки, как всегда, с завязанными глазами. Грызун, совершенно потерявший от своей бездомной жизни человеческое обличье и похожий больше на грязного зверя, чем на торговца, которого должен был изображать, воя, повалился на пол, стал ползать у ног Быка с душераздирающими криками: «Я все тебе заплачу, только отпусти! Все бери, только отпусти!»

Проштрафившийся бизнесмен, рыхлый человек в хорошем костюме, трясясь от страха, с трепетом взирал на грязное существо, истерически цепляющееся за ноги Быка, и, очевидно, живо представлял себя на его месте — на цепи и с миской протухшей еды. Будучи от ужаса в шоке, он пообещал расплатиться, и его увезли сразу после представления.

Актера же ждала участь пострашнее. Вместо обещанных денег ему влепили пулю в затылок, затолкали тело в машину и выкинули на обочину дороги, как это сделали и с Бобриком, и, наверное, со многими другими. Технология убийства у преступников была несложная, но отработанная до автоматизма.

Наблюдая почти театральное представление и последовавшее за ним убийство, Леня только поражался хладнокровию бандитов и укоренившейся в них привычке убивать. Эта привычка была выработана долгой практикой, и хорошая работа для бригады Быка заключалась в том, чтобы убрать жертву без шума, без криков, тихо, чисто и незаметно и так же быстро избавиться от трупа.

Весь процесс запугивания торговца и убийства Грызуна, честно отработавшего свои деньги, но так и не получившего их, Леня заснял на пленку. Переговоры бандитов тоже были записаны и приобщены к делу. Материалы уже не вмещались в один конверт, их количество постоянно росло, и столь же быстро рос ужас сыщика перед всем этим жестоким и беспощадным миром, всей масштабности которого он раньше не представлял.

Уставший до чертиков, измотанный непрерывными слежками, тяжелыми условиями работы и одиночеством, он уже не напоминал того щеголеватого молодого человека, который легко и как бы шутя влезал в самые невероятные передряги и благодаря своей везучести выходил из них непременно победителем. Сейчас он был худ, небрит, измучен, лицо на морозе обветрилось, глаза блестели лихорадочно, как у больного, сухие, потрескавшиеся губы кривила странная улыбка, и уже несколько раз его останавливали в метро для проверки документов — это был верный знак того, что ему необходимо остановиться, отдохнуть, почистить перышки, привести в порядок свои мысли и свою внешность.

Но идея фикс — найти Корейца и «завалить» его — так захватила все существо Соколовского, что он не мог оторваться от зрелища «своего» дома, как пьяница не может оторваться от бутылки. Он жаждал все новых и новых материалов, все новых и новых улик, он не мог остановиться и шел вперед, неуклонно приближаясь к незримой пропасти.

Событие, переполнившее чашу его терпения, произошло в среду днем, когда низкое зимнее солнце светило прямо в окна заброшенного дома. В этот день подручные Быка — Хамаз, щуплый верткий кавказец с острым взглядом черных, глубоко посаженных глаз, и Штырь, высокий детина с соломенными волосами и простоватым лицом, — привезли на машине десятилетнего мальчика в яркой красно-синей куртке и спортивной шапочке.

Сначала Леня подумал было, что это сын одного из «своих» и его, так сказать, папа приучает к жизни. Но по тому, как держался мальчик, стало понятно, что он здесь впервые среди чужих, враждебно настроенных людей. Он робко и удивленно смотрел по сторонам широко распахнутыми глазами (глаза ему не завязали, очевидно, сочли слишком юным, чтобы он смог запомнить дорогу и местоположение дома). Мальчишку вел, вцепившись цепкими пальцами в его локоть, Хамаз, бандит, который не рассуждал, не спрашивал, которому убивать было давно не в новинку, — он делал это сухо, без лишних вопросов и эмоций.

«Неужели…» — сжалось сердце у тайного наблюдателя на голубятне. Неужели его тоже привели, чтобы использовать в качестве оружия в своем деле? Для чего он им? Для давления на родителей-коммерсантов? Для киднеппинта — может, это сын какого-то влиятельного чиновника? Для выкупа?

Это было пока неизвестно. Леня отложил в сторону объектив. Хорошо, что он уловил момент, когда к дому подъехал автомобиль, и не пропустил важные кадры! Включив свой приемник, он поймал сигнал с «жучка» и стал вслушиваться в звуки заброшенной квартиры.

Как только хлопнула входная дверь, Хамаз коротко бросил пленнику (его голос легко было узнать по характерному восточному акценту):

— Здесь пока посидишь.

Мальчик тонким, звенящим от слез голосом спросил:

— А когда вы меня отвезете домой? Вы же сказали, что только покатаете на машине и обратно привезете. Дядя, я хочу домой!

— Сиди здесь! — прикрикнул Хамаз.

Солнце стояло еще высоко, и Леня был лишен возможности наблюдать то, что происходило непосредственно в квартире. Он только слушал разговоры и звуки, которые улавливал «жучок», и записывал их на диктофон.

Мальчик тихо заплакал. Бандиты о чем-то пошептались, и Штырь ласково и внятно сказал юному пленнику:

— Саша, да? Тебя зовут Саша? Не плачь, Сашок. Ты немного у нас поживешь, а потом мы тебя отвезем к папе с мамой. Не реви.

Но мальчик не затихал. Он заливался слезами, негромко скулил, боясь разозлить грозных дядей: «Я хочу домой». Штырь и Хамаз больше не обращали на него внимания. Они сделали свое дело, а что теперь будет с ребенком — не их забота.

— Когда Бык приедет? — спросил Штырь, щелкнув зажигалкой.

— Сказал, к вечеру… Да заткнись ты! — прикрикнул Хамаз на мальчика. Тот испуганно затих. — Возись тут с этим сопляком…

Ближе к вечеру действительно прибыл Бык. Он выглядел озабоченным.

— Как дела, малыш? — спросил он у пленника и даже потрепал его по голове. — Не скучаешь?

— А когда я поеду к маме? — тихо спросил Саша, признав в нем главного.

— Погостишь у нас и поедешь. А пока вот этот дядя здесь с тобой побудет, — он показал на Хамаза. Ребенок испуганно сжался и исподлобья уставился на своего мрачного стража. — Иди пока поиграй в другой комнате.

— И сколько мы будем его держать? — осведомился Штырь.

— Пока папаша его не согласится.

— Ты учти, Бык, — с беспокойством сказал Штырь. — Менты, как только родители им сообщат, весь город перевернут, они такие дела не любят.

— Не паникуй, — со спокойным достоинством ответил главарь. — Кореец зазря не грунтует. Он все продумал. Нет папаше резона ментам звонить. Он же знает, что его сыночку только хуже будет от этого, предупредили. Не-е, побоится стучать.

— Да кто его знает, сколько ждать придется, пока он согласится… Не год же с пацаном сидеть!

— Тогда действовать будем, Штырь. Корейцу тротил позарез нужен, он не намерен долго цацкаться.

У Лени глаза на лоб полезли. Какой тротил? Странно. Какая связь между мальчиком и тротилом? Как бы в ответ на его недоуменные вопросы в наушниках сразу же прозвучало разъяснение:

— А кто его отец?

— Что-то вроде начальника технического отдела в военной части. Неужто ему будет жаль отдать пару ящиков тротила за жизнь своего сыночка?

Запищал радиотелефон. Бык достал его из кармана и почтительно прошелестел в трубку:

— Да, Кореец. Да, доставили. Да, все чисто. Нет, мальчик спокойный, обращаемся аккуратно… Как позвонить отцу?! Да ты что, Кореец, а если он с ментами снюхался?!

Выслушав длинную и, очевидно, нелицеприятную фразу, которую ему наговаривал крестный отец ореховской мафии, Бык коротко ответил:

— Хорошо, да, понял, — и разговор прервался.

— Ну, что Кореец сказал? — спросил Хамаз. — Что нам дальше с парнем делать? Договорились с отцом пацана?

Бык посмотрел на своих помощников и, раздумывая над тем, что ему сообщил начальник, приказал:

— Приведи парня, Хамаз. Сейчас позвоним его папаше, пусть убедится, что сынок жив и здоров. Иначе работать на нас не соглашается. Говорит, дайте убедиться, что сын еще не труп, и тогда все сделаю.

— Да ты что, Бык?! Отсюда звонить?! Чтобы нас тут через полчаса менты всех накрыли? Они небось уже за всеми его телефонными переговорами следят!

— Не бойся, у Корейца свои люди везде. Он проверил. Говорит, что в сводке по городу и области пропавший ребенок не значится, — значит, родители еще не заявляли. И вряд ли заявят. Беспокоиться нечего. Веди пацана. Только смотри не напугай его своим видом.

Хамаз притащил испуганного упирающегося мальчишку.

— Не бойся, сейчас с отцом будешь разговаривать, — успокаивал его Штырь. — Только смотри, говори с ним спокойно, не плачь. И не жалуйся, понял?

Саша сглотнул слезы и, кивнув головой, с надеждой посмотрел на телефон.

— Не плачь, пацан, будь мужчиной, — проговорил, набирая номер, Бык. — Виталий Борисович? Добрый вечер. Вам звонят друзья вашего Сашика. Хотите с ним поговорить?

Он передал трубку мальчику и положил ему тяжелую руку на плечо, как бы напоминая о том, как следует себя вести.

— Папа! — тонким голосом закричал в трубку Саша. — Папа, я здесь! Да, я здоров. Нет, ничего со мной не сделали. Нет, не били. — Бык одобрительно покивал головой. — Нет, я еще не кушал. Я не хочу кушать, папа. Да, папа. Хорошо, папа. А скоро ты меня заберешь домой?

Бык отобрал телефон у мальчика и сказал в трубку:

— Вы убедились, Виталий Борисович? С мальчиком все в порядке. Он немного напуган, но содержится в хороших условиях. Вам беспокоиться нечего.

После разговора Сашу опять закрыли в другой комнате.

— С пацаном обращаться хорошо, — предупредил Бык. — Сегодня с ним останешься ты, Хамаз, а завтра тебя кто-нибудь подменит.

Только через несколько дней из телефонных переговоров и болтовни сменяющихся охранников стало ясно, в чем состоит, собственно, дело и зачем понадобилось Быку похищать мальчишку.

— Кем твой папа работает? — спросил как-то от скуки Штырь, который больше, чем другие, вызывал доверие у пленника.

— Он взрывчатку охраняет. У него взрывчатки на работе — о-ого-го! Он меня один раз водил смотреть. Если хоть одна искра сюда попадет, сказал, взрыв далеко будет слышно, аж на сто километров!

Из этого Леня сделал вывод, что отец Саши служит на складе в одной из военных частей, которые чаще, чем грибы, разбросаны по всему Подмосковью. Очевидно, для того, чтобы он согласился снабжать ореховскую группировку тротилом, бандиты и похитили сына, — только это могло заставить отца Саши пойти на контакт.

Теперь Кореец ждал только первой поставки взрывчатки, чтобы удостовериться, что офицер действительно готов работать с ними. Если первая поставка состоится, то тогда ему придется согласиться и на все последующие из опасения, что в отместку за отказ Кореец сообщит куда надо об их прежнем сотрудничестве. После успешной передачи взрывчатки мальчика планировали отдать обезумевшим от горя родителям.

Но поставка задерживалась. Охранники узнали об этом из уст Быка, который приехал узнать, в каком состоянии находится пленник.

— Ну что, Бык? — проворчал Хамаз. — Долго мы будем еще сопли ему вытирать? Надоело уже здесь сидеть, настоящего дела хочется.

— Когда скажут — хватит, тогда и прекратишь.

— Что там папаша его? Вроде согласен был, а чего ж теперь тянет?

— Да не знаю, все что-то у него не получается… То, говорит, не может никак фальшивую накладную оформить, то тротила на складе мало, на учения все истратили, то ревизия началась и надо ждать, когда она закончится.

— А Кореец что?

— Кореец дал ему последний срок, до завтра. Если завтра ничего не достанет, придется принять меры.

— Пацан? — понимающе спросил Хамаз.

— Да, — кивнул Бык. — Попугаем… Чтобы быстрее шевелился.

Сыщик, насторожившийся было после многозначительного вопроса, опять успокоился. Просто они хотят припугнуть отца. Хотя он и так, наверное, места себе не находит от тревоги и страха за жизнь сына. Наверное, следует ожидать что-то вроде звонка с угрозами и демонстративного плача ребенка в трубку. Это должно произвести сильное впечатление на родителей, которые томятся в безвестии и с ума сходят от беспокойства за судьбу ребенка.

Может быть, сюда приедет сам Кореец? Момент важный. Уж тогда Леня не упустит его! Все кадры, свидетельствующие о причастности шефа «орешков» к похищению мальчика, будут один к одному.

Но на следующий день Бык приехал, как всегда, один.

— Скоро нас отсюда снимешь? — спросил Штырь, сегодня была его очередь сторожить мальчика. — Что Кореец говорит?

Вместо ответа Бык протянул ему нож:

— Вот что Кореец сказал. И приведи мальчишку. Ты отрежешь ему ухо — пошлем его отцу. Таков приказ Корейца.

Штырь оторопело смотрел на своего главаря и растерянно качал головой:

— Ты что, Бык? Не… Я, что ли? Не, я не могу… Нет, Бык, ты пойми. Только не пацана…

Бык холодно посмотрел на него и спокойно сказал:

— Таков приказ, Штырь. Исполняй. Ты знаешь, что будет, если откажешься. Лучше не отказывайся.

Долговязая фигура в окне покачивала головой, отступая в угол, невидимый для наблюдения.

— Не могу, Бык. Хоть убей меня, не могу я пацана тронуть, — приглушенно бормотал голос в наушниках. — У меня такой же дома бегает… Это как если бы я своего сына… Ну пойми, Бык, не могу я!

— Бери нож и не разговаривай. Тащи мальчишку!

Штырь отбросил нож и повалился на колени, крича почти в истерике:

— Не могу, не могу я!.. Пусть Хамаз. Я не могу!

Бык плюнул и с презрением сказал:

— Хуже бабы. Ну, твое дело… Отвечать перед самим Корейцем будешь.

Он набрал номер телефона и вызвал Хамаза.

— Особое задание, — предупредил он. — Штырь отказался.

Хамаз прибыл через полчаса.

— Веди пацана, — спокойно сказал он, выслушав, что ему предстоит сделать.

Штырь привел упирающегося заплаканного Сашу. Мальчик обводил своих сторожей испуганным взглядом. Кажется, он слышал, что с ним должны сделать, но не верил в это и находился как будто в шоке. Сам Штырь старался не смотреть на ребенка, отводил взгляд и страдальчески морщился. Видно, он один из всех еще не потерял то человеческое, что в нем когда-то было.

— Ну давай, чего тянуть, — хмуро проговорил Бык. Ему вся эта история стала надоедать. Такое нечасто бывает — один из самых доверенных людей не выполняет приказ, впадает в дурацкую сентиментальность. Теперь попадет и самому Быку, и Штырю. Быку за то, что допустил моральное разложение подчиненного. А Штырь… Его судьбу решит сам Кореец.

Хамаз взял в руку нож, холодно блеснувший при свете электрической лампочки, проверил пальцем лезвие и, как молния, бросился к мальчику. Полоска металла ослепительно блеснула над головой. Саша закричал и схватился за ухо. По его щеке и по руке текла алая кровь.

— Вот сволочи! — ошеломленно прошептал Леня, опуская объектив. Он в пылу работы забыл об эмоциях и только теперь дал им волю, бессильно сжимая кулаки. — Вот зверье!

Бык достал бутылку водки и смочил ею какую-то более-менее чистую тряпку.

— На, приложи, — бросил он брезгливо Штырю.

Штырь притянул к себе мальчика, зашедшегося криком, еле оторвал его руки, зажимавшие рану, и быстро приложил тряпку к голове. Саша дернулся от обжигающей боли и вырвался из цепких рук. Леня увидел мельком, что верхней части уха уже не было, но мочка, видимо, уцелела.

Спокойный Хамаз тем временем тщательно заворачивал отрезанную часть уха в полиэтиленовый пакет. Штырь еще шептал что-то успокаивающее мальчишке, а Бык набрал номер телефона и доложил:

— Все готово, выезжаю. — Он положил трубку в карман и сказал повелительным тоном: — Штырь, ты со мной. Хамаз, присмотришь за парнем. Если что, дашь ему водки, пусть заснет. Скажи, что завтра домой поедет, может, успокоится.

