Рекс Стаут

Прочитавшему — смерть [= Убийство из-за книги, Убийство по правилам]

1

В тот зябкий январский вторник случилось нечто из ряда вон выходящее. Инспектор Кремер, не уговорившись о встрече, нагрянул около полудня в старый особняк Ниро Вульфа на Западной Тридцать пятой улице и, пройдя вслед за мной в кабинет, обменялся приветствиями с Вульфом, уселся в красное кожаное кресло и без обиняков выпалил:

— Я заскочил попросить о маленьком одолжении.

Самое поразительное, что он сам это признал. Я исторг сдавленный стон и едва не свалился со стула. Кремер ожег меня пронизывающим взглядом и спросил, не заболел ли я.

— Нет, сэр, — учтиво ответил я. — Я здоров как бык. Но вы меня только что ошарашили. Вы, столько раз на моих глазах приходя за одолжением, пытались взять его силой или выколотить, что теперь я просто потрясён. Ну да ладно, — великодушно отмахнулся я, — кто старое помянет…

Лицо инспектора, и без того красное, побагровело ещё больше. Широкие плечи напряглись, а серо-голубые глаза прищурились, отчего паутиной разбегавшиеся морщинки обозначились ещё резче. Но, видно, решив, что я валяю дурака, он сдержался.

— Знаете, кого бы я не прочь порасспросить на ваш счёт? — осведомился он. — Дарвина. Чем вы занимались, пока обезьяна превращалась в человека?

— Хватит ссориться, — пробормотал из-за стола Вульф. В голосе угадывалось раздражение. Вульф готов был спокойно созерцать, как мы с Кремером вцепимся друг другу в физиономии, но совершенно не выносил, когда его отрывали от разгадывания кроссворда в лондонской «Таймс». — О каком одолжении, сэр? — спросил он, нахмурившись.

— Сущий пустяк, — Кремер мигом успокоился. — Кое-что в связи с одним убийством… Неделю назад из Ист-Ривер возле Девяностой улицы выловили труп утопленника. Его звали…

— Леонард Дайкс, — бесцеремонно перебил его Вульф, пытаясь побыстрее покончить с этим делом, чтобы успеть разгадать кроссворд до обеда. — Доверенный делопроизводитель в юридической конторе, лет сорока, пробыл в воде около двух суток. Имеются признаки сильного удара по голове, но смерть наступила от попадания воды в лёгкие. До вчерашнего вечера обвинения ещё никому не предъявили. Я читаю все новости об убийствах.

— Ещё бы, — по привычке буркнул Кремер, тут же спохватился, что поступил нетактично, и поспешил исправиться, широко улыбнувшись. Он умел улыбаться, когда хотел. — Мало того, что преступник не найден, нам даже уцепиться не за что. Мы сделали все, как положено, сами знаете, и зашли в тупик. Жил он один, в крохотной квартирке в доме без лифта, на Салливан-стрит. Квартиру успели обыскать до нас — не то чтобы перевернули всё верх дном, но прочесали как следует. Ничего важного мы не нашли, но вот одна вещица, возможно, она могла бы помочь, сумей мы разгадать её смысл.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака какие-то бумаги, выбрал из них конверт и достал из него сложенный пополам листок.

— Мы нашли его в книге, в романе. Могу сказать, как называется роман и между какими страницами был заложен листок, но вряд ли это важно, — Кремер встал и передал листок Вульфу. — Взгляните.

Вульф пробежал листок глазами, а я — благо мне полагалось быть в курсе всех дел, чтобы Вульф в случае чего мог свалить вину на меня, — поднялся и протянул руку. Он отдал листок мне.

— Почерк Дайкса, — добавил Кремер. — Листок вырван из блокнота, найденного на письменном столе. Такие же блокноты лежат в ящике стола.

Я кинул взгляд на листок. Обычная белая бумага, шесть дюймов на девять, наверху аккуратным, почти прямым почерком написано и подчеркнуто слово «варианты». Далее следовал список имен:

Синклер Мид

Синклер Сэмпсон

Барри Боуэн

Дэйвид Йеркс

Эрнест Винсон

Дориан Вик

Бэйрд Арчер

Оскар Шифф

Оскар Коуди

Лоренс Маккью

Марк Маккью

Марк Флик

Мэк Флик

Луи Гилл

Льюис Гилл

Я вернул листок Кремеру и уселся на свой стул.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил Вульф.

— Мне было по пути, и я решил — заскочу-ка и покажу его вам. — Кремер сложил листок вдвое и спрятал его в конверт, — Не то чтобы я очень рассчитывал на вашу помощь — возможно, перечень имен не имеет к убийству никакого отношения, — но что-то задело меня за живое, и я решил заглянуть, спросить ваше мнение. Дайкс написал пятнадцать имен, но ни одно из них не числится в нью-йоркских телефонных справочниках! Или каких-либо иных. Нигде не зарегистрирован человек под таким именем. Никто из друзей или коллег Дайкса, по их словам, не слыхал о людях с такими именами. Я имею в виду имена вместе с фамилиями, как в списке. Конечно, по всей стране мы не искали, но Дайкс был урожденным и потомственным нью-йоркцем и, насколько нам известно, здесь и жил. Где он откопал эти имена, чёрт побери?

— Он их выдумал, — буркнул Вульф. — Выбирая псевдонимы для себя или кого-то ещё.

— Об этом мы, естественно, подумали. Но, сколько ни искали, нигде ничего подобного не встретили.

— Продолжайте искать, если надеетесь, что овчинка выделки стоит.

— Да, конечно. Но мы всего лишь простые смертные, и я прикинул: дай-ка покажу список гению и посмотрю, что из этого выйдет. Гении ведь непредсказуемы.

Вульф пожал плечами.

— Очень жаль. Ничего не вышло.

— Что ж, прошу прощения… — Кремер встал. Он явно был раздосадован. — Что отнял у вас столько времени, да ещё и задаром. Не беспокойтесь, Гудвин, я найду дверь сам.

Он повернулся и вышел из комнаты. Вульф склонился над кроссвордом, нахмурил брови и взял со стола карандаш.

2

Кремер не зря съехидничал. Вульф терпеть не мог тратить своё драгоценное мозговое вещество на то, что именовал работой, и за все годы, что я состоял у него на жалованье, как правило, лишь щедрый задаток заставлял его впрячься в работу. Но Вульф отнюдь не бездельник. Да и может ли он бить баклуши, когда на свой доход частного детектива ему приходится содержать наш старый особняк с оранжереей под крышей, где под присмотром Теодора Хорстмана выращиваются орхидеи, и Фрица Бреннера, который готовит лучшие блюда во всем Нью-Йорке, и меня, Арчи Гудвина, что выпрашивает прибавку к жалованью всякий раз, когда приобретает новый костюм, и время от времени добивается своего. Как ни крути, но в месяц выходит тысяч десять, а то и больше.

Весь январь, да и первую половину февраля дела шли не так уж успешно, если не считать нескольких мелких случаев, когда наши с Вульфом роли сводились лишь к инструктированию Сола Пензера, Фреда Даркина и Орри Кэтера, да ещё одной заварушки с участием банды похитителей мехов, когда в нас с Фредом стреляли. Потом, когда с того дня, как Кремер заскочил показать список гению и ушёл ни с чем, прошло почти полтора месяца, утром в понедельник позвонил некий Джон Р. Уэлман с просьбой принять его, и я назначил ему на шесть вечера. Он явился на несколько минут раньше, я провел его в кабинет и усадил в красное кожаное кресло дожидаться, пока Вульф спустится из оранжереи, придвинул ему под правую руку маленький столик для удобства — а вдруг посетитель захочет черкануть пару строк, скажем, в чековой книжке. Джон Р. Уэлман был приземист, лысоват, с брюшком и носом-пуговкой, на котором с трудом удерживались очки без оправы. Простой серый костюм и скромная рубашка с галстуком придавали гостю не слишком респектабельный вид, но он сообщил по телефону, что занимается оптовой торговлей бакалейными товарами в Пеории, штат Иллинойс, и я успел выяснить состояние его дел в банке. Мы бы не отказались принять от него чек, если до этого дойдёт, конечно.

При появлении Вульфа Уэлман встал и протянул руку. Порой Вульф заставляет себя скрыть свою неприязнь к обмену рукопожатиями с незнакомцами, а иногда и не скрывает её. На сей раз он совершил над собой насилие, после чего обогнул угол стола и поместил свою тушу весом в одну седьмую тонны в единственное подходящее для неё кресло на всем белом свете. Он положил руки на подлокотники, откинулся на спинку кресла и посмотрел на посетителя.

— Слушаю, мистер Уэлман.

— Я хочу нанять вас, — сказал Уэлман.

— Для чего?

— Я хочу, чтобы вы нашли… — голос его прервался, а подбородок мелко-мелко задрожал. Уэлман потряс головой, словно отгонял мух, снял очки, вытер кончиками пальцев уголки глаз и снова нацепил очки, с трудом приладив их на место. — Боюсь, я не очень владею собой, — извинился он. — Я сильно недосыпаю в последнее время и устал. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моей дочери.

Вульф метнул на меня быстрый взгляд, и я извлек записную книжку и ручку. Уэлман не сводил с Вульфа глаз — я его не интересовал.

— Когда, где и как она умерла? — спросил Вульф.

— Она погибла под колесами машины в Ван Кортленд-парке семнадцать дней назад. В пятницу вечером, второго февраля. — Уэлман взял себя в руки. — Я хотел бы рассказать вам о ней.

— Я слушаю.

— Мы с женой живем в Пеории, штат Иллинойс. Я открыл там дело больше двадцати лет назад. У нас был единственный ребенок, наша дочь Джоан. Мы очень… — Он вновь умолк и какое-то время сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. — Мы очень гордились ею, — продолжал он. — Четыре года назад она закончила с отличием Смитонский колледж и устроилась на работу в редакционный отдел издательства «Шолл энд Ханна». Ею были довольны, мне сказал сам Шолл. В ноябре ей исполнилось двадцать шесть. — Он бессильно всплеснул руками. — Глядя на меня, не подумаешь, что моя дочь может быть красавицей, но это так. Она была прелестна, моя дочурка, все так говорили, и голова у неё была светлая.

Из бокового кармана он вынул пухлый конверт.

— Сейчас я вам покажу, — он встал и передал конверт Вульфу. — Здесь с десяток самых лучших её фотографий. Я приготовил их для полиции, но им они не потребовались, а вам, быть может, пригодятся. Взгляните сами.

Вульф протянул мне один из снимков, я встал и взял его. Красавицей, в истинном смысле слова, я бы её не назвал, но если фото и впрямь походило на оригинал, то Джоан Уэлман была довольно интересной девицей. Подбородок, на мой вкус, великоват, но глаза и лоб были и впрямь что надо.

— Она была красавицей, — повторил Уэлман и снова умолк.

Вульф совершенно не выносил, когда люди преувеличивают.

— Я просил бы вас избегать таких слов, как «красавица» и «гордились», — проворчал он. — Нам нужны только бесстрастные факты. Вы хотите нанять меня, чтобы выяснить, кто сидел за рулем машины?

— Я просто глупец, — вдруг сказал Уэлман.

— Тогда не нанимайте меня.

— Я не то имел в виду. Просто я несу всякий вздор вместо того, чтобы изложить вам суть дела. Сейчас. — Губы у него снова дрогнули, но он овладел собой. — Вот как было дело. Две недели назад, в субботу, мы получили телеграмму с извещением о смерти Джоан. Доехали на машине до Чикаго и оттуда вылетели в Нью-Йорк. Мы видели её тело. Автомобиль переехал прямо через неё, а на голове, над левым ухом, была большая ссадина. Я говорил и с полицейскими, и с врачом, который освидетельствовал тело.

Уэлман уже полностью взял себя в руки.

— Я не верю, что Джоан могла гулять в столь уединенном районе парка, в стороне от главной дороги, в такой холодный зимний вечер, и моя жена тоже не верит. И откуда у неё на голове эта ссадина? Не машина же её ударила. Врач предполагает, что она ударилась при падении, но это очень сомнительно, и, по-моему, он сам настроен скептически. В полиции меня уверяют, что занимаются нашим делом, но я им не верю. Полагаю, что они считают происшедшее обычным случайным наездом и все усилия сосредоточили на поисках машины. Я же убежден, что мою дочь убили, и думаю, что могу назвать имя убийцы.

— Вот как? — Вульф слегка вскинул брови. — Вы сказали об этом в полиции?

— Конечно. Но они только кивали и заверяли, что занимаются этим. Они ни на шаг не продвинулись, да и не продвинутся. Вот я и решил прийти к вам…

— У вас есть доказательства?

— Я считаю, что да, а полицейские, видно, нет. — Он вынул из внутреннего кармана пиджака конверт. — Джоан писала домой практически каждую неделю. — Он достал из конверта листок бумаги и развернул его. — Это копия, которую я напечатал, оригинал остался в полиции. Письмо датировано первым февраля. Я зачитаю только выдержку:

«Ещё хочу вам сказать, что завтра у меня необычное свидание. Поскольку теперь по решению мистера Ханны мы несем личную ответственность за отклонение рукописей (кроме разве что откровенной халтуры, а большинство рукописей таковой и являются), я возвращаю многие произведения авторам вместе с отпечатанной запиской, на которой стоит моя подпись, — так уж у нас заведено. Осенью я возвратила рукопись романа некоему Бэйрду Арчеру и позабыла и думать о ней, как вдруг вчера мне позвонили в издательство, человек назвался Бэйрдом Арчером и спросил, помню ли я своё сопроводительное послание, и я ответила, что нет, и тогда он сделал мне потрясающее предложение! Он сказал, что готов платить двадцать долларов в час, если я соглашусь обсудить с ним роман и внести в рукопись поправки! Как вы на это смотрите? Даже если работа займет лишь пять часов, я заработаю лишнюю сотню, хотя она у меня долго не залежится — вы ведь знаете свою дочь, мои обожаемые и любящие родители. Встреча назначена на завтрашний вечер, сразу после работы».

Уэлман зашуршал письмом.

— Письмо датировано…

— Могу я взглянуть? — Глаза Вульфа странно блестели. Видно, что-то в письме Джоан Уэлман его вдохновило, но, получив листок из рук Уэлмана, он лишь мельком взглянул на него и передал мне. Я внимательно прочитал письмо, стараясь в то же время не упустить ничего важного из разговора.

— Письмо датировано, — продолжал Уэлман, — первым февраля в четверг. Свидание с этим мужчиной было назначено на следующий вечер, в пятницу, по окончании работы. А ранним утром в субботу её тело нашли на безлюдной аллее в Ван Кортленд-парке. Разве есть сомнения в том, кто убийца?

Вульф откинулся на спинку кресла.

— Ничто не указывало на возможность изнасилования? Свидетельств насилия не обнаружили?

— Нет. — Уэлман закрыл глаза, и ладони его сжались в кулаки. Совладав с чувствами, он открыл глаза. — Ничего подобного не было. Никаких следов насилия.

— А что говорят в полиции?

— Они пытаются разыскать этого Арчера, но не могут. Он как в воду канул. Они говорят, что им не за что ухватиться. Я думаю, что…

— Что за чушь! Конечно, им есть за что ухватиться. В издательствах имеются архивы. Он прислал рукопись осенью и получил назад вместе с запиской от вашей дочери. А вот как получил и по какому адресу?

— Рукопись отправили по почте на тот адрес, что он оставил: Клинтон Стейшн, до востребования. Это на Западной Десятой улице. — Уэлман разжал кулаки. — Я не хочу сказать, что полицейские умыли руки, быть может, они делают все, что в их силах, но за семнадцать дней они не продвинулись ни на шаг, и мне не понравилось, как они разговаривали вчера и сегодня утром. Похоже, они не хотят заполучить ещё одно нераскрытое убийство, то есть надеются свести все к случайному наезду. Я мало знаком с методами нью-йоркской полиции, но, как по-вашему, от них ведь можно такого ожидать?

— Вполне возможно, — проворчал Вульф. — Так вы хотите, чтобы я доказал, что вашу дочь убили, и нашёл убийцу?

— Да. — Уэлман вдруг смешался, открыл было рот и закрыл его. Он взглянул на меня, потом перевёл глаза на Вульфа — Мистер Вульф, я признаю, что мною движет желание свести счеты. Я понимаю, что это грешно и безнравственно. Моя жена и пастор нашего прихода так и говорят. На прошлой неделе я был дома, и они мне это сказали. Грешно замысливать мщение, но вот я здесь и ничего не могу с собой поделать. Пусть даже это случайный наезд, но полиция все равно не найдет убийцу, так что я твёрдо решил, что не вернусь в Пеорию и не возьмусь за дела до тех пор, пока убийца не будет разоблачен и не получит своё. У меня довольно прибыльное дело и собственность кое-какая имеется, но я согласен разориться и умереть нищим, лишь бы найти подлого негодяя, который убил мою дочь. Быть может, не стоит так говорить. Все же я вас не слишком знаю, разве что по репутации, так что вы можете и отказаться работать для человека с такими греховными помыслами, но я не хотел кривить душой.

Уэлман снял очки и принялся протирать их носовым платком. Это меня тронуло. Он не хотел смущать Вульфа и смотреть ему в глаза, пока Вульф принимает решение, браться ли за дело, которое предлагает такой закоренелый негодяй, как Джон Р. Уэлман из Пеории, штат Иллинойс.

— Я тоже буду откровенен, — сухо сказал Вульф. — Мотив мести, как таковой, не имеет значения, когда я решаю, браться за дело или отказать. Но своим признанием вы допустили ошибку, ибо если я намеревался просить у вас задаток в две тысячи долларов, то теперь я повышаю сумму до пяти тысяч. Но не просто для того, чтобы это послужило вам уроком. Поскольку полиция за целых семнадцать дней ничего не нашла, нам придётся потратить немало средств и усилий. Ещё несколько вопросов, и я готов буду приступить.

— Я не хотел кривить душой, — повторил Уэлман.

Когда он ушёл полчаса спустя, его чек остался на моём столе под пресс-папье вместе с копией последнего письма Джоан Уэлман, а моя записная книжка обогатилась новыми сведениями, которых вполне хватало, чтобы Вульф мог, как он выразился, приступить к делу. Провожая Уэлмана, я вышел с ним в прихожую и помог надеть пальто. Когда я приоткрыл дверь, чтобы его выпустить, он протянул мне руку, и я охотно пожал её.

— Ничего, если я буду время от времени вам позванивать? — робко спросил Уэлман. — Просто узнавать, нет ли чего нового? Я постараюсь не слишком надоедать, но вы уж извините, я очень настырный.

— В любое время, — заверил его я. — Я всегда готов сказать: «Ничего нового».

— Он ведь и в самом деле хороший сыщик, да? Я спрашиваю про мистера Вульфа.

— Лучше не бывает. — Я постарался вложить в голос максимум убежденности.

— Ну что ж… Тогда будем надеяться… — Уэлман вышел на крыльцо, продуваемое леденящим западным ветром, и я подождал, пока он спустится на тротуар. В подобном состоянии ему ничего не стоило загреметь вниз по всем семи ступенькам.

Вернувшись в прихожую, я задержался на миг перед дверью в кабинет и принюхался. Я знал, что Фриц готовит свиные ребрышки под соусом, который он придумал вдвоём с Вульфом, и хотя дверь на кухню была закрыта, мой нос все же учуял волшебный аромат. Войдя в кабинет, я увидел, что Вульф сидит с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Я взял чек Уэлмана, полюбовался на него и запер в сейф, потом подошёл к столу Вульфа, чтобы ещё разок взглянуть на фотографии Джоан Уэлман. Да, судя по снимкам, с ней было бы приятно познакомиться.

Я раскрыл рот:

— Если вы работаете, то пора завязывать. Через десять минут ужин.

Глаза Вульфа приоткрылись.

— Ну так что у нас: убийство или нет? — поинтересовался я.

— Конечно, убийство. — В голосе Вульфа прозвучала спесь.

— Ага. Нам везёт. А почему? Из-за того, что она не могла разгуливать по этому парку в феврале?

— Нет, — он презрительно хмыкнул. — Уж тебе-то следовало бы знать почему.

— Мне? Благодарю. А почему мне?

— Эх, Арчи, Арчи! Столько лет я тебя учу быть наблюдательным. Ты распустился. Недавно мистер Кремер показывал нам список имен на листке бумаги. Седьмым по счету шёл Бэйрд Арчер. В тот вечер, когда её убили, мисс Уэлман должна была встретится с человеком по имени Бэйрд Арчер. Леонарда Дайкса, который составил этот список, тоже убили. Было бы очень глупо не предположить, что мисс Уэлман пала от рук убийцы.

Я круто повернулся, шагнул к своему вращающемуся креслу и уселся лицом к Вульфу.

— Ах вот вы о чем, — небрежно бросил я. — Я решил, что это просто совпадение.

— Брось! Ты просто прошляпил. Ты распустился.

— Хорошо, я распустился. Я не электроническая машина.

— Такого слова нет.

— Теперь есть. Я ввёл его. — Я кипел от негодования. — Я же не робот. С тех пор прошло полтора месяца, а я и взглянул-то на этот список одним глазком. Вы, правда, тоже, но ведь вы — это вы. А будь наоборот? Вдруг бы я вспомнил это имя, а вы — нет? Тогда я владел бы этим особняком и банковским счетом, а вы были бы у меня на побегушках. Как бы вам это понравилось? Или предпочитаете все как есть? Выбирайте.

Он фыркнул.

— Соедини меня с мистером Кремером.

— Слушаюсь. — Я развернулся к телефону и набрал номер.

3

Говоря по-простому, я рыгнул. Если вас такое выражение шокирует, то у меня началась дисфагия. Как бы то ни было, но я решил, что Вульфу и инспектору Кремеру придётся с этим примириться — так уж реагирует мой желудок на кислую капусту. Поймите меня правильно: я вовсе не собираюсь этим гордиться, но и наступать себе на горло не позволю. Хочу, чтобы принимали меня таким, каков я есть.

Если Кремер или Вульф и заметили, что случилось, то виду никто не подал. Сидя на своём обычном месте во время вечерних заседаний в кабинете, я находился в стороне от Вульфа, высившегося над столом, и Кремера, развалившегося в красном кожаном кресле. А начался разговор с того, что Вульф любезно предложил выпить, Кремер выбрал виски с содовой, и Фриц доставил напитки в кабинет. Кремер отхлебнул и похвалил виски, явно не покривив душой.

— Так вы сказали по телефону, — обратился Кремер к Вульфу, — что можете сообщить мне кое-что интересное.

Вульф отставил стакан с пивом и кивнул.

— Да, сэр. Если, конечно, вам это до сих пор нужно. В последнее время газеты перестали упоминать о Леонарде Дайксе, утопленнике, которого выловили из реки около двух месяцев назад. Вы ещё занимаетесь этим делом?

— Нет.

— А что-нибудь прояснилось по нему?

— Нет, ничего.

— Тогда мне хотелось бы сначала посоветоваться с вами, поскольку дело довольно щекотливое, — Вульф откинулся назад и устроился поудобнее. — Я стою перед выбором. Семнадцать дней назад в Ван Кортленд-парке на безлюдной аллее нашли тело молодой женщины, Джоан Уэлман. Её сбила машина. Её отец из Пеории, штат Иллинойс, не удовлетворен тем, как полиция ведёт расследование, и нанял меня. Мы беседовали с ним здесь сегодня вечером; два часа назад он ушёл, и я немедленно позвонил вам. У меня есть основания полагать, что смерть мисс Уэлман, не была случайной и что её убийство связано с убийством Дайкса.

— Любопытно, — признал Кремер. — Вы это поняли, поговорив с клиентом?

— Да. И теперь я стою перед выбором. Я могу предложить сделку вашему коллеге из Бронкса. Я готов раскрыть ему связь между обоими убийствами, что ему, безусловно, поможет в расследовании, при условии, что он согласится со мной сотрудничать с тем, чтобы заверить моего клиента — когда дело раскроют, конечно, — что я заслужил свой гонорар. Или могу сделать такое же предложение вам. Поскольку дочь моего клиента убили в Бронксе, то есть на территории вашего коллеги, то, возможно, следовало связаться с ним, но, с другой стороны, Дайкса-то убили в районе Манхэттена. Что скажете?

— Что я скажу? — проворчал Кремер. — Нечто подобное я и ожидал и не обманулся. Вы хотите, чтобы в обмен на вашу информацию об убийстве я посулил вам помочь заработать гонорар, а если я не соглашусь, то вы грозите продать информацию полиции Бронкса. А если и там ваш номер не пройдет, то вы её просто утаите? Так?

— Мне нечего утаивать.

— Чёрт побери, вы сами сказали…

— Я сказал, что у меня есть основания полагать, что существует связь между обоими убийствами. Конечно, в своих предположениях я исхожу из определенной информации, но в полиции известно все то, что и мне. Полицейское управление — могущественная организация. Если вы войдёте в контакт с уголовной полицией Бронкса, то весьма вероятно, что рано или поздно вы придёте к тем же выводам, что и я. Я хотел только сэкономить вам время и усилия. Нельзя обвинить меня в утайке информации, когда полиции двух районов известны те же факты, что и мне.

Кремер хрюкнул от возмущения.

— Ничего, когда-нибудь… — неясно пригрозил он и снова хрюкнул.

— Я делаю это предложение, — продолжал Вульф, — чтобы помочь вам, а также потому, что дело довольно запутанное и потребует значительных усилий, мои же возможности ограничены. А условие я ставлю потому, что, случись вам с моей помощью быстро покончить с этим делом, не прибегая больше к моим услугам, я не хочу, чтобы мой клиент отказался уплатить по чеку. Я предлагаю следующее: если по завершении расследования вы придёте к выводу, что убийство мисс Уэлман осталось бы нераскрытым, не обратись ко мне мистер Уэлман, то вы так ему и скажете, только ему, не журналистам.

Вульф потянулся к своему стакану и отхлебнул пива.

— Что ж, это меня устраивает, — заявил Кремер. — Выкладывайте.

Вульф вытер губы носовым платком.

— И ещё: мистер Гудвин должен получить допуск к обоим делам — Дайкса и мисс Уэлман.

— У нас нет дела Уэлман.

— Когда я объясню вам, как связаны оба убийства, вы его затребуете.

— Это противоречит инструкциям Управления.

— В самом деле? Тогда прошу прощения. Было бы обоюдовыгодно обменяться информацией, и жаль, конечно, что придётся затратить много времени и денег моего клиента, чтобы раздобыть сведения, которыми вы уже располагаете, но нарушать инструкции — нет, об этом не может быть и речи.

Кремер свирепо посмотрел на него.

— Знаете, Вульф, — начал он, — одна из многих причин, почему вы совершенно невыносимы, состоит в том, что вы ухитряетесь так ловко ехидничать, что это не воспринимается как ехидство. И это лишь один из арсенала ваших оскорбительных приемов. Будь по-вашему, я прослежу, чтобы вы получили все сведения. Что у вас там насчёт связи?

— Вы принимаете мои условия?

— Да, чёрт побери. Не могу же я допустить, чтобы вы умерли от голода.

Вульф повернулся ко мне.

— Письмо, Арчи.

Я достал письмо из-под пресс-папье и передал ему.

— Вот, — обратился Вульф к Кремеру, — копия письма, которое мисс Уэлман написала родителям в четверг, первого февраля. На следующий вечер, в пятницу, её убили. — Он протянул руку, и Кремер привстал, чтобы взять письмо. — Можете прочитать его целиком, но интересующие вас сведения — в отчеркнутом абзаце.

Кремер так и впился в письмо. Читал он долго и, покончив с чтением, нахмурился. Все ещё не переставая хмурится, он взглянул на Вульфа.

— Где-то мне попадалось это имя. Бэйрд Арчер. Вам не кажется?

Вульф кивнул.

— Хотите, проверим, сколько времени у вас уйдёт на то, чтобы вспомнить?

— Нет. Где же?

— В списке имен, составленном Леонардом Дайксом, который вы приносили мне полтора месяца назад. Оно шло седьмым по счету, а может, восьмым. Но не шестым.

— Когда вы впервые увидели это письмо?

— Сегодня вечером. Я получил его из рук клиента.

— Провалиться мне на этом месте! — Кремер вытаращился на Вульфа, потом — на подчеркнутый абзац. Затем аккуратно и не спеша сложил письмо и сунул в карман.

— Оригинал находился у вашего коллеги из Бронкса, — пояснил Вульф. — А это моя копия.

— Угу. Я одолжу её. — Кремер поднял стакан, отпил изрядный глоток и уставился на угол стола Вульфа. Потом отхлебнул ещё и вновь вернулся к изучению стола. Так, чередуя глотки с разглядыванием стола, он осушил стакан. Потом отставил его на маленький столик.

— Что ещё у вас есть?

— Ничего.

— Что вы успели предпринять?

— Ничего. Отпустив клиента, я сел ужинать.

— Это уж точно. — Кремер пружинисто, словно молодой, вылетел из кресла. — Ну я пошёл. Чёрт побери, а ведь я уже домой топал.

Он зашагал в прихожую. Я засеменил следом.

Когда я вернулся в кабинет, проводив блюстителя закона, Вульф безмятежно откупоривал очередную бутылку пива.

— Как вы отнесетесь к тому, — предложил я, — что я вызову по телефону Сола, Фреда и Орри, вы нас надоумите, как действовать, и мы назначим срок, допустим, завтра на рассвете, для раскрытия обоих преступлений? То-то мы утрем нос Кремеру.

— Не заносись, Арчи, — сердито зыркнул на меня Вульф. — Все далеко не так просто. Люди мистера Кремера, пусть и не очень рьяно, но разыскивали Бэйрда Арчера целых семь недель. Полицейские из Бронкса занимались расследованием семнадцать дней. Теперь они примутся за поиски по-настояшему. А вдруг Бэйрд Арчер вообще не существует?

— Но мы-то знаем, что он существовал достаточно для того, чтобы назначить свидание Джоан Уэлман на второе февраля.

— Нет. Мы знаем только, что она написала родителям про незнакомца, который представился по телефону Бэйрдом Арчером и рассказал про свою рукопись, направленную в издательство, прочитанную мисс Уэлман и возвращенную по почте Бэйрду Арчеру, до востребования. — Вульф покачал головой. — Нет, Арчи, быстрой победы здесь ожидать не приходится. Боюсь, пока мы доберемся до конца, мистер Уэлман и впрямь пойдёт по миру, если, конечно, не откажется от помыслов о мести. Пусть полиция сделает все, что в её силах.

Я слишком хорошо знал его, поэтому мне такое объяснение не понравилось.

— Опять вы будете сидеть и ждать? — упрекнул его я.

— Нет. Я только сказал: пусть полиция сделает все, что в её силах. Это очень серьезная работа. Мы будем исходить из предположения, вполне оправданного, на мой взгляд, что мисс Уэлман в письме родителям не погрешила против истины. Если так, тогда в этом письме есть ещё кое-что полезное для нас, помимо имени Бэйрда Арчера. Он спросил её, читал ли ещё кто-нибудь рукопись, и мисс Уэлман ответила, что нет. Возможно, вопрос был вполне невинный, но в свете того, что случилось, он наводит на размышления. Погибла ли она из-за того, что прочитала рукопись? Это отнюдь не праздное предположение. Как думаешь, сколько в Нью-Йорке стенографисток? Или, например, в Манхэттене?

— Не знаю. Пятьсот. А может, пять тысяч.

— Только не тысяч. А людей, которые делают качественные копии документов или рукописей с черновиков?

— Так это же машинописные бюро, а не стенографистки.

— Очень хорошо, — Вульф отпил пива и уселся поудобнее. Сначала я думал предложить это мистеру Кремеру, но уж коль скоро нам все равно предстоит потратить часть денег мистера Уэлмана, то можно начать и отсюда. Мне хотелось бы знать содержание романа. Бэйрд Арчер мог напечатать рукопись сам, а возможно и нет. Сол, Фред и Орри возьмут на себя машинописные бюро. Собери их завтра в восемь утра, и я их проинструктирую. Так мы сумеем не только выяснить содержание романа, но и заполучить словесный портрет Бэйрда Арчера.

— Ясно! — Теперь все становилось на свои места. — Я бы тоже не прочь поразмяться.

— Дойдет и до тебя. Есть надежда, хотя и небольшая, что Бэйрд Арчер пытался пристроить роман в другое издательство. Во всяком случае, попытаем счастья. Начнешь с более известных фирм, класса «Шолл энд Ханна». Только не с завтрашнего дня. Завтра выбери все, что только можно, из дел мисс Уэлман и Дайкса в полиции. Например, была ли пишущая машинка в квартире Дайкса?

Я поднял бровь.

— Вы считаете, что Дайкс был Бэйрдом Арчером?

— Не знаю. Он составил список этих имен, причём, безусловно, вымышленных. Второго февраля он, конечно, не мог быть Бэйрдом Арчером, поскольку был убит за пять недель до этого. Загляни и в «Шолл энд Ханна». Несмотря на то, что было написано мисс Уэлман в письме к родителям, я допускаю, что кто-то ещё мог прочитать рукопись или хотя бы видел её. Или мисс Уэлман могла поделиться своими впечатлениями о ней с кем-то из коллег. Или, наконец, что маловероятно, Бэйрд Арчер мог принести рукопись в издательство собственноручно, и тогда кто-то его припомнит… хотя, конечно, с осени уже много воды утекло…

Вульф тяжело вздохнул и потянулся за стаканом.

— Пожалуй, тебе следует продлить срок — к завтрашнему рассвету нам не успеть.

— Бога ради, — великодушно согласился я. — Продлеваю до пятницы.

Хорошо ещё, что я не сказал, до какой пятницы.

4

Во вторник с утра, пока я натравливал Сола, Фреда и Орри на машинописные бюро, просматривал утреннюю почту и депонировал в банке чек Уэлмана, получилось так, что добрался я до офиса Кремера на Двадцатой улице уже в одиннадцатом часу. Самого Кремера на месте не оказалось, но он проинструктировал на мой счёт сержанта Перли Стеббинса. Я один из немногих знакомых Перли, о которых у него не сложилось четкого мнения. Поскольку я частный детектив, то чем быстрее я откину копыта или хотя бы перестану мозолить порядочным людям глаза, тем, естественно, будет лучше, — это азбука, но где-то в глубине души Перли точит червь сомнения: а вдруг бы я стал неплохим полицейским, если бы меня вовремя наставили на путь истинный?

Мне удалось не только ознакомится с делами, но и переговорить с полицейскими, занимавшимися ими, — с двумя по делу Дайкса и с одним из Бронкса — по делу Джоан Уэлман. Ушёл я почти в три, унося много ценной информации в записной книжке и ещё больше — в голове.

Вот, вкратце, что я узнал. Леонард Дайкс, сорока одного года, тело которого, зацепившееся за сваю, выловили из Ист-Ривер в первый день Нового года, в течение восьми лет работал доверенным делопроизводителем, а не адвокатом, в юридической конторе «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс». Ещё около года назад контора именовалась «О′Мэлли, Корриган и Фелпс», но О′Мэлли лишили практики, произошла реорганизация. Дайкс был холост, отличался здравым умом, преданностью и хорошо разбирался в делах. Каждый вторник вечером играл по мелочи в карты с друзьями. Имел двенадцать тысяч долларов в ценных бумагах, банковский счёт, а также тридцать акций «Юнайтед Стейтс Стил», которые отошли по наследству его замужней сестре, живущей в Калифорнии, единственной близкой родственнице. Врагов и завистников не было, «Знакомств женского пола не имел», — гласила фраза в одном из донесений. К делу был приложен один снимок, малопривлекательный, сделанный, когда труп выловили из реки, и фотография живого Дайкса в его квартире. Объективности ради замечу, что до того, как утонуть, Дайкс выглядел симпатичнее. Немного, правда, пучеглазый, да и скошенный подбородок не слишком его красил.

В деле набралась бы ещё добрая тысяча фактов, имевших к убийству такое же отношение, как и те, что я привёл в качестве образца.

Что касается Джоан Уэлман, то в уголовном отделе полиции Бронкса версия о случайном наезде пользовалась отнюдь не такой популярностью, как считал её отец, к счастью, не имевший доступа к делу об убийстве дочери. Не доверяли полицейские и версии о свидании в пятницу, изложенной в письме Джоан родителям, тем более что среди сотрудников Джоан не нашлось никого, кто бы об этом слышал. Последнее я бы поставил полиции в упрек, зная, как кишат мелкими сплетниками подобные конторы; и наоборот, готов отдать должное дочери нашего клиента — она умела держать язык за зубами и о личных делах не распространялась. Оставив тщетные попытки разыскать машину, которая переехала мисс Уэлман, полиция Бронкса сосредоточила все усилия на поклонниках девушки. Если хотите занять среднего полицейского сыщика любимым делом, усадите его с мужчиной, которого встречали с хорошенькой девушкой, только что злодейски убитой. Теперь представьте себе, какие вопросы он станет задавать. Как он будет смаковать интимные подробности и вторгаться в личную жизнь незадачливого воздыхателя, кем бы тот ни был, ничуть не рискуя нарваться на отпор.

Полиция Бронкса буквально вывернула ухажеров Джоан Уэлман наизнанку. Особенно досталось некому сочинителю рекламы Атчинсону, скорее всего потому, что его фамилия начиналась на «А», а в середине имелось «ч», как и у Арчера, что, видимо, углядел чей-то зоркий глаз. К счастью для Атчинсона, в пятницу днём, второго февраля, он сел в четыре тридцать на поезд, чтобы провести уик-энд с друзьями в Уэстпорте. Двое агентов трудились, как каторжные, стараясь развенчать его алиби, но тщетно.

Судя по полицейским протоколам, Джоан отличалась не только миловидной внешностью и умом, но и воистину викторианской добродетелью. В этом все трое допрошенных поклонников были единодушны. Они и восхищались девушкой, и уважали её. Один из них целый год домогался её руки и льстил себя некоторой надеждой. Если кто-либо из троицы и носил против Джоан камень за пазухой, то полиция Бронкса подтверждений тому не нашла.

Я вернулся домой, напечатал для Вульфа подробный отчёт и принял по телефону донесения от Сола, Фреда и Орри.

Большую часть среды я провел в издательстве «Шолл энд Ханна» на сорок пятой улице. В результате я вынес впечатление, что издательский бизнес — замечательный способ зашибать бабки. Само издательство размещалось на двух этажах, утопавших в коврах и обставленных роскошной мебелью. Как мне объяснили, Шолл отбыл во Флориду, а Ханна не приходит раньше половины одиннадцатого. Из приёмной меня проводили в кабинет одного из мелких начальников, срочно нуждавшегося в стрижке и жевавшего резинку. Когда я предъявил записку от нашего клиента, начальник проблеял, что они с радостью пойдут навстречу повергнутому в горе отцу покойной мисс Уэлман, и я могу задавать вопросы всему персоналу, начиная с него самого, если захочу. Только не смогу ли я сначала рассказать, есть ли хоть какие-то сдвиги в расследовании? Не далее как вчера сюда снова нагрянули детективы из городской полиции и провели здесь чуть ли не целый день, а тут вот Арчи Гудвин от самого Ниро Вульфа пожаловал. Наклевывается что-нибудь важное? Я соврал что-то безобидное и взялся за него.

То обстоятельство, что Вульф никогда не покидает дом по делам, разве что побудительный мотив, как, например, спасение собственной шкуры, более важен, нежели перспектива получения гонорара, во многом определяет мой стиль работы. Когда я иду по следу и мне удается раздобыть ценные сведения, я люблю их как следует обмозговать, прежде чем передоверить Вульфу, но когда я вышел из «Шолл энд Ханна», я ощутил себя как слепой котенок в потемках. Можно ли поверить, что я провел почти пять часов в издательстве, где работала Джоан Уэлман, опросив всех, от посыльного до самого Ханна, и не выведал ни одного мало-мальски значимого факта? К сожалению, всё выглядело именно так. Лишь одна запись в толстой конторской книге, которую мне показали, имела отношение к интересующему меня делу. Привожу её полностью:

«Номер: 16 237

Дата: 2 окт.

Имя и адрес: Бэйрд Арчер, Нью-Йорк, Клинтон Стейшн, до востребования.

Название: „Не надейтесь…“

Жанр: Роман, 246 стр.

Почтовые расходы: 63 цента, расписка прилагается.

Прочитал(а): Джоан Уэлман.

Решение: Отклонить. Отпр. почтой 25 окт.»

Вот и вся моя добыча. Рукопись доставили по почте. Никто не слышал о Бэйрде Арчере. Никто больше не видел рукопись и ничего про неё не знает. Если Джоан и говорила кому-то про рукопись, то никто об этом не помнит. Она никому не рассказала ни про телефонный звонок Бэйрда Арчера, ни про предстоящее свидание. Подобные «никто не…» я могу перечислять ещё хоть целую страницу.

Вечером я доложил Вульфу следующее:

— Похоже, дело в шляпе. Двести сорок шесть страниц напечатанного текста куда больше, чем двадцать одна унция. Либо он печатал на обеих сторонах, либо использовал папиросную бумагу или же поскупился на почтовые марки для пересылки. Нам остается только выбрать одно из трёх, и он в наших руках.

— Шут гороховый! — прорычал Вульф.

— Можете предложить что-то лучшее? Из того мусора, что я раскопал?

— Нет.

— Но хоть что-то я раздобыл?

— Нет.

— Ладно. Тогда вот что. Мои два дня — ноль. Два дня беготни наших молодцов по машинисткам — опять ноль. Считая по две сотни на круг за день, четыреста долларов из мошны Уэлмана уже вылетели в трубу. Сыскному агентству или полиции это сошло бы с рук — таков их стиль, но на вас это не похоже. Ставлю на карту недельный заработок, что за последние сорок восемь часов вы даже не пытались пораскинуть мозгами!

— О чем? — осведомился Вульф. — Я не могу фехтовать с тенью. Дай мне хоть какую-то зацепку — жест, запах, слово, звук, на худой конец любую мелочь.

Я согласился, хотя ни за что не признался бы ему, что он прав. Да, верно, целая армия специально натасканных ищеек Кремера рыскала в поисках Бэйрда Арчера, но это ничего не значит. Никто даже понятия не имел, как он выглядит. Они не встретили никого, кто когда-либо знал или просто встречал человека под таким именем. Кроме имени, никаких доказательств, что Бэйрд Арчер — реальное лицо, а не фантом, не существовало. То же самое, если бы, допустим, придумали человека под именем Фритэм Чоад, а потом пустились на его розыски. Ну посмотрите вы в телефонный справочник, а потом что?

Остаток недели я провел за сбором весьма любопытных сведений о вкусах и убранстве офисов различных издательств. Я выяснил, что «Саймон энд Шустер» в Рокфеллеровском центре сходят с ума по модерну и скупают все подряд, невзирая на цену; что «Харпер энд Бразерс» обожают старую мебель и не жалуют пепельницы; что «Викинг пресс» при приеме на работу женщин отдает предпочтение внешности и изяществу форм; что помещения «Макмиллан компани» обставлены мягкими диванами, как пульмановские вагоны, и так далее. Короче говоря, я охватил практически всю отрасль, но вознаградил себя за терпение, лишь договорившись поужинать с молоденькой сотрудницей из «Скрибнерс», которая, как подсказывало мне чутье, могла знать кое-что стоящее. Что же касается Бэйрда Арчера, то о нём никто и слыхом не слыхивал. Если он и передавал свою рукопись в другое издательство, то никаких следов не сохранилось.

За уик-энд я раза два пообщался с Перли Стеббинсом. Если мы сели на мель, то и полиции похвастать было нечем. Правда, они откопали одного Бэйрда Арчера в глухой глубинке штата Вирджиния, но ему было за восемьдесят, и о том, что изобретён алфавит, он знал лишь понаслышке. Кремера обуревала надежда отыскать связь между Леонардом Дайксом и Джоан Уэлман, и трое его лучших людей трудились над заданием шефа, не покладая рук. Когда я воскресным вечером доложил обо всём этом Вульфу, он фыркнул:

— Ослы. Я ведь принес им эту связь на блюдечке и разжевал.

— Да, сэр, — посочувствовал я. — Что вас и изнурило.

— Я вовсе не изнурен. Я даже не устал.

— Значит, я солгал нашему клиенту. Когда он сегодня позвонил нам снова, я сказал, что вы совершенно изнемогли, ломая голову над его делом. У меня не было выхода — он уже теряет терпение. Чем вам не угодило пиво? Слишком холодное?

— Нет. Я думаю о тебе. Большинство машинописных работ выполняют женщины, не так ли?

— Не большинство. А все.

— Тогда с завтрашнего дня начнёшь заниматься машинистками. Возможно, тебе повезёт больше, чем Солу, Фреду и Орри, хотя и они будут заниматься тем же поиском. Прежде, чем браться за что-то другое, мы закончим с этим. Среди машинисток наверняка найдутся и молодые, и привлекательные. Не переусердствуй.

— Слушаюсь! — Я одарил его восхищенным взглядом. — Ваши вспышки озарения вгоняют меня в священный трепет. Гениальная идея!

— А что я могу сделать, чёрт побери?! — взорвался Вульф. — Достань хоть что-нибудь! Достанешь?

— Безусловно, — заверил я. — Допивайте пиво.

Вот как случилось, что на следующий день, в понедельник, покончив со своими утренними обязанностями, я отправился обследовать доставшийся мне сектор города в соответствии с планом, который мы разработали вместе с Солом. Наша славная троица уже поработала на Манхэттене до Четырнадцатой улицы, в районе Гранд Сентрал, и на Вест-сайде — от Четырнадцатой до Сорок второй улицы. Сегодня Фреду достался Бруклин, Орри выпал Бронкс, Сол выбрал Ист-сайд, а я занялся Вест-сайдом, начиная с Сорок второй улицы.

В половине одиннадцатого я вошёл в дверь с табличкой «Стенографическая служба Бродвея» и сразу попал в преисподнюю. В комнату, достаточно просторную, чтобы вместить пять столов и столько же машинисток, набили их с добрый десяток, и два десятка рук порхали над клавишами со скоростью, раза в два превышающей мою. Пытаясь перекрыть барабанную дробь, я крикнул ближайшей дамочке, на бюсте которой без труда разместилась бы книжная полка:

— У такой женщины, как вы, должен быть отдельный кабинет!

— У меня есть, — надменно откликнулась она и провела меня сквозь дверь в крохотную клетушку за перегородкой. Поскольку перегородка была высотой всего футов в шесть, грохот все равно стоял одуряющий. Минуты две спустя хозяйка клетушки объяснила мне:

— Мы не даем информации о наших клиентах. У нас строго конфиденциальные услуги.