Они уехали. Хамаз решил проблему с ребенком, который стонал от боли, просто. Он напил ему полный стакан водки и, протягивая его, пригрозил:

— На, пей, не то второе отрежу.

Испуганный мальчик, задыхаясь и кашляя, выпил, после чего был заперт в комнате, а Хамаз, опустошив до дна всю бутылку, завалился спать на единственной кровати.

Утром приехал Бык, веселый и оживленный.

— Собирай парня, — приказал он Хамазу.

Тот обрадованно спросил:

— Что, достал?

— Достал, — удовлетворенно ответил Бык. — Сейчас у него ящик заберем и пацана сразу же отдадим.

Услышав это, Леня соскочил со своей голубятни и кинулся разогревать машину. Неужели удастся снять процесс передачи взрывчатки? Это было бы важной уликой и свидетельствовало бы об активной диверсионной деятельности преступной группировки.

В ясный солнечный полдень, когда морозная голубоватая дымка окутывала заледеневшую землю, машина, в которой сидели бандиты и похищенный мальчик, выехала на загородную дорогу. Сыщик следовал за ними на приличном расстоянии. Где произойдет встреча и обмен заложника на взрывчатку, он не знал, но наверняка передача состоится в безлюдном месте. Получится ли у него снять процесс обмена?

Вскоре машина бандитов свернула с оживленного шоссе на проселок с глубокой колеей, нырнула в лес, и ее мотор внезапно затих. Леня остановился в тупичке, украшенном кирпичом на красном фоне, и, увязая в глубоком снегу, прошел лесом наперерез. Сквозь ветви густого ельника он увидел, как Бык курит, облокотись на капот, и изредка поглядывает на лесную дорогу. Вскоре сквозь шум ветра в верхушках деревьев и гул высоко летящего самолета послышался отдаленный звук. «Папа!» — крикнул мальчик и, вырвавшись, побежал по колее.

Едва притормозив, его отец выбежал навстречу и подхватил на бегу сына. Он, лихорадочно прижимая его к себе, осматривал, ощупывал — цел ли, и, кажется, не в силах был поверить, что ребенок жив и что они снова вместе.

Бык вразвалочку подошел к офицеру.

— Ну, давай то, о чем договаривались. Сначала дело, обниматься потом будете.

Подкравшись поближе, зачерпывая полные ботинки снега, Леня осторожно снимал встречу из-за заснеженных ветвей густого подлеска. Офицер открыл багажник и махнул рукой, указывая на ящик:

— Забирайте.

Хамаз и Бык достали ящик с черными надписями и перенесли его, кряхтя от тяжести, в свою машину. Бык достал топор и вскрыл деревянную крышку. Убедившись, что там действительно находится взрывчатка, он подошел к офицеру и одобрительно кивнул:

— Все в порядке. Следующая партия через месяц, готовься.

Бандиты, развернувшись, уехали. На лесной дороге остался стоять поседевший отец, судорожно прижимая к себе заплаканного сына.

40

Важный материал был приобщен к ранее собранному. Соколовский чувствовал, что он все глубже и глубже погружается в трясину самых ужасных и изощренных преступлений. Он испытывал теперь неодолимую ненависть и к своим клиентам, и к самому себе, потому что становился как бы соучастником их действий, зная о них и не препятствуя им. Теперь облегчить себе муки пробудившейся совести он мог, только изобличив банду в преступлениях и насилии.

Он еще колебался, стоит ли именно сейчас прекращать слежку. Где-то в глубине души еще теплилась надежда выйти на самого Корейца и обличить его в подготовке преступлений, чтобы надолго изолировать этого человека от общества. Но он пока не мог выследить, где и когда встречаются бандиты с Корейцем, пытался шпионить за Быком, однако единственное, что удалось узнать, — это где тот живет и места его «работы»: рынки, несколько кафе, автосервисы.

В этих заведениях «орешки» ежемесячно собирали щедрую мзду с владельцев, чувствуя себя вполне уверенно. Результатом одной из слежек стала пара кадров в досье на внешне вполне безобидную бандитскую бригаду — в тот момент, когда Бык принимал деньги у хозяина кафе. Конфликтов и разборок при подобных посещениях обычно не возникало — очевидно, в этих традиционных насиженных местах ореховской бригады хозяева были давно приучены и приручены. Короче, процесс взимания мзды протекал вполне благопристойно, никого в машину больше не затаскивали, не избивали, не убивали. Наступил период затишья в бурной жизни поднадзорной квартиры.

Затосковав от вынужденного перерыва в работе, Леня отыскал телефон Леры, который она ему оставила, уезжая домой, и, хотя Новый год давно уже начался, решил ей напомнить о данном на вокзале обещании приехать. Он представлял, как расскажет ей про свои успехи. Она поймет, что ему было трудно, поймет, как он рисковал. И вот теперь, когда он стоит на перепутье и не знает, по какой дороге ему отправиться, ему так хочется поговорить с ней, ему так нужен совет осведомленного и понимающего друга. Да и кроме того, она симпатичная девчонка, и, может быть, между ними что-нибудь будет…

— Привет, — сказала Лера. — Где ты вечно пропадаешь? Я сто раз звонила тебе, постоянно никого дома нет.

— Да я тут напряженно работал… — многозначительно проговорил Леня. — Ты обещала приехать, помнишь? Я тебя жду не дождусь.

— Врешь, как всегда…

Договорились, что Лера сообщит о дне своего приезда дополнительно, и, немного воспрянув духом, Леня стая готовиться к торжественному приему важной гостьи. Слежку за Быком и Корейцем он совсем забросил. Его тошнило от одного вида дома на Адельмановской, а когда он видел снимки осточертевших бандитских рож, единственное желание, которое возникало у него, — это порвать все фотографии и бросить свое расследование к черту.

«Я устал, — оправдывался сам перед собой Соколовский. — Три месяца сидения на холодной голубятне, сон урывками, бешеная езда по городу, постоянное напряжение, убийства, трупы, насилие. Я не железный человек. Я устал…»

Но все же в дальнем уголке его сознания еще жила мысль о том, что он владелец ценнейшего материала о жизнедеятельности и преступлениях одного из подразделений ореховской криминальной группировки. Эта мысль давила тяжелым грузом на мозг человека, уставшего от постоянного копания в человеческом дерьме и уже мечтавшего о чем-то ином — светлом и радостном. По ночам ему отчего-то начали сниться замученные бандитами жертвы.

Перед глазами вставал затравленный взгляд изнасилованной девушки Оли, мерещилось ее хрупкое оскверненное тело, лежавшее во внутриутробном положении, как безмолвный вопросительный знак. Проносились видения, в которых лицом к лицу вставал мертвый Бобрик; молочный взгляд его закатившихся глаз со светящимися из-под неплотно прикрытых век белками проникал прямо в душу. Грызун, ползая на коленях у ног громко хохочущего Быка, мел грязный пол своими нечистыми отросшими волосами и молил о пощаде, уныло завывая в пустоте холодной ночи.

По ночам Леня судорожно вздрагивал — ему снился мальчик Саша, зажимающий маленькой ладонью отрезанное ухо. Он кричал тонким голосом, далеко разносящимся по гулкому пространству беспокойного предутреннего сна. По щекам, по ладоням, прижатым к голове, по телу тек поток крови, ярко-красной, теплой, сладковатой на вкус крови, которая заливала пол, стены, заливала весь мир своим розоватым свечением. В этой крови копошились новые, следующие жертвы, которых еще не было, но которые легко предсказывались. Они стонали, выли, кричали, ползали в ширящихся потоках крови и протягивали руки, моля о помощи.

Леня просыпался в холодном поту, стряхивал с себя ужасные сны и шел в ванную умываться, как бы стараясь смыть с себя чужую невинную кровь, которая, как ему казалось, испачкала его всего с ног до головы.

«Черт, я, кажется, схожу с ума… — говорил он себе. — Переработал, переутомился — это все понятно, но почему меня преследуют кошмары? Я же не убивал этих людей, я же ни в чем не виноват…»

А Лера все не ехала. Соколовский, давно забросивший службу в редакции (не до того ему было все эти беспокойные месяцы), начал подумывать, не пойти ли на поклон к Владе Петровне. Все-таки не так скучно жить, если есть работа, где ты не копаешься во всяких отбросах общества, а снимаешь довольно честных, где-то в глубине души даже хороших людей, беспорочно занимающихся своим маленьким делом. Он уже придумывал оправдания своему трехмесячному отсутствию и даже решил приврать, что, мол, шел, поскользнулся, упал, очнулся — и легкая трехмесячная ретроградная амнезия, которая не позволяла ему припомнить, где он работает и кто он такой.

Но сначала надо было освободиться от толстых конвертов с записями, чтобы с чистой совестью вернуться в сообщество обыкновенных людей, не отягощенных страшными, тревожащими душу сведениями об иной, подпольной жизни: жизни, в которой люди умирали мучительно, болезненно, безвинно, а убивали их легко, спокойно и без обременительных угрызений совести.

Леня решился и пришел к Ольшевскому, держа под мышкой толстый сверток с записями, снимками и прочими документами, собранными за последние три месяца. Предварительно он снял полные копии своего досье, оставив себе материалы на память, чтобы потом, когда он отойдет от ужасов, терзающих его в последнее время, вспомнить о целом периоде жизни, в котором он был тайным действующим лицом, — о периоде, который невозможно забыть.

— Давно тебя не видел, — обрадовался Георгий, крепко пожимая руку. — Ты что такой смурной?

Не расположенный к душевным излияниям, гость только махнул рукой, как бы говоря: чего там, долго объяснять, сейчас сам все поймешь. Он положил на стол сверток и, кивнув на него, сказал:

— Мне тут наследство досталось. От одного убитого друга-журналиста. Не знаю, куда его девать. Может, передашь куда надо?

Ольшевский нахмурился и развернул пакет. Кассеты с записями он отложил в сторону и взял в руки стопочку фотографий.

Они были разложены в хронологическом порядке. Сверху лежали снимки мертвого тела Бобрика, сделанные на обочине дороги. Леня представлял, что сейчас чувствует пораженный Ольшевский. Запрокинутое лицо, закаченные белки глаз, кровоподтеки, следы пыток раскаленным прутом и кожа, сожженная сигаретами. Это, наверное, производит жуткое впечатление. Но Георгий сосредоточенно просмотрел все фотографии, не проронив ни звука, отложил их в сторону и спросил, хмуро показывая на аккуратную стопочку кассет:

— А там что?

— Подробности, — коротко ответил Леня. — Записи переговоров преступников. А здесь, — он показал на исписанные листы бумаги, — адреса, клички бандитов, заведения, удостоенные их внимания.

Ольшевский задумчиво перебирал в руках все это богатство.

— Рассказывай, откуда ты это взял, — строго сказал он собеседнику милицейским тоном, не терпящим возражений.

Леня немного занервничал, он не ожидал такого внимания к этой стороне дела и поэтому раздраженно ответил:

— Да какая вам разница. — Он имел в виду милицию вообще, которую для него олицетворял сейчас Ольшевский. — Ну, нашел. Устраивает такой ответ?

— Нет. Рассказывай, где нашел, когда, как нашел.

— Ну, не нашел, наврал я, передали мне. Ясно?

— Нет. Кто передал, когда передал, с какой целью? Почему тебе, а не в милицию?

— Ну, ты даешь! Ты что, не знаешь, что у них и в милиции все схвачено! Я отношу это в милицию, а меня на следующий день находят вот в таком виде, — Леня взял из пачки верхнюю фотографию, на которой, запрокинув голову, лежал в снегу мертвый Бобрик, и саркастически сказал: — Нет уж, спасибо! Я еще немного хочу пожить.

— А почему ты тогда их все-таки принес?

— Потому что я уже на них насмотрелся во как! Мне уже по ночам снятся эти мертвецы, как будто я сам их резал. Не хочу, чтобы это лежало на моей совести. Хочу, чтобы их посадили. — Нервничая, Леня заходил по комнате.

Он уже забыл, что взял на себя роль стороннего наблюдателя, которому случайно достались снимки и который желал их передать в соответствующие органы. Невооруженным глазом было видно, что судьба этих материалов очень глубоко его волнует. Сам процесс передачи их он принимал слишком близко к сердцу — и это было его основным просчетом, за который он и поплатится в дальнейшем…

— Ты говорил, что у тебя знакомые ребята служат в подразделении, как оно там называется… По борьбе с организованной преступностью, — продолжал говорить Соколовский, расхаживая по комнате. — Передай им. Я надеюсь только на то, что если информация попадет напрямую к заинтересованным лицам, то бандиты не узнают, от кого она. Послушай записи. У них служба информации похлеще, чем у президента. Корейцу сводка по городу каждое утро перед завтраком на стол ложится, он ее вместо утренних газет почитывает.

— Ну, это ты загнул, — недоверчиво протянул Ольшевский. — В наших органах тоже не ангелы работают, но все же…

— То-то и оно… Ну что, возьмешься передать кому следует? — напрямик спросил Леня.

— А что я скажу, где я их взял? Так просто такие дела не делают.

— Ну, не знаю… А скажи, что подбросили под дверь. Ладно?

— Посмотрим… — уклончиво ответил Георгий. — Ну и задачу ты мне задал! Не знаю, как и решить ее…

— Да я тебе таких задачек могу добрый десяток подкинуть, — хвастливо заметил бывший сыщик.

Он был доволен, что наконец хоть кто-то, хотя бы косвенно, может оценить ту гигантскую работу, которая им проделана за последнее время. А ведь он — не профессионал сыскной службы, можно сказать, любитель — смог совершить то, что у целой армии милиционеров не получилось.

Теперь Леня был спокоен за судьбу своего труда. Он передал его в надежные руки и отныне мог мирно спать по ночам, не тревожимый сонмом кровавых видений. Из осторожности или из-за неясных предчувствий он сделал еще и дополнительную копию всех хранимых в заветном ящике материалов — так, на всякий случай, мало ли что, пожар, наводнение, стихийное бедствие. Один экземпляр он спрятал у родителей на антресолях, не сказав им об этом ни слова, а другой оставил дома, под диваном.

С этого момента Леня наслаждался спокойной жизнью и чистой совестью. Деньги у него были, Лера должна была вскоре приехать. Все было отлично. Теперь он был свободен и от необходимости за кем-то следить, от необходимости поиска денежных средств, от необходимости выслушивать неприятные упреки совести. Он почувствовал себя наконец свободным человеком — это ощущение было непривычным и невыносимо приятным, это было ощущение именинника, которому все что-то должны, а он никому ничего не должен. Горизонт перед ним, казалось, был безоблачен и чист.

Через несколько дней Соколовский стоял с букетом роз в аэропорту Внуково и ожидал прибытия рейса из Львова, которым, согласно телеграмме, должна была прилететь Лера. Не затихающий ни днем, ни ночью аэропорт бурлил своей особенной, отчужденной от прочего мира жизнью. Поминутно взлетали и садились, отсвечивая крыльями на низком февральском солнце, грузные лайнеры, пассажиры в распахнутых шубах чутко дремали вблизи своих чемоданов, безногий калека играл на баяне какую-то щемящую мелодию — вся эта атмосфера вечного ожидания вызывала безотчетную тревогу и ощущение сиюминутности всего происходящего.

Нельзя было сказать, что медленно прогуливающийся по залу ожидания Леня был совершенно спокоен и тихо радовался прибытию подруги. Собственно, он уже успел за прошедшие несколько месяцев, полных бурных событий, забыть ту, которую он отчего-то так ждал. Забыть ее лицо, забыть свое отношение к ней. Он помнил только каким-то дальним уголком памяти, что их связывала тонкая, почти невидимая ниточка не то взаимной симпатии, не то тех отношений, которые обычно возникают между людьми, вместе пережившими важные события.

«Будь что будет, — решил он. — В конце концов, мы просто хорошие знакомые. Вот и буду вести себя соответственно…»

Объявили прибытие львовского рейса. Встречающие выстроились плотным коридором и изо всех сил вытягивали шеи, выглядывая своих прибывших. В зимней толпе, одетой преимущественно в темное, появилось яркое пятно — алое пальто помимо воли притягивало взгляд, то появляясь, то пропадая между серыми фигурами людей. «Она», — почувствовал Леня и напрягся так, что сердце заколотилось в груди. Наконец из-за смуглой бородатой физиономии появилась темноволосая головка с большими серыми глазами, ищущими в толпе знакомое лицо.