— У нас тоже! — крикнул я, протягивая ей визитную карточку. — Все очень просто. Наш клиент — вполне уважаемая издательская фирма. Им передали рукопись романа, от которого в издательстве пришли в восторг и собираются его опубликовать, но вот незадача — страничка с фамилией и адресом автора куда-то запропастилась, и её не могут найти. Имя автора они запомнили — Бэйрд Арчер, но вот адреса нет, и с автором нельзя связаться. Ничего, казалось бы, страшного, не гори они желанием опубликовать роман. В телефонной книге Бэйрда Арчера нет. Рукопись пришла по почте. Издательство помещало объявления, но безрезультатно. Я хочу знать только, не перепечатывали ли у вас рукопись романа Бэйрда Арчера, возможно, в сентябре прошлого года? Или около этого? Роман называется «Не надейтесь…».

Лед ещё не растаял.

— В сентябре прошлого года? Что-то долго они ждали…

— Они пытались разыскать его.

— Если печатали у нас, страничка не могла потеряться. Мы подшиваем все материалы в скоросшиватели.

Об этом ребята меня предупреждали. Я уверенно кивнул.

— Да, конечно, только редакторы не любят возиться со скоросшивателями. Они их снимают. Если вы перепечатывали эту рукопись, будьте уверены, что автор очень хотел бы, чтобы вы помогли его разыскать. Дайте человеку шанс.

— Ну ладно, — скрепя сердце согласилась она. Попробую поискать, только сперва кое-что выясню.

Она вышла.

Я прождал двадцать минут, пока она вернулась, и ещё десять, пока она рылась в картотеке. Ответ был «нет». Бэйрда Арчера они не обслуживали. Я поднялся на лифте на восемнадцатый этаж, в офис «Машинописная служба Рафаэля».

Эти два визита отняли у меня почти час, а с такой скоростью, согласитесь, трудно рассчитывать на успех. Где я только не побывал — от подлинных гигантов, разместившихся в «Парамаунт Билдинг» под вывеской «Метрополитен стенограферс, инкорпорейтед», до каморки с кухонькой и ванной в конце Сороковых улиц, где ютились две девушки, работавшие на дому. Полакомившись на обед каннелони в «Сарди»[1] за счёт Джона Р. Уэлмана, я возобновил поиски.

Погода стояла довольно теплая для февраля, только никак не могла сделать выбор между пасмурной хмуростью и устойчивой изморосью, так что часа в три дня, когда я сумел без потерь пробиться к нужному зданию сквозь оживленные бродвейские толпы в районе Пятидесятых улиц, я пожалел, что не надел плаща вместо коричневого пальто. С этим визитом я рассчитывал покончить в два счета, поскольку в списке адресов значилось только имя женщины, Рейчел Эйбрамс. Дом был довольно старый и невзрачный, слева от входа размещался магазинчик женского платья «Кэролайн», а справа — кафетерий «Мидтаун Итери». Войдя в вестибюль, я снял и хорошенько стряхнул пальто, и, ознакомившись с указателем, поднялся на лифте на седьмой этаж. Лифтер подсказал, чтобы я шёл в комнату 728 налево по коридору.

Прошагав немного налево, я свернул направо, сделал несколько шагов, ещё раз повернул направо и вскоре очутился перед комнатой 728. Дверь была нараспашку, и я поднял голову, чтобы удостовериться, что на двери и впрямь номер 728, а заодно и прочитал:

РЭЙЧЕЛ ЭЙБРАМС

стенография и машинопись

Я оказался в комнате размером футов десять на двенадцать, не больше, с письменным столом, маленьким столиком, двумя стульями, вешалкой для одежды и облупленным, выкрашенным зелёной краской металлическим шкафчиком с выдвижными ящиками для картотеки. На вешалке я заметил женское пальто, шляпку и зонтик, а на столе позади пишущей машинки стояла ваза с жёлтыми нарциссами. На полу валялись разбросанные листы бумаги. Виной, по-видимому, был сильный сквозняк из-за поднятого доверху окна.

Кроме сквозняка, с улицы через окно доносились голоса, а точнее, крики. В три шага я достиг окна, перегнулся через подоконник и свесился вниз. Прохожие останавливались под моросящим дождем, вытягивали шеи и пытались что-то разглядеть. Трое мужчин с разных сторон перебегали улицу, спеша к толпе, собравшейся перед самым домом, на тротуаре. Посреди толпы двое других мужчин склонились над распростертым на асфальте телом женщины, юбка которой высоко задралась, а голова неестественно вывернулась в сторону. У меня превосходное зрение, но с высоты семи этажей, да ещё под мелким дождем картина получилась довольно размытая. Большая часть зрителей разглядывала женщину, но некоторые задирали головы и смотрели прямо на меня. Слева футах в ста к толпе трусцой приближался полицейский.

Я утверждаю, на то, чтобы осознать, что случилось, мне понадобилось не больше трёх секунд. Утверждаю я это не из хвастовства, благо доказать ничего не в состоянии, а чтобы отчитаться за свои действия. Назовите это предчувствием, интуицией или чутьем — как хотите, но ничего подобного со мной прежде не случалось. Вульф велел мне достать для него хоть что-нибудь, а я ухитрился опоздать на каких-то три минуты, а быть может и на две. Будучи совершенно в этом уверен, дальше я действовал чисто машинально. Отпрянув от окна и выпрямившись, я метнул быстрый взгляд на стол, а потом на шкафчик. Со стола я начал только потому, что он стоял ближе.

Пожалуй, ни один обыск в истории не приносил столь быстрых результатов. С первого же взгляда я убедился, что средний ящик почти пуст. В верхнем были аккуратно разложены стопки писчей и копировальной бумаги, а также конверты. Нижний ящик был перегорожен на три отделения с массой всякой всячины, и в среднем отделении в глаза мне тут же бросилась коричневая записная книжка в обложке из искусственной кожи. На первой страничке вверху было написано слово «приход», под которым шла первая запись, датированная 7 августа 1944 года. Я перелистал странички до начала прошлого года, остановился на июле и стал просматривать записи, пока не наткнулся на «23 сент., Бэйрд Арчер, 38,4 долл., остаток».

— Чёрт бы меня побрал! — с чувством выругался я и, сунув книжку в карман, двинулся к двери. Я ещё тешил себя надеждой, вдруг Рейчел Эйбрамс жива и успеет хоть что-нибудь рассказать. Когда я завернул второй раз за угол, открылась дверь лифта и из него вышел полицейский. Я был настолько поглощен своими мыслями, что даже не удостоил его взглядом, что было ошибкой, так как блюстители порядка не выносят, когда на них не смотрят, особенно на месте происшествия. Полицейский остановился прямо передо мной и резко спросил:

— Вы кто такой?

— Губернатор Дьюи, — ответил я. — Как я вам нравлюсь без усов?

— А, остряк… А какое-нибудь удостоверение личности у вас есть?

Я вскинул брови.

— Как это я не заметил, что очутился за железным занавесом?

— Мне некогда с вами препираться. Как вас зовут?

— Знаете, уважаемый, — я покачал головой, — мне это уже надоедает. Доставьте меня в ближайший Кремль, и я скажу вашему сержанту. — Я шагнул в сторону и вызвал лифт.

— Чокнутый какой-то, — сплюнул он и загромыхал по коридору.

Пришёл лифт, и я вошёл в кабину. Лифтер объяснял пассажирам, из-за чего поднялся сыр-бор. В вестибюле было безлюдно. Снаружи, на тротуаре, несмотря на изморось, толпа совсем сгустилась, и мне, чтобы пробиться в первый ряд, пришлось напустить на себя важность. Возле тела дежурил полицейский, пытающийся сдерживать напиравших зевак. Я уже заготовил предложение, которое обеспечило бы мне беспрепятственный доступ, но, когда пробился поближе и увидел все своими глазами, понял, что могу приберечь его на другой раз. При падении ей сильно досталось, и при взгляде на сломанную шею мои надежды, что в жертве ещё теплится жизнь, улетучились, как дым. Я даже не стал уточнять её имя, поскольку оно было у всех на устах — Рейчел Эйбрамс. Я протиснулся сквозь толпу назад, дошёл до перекрестка, остановил такси, забрался в него и сказал водителю номер дома на Западной Тридцать пятой улице.

Когда я взошел на крыльцо и отомкнул ключом дверь, часы показывали пять минут пятого, стало быть, Вульф уже возился наверху с орхидеями. Повесив пальто и шляпу в прихожей, я взбежал на три лестничных марша и проник в оранжерею. Тысячи раз я любовался этим пышным великолепием, и всегда у меня при виде их дух захватывало, сегодня же я не замечал ни буйно распустившихся фаленопсисов, ни радужно-крикливых каттлей.

Вульфа я застал вместе с Теодором в питомнике за пересаживанием дендробиумов хризотоксум в горшочки большего размера.

— Неужто это не терпит отлагательства? — сердито буркнул Вульф при моем приближении.

— Полагаю, что нет, — сварливо ответил я. — Она мертва. От вас мне нужно только разрешение позвонить Кремеру. Звонить мне придётся в любом случае, поскольку меня видел не только лифтер, доставивший меня на её этаж, но и полицейский, и к тому же я оставил отпечатки пальцев на её письменном столе.

— Кто мертва?

— Та женщина, которая печатала рукопись Бэйрду Арчеру.

— Когда и как?

— Только что. Она погибла в тот момент, когда я поднимался на лифте в её офис на седьмом этаже. Она опускалась быстрее, чем я поднимался, причем — из окна. Смерть наступила от удара о тротуар.

— Откуда ты знаешь, что она печатала рукопись?

— Вот что я нашёл в ящике её стола. — Я вынул из кармана коричневую книжку и показал Вульфу те самые записи. Руки Вульфа были перепачканы землей, так что мне пришлось держать книжку у него перед глазами. Я спросил: — Подробности рассказать сразу?

— Да, чёрт побери!

Пока я излагал все, не упуская ни единой мелочи, Вульф неподвижно стоял, касаясь кончиками грязных пальцев скамьи с горшочками и повернув ко мне голову с плотно сжатыми губами и наморщенным лбом. Его желтоватый рабочий халат, площадью с добрых пол-акра, по оттенку удивительно напоминал нарциссы на столе Рейчел Эйбрамс.

Закончив рассказ, я мрачно осведомился:

— Мои комментарии выслушаете?

Он утвердительно хмыкнул.

— Возможно, мне следовало там задержаться, но толку бы от этого не было — я был слишком взбешен, чтобы рассуждать. Приди я на каких-то три минуты раньше, я бы застал её в живых. Или, если её выкинули из окна, я мог застигнуть преступника врасплох. Вы же сказали, чтобы я хоть что-нибудь достал, вот я и приволок бы вам негодяя. Везучий же мерзавец! Должно быть мы разминулись секунд на тридцать. А когда я выглянул из окна, он наверно, вышел на улицу и зашагал прочь, не страдая болезненным любопытством.

Вульф приоткрыл и снова закрыл глаза.

— Если вы сомневаетесь, что её выбросили, — раскипятился я, — то ставлю десять против одного. Не могу поверить, что женщина, печатавшая ту самую рукопись, выбрала именно сегодняшний день, чтобы сигануть из окна или даже нечаянно вывалиться.

— Тем не менее, это не исключается.

— Я категорически против. Это было бы верхом нелепости. Ну ладно, всё-таки кое-что я для вас добыл, — похлопал я по записной книжке.

— Увы, — Вульф угрюмо вздохнул — Твоя находка лишь подтверждает, что мисс Уэлман убили из-за того, что она прочитала рукопись, а мы и руководствовались именно такой гипотезой. Сомневаюсь, удовлетворилась бы мисс Эйбрамс тем, что её смерть подтвердила нашу правоту. Большинство людей считают, что заслуживают лучшей участи. Мистеру Кремеру захочется получить эту книжку.

— Угу. Возможно, я её зря прихватил, но вы так просили, что мне не терпелось добыть для вас хоть что-то. Отнести её Кремеру или позвонить, чтобы он прислал за ней?

— Ни то, ни другое. Оставь её на скамейке. Я вымою руки и сам ему позвоню. Ты займёшься другим. Я допускаю, что мисс Эйбрамс могла кому-то рассказать про содержание рукописи, которую перепечатывала. Покопай здесь. Найди её родственников и друзей. Составь их список. Сол, Фред и Орри будут звонить в половине шестого. Ты позвонишь в пять двадцать и скажешь мне, где ты с ними встретишься и в котором часу. Поделите список между собой.

— Господи! — запротестовал я. — Это уж совсем белыми нитками шито. Потом вы ещё захотите снять отпечатки с валика её пишущей машинки.

Вульф пропустил мой выпад мимо ушей и решительно зашагал к раковине. Я спустился этажом ниже к себе в комнату за плащом. Внизу я забежал на минутку к Фрицу предупредить, чтобы к ужину меня не ждали.

5

На большее не приходилось и рассчитывать. Разыскав в телефонном справочнике Бронкса домашний адрес Рейчел Эйбрамс, подтвердив его правильность после телефонных переговоров с какой-то женщиной и успев проскочить в метро до часа пик, я мысленно поздравил себя с удачным и быстрым почином. Не прошло и шестидесяти минут с тех пор, как Вульф велел разыскать родственников и друзей мисс Эйбрамс, а я уже вошёл в старый многоквартирный дом на Сто семьдесят восьмой улице, в квартале от Гранд Конкур.

И тут же выяснил, что чересчур поторопился. Женщина, открывшая мне дверь в квартиру 4Е, не прятала глаз и спросила как ни в чем не бывало:

— Это вы звонили? Что-нибудь случилось с моей Рейчел?

— Вы — мать Рейчел? — спросил я.

Она с улыбкой кивнула:

— Уже довольно давно. Во всяком случае, это никем не оспаривалось. Что случилось?

К такому повороту я не подготовился. Я считал само собой разумеющимся, что какой-нибудь полицейский или журналист поставит мать в известность о случившемся до моего прихода, так что был готов к слезам и причитаниям, но отнюдь не к тому, что мне выпадет участь сообщить матери страшную весть. Правильнее, конечно, было бы сказать все как есть, но та величавая гордость, с которой несчастная мать произнесла «моя Рейчел», расстроила мои планы и нарушила душевное равновесие. Не мог я и просто извиниться и слинять, сказав, что ошибся номером, поскольку выполнял поручение, завалив которое только потому, что мне вожжа под хвост попала, я расписался бы в профессиональной непригодности. В итоге, я из кожи вон вылез, чтобы пошире улыбнуться, но, должен признать, язык у меня словно присох к гортани.

Она продолжала спокойно и дружелюбно смотреть на меня выразительными тёмными глазами.

— Наверное, надо бы впустить вас внутрь, — сказала она, — только скажите сначала, что вы хотите.

— Навряд ли я отниму у вас много времени, — выдавил я. — По телефону я сказал вам, что меня зовут Арчи Гудвин. Я собираю материал для статьи о практикующих стенографистках. Ваша дочь обсуждает с вами свою работу?

Она слегка нахмурилась.

— Вы могли бы спросить её сами. Разве вы не можете?

— Могу, конечно, если у вас имеется причина не говорить.

— С какой стати у меня была бы такая причина?

— Не знаю. Но вот, допустим, если бы она взялась печатать рассказ или статью по заказу какого-то мужчины, рассказала она бы вам о нём — о его внешности или манерах? Или о чем говориться в рассказе или статье?

— Разве это противоречило бы каким-то правилам? — продолжала хмуриться она.

— Нет, конечно. Да дело и не в правилах, мне хотелось оживить материал, показать отношение к её ремеслу родственников, друзей…

— Так статья будет посвящена Рейчел?

— Да. — Здесь я не солгал. Ни на йоту.

— И её имя будет напечатано?

— Да.

— Моя дочь никогда не обсуждает свою работу ни со мной, ни с отцом, ни с сестрами, за исключением разве что финансовой стороны. Да и то лишь потому, что часть своего заработка она отдает мне — не для меня, а на семейные нужды, — одна из её сестер учится в колледже. Но она никогда не рассказывает ни о заказчиках, ни о самой работе. Если её имя попадет в печать, люди должны знать правду.

— Вы совершенно правы, миссис Эйбрамс. Вы знаете…

— Вы упомянули родственников и друзей. Отец Рейчел придёт домой без двадцати семь. Сестра её, Дебора, здесь, сидит над домашним заданием, ей всего шестнадцать, мала для вас, верно? Другой сестры, Нэнси, сегодня не будет, она у подруги, но вернётся завтра, в половине пятого. Теперь — друзья… Один молодой человек, Уильям Баттерфилд, хочет жениться на Рейчел, но он…

Она умолкла, и в глазах её блеснул огонек.

— Прошу извинить, но это уже слишком личное. Быть может, дать вам его адрес?

— Будьте любезны.

Она продиктовала мне номер дома на Семьдесят шестой улице.

— …Ещё она дружит с Гулдой Гринберг, которая живет под нами, на втором этаже, квартира 20. Потом — Синтия Фри… Но это не настоящее её имя. Вы её, конечно, знаете.

— Нет, боюсь, не имею чести.

— Она выступает на сцене.

— Ах да, конечно же, Синтия Фри.

— Да. Она училась с Рейчел в средней школе, но потом её бросила. Не стану говорить о ней дурного. Моя Рейчел такая верная, лучшего друга и не придумаешь. Вот я уже старею, и кто со мной останется? Мой муж, конечно, и Дебора с Нэнси, и друзья — но, главное, я знаю, до самого конца подле меня будет Рейчел. Об этом вы должны написать. Я вам ещё расскажу о ней, мистер Гудвин, только вы войдите и сядьте… Ой, телефон звонит… Простите, я сейчас.

Она повернулась и устремилась в комнату. Я не шелохнулся. Через несколько секунд до меня донесся её голос:

— Алло… Да, миссис Эйбрамс у телефона… Да… Да, Рейчел — моя дочь. Что вы сказали?..

Я не сомневался, что делать дальше. Вопрос был только в том, оставить ли дверь распахнутой или прикрыть её. Последнее казалось более разумным. Я тихонечко, стараясь не стучать, притворил дверь и пошёл по ступенькам.

Выйдя на улицу, я посмотрел на часы — стрелки показывали пять двадцать четыре. Я подошёл к перекрестку, оглянулся, заметил в конце квартала аптеку, поспешил к ней, отыскал телефонную кабину и набрал номер. Трубку снял Фриц и соединил меня с оранжереей.

Когда Вульф подошёл, я сказал ему:

— Мне удалось поговорить с матерью Рейчел. Она сказала, что её дочь никогда не рассказывает дома о своей работе. Мы беседовали в настоящем времени, потому что она ещё пребывала в неведении о случившемся. Ей хочется увидеть имя Рейчел в газетах, и она его увидит благодаря этому мерзавцу, с которым я разминулся на три минуты. Я ей ничего не сказал, так как только бы потерял на это время. Завтра, когда она осознает, что выяснение подробностей о работе её дочери может помочь найти убийцу, она, возможно, что-нибудь припомнит, хотя вряд ли. Имена нескольких друзей узнал, но живут они в разных местах. Велите ребятам позвонить мне по этому номеру. — Я продиктовал номер телефона.

— Мистер Кремер настаивает на встрече с тобой, — сказал Вульф. — Я рассказал ему все, и он послал за книжечкой, но желает видеть тебя лично. Судя по голосу, он разозлился. Пожалуй, тебе стоит заехать к нему. Все же мы действуем сообща.

— Угу. И давно? Ладно, ладно, поеду. Не усердствуйте.

Я подождал в кабинке, чтобы никто не занял её. По мере поступления звонков я перепоручил Уильяма Баттерфилда Солу, Гулду Гринберг — Фреду и Ситию Фри — Орри, добавив, что желательно разузнать имена других друзей и знакомых мисс Эйбрамс и пусть занимаются ими сами. Покончив с наставлениями, я прогулялся пешком до метро.

В уголовке на Западной Двадцатой улице я испытал на собственной шкуре, насколько разозлился Кремер. Я давно уже сбился со счёта, пытаясь определить, сколько раз меня вызывали в это учреждение за последние годы. Когда у нас с Вульфом есть что-то (или Кремер думает, что есть), на что Кремер хотел бы наложить лапу, меня тут же препровождают в его кабинет. Если дело пустяковое, мною занимается сержант Перли Стеббинс или кто-то из их шайки. Если же требуется задать мне нахлобучку, меня бросают на растерзание лейтенанту Роуклифу. Когда мне придётся выбирать между раем и адом, я не стану ломать голову, а просто спрошу «А где Роуклиф?» Одно время мы с ним были квиты — он надоел мне ничуть не меньше, чем я ему, — пока в один прекрасный день меня не осенило: надо начать заикаться! Дело в том, что когда Роуклиф горячится и выходит из себя, он начинает заикаться. Вот я и замыслил сперва раздразнить его, а потом разок заикнуться и посмотреть, что получится Результат превзошёл все ожидания. Роуклиф так взбесился, что стал мычать и запинаться на каждом слове, после чего я с полным основанием подал жалобу, что он меня передразнивает. С тех пор козыри заимел я, и Роуклиф это знает.

Мы с Роуклифом мозолили друг другу глаза битый час — чистейший фарс, ведь Вульф уже выложил им все без утайки, и добавить мне было нечего. Роуклиф упорствовал, что я преступил закон, обыскав стол и прикарманив записную книжку (сущая правда), и настаивал, что я наверняка нашёл ещё что-то и утаиваю это от полиции. Так мы сидели и толкли воду в ступе, пока наконец мне не дали подписать свои отпечатанные показания. Я подписал, Роуклиф прочитал и стал приставать с новыми вопросами. Я долго терпел, но потом мне наскучило.

— Послушайте, — сказал я, — вы же сами знаете, что несете полную галиматью. Чего вы добиваетесь — пытаетесь с-с-с-с-сломить мой дух?

Роуклиф стиснул зубы. Но он должен был что-то ответить.

— Я бы с удовольствием с-с-с-сломал тебе шею, — заявил он. — Убирайся отсюда к чертовой матери!

Я убрался, но не туда. Я твёрдо намеревался перекинуться парой слов с Кремером. Спустившись в вестибюль, я повернул налево, дошёл до конца коридора и толкнул дверь, не постучав. Кремера не было, лишь Перли Стеббинс пыхтел над столом, заваленным бумагами.

— Заблудился? — поинтересовался он.

— Нет. Я пришёл сдаваться. Я только что з-з-з-зажарил и слопал Роуклифа. Вдобавок мне кажется, что кто-то здесь забыл меня поблагодарить. Если бы не я, ребята с участка почти наверняка посчитали бы это самоубийством или несчастным случаем, и никто бы не просмотрел записную книжку и не обнаружил этих записей.

— Верно, ты нашёл книжку, — кивнул Перли.

— Я об этом и толкую.

— И отнес её домой Вульфу.

— А затем без промедления предоставил вам.

— Да, ты прав. Спасибо большое Устраивает?

— Да. Только ответь на один вопрос, чтоб не дожидаться утренних газет. Как названо в заголовках падение Рейчел Эйбрамс из окна?

— Убийство.

— Нагадали на кофейной гуще?

— Нет. Нашли следы пальцев на шее. Врач полагает, что её душили. Стало ли это причиной смерти, покажет вскрытие.

— И я не поспел на каких-то три минуты…

— Ну да? — притворно изумился Перли.

Я изрыгнул сочное словцо. Потом добавил:

— Хватит вам и одного Роуклифа в отделе, — и отправился восвояси. В приёмной я зашёл в телефонную кабинку, набрал номер, услышал голос Вульфа и доложил: — Извините, что нарушаю ужин, но мне нужны указания. Я в уголовке на Двадцатой улице, без наручников, провел час с Роуклифом и пошушукался с Перли. Исходя из пятен на шее, официальная версия гласит, что её задушили и выбросили из окна. Как я вам и говорил. Три имени, что назвала миссис Эйбрамс, я распределил между нашими ребятами, велел им узнавать ещё и действовать по своему усмотрению. Сегодня вечером или завтра нужно ещё разок навестить Эйбрамсов, только не мне. Сол, пожалуй, сумеет вызвать миссис Эйбрамс на откровенность. А я жду указаний.

— Ты ужинал?

— Нет.

— Возвращайся домой.

Я дошёл до Десятой авеню и поймал такси. Дождь моросил, не переставая.

6

Вульф не любит встречаться и обсуждать дела с клиентами. Несть числа, сколько раз он твердил мне, чтобы я не впускал к нему клиентов. Поэтому, когда я вечером, по указанию Вульфа, позвонил в гостиницу Уэлману и пригласил его прийти к нам в одиннадцать утра, я понял, что Вульф разделяет мою тревогу по поводу этого дела.

Восемь дней минуло с тех пор, как мы познакомились с нашим клиентом, хотя названивал он с завидным упорством то из гостиницы, то из Пеории. Судя по всему, восемь дней не пошли ему на пользу. Он был облачен в тот же самый серый костюм, или в точную его копию, но галстук и рубашку все же сменил. Лицо было землистым. Повесив пальто нашего клиента, я заметил, что он, кажется, сбавил в весе. Уэлман промолчал, и я подумал даже, что он оглох, но потом, когда он вошёл в кабинет, обменявшись с Вульфом приветствиями и опустившись в красное кожаное кресло, он извинился:

— Прошу прощения, вы что-то сказали о моем весе?

— Да, мне показалось, что вы похудели.

— Наверное, вы правы. У меня пропал аппетит, да и сон что-то разладился. Я возвращаюсь домой, иду в офис или на склад, и все из рук валится; сажусь на поезд, качу сюда, но и здесь не слаще. — Уэлман обратился к Вульфу. — Ваш помощник сказал мне по телефону, что новостей у вас нет, но вы хотите поговорить со мной.

Вульф кивнул.

— Не хочу, но вынужден. Позвольте задать вам вопрос. За восемь дней я потратил… сколько, Арчи?

— Около тысячи восьмисот.

— Почти две тысячи долларов из наших средств. Вы заявили, что согласны на все, даже если я пущу вас по миру. Вы не должны соблюдать обязательства, принятые под давлением. Я люблю принимать от клиентов чеки, но лишь при условии, что не буду потом терзаться угрызениями совести. Как вы себя сейчас чувствуете?

Уэлман заметно смешался. Он глотнул, потом ответил:

— Я уже сказал, что у меня пропал аппетит.

— Я слышал. Вы должны есть. Человек должен есть. — Вульф показал как. — Пожалуй, мне стоит обрисовать вам положение. Как вам известно, я считаю доказанным, что вашу дочь убил мужчина, который, назвавшись Бэйрдом Арчером, позвонил ей и назначил свидание. Убил из-за того, что она прочитала рукопись, о которой упоминала вам в письме. Полиция согласна с моими выводами.

— Я знаю, — Уэлман пытался сосредоточится. — Это уже немало. И ведь нашли все вы.

— Я нашёл ещё кое-что. Большую часть ваших денег мы потратили на то, чтобы попытаться разыскать кого-нибудь, кто мог бы рассказать нам про рукопись или про Бэйрда Арчера, или про то и про другое. Мы уже держали удачу за хвост, но в самый последний миг упустили. Вчера днём убили молодую женщину по имени Рейчел Эйбрамс, столкнув её с седьмого этажа. Мистер Гудвин опоздал на три минуты. А вот сведения, которыми располагает полиция, но которые не предназначены для печати. В письменном столе убитой мистер Гудвин обнаружил записную книжку, в которой было записано, что в сентябре прошлого года Бэйрд Арчер уплатил мисс Эйбрамс девяносто восемь долларов сорок центов за перепечатку рукописи. Это окончательно доказывает, что вашу дочь убили из-за того, что она прочла рукопись, но это лишь подтвердило моё предположение, и поэтому не столь для вас важно. Мы…

— Это доказывает, что убийца — Бэйрд Арчер! — Уэлман разволновался — Значит, он все ещё в Нью-Йорке! Полиция должна найти его! — Он вскочил с кресла. — Я еду в…

— Успокойтесь, мистер Уэлман, — Вульф предостерегающе поднял руку. — Это доказывает, что убийца вчера днём был в том здании, и больше ничего. Для нас Бэйрд Арчер — по-прежнему только некое имя, фантом, если хотите. Не успев на какой-то миг спасти Рейчел Эйбрамс, мы до сих пор не нашли живого свидетеля, который мог бы подтвердить, что он реально существует. Что же касается розысков по вчерашнему следу, то это дело полиции, с которым они справляются вполне умело, можете быть уверены, всех, кто работает и живет в этом здании, а также прохожих, очевидцев происшествия, сейчас тормошат как следует. Присядьте, сэр.

— Я еду туда. В тот дом.

— После того, как я закончу. Сядьте, прошу вас.

Уэлман хотел примоститься на самый краешек кресла и едва не полетел на пол. Обретя равновесие, он сел поглубже.

— Я хочу, чтобы вы поняли, — начал Вульф, — что рассчитывать на успех почти не приходится. Трое из моих людей расспрашивали родных и друзей мисс Эйбрамс, пытаясь узнать, не говорила ли она кому-нибудь о Бэйрде Арчере или рукописи, но безуспешно. Мистер Гудвин поговорил со всеми сотрудниками издательства «Шолл энд Ханна», которые могли быть в курсе дела, и побывал также в других издательствах. Полиция, возможности которой несравнимы с моими, целую неделю разыскивала следы Бэйрда Арчера или рукописи. Если и в начале перспективы не казались мне радужными, то теперь они почти безнадежны.

Уэлман поправил соскользнувшие с носа очки.

— Я же наводил о вас справки, — растерянно пробормотал он. — Я думал, вы никогда не сдаетесь.

— Я не собираюсь сдаваться.

— Простите, пожалуйста. Но мне показалось…

— Я просто обрисовал вам положение. «Почти безнадежно» — не значит, что дело проиграно. Положение стало бы и впрямь отчаянным, не будь у нас одной зацепки. Имя Бэйрда Арчера впервые всплыло на листке бумаги, исписанном рукой Леонарда Дайкса. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что, составляя список имен, безусловно вымышленных, Дайкс пытался выбрать псевдоним для романа, написанного им самим или кем-то иным. И уже факт, а не предположение, что это имя Дайкс включил в составленный им список, что человек под этим именем был клиентом мисс Эйбрамс, что это имя стояло на титульном листе рукописи, прочитанной вашей дочерью, и, наконец, этим именем назвался мужчина, позвонивший ей и назначивший свидание. Я расписываю это столь детально, чтобы вам было все понятно.

— Спасибо, я понял.

— Очень хорошо, — вздохнул Вульф. Ему эти объяснения были явно не по душе. — Я надеялся раскрыть тайну рукописи с помощью коллег вашей дочери или машинистки, печатавшей рукопись, но ничего не вышло. Я оплошал. Последняя нераспутанная ниточка, ведущая к Бэйрду Арчеру, связана с Леонардом Дайксом, который, по-видимому, придумал этот псевдоним. Конечно, все это вилами по воде писано, и тем не менее это наша последняя надежда.

— Так действуйте же!

Вульф кивнул.

— Именно поэтому я и хотел поговорить с вами. Сегодня двадцать седьмое февраля. Тело Дайкса выловили из реки первого января. Дайкса убили. Полицию убийством не удивишь, да и юридическая контора, в которой работал Дайкс, постоянно имела дело с убийствами. Мистеру Гудвину разрешили ознакомиться с делом Дайкса. Полиция опрашивала сотрудников конторы о Бэйрде Арчере наряду с другими именами из списка Дайкса. Вне служебных обязанностей у Дайкса почти не было ни привязанностей, ни интересов. Восемь дней назад я доказал, что имя Бэйрда Арчера связывает убийство Дайкса с гибелью вашей дочери, поэтому полиция, естественно, снова взялась за юридическую контору и до сих пор ею занимается. Нет никаких сомнений, что сотрудников конторы опрашивали бесчисленное множество раз. Поэтому мне нет смысла продвигаться в том же направлении. Да меня и слушать никто не станет, тем более отвечать на вопросы.

— То есть, вы отказываетесь… — напряженно вслушивался Уэлман.

— Нет. Я только хочу сказать, что действовать нужно окольными путями. В юридических конторах работают молодые женщины. Быть может, где-то и отыщется ровня мистеру Гудвину по части налаживания интимных отношений с молодыми женщинами, но я в этом сомневаюсь. Можем испробовать такой подход. Впрочем, это путь дорогой, длительный и не обязательно ведущий к успеху — для вас и для меня. Будь там только одна женщина, которая обладала бы интересующими нас сведениями, дело было бы в шляпе, но вдруг их там десяток, а то и больше? Трудно прикинуть, в какую сумму это обойдется, сколько займет времени и принесет ли удачу. Поэтому я вынужден спросить вас: согласны ли вы продолжать или хотите выйти из игры?

Уэлман отреагировал как-то странно. Он не сводил глаз с Вульфа, чтобы ничего не упустить, а теперь переключился на меня, и взгляд у него был какой-то странный. Не то, что он меня изучал, но можно было подумать, что у меня вымахал второй нос, а на голове шевелятся змеи. Я поднял брови. Уэлман повернулся к Вульфу.

— Вы имеете в виду… — Он откашлялся — Пожалуй, хорошо, что вы меня спросили. После того, что я тогда сказал, вы вправе полагать, что я согласен на все, но это уж слишком… на мои деньги… десяток молодых женщин… по очереди…

— Что вы плетете, чёрт побери? — не выдержал Вульф.

Сохраняя бесстрастный вид, я вмешался. По трем причинам: нам требовался заработок, мне хотелось взглянуть на Бэйрда Арчера и не хотелось, чтобы, вернувшись в Пеорию, Джон Р. Уэлман рассказал всему городу, что нью-йоркские детективы соблазняют стенографисток оптом, по заказу.

— Вы не поняли, — сказал я Уэлману. — Благодарю за комплимент, но под «интимными отношениями» мистер Вульф подразумевал «держаться за руки». Он совершенно прав: порой я и впрямь завоевываю симпатии молодых женщин, но только потому, что я застенчивый, а женщинам такие нравятся. Я полностью согласен с вами, что нехорошо тратить на подобное ваши деньги. Положитесь на меня. Если дело вдруг примет серьезный оборот, я либо вспомню, что это ваши деньги и пойду на попятный, либо продолжу, но уже за собственный счёт.

— Я вовсе не ханжа, — возразил Уэлман.

— Прекрати зубоскалить! — взорвался Вульф, обращаясь ко мне.

— Я не ханжа, — настойчиво повторил Уэлман, — но я не знаю, кто эти женщины. Я понимаю, что это Нью-Йорк, но ведь среди них могут оказаться девственницы…

— Совершенно справедливо, — поспешил согласиться я. И обратился с упреком к Вульфу: — Мы с мистером Уэлманом понимаем друг друга. После некоего предела я его деньги не трогаю, даю слово. Правильно, мистер Уэлман?

— Пожалуй, да, — признал Уэлман. Встретившись со мной взглядами, он посчитал, что самое время — протереть очки, и поспешил сделать это, воспользовавшись носовым платком. — Да, вы правы.

Вульф фыркнул.

— Вы не ответили на мой вопрос. Как быть с расходами, затратами времени и слабой надеждой на успех? К тому же практически все сведется к расследованию убийства Леонарда Дайкса, а не вашей дочери. Нам придётся пробираться к цели окольными путями. Что вы решили, сэр? Мы продолжаем или заканчиваем?

— Продолжаем. — Наш клиент, по-прежнему наш клиент, нацепил очки на нос. — Если только… Я хотел бы заручиться вашим словом, что наши отношения останутся совершенно конфиденциальными. Я не хочу, чтобы моя жена или наш пастор узнали о… новых обстоятельствах.

Видя, что Вульф закипает, как чайник, я поспешил вмешаться.

— От нас они ничего не узнают. И никто другой тоже.

— Вот и хорошо. Нужно ли выписать ещё один чек?

Вульф сказал, что нет, пока рано. Мне казалось, что повестка уже исчерпана, но Уэлман пожелал задать несколько вопросов, главным образом, о Рейчел Эйбрамс и о доме, в котором размещался её офис. Видно, он собрался наведаться туда и навести справки. Я, готовый на все, лишь бы выпроводить его из кабинета, прежде чем он опять забеспокоится о девственницах, или переполнится чаша терпения Вульфа, который не выносит встреч и бесед с клиентами, не стал его отговаривать.

Распрощавшись с Уэлманом, я вернулся в кабинет. Вульф с хмурым видом откинулся на спинку кресла и вычерчивал на подлокотнике эллипсы.

Я потянулся и зевнул.

— Пойду-ка я, пожалуй, переоденусь. Бежевый костюм будет в самый раз. Девицы любят мягкий материал, который не царапается, когда преклонишь головку на плечо. А вы можете пока поразмыслить, какие будут мне указания.

— Никаких указаний не будет, — прорычал Вульф — Чёрт побери, добудь мне, наконец, что-нибудь! — он нагнулся и нажал кнопку звонка, чтобы Фриц принес пиво.

7

Не подумайте, что я всерьез ломал голову, какой костюм надеть, — это была лишь форма протеста, и довольно беспомощная. А что делать, ведь для того, чтобы завязать отношения с персоналом конторы «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс», мне потребовалась бы более совершенная экипировка, чем бежевый костюмчик, даже такого нежного оттенка и приятный на ощупь, как мой. Как и сказал Вульф Уэлману, все сотрудники в конторе уже наверняка сыты по горло беспрерывными расспросами про Леонарда Дайкса и Бэйрда Арчера, поэтому стоит мне заявиться туда и раскрыть рот, как меня тут же спустят с лестницы.

Я поднялся к себе в комнату прежде всего, чтобы уединиться и обмозговать положение, подальше от Вульфа и телефона. Рассудил я просто. Что у нас ещё имеется в избытке, кроме меня, что способно принести в восторг этих девиц? Вы угадали: конечно же — орхидеи, да ещё в это время года, когда все они буйно цветут и цветки сохраняются вплоть до самого увядания растений. Четверть часа спустя я возвратился в кабинет и заявил Вульфу.

— Мне понадобится уйма орхидей.

— Сколько?

— Не знаю. Для начала — десятка четыре-пять. Только я сам выберу.

— Это исключено. Послушай моего совета. Не трогай циприпелиум «лорд Фишер», дендробиум цибеле…

— Такие расфуфыренные мне ни к чему. С меня хватит каттлей, брассов и лейлий.

— У тебя губа не дура.

— Ещё бы. За столько лет.

Я вышел из дома, остановил такси и дал адрес уголовки на Двадцатой улице. Там вышла неувязка. Перли Стеббинс ушёл обедать. Пытаться получить то, за чем я пришёл, от кого-то из оставшихся, было бы пустой тратой времени, поэтому я настоял на аудиенции у Кремера, и меня послали в его кабинет. Кремер сидел за столом, уминал салями с огурчиками и запивал их кефиром. Когда я доложил, что хочу взглянуть на дело Дайкса и составить список сотрудников конторы, где он работал, Кремер заявил, что занят и не может со мной препираться, но рад был меня видеть и желает мне всего доброго.

— Да, сэр, — вежливо поблагодарил я — Мы сделали для вас все, что могли. Раздобыли для вас тот факт, что дело Дайкса связано с делом Уэлман. Разнюхали все про Эйбрамс, пока она ещё не остыла, и бескорыстно передали вам. Да, вы застряли, но и мы в тупике. Теперь мне понадобился список имен, который я мог бы запросто раздобыть в другом месте, затратив на это пару часов и двадцатку, но вы изволите быть слишком заняты. Нет, вы не виноваты, это все еда. Желудок, небось, дурит. Чёрт побери, занятная же у вас диета!

Кремер проглотил смесь салями и огурчиков, которую пережевывал, нажал кнопку внутренней связи и заговорил:

— Росси: Посылаю к тебе Гудвина, Арчи Гудвина. Покажи ему досье Леонарда Дайкса, и пусть он выпишет имена тех, кто работает в той юридической конторе. Больше ничего ему не давай. И следи за ним. Ясно?

— Да, инспектор, — проскрежетал металлический голос.

Домой на Тридцать пятую улицу я поспел к обеду, заскочив ещё по дороге в писчебумажный магазин, чтобы приобрести простые белые наклейки. Остальное, что мне понадобится, было под руками.

Пообедав, я приступил к делу. В моем списке числилось шестнадцать женщин. Конечно, порывшись в деле, я мог бы узнать, кто есть кто, но на это ушло бы много времени, к тому же я не хотел быть необъективным. Девица, занимающаяся архивами, могла понадобиться мне не меньше, чем личная секретарша старшего компаньона Джеймса А. Корригана. Для начала я ограничился только именами и напечатал каждое из них на отдельной наклейке. Кроме того, я шестнадцать раз напечатал на простой белой бумаге (чтобы не испортить впечатление копией, отпечатанной через копирку):

«Эти орхидеи настолько редкие, что купить их нельзя. Я отобрал их для Вас. Если хотите узнать почему, позвоните мне по телефону ПЕ 3–1212.

Арчи Гудвин».

Упрятав конверт с наклейками и записками в карман, я поднялся в питомник, взял корзину и нож, перешел в оранжерею и принялся срезать орхидеи. Мне требовалось сорок восемь, по три штуки на каждую женщину, но я срезал с запасом, на всякий случай, главным образом — каттлеи «дионисия», «катадин» и питерси, брассокаттлеи «калипсо», фурниери и «нестор», а также дейлиокаттлеи «барбаросса», «карменсита» и «сент-готард». Букет получился потрясающий! Теодор предложил свои услуги, и я не стал отбрыкиваться. Правда, он пытался отговорить меня от калипсо, которые якобы не полностью расцвели, но я настоял на своём.

В питомнике у нас хранятся подарочные коробочки, нарядная бумага и ленточки. Теодор аккуратно укладывал цветы и прилагал записки, а я пришлёпывал наклейки и ковырялся с лентами. Ох и пришлось мне с ними помучиться! Вульф-то собаку съел в этом деле, даже Теодору было далеко до него, не говоря уж обо мне, но сегодня правил бал я. Когда, наконец, был завязан последний бантик, а все шестнадцать коробок тщательно упакованы в большую картонку, часы показывали уже без двадцати четыре. Времени хватало. Я стащил картонку вниз, надел пальто и шляпу, вышел, поймал такси и дал водителю адрес на Мэдисон-авеню в районе Сороковых улиц.

Контора «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс» располагалась на восемнадцатом этаже одного их тех зданий, где не жалеют мрамора, чтобы пустить пыль в глаза; двустворчатая дверь в контору помещалась в самом конце широкого коридора. Пружины, удерживающие створки, были, должно быть, рассчитаны на то, чтобы вытолкнуть лошадь, поэтому я вступил в приёмную без свойственной мне грации, что отношу также на счёт громоздкой картонки. В просторной приёмной двое клиентов дожидались, сидя не стульях, ещё один слонялся взад-вперёд, а в углу, за стойкой, золотисто-пепельно-палевая блондинка с кислым выражением на смазливой мордашке колдовала над коммутатором. В нескольких шагах от неё стоял небольшой столик. Я подошёл, поставил свой груз у стойки, развязал картонку и принялся вытаскивать одну за другой нарядные коробки с бантами и раскладывать их на столике.

Суровая привратница обожгла меня уничтожающим взглядом.

— Что там у вас, атомная бомба? — спросила она вредным голосом. — Или День матери[2] в феврале?

Я покончил с коробками и придвинулся чуть ближе.

— На одной из этих коробок, — сказал я, — вы найдете собственное имя. На остальных — другие имена. Доставить нужно сегодня. Быть может, у вас прибудет бодрости и оптимизма…

Я замолк, так как говорил в пустоту. Девица выскочила из-за стойки и рысью метнулась к столику. Не знаю, на какое чудо она надеялась, но судя по её прыти, оно могло уместиться в столь изящной коробке. Пока она разыскивала своё имя, я пересек приёмную, утвердился на надежном плацдарме перед предательской дверью, проскочил её, не уронив достоинства, и был таков.

Если нарядные банты возымеют столь магическое действие на всех женщин в этой конторе, то обрывать телефон мне начнут с минуты на минуту, имея это в виду, я намекнул таксисту, что неплохо бы прорваться к Тридцать пятой улице менее чем за час, но увы, сами знаете, что творится на Манхэттене в это время дня.

Когда мы наконец добрались, я взбежал по ступенькам, отомкнул дверь, промчался на кухню и спросил у Фрица:

— Мне никто не звонил?

Он ответил, что нет. При этом глаза его странно заблестели.

— Знаешь, Арчи, — сказал он, — если тебе понадобится помощь с барышнями, можешь на меня рассчитывать. Забудь про мой возраст: швейцарец и в старости швейцарец.

— Спасибо. Возможно, я тебя призову. Теодор тебе насплетничал?

— Нет. Мистер Вульф рассказал.

— Экий завистник!

Мне вменено в обязанность докладываться, когда бы я ни возвращался с задания. Поэтому я пошёл в кабинет и позвонил по внутреннему телефону в оранжерею, где Вульф ежедневно проводит время с четырёх до шести.

— Я дома, — возвестил я. — Цветы доставлены. Кстати, я поставлю их в счёт Уэлману по три доллара за штуку. По дешевке.

— Нет. Я не торгую орхидеями.

— Но он же клиент. А без цветов нам не обойтись.

— Я не торгую орхидеями, — отрезал Вульф и бросил трубку.

Я достал учетную книгу, подсчитал затраченное время и расходы Сола, Фреда и Орри, которых отозвали с дела, и выписал им чеки.

Первый звонок я принял почти в шесть. Обычно я отвечаю: «Контора Ниро Вульфа, у телефона Арчи Гудвин», но на сей раз решил, что стоит подсократить формальности, и сказал просто:

— Арчи Гудвин слушает.

— Это мистер Арчи Гудвин? — спросил суховатый, надтреснутый, но всё ещё женский голос.

— Да.

— Меня зовут Шарлотта Адамс. Я получила коробку с орхидеями и вашей запиской. Большое спасибо.

— Не стоит благодарности. Симпатичные, правда?

— Просто загляденье, но только я не ношу орхидеи. Они из теплицы мистера Ниро Вульфа?

— Да, хотя он называет её оранжереей. Но вы можете смело вдеть их в петлицу, они для того и предназначены.

— Мне сорок восемь лет, мистер Гудвин, так что у вас должны быть какие-то особые причины, чтобы послать мне орхидеи. Почему вы это сделали?

— Буду с вами откровенен, мисс Адамс. Мисс Адамс?

— Нет. Миссис Адамс.

— Все равно буду откровенен. Девушки то и дело выходят замуж и уезжают, и в моем списке номеров телефонов зазияли гигантские прорехи. Я задал себе вопрос, чему обрадуются девушки из того, что я могу им предложить, и ответ оказался такой: десяти тысячам орхидей. Цветы, правда, не мои, но у меня есть к ним доступ. Потому я сердечно приглашаю вас завтра вечером в шесть часов посетить дом номер девятьсот два по Западной Тридцать пятой улице, полюбоваться орхидеями, а потом мы вместе отужинаем, и, я уверен, ничто не помешает нам хорошо провести время. Вы записали адрес?