— Салют, Соколовский! — почти в ту же минуту крикнула Лера и повисла на шее. — Ну и холодина у вас в Москве! Я, пока шла от трапа, уже успела замерзнуть…

Дружески чмокнув Леру в щеку, Леня с облегчением выдохнул — нет, он не забыл ее. Он, оказывается, все еще помнил черты ее лица, разрез глаз, разлет темных бровей, чувственно изломанных ближе к вискам, ее чуть болыпеватый рот с вечно приподнятыми уголками губ, готовых к улыбке, и даже ее привычку казаться немного веселее, чем она есть на самом деле, чтобы сгладить едва заметную неловкость, — все это он вспомнил тут же, в один миг, как только из массы чужих лиц выделилось ее тонкое лицо, уже успевшее вспыхнуть от февральского мороза ярким румянцем.

— А ты похорошела, — сказал Соколовский, поднимая ее сумку.

— Не могу то же сказать про тебя, — не задумываясь парировала Лера. — Осенью ты был откормленным, ухоженным и сытым. А сейчас ты тощий, глаза у тебя бегают, и вообще ты похож на освободившегося из мест не столь отдаленных. — И сразу же мягко и тревожно спросила: — У тебя все нормально?

— А как же! — весело откликнулся Леня. — Я со всем завязал, ну, ты понимаешь… И теперь надо это дело отметить. Тебе поручаю разработать программу праздничных мероприятий.

— Да-а? Слушай, а я ведь проездом, собственно говоря… Я же не знала про твои планы…

— Как проездом? — оторопел Леня.

— Подруга моя замуж выходит в Ярославле, я должна ее навестить. — И, заметив расстроенное лицо Лени, добавила: — Да ладно, я быстро вернусь, мы еще с тобой погуляем…

Они получили багаж, сели в машину и через несколько минут, миновав серебристые ангары аэропорта, уже мчались по зимней узкой дороге мимо лесов, укутанных плотным ковром слежавшегося голубоватого снега. Печка работала вовсю, сухое автомобильное тепло разморило девушку, и она задремала, откинув голову на сиденье.

Леня ловко лавировал в потоке машин на подъезде к городу, иногда искоса поглядывая на четкий профиль в ореоле разметавшихся волос. От Леры исходил мощный поток положительной энергии, и он чувствовал, что подзаряжается от нее, как аккумулятор. С ее приездом вернулось к нему ощущение ребяческой ненатужной веселости, уверенность в том, что отныне все будет просто отлично, и странное, давно забытое спокойствие — спокойствие, сходное с чувствами моряка, после долгих скитаний нашедшего гавань, где ему рады.

Дома они занялись приготовлением праздничного обеда. На сковородке шипели и издавали острый пряный запах отбивные, посыпанные таким количеством специй, что шеф-повар грузинского ресторана онемел бы от изумления. Весело пританцовывая под легкую музыку, доносящуюся из комнаты, Лера резала овощи для салата, попутно запихивая в рот лакомые кусочки, и рассказывала про свое житье-бытье:

—…Родители были, конечно, в трансе, откуда деньги да все такое… Я, естественно, им ничего не рассказывала, не могу, язык не поворачивается, да и незачем… Ничего, тетя Валя не выдаст, она молчок об этом…

Периодически поддакивая, Леня почти не понимал и не слушал, что она говорит. Он, наслаждаясь ощущением уюта и благополучия, вертелся по маленькой кухне, то и дело ойкая, сталкивался с девушкой, расставлял посуду, доставал фужеры для шампанского и начищал их до блеска. Взглядом он окидывал склонившуюся над столом тонкую фигурку и копну упавших на лицо волос, которую Лера пыталась то и дело откинуть за плечи. Он видел маленькие узкие ступни, тонувшие в его огромных, не по размеру, тапочках, бегущую вдоль спины ровную цепочку позвонков под тонкой тканью, трогательные ключицы в вырезе платья, похожие на изогнутые ветки дерева, раковину небольшого уха, смутно белевшую между прядями рассыпавшихся по плечам волос. Он видел ее прежнюю и в то же время неуловимо изменившуюся, новыми жадными глазами, и она в его глазах становилась все красивее и ближе, гораздо ближе, чем он раньше мог себе представить…

Вечерело. Они шли по расчищенным дорожкам Александровского сада, почти пустого в это неприветливое время года, мимо одиноко торчащих между деревьями постовых в черных тулупах, переминающихся с ноги на ногу от холода. Алое пальто Леры выделялось среди серо-коричневых красок города, как случайно оброненный в снег яркий цветок. Справа высились багровые стены Кремля, слева, на Манежной, ревел поток машин, разукрашенных грязными солевыми потеками. А здесь царствовала вечная тишина.

— Ты что опять задумался? Давай рассказывай, в чем дело, — почти приказала Лера, увидев, что ее спутника гложет какое-то беспокойство. — Ты мне еще не успел поведать о том, что с тобой происходило все это время.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — отговорился Леня, не желая пока портить себе настроение неприятными воспоминаниями.

— Ах так! — крикнула Лера и, незаметно подкравшись сзади, изо всей силы дернула за ветку дерева, низко нависшую над дорожкой.

Огромный ком снега обрушился прямо на плечи. Не успев отпрянуть, Леня ощутил мельчайшие уколы колючего снега, насыпавшегося за шиворот. Снеговой морозный душ неожиданно взбодрил его и привел в хорошее настроение.

— Ой-ой-ой! — притворно вскричал Леня. — Ну, берегись!

Он бросился вдогонку за звонко хохочущей Лерой, но поскользнулся на обледенелом утоптанном снегу и растянулся во весь рост. Их раскатистый смех, странно звучавший в благоговейной зимней тишине, потревожил стаю ворон, присевших поболтать на соседней канадской ели. Вороны, ворчливо раскаркавшись, поднялись над садом и закружились, как огромные хлопья черного снега.

Вскочив на ноги, Леня бросился за девушкой, нагнал ее уже неподалеку от выхода из сада, с победным кличем бросился, обхватив руками, и повалил в пышный сугроб, усыпанный сухими семенами клена. Раздался отдаленный бой часов. Неожиданно он ощутил на своих холодных губах вкус задыхающегося горячего поцелуя и через толстую ткань свитера между полами расстегнутой куртки ощутил — в унисон с ударами часов — биение ее сердца. Раз, два, три… — равномерно отстукивали часы, и в груди напряженно билось сердце, ускоряя свой и без того бешеный ритм, — четыре, пять… — снег на щеке растаял, и прохладная капля талой воды скатилась вниз… — шесть, семь — затихли часы, затих отдаленный гул города, и в ушах отдавались только ритмичные толчки разгоряченной крови.

С трудом очнувшись от сладкого забытья, одним прыжком Леня вскочил на ноги и, подав руку, помог девушке подняться. Сбив с ее волос целую стаю снежинок, он осторожно провел пальцем по зарозовевшейся скуле, в упор рассматривая полные голубоватой воды глаза с черными донышками расширившихся зрачков, густой частокол ресниц и изгиб немного припухшего от поцелуя рта. Едва переведя дыхание, он снова с острой жадностью нашел ее губы и приник к ним, к живительному источнику невыразимой мучительной нежности…

Между ними началось что-то новое, о чем они еще не говорили друг с другом из-за непонятного стеснения, но это новое полностью захватило обоих, оно подчиняло их себе, влекло, притягивало друг к другу, разводило в стороны, чтобы при малейшем знаке снова бросить в объятия, с затуманенной головой, с шумом в ушах, чтобы барахтаться в нестерпимо блаженном знойном бреду, который переполнял их обоих, и полутемную комнату, и весь мир, застывший в немом отчуждении.

На секунду, на долю секунды, среди белого пятна подушки Леня увидел невероятно отчетливо близко-близко от себя распахнутые огромные глаза, сиявшие полуобморочным счастьем, и его пересохшие губы снова и снова искали черную рану ее рта, темневшую на матово-бледном лице, от которого, казалось, исходило различимое в ранних сумерках сияние…

Потом они лежали в темноте, колышущейся беглыми тенями, и он, то сбиваясь и путая слова, то говоря ровно, страстно и отчетливо, рассказывал ей все события последних пяти месяцев; описывал внезапно накативший на него ужас при виде непрерывного конвейера жестоких убийств и свое решение оставить прибыльный, но ставший уже тошнотворным и слишком опасным бизнес. То, что еще неделю назад казалось угрожающим и страшным, уходило, уменьшалось в размерах и уже стало незначительной ерундой, недостойной внимания, оставшейся далеко позади, — тяжелый груз, тревоживший Леню так долго, стал значительно легче.

А потом они молчали, обнявшись, и наблюдали свечение стрелок остановившегося будильника. И время, казалось, тоже замерло в этой комнате, отделенной невидимым барьером от внешнего мира, до тех пор, пока под самое утро, в тревожный рассветный час, новая волна нежности не накатила на них и не увлекла их в зыбкий полусвет, казавшийся прочным, незыблемым и реальным.

На следующий день Лера уехала в Ярославль, клятвенно пообещав, что не позже чем через неделю вернется.

— Позвони обязательно, я тебя встречу на машине. А это тебе на всякий случай — вдруг разминемся, — сказал Леня, передавая ей ключи от своей квартиры. — И давай поскорее возвращайся…

После ее отъезда стало как-то пусто, тоскливо и обыкновенно. Соколовский спокойно предавался мирному терпеливому ожиданию, пока дня через два случайно не заглянул в свой почтовый ящик, чтобы проверить, нет ли корреспонденции.

Весело насвистывая какую-то мелодию, он поднимался по лестнице, на ходу просматривая кипу газет, предвыборных листовок и реклам торговых фирм, и вдруг среди всего этого бумажного хлама взгляд его выделил строгий серый конверт, обратный адрес на котором был проставлен официальным штампом.

Это была повестка. Соколовского Леонида вызывали на Петровку, как сообщалось в повестке, «для беседы».

Держа в руках серый листок бумаги, не в силах от него оторваться, Леня оторопело смотрел на фиолетовые чернила и ясный почерк, которым была написана его фамилия. Что это? Какая беседа у него может быть с милицией? В чем его подозревают? Он чист, как ангел! Правда, Уголовный кодекс предусматривает наказание за действия, квалифицируемые как шантаж, а его действия именно так и квалифицировались, но он всегда был так осторожен…

Мысли бессвязно путались в голове. Может, все-таки этот вызов связан с мафией? Тогда надо драть когти, уезжать куда-нибудь подальше. Лучше за границу, чтобы его потруднее было достать. Или в глушь, в другой город, где с одним из своих паспортов он станет другим человеком… А как же Лера, ведь она вот-вот вернется… Неужели придется бросить все, что ему дорого, — дом, родителей, приятелей?..

Сосредоточившись, Леня постарался взять себя в руки. Так, спокойно. Еще ничего страшного не произошло. Если бы его собирались посадить в тюрьму, то уже посадили бы, не предупреждая об этом повесткой. Наверное, он просто всплыл, как-то косвенно связанный с одним из уголовных дел. Надо попытаться вспомнить, где он мог оставить свой след.

Итак, самый первый случай — с Эдуардом. И нечего думать, здесь все чисто, он ни сном ни духом невиновен в его смерти и даже не был свидетелем оной.

Тогда Кожевников? Он, конечно, человек влиятельный, но расстались они вполне мирно, и было бы странно думать, что ему выгодно поднимать это давнее дело, тем более что и у самого Кожевникова рыльце-то в пушку — как минимум светит пятнадцать суток за хулиганство. Нет, ему это невыгодно. Милиция, следствие, суд — вся эта шумиха вокруг его имени сильно повлияла бы на бизнес.

Феофанов? Кажется, тоже ничего такого не было. Во всяком случае, никаких убийств не совершалось, да и деньги он с него так и не взял. Неужели Феофанов нашел его и заявил в милицию как на вымогателя? Да вряд ли, тогда даже нанятые им частные сыщики не смогли сесть на хвост. И давно это было, больше года. Нет, этот эпизод тоже можно спокойно отбросить.

Потом он занимался борделем. Ну, тут уж совсем невероятно, чтобы кому-нибудь было выгодно изобличать его как шантажиста. Предположим, на него вышел Кабан. Тогда он не стал бы обращаться в органы, а попытался бы отомстить своими методами, головорезов у него полно. Нет, не Кабан. Поташов? Еще более невероятно. Ему уж совсем невыгодно будоражить это дело. Любые слухи, которые поползут в связи с преследованием шантажиста, только повредят его политической карьере. Тем более что лично они ни разу не встречались, от погонь Лене удалось оторваться, а деньги были получены по поддельному паспорту. Нет, и этот эпизод тоже можно закрыть и забыть о нем, все чисто.

Неужели по поводу смерти старушки? Опять-таки вряд ли кто будет поднимать из архива такое незначительное дело. Тем более что и дела-то никакого не было — по официальному заключению врачей, она умерла от старости. Нет, кажется, с этой стороны нечего ждать подвоха, старичок не выдаст, ему это ой как не выгодно.

Может, его имя всплыло в связи с производством ЛСД? Да, деньги он тогда получил, но все же добровольно, из лучших побуждений, передал материалы в милицию, поступил как честный гражданин. Если что, ему много не дадут, ведь сделан благородный жест, но потрясти могут. А если вызов прислали из-за следствия о производстве наркотиков, то как они на него вышли? Да, сбрасывать малейшую вероятность со счетов нельзя. Итак, первая зацепка — наркотики.

Дело с акциями «Московского металла». Здесь вообще чистой воды промышленный шпионаж и коммерческая тайна. Нет, кажется, такое пока у нас не наказывается, тайна же не государственная! Да, собственно, он тоже здесь как бы в плюсе — помешал разграблению стратегически важного предприятия.

Вот что его беспокоило: может, накрыли массажный салон «Клеопатра» и в связи с этим всплыло его имя? Но у него есть железная отмазка — он хотел освободить любимую девушку (теперь он уже мог назвать Леру любимой девушкой) и поэтому собирал материал. Почему не обратился в милицию? Боялся, что ей будет от этого хуже. Зачем взял деньги с Котенкова? Материальная компенсация за страдания и за работу.

Тогда остается последний этап его деятельности — слежка за квартирой на Адельмановской. Ну, тут уж он совсем невинен, как младенец. Почему не обратился сразу? Вообразил себя великим детективом и решил раскрутить все преступное звено, включая крестного отца мафии. А когда убедился, что это невозможно, — испугался и передал материалы милиции. К тому же в этом случае он даже не пытался потребовать деньги, в сложнейших условиях работал всю зиму, на свои личные средства (добытые не будем говорить каким путем) проводил расследование. Здесь у него тоже сплошные плюсы и беспокоиться нечего. Он чист перед законом.

Может быть, вызов на Петровку — результат действий самой ореховской группировки? Нет, они бы не стали действовать через милицию, и труп его давно бы лежал в морге среди неопознанных тел. И санитар Курепкин демонстрировал бы его желающим за скромное вознаграждение… К тому же он просил Ольшевского, чтобы имя его не всплывало в связи с этими материалами. Неужели Георгий не сдержал свое слово?

Вроде бы подвоха ждать было почти неоткуда. Итак, пока он грешил на дело с нарколабораторией. Перед допросом стоило подготовиться и придумать себе оправдание, хотя бы немного соответствующее действительности. Итак, мотив — узнал о смерти своих товарищей и решил выяснить, почему они погибли. Раскрыл, выявил всю цепочку поставки и распространения и передал все документы кому следовало. Почему взял деньги? Очень нуждался. Не смог удержаться от искушения.

Мелькнула спасительно легкая мысль — а может, наплевать на повестку и не пойти? Просто сделать вид, что он не нашел ее в почтовом ящике. Не дошла, почта подвела. Пока пришлют другую… Пройдет время. А что изменится? Он будет мучиться от неизвестности, сходить с ума от беспокойства, не спать по ночам от страха. И все для того, чтобы отсрочить визит на месяц, и этот месяц не жить, а умирать, как заяц, от каждого шороха? Нет, лучше уж сразу, как в омут головой.

Тогда не лучше ли убраться вообще из города? Проехаться с Лерой по стране, побывать за границей. Париж, Лондон, Северный полюс… Париж — такая глушь, но и там люди живут, как шутили они осенью. Но это значит совершенно порвать со своим прошлым, начать новую жизнь в чужой стране, без знания языка, презираемым эмигрантом без вида на жительство и без больших денег. Ведь то, что у него есть, это по западным меркам — тьфу, только на пару лет скромной жизни. А потом чем заниматься?

Нет, Соколовский был не готов к такому кардинальному изменению своей жизни. Ему не хотелось быть трусом и бегать от судьбы, пугаясь каждого шороха и страшась каждого человека в форме, — пусть даже обыкновенного железнодорожника. Надо принимать вызов с открытым забралом. В принципе он знал, на что шел, когда начинал свою карьеру шантажиста, и теперь должен был за это как-то расплачиваться.