— Я должна проглотить эту ахинею, мистер Гудвин?

— Ни в коем случае. Глотать будете завтра за ужином. Угощение будет, обещаю, пальчики оближете. Придёте?

— Сомневаюсь, — сказала она и повесила трубку.

Во время разговора вошёл Вульф и водрузился за стол. Он хмуро посмотрел на меня и принялся оттягивать нижнюю губу указательным и большим пальцами.

Я обратился к нему:

— Начало ни к черту. Почти пятьдесят, замужем, да ещё и умничает. Она каким-то образом проверила номер и уже знала, что он ваш. Я, правда, и так собирался им открыться. У нас…

— Арчи!

— Да, сэр.

— Что за чушь ты нёс насчёт ужина?

— Никакой чуши. Я не успел вам сказать, что решил пригласить их отужинать с нами. Это очень поможет…

— Отужинать здесь?

— Где же ещё?

— Нет, — сказал, как ножом отрезал.

Я возмутился.

— Это ребячество, — сказал я в тон Вульфу. — Вы презираете женщин и — дайте мне высказаться, — во всяком случае, не терпите их общества. Раз уж вы зашли в тупик с этим делом и перевалили всю тяжесть на меня, я хочу, чтобы мне развязали руки; к тому же я не верю, что вы способны выгнать из дома орду голодных братьев по разуму, независимо от их пола, в часы ужина.

Вульф стиснул губы. А разжав их, изрек:

— Прекрасно. Отведёшь их ужинать в ресторан «Рустерман». Я позвоню Марко, и он предоставит вам отдельный кабинет. Когда выяснишь, сколько…

Тренькнул телефон, и я поспешно развернулся, снял трубку и сказал:

— Арчи Гудвин слушает.

— Скажите что-нибудь ещё, — прощебетал женский голос.

— Теперь ваш черёд, — возразил я.

— Вы приносили коробки?

Это была мизантропка за коммутатором.

— Угадали, — признал я. — Все дошли по адресу?

— Да, кроме одной. Одна из наших девушек прихворнула и осталась дома. Заварили же вы кашу, скажу я вам! А верно, что вы тот самый Арчи Гудвин, который работает у Ниро Вульфа?

— Тот самый. И это телефон Вульфа.

— Ну и дела! В записке сказано: позвонить и спросить «почему». Так почему?

— Я затосковал и решил устроить пирушку. Завтра в шесть. Здесь у Ниро Вульфа. Адрес в телефонном справочнике. Если и другие последуют вашему примеру, то вам ничего не угрожает. Бездна орхидей, уйма напитков, возможно полюбопытствовать, как вас зовут?

— Конечно. Бланш Дьюк. Так говорите, завтра в шесть?

— Точно.

— Вы не могли бы кое-что записать?

— Обожаю это занятие.

— Запишите: Бланш Дьюк. Потрясающее имя, правда? Так вот, два стаканчика джина, один — сухого вермута, две капли гранатового сиропа и две капли перно. Успели?

— Угу.

— Думаю, что приду, если нет, отведайте сами. Я никогда не знаю, что буду делать на следующий день.

Я проворковал, что советую ей прийти, развернулся и обратился к Вульфу.

— Эта поприветливее, чем миссис Адамс, и на том спасибо. А ведь ещё часа не прошло, как они закончили работу. Теперь насчёт ужина в «Рустермане»… Им, конечно лестно будет посидеть в лучшем ресторане Нью-Йорка…

— «Рустерман» отменяется.

— Как? Вы сказали, что…

— Я передумал. Ужин будет здесь. Я составлю меню с Фрицем… Пирожки с омарами и утка с вишней и виноградом. Женщинам по вкусу придётся калифорнийский рислинг; хорошо, что он пригодился.

— Вы же его не любите.

— Меня здесь не будет. Я уеду без пяти шесть, поужинаю с Марко и проведу вечер с ним.

В своих рассказах о подвигах Ниро Вульфа я не раз упоминал, что он никогда не оставляет дом по рабочим делам, но этот случай придётся, по-видимому, растолковать. Строго говоря, я мог бы сказать, что он собрался к Марко не по рабочим делам, а из-за них, но это просто увертка.

— Вам бы следовало хоть посмотреть на них, — попытался протестовать я. — И они так мечтают познакомиться с вами. Особенно миссис Адамс — ей сорок восемь, в самый раз для вас, семейная жизнь у неё не ладится, иначе она не стала бы работать. К тому же…

Зазвонил телефон. Я сдернул трубку и представился. Звонкое сопрано отбросило трубку от моего уха на несколько дюймов.

— Мистер Гудвин, я обязана была вам позвонить! Конечно, так не полагается, но поскольку мы не знакомы и никогда не встретимся, считаю себя в праве не называть себя. Это самые чудесные орхидеи, что мне приходилось видеть! Я иду сегодня к друзьям на вечеринку, там будут все свои… То-то они рты пораскрывают, когда увидят орхидеи! А знаете, что я скажу, когда они спросят, кто подарил мне цветы? Я жду не дождусь! Конечно, я могу сказать, что они от тайного воздыхателя, но я не та девушка, которая мечтает о тайных воздыхателях, и не знаю, что им отвечу, но цветы такие расчудесные, что просто нельзя удержаться…

Когда я пять минут спустя брякнул трубку, Вульф пробормотал:

— Ты забыл пригласить её.

— Да, — подтвердил я. — Она девственница. И, боюсь, останется ею навсегда.

8

Пожалуй, впервые за все время целая компания посторонних очутилась в оранжерее в отсутствие Вульфа. Страшное бремя ответственности едва не повергло Теодора. Мало того, что он с замиранием сердца следил, чтобы никто из гостей не опрокинул скамейку или не ухватил цветок с уникального гибрида, так я ещё уставил целый стол в питомнике подозрительными напитками. Поскольку беспризорные посетительницы то и дело наведывались к столу, Теодору заранее делалось плохо от одной мысли, что кто-то опрокинет стакан с крепким пойлом в горшочек, который он лелеял десять лет. Конечно, мне жаль было Теодора, но я хотел, чтобы гости чувствовали себя как дома.

Моя задумка сработала. Позвонили мне только семь, но, судя по всему, они как следует всё обсудили в конторе, поскольку пришло их аж десять, две группы по пять человек. Ещё две позвонили сегодня, пока я отсутствовал. Дело было неотложным — я ездил в Бронкс поговорить с миссис Эйбрамс. Она, конечно, не пришла в восторг от моего визита, но я приехал просить об одолжении и выполнил свой долг до конца. В конце концов, скрепя сердце, она согласилась. Мне оставалось ещё завербовать Джона Р. Уэлмана, но тут мне повезло — хватило одного звонка в гостиницу.

— С моей точки зрения, эти дамочки всем гуртом смотрелись выше среднего, и мне было бы проще простого познакомиться с ними, утолить их жажду и развлекать байками про орхидеи, не будь я так занят тем, что мысленно рассортировывал их и расставлял по полочкам, на будущее. Я мог бы избавить вас от необходимости выслушивать подробности того, как я это проделывал, тем более что вряд ли кто-то рискнет повторить мой подвиг.

Итак, я работал, как каторжный, запоминал их имена и жадно впитывал крохи информации об их положении и роде занятий. Когда поспел ужин, я уже имел обо всех довольно приличное представление. Сорокавосьмилетняя Шарлотта Адамс была секретаршей старшего компаньона Джеймса А. Корригана. Сухопарая и хваткая, она явно пришла не для того, чтобы повеселиться. Одних лет с ней была ещё лишь пухленькая и прыщеватая стенографистка с именем, называя которое, она принималась радостно хихикать: Хелен Трой.[3] Следующей по возрасту шла Бланш Дьюк, трехцветная блондинка. Я наполнил целый шейкер смесью по её рецепту. Она уже дважды возвращалась в питомник на дозаправку, после чего для экономии энергии прихватила шейкер с собой.

Ещё одной или двум из оставшихся семи было около тридцати а большинству едва перевалило за двадцать. Одна из них стояла особняком. Её звали Долли Хэрритон, и она была членом коллегии адвокатов. Миловидная и сероглазая, она ещё не входила в руководство конторы, но, видимо, рассчитывала войти — об этом я судил по уверенности, с которой она держалась, и по умному проницательному взгляду. Когда она передвигалась по проходам между орхидеями, создавалось впечатление, что она накапливает сведения для перекрестного допроса цветовода, уклоняющегося от выплаты алиментов брошенной жене.

Далее стенографистка Нина Пэрлман, довольно высокая и осанистая, с большими, тёмными, немного томными глазами, машинистка Мэйбел Мур, тщедушная, щупленькая, в очках с красной оправой, секретарша Эммета Фелпса Сью Дондеро с изящной головкой и без помады — вполне в моем вкусе, делопроизводительница Порция Лисс, которой следовало бы заняться своими зубами или хотя бы поменьше смеяться, стенографистка Клэр Бэркхардт, либо только что окончившая среднюю школу, либо ловко прикидывавшаяся молоденькой и, наконец, секретарша Луиса Кастина Элинор Грубер, которую я пригласил бы в том случае, если бы приглашал одну. При первом взгляде на неё вы могли бы подумать, что ей не мешало бы сбросить фунт-другой, но попытайся вы потом прикинуть, где они, эти лишние фунты, вы неминуемо кончите тем, что проголосуете за статус-кво. Могло показаться, что у неё раскосые глаза, нет, просто веки были подтянуты к вискам.

К тому времени, когда подошла пора усаживаться за стол, мне удалось выудить несколько полезных подробностей, главным образом, из Бланш Дьюк, Сью Дондеро и Элинор Грубер. Во вторник по окончании рабочего дня Корриган, старший компаньон, собрал их всех в своём кабинете и объявил, что ПЕ 3–1212 — это телефон Ниро Вульфа, что Арчи Гудвин — доверенный помощник Вульфа и что Вульф вполне может действовать в интересах пострадавшей стороны в одном из дел, проведенных их конторой. Он посоветовал не обращать внимания на записки, вложенные в коробки с орхидеями, и призвал усилить бдительность. Сегодня, в среду, когда весь персонал горячо обсуждал предстоящую пирушку (это мне поведала Бланш Дьюк после нескольких общений с шейкером), Мэйбел Мур не удержалась и рассказала об этом миссис Адамс, а миссис Адамс, предположительно посоветовавшись с Корриганом, решила составить остальным компанию. На меня излили ещё кое-какие бессвязные сплетни об отдельных дамочках, привязанностях и недовольствах, но этих сведений не хватило бы даже на то, чтобы оплатить расходы на выпивку.

В семь двадцать пять я загнал всю орду в питомник и сообщил, что вино к ужину охладилось, но если кто-то предпочитает прежние напитки, то я не возражаю. Бланш Дьюк тут же воздела руку с шейкером и провозгласила, что сохранит верность своему зелью. Вокруг одобрительно зажужжали и поспешили нагрузиться бутылками, соломинками, стаканами и прочими атрибутами веселья. Я возглавил шествие. Хелен Трой угодила каблукам в щель между паркетинами, пошатнулась и, пытаясь не упасть, взмахнула рукой с бутылкой и сшибла два горшочка с оницидиум варикозум. Начались охи и ахи.

Я проявил великодушие.

— Молодчина! Какое надо иметь присутствие духа, чтобы не выпустить из рук бутылку! За мной, дамы, пешком по орхидеям!

Внизу, в столовой, нас ждал праздничный стол, накрытый белоснежной скатертью, уставленный серебряными приборами и хрусталем и украшенный орхидеями. Я попросил собравшихся оставить мне место во главе стола и рассаживаться, как душе угодно, а сам тихонько улизнул в кухню и спросил Фрица:

— Они здесь?

Он кивнул.

— Наверху, в южной комнате. Там уютно и скучать не приходится.

— Прекрасно. Ты предупредил, что быть может, понадобится немного терпения?

— Да они согласны. А как твои успехи?

— Всё идёт, как задумано. Две, правда, непьющие, но, в целом, публика уже веселится. Все готово?

— Конечно.

— Тогда — полный вперёд!

Присоединившись к сборищу, я занял место во главе стола, где всегда сидел Вульф — мне же такая честь выпала впервые. Дружно поднятые стаканы приветствовали моё возвращение после долгого отсутствия. Я растрогался и решил, что подобное проявление чувств должно быть вознаграждено. В тот самый миг, как в комнату вошёл Фриц с огромней супницей, я отодвинул свой стул и поднялся на ноги. Порция Лисс продолжала трещать как сорока, но Долли Хэрритон, член коллегии адвокатов, цыкнула на неё.

— Оле, оле! — выкрикнула Хелен Трой.

Я начал речь.

— Леди и (слава Богу) ни одного джентльмена! Мне так много предстоит сказать вам, что я скажу хоть что-нибудь. Благодарю вас за то, что вы приняли моё приглашение. Если есть на свете зрелище прекраснее орхидей, то это вы. (Аплодисменты). Мистер Вульф отсутствует, но согласно заведенному им порядку, разрешите представить вам самого ценного обитателя нашего дома — мистера Фрица Бреннера, который сейчас разливает суп по тарелкам. Фриц, поклонись, пожалуйста. (Аплодисменты). Я хочу попросить вас об одном одолжении. Вчера мне позвонила незнакомая дама, вполне благожелательная, которая отказалась назвать своё имя. Я прошу вас помочь мне опознать её. Сейчас я воспроизведу кое-что, не все, конечно, из того, что она мне сказала, надеясь, что это наведёт вас на след. Имитатор из меня неважный, но я попробую.

Итак, она сказала: «Мистер Гудвин, я обязана была вам позвонить! Конечно, так не полагается, но поскольку мы не знакомы и никогда не встретимся, считаю себя вправе не называть себя. Это самые чудесные орхидеи, что мне приходилось видеть! Я иду сегодня к друзьям на вечеринку, там будут все свои… то-то они рты пораскрывают, когда увидят орхидеи! А знаете, что я скажу, когда они спросят, кто подарил мне цветы? Я жду не дождусь! Конечно, я могу сказать, что они от тайного воздыхателя, но…»

Продолжать смысла не было, потому что мой голос потонул в визгах и выкриках. Даже миссис Адамс настолько оттаяла, что улыбнулась уголком рта. Клэр Бэркхардт — та, что строит из себя школьницу, — подавилась булочкой. Я, торжествуя победу, сел на место и принялся за суп. Когда гам чуть-чуть поутих, я спросил:

— Как её зовут?

В ответ загалдели, как на птичьем базаре, и мне пришлось уточнить имя у Сью Дондеро, моей соседки справа. Кора Барт. Таковая в моей картотеке не значилась.

Поскольку Фрицу выпала участь обслуживать сразу одиннадцать душ, я предложил взять на себя все хлопоты по части выпивки. Преимущество такого расклада состояло в том, что я знал, кто что пьет, и мог наполнять опустевшие стаканы и бокалы, не задавая лишних вопросов, кроме того, Сью Дондеро вызвалась мне помогать. Мало того, что это было приятно, но мне ещё и представился удобный случай (когда мы с ней вдвоём суетились у столика с напитками) предложить ей сделать то, на что мне очень хотелось склонить кого-нибудь из компании ещё наверху, в оранжерее, но не было случая. Сью согласилась, и мы уговорились, что условный сигнал я подам, почесав правое ухо.

— Я рад, что вы не изменяете вермуту с содовой, — добавил я. — Девушка с такой внешностью имеет обязательства перед обществом. Продолжайте в том же духе.

— Не перед обществом, — возразила она. — Перед правописанием. После виски или джина у меня наутро голова раскалывается и буквы скачут перед глазами. Представьте сами: вместо «темная личность» я умудрилась написать «темное личико»!

— Какой ужас! — я всплеснул руками. — Должно быть, вы при этом смотрели на Нину Пэрлман.

Воздав должное супу, они в один присест расправились с пирожками. Что касается светской беседы и развлечения гостей, то они прекрасно обходились без меня, разве что пару раз мне пришлось ввернуть несколько словечек. Я порадовался, что Вульф удрал и избежал душевной травмы, которую неизбежно получил бы, увидев, как все, за исключением Элинор Грубер и Хелен Трой, обращаются с утятиной. Бедняги так наелись, что не отрезали и клали в рот по кусочку, а, за исключением двух, вяло ковырялись в своих тарелках. Я понаблюдал за ними и понял, что если не принять срочных мер, дело может кончится плохо. Я возвысил голос, стараясь привлечь внимание:

— Дорогие дамы! Я хочу с вами посоветоваться. У нас…

— Речь, речь! — пропищала Клэр Бэркхардт.

— Это она и есть, дуреха! — пояснил чей-то голос.

— Оле, оле, — пролепетала Хелен Трой.

— У нас демократия, — сказал я. — Насильно запихивать в вас ничего не будут, даже приготовленный Фрицем салат. Как ваш хозяин и отнюдь не тайный воздыхатель я хочу, чтобы вы получили удовольствие от нашего вечера и, уходя, говорили: «Арчи Гудвин — парень что надо, на него можно положиться. Мы были полностью в его власти, а он дал нам возможность сказать „да“ или „нет“».

— Да! — выкрикнула Бланш Дьюк.

— Благодарю вас, — учтиво склонил голову я. — Я хотел спросить, кто из вас хочет отведать салата? Если хотите, то Фриц будет счастлив обслужить вас. Если нет… Итак, да или нет?

Я насчитал шесть или семь «нет».

— Вы по-прежнему согласны, мисс Дьюк?

— Что вы, конечно, нет. Я не знала, что вы имеете в виду салат.

— Что ж, значит, салату не повезло. А вот по поводу миндального пломбира мы голосовать не будем. Попробуйте хотя бы на язычок. — Я повернулся к Фрицу, стоявшему чуть сзади. — Извините, старина, так уж вышло.

— Да, сэр. — Он принялся собирать тарелки с нераспробованными утятами, одним из его коронных блюд. Я не стал выражать ему сочувствия, поскольку я его предупреждал. У меня было куда больше возможностей, чем у него, познакомиться с гастрономическими вкусами американок. Вот в обществе гурманов утята бесспорно стали бы сенсацией.

Горечь пилюли Фрицу чуть-чуть подсластила реакция наших перекормленных лакомок на миндальный пломбир. Хмель возымел своё действие, и некоторые из них пренебрегли правилами хорошего тона, принявшись за мороженое, пока Фриц ещё не обслужил остальных. Порция Лисс воскликнула:

— Боже мой! Просто божественно! А как вам, миссис Адамс?

— Не знаю, Порция. Мне ещё не положили.

Но несколько минут спустя она все же признала, хотя и довольно сдержанно:

— И впрямь вкусно. Просто замечательно.

Остальные не скупились на похвалы. Хелен Трой первая покончила с пломбиром. Она встала, отодвинула стул и оперлась обеими ладонями на стол.

— Оле, оле, — язык у неё уже заметно заплетался.

— Кто там держит речь? — выкрикнул чей-то голос.

— Я. Это девичья речь.

Кто-то прыснул.

— Да, девичья, — настаивала она, — в моем-то возрасте. Я всё сидела и думала, что мы можем сделать для мистера Гудвина, и теперь хочу провести голосование. Давайте проголосуем за то, чтобы одна из нас подошла к мистеру Гудвину, обняла его, поцеловала и назвала его Арчи.

— А кто именно? — осведомилась Мэйбел Мур.

— Сейчас проголосуем. Я выдвигаю себя. Я уже встала.

Раздались протестующие возгласы. Клэр Бэркхардт, сидевшая слева от Хелен Трой, ухватила её за локоть и усадила на место. Выдвинули первых кандидаток. Кто-то предложил бросить жребий. Каких-нибудь полчаса назад я не стал бы вмешиваться, надеясь на то, что повезёт Сью или Элинор, но на этой стадии я уже не мог рисковать — они так разошлись, что остановить их уже было бы трудно.

— Вам не кажется, что следовало бы посоветоваться со мной? — спросил я.

— Не встревайте, — отмахнулась Бланш Дьюк.

— Прошу прощения, но я вынужден. Риск слишком велик. Если одна из вас сейчас подойдёт, обнимет и поцелует меня, я, быть может, и вспомню, что я хозяин, а быть может и нет. С другой стороны…

— О ком идёт речь? — хором спросили они.

— С другой стороны, — не ответив на вопрос, продолжал я, — если все это проделает другая, я не смогу скрыть разочарования. Не рассчитывайте, что я назову её имя. Так что оставим эту затею. Тем более, что предложение Хелен никто не поддержал, так что ваши намерения противозаконны.

Я подергал себя за правое ухо.

— Да и сама идея поставлена с ног на голову. Ведь если выйдет по-вашему, то кому это понравится? Только не мне. Я куда больше люблю целовать сам, чем быть расцелованным. Но прошу понять меня правильно: вы мои гости, и я разобьюсь в лепёшку, чтобы угодить вам. Я всё для этого сделаю. У вас есть предложение?

— Целых два. — Сью Дондеро не подкачала.

— Отлично. Выкладывайте по одному.

— Во-первых, я предлагаю, чтобы мы все звали вас Арчи.

— Это запросто. Если, конечно, я могу называть вас Шарлоттой, Бланш, Долли, Мэйбел, Порцией, Элинор, Клэр, Ниной, Хелен и Сью?

— Ради Бога. И второе, вы сыщик. Расскажите нам про вашу профессию что-нибудь захватывающее.

— Что ж… — Я с видимым замешательством осмотрелся по сторонам. — А может, поставим на голосование, как салат… Да или нет?

Не уверен, все ли, но большинство явно сказало «да». Фриц уже расставил чашечки и разливал кофе. Я слегка отодвинулся от стола, закинул ногу на ногу и в задумчивости пожевал губами.

— Я скажу вам, что я сделаю, — сказал я наконец. — Я мог бы порассказать вам о старых, давно раскрытых преступлениях, но думаю, что вас больше увлечет случай, которым мы занимаемся сейчас. Кое-какие лишние подробности я, быть может, попридержу, если позволите. Согласны?

Они хором ответили, что да. За исключением миссис Адамс, которая вдруг резко поджала губы, и Долли Хэрритон, в умных серых глазах которой отразилось неодобрение.

— Я буду касаться только главного, — небрежно заговорил я, — иначе это затянется на всю ночь. Речь пойдёт об убийствах. Убиты были трое: мужчина по имени Леонард Дайкс, который работал в вашей конторе, девушка по имени Джоан Уэлман, редактор издательства, и девушка, которую звали Рейчел Эйбрамс, стенографистка и машинистка.

Послышался шепот, и мои гости переглянулись. Нина Пэрлман с многозначительным видом сказала тихим бархатным голосом, не изменившимся после пяти или шести коктейлей:

— Я их не убивала.

— Все три убийства совершил один человек? — спросила Элинор Грубер.

— Не опережайте события. Мы впервые столкнулись с этим делом по чистой случайности, когда к нам зашёл полицейский и показал список из пятнадцати мужских имен, составленный Леонардом Дайксом. Полиция нашла этот список между страницами одной из книг у Дайкса дома. Мы с мистером Вульфом мельком просмотрели список, поскольку ничего интересного в нём не было. Потом…

— А почему полицейский показал вам список? — уточнила Долли Хэрритон.

— Потому что полиции не удалось найти никого с подобными именами, и он решил на всякий случай закинуть удочку, вдруг на кого-то из нас снизойдет озарение. Увы, не снизошло. Потом, шесть недель спустя, к нам пришёл некий Джон Р. Уэлман и попросил расследовать причину гибели его дочери, тело которой со следами от наезда нашли в Ван Кортленд-парке. Мистер Уэлман считал, что это убийство, а не несчастный случай. Он рассказал нам все, что знал, и познакомил с копией письма, которое Джоан, его дочь, прислала домой. В письме сообщалось, что ей позвонил по телефону мужчина, назвавшийся Бэйрдом Арчером, автором романа, который он прислал в фирму, где служила Джоан, несколько месяцев назад.

— О Господи, — мрачно пробормотала Бланш Дьюк. — Опять этот Бэйрд Арчер.

— Если вам неинтересно, я могу умолкнуть, — предложил я.

Почти все они стали наперебой возражать.

— Хорошо. Джоан прочитала роман Арчера и отклонила его, приложив записку с мотивировкой отказа и собственноручной подписью. Арчер по телефону предложил заплатить двадцать долларов в час за то, что она согласится обсудить с ним роман и внести соответствующие поправки, и они уговорились встретиться на следующий день после работы. Так она написала в письме. На следующий вечер её убили.

Я потянулся к своей чашечке, отхлебнул кофе и снова откинулся на спинку стула.

— Теперь прошу внимания. Напомню, что прошло шесть недель с тех пор, как полицейский показал нам список, который мы едва удостоили взглядом. Но стоило нам с мистером Вульфом увидеть в письме Джоан имя Бэйрда Арчера, как мы в тот же миг заметили, что это одно из имен, которые были в списке Дайкса. Следовательно, Леонард Дайкс был как-то связан с Джоан Уэлман, а поскольку оба они погибли внезапно и насильственной смертью, а Джоан в день своей гибели должна была встретиться с Арчером, логично предположить, что оба убийства связаны между собой и ниточка ведёт к Бэйрду Арчеру. Когда вы попросили рассказать что-нибудь захватывающее из жизни сыщиков, вы, должно быть, имели в виду погоню со стрельбой за убийцей в Центральном парке… Что ж, в этом есть своя прелесть, но я куда больше горжусь тем, как ловко мы опознали имя Бэйрда Арчера. Если бы не мы, то в лучшем случае один полицейский занимался бы на досуге делом Дайкса, а его коллега в Бронксе — делом Джоан Уэлман, а теперь целая армия идёт по следу, впрочем, вы и сами знаете. Вот это и есть самое захватывающее, в моем понимании.

Я не посчитал нужным уточнять обстоятельства опознания имени Бэйрда Арчера. Окажись на моем месте Вульф, он бы изложил дело по-своему, не упустив случая выпятить свою роль, но Вульфа не было, а я был. Я оглянулся по сторонам, убедился, что Фриц не забывает подливать кофе в пустеющие чашечки и что все обеспечены сигаретами со спичками, и продолжал:

— Теперь выдам вам секрет. Если это просочится в прессу, полиция разнервничается, а я попаду в опалу, хотя меня и сейчас-то не больно жалуют. Так вот, девушка по имени Рейчел Эйбрамс работала стенографисткой и машинисткой в маленькой однокомнатной конторе на седьмом этаже здания на Бродвее. Позавчера она выпала из окна на тротуар и разбилась насмерть. Тоже захватывает, не так ли? Не случись мне зайти в её контору две-три минуты спустя, смерть Эйбрамс посчитали бы самоубийством или несчастным случаем. В ящике её письменного стола я наткнулся на коричневую записную книжку, в которой она вела учет приходов и расходов. В колонке приходов я нашёл две записи, свидетельствующие о том, что в сентябре прошлого года Бэйрд Арчер заплатил ей девяносто восемь долларов сорок центов.

Долли Хэрритон ахнула. Послышались и другие возгласы.

— Мне теперь сниться будет этот Бэйрд Арчер, — пробубнила Нина Пэрлман.

— Мне уже снится, — заверил я. — Сами видите, для сыщика здесь полное раздолье. Я не стану рассказывать, что предпринимает полиция, поскольку вы наверняка с ними достаточно пообщались в последние два дня, но вот какова наша точка зрения, которой мы и будем придерживаться, если не случится что-нибудь, доказывающее, что мы неправы. Мы уверены, что Джоан Уэлман убили из-за того, что она прочитала рукопись романа. Мы также уверены, что Рейчел Эйбрамс убили из-за того, что она перепечатала рукопись. Естественно, что мы хотим добраться до Бэйрда Арчера и хотим разыскать рукопись. Если не найдем ни Арчера, ни рукописи, то нам крышка. Есть предложения?

— О Господи! — вздохнула Сью Дондеро.

— А вы найдите копию романа, — предложила Порция Лисс.

Кругом захихикали.

— Послушайте, — словно повинуясь внезапному порыву, сказал я, — с вашего позволения я хочу кое-что сделать. Сейчас наверху мистера Вульфа дожидаются двое людей, которые имеют отношение к этому делу. Мне кажется, что стоит попросить их спуститься и рассказать вам, что они знают. — Я нажал ногой кнопку на полу. — Если вы не переутомились, конечно?

— Кто они такие? — возжелала узнать миссис Адамс.

— Отец Джоан Уэлман и мать Рейчел Эйбрамс.

— Не самая веселая пара, — заметила Долли Хэрритон.

— Вы правы. К помощи сыщиков обычно прибегают те, кому не до смеха.

— Я хочу посмотреть на них, — громко провозгласила Хелен Трой. — Такова уж человеческая сущность.

Вошёл Фриц, и я обратился к нему:

— Где миссис Эйбрамс и мистер Уэлман, Фриц? В южной комнате?

— Да, сэр.

— Будь добр, попроси их оказать нам любезность и спуститься сюда.

— Хорошо, сэр.

Он удалился. Я осведомился, не пересохло ли у кого в горле, и получил три заказа.

9

Бланш Дьюк едва не испортила мне всю обедню.

Десять пар глаз так и впились в Уэлмана и миссис Эйбрамс, когда они в сопровождении Фрица вошли в гостиную. Правда, в двух или трёх случаях изображение, должно быть, вышло недостаточно четким. Я встал, представил всех и провел вновь пришедших к приготовленным для них стульям, которые я поставил по обе стороны от себя. Миссис Эйбрамс в платье из чёрного шелка, возможно, искусственного, казалась испуганной и напряженной, но держалась с достоинством. Уэлман, все в том же сером костюме либо его двойнике, безуспешно пытался смотреть сразу на всех. Сидел он прямо, как доска, на краешке стула. Я открыл было рот, чтобы заговорить, но Бланш опередила меня.

— Вам надо выпить, друзья. Что вам налить?

— Нет, благодарю, — вежливо отказался Уэлман. Миссис Эйбрамс просто помотала головой.

— Но послушайте, — не унималась Бланш, — ведь у вас несчастье. Поверьте моему опыту, меня всю жизнь преследуют несчастья. Выпейте коктейль. Два стаканчика джина, один — сухого вермута…

— Заткнитесь, Бланш! — приказала миссис Адамс.

— Сами заткнитесь! — огрызнулась Бланш. — Это дружеская пирушка. Уволить меня вам Корригана не заставить, старая ябеда!

Я бы с радостью вышвырнул её из окна. Пришлось вмешаться.

— А я правильно смешал вам этот коктейль, Бланш?

— Конечно.

— Зовите меня Арчи.

— Конечно, Арчи.

— Хорошо, и сейчас я тоже поступаю правильно. Я всегда все делаю правильно. Как по-вашему, я бы оставил миссис Эйбрамс и мистера Уэлмана вопреки их желанию без выпивки?

— Нет, конечно.

— Значит, договорились. — Я повернулся направо, поскольку раньше пообещал миссис Эйбрамс, что Уэлман будет первым. — Мистер Уэлман, я рассказал этим дамам про дело, которое мы расследуем с мистером Вульфом, и они заинтересовались отчасти из-за того, что служат в той самой конторе, где служил Леонард Дайкс. Я сказал, что вы с миссис Эйбрамс поджидаете мистера Вульфа, и подумал, что, быть может, вы согласитесь рассказать нашим гостям о вашей дочери, Джоан. Я надеюсь, вы не против?

— Нет, нисколько.

— Сколько лет было Джоан?

— Ей было двадцать шесть. Двадцать девятого ноября был день её рождения.

— Она была вашим единственным ребенком?

— Да, единственным.

— Она была хорошей дочерью?

— Лучше её не было на всем белом свете.

Неожиданно (по крайней мере, для меня) нас прервали. Миссис Эйбрамс негромко, но ясно отчеканила:

— Она была нисколько не лучше, чем моя Рейчел.

Уэлман улыбнулся. Мне прежде не приходилось видеть, как он улыбается.

— Мы с миссис Эйбрамс уже обменялись впечатлениями. Мы сравнивали наших дочерей. Я согласен, не будем спорить. Её Рейчел ничем не уступала моей дочери.

— Тут и не о чем спорить. А какие планы строила Джоан: выйти замуж, продолжать карьеру или ещё что?

— Боюсь, что точно не знаю, — помолчав, ответил Уэлман. — Я же говорил вам, что она закончила Смитовский колледж с отличием?

— Да.

— Одно время она дружила с симпатичным молодым человеком из Дартмута, и мы даже думали, что они обвенчаются, но у неё тогда ещё молоко на губах не обсохло и, слава Богу, хватило ума это осознать. А здесь, в Нью-Йорке — она служила в этом издательстве почти четыре года, — она нам писала в Пеорию о разных…

— А где эта Пеория? — спросила Бланш Дьюк.

Уэлман хмуро посмотрел на неё.

— Пеория? Это город в штате Иллинойс. Она писала нам о разных молодых людях, с которыми знакомилась, но нам казалось, что она не готовится к семейной жизни. Мы-то считали, что уже пора, во всяком случае, её мать так думала, но Джоан, по-видимому, полагала, что её ждёт карьера в издательстве. Она получала восемьдесят долларов в неделю, что вполне прилично для двадцатишестилетней девушки, и в августе прошлого года я, когда приезжал в Нью-Йорк, вспоминал об этом. Мы с её матерью надеялись на неё…

Он нагнулся вперёд, посмотрел на миссис Эйбрамс, потом снова на меня.

— Мы обсуждали это наверху с миссис Эйбрамс. Она чувствует то же самое, только у неё прошло всего два дня, и она ещё не осознала. Я сказал ей, что если вы дадите мне блокнот и карандаш и попросите записать всё, что я помню о Джоан, готов держать пари, что припомню десяток тысяч, даже больше, её поступков и слов, замыслов и настроений. Вы не представляете себе, что значит иметь дочь.

— Да, вы правы. Вам есть что вспомнить

— Верно. Я до того додумался, что уже начал себя спрашивать — а вдруг это наказание свыше за то, что слишком гордился ею? Но это не так — я вовсе не считал её ангелом. Грехов за ней водилось с лихвой… и ребенком ей случалось лгать и изворачиваться, да и когда выросла, она далеко не всегда поступала так, как мне хотелось, но я задал себе вопрос, могу ли я, положа руку на сердце, попрекнуть её хоть одним неблаговидным поступком? И понял: нет, не могу.

Он умолк и начал обводить взглядом моих гостей. Не спеша, словно искал в каждом лице понимания.

— Нет, не могу, — твёрдо повторил он.

— Значит, она была само совершенство, — заметила Клэр Бэркхардт.

Думаю, она не хотела съязвить, но Бланш Дьюк пришла от её реплики в ярость.

— Заткни свою глотку, ты, вундеркинд из вечерней школы! — обрушилась она на Клэр. — У человека горе! Он потерял дочь! Или ты тоже закончила колледж с отличием?

— Я никогда не училась в вечерней школе, — негодующе возразила Клэр. — Я закончила Олифантскую частную школу бизнеса!

— Я вовсе не говорил, что она совершенство, — сказал Уэлман. — Нередко мне казалось, что она ведёт себя неправильно. Впрочем, что бы я вам ни рассказал, её уже нет в живых, и теперь всё изменилось. Но в ней, будь это в моей власти, я не стал бы менять ничего, ни единой чёрточки. Вот посмотрите на себя… сколько вы выпили… Будь здесь ваши отцы, вряд ли они порадовались бы. А теперь представьте, что сегодня вечером вас убили и родители отвезли вас домой и похоронили, поубивались и неужели после этого вы можете подумать, неужто, думаете вы, они бы упрекнули вас в пристрастии к хмельным напиткам? Конечно, нет! Они будут помнить о вас только самое лучшее, только то, чем могли бы гордиться.

Он вытянул шею.

— Не так ли, миссис Эйбрамс? Ведь именно так вы относитесь к вашей Рейчел?

Миссис Эйбрамс подняла голову. Обратилась она даже не к Уэлману, а, скорее, ко всем присутствующим:

— Как я отношусь к моей Рейчел? — Она покачала головой. — Прошло всего два дня. Буду с вами искренна. Пока говорил мистер Уэлман, я сидела и думала. Моя Рейчел спиртного и в рот не брала. Если бы я хоть раз увидела, что она выпивает, я не пожалела бы крепких слов, чтобы отругать её как следует. Даже страшно представить, как бы я вышла из себя. Но вот сейчас, сиди она здесь с вами за столом и выпей столько, что не узнала бы собственную мать, я бы сказала ей: «Пей, доченька! Пей на здоровье!» — Она судорожно сжала руки. — Не хочу кривить душой, но, быть может, я путано говорю. Вдруг вы не поняли, что я хочу сказать…

— Мы поняли, — еле слышно прошелестела Элинор Грубер.

— Я хочу только вернуть Рейчел. Мне повезло больше, чем мистеру Уэлману, у меня есть ещё две дочери. Деборе шестнадцать, она у меня толковая, кончает школу. А Нэнси двадцать, и она учится в колледже, как Джоан, дочь мистера Уэлмана. Они поумнее, чем Рейчел, да и более шустрые. Рейчел, конечно, не получала восьмидесяти долларов в неделю, как Джоан, ведь ей приходилось платить за аренду конторы и прочее, но все же зарабатывала она неплохо, однажды вышло даже сто двадцать долларов за неделю, правда, ей пришлось засиживаться допоздна. Вы только не думайте, что я заставляла её трудиться до изнеможения. Некоторые наши друзья так считают, но они ошибаются. Рейчел радовалась, что её сестренки такие головастые, и она сама уговорила Нэнси поступить в колледж. Когда у неё случался дополнительный заработок, я твердила: «Купи себе, наконец, новое платье или прокатись куда-нибудь», а она только смеялась и отвечала: «Что ты, мамуля, я труженица». Она звала меня мамулей, а Нэнси и Дебора зовут меня мамой — вот и вся разница. — Она снова стиснула руки.

— Вы знаете, что прошло всего два дня с тех пор, как её не стало? — Вопрос мне показался праздным, но она повторила: — Знаете?

— Да, знаем, — донеслось с разных сторон.

— Поэтому я ещё не представляю, что будет, когда пройдет больше времени, как у мистера Уэлмана. Он долго размышлял и теперь вот уплатил деньги, чтобы мистер Вульф отыскал убийцу Джоан. Если бы у меня тоже водились деньги, возможно, я поступила бы так же… Не знаю… Пока я могу думать только о Рейчел. Я пытаюсь понять, почему так случилось. Рейчел была простой труженицей. Исправно трудилась и получала честно заработанное вознаграждение. Она никому не причиняла зла. Не делала ничего дурного. И вот мистер Гудвин рассказал, что к ней обратился мужчина, Рейчел отпечатала ему рукопись, он расплатился, и вдруг какое-то время спустя он возвращается и убивает мою дочь. Я пытаюсь осознать, почему так случилось, и не могу. Сколько бы мне ни объясняли, я никогда не смогу понять, почему кому-то понадобилось убивать мою Рейчел. Нет в мире человека, который мог бы сказать: «Рейчел Эйбрамс меня обидела». Вы женщины и знаете, как трудно быть такой, чтобы о вас никто дурного слова не сказал. Я вот совсем не такая.

Миссис Эйбрамс умолкла. Потом стиснула губы, словно собираясь с духом, и заговорила:

— Однажды я плохо обошлась со своей Рейчел… — Подбородок её мелко задрожал. — Извините меня, ради Бога… — Она запнулась, всхлипнула, встала со стула и быстро зашагала к двери.

Джон Р. Уэлман не стал соблюдать правила хорошего тона. Ни слова не говоря, он вскочил на ноги, прошел за моей спиной и последовал за миссис Эйбрамс. Из-за двери донесся его голос, потом все стихло.

Гости сидели, словно пришибленные.

— Есть ещё кофе, — сообщил я. — Кому-нибудь подлить?

Желающих не оказалось. Я вновь заговорил:

— Миссис Эйбрамс допустила одну неточность. По её словам, я сказал ей, будто мужчина, который расплатился с Рейчел за перепечатку рукописи, потом вернулся и совершил убийство. На самом деле я сказал ей, что Рейчел убили из-за того, что она печатала рукопись, не имея в виду, что убийца — непременно её клиент.

Слушали меня не все. Трое из них утирали глаза платочками. Ещё две не скрывали слез.

— Вы можете это доказать? — вызывающе спросила Долли Хэрритон.

— Доказательства у нас нет. Но идея нравится.

— Вы просто спятили, — заявила вдруг Хелен Трой.

— Вот как? Почему?

— Вы сказали, что смерть Леонарда Дайкса связана с этими двумя убийствами. Вы хотели сказать, что все трое погибли от руки одного убийцы?

— Я этого не говорил, но уверен, что так и есть. У меня особый нюх.

— Значит, вы и впрямь ненормальный. С какой стати Кону О′Мэлли вздумалось бы убивать этих девчонок? Он не…

— Замолчите, Хелен! — рявкнула миссис Адамс.

Девушка пропустила окрик мимо ушей и продолжала как ни в чем не бывало:

— Он не убивал…

— Замолчите! Вы пьяны.

— Ничего подобного! Я была чуть-чуть пьяна, а теперь трезва, как стёклышко. Кто угодно протрезвел бы, послушав эту пару. — Она уставилась на меня в упор. — Кон О′Мэлли вовсе не убивал Леонарда Дайкса из-за какой-то рукописи. Просто по вине Дайкса О′Мэлли вылетел из фирмы, вот он и отомстил. Все это знают…

Голос её потонул в хоре возгласов. Кто-то из них пытался урезонить Хелен, остальные старались перекричать друг дружку. Я подумал, что, быть может, таким образом они снимают с себя напряжение после трагического повествования Уэлмана и миссис Эйбрамс, но, как выяснилось, я был прав лишь наполовину. Миссис Адамс и Долли Хэрритон пытались унять самых разгоряченных коллег, но тщетно. Судя по тому, что я наблюдал, и по обрывкам фраз, доносившихся до моих ушей, давно тлеющая вражда разгорелась и переросла в битву. Насколько я разобрался, по одну сторону баррикады сплотились Хелен Трой, Нина Пэрлман и Бланш Дьюк, а по другую оказались Порция Лисс, Элинор Грубер и Мэйбел Мур; Сью Дондеро подливала масла в огонь, но не ввязывалась в сечу, а Клэр Бэркхардт, вундеркинд из вечерней школы, ещё не доросла до рукопашной. Миссис Адамс и Долли Хэрритон были сторонними наблюдателями.

Во время сравнительного затишья, без которого не обходится ни одно крупное сражение, Бланш Дьюк вдруг пустила в ход тяжелую артиллерию против Элинор Грубер:

— А в чём ты была, когда О′Мэлли сказал это? В ночной рубашке?

Все ошарашенно прикусили языки, чем поспешила воспользоваться миссис Адамс.

— Просто возмутительно! — промолвила она. — Как вам не стыдно! Бланш, сейчас же извинитесь перед Элинор.

— С какой стати? — окрысилась Бланш.

— Бесполезно, — отмахнулась Элинор. Она повернулась ко мне, и я увидел, как она побледнела. — Мы должны все извиниться перед вами, мистер Гудвин.

— А я так не считаю, — сухо сказала Долли Хэрритон. — Поскольку мистер Гудвин подстроил этот спектакль, причём, отдадим ему должное, режиссер он ловкий и умелый, не стоит перед ним извиняться. Поздравляю, мистер Гудвин, чисто сработано.

— Я не согласен, мисс Хэрритон. Поздравлений я не заслужил.

— Я ничего не знаю и знать не хочу, — отрезала Элинор, глядя на меня. — Я хочу спросить вот что. После того, что наговорила тут Бланш, и всего прочего, что вы, должно быть, слышали, знаете ли вы, кто такой Конрой О′Мэлли?

— Конечно. Полиция допустила меня к делу Леонардо Дайкса. Бывший компаньон конторы, которого лишили практики примерно год назад.

Элинор кивнула.

— Он был главным компаньоном. Контора называлась тогда «О′Мэлли, Корриган и Фелпс». Я была его секретаршей. Теперь секретарша Луиса Кастина. Нужно ли объяснять, что выпад Бланш, её намеки на наши отношения с мистером О′Мэлли — это всего лишь злопыхательство?

— Разумеется, мисс Грубер. Можете говорить или выбросьте это из головы.

— Ладно. Жаль, конечно, потому что на самом деле мы с Бланш подружки. Просто дело это уже начало затихать, а тут опять появились полицейские и все разбередили; а теперь оказывается, что это из-за вас, точнее, из-за того, что вы рассказали в полиции про убитых девушек. Я вас не виню, жаль только… Словом, вы ведь сами видели, что тут только что творилось. Вы слышали, о чем мы говорили?

— Частично.

— В любом случае, вы слышали слова Хелен о том, что Конрой О′Мэлли убил Дайкса в отместку за то, что по вине Дайкса его лишили практики. Это неправда. О′Мэлли исключили за подкуп старшего из присяжных при разборе гражданского иска. Не знаю, кто донес об этом в суд, его имя так и не выплыло наружу, но это мог быть только кто-то с противной стороны. Конечно, наша контора вся кипела, какие только бредовые версии не обсуждались — например, что донос написал Луис Кастин, потому, что О′Мэлли недолюбливал его и не принимал в руководство конторой, или…

— Вы считаете свою выходку разумной, Элинор? — сухо спросила Долли Хэрритон.

— Да, — ответила Элинор, не моргнув глазом. — Он должен понять. — Она вновь обратилась ко мне: — …или что доносчиками могли быть другие, например, мистер Корриган или мистер Бриггс, по тем же причинам… Леонард Дайкс тоже мог донести, потому что О′Мэлли собирался его уволить. Нисколько не удивилась бы, узнав, что и меня называли в числе возможных доносчиков, из-за того, например, что О′Мэлли отказывался подарить мне новую ночную рубашку. Со временем сплетни почти прекратились, но вот убили Леонарда Дайкса, и все началось по-новому. Кто-то распустил слух, что Дайкса убил О′Мэлли, когда узнал, что донос написал Дайкс… Вот тогда-то мы и хлебнули горя. Контора гудела как потревоженный улей. Причём никто ничего не знал. Вот вы слышали, как Бланш спросила меня, не была ли я в ночной рубашке, когда О′Мэлли мне кое-что сказал.

По-видимому, она решила, что задала мне вопрос, поэтому я пробормотал что-то вроде «да, слышал».

— На самом деле несколько недель назад он сказал мне, что по случаю анонимное письмо про подкуп отправила судье жена старшего из присяжных. Вряд ли я была при этом в ночной рубашке — для конторы я предпочитаю другой наряд, а дело происходило в конторе… Теперь-то он больше не работает у нас, но время от времени наведывается. Так что все слухи о том, что Дайкса убил О′Мэлли, это досужий вымысел.