41

В назначенный день, после трех часов пребывания в солидном учреждении на Петровке, Соколовский с облегчением вылетел на улицу. Пока он был еще на свободе, его не посадили и даже ни в чем конкретно не обвинили — ему подписали пропуск на выход и даже не заставили давать подписку о невыезде. Кажется, все было нормально.

Но радости он не чувствовал. Да, пока он был свободен и мог ехать, куда ему заблагорассудится. Но на самом деле случилось ужасное — на него пала тень подозрения.

Он шел по Петровке и прокручивал в голове свой разговор со следователем.

Следователь с непролетарской фамилией Барчук, пожилой, уставший человек с сероватой кожей лица и склеротическими прожилками на висках, был любезен и образцово вежлив. Но от его вежливости мороз пробирал по коже, и за сутулой спиной следователя Лене уже чудились мрачные казематы с решетками на маленьких окнах под самым потолком, с тошнотворным запахом параши, пропитавшим все — постель, одежду, мысли; казематы, переполненные грубыми уголовниками.

Сначала казалось, что ничего особенно страшного в беседе не было. Леню вызвали, чтобы узнать, откуда к нему попали записи и снимки преступлений, которые совершались в доме на Адельмановской. Видно, Ольшевский не смог скрыть от начальства, от кого к нему попали материалы. Глупо его в этом обвинять — он служивый человек и не может играть против тех правил, которые установлены в его организации. Тем более что Леня не является его другом, а так, просто малознакомый приятель.

В беседе со следователем Соколовский неукоснительно придерживался той легенды, которую придумал еще перед разговором с Ольшевским.

— Друг, фоторепортер, умер, и ко мне попали его снимки, — сохраняя полное спокойствие, врал Леня.

— Как зовут друга, от чего он умер? — допытывался следователь.

— Мне не хотелось бы называть его имя. Родственники его боятся мести мафии.

— Ваши опасения, Соколовский, беспочвенны. Свидетели и родственники свидетелей находятся под защитой закона и органов милиции. К тому же эти сведения могут помочь следствию.

— Вы не хуже меня знаете, что у мафии есть информаторы и в милиции, и поэтому я не могу вам сообщить его имя. Вы бы лучше, гражданин Барчук, занялись поимкой бандитов в их логове, а не искали бы второстепенных свидетелей.

— Не волнуйтесь, Соколовский, бандитами уже занимаются специальные люди, а моя задача максимально прояснить картину — выяснить, откуда появились добытые сведения. Может быть, кому-нибудь было выгодно подбросить их нам?

В таких бестолковых пререканиях, запугиваниях, оправдываниях и прошел весь разговор. Леня немного успокоился, понимая, что против него у них конкретно ничего нет, и поэтому пока бояться нечего. Но все-таки смутная тревога не покидала его. Если уж милиция начала копать в этом направлении, то может рано или поздно докопаться и до существа дела.

Подсознательно Леня чувствовал, что над ним сгущаются тучи. Надо было что-то предпринимать. Чтобы подстраховаться на случай обыска, он вывез на дачу к родителям ящик с копиями записей, который хранился дома, и постарался, чтобы никакие следы его долговременной деятельности на ниве шантажа частных граждан и организаций не были замечены даже при тщательном осмотре квартиры.

Но пистолет жалко было продавать или выбрасывать. Вспомнив про тайник с оружием, который сделали ореховские бандиты на Адельмановской, он соорудил дома почти такой же для одного-единственного «ПМ».

А Лера не звонила и не возвращалась. Это тревожило загнанного в угол Соколовского. Смутные опасения не давали ему спать по ночам. Если бы она была рядом и помогла хотя бы словом… Может быть, тогда они, после зрелого размышления, дали бы деру куда-нибудь на юга — и ищи их там свищи…

Сразу же за первым вызовом к следователю последовал второй.

На этот раз Барчук не ходил вокруг да около, а спросил прямо:

— Где вы находились семнадцатого октября прошлого года около двух часов пополуночи?

— Очевидно, спал, — недоуменно пожал плечами Леня. — Я обычно в это время сплю. А почему вы спрашиваете?

Леня кривил душой. Он отлично понимал, почему следователь интересуется, где он был семнадцатого октября. Именно эта дата стояла на снимках мертвого Бобрика. Он сам, своей рукой, проставлял на фотографиях даты для точного хронометрирования событий.

— У вас есть машина? — последовал новый вопрос.

— Нет, — уверенно сказал Леня. У него действительно не было личного автомобиля, и сейчас он был спокоен, потому что говорил правду.

— Но вы ведь ездите на шестой модели.

— Иногда. Очень редко. Она не моя, я езжу по доверенности.

— Чем вы можете объяснить, что следы протектора, идентичные протектору шин вашей машины, обнаружены семнадцатого марта на Кольцевой автодороге в районе ТЭЦ? Вот заключение экспертизы.

Леня пожал плечами:

— Почему я должен что-то объяснять? Во-первых, машина не моя, и я не знаю, кто еще на ней катается, а во-вторых, шин с таким протектором в Москве навалом. Почему ко мне такие вопросы?

— Такие шины выпускались до 1990 года и ставились только на автомобили, идущие на экспорт. Машина, которой вы, по вашим словам, иногда пользуетесь, очевидно, несколько лет стояла на приколе, и поэтому шины не успели износиться. Сейчас нечасто можно встретить такой рисунок протектора. — Барчук искоса посмотрел на собеседника, как бы проверяя его реакцию на все сказанное, и задал новый вопрос: — Вы были знакомы с Бобриковским?

Леня понял, куда следователь гнет, и в первый раз по-настоящему испугался. Неужели они решили повесить на него убийство Бобрика? Он ведь ни сном ни духом не виновен в нем! А вслух спокойно ответил:

— Нет, я не был с ним знаком.

— В вашей машине, — сказал следователь и, заметив Ленин протестующий жест, поправился: — В машине, которую вы «иногда» водите по доверенности, обнаружены пятна крови, группа которой совпадает с группой крови Бобриковского. Как вы это можете объяснить?

— Никак не могу, — чистосердечно признался Леня. — А вы в этом уверены?

Салон машины, после того как он осматривал тело Бобрика, Леня мыл второпях глубокой ночью и вполне мог не заметить какое-то малюсенькое пятнышко. Но ведь столько времени прошло! Скорее всего следователь, как говорят уголовники, берет его на пушку в расчете, что он испугается и расколется. Обычно со слабонервными или с неопытными в общении с милицией это часто случается.

— Вы встречались когда-либо с Бобриковским?

— Не знаю, кто это такой, и никогда не знал, — твердо ответил Леня.

Дальнейший разговор представлял собой ту же игру в кошки-мышки. Но пропуск на выход был все-таки подписан, и Соколовский с колотящимся сердцем вывалился из дверей милицейского управления. Он был пока на свободе. Но это «пока» стремительно превращалось в нечто зыбкое, и вероятность того, что завтра он по чудовищно несправедливому обвинению не окажется за решеткой, приближалась к нулю.

«Что делать? — пульсировало в его голове. — Что делать?»

Может быть, стоило пока уехать, пожить где-нибудь под Москвой, чтобы не слишком мозолить глаза всем, кому Леня успел насолить. Но со дня на день должна вернуться Лера, ее необходимо было дождаться. Преследуемый решил пока не спешить, не впадать в панику. Размеренно шагая по улице, он старался тщательно обдумать свою линию поведения и дальнейшие планы. Борясь с сильными порывами ветра, швырявшего в лицо пригоршни мокрого снега, Леня подумывал о том, что сейчас единственный выход — на время скрыться, чтобы о нем все забыли. И милиция, и мафия — все, у кого за последние почти полтора года он был как кость в горле.

Куда же ехать? Наличных денег оставалось чуть более восьмидесяти миллионов. Для провинции этого, конечно, хватит. Можно жить в глуши, в тиши, не работая и не заботясь о пропитании. Можно отправиться погулять за границу. Можно…

Но ему ничего не хотелось. Ему не хотелось уезжать из страны в роли преследуемого законом преступника с перспективой, в том случае если он вернется, встретить в Шереметьеве-2 широкие объятия родной милиции.

Он вспомнил толстые пачки с фотографиями и ровную стопочку кассет. Неужели все-таки зря пропадут три месяца изнуряющей слежки? Матч-реванш не удался. Он проиграл. Не мафии, не милиции, а самому себе. Неужели правда проиграл? Нет, он еще поборется! Из чувства собственного достоинства стоит получить хотя бы минимальный КПД от своей работы.

Отважившись на единоборство, Соколовский решил пойти ва-банк. Раз милиция ничего не желает делать, он попытается снять с «орешков» хотя бы то, что ему причитается по праву. И тогда, если ему удастся получить с них хоть какие-то деньги, он наплюет на все и уедет с Лерой куда подальше. Итак, он готов вступить в борьбу.

Вернувшись домой, Леня с ужасом увидел, что дверь его квартиры взломана. Покачиваясь на петлях, она печально поскрипывает, верхний замок выворочен. Неужели у него был обыск?

Он осторожно приоткрыл дверь и вошел в прихожую. Сквозняк прошелестел по пустым комнатам и хлопнул форточкой. Все было перевернуто вверх дном, разбито, повреждено. В воздухе, подгоняемый ветром, летал пух из распоротых подушек. Видеокамера и объектив, вдребезги разбитые, валялись на полу.

Испуганный Леня бросился к тайнику. Слава Богу, пистолет был на месте. Он достал его и спрятал в карман. В голове мало-помалу стало проясняться. Если это обыск, то почему дверь не опечатана? Кажется, они всегда опечатывают двери. В любом случае здесь оставаться опасно, они могут прийти опять. Он собрал кое-какие вещи и остановился в растерянности посреди разгрома: «Мой дом — уже больше не моя крепость. Куда ТЕПЕРЬ идти?»

Соколовский, уходя, позвонил в дверь соседке, пытаясь узнать, что произошло: ведь если у него был обыск, то ее могли пригласить понятой. Соседка через цепочку долго выспрашивала, кто да зачем, всматривалась в него, а когда узнала, все равно открывать не стала.

— Что здесь было? — спросил ее Леня.

— Дружки твои какие-то. Приехали, выломали дверь и чего-то там все били, — ответила насмерть перепуганная соседка. — А кто позвонит в милицию, тому, сказали, вернутся и мозги вышибут.

— А девушка не приезжала, вы не видели?

— Ничего не видела, ничего не знаю и знать не хочу…

Скорее всего Лера еще не успела вернуться. И слава Богу… Так, значит, это не милиция, это поработали люди Корейца. Леня закрыл дверь квартиры на уцелевший нижний замок, сунул в щель записку для Леры с телефоном Васюхина и быстро вышел из подъезда. Он шел по улице настороженно, сжавшись в комок напряженных мускулов, каждую секунду ожидая нападения. Он чувствовал, что кольцо вокруг него становится все уже и уже, сжимается вокруг горла и вот-вот его задушит.

Все-таки он был прав. Действительно у «орешков» везде свои люди, и следователь. Барчук тоже из их кодлы, несмотря на то, что он милиционер. Потому-то он и выспрашивал у него все подробности вечера, когда убили Бобриковского, надеясь выяснить, кто навел его на след банды: не был ли это кто-то из своих. Теперь они убедились (догадаться было несложно), что никакого убитого фоторепортера нет и что фоторепортер и Соколовский — это одно лицо, и решили его прижать. Он чудом, наверное, благодаря только своему умению предчувствовать опасность спасся от них.

Теперь нечего рассчитывать на милицию — остается надеяться только на себя. При первой же попытке еще раз обратиться в органы его сразу же сдадут Корейцу. И никто в целом мире не сможет ему помочь. Соколовскому казалось, что все вокруг него оплетено сетями, расставленными мафией. Тогда ему ничего не остается, как вступить в борьбу с ними один на один. Хорошо, они еще поборются! Посмотрим, кто кого!

Из предосторожности он решил пока пожить вне дома, чтобы скрыться от возможного преследования и в спокойной обстановке разработать подробный план того, как вступить в контакт с бандитами и чем их припугнуть. Раза два в день он будет звонить Женьке и справляться, не появилась ли Лера. Как только она приедет, они вместе дождутся каких-либо результатов последнего марш-броска — не важно, положительных или отрицательных, и уедут куда-нибудь подальше.

Пожалуй, все-таки на Корейца ему слабо выйти, да и ни к чему. Корейцу и так все сразу же донесут. Самый влиятельный человек из «орешков», каждодневные маршруты передвижения и телефон которого Леня знал, это был Бык — через него и надо действовать.

Недолго думая, Леня решил подбросить все имеющиеся у него материалы в машину Быка. Она часто оставалась без всякого присмотра и даже не ставилась на сигнализацию, когда ее хозяин собирал дань с ларечников и владельцев предприятий. И без того все в округе знали, чей это автомобиль, и рискнувшего его угнать или «раздеть» ждала кара пострашнее, чем предусмотренная Уголовным кодексом за угон, — его ждала месть «орешков». Это был на сегодняшний день единственный доступный и более-менее безопасный путь для сыщика, загнанного в угол.

Совершить подобное героическое действие не стоило особых усилий. В той легкости, с которой Соколовскому удалось воплотить задуманное, он углядел благосклонность судьбы и решил, что ему опять, может статься, повезет и он выйдет сухим из воды.

Пачка компромата сопровождалась категоричным письмом, в котором предлагалось купить вышеуказанные сведения за кругленькую сумму — всего в десять тысяч долларов (Леня боялся наглеть в поединке с Корейцем, для него сейчас было главным получить хоть какую-то компенсацию за свою работу. На сей раз он был готов удовлетвориться и малым). Эту сумму они должны были выслать предъявителю паспорта №…, благо паспортов у Лени было предостаточно. В противном случае шантажист грозился сдать досье на ореховскую бригаду в ФСК. Связь с бандитами он пообещал держать по телефону Быка.

Дав людям Корейца два дня на обдумывание, Леня сменил место дислокации и переехал за город — стоило почаще менять места обитания, ведь бандиты способны на все, и выяснить, кто и где скрывается, для них не представляет особой проблемы. Теперь шантажист обитал в небольшой гостинице в маленьком подмосковном городке.

Через два дня, как и было обещано в подметном письме, Соколовский звонил от дежурной, из гостиничного холла. Его звонка ждали.

— Привет, Бык, это я, — произнес он многозначительно и после выразительной паузы добавил: — Кажется, вы за мной так же бегаете, как и я за вами.

— Быка здесь нет, он занят, — ответил чей-то голос, показавшийся Лене знакомым. Но это не был ни голос Быка, ни голос одного из тех бандитов, за которыми наблюдал сыщик, когда они занимались своим грязным промыслом под его наблюдением. — Это ты, Соколовский? Все в бегах? Брось дурить. Даже смешно смотреть, как ты пытаешься бороться с ветряными мельницами.

Леня внутренне похолодел. Он узнал голос следователя Барчука. Этого и следовало ожидать — у бандитов даже свой следователь в ГУВД. Да, правильно он рассчитал, что на милицию в его ситуации надежды нет. Значит, именно Барчука, который неоднократно встречался с шантажистом, выбрали для контакта с ним. Поскольку ему отвечает Барчук, значит, они получили его послание.

— А, здрасьте, гражданин Барчук, — весело поздоровался Леня. Он хотел показать, что он никого не боится. — И вы тут?

— Что ты хочешь, Соколовский? Деньги, я так понимаю, тебе не очень нужны. Ты ведь даже не пытался их получить, не так ли? Сразу благородно решил обратиться в следственные органы.

— Не ваше дело, — грубо оборвал его Леня. — Сейчас мне нужны деньги, и именно поэтому я звоню. Что надумала ваша команда?

— Да уж надумала кое-что. Надумала, что ты нам должен выплатить тридцать штук баксов.

— Что-о? — У Лени перехватило дыхание от такой наглости.

— Что слышал. И поторопись, Кореец не любит проволочек. И шутить тоже не любит.

— Вы что, очумели? За что это я вам должен платить? — ошеломленно спросил Леня.

— За моральный ущерб. За то, что влез не в свое дело. Чтобы больше не совался в наши дела.

— Не, ребята, здесь вы крупно ошиблись! Вам меня не поймать. Я на вас всех плевать хотел. Это вы мне заплатите, иначе материалы пойдут куда повыше. У меня друг детства в ФСК работает, туда вам посложнее будет пробраться, — напропалую врал Леня, уверенный, что наличие друга они проверить не могут, а припугнуть их еще раз надо.