— А почему ты не скажешь своего мнения? — спросила Хелен Трой. — Ведь ты думаешь, что Дайкса убил дядя Фред. Вот и скажи.

— Я никогда не говорила этого вслух, Хелен.

— Но ведь ты так думаешь, не правда ли?

— И я тоже! — запальчиво выкрикнула Бланш Дьюк.

— А кто такой дядя Фред? — поинтересовался я.

Ответила мне Хелен:

— Это мой дядя, Фредерик Бриггс. Они не любят его. Думают, что он донес на О′Мэлли из-за того, что тот не брал его в компаньоны, а Дайкс прознал об этом и угрожал сказать О′Мэлли, поэтому дяде Фреду и пришлось убить Дайкса, чтобы обезопасить себя. Так ведь ты думаешь, Элинор? Признайся.

— Я так думаю, — не унималась Бланш.

— Послушайте, девушки, — серьезным тоном начала Долли Хэрритон, — вы служите в юридической конторе и должны сознавать, что одно дело чесать языком в дамской комнате, но совсем другое — разговаривать с мистером Гудвином. И разве вам не приходилось слышать что такое клевета?

— А я ни на кого не клевещу, — сказала Элинор, и это было сущей правдой. Она посмотрела на меня. — Я все это говорила лишь потому, что, по-моему, вы зря потратили такую уйму орхидей, вкусной еды и напитков. Ваш клиент — мистер Уэлман, вы расследуете смерть его дочери, и вы пошли на эту авантюру и на эти расходы, потому что уверены в существовании связи между её гибелью и Леонардом Дайксом. Что же касается списка имен, который нашли у него дома, — какой-нибудь знакомый Дайкса мог пожаловаться, что никак не выберет себе псевдоним, и они с Дайксом могли придумать десяток имен, и Дайкс записал их на бумаге… Да мало ли объяснений можно тут напридумывать? А из ваших слов следует, что, кроме имени Бэйрда Арчера, ничто больше не связывает Дайкса с Джоан Уэлман и Рейчел Эйбрамс.

— Нет, — возразил я. — Есть ещё кое-что. Всех их убили.

— В Нью-Йорке каждый год убивают триста человек, — покачала головой Элинор. — Поймите, я только хочу открыть вам глаза. Вы нас спровоцировали или, может быть, не вы, а миссис Эйбрамс с мистером Уэлманом, и из той перепалки, которую мы затеяли, вы могли сделать неверные выводы. Я хочу, чтобы вы это поняли. Мы все надеемся, что вы отыщете убийцу, но только действовать вам следует иначе.

— Послушайте, — заговорила Нина Пэрлман — У меня есть предложение. Давайте все скинемся и наймем его, чтобы он нашёл, кто донес на О′Мэлли и кто убил Дайкса. И все будет ясно.

— Какая чушь! — возмутилась Адамс.

Порция Лисс возразила:

— А я бы лучше наняла его, чтобы он поймал негодяя, который убил девушек.

— Это ни к чему, — сказала ей Бланш. — Уэлман нанял его как раз для этого.

— А сколько вы берёте? — полюбопытствовала Нина.

Ответа не последовало. Не потому что я решил обидеться, а потому что был занят. Встав со стула, я подошёл к столику у стены, на котором красовалась внушительных размеров ваза из китайского фарфора, вынул из кармана записную книжку, выдрал из неё пару листков, порвал их на равные части и принялся писать. Бланш спросила, что я там затеял, но также не удостоилась ответа, пока я, наконец, не закончил, сложил листочки в вазу и, прихватив её с собой, вернулся к столу, и встал за спиной миссис Адамс.

— Речь, — возвестил я. На сей раз Хелен Трой воздержалась от своего фирменного «оле».

— Признаюсь, — начал я, — что вечер оказался испорчен по моей вине и приношу свои сожаления. Если вам кажется, что я столь невежливо выпроваживаю вас, я тоже весьма сожалею, но, увы! У меня больше нет иллюзий, что нам удастся достичь прежнего веселья. С позволения мистера Вульфа, могу попытаться хоть немного утешить вас. В течение одного года, начиная с сегодняшнего дня, всем вам будут доставлять каждый месяц по три орхидеи. По три сразу или по одной, как пожелаете. По возможности, будем стараться учитывать ваши пожелания и подбирать соответствующую окраску.

Со всех сторон посыпались выражения восторга и благодарности.

Клэр Бэрхардт поинтересовалась:

— А можем мы сами приходить и выбирать цветы?

Я сказал, что это можно устроить, если договориться заранее.

— Немного раньше, — продолжал я, — когда ещё ничто не омрачило нашего веселья, возникла идея, что одна из вас, по вашему выбору, выразит мне от вашего имени благодарность за этот вечер. Быть может, вам уже расхотелось благодарить меня, но если нет, то у меня есть предложение. В этой вазе десять клочков бумаги, на каждом из которых я написал имя одной из вас. Я попрошу миссис Адамс достать одну бумажку из вазы, и та из вас, чье имя там окажется, окажет мне честь, если согласится, не теряя времени, поехать со мной в «Боболинк», где мы будем танцевать и прожигать жизнь, пока один из нас не запросит пощады. Должен предупредить, я довольно вынослив.

— Если вы записали и меня, то прошу меня исключить, — потребовала миссис Адамс.

— Если вытянете бумажку со своим именем, мы вам позволим тянуть ещё, — великодушно разрешил я. — Есть ещё самоотводы?

— Я обещала к полуночи вернуться домой, — сказала Порция Лисс.

— Это ерунда. Запросите пощады в половине двенадцатого.

Я поднес вазу к миссис Адамс, примерно на уровне её глаз.

— Достаньте одну бумажку, пожалуйста.

Затея была ей явно не по вкусу, но другого быстрого и лёгкого пути покончить с неудавшейся вечеринкой не было, и после секундного колебания она запустила руку в вазу, выудила клочок бумаги и положила его на стол.

Мэйбел Мур, сидевшая слева от миссис Адамс, завопила:

— Сью!

Я сгреб остальные бумажки и сунул их в карман.

Сью Дондеро запротестовала:

— Господи, не могу же я идти в «Боболинк» в таком наряде!

— В конце концов мы можем выбрать и другое место, — успокоил я. — Сопротивление бесполезно, если, конечно, вы не желаете заново бросить жребий.

— А что толку? — фыркнула Бланш. — Вы готовы поклясться, что не на всех бумажках стоит имя Сью?

Я не стал ронять свою честь голословным отрицанием. Я просто с гордым видом выпростал из правого кармана руку и бросил все девять бумажек на стол. Думаю, что позже вечером мне представится возможность показать Сью девять бумажек из моего левого кармана, те самые, что я выгреб из вазы.

10

Обычно Фриц относит поднос с завтраком наверх в спальню Вульфа в восемь утра, но в этот четверг Вульф позвонил мне и сказал, что хочет поговорить со мной, прежде чем поднимется в девять в оранжерею, и я решил заодно избавить Фрица от необходимости лезть наверх. Итак, в пять минут девятого, подав Вульфу завтрак, я придвинул себе стул и уселся. Иногда Вульф завтракает в постели, а иногда за столом у окна. Утро выдалось на редкость солнечное, и он предпочёл сесть у окна. Взглянув на необъятных размеров желтую пижаму, зазолотившуюся в веселых солнечных бликах, я невольно заморгал. Вульф старается никогда не начинать разговор, пока не опустошит неизменный стакан апельсинового сока, который выпивает отнюдь не залпом, поэтому я напустил на себя кроткий вид и смиренно ждал. Наконец он отставил пустой стакан, трубно прокашлялся и принялся намазывать полурастаявшее масло на горячий блинчик.

Теперь он позволил себе заговорить:

— В котором часу ты вернулся домой?

— В два двадцать четыре.

— Где ты был?

— Водил девушку в ночной клуб. Она та самая единственная, что я искал всю жизнь. Свадьба назначена на воскресенье. Все её родственники живут в Бразилии, и выдавать её замуж некому, так что не взыщите, но быть вам посаженым отцом.

— Фу! — Он откусил намазанный маслом кусок блинчика с ветчиной. — Что случилось?

— В общих чертах или дословно?

— В общих. Подробности потом.

— Собралось всего десять человек, в том числе молодая и смазливая, но деловая адвокатша и старая боевая лошадь. Они выпили наверху, но сокрушили всего пару онцидиумов. К тому…

— Форбези?

— Нет, варикозум. К тому времени, когда мы спустились, они уже развеселились вовсю. Я сидел на вашем месте. Я предупреждал Фрица, что их хватит только на суп и пирожки, а на утку места не останется и, конечно, оказался прав. Я выступал, мне внимали, но про убийство я молчал вплоть до кофе, когда меня попросили рассказать о работе сыщика, как было условлено, и я согласился. В нужный момент я послал за нашим клиентом и миссис Эйбрамс, и началось такое, что даже ваше сердце смягчилось бы, хотя, конечно, вы никогда бы в этом не признались. А они признались, утирая слезы. Причём Уэлман имел наглость заподозрить, что я слишком много себе позволяю. Во всяком случае, он ушёл провожать миссис Эйбрамс, хотя до вчерашнего вечера не был знаком с ней. Да, кстати, я сказал им, что нашёл имя Бэйрда Арчера в записной книжке Рейчел Эйбрамс, поскольку мне надо было подготовить почву для того, чтобы позвать миссис Эйбрамс. Если это просочится в прессу, Кремер станет рвать и метать, но книжку-то нашёл я, и Кремер сам говорит, что я не умею держать язык за зубами.

— Полностью с ним согласен. — Вульф чуть отхлебнул дымящегося чёрного кофе. — Так, значит, они расчувствовались?

— Да. Шлюзы у них открылись, и они принялись митинговать насчёт того, кто донес на О′Мэлли, бывшего старшего компаньона, которого лишили практики за подкуп присяжного, и кто убил Дайкса. Теорий у них хоть отбавляй, но если есть хоть мало-мальски ценные сведения, то они их тщательно скрывают. Одна из них — её зовут Элинор Грубер, весьма недурна собой, но слишком умничает — раньше была секретаршей О′Мэлли, а теперь — Луиса Кастина… Так вот она попыталась наставить меня на путь истинный, утверждая, что, видите ли, ей противно смотреть, как мы теряем время, пытаясь найти связь между Дайксом и Джоан с Рейчел, поскольку таковой не существует. Никто не возразил. Я решил взять тайм-аут и испробовать индивидуальный подход, выбрав для начала Сью Дондеро, секретаршу Эммета Фелпса. Я повёл её в ночной клуб, где истратил тридцать четыре доллара из денег нашего клиента. Задача-минимум состояла в том, чтобы завязать дружественные отношения, но мне удалось удачно ввернуть угрозу, что, если понадобится, мы разнесем контору «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс» на столь мелкие клочки, что санитарная служба города предъявит нам иск за загрязнение улиц. Как я уже упоминал, бракосочетание состоится в воскресенье. Надеюсь, она вам понравится. — Я повернул руку ладонью вверх. — Посмотрим, что выгорит. Если у кого-нибудь из компаньонов этой конторы рыльце и в самом деле в пушку, то, думается, кое-чего я все же добился. Если же нет, значит, мисс Грубер не только красотка, но и умница, поэтому я, быть может, поменяю Сью на неё. Время покажет, если, конечно, у вас нет желания высказаться сейчас.

Вульф расправился с ветчиной и омлетом, приготовленным на масле с хересом, и приступил к десерту — блинчикам, щедро политым тимьяновым медом. В кабинете он бы уже давно насупился и глазел бы исподлобья, но во время трапезы он не позволял себе хмуриться.

— Терпеть не могу обсуждать дела за завтраком, — изрек он.

— Я знаю.

— Подробности расскажешь потом. Разыщи Сола и поручи ему выяснить, почему О′Мэлли лишили практики.

— В деле Дайкса в полиции все эти сведения есть. Я же вам говорил.

— Тем не менее пусть Сол этим займется. А Фреда и Орри попроси поинтересоваться связями Дайкса вне конторы.

— Да у него не было никаких связей.

— Ничего, пусть поработают. Мы выдвинули гипотезу и либо докажем её, либо опровергнем. Продолжай своё знакомство с женщинами. Пригласи кого-нибудь из них пообедать.

— Это не очень удобно. У них перерыв…

— Мне некогда с тобой препираться. Я хочу почитать газету. Ты уже завтракал?

— Нет. Я поздно встал.

— Иди позавтракай.

— С удовольствием.

Но прежде я позвонил Солу, Фреду и Орри и пригласил их на инструктаж. После завтрака мне предстояло кроме инструктажа привести в порядок ещё кое-какие дела, которые я успел подзапустить. Вскоре позвонил Перли Стеббинс, которого интересовало, как прошёл званый вечер, и я осведомился, за кем из моих гостей он установил слежку, либо, наоборот, кто из них нашептал ему про ужин, но Перли не пожелал откровенничать. С приглашением пообедать я решил повременить. Сью столь бурное развитие отношений могло отпугнуть, а мысль о том, что придётся потратить пятьдесят минут драгоценного дневного времени на другую, меня не вдохновляла. К тому же я не выспался и не успел побриться.

Спустившись в одиннадцать часов в кабинет, Вульф просмотрел утреннюю почту, продиктовал два письма, полистал каталог и, наконец, затребовал подробный отчёт. Под «подробным» он подразумевал каждый жест, слово или интонацию, и я настолько поднаторел в выполнении этого требования, что не только Вульф оставался удовлетворён, но и я сам получал удовольствие. Отчёт занял у меня больше часа. Когда я закончил, Вульф задал несколько вопросов, а потом приказал:

— Позвони мисс Трой и пригласи её пообедать.

Я и ухом не повёл.

— Понимаю и сочувствую, — сказал я, — но выполнить не могу, не обессудьте. Вы отчаялись, а потому мечетесь. Я мог бы представить целый ворох убедительных возражений, но выскажу всего два: во-первых, уже почти час, следовательно, я никак не успею, а во-вторых, мне просто не хочется. Понимаете, в некоторых делах я смыслю больше вашего, особенно в том, как вытягивать нужные нам сведения из женщин. Поверьте мне, трудно придумать большую нелепость, нежели заставить меня пригласить перезрелую с прыщеватой физиономией племянницу адвоката перехватить на ходу кусок в переполненной забегаловке в центре Манхэттена, тем более, что сейчас она наверняка уже сидит в баре у фонтана и уписывает пломбир с кленовым сиропом и орешками…

Вульфа передёрнуло.

— Прошу прощения, если огорчил вас, но пломбир с кленовым сиропом и орешками…

— Заткнись! — прорычал Вульф.

Тем не менее, я отдавал себе отчёт, что все нити в моих руках. Верно, Сол, Фред и Орри уже собирали сведения, но от Джоан Уэлман они были ещё дальше, чем я. Если хоть у одной из тех десяти, с которыми я познакомился, или из тех шести, кого я ещё не имел чести лицезреть, имелся в заначке один-единственный, даже самый пустячный фактик, благодаря которому Ниро Вульф принялся бы поочередно выпячивать и втягивать губы, то выудить эту информацию предстояло только мне, и если я не хотел проковыряться до Рождества, до которого оставалось всего девять месяцев, то следовало поторапливаться.

Вернувшись после обеда в кабинет, Вульф устроился в своём кресле за столом и погрузился в томик поэзии Оскара Хаммерштейна, выкинув из головы все мысли об убийстве, а я бесцельно слонялся взад-вперёд, пытаясь придумать, что бы предпринять, когда зазвонил телефон, и я поспешил снять трубку.

Женский голос известил меня:

— Мистер Корриган желает переговорить с мистером Вульфом. Соедините меня с мистером Вульфом, пожалуйста.

Я скорчил гримасу.

— Как вы добрались домой, миссис Адамс? Без приключений?

— Да.

— Замечательно. Мистер Вульф сейчас занят, читает томик стихов. Соедините меня с Корриганом.

— Право, мистер Гудвин…

— Вы меня не переубедите, и к тому же позвонили вы, а не я. Соедините меня с ним. — Я прикрыл трубку ладонью и шепнул Вульфу: — Мистер Джеймс А. Корриган, старший компаньон.

Вульф отложил книгу в сторону и потянулся к телефону, стоявшему у него на столе. Я оставался на проводе, как было всегда, кроме тех случаев, когда Вульф жестом указывал, чтобы я положил трубку.

— Ниро Вульф слушает.

— Это Джим Корриган. Я хотел бы поговорить с вами.

— Пожалуйста.

— Не по телефону, мистер Вульф. Лучше бы нам встретиться, да и кое-кто из моих коллег хотел бы поприсутствовать. Вы не могли бы приехать к нам в контору, скажем, в половине шестого? Один из моих коллег сейчас в суде.

— Я никогда не езжу по конторам, мистер Корриган. Я принимаю людей в своём собственном кабинете. В половине шестого я буду занят, но в шесть могу вас принять, если желаете.

— Хорошо, в шесть, но всё же лучше бы встретится у нас. Нас будет четверо или даже пятеро. В шесть в нашей конторе?

— Нет, сэр. Если встреча состоится, то только здесь.

— Подождите минутку.

Прошло больше трёх минут. Наконец, трубка снова ожила:

— Извините, что заставил вас ждать. Все в порядке, мы будем у вас к шести или чуть позже.

Вульф повесил трубку, и я последовал его примеру.

— Что ж, — заметил я, — по меньшей мере, мы потревожили пчелиный улей. Впервые за десять дней хоть кто-то затрепыхался.

Вульф взялся за книгу.

11

Никогда прежде в нашей конторе не собирались столь мощные юридические силы. Сразу четверо практикующих адвокатов и один — лишённый практики.

Джеймс А. Корриган (секретарша — Шарлотта Адамс) был примерно одних лет со своей секретаршей, а то и чуть помоложе. У него была нижняя челюсть боксера-профессионала, сложение — как у ушедшего на пенсию жокея, а в глазах такой голодный блеск, какой мне доводилось видеть не у бродячего пса, которого дразнят костью, а скорее у кошки при виде канарейки.

Эммет Фелпс (секретарша — Сью Дондеро) оказался для меня полной неожиданностью. По словам Сью, в конторе он считался ходячей энциклопедией и мог наизусть процитировать любой прецедент или подробности забытого судебного процесса, не заглядывая в справочники. На вид ему было немного за пятьдесят, ростом за шесть футов, широкоплечий, с длинными руками, он выглядел бы очень браво в генеральском или адмиральском мундире.

Луис Кастин (секретарша — Элинор Грубер) был самым молодым в этой компании, примерно моих лет. Тут уж никакого голодного блеска, напротив, в его тёмных глазах застыло сонное выражение, должно быть, маска, благо Сью рассказала мне, что именно он выступает в суде, где за ним утвердилась репутация бойца, и именно ему контора доверяет самые трудные дела, с тех пор как О′Мэлли отлучили от практики. Он не следил за осанкой, и потому казался ниже, чем был на самом деле.

Фредерик Бриггс, он же дядя Фред Хелен Трой, был седой как лунь, с удлиненным костлявым лицом. Если у него и была секретарша, то я её не знаю. Привычка дяди Фреда придурковато моргать, глядя на собеседника, вызвала у меня недоумение по поводу того, что на седьмом (а может, на восьмом) десятке лет его сделали компаньоном; с другой стороны, кто их знает в юридических фирмах, может, у них так заведено. Лично я не доверил бы ему даже менять промокательную бумагу на пресс-папье.

Конрой О′Мэлли, который был старшим компаньоном и чудодеем защиты в суде, пока его не вышибли из адвокатуры за подкуп присяжного, выглядел, как и следовало ожидать, словно в воду опущенным, а горькая складка у рта, казалось, так и останется у него на всю жизнь. А вот если убрать эту складку и подтянуть отвислые щеки, да добавить блеска в глазах, то совсем нетрудно представить, что он способен покорить судебный зал, но в нынешнем его состоянии он, пожалуй, не покорил бы и самого себя в телефонной будке.

Красное кожаное кресло я предоставил Корригану, старшему компаньону, а остальных рассадил полукругом лицом к Вульфу. Как правило, когда у нас посетители, я достаю ручку и блокнот только по сигналу Вульфа, нынче же днём я приготовился заранее, поскольку закон не запрещал мне экспериментировать, поэтому стоило Корригану раскрыть рот, как я тут же начал стенографировать. Реакция последовала мгновенно и единодушно. Все они хором затявкали, преисполненные негодованием и возмущением. Я прикинулся удивленным.

Вульф, который знает мои выходки, хотел было сделать мне замечание, но, не удержавшись, усмехнулся. Видно, идея одним махом заставить заблеять четырёх адвокатов и одного экс-адвоката, пришлась ему по душе.

— Я не думаю, что нам потребуется вести запись, — спокойно сказал Вульф.

Я отложил записную книжку, но так, чтобы до неё было легко дотянуться. Юристской братии это нисколько не понравилось. В течение всей нашей беседы они поочередно метали на меня взгляды, желая убедиться, что я не пытаюсь украдкой что-либо записать.

— Это конфиденциальная частная беседа, — заявил Корриган.

— Да, сэр, — согласился Вульф. — Но всё сказанное может подлежать огласке, поскольку я не являюсь вашим клиентом.

— Совершенно верно. — Корриган улыбнулся, но голодный блеск в глазах не исчез. — Мы не стали бы возражать против такого клиента. Наша контора не гоняется за клиентами, мистер Вульф, но, думается, нет смысла говорить, что если вам когда-нибудь понадобятся наши услуги, то вы окажете нам честь и любезность.

Вульф наклонил голову на одну восьмую дюйма. Я приподнял бровь на такое же расстояние. Итак, адвокаты пытаются нас умаслить.

— Перейду сразу к делу, — возвестил Корриган. — Вчера вечером вы заманили сюда большую часть наших сотрудниц и пытались их соблазнить.

— Соблазнить в юридически наказуемом смысле слова, мистер Корриган?

— Нет… Нет, конечно. Все ваши орхидеи, крепкие напитки, экзотические блюда… вы подвергли испытанию не их целомудрие, а осмотрительность. Ответственность за это полностью несет мистер Гудвин.

— За все поступки мистера Гудвина как моего помощника здесь отвечаю я. Вы обвиняете меня в злом умысле?

— Нет, нисколько. Пожалуй, я скверно начал. Сейчас я попытаюсь изложить вам ситуацию с нашей точки зрения, а вы поправите меня, если я заблуждаюсь. Итак, человек по фамилии Уэлман нанял вас расследовать смерть его дочери. Вы решили, что существует связь между её смертью и двумя другими, а именно, Леонарда Дайкса и Рейчел Эйбрамс. И…

— Не решил, а предположил. Это рабочая гипотеза.

— Хорошо. И вы действуете в этом направлении. Гипотезу свою выдвинули, исходя из двух фактов: появления имени Бэйрда Арчера во всех трёх случаях и насильственной гибели всех троих людей. Второе — это чистое совпадение и не имело бы никакого значения без первого. Если рассуждать объективно, ваши предпосылки не выглядят убедительными. Поэтому мы подозреваем, что вы разрабатываете свою гипотезу лишь потому, что не нашли ничего лучше, но, конечно, мы можем и ошибаться.

— Нет. Вы совершенно правы.

Адвокаты обменялись многозначительными взглядами. Фелпс — ходячая энциклопедия шести с лишним футов ростом — что-то пробормотал, но я не разобрал слов. О′Мэлли — тот самый экс — был единственным, кто даже глазом не моргнул. Чересчур поглощен своей тоской.