— Нет, это посмешнее анекдота, — Барчук булькнул утробным смешком в трубку. — Это он нам угрожает!.. Кому сказать — не поверят!

— Да, и поторопитесь, ребята. Мне нужно отдохнуть после вашей грязи. А для отдыха нужны деньги. Много денег…

— Вот что, Соколовский, — прервал его следователь, — шутки в сторону. Через три дня максимум чтобы ты был с деньгами у нас. Тогда и получишь свою кралечку.

— Какую кралечку? — удивленно спросил Леня.

— Ту самую. Подружку твою. А не поторопишься, ты же знаешь, что мы делаем с такими хорошенькими девчонками. Сам, кажется, видел.

— Постой, постой, вы кого имеете в виду?

На другом конце провода тревожно запищали короткие гудки.

Ошарашенный, Леня опустился на стул, не обращая внимания на удивленные взгляды дежурной, которая слышала весь разговор.

Какая кралечка? У них находится девушка? Кто она? Наверное, они похитили кого-то, взяли в заложники, чтобы подцепить его. Господи, неужели это Лера? Но он каждый день два раза в сутки звонил Женьке, она еще не вернулась от подруги. А если приехала? Да нет, она бы сразу же позвонила и, конечно же, не стала бы оставаться в разгромленной квартире. Нет, не Лера. Может быть, тогда Елена? Ведь многие знали, что они собираются пожениться. Правда, они не виделись уже полгода, но бандитам-то до этого дела нет. А откуда они узнали, что она его бывшая невеста? Да хотя бы от Ольшевского. Хотя вряд ли он тоже работает на мафию. Но они могли выведать косвенным путем. Надо поговорить с Ольшевским, может, что-нибудь прояснится.

На часах уже было около двенадцати ночи. А, плевать, что поздно. Заодно можно будет вычислить, почувствовать по голосу, действительно ли и этот друг ситный тоже записался в мафиози.

Трубку долго никто не брал.

— Извини, что поздно, — срывающимся голосом проговорил Леня. — Тут такие события, надо бы побеседовать.

— А, ты по этому делу… — зевнул Ольшевский. — Не волнуйся, я все передал, кому следует. Но в тот отдел, который непосредственно этим занимается, не получилось, пришлось отправить по команде. Но ты не волнуйся, Лень, в нашей системе ничего не пропадет…

— А кто этим сейчас занимается?

— Не знаю, кому поручили. Да не переживай ты, я уверен, что их там всех уже повязали.

Они попрощались. Леня понял, что Ольшевский ничего не знает ни о последних событиях, ни о том, кто в них замешан. Наверное, если бы Георгий хоть каплю был перед ним виноват, он не был бы так олимпийски спокоен и расслаблен. Значит, шантажисту просто не повезло. Сведения о банде отправили наверх, а сверху их просто спустили нужному человеку.

«Ах я дурак! — рвал на себе волосы Леня. — Так глупо, по-дурацки попался! Решил поступить как порядочный человек и сделал хуже и себе, и другим».

Теперь необходимо было выяснить, кто находится в руках у бандитов. Итак, первая версия Елена. Леня набрал ее номер телефона. Трубку подняла мама.

— Вы с ума сошли, молодой человек, — выслушав срывающийся от волнения голос бывшего жениха своей дочери, холодно сказала она. — Леночка уже спит. Она, между прочим, работает и встает рано.

У Лени отлегло от сердца.

— Значит, с ней все в порядке? — обрадовался он.

— А что с ней может быть не в порядке?

— Тогда извините, спокойной ночи.

Груз черных мыслей, спавший было с души при известии, что с Еленой все в порядке, опять навалился всей тяжестью, когда Леня положил на рычажок трубку.

— Молодой человек, вы занимаете служебный телефон, — категорически сказала дежурный администратор.

— Извините, последний звонок, — умоляюще попросил Леня и набрал номер родителей.

И у них все было в полном порядке. Они только волновались, где он пропадал, почему не звонил.

— Никто к вам не приходил, про меня не спрашивал? — осторожно выведывал Леня.

— Никто, — недоумевающе отвечал отец. — А кто должен был приходить?..

— И не звонил?

— Нет. Постой, а что случилось?

— Ничего, — сказал Леня. — Если меня будут искать, я в загранкомандировке. Например, в Китае. О’кей, па?

— Хорошо, сынок…

Леня поднялся к себе в номер. Ситуация становилась все более непонятной. Кто же находится в руках у бандитов?

Внезапно его обожгла страшная, сбивающая с ног уверенность: Лера! Это Лера! Да, это она, кто еще это может быть! Леня схватился за голову. Теперь все ясно. Она, не предупредив его, приехала в тот день, когда его второй раз вызвали к следователю. Пока он на Петровке рассуждал о рисунке протектора с Барчуком, Лера приехала с вокзала и зашла в квартиру — ведь он сам отдал ей запасной ключ. А тут как раз нагрянули бандиты и, очевидно, захватили ее в качестве заложницы. Лера была отличным средством, с помощью которого они могли манипулировать его действиями, как им заблагорассудится. И, конечно же, именно поэтому они так уверенно приняли его вызов.

Черт! Надо же так влипнуть! Леня был в бешенстве. Он чувствовал, что по чудовищному стечению обстоятельств он попался бандитам в лапы, попался со всеми потрохами, как пацан, и теперь ему не спрятаться, не скрыться и не сбежать от них. В их руках нечто посильнее миномета — в их руках жизнь Леры.

«Надо что-то предпринимать, надо что-то делать…» — растерянно твердил Леня, в волнении меряя шагами гостиничный номер. Морально он был совершенно раздавлен. Из-за него жизнь дорогого ему человека, женщины, под угрозой. Он знает, на что они способны, — смерть покажется самым легким исходом.

Как глупо! Иметь в руках такое мощное оружие против банды, такие мощные материалы против них — и не суметь ими воспользоваться! Нет ничего глупее! Но хватит рвать на себе волосы. Надо начинать что-то делать.

Соколовский стал перебирать в уме различные варианты. Может, стоит обратиться в милицию, заявить, что бандиты похитили человека? Нет, при сложившихся обстоятельствах не было бы ничего бессмысленнее этого поступка. Если только они узнают, что он заявил в милицию, тогда труп Леры в алом пальто вскоре найдут где-нибудь на обочине дороги в черно-коричневой снежной каше. Нет, только по его вине она попала в такую ситуацию, он и должен приложить все силы, продать душу дьяволу, если понадобится, чтобы вытащить ее из этого дерьма. Конечно, легко принять такое решение, а как его осуществить?

Играть с ними по-честному, выполнить все их условия, отдать деньги? Но где гарантия, что они поступят так же честно? Им невыгодно отпускать на свободу человека, который знает про них слишком много, — девушку, которая теперь уже сможет про них кое-чего рассказать. Кстати, где они ее содержат? Неужели там, на Адельмановской? Это невероятно, фантастически невероятно, и надеяться на это глупо, но проверить стоит.

До утра ходил Леня по крошечному номеру заштатной гостиницы, а первой электричкой уехал в Москву.

Еще только занимался рассвет, как он уже поднимался по темному подъезду заброшенного дома. Из-под ног с сухим шорохом, отсвечивая жуткими зелеными глазами, брызнули кошки. Дверь квартиры была приотворена и свободно качалась на петлях, уныло поскрипывая. Внутри было пусто. Очевидно, завсегдатаи квартиры спешно покинули свое убежище. В том месте, где был тайник с оружием, зияла черная яма; сквозь окна проникал призрачный серый свет зимнего мрачного утра. Да, они здесь больше не появляются. Они сменили место дислокации и теперь творят свои черные дела в более безопасных, хотя, может, и менее удобных условиях. Мало ли таких мест в Москве?

42

Целый день ушел на то, чтобы снять деньги с кредитных карт и подбить бабки. Наличности оказалось чуть меньше восьмидесяти миллионов. Это была солидная кучка денег, но по сравнению с тем, что требовалось ему, чтобы рассчитаться с бандитами, этого было чудовищно мало.

Они требовали тридцать тысяч долларов — это около ста пятидесяти миллионов, на руках же у него было чуть больше половины. Для Лени это было много, а для Корейца — пшик, судя по тому, какой огромный район находится под его влиянием. Ему были важны не деньги, нет. Ему важно поставить человека на колени, обломать его, довести до предела, за которым он становится нечеловеком. Этого он хотел и от шантажиста, перешедшего ему дорогу.

Соколовский понимал, что до тех пор, пока он не сдался, пока он не пошел на поводу у Корейца, ему за свою жизнь беспокоиться нечего. Его могут избить до полусмерти, пытать, но не убьют, потому что с трупа ничего не получишь. Это немного развязывало руки для действий. Во всяком случае, теперь ему не приходилось трястись хотя бы за собственную жизнь. Следовательно, только одна жизнь была в смертельной опасности — жизнь Леры.

Для начала можно поторговаться с Корейцем. Например, мол, я вам отдам деньги, если девушка будет на свободе. Может, предложить бандитам поменяться — Леру отпустить, а вместо нее он сядет под залог. Нет, «орешки» на это не пойдут. Нужен он им, как щучке зонтик. Ради его жизни никто и пальцем не пошевелит — это были горькие, но вполне справедливые мысли.

Нет, он может что-то сделать, пока находится на свободе, пока у него развязаны руки. Ему дали три дня, и один из них уже кончился. Тянуть дальше некуда. Он знает, что произойдет, когда время истечет: он позвонит с просьбой об отсрочке, и ему дадут насладиться криками Леры, насилуемой целой оравой бандитов. Так уже было однажды, он наблюдал все это собственными глазами. Нет, надо сейчас же расставить точки над «и», немедленно, не растягивая на три дня.

Сосредоточившись, Леня набрал номер телефона Быка. Опять послышался знакомый голос следователя. «Что он у них, постоянно сидит, что ли?» — с раздражением подумал Леня, а вслух максимально беззаботно сказал:

— Я тут порылся в своих закромах и обнаружил, что они наполовину пусты.

— И что это значит? — ледяным голосом спросил следователь.

— Это значит, что я собрал только половину денег.

— Это твои проблемы, парень. И здесь никого твои проблемы не волнуют. Девушка оценена — Кореец назвал сумму и ее не изменит. Не занимай телефонную линию понапрасну.

— Но у меня нет таких денег. Кроме того, я вам отдал все материалы, которые я собирал последние несколько месяцев. Давайте будем считать, что вы их купили за часть причитающейся с меня суммы. А?

— Ну, наглый тип? — восхитился Барчук. — Нет, он еще пытается диктовать свои условия! Мальчик, ты представляешь, с кем ты связался? Нет, кажется, ты не представляешь. А жаль. Ты еще жив только потому, что Корейцу понравилась твоя художественная работа. Иначе ты давно перестал бы дышать. Так что торопись, пока он не передумал. У тебя еще два дня.

Барчук бросил трубку. Итак, оставалось искать деньги. Где, у кого? Занять у друзей? У него не было даже друзей, у которых можно было бы занять и сумму в десять раз меньшую. Соколовский чувствовал себя в самой глубине бездонной ямы, из которой вовеки не выбраться. И самое ужасное в этой истории было то, что он нечаянно, не желая того, втравил в нее самого дорогого для себя и совершенно невинного человека. А скорее всего похищение Леры бандитами стало чудовищным стечением неблагоприятных обстоятельств.

Что он может им предложить? Свою квартиру? За три дня ее не продашь. Сначала надо найти покупателя, оформить все, потом получить деньги. Это хлопот на три месяца. Может, сами «орешки» ее у него и купят?

В таких размышлениях и бесплодных попытках занять денег и прошел весь следующий день. Все было абсолютно бесполезно. Ни под залог квартиры, ни по дружбе никто денег давать не хотел. Самое большее — предлагали тысяч пятьсот до получки — это была капля в море. В банке на просьбу оформить кредит сказали: чтобы выдать ему кредит под залог недвижимости, то есть квартиры, надо сначала выписаться из нее. Это заняло бы не меньше недели. Везде были расставлены бюрократические рогатки, загонявшие шантажиста в угол.

Вечером Леня опять набрал номер.

— Предлагаю на оставшуюся сумму купить у меня квартиру, — предложил он. — Она стоит гораздо больше того, что я вам должен.

— Твоя квартира грязная, потому что мы в ней уже побывали, она никому не нужна, — ответил опять Барчук. Очевидно, его держали на телефоне специально для разговоров с клиентом. — Завтра последний день. Поторопись, парень. У наших ребят уже слюнки текут на твою подружку.

Разговор прервался.

Но и в последний, третий день денег достать не удалось. Предчувствуя самое ужасное, Леня дрожащей рукой набирал номер — он был теперь весь их с потрохами, он был готов сдаться. Оставался только последний, ма-аленький шансик, совершенно призрачный и почти невозможный.

— Я не нашел денег, — убитым голосом сказал Леня. У него уже не было сил притворяться веселым и беззаботным. Эти три дня высосали из него все жизненные соки. Надежда на благоприятный исход стремительно улетучивалась.

— Очень жаль, — протянул Барчук. — Кореец огорчится. Он думал, что ты действительно из себя что-то представляешь…

— Но у меня есть деловое предложение, — поспешно сказал Леня. Он боялся, что следователь бросит трубку и все будет кончено.

— А. опять бред насчет квартиры и записей…

— Нет, кое-что посерьезнее. У меня есть картотека на многих богатых людей. С этого можно поиметь неплохой доход, я именно так начинал зарабатывать деньги. Ну, всякие некрасивые делишки богатеев. Может, Корейца это все же заинтересует?

Барчук задумался. Соколовскому казалось, что на другом конце провода слышно, как колотится его сердце. Наконец томительное молчание прервалось:

— Вот что, позвони завтра, я попробую переговорить с Корейцем. Утром, в десять часов. И не вздумай кочевряжиться…

Ночь прошла в слабой надежде на благополучный исход, хотя Леня прекрасно понимал, что шансов на это мало. Если даже Кореец и согласится скостить ему часть денег, то где гарантия, что он выпустит Леру живой и невредимой? Оставалось только надеяться…

Утром бледный и решительный Соколовский, настроенный на самое худшее, стоял в холле гостиницы, ожидая, когда ленивая минутная стрелка подтянется к цифре десять. Внутри его все дрожало от дурных предчувствий. Он боялся, что сейчас наберет семь цифр и ему скажут: мол, опоздал ты, парень, ищи свою девочку в морге. Как там она сейчас?.. Хоть бы была жива… Господи, только бы была жива…

Наконец часы звякнули десять.

— А, это ты… — сразу же поднял трубку Барчук. — В общем, так. Кореец сам хочет с тобой поговорить. Бери с собой все деньги, свою картотеку, и через час тебя подберет машина у…

— Но моя картотека на даче, надо сначала съездить и забрать ее. Я успею только к вечеру.

— Да, не слишком хорошо ты подготовился… Ну ладно, короче, в пять часов будешь идти по левой стороне Волоколамского шоссе в районе летного поля. Тебя подберет машина. И без глупостей!..

— Хорошо, — согласился Леня и помчался на электричку, чтобы забрать свой архив. Он справедливо опасался, что за ним могут следить, и решил, чтобы не навести бандитов на квартиру своих родителей, забрать второй экземпляр картотеки.

Сердце у него выпрыгивало из грудной клетки — пришло время сунуть свою голову в пасть льву. Но в том-то и дело, что Леня был не дрессировщик, а лев был дикий и неприрученный. Что готовит ему встреча с Корейцем? В худшем случае их обоих, его и Леру, убьют, а деньги и архив заберут. А в лучшем случае? Удовлетворятся тем, что у него есть, и отпустят подобру-поздорову? Очень уж невероятным казалось так легко выпутаться из подобной передряги. Все равно он должен попытаться хоть что-нибудь сделать. И надо приготовиться к самому худшему: если ее не пожалеют, как он сможет потом жить?

«Бедная Лера, — думал Леня. — И на черта она со мной связалась! И зачем я ее пригласил к себе, когда дело было еще не завершено! Так бы сейчас я один отвечал за все и, конечно же, выпутался бы. Но кто же мог предположить…»

Так, каясь, бесплодно сожалея обо всем случившемся и думая о том, что может их обоих ждать в ближайшем будущем, Леня трясся в холодной пригородной электричке за своей картотекой.

Около пяти часов, держа под мышкой свой архив, сложенный в обыкновенный полиэтиленовый мешок, Соколовский брел по Волоколамскому шоссе, вздрагивая от каждого проезжавшего мимо автомобиля. Его успокаивало только то, что карман брюк ощутимо оттягивал пистолет, и это придавало шантажисту хоть немного уверенности.

«Если что — буду отстреливаться, — решил он. — Просто так не дамся».

Немного отвлекшись, глядя на учебные самолеты и вертолеты, стоявшие на поле, он очнулся лишь тогда, когда завизжали тормоза и черный «Опель» как вкопанный остановился у бордюра. Соколовский не успел ничего сообразить, его втолкнули в салон, и двери захлопнулись.

— Ну, что, есть? — раздался негромкий голос с переднего сиденья.

— Есть, — ответил ездящий рядом с Леней незнакомый парень.

В руке его очутился пистолет. Парень перебросил его сидящему впереди человеку.

«Такой же, как у меня», — подумал Леня и сразу же ощутил, что в кармане нет привычной тяжести — оказывается, это был его «ПМ». Теперь он был совершенно беззащитен перед бандитами.

— Ну, Соколовский, принес свои документы? — спросил тот, что на переднем сиденье, — Леня узнал в нем Барчука и счел нужным только кивнуть головой в ответ.

— Не дури, веди себя тихо, — предупредил Барчук. — Мы шумных не любим. К тому же ты сам пожелал встретиться.

Поездка продолжалась в молчании. Леня почувствовал, как в ребра тычется что-то твердое и холодное, и осознал, что теперь он находится под прицелом.

Мимо проносились улицы спальных районов московских окраин, совершенно одинаковые, неразличимые на вид, замелькали пригородные дачки, черная громада елового леса надвинулась на шоссе своей мрачной тенью. Машина свернула на лесную укатанную дорогу и вскоре остановилась перед забором, за которым виднелась островерхая крыша загородного дома. Ворота открылись, и автомобиль въехал в просторный двор.

«А ведь даже глаза мне не завязали, — с ужасом подумал Леня. — Наверное, уверены, что живым я отсюда не выйду».

Холодный ствол ткнулся ему в бок.

— Вылезай, — приказал парень, сидящий рядом. У него была бычья, налитая кровью шея, сломанный нос боксера и маленькие грозные глазки бультерьера.

Все, кроме шофера, прошли по расчищенным дорожкам в спрятавшийся среди деревьев дом. Леню провели в полутемный зал, освещенный только блуждающим огнем камина. Перед камином в кресле, спиной к вошедшим, сидел какой-то человек и задумчиво смотрел на огонь, держа в руках железную кочергу для помешивания углей.

— Проходи, Соколовский, — не оборачиваясь, обронил человек в кресле. По тому, как благоговейно замерли его провожатые, стало ясно, что это сам Кореец. — Что там у тебя, давай…

Он, не оборачиваясь, протянул небольшую сухую руку. Барчук забрал у оторопевшего Лени пакет и передал его главе ореховской банды. Тот высыпал все содержимое пакета на пол. Пачки денег беспорядочно смешались с фотографиями и кассетами.

— И это все? — разочарованно протянул он. — Впрочем, посмотрим…

Он небрежно перебирал снимки, ворошил диктофонные записи и видеокассеты и наконец презрительно бросил, повернувшись всем телом:

— Не густо.

Леня увидел перед собой обыкновенного человека вполне европейского вида, разве что в углах чуть прищуренных от огня глаз таилось что-то азиатское, коварное. Густая челка падала на высокий лоб, едва прикрывая безобразный темный шрам, белки глаз тревожно блестели, отражая огонь. Соколовский ожидал увидеть громилу, мордоворота, самого крутого из всех виденных им до этого ореховских бандитов, а это был человек, которому, наверное, даже муху было трудно убить, таким тщедушным он казался.

— И это все, что ты можешь мне предложить? — разочарованно, но спокойно произнес Кореец.

— Это все, что у меня есть, — оправдывался Леня. — Все, что я насобирал за полтора года, пока этим занимался.

Ему действительно теперь казалось, что такому могущественному человеку, крестному отцу ореховской мафии, смешно предлагать столь мизерные по своему значению документы. Это для шантажиста они казались важными и значительными, потому что они были частью его жизни, а для Корейца это был всего только ворох малоинтересных снимков незнакомых людей.

— Ну что же… Если с тебя нечего взять, кроме этого… — Голос Корейца замер в выразительной паузе.

Застыв в ожидании его слов, Леня напрягся всем телом. Сейчас сюда ворвется куча головорезов с пистолетами и ножами и будет его кончать. Нет, здесь вряд ли, зачем пачкать ковер. Его вывезут в лес и закопают в снег. И только весной дачники, идущие на свои участки, заметят обглоданный собаками труп. Это конец.

—…Тогда придется тебе оставшуюся сумму отработать, — закончил тот же спокойный голос.

— Как это? — удивился Леня.

— Так, как ты умеешь это делать. — Кореец опять повернулся к камину, и сноп потревоженных искр взлетел вверх.

— Но я ничего не умею, я фотограф…

— С тебя и не потребуется большего. Для того чтобы убивать или забирать деньги, у меня есть люди поопытнее. А ты должен будешь делать то, что уже умеешь. Снимать, выслеживать и так далее… Но на сей раз не того, кого тебе захочется, а того, кого я тебе укажу.

Кореец опять сделал паузу. Леня почтительно молчал. Неужели это выход из конца бесконечного туннеля, в котором он затерялся?

В комнату, медленно ставя тяжелые лапы, вошла огромная собака и, зевнув, улеглась у ног Корейца. Хозяин потрепал ее по густой шерсти и задумчиво сказал:

— У нас тоже есть враги, с которыми нам трудно договориться. А те, кто с нами не хочет договариваться, должны исчезнуть. Речь идет, если ты еще не понял, о казанской бригаде. «Казанцы» в последнее время очень осмелели. Мне это надоело. Я теряю отборных ребят, сводя с ними счеты. Зачем мне терять своих ребят? А? — обратился он к Лене.

Тот тупо молчал и не мог никак сообразить, к чему он гнет.

— Так вот, — продолжал Кореец, вороша шерсть блаженно щурившегося на огонь пса. — Мы хотим бороться с «казанцами» чужими руками. Например, руками ментов. Для этого нам нужны материалы на них наподобие тех, что ты нам любезно предоставил. Документальные свидетельства их преступной деятельности. Мы сделаем так, чтобы милицию они очень заинтересовали. Понял?

— А как я их достану? — растерянно спросил Соколовский.

— Сам придумай. Мы тебе только подскажем, где ты можешь собирать компромат, где у казанских бывают сходки, где живут их клиенты и так далее. Это тебе расскажут и, может быть, покажут мои люди, а остальное на твоей совести. Крутись сам как умеешь…

— А чем я буду работать? — возмутился Леня, обиженно звеня голосом. — Ваши архаровцы разбили всю мою аппаратуру. У меня теперь нет даже элементарного фотоаппарата. Все — объектив, видеокамера, подслушивающее устройство, — все разбито. И нет денег, чтобы это купить, вы же все у меня выгребли подчистую! Я теперь гол как сокол!

— Ай-яй-яй! — покачал головой Кореец. — Какие мои ребятки нехорошие! Ты, оказывается, невинный агнец, хотел нас в ментовку сдать, а мы такие-сякие… Вот что, Соколовский, это твои проблемы, в конце концов. Я тут ни при чем. Хочешь жить — расплатись по счетам. А не хочешь…

— Понятно… — протянул Леня. Что ему еще оставалось делать, как не согласиться с условиями бандитов.

— Молодец! Иди, ребята все покажут… — Кореец снова уставился на огонь. От пламени его глаза светились темным золотом.

— А как же… — вспомнил Леня.

— Что еще? — Кореец нахмурился.

— Тогда отпустите девушку, она ни в чем не виновата, она случайно попалась, я все равно уже у вас в руках и никуда не денусь.

— Это не важно. Девушка пока побудет у нас. Нам это, конечно, невыгодно, но надо быть уверенным, что ты не сбежишь.

— А как я могу работать, если не знаю, жива ли она?

Кореец отмахнулся от него, как от надоедливой мухи.

— Это детали. Обговори с ребятами…

Соколовский понял, что разговор закончен, попятился к двери и сразу почувствовал на своем предплечье чьи-то цепкие пальцы.

— Сюда, — пригласил его негромкий голос.

Его ввели в прокуренное помещение, в котором за столиком, уставленным стаканами и бутылками, сидели знакомые и незнакомые «орешки». Леня сразу узнал среди них Быка, Хамаза и еще нескольких боевиков, частенько заглядывавших в квартиру на Адельмановской. Они потягивали спиртное и курили. Штыря среди них не было, очевидно, от него уже давно избавились.

— Так вот он какой, шпион, — захохотал Бык. — А я-то думал…

— Дайте мне его, и он запоет, как пташка весной, — попросил Хамаз и сжал кулак перед носом Лени.

— Но-но, потише, руки не распускайте. Он Корейцу еще нужен, — предупредил парень со сломанным носом.

Вошел Барчук. Очевидно, он задержался, чтобы и получить у Корейца инструкции, на его лице еще играла угодливая улыбка.

— Поехали, ребята, отвезем парнишку, покажем, где «казанцы» тусуются.

— Неужели отпускает?! — изумился Хамаз. — Вай-вай, сбежит же, сволочь.

— Не сбежит, мы за ним присматривать будем, — пообещал Барчук.

Вся бандитская кодла загомонила, обмениваясь впечатлениями. Очевидно, нечасто у них бывало, чтобы человека, изобличенного в столь тяжких преступлениях против их группировки, отпускали на волю. Это их пугало и вместе с тем внушало к этому человеку невольное уважение.

— Я никуда не поеду, пока не убежусь, то есть не убедюсь, что она жива, — внезапно заартачился Леня.

Он понимал, что если бандиты хотя бы немного в нем нуждаются (а судя по всему, они действительно нуждались в его услугах), то он может выторговать у них хотя бы мелкие уступки для себя и для Леры.

— Поедешь, — угрожающе надвинулся на него парень со сломанным носом.

— Спокойно, Миля, — остановил его Барчук. — А что сам Кореец сказал?

— Сказал, что… — Миля замялся, вспоминая. — Что это детали.

Все замолчали, недоумевая, в какую сторону толковать слова шефа. Если как отрицание, то этого фотографа придется долго обламывать, портить ему здоровье, а если в положительную сторону, то можно потом схлопотать от Корейца за инициативу.

— Ладно, — Барчук принял решение. — Поговоришь с ней по телефону.

— Нет, я хочу ее увидеть, — качал права Леня.

— Не борзей, парень. Неужели ты действительно думаешь, что она здесь сидит? Или мы повезем тебя, чтобы ты с ней миловался? По телефону поговоришь — это и так для тебя слишком много.

Он набрал номер и сказал в трубку.

— Эй, Ирик, как там твоя цыпочка? А? Позови-ка ее. С ней хахаль ее поговорить желает.

Трясясь от нетерпения, Леня схватил трубку. Вдруг они подсунут ему другую женщину, чтобы усыпить бдительность?

— Алло, — послышался в трубке далекий слабый голос.

— Привет, — сказал Леня и затих, ожидая ответа.

— Алло, Леня, это ты? Алло?

— Это я, все нормально, ты как? — Леня успокоился и уже был уверен в том, что это действительно Лера.

— Я тоже нормально. Что от тебя хотят? Алло!..

Барчук спокойно забрал радиотелефон из рук Лени и нажал отбой.

— Ну что, поговорил, убедился? Поехали?

Лене оставалось только согласно кивнуть головой. Через пять минут автомобиль уже мчался по загородному шоссе, за ним вздымалась сухая снежная поземка.

43

Растерянный и подавленный, Леня медленно брел по темным улицам, засыпанным густым февральским снегом. Огромные влажные хлопья плавно опускались на его непокрытую голову. Куда теперь ему идти? Продолжать скрываться за городом? Глупо, если за ним нет слежки. А если слежка все же есть? Идти в свою разоренную квартиру не хотелось.

Итак, он получил отсрочку. Конечно, это не Бог весть что, но все же отсрочка давала призрачную надежду выкарабкаться из патовой ситуации. Первых результатов Кореец ждал от него через неделю — это, безусловно, чудовищно малый срок для такой сложной работы. Сначала надо недели две обдумывать, с какой стороны к ней подступиться. Но бандитов ничто не колышет, вынь да положь им снимки на стол. А чем он будет снимать? У него же не осталось никакой фотоаппаратуры! Где он будет проявлять и печатать, ведь все разгромлено? Не отдавать же в фотолабораторию… Пожалуй, все равно надо возвращаться домой. Может быть, хоть что-то уцелело.

Разбирая кучу битой посуды, хлама, вываленного из шкафов, и прочей ерунды, которая скопилась в доме за несколько лет холостой жизни, Леня наткнулся на вещь, явно ему не принадлежащую. Это была заколка для волос, украшенная морскими ракушками.

«Лерка, — неожиданно с нежностью подумал Леня, вертя в руках заколку. — Эх, Лерка, ну и занесло нас к черту в гости. Если бы не… сейчас, может быть, мы летели бы в самолете…» Он сел на пол и подпер голову рукой. С чего начать? Куда броситься? К кому обратиться? Реально ни один человек на свете не может ему помочь.

Он набрал номер телефона Женьки Васюхина. Для начала надо выпросить хоть плохонький фотоаппарат, а тогда можно и в бандитское пекло лезть, где наша не пропадала!

Договорившись, что с утра он заедет за фотоаппаратом, Леня только отмахнулся в ответ на дружеские сочувственные вопросы: что с ним, отчего он такой поникший.

— Дела, — буркнул он в ответ и добавил: — Потом расскажу… Если жив останусь.

И повесил трубку. Следующий этап — раздобыть диктофон. Его можно занять у Влады Петровны. Неудобно, конечно, просить у бывшей своей начальницы, от которой сбежал по-свински, без предупреждения. Но деваться было некуда. Однако все сошло неожиданно гладко, Влада Петровна посочувствовала его тяжелым обстоятельствам и попыталась разузнать с истинно женским любопытством, в чем они состоят.

Со вздохом вспомнив о своей былой спокойной жизни, когда ему не грозила никакая мафия, Леня взял веник и стал сметать мусор в одну кучу в углу. Ну что ж, завтра начинается неделя, возможно, последняя в его жизни. Надо встретить ее во всеоружии. Единственное, что он мог сделать сегодня, — это хорошо выспаться.

Соколовский сидел в пивном баре «Остап» и уныло смотрел в полупустую пивную кружку. На него подозрительно косился метрдотель, которому на ухо что-то нашептывала официантка. Денег на то, чтобы гулять, не привлекая внимания своим неприкаянным видом, абсолютно не было. Так, сущие гроши. Дурак он был, что отдал Корейцу все, что имел, ведь тому все равно — миллионом больше, миллионом меньше. А насколько он сейчас был бы свободнее в своих действиях, будь у него хоть одна пачечка из той кучи, что он вывалил на пол перед Корейцем!

Соколовский, опять принявший, на сей раз по принуждению, роль сыщика, уже третий вечер прохлаждался в баре «Остап». Про это заведение ему рассказал следователь Барчук. Очевидно, он был в ореховской группировке чем-то вроде контрразведчика и ведал всей внешней информацией о врагах Корейца и его недоброжелателях. Так же хорошо он был осведомлен о расстановке сил в самой казанской группировке и во всем районе, подвластном ей.

Сведения эти гласили, что хозяин «Остапа» в связи с падением доходов бара (выросла конкуренция, появились рядом другие заведения, и туда ушла часть клиентуры) просил «казанцев» снизить налог, иначе грозился совсем перестать платить им и перейти под защиту другой могущественной банды, ореховской — они обещали быть посговорчивее. Однако вряд ли «казанцы» согласятся на такое снижение доходов — ведь это проблемы самого хозяина. Или плати столько, сколько сказали, или закрывай заведение.

Срок уплаты как раз наступил, и со дня на день в баре должны были появиться крепкие казанские ребята, чтобы выбить деньги из упрямого владельца. В функции же самого сыщика входила съемка погрома и процесса выколачивания денег. В случае удачи такой материал можно было расценить как первую мелкую услугу Корейцу.

Если он успеет за неделю отчитаться и представить отснятое, то срок увеличат еще на неделю. И так до тех пор, пока сам Кореец не скажет «хватит». Это пахло бессрочной кабалой, рабством, но Лене не из чего было выбирать, и поэтому он сидел в «Остапе» уже третий вечер подряд, вызывая пристальное внимание обслуживающего персонала и чувствуя себя круглым дураком, у которого нет денег даже на лишнюю кружку пива.

Появился хозяин. Это был краснопиджачный грузин лет сорока, горбоносый, гортанный. Он внимательно, по-хозяйски осматривал помещение своего бара и его посетителей, цедящих светлое пиво за столиками. Метрдотель кивнул подбородком в сторону Лени и что-то сказал хозяину.

«Ну все, накапал, сейчас начнет выяснять, чего я здесь высиживаю, почему ничего не заказываю. Скажу, что жду армейского друга», — решил Леня.

Он уже сжал челюсти, чтобы с вызовом встретить вопрос, как вдруг в бар вошли новые посетители — трое могучих ребят с квадратными подбородками. Хозяин мгновенно побледнел, несмотря на свою природную смуглость. Начался тихий, но предвещавший грозу разговор.

Леня тихонько достал из кармана фотоаппарат, настроил его под столиком и, чуть приподняв над стаканом, незаметно щелкнул — это «казанцы», птицу видно по полету. Хозяин, суетясь, пригласил гостей за кулисы для разговора в более спокойной обстановке. Гости скрылись в кабинете.

Чуть покачиваясь на затекших от долгого сидения ногах, Леня подозвал официантку, расплатился и вышел в холл. Здесь он сделал вид, что идет в туалет, а сам проник в служебные помещения и по голосам, доносившимся из-за неплотно прикрытой двери, сразу определил, где кабинет хозяина. Тихонько достав диктофон, он приблизил его к дверной щели и стал записывать.

Сыщик чувствовал себя в дурацком положении. Что за детские методы работы! Стыдно, как он низко пал! Такую примитивную слежку мог позволить себе какой-нибудь шантажист-новичок, но ему, профессионалу с солидным стажем, на счету которого суперсложные дела, было не по себе.

Между тем разговор за дверью становился все горячее и все интереснее. Казанские молодцы требовали у хозяина денег, иначе грозили сейчас же разгромить его заведение. Хозяин, дрожа, умолял подождать, пока он не соберет нужную сумму, клялся, что дела идут из рук вон плохо, обещал все продать и расплатиться с «казанцами». Но ребята были непробиваемы, как скалы. Наконец главный из них произнес:

— Ну что, даешь бабки, в последний раз спрашиваю?

— Мальчики, один день, дайте мне один день! — умолял хозяин.

— Все, базары кончены. — Главный решительно поднялся, и его подручные тоже загремели стульями.

Прижимая к груди диктофон, Леня едва успел отскочить к двери туалета, когда мимо него прошествовали громилы. За ними с мольбами на устах семенил испуганный хозяин.

Из зала донесся грохот и первые крики. Заглохла музыка, зазвенела разбиваемая посуда, завизжали женщины.

«Началось». Леня забежал в зал и стал торопливо снимать весь этот погром. Он надеялся, что в суматохе никто на него не обратит внимания.

Между тем казанские громилы вовсю доказывали, что даром они свой хлеб не едят. За считанные минуты от прекрасно отделанного помещения осталась жалкая куча мусора. Вдалеке завыла милицейская сирена.

— Сматываемся, — бросил главный бандит своим товарищам и, внезапно обернувшись, увидел Леню с фотоаппаратом в руках.

Его реакция была молниеносной. Он заломил фотографу руку, так, что тот согнулся пополам, и, не отпуская ее, заспешил к выходу. За ним заторопились его напарники.

— Эй, Квадрат, зачем он тебе, брось! — прохрипел на ходу один из них. — Надо сматываться!

Но Квадрат продолжал молча тащить Леню, которому приходилось бежать за ним с вывернутой рукой, полусогнувшись в поясе.

Его мигом втолкнули в автомобиль, и с визгом на поворотах бандиты скрылись в лабиринте новостроек, заметая следы от возможной погони.

— И когда они успели мусоров вызвать? — зло проговорил один из громил, перевязывая носовым платком порезанную стеклом ладонь.

— Да сразу же и вызвали, как только мы зашли, — равнодушно ответил Квадрат и наконец отпустил Ленину руку. Тот со стоном вернул ее в естественное положение.

— Зачем ты этого хорька прихватил? — спросил тот, что за рулем, поглядывая на «хорька» в зеркало заднего вида.

— Он нас снимал.

— Ну и что? Засветить пленку, и пусть катится к чертовой бабушке. Куда его теперь?

— Не-е, — протянул Квадрат, который, очевидно, был у них за главного. — Отвезем Коляну. Пусть разбирается, кто его подослал.

С ужасом Леня начал осознавать, что попал из огня да в полымя, — еле вырвавшись из лап одних бандитов, он попал к другим, может быть, еще более жестоким и беспощадным. Ну все, теперь ему точно крышка… Он обреченно закрыл глаза. Все насмарку, напрасно он старался справиться с ситуацией. Ситуация давно вышла из-под контроля, и стремительный, с каждой минутой становящийся неуправляемым поток событий волочил его наподобие щепки, которую уносит вешняя вода.

Приехали довольно быстро.

— Выходи, — толкнул в плечо Квадрат. — И без глупостей, если перо в бок не хочешь получить.

Пленника ввели в темный подвал многоэтажного дома, заскрипев, за ним закрылась металлическая дверь, загремел замок. Темно здесь было — хоть глаз выколи. Леня стал пробираться ощупью вдоль стены. Стены были неровные, влажные, как будто заплесневевшие от сырости. Рука наткнулась на горячие толстые трубы, укутанные войлоком. Под ногами хлюпала вода.

Нащупав трубу пониже, Леня сел. Как величайшую ценность, положил на колени фотоаппарат и диктофон — залог своего и Лериного спасения, надежда на которое уменьшалась с каждой минутой. Ныла рука, та, что Квадрат безжалостно ему выкрутил, — наверное, растянуты связки.

«Подлюка, хотя бы левую выкручивал, — со злостью подумал Леня и начал, охая, массировать плечо. — Интересно, надолго они меня сюда засадили?»

Он просидел всю ночь на горячих трубах, отгоняя носком ботинка настырных крыс, тыкавшихся в него мордами, и глядя на светящийся циферблат часов. Только утром загремел замок, и кто-то, посветив фонариком в кромешную тьму, крикнул:

— Эй, ты где?!

Крысы, вспугнутые светом, с писком бросились врассыпную. Леня встал и зашлепал по лужам к выходу.

— Шевелись, — подтолкнул его в спину парень. Через несколько минут они вошли в помещение, которое со стороны напоминало обыкновенную контору. В нем сидели пятеро лбов явно уголовного вида, среди них Леня увидел Квадрата и двух других, громивших вчера бар. Все они кого-то ждали.

Быстрым шагом вошел моложавый мужчина в деловом костюме и с портфелем. Со стороны он напоминал скорее клерка из заурядного банка, чем бандитского вожака. Его тяжелый взгляд сразу же остановился на помятой физиономии фотографа.

— Это что еще за тип? — спросил мужчина, кивая подбородком.

— Мы его вчера у «Остапа» подцепили, Колян, — привстал Квадрат. — Фоткал нас, там мы его тепленького и купили. Вот я и подумал, что ты захочешь с ним поговорить, откуда он такой взялся.

Колян оглядел пленника с ног до головы и даже обошел его вокруг, потом забрал фотоаппарат и диктофон, повертел их в руках и небрежно бросил на подоконник.

— Ну ладно, потом я с ним поговорю, есть дела поважнее. Пусть пока посидит.

Пленника опять втолкнули в подвал.

Застигнутый на месте преступления фотограф уже придумал, кем он себя назовет, когда дело дойдет до детальных расспросов. Сознаться в том, что его навели на «казанцев» их злейшие враги, «орешки», было равносильно тому, чтобы собственными руками подписать себе смертный приговор. Только один был выход у пленника — отбрехиваться изо всех сил. Вскоре его опять привели пред ясные очи Коляна.

— Ну и откуда ты взялся? — с любопытством спросил шеф «казанцев». — Квадрат, давай-ка пощупай его.

Из карманов вытащили все, что там валялось. Пленки, коробки от пленок, мелкие деньги, бумажки — все повалилось на стол.

Колян вертел в руках красную корочку с тиснением.

— Забавно, — с иронией сказал он. — Штатный фотокорреспондент. Газета «Металлист». Где ты эту ксиву откопал, сам, что ли, нарисовал?

— Я действительно фотокор. Можете позвонить в газету и узнать, — хмуро оправдывался Леня, переминаясь с ноги на ногу. Его легенда здесь не проходила, но он решил держаться ее до конца и на все вопросы бандитов отвечать, что всего лишь снимал репортаж для своей газеты о рэкете в мелком бизнесе.

— Да у тебя рожа ментовская! — со злостью сказал Колян. Он подошел к пленнику и вдруг с размаху ударил его по скуле. Голова мотнулась вправо и безжизненно упала на грудь. — Я ментов за версту чую. Ну-ка давай колись, откуда ты?

— Там все написано, — упрямо повторял Леня. — Снимал репортаж для газеты, про рэкет.

— Ах, рэ-экет… — протянул Колян и, размахнувшись получше, двинул кулаком в живот. Леня охнул и согнулся пополам.

После этого его били уже трое. Как только уставал бить Колян, принимался за работу Квадрат, а потом и третий приходил им на помощь. Затем все начиналось сначала. Соколовский решил не сопротивляться — это только еще больше разозлит бандитов и продлит его агонию. На все попытки выяснить, кто он, перемежавшиеся ударами, пленник отвечал однообразно, все той же заготовленной фразой, и это придавало еще больше пыла мордоворотам.

«Только бы по голове не били», — думал Леня. Он понимал, что один чувствительный удар — и он может остаться идиотом на всю жизнь, если, конечно, останется жив.

Вскоре комната и лица бандитов заволоклись розовой пеленой, он перестал отвечать на вопросы и, медленно оседая под ударами на пол, потерял сознание.

44

— Не-е, очухается, — прозвучал чей-то уверенный голос, и Леня почувствовал, что потоки воды заструились по его лицу. Он со стоном попробовал перевернуться на бок, так ему было бы легче, но чьи-то руки небрежно подняли его и бросили на стул.

— Ну что, понравилась тебе процедура? — ухмыльнулся Колян. — Повторим еще раз?

Вместо ответа раздался невнятный стон. Пленнику уже было все равно, все чувства у него были отбиты и силы для сопротивления давно закончились. Он не соображал, что надо говорить, а что не надо, ему только хотелось, чтобы от него поскорее отстали и больше не трогали.

— Говорить будешь?

Кивком головы Леня дал понять, что говорить согласен, но только не может это сделать. Весь рот у него был разбит, несколько зубов выбиты, на их месте язык нащупывал пустоту.

— Ну ладно, пусть пока оклемается, — сказал Колян. — Отведите его в КПЗ.

Подвал они называли КПЗ. Пока полоска света из двери указывала, куда идти, Леня добрел до трубы и бухнулся на нее. Посидев немного, он решил умыться. Кажется, вчера здесь были лужи. Кряхтя, он с трудом опустился на корточки и вытянул руки. Руки наткнулись на что-то мягкое, живое — это были крысы, они сбежались, почуяв запах свежей крови. Растолкав суетящихся грызунов, Леня опустил руки в лужу. Вода была теплой и противной. Но хорошо, что хоть такая есть. Он смыл с лица кровь и принялся обдумывать свое положение.

Голова гудела. Видно, все-таки хорошо по ней стукнули. Ну ладно, он пока дураком, кажется, не стал — и на том спасибо. Какой же сегодня день? Четвертый из недели, назначенной для выполнения задания. Осталось три дня. Все, ему не выбраться отсюда. А если и выберется, то и диктофон, и фотоаппарат останутся у Коляна — значит, ему все равно не жить на этом свете. Леня застонал от безысходных мыслей и от безвыходного положения.

Что он может сделать? Он может попытаться уговорить Коляна, чтобы его отпустили. А за свободу им можно предложить компромат на их заклятых врагов — «орешков». Они ведь не знают о том, какая каша уже заварилась вокруг этих документов, — возможно, и клюнут. Может, пообещать что-нибудь еще выяснить для них?..

Настырная крыса осмелела и полезла по штанине вверх. Леня брезгливо смахнул ее в воду, она заверещала, и другие две полезли по брюкам — начинался крысиный штурм. Наглые твари жаждали крови, вокруг ботинок копошилась сплошная теплая масса. Животные чувствовали, что человек ослабел, надо на него навалиться всем миром — и тогда каждый полакомится свежей кровью.

«Сожрут», — с тоской подумал Леня и решил не ждать этого печального момента, а постараться выбраться отсюда.

В темноте, цепляясь пальцами за стены, он обошел весь подвал по периметру, надеясь найти еще какой-нибудь выход наружу. Но его руки нащупали только заложенные кирпичами маленькие окошки. Отсюда был только один выход. Пленник что есть силы стал барабанить кулаками по металлической двери. Грохот отдавался эхом в подвале. Вскоре послышались шаги, и дверь распахнулась. Глаза непроизвольно зажмурились от яркого света фонаря.

— Чего тебе? — спросил Квадрат. — Ты что, в рожу захотел? Здесь же жилой дом.

— Хочу с Коляном поговорить. Есть предложение. — Леня заслонил глаза рукавом куртки. — Веди меня к нему.

На дрожащих ногах он пошел за своим стражником.

— Решил сознаться? — удовлетворенно осведомился Колян. Покуривая сигаретку и оглядывая кровоподтеки на распухшем лице, добавил: — Да, неплохо мы тебя отделали, после такого мордобоя и мертвый заговорит.

Соколовский ничего не ответил, только выразительно сплюнул на пол кровавой слюной. Он решил показать, что опасается их и поэтому хочет договориться по-хорошему.

— Отпустите, если все расскажу как есть?

— Вряд ли, — прямо ответил Колян. — Нам же за тебя отчет перед шефом держать. Ну, давай колись, кто тебя послал?

— Кореец меня на вас навел, — хмуро признался Леня, искоса посматривая, какое впечатление произведет эта новость на бандитов.

Колян лихо присвистнул и глянул вытаращенными глазами на Квадрата, а тот оторопело прошептал:

— Ни фига себе! Ну и дела!

— Подробнее рассказывай, кто, когда тебя послал, почему и кто ты такой, — приказал Колян, напряженно вцепившийся в подлокотник кресла.

Хорошо все продумав, Леня по-актерски тянул время. Он потер рукой подбородок, посмотрел на руку, нет ли на ней крови, и медленно стал говорить, перемежая предложения томительными паузами, которые мучительно действовали на бандитов, не привыкших к такому актерству.

— Меня поймали люди Корейца, когда я за ними следил… А потом и мою подружку сцапали. Деньги все забрали, компромат на них — тоже забрали, а сам Кореец мне сказал, мол, хочешь жить — помоги на «казанцев» насобирать материалы, а потом ступай на все четыре стороны. Вот я пытался собирать… А теперь они меня точно убьют — послезавтра я должен им уже что-нибудь показать, а я у вас… И девчонку мою убьют…

— Не-е, — успокоил его Колян. — Они тебя не убьют. Потому что это мы тебя убьем. Понял, сука?!

Он вскочил и поднес кулак к лицу Лени. Тот равнодушно отвернулся и добавил:

— Ну вот, а я думал, мы с вами договоримся…

— Нам с тобой не о чем договариваться. Слышь, Квадрат, а я-то думал сначала, что это легавый. Нет, думаю, тут что-то не то…

— Погоди, Колян, пусть до конца дочирикает. Шлепнуть мы его всегда успеем.

— Валяй, — разрешил Колян.

— Я вот и хотел вам предложить. У меня есть снимки, записи, как люди Корейца работали. Их можно пустить в дело. Тогда много голов загремит по этапу, глядишь, и Кореец бы загнулся… Шурупьте сами, ребята. Мое дело предложить, ваше — отказаться.

Квадрат и Колян переглянулись. Колян озабоченно качнул головой:

— Да-а… Такой расклад… Надо бы Рыжу сообщить. — И, обращаясь к пленнику, спросил: — А где у тебя материалы на Корейца?

— В надежном месте. Отпустите — принесу.

— Очумел, что ли, кто ж тебя одного отпустит! Ты потом сделаешь ноги, и ищи-свищи тебя… Не, только с нами.

— Ну, как хотите… Мне деваться некуда. С одной стороны — вы, с другой — они, «орешки», с третьей — милиция. И все чего-то от меня хотят… Да мне уже все равно, от чьей пули умереть, — равнодушно сказал пленник.

— Ладно, Квадрат, иди запри его, а я пока с Рыжом свяжусь, что он скажет.

Так Леня опять очутился в гнилом подземелье. К нему понемногу стали возвращаться жизненные силы, и он непрерывно расхаживал по лужам, чтобы не стать добычей голодных грызунов. Что скажет Рыж?

— Выходи! — послышался грубый голос.

Часы показывали около двенадцати ночи. Соколовский просидел в подвале весь день в бесплодном ожидании, когда его вызовут. Он уже думал, что и ночь ему придется провести здесь, и, готовясь поспать, содрал немного пакли с труб и устроил постель в местечке посуше. Голову и руки решил обернуть курткой, чтобы не кусали обнаглевшие крысы.

А теперь он с замиранием сердца шел по коридору и гадал, что с ним сейчас будет. Убьют его сразу или пока оставят жить, если посчитают, что он им еще нужен?

В комнате, куда его ввели, сидел рыжеватый пожилой человек с редкой бородкой, в дорогом костюме с искрой. Его пальцы были унизаны перстнями и покрыты синими наколками. Леня понял, что это сам Рыж, крестный отец казанских ребят, злейший враг Корейца.

— Здорово вы его разрисовали, — сказал Рыж, оглядывая пленника с ног до головы.

— Погорячились, — смущенно почесал затылок Колян.

— Так, значит, у тебя есть что-то на Корейца? — спросил Рыж повелительным тоном.

— На Корейца нет, — не стал врать Леня. — На его ребят.

— И что там?

— Убийства, изнасилования, вымогательства, киднеппинг и так далее.

— Неплохо, — задумался Рыж, перебирая пальцами, отчего при электрическом свете перстни нестерпимо блестели. — И где это все?

— Я покажу.

— Ну хорошо, привезешь, я посмотрю и тогда решу, что с тобой делать. Колян и Квадрат! Поедете с ним. Возьмите еще Гарика. Сказка с ребятами вас прикроют. — И с угрозой бросил Лене: — Без глупостей! У нас разговор короткий!

Хотя пленник и так неспособен был бежать, ему связали руки и втолкнули в машину.

— Куда ехать? — спросил Квадрат.

Соколовский понял, что ему ничего не остается делать, как притащить всю бандитскую кодлу к родителям. Может быть, хоть на месте удастся их уговорить, чтобы не входили в квартиру, не пугали мать, все равно он от них оттуда никуда не денется.

Две машины, набитые «казанцами», мчались по притихшим ночным улицам, мимо домов с постепенно гаснущими окнами. Леня со смутной тоской поглядывал на них — надо же, там мирно и тихо жили обычные люди, ложились спать, посмотрев телевизор и поцеловав на ночь детей, и никто им не угрожал. Теперь такие обычные вещи ему казались чудом. А он, обложенный со всех сторон, не знает, что его ждет через час. И как там Лера, жива ли еще, что с ней? Тяжелый вздох вырвался из его груди.

Около родительского дома ему развязали руки, но Квадрат, выразительно ткнув стволом под ребро, предупредил:

— Ты, парень, не дури…

— Колян, слышь, — просящим голосом сказал Леня, — здесь мои родители живут. Они спят. Разреши, я один в квартиру войду, чтобы их не пугать. Мне нет резона вас обманывать. Да оттуда и сбежать некуда.

— Ладно, мы тебя перед дверью подождем, — нехотя разрешил Колян.

Они поднялись на лифте, и Леня негромко постучал.

— Мама, это я! — сказал он тихо.

Мать открыла в ночной сорочке, со спутанными со сна волосами.

— Что с тобой? — кинулась она к сыну. — Ты подрался?

И, увидев за его спиной две огромные фигуры, она испуганно замолчала.

— Не волнуйся, ма, это мои друзья. Я тут кое-что оставил. Я заберу, ладно? Извини, что так поздно, но мне очень надо…

Леня притворил за собой дверь.

— Может, в милицию позвонить? — конспиративным шепотом спросила мать.

— Да не, мам, это мои друзья, — снова громко сказал Леня, чтобы бандиты, стоящие за дверью, его слышали.

Пока он доставал с антресолей пакет с документами и отбирал нужные конверты, мама неодобрительно шептала:

— Ну и друзья у тебя теперь, Ленечка, вылитые уголовники. Может быть, поешь хоть?

— Давай, только быстро, — сказал Леня, вспомнив, что не ел уже дня два, и стал быстро запихивать в себя холодные котлеты. — Ну, мам, я пошел, отцу привет, скажи, что у меня все нормально.

Он чмокнул мать в щеку и вышел к своим охранникам.

— Ну? — спросил Колян.

— Все здесь, — кивнул Леня на пакет. — Поехали.

Они нажали кнопку вызова лифта и застыли в ожидании. Лифт, утробно урча, подъехал, створки его разошлись, и вся команда уже была готова войти внутрь, как вдруг они заметили, что в кабине стоят люди с оружием наперевес. Леня мгновенно узнал в одном из них Хамаза и сразу понял — «орешки» напали на его след, сейчас начнется стрельба. Он дернулся было, чтобы бежать по лестнице, но чья-то подножка свалила его, и Леня растянулся, выронив пакет с документами. Прозвучали два странных звука, как будто кто-то открывал бутылки, — Колян и Квадрат медленно стали заваливаться набок. Леня с ужасом увидел, как на цементном полу и на пакете с документами расплываются огромные пятна крови.

Его молча втащили в кабину, лифт закрылся и плавно поехал вверх. Хамаз приставил пистолет к виску Лени и шепотом сказал своим напарникам:

— Уходим тихо.

Они осторожно прошли по чердаку в крайний подъезд дома, спустились вниз и сразу же юркнули за угол. Машина прикрытия «казанцев» все еще стояла около среднего подъезда — очевидно, Сказка выстрелов не слышал и ни о чем не догадывался. Четыре темные фигуры надежно окутывала темнота.

Леню, в который раз уже за эти дни, впихнули на заднее сиденье и повезли на расправу. Он обреченно сознавал, что теперь «орешки» его не простят — он совершил с их точки зрения ужасное предательство — перекинулся на сторону враждебной группировки. Его ждала смерть. Ужасная, мучительная, неотвратимая смерть. Слава Богу, что он выронил у лифта пакет с материалами — Кореец быстро бы догадался, зачем он приезжал к родителям. А если появится милиция, может быть, они отыщут пакет и поймут… Впрочем, ему теперь уже все равно. Леня в который раз за последние дни прощался с жизнью.

Ехали в молчании, машина кружила по какой-то промышленной зоне, мимо бесконечных складов, автокомбинатов с притихшими грузовиками, мимо занесенных снегом строек и наконец остановилась у алюминиевого ангара, похожего на склад, около которого стояли шикарный джип и еще две легковушки.

Наверное, это и есть место его казни — здесь тихо, никто не услышит ни криков, ни выстрелов. Соколовского ввели в ангар, заставленный до потолка картонными ящиками, и глаза его непроизвольно зажмурились от яркого света. Через некоторое время, осмотревшись, он увидел, что прямо перед ним, скрестив на груди руки, сидит Кореец со своей свитой. Густая челка Корейца не закрывала его лоб, и ужасный багровый шрам нависал над насупленными бровями. Рядом стояли Барчук, Бык, Миля и еще какие-то люди. Это был цвет ореховской мафии в полном составе. Бандиты мрачно поглядывали на пленника, готовые по приказу шефа мгновенно кинуться на него и растерзать на клочки.

— Леня! — послышался звонкий вскрик.

Соколовский обернулся. К нему бросилась Лера, но ее сторож одним движением швырнул ее на место, и, отлетев, она упала спиной на картонную стену. Раздался грохот, ящики обрушились.

— Лера! — Леня рванулся к ней, но мощный удар бросил его на пол.

— Какая трогательная и романтическая встреча! — послышался сдержанный, ироничный голос Корейца. — Пустите их, ребята, пусть они поцелуются перед смертью. Здравствуй, Соколовский. Ты как раз вовремя решил нас навестить, ведь послезавтра истекает неделя. Ты выполнил мое поручение?

Леня молча поднялся с пола. Он понял, что сейчас его ждет. Сначала у него на глазах убьют Леру, а потом и его прикончат. Скорей бы… Глупо сопротивляться, когда ты один на один с целой оравой отпетых бандитов.

— Что же ты молчишь, Соколовский? А-а, понимаю, тебе нечего сказать. А что ты делал с людьми Рыжа? Ты, наверное, хотел с ними подружиться? Я же предупреждал тебя, дурачок, что мы будем за тобой следить. Неужели ты думал, что будешь гулять на свободе и снюхиваться с нашими врагами? Нет, так дело не пойдет. Где ты поймал его, Хамаз?

— Родителей пришел навестить. С ним были двое казанских, и двое еще в машине сидели. Мы тех двоих в расход, а от других ушли, — сказал Хамаз, довольный тем, что удачно выполнил поручение.

Но глаза Корейца потемнели, брови еще больше сдвинулись, шрам стал багрово-синим. Он озабоченно покачал головой:

— Что же вы отпустили остальных? Ненужные свидетели.

— Да они ничего не видели, а шум поднимать не хотелось, — оправдывался Хамаз.

— Через полчаса «казанцы» найдут трупы своих и станут искать, кто их пришил. Нехорошо. Ну да ладно, — ласково глянул Кореец на Хамаза. — Победителей не судят. Вы молодцы, ребята, хорошо постарались. А что с этими голубками будем делать?

— Сначала пусть ребята побалуются с девчонкой, а потом их обоих… — выразительно чиркнув по горлу рукой, предложил Барчук.

Кореец сладко улыбнулся, сузив в щелочки свои глаза:

— Ну хорошо, Седой, пусть будет так. А ты смотри, Соколовский, смотри внимательно, до чего тебя довела собственная хитрость. Приступайте, мальчики.

Хамаз подошел к Лере и, схватив ее за плечи, поволок к ящикам.

— Нет! — закричала она, вырываясь. — Нет! Не надо! Леня!

Но парень со сломанным носом уже держал ее руки, а Хамаз, хищно улыбаясь, стал неторопливо расстегивать брюки.

Леня внезапно вырвался, рванулся и ударом ноги в спину повалил Хамаза на пол. Сразу же на него бросились бандиты, скрутили и стали его избивать.

— Не торопитесь, мальчики, — остановил их Кореец. — Не то он откинет коньки раньше времени. Пусть полюбуется на свою подружку.

Теперь Леню, еще дергавшегося в бесплодных попытках освободиться, держали с вывернутыми руками, поворачивая голову за волосы в сторону Леры. Хамаз поднялся и снова пошел к девушке.

Соколовский закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. «Пусть просто бы убили», — пронеслось в голове. Лера закричала ужасным, животным криком. Казалось, все кончено.

Вдруг снаружи раздались беспорядочные отдаленные хлопки. Этобыли выстрелы.

— Что такое? — встревожившись, приподнялся со стула Кореец.

Дверь склада распахнулась, и в нее ввалился истекающий кровью бандит. Он прохрипел: «Казанцы», — и упал, сжимая в руке пистолет.

«Орешки» уже доставали оружие и готовились к бою. Кореец коротко бросил:

— Трое здесь, трое к другому выходу, остальные — круговую оборону.

Все бросились врассыпную. Леня внезапно почувствовал, что свободен. Он бросился к Лере и потянул ее в глубь склада. Они зарылись в ящики с головой и притихли.

Между тем выстрелы звучали все чаще и ближе. Взорвалась граната, Посыпались осколки, и в стене образовался пролом, в который хлынул морозный ночной воздух. Кто-то пронзительно закричал, застонали первые раненые, кто-то, страшно матерясь, отстреливался совсем рядом Выстрелы хлопали все чаще и все ближе. Леня прижимал голову Леры к себе и шептал:

— Тихо, тихо, не волнуйся.

Вдруг они услышали отдаленный визг милицейской сирены.

— Менты! Уходим! — крикнул чей-то голос.

Выстрелы стали удаляться и затихать. Послышался рев отъезжающих машин. Леня выглянул наружу. В сизом дыму, который медленно рассеивался от сквозняка, лежали окровавленные тела, и совсем рядом виднелся свободный пролом в стене.

— Пошли! — Он схватил Леру за руку, и они выбежали из ангара.

По улице мчались мигающие синим проблесковым огоньком милицейские машины.

Проваливаясь в сугробах, перелезая через заборы, задыхаясь от острого холодного ветра, беглецы уходили к жилым домам. Небо на востоке медленно светлело.

Эпилог

Море накатывало на берег, шуршало обкатанной галькой, играло лучами мартовского горячего солнца. Цвет его еще напоминал свинцовую зимнюю воду, но уже чистое голубое небо купалось в студеных зеленоватых водах. Монотонный размеренный звук прибоя убаюкивал, утешал, заставлял думать о быстротечности преходящей жизни, настраивал на философские размышления.

Расстегнув плащ, Лера сидела на большом нагретом камне и подставляла свое бледное лицо солнцу. Крымская природа уже очнулась от зимней спячки и выбросила первые нежно-зеленые стрелки травы. На деревьях набухали почки, и цветение дикого абрикоса на склонах говорило о скором приходе тепла.

Около кромки прибоя, то и дело осторожно подползающего к ногам, Леня бросал плоские камни в воду. Они несколько раз отскакивали от поверхности, чтобы, подняв над водой небольшой фонтанчик, прощально булькнуть и лечь на дно.

— Пойдем, — сказала Лера, поднимаясь и отряхивая плащ. — Время обеда, должны уже принести московские газеты.

— Как быстро заканчивается воскресенье! — с сожалением ответил Леня, полоща руки в ледяной воде, и внезапно рассмеялся: — Ты знаешь, у нас в загсе вчера одна парочка регистрировалась. Жениху под восемьдесят, а его подруге чуть менее того. Я, когда их снимал, чуть со смеху не умер — на невесте было белое платье.

— Весна, — философски заметила Лера. — Слушай, а когда у тебя получка? Хозяйка просила вперед за квартиру заплатить.

— Недели через две. Но, может, удастся еще в субботу на свадьбе подработать, один турок богатый женится. Я, кстати, и насчет нас уже договорился. Заведующая сказала, распишут в любой момент… — И без всякой связи с предыдущим высказыванием заметил: — А в Москве сейчас только с крыш течет…

Они поднялись по обсаженной кустами акации извилистой тропинке, круто сбегавшей к морю, и через несколько минут уже шагали по узким тихим улочкам приморского города.

— Ну, что там пишут, — предвкушая неторопливое предобеденное чтение газет, пробормотал Соколовский, шурша листами, еще оставляющими на руках следы свежей типографской краски.

Его подруга гремела посудой на маленькой кухоньке, и вскоре вкусно зашкворчала на сковородке яичница, запах которой заставлял трепетать ноздри и вызывал обильное слюноотделение.

— Лера! — закричал Леня. — Иди сюда!

— Что такое? — Из кухни выглянула раскрасневшаяся Лера, вытирая руки о полотенце.

— Читай. Вслух читай.

— «По сообщению пресс-службы ГУВД, отделом по борьбе с организованной преступностью была завершена операция по обезвреживанию двух крупнейших московских группировок, ореховской и казанской, долгое время терроризировавших юго-восточные и восточные районы столицы. Под их контролем находились многие частные предприятия, торговые точки, фирмы и даже банки. На их счету более двухсот убийств, грабежи, вымогательства, киднеппинг и другие преступления против общества. В результате блестяще спланированной и проведенной операции во время раздела сфер влияния на одном из складов, принадлежащих фирме, контролируемой ореховской группировкой, сотрудниками милиции были задержаны все главные члены банд. Сейчас задержанные преступные авторитеты Сахарков, по кличке Кореец, известный вор в законе, и Рыжков, по кличке Рыж, находятся в заключении. Проводятся необходимые следственные мероприятия, и вскоре преступники предстанут перед судом за многочисленные злодеяния. Сотрудники милиции, наиболее отличившиеся при задержании особо опасных преступников, будут представлены к правительственным наградам…»

— Ну как тебе заметка? — спросил Леня, выжидательно посматривая на Леру.

— Отлично! Полтора слова правды, — ответила она. — Значит, за тобой уже некому охотиться?

— Да, и мы сможем вернуться в Москву! Осенью. Я устроюсь куда-нибудь служить, и к черту эти все приключения…

— Неужели ты угомонишься? И тебе не захочется снова лазать по деревьям, по строительным кранам и заглядывать в чужие окна?

— Я попробую…

Они крепко обнялись.

За окном, внизу, за зарослями кустов, подернутых легкой зеленоватой дымкой, ласково синело Черное море, с мягким шорохом омывая прохладными волнами первые весенние побеги…

Content

Светлана Успенская Черный фотограф

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Эпилог