— Конечно, мы не вправе ожидать, что вы выложите карты на стол, — трезво рассудил Корриган. — Мы пришли сюда не расспрашивать вас, а ответить на ваши вопросы.

— О чем?

— Обо всем, что имеет отношение к делу. Мы готовы раскрыть перед вами все карты, мистер Вульф, собственно говоря, нам ничего другого не остается. Буду откровенен, наша контора оказалась в очень уязвимом положении. Ещё одного крупного скандала мы не выдержим. Чуть больше года прошло с тех пор, как наш старший компаньон был лишен практики и едва избежал суда за уголовное преступление. Это был страшный удар для нашей конторы. Мы реорганизовались, прошло несколько месяцев, и мы стали постепенно отвоевывать утраченные позиции, когда убили нашего доверенного делопроизводителя Леонарда Дайкса и старые грехи опять всплыли. Ничто не связывало исключение О′Мэлли из адвокатуры со смертью Дайкса, но у нас любят устраивать шум из ничего. Второй удар причинил нам ещё больший ущерб, чем первый, но время шло, убийство Дайкса оставалось нераскрытым, и слухи стали было затихать, как вдруг вспыхнули с новой силой из-за убийства совершенно неизвестной нам молодой женщины по имени Джоан Уэлман. Правда, на сей раз урон был не столь велик. Полиция пыталась с нашей помощью или с помощью сотрудников конторы напасть на след человека, которого звали Бейрд Арчер или который называл себя так, но ничего не вышло. Через неделю бесплодных усилий полиция оставила нас в покое, но с недавних пор они снова зачастили к нам; причин мы не знали, но теперь выяснили, что это связано со смертью ещё одной незнакомой нам молодой женщины по имени Рейчел Эйбрамс. И вот тогда, как по-вашему, разве не имели мы права считать, что нас преследуют?

— Думаю, моё мнение не играет роли, — пожал плечами Вульф. — Вы и впрямь имели право считать, что вас преследуют.

— Да, конечно. От нас и теперь не отстают. Но больше так продолжаться не может. Как вы знаете, эта Эйбрамс погибла три дня назад. И полиция снова пытается выйти на след Бэйрда Арчера, хотя совершенно очевидно, что если бы в нашей конторе хоть одной живой душе было что-нибудь известно об этом имени или о самом Бэйрде Арчере, то полиция давно бы об этом узнала. Тем не менее, сейчас нам ничего не остаётся, как сидеть, сложа руки, и ждать, пока они найдут этого проклятого Бэйрда Арчера, да надеяться, что со временем всё уляжется. Так нам казалось ещё вчера. А знаете, что произошло в суде сегодня днём? Луис Кастин выступал защитником по важному для нас делу, а в перерыве к нему подошёл представитель обвинения и сказал… Что он сказал Луис?

— Он спросил, — заерзал на стуле Кастин, — не подыскиваю ли я себе новое место, чтобы не остаться без работы, когда лопнет наша фирма. — Голос его звучал довольно резко и никак не соответствовал сонному виду. — Он пытался вывести меня из себя, чтобы свести процесс в свою пользу. Но у него ничего не вышло.

— Вот видите? — обратился Корриган к Вульфу. — Ещё вчера все было иначе. Пока не принесли коробки с орхидеями и записками от вашего Гудвина. А сегодня мы узнали, что происходило вчера вечером. И что происходило здесь, и что Гудвин сказал одной из наших сотрудниц, будто вы полагаете, что ниточка к убийству Джоан Уэлман тянется в нашу контору, и что вы так убеждены в этой идее, что ни вы, ни ваш клиент ни за что от неё не отступитесь. А мы достаточно наслышаны о вас и ваших методах, чтобы понять, чем это нам грозит. Пока вы одержимы идеей, вы ни перед чем не останавливаетесь. Полиция может от нас отстать, и слухи стихнут и даже сойдут на нет, но вы от нас не отстанете, и мне даже страшно подумать, как это скажется на персонале конторы. Они и так вчера чуть не передрались по вашей милости.

— Чепуха! — вмешался я. — Они уже давно грызутся.

— Они уже поостыли. А вы их завели, да ещё пригласили потерявших дочерей отца и мать, чтобы наши сотрудницы совсем утратили самообладание. Одному Богу известно, на что вы ещё способны. — Корриган вновь обратился к Вульфу: — Итак, мы решили с вами встретиться. Спрашивайте нас, о чем хотите. Вы говорите, что для вас это рабочая гипотеза, в таком случае проверяйте её. Вы расследуете убийство Джоан Уэлман и полагаете, что один из нас, или, возможно, мы все можем оказать вам помощь. Мы к вашим услугам. Пора кончать с эти делом.

Корриган посмотрел на меня и вежливо попросил:

— Вы не дадите мне немного воды?

Я посчитал само собой разумеющимся, что он имел в виду не только воду, и уточнил, что именно, одновременно нажимая кнопку — сигнал для Фрица — поскольку мне не полагалось отлучаться во время совещания. Заодно я осведомился, не найдутся ли ещё охотники промочить горло. В итоге двое из них предпочли бурбон, двое — скотч, а один заказал водку. Они переговаривались вполголоса. Бриггс, придурковатый моргун, встал со стула, чтобы чуть-чуть размяться, и пересёк комнату, пожелав полюбоваться нашим здоровенным глобусом и, возможно, заодно попытаться определить своё местонахождение. Я заметил, что Вульф не велел принести себе пива, что, на мой взгляд, не лезло ни в какие ворота. Я не имею ничего против его привычки избегать совместной выпивки с возможным убийцей, но нынешних гостей он видел впервые и не имел против них никаких улик. Типично ослиное упрямство, только и всего.

Корриган отставил в сторону наполовину опустевший стакан и сказал:

— Начинайте.

— Насколько я вас понял, сэр, — пробурчал Вульф, — вы хотите, чтобы я расспросил вас и убедился, что моя версия безосновательна. Это может растянуться на весь вечер. К сожалению, мой ужин ждать не будет.

— Мы можем уйти и возвратиться позднее.

— И я не могу поручиться, что мне хватит одного часа или даже дня, чтобы прийти к определенному выводу.

— Мы согласны. Главное, чтобы вы от нас отстали как можно скорее и не причинили конторе и её репутации большего вреда.

— Очень хорошо. Тогда вопрос. Кто из вас первым предложил встретиться со мной?

— А какое это имеет значение?

— Я задаю вопросы, мистер Корриган.

— Да, да. Это предложение внес… — старший компаньон запнулся. — Да, верно, Фелпс.

— Ничего подобного, — возразил Фелпс. — Вы зашли ко мне и спросили, что я об этом думаю.

— Тогда значит вы, Фред?

Бриггс заморгал.

— Не знаю, право Джим. Я вечно что-нибудь предлагаю, быть может, и на сей раз… Помню только, Луис позвонил мне, когда у него был перерыв на обед, уточнить кое-какие цифры, и мы с ним обсуждали встречу с мистером Вульфом.

— Верно, — согласился Кастин. — И вы сказали, что обдумываете этот вопрос.

— Чёрт возьми, сколько же вы будете мусолить ответ на элементарный вопрос?! — послышался язвительный возглас. Это не выдержал Конрой О′Мэлли, экс-адвокат и экс-компаньон. — Предложение исходило от меня. Я позвонил вам около одиннадцати, Джим, вы рассказали про вмешательство Ниро Вульфа, и я сказал, что единственный выход для нас — встретится и поговорить с ним.

Корриган поджал губы.

— Верно. А потом я пошёл посоветоваться с Эмметом.

Вульф обратился к О′Мэлли:

— Вы позвонили мистеру Корригану сегодня утром около одиннадцати?

— Да.

— С какой целью?

— Узнать, что нового. Я уезжал из Нью-Йорка на неделю и не успел вернуться, как на меня насела полиция — все с тем же Бэйрдом Арчером. Я и хотел выяснить, что случилось.

— Куда вы ездили?

— Я был в Атланте, штат Джорджия, собирал сведения о поставках стали для строительства моста.

— Для кого?

— Для этой конторы. — Рот О′Мэлли скривился ещё больше, словно перечёркивая лицо наискосок, — Вы же не думаете, что мои старые коллеги позволят мне умереть с голоду, не так ли? Они и не позволяют. Я принимаю пищу каждый день. При увольнении мне не только выдали часть дохода от незавершённых дел, но и позволили вести кое-какие операции вне стен конторы. Знаете, какая главная отличительная черта у моих бывших компаньонов? Любовь к ближнему. — Он ткнул указательным пальцем себе в грудь. — А я как раз и есть их ближний.

— Чёрт возьми, Кон! — взорвался Фелпс. — К чему этот балаган? Чего вы добиваетесь? И на что рассчитываете?

Огонек вспыхнул было и снова потух в сонных глазах Кастина во время тирады О′Мэлли.

— Мы пришли сюда для того, чтобы отвечать на вопросы Вульфа, — сухо проронил он. — Давайте отвечать конкретно.

— Нет, — возразил Вульф, — это не судебное разбирательство. Порой уклончивый ответ бывает столь же красноречивым, как и ложь, но я надеюсь, что вы постараетесь как можно реже прибегать ко лжи, поскольку я извлеку из этого пользу лишь после того, как уличу вас во лжи, а для этого хлопот не оберёшься. Например, я собираюсь задать вопрос каждому из вас, не пытались ли вы писать художественные произведения или не испытывали ли творческого зуда, который сдерживали. Если вы все станете это отрицать, а позже из разговоров с вашими друзьями и знакомыми выяснится, что один из вас солгал, мне это скажет о многом, поэтому вам лучше сразу говорить правду, чтобы не попасть потом в дурацкое положение. Вы когда-нибудь пробовали свои силы в беллетристике, мистер О′Мэлли? Или испытывали тягу к этому?

— Нет.

— А вы, мистер Бриггс?

— Нет.

Всего оказалось пять «нет».

Вульф откинулся на спинку кресла и обвёл адвокатскую братию взглядом.

— Конечно, — сказал он, — для подтверждения моей гипотезы нужно, чтобы Леонард Дайкс или один из его знакомых написал художественное произведение, достаточно масштабное, чтобы называться романом… Лучше, чтобы автором оказался Дайкс, поскольку убили именно его. Полиция, конечно, расспрашивала вас на этот счёт, и вы в один голос твердили, что не слышали о литературной деятельности Дайкса, но я предпочитаю получать сведения из первых рук. Мистер Корриган, знали ли вы или слышали от кого-либо о том, что Дайкс написал или намеревался написать художественное произведение?

— Нет.

— Мистер Фелпс?

Вновь пять «нет».

Вульф кивнул.

— Теперь вы понимаете, почему я, даже если мы проведем вместе с вами целую неделю, все равно буду вынужден обратиться к вашему персоналу? Здесь уж мистеру Гудвину и карты в руки. И я не стал бы на вашем месте отговаривать этих молодых женщин от встречи с мистером Гудвином. Если они ослушаются и вы их уволите, то они лишь с большей готовностью откликнутся на его предложения. Если же вы конкретно предупредите их о том, что они должны умалчивать о литературных увлечениях или амбициях Дайкса, о которых знают или слышали, то рано или поздно это дойдёт до ушей мистера Гудвина, и я спрошу вас, почему вы пытались скрыть от меня эти факты. Если же кто-то из женщин располагает подобными сведениями, быть может, случайно услышав оброненную кем-то фразу, то мы об этом узнаем.

Никто из них и ухом не повёл.

— Мы не школьники, Вульф, — со скучающей улыбкой заговорил Луис Кастин, — и давно уже отучились. Что касается меня, я готов предоставить вам любые сведения, которыми располагаю и которые могут иметь отношение к нашему делу. Хотя мне кажется, что я ничего такого не знаю. Но я пришёл сюда — как и все остальные, — чтобы вы сами в этом убедились.

— Тогда ответьте мне на вопрос, мистер Кастин, — безмятежно произнес Вульф. — Как я понял, лишение мистера О′Мэлли практики подорвало репутацию вашей конторы, но лично вы от этого выиграли, став компаньоном и представителем конторы в суде вместо О′Мэлли. Правильно?

Глаза Кастина утратили сонное выражение. Они сверкали.

— Я категорически отрицаю, что это имеет отношение к нашему делу.

— Мы должны обсудить моё предположение. Вы конечно, вправе, не отвечать мне, но тогда зачем вы здесь?

— Ответьте ему, Луис, — сказал О′Мэлли с язвительной усмешкой. — Скажите «да», и дело с концом.

Они уставились друг на друга. Сомневаюсь, чтобы любой из них когда-нибудь мерил столь ненавидящим взглядом обвинителя на судебном процессе.

— Да, — наконец сказал Кастин, глядя на Вульфа отнюдь не сонным взглядом.

— И, естественно, ваша доля в прибылях конторы возросла?

— Да.

— Существенно?

— Да.

Вульф переместил взгляд налево.

— Вы ведь тоже выиграли, мистер Корриган? Вы сделались старшим компаньоном, и ваша доля тоже увеличилась?

Нижняя челюсть Корригана ещё больше выдалась вперёд.

— Я сделался старшим компаньоном конторы, которая оказалась на самом краю пропасти. Да, моя доля выросла, но доходы наши резко снизились. Я бы больше выгадал, если бы ушёл из конторы.

— Что же вам помешало? — съязвил О′Мэлли. Судя по его тону, Корригана он ненавидел на четыре пятых меньше, чем Кастина.

— Обязательства перед партнерами, Кон. Мое имя было на дверной табличке рядом с их именами. Я не мог бросить их в беде. Я слишком предан нашему делу.

Внезапно, без малейшего предупреждения, О′Мэлли вскочил на ноги. Думаю, в судебном зале он проделывал это тысячу раз, чтобы высказать возражение или драматизировать предложение считать своего подзащитного невиновным, но остальные, похоже, испугались не меньше моего. Он вскинул вверх руку и звенящим голосом провозгласил: «Предан!» Потом плюхнулся на стул, взял стакан, поднял его, изрек: «За преданность!» — и выпил.

Четверо компаньонов переглянулись. Я изменил своё мнение о неспособности О′Мэлли справиться с телефонной будкой.

— А вы, мистер Бриггс? — продолжал Вульф. — Вы ведь тоже продвинулись после ухода мистера О′Мэлли?

Бриггс усердно заморгал.

— Вы меня возмущаете, — натужно сказал он. — И вообще я возражаю против вашей затеи. Я много о вас знаю, мистер Вульф, и считаю, что ваши методы неэтичны и достойны осуждения. Я был против того, чтобы обращаться к вам.

— Фредерику быть бы судьей, — мрачно сказал О′Мэлли. — Его следовало назначить судей сразу по окончании юридического факультета. Идеальный получился бы судья. У него дерзкий склад ума, который упивается принятым решением, даже не попытавшись разобраться в сути дела.

Фелпс — ходячая энциклопедия — запротестовал:

— Хватит язвить, Кон. Не все же такие умные, как вы. Может, это даже к лучшему.

— Вы совершенно правы, Эммет, — согласно кивнул О′Мэлли. — Беда в том, что вы всегда правы. И знаете, меня это никогда не возмущало… то, что вы вечно правы… сам не знаю почему. Но не потому, что вы единственный, кто не выгадал после моего падения; это меня ничуть не возмутило.

— Но я тем не менее выгадал. Я продвинулся на одну ступеньку, и моя доля тоже выросла, — Фелпс посмотрел на Вульфа. — Все мы что-то выиграли на несчастье нашего компаньона, точнее — выиграем, если не обанкротимся из-за этой истории. Даже я. Строго говоря, я не адвокат, я ученый. Для адвоката самое интересное дело то, которым он сейчас занимается. Для меня самое интересное то, что рассматривалось венским судом в 1568 году. Я упомянул это лишь для того, чтобы объяснить, почему ваше дело для меня невыносимо скучно. Если бы я сам убил Дайкса и обеих женщин, я бы, наверное, не скучал, да и то сомневаюсь. Так что не взыщите, слушать я, конечно, буду внимательно, но без всякого интереса. Надеюсь, вы меня простите.

«А вот это, — подумал я, — пригодится мне при дальнейшем общении со Сью Дондеро, секретаршей Фелпса». Из её скудных реплик о боссе я не вынес впечатления, что он такой циник, а Сью не помешает узнать кое-что новое о его характере, если она, конечно, этого не знает. Вообще-то девушки считают, что обязаны знать все о своих боссах.

Вульф выслушивал излияния энциклопедиста, склонив голову.

— Значит, убийства утомляют вас, мистер Фелпс?

— Я этого не говорил. «Утомлять» — активный глагол. Я попросту безразличен к ним.

— Но ведь в данном случае под угрозой ваши средства к существованию?

— Да. Поэтому я здесь. Я пришёл, и я согласен отвечать, но не рассчитывайте, что вам удастся расшевелить меня.

— Тогда я и пытаться не буду. — Вульф перевёл взгляд на О′Мэлли. — Кстати, мистер О′Мэлли, а вы почему пришли?

— Преданность. — Я успел снова наполнить его стакан, и О′Мэлли поднял его. — За преданность!

— Кому? Вашим бывшим коллегам? У меня создалось впечатление, что вы к ним не слишком расположены.

— Это лишний раз подтверждает, — О′Мэлли поставил стакан, — что внешность обманчива. К моим-то закадычным друзьям — Джиму и Эммету, и Луи, и Фреду? Да я за них хоть в огонь… Кстати, так и получилось. Это достаточно веская причина для моего прихода?

— Я бы предпочёл менее дискутабельную.

— Тогда как вам понравится такая? Я был на редкость способным и честолюбивым человеком. Но мой талант и мои способности развивались в одном направлении: войти с портфелем в руке в зал судебного заседания, выступить перед судьей и присяжными и так воздействовать на их мысли и чувства, чтобы они вынесли оправдательный вердикт. За четыре года я не проиграл ни одного процесса, пока в один прекрасный день не столкнулся с почти неизбежно грядущим поражением; никаких сомнений в том не было. Под гнетом неизбежности я совершил страшную ошибку: впервые в жизни пошёл на подкуп присяжного. В итоге присяжные не пришли к единому мнению, суд через несколько недель вынес компромиссное решение, и я уже радовался, что вышел сухим из воды, как вдруг разразился скандал. Кто-то донес на меня в суд, присяжного взяли в оборот, он раскололся, и я влип по самые уши. За недостаточностью улик меня не осудили — голоса присяжных разделились поровну, но практики меня лишили.

— Кто написал донос?

— Тогда я не знал. Теперь у меня есть основания полагать, что это была жена подкупленного присяжного.

— Кто-нибудь из ваших коллег был посвящен в ваш замысел?

— Нет. Они бы не согласились на это. Они были возмущены до предела… возмущением праведников. «Праведники» — это те, которые не попались с поличным. Да, они не отвернулись от меня, помогли в беде, но я был обречен. И вот он я — человек необычайного таланта, который нельзя использовать. Туда, где сверкал бы мой талант, меня не допускают. Более того, я заклеймен. Теперь даже те, кому мои услуги пригодились бы в частном порядке, шарахаются от меня, как от чумного. Я разорен. Нет никакого смысла влачить столь жалкое существование, и если я продолжаю жить, то лишь из какого-то извращенного упрямства. Все средства к существованию я получаю от этой конторы — выплаты по делам, которые остались незавершенными после моего ухода, гонорары за разовые поручения. Так что я очень заинтересован, чтобы контора процветала. Предлагаю это вам в качестве причины моего появления у вас. Если не нравится, то у меня есть ещё альтернативный вариант. Желаете выслушать?

— Если он не слишком фантастичен.

— Совсем не фантастичен. Я озлоблен против моих бывших коллег, потому что они бросили меня на произвол судьбы. Считаю вполне возможным, что один из них прикончил Дайкса и обеих женщин, хотя повода не знаю, но вы от них не отвяжетесь, пока не найдете этого повода, и я хочу при этом присутствовать. Это лучше?

— Кое-что привлекательное здесь есть.

— Вот вам ещё. Я сам убил Дайкса и женщин, хотя снова не знаю, по какой причине, но считаю, что вы более опасны для меня, чем полиция, поэтому нельзя упускать вас из виду. — О′Мэлли взял в руку стакан. — Уже четыре… пожалуй, хватит.

— Пока хватит, — согласился Вульф. — Хотя версии взаимоисключающие. По одной из них, коллеги помогли вам в беде, по другой — бросили на произвол судьбы. А как на самом деле?

— Они бились как львы, чтобы выручить меня.

— Чёрт бы вас побрал, Кон! — вскипел Фелпс. — Ведь именно так и было! Мы бросили все дела! Просто из кожи вон лезли!

О′Мэлли и бровью не повёл.

— Значит, принимаем этот вариант, — сказал он Вульфу. — Номер два. Свидетели нашлись, а это уже кое-что.

— В любом случае, я предпочитаю этот вариант. — Вульф посмотрел на настенные часы. — Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что вам известно про Дайкса, джентльмены, но настало время ужинать. Ещё раз приношу свои извинения, что мы не готовы принять гостей.

Все встали на ноги. Корриган спросил:

— В котором часу нам вернуться?

Вульф поморщился. Перспектива работать, пока шёл процесс пищеварения, его не прельщала.

— В девять? — предложил он. — Это удобно?

— Да, — заверили они.

12

Когда в час ночи Вульф посчитал, что пора ставить точку, и отпустил их, создалось впечатление, что мне придётся всерьёз взяться за девушек. Не могу сказать, чтобы адвокаты уклонялись от прямых ответов. Мы выудили из них добрых четыре тысячи фактов, по тысяче в час, но предложи мне кто-нибудь сдать их оптом за десятицентовик, я бы посчитал, что остался с барышом. Мы разбухли от информации, но не услышали ничего имеющего хоть самое отдалённое отношение к Бэйрду Арчеру или упражнениям в жанре беллетристики. Вульф даже до того опустился, что спросил каждого из них, где и как они провели вечер второго февраля и день двадцать шестого февраля, хотя полиция, безусловно, неоднократно проверяла и перепроверяла их показания.

Про Леонарда Дайкса мы знали уже столько, что могли запросто написать его биографию — документальную или в виде романа. Начал он как конторский рассыльный, но благодаря усердию, прилежанию, преданности и известной смекалке дорос до управляющего делами конторы и доверенного делопроизводителя. Убежденный холостяк. Курил трубку, а однажды во время застолья в конторе совершенно упился после двух стаканов пунша, из чего следовало, что закладывать за воротник он не привык. Вне работы почти ничем не увлекался, разве что летом ходил на бейсбол, а зимой — на профессиональный хоккей. Никто из пятерых даже предположить не мог, кто и за что поднял руку на Дайкса.

По малейшему поводу между ними вспыхивала перебранка. Например, когда Вульф поинтересовался, как отнесся Дайкс к изгнанию О′Мэлли, Корриган ответил, что Дайкс вскоре после этого подал ему письмо с прошением об увольнении, и Вульф пожелал узнать, когда именно. Летом, ответил Корриган, кажется, в июле, точно он не помнит. Вульф осведомился о содержании письма.

— Боюсь, что точно не припомню, как оно было сформулировано, — начал Корриган, — но личная порядочность, утверждал он, заставила его написать это прошение. В письме говорилось, что до него дошли слухи о том, что в конторе его обвиняют в несчастье, случившемся с О′Мэлли, и хотя слухи эти совершенно беспочвенны, мы, возможно, посчитаем, что продолжай он работать, это может повредить конторе. Кроме того, управляющим делами конторы его сделал О′Мэлли, а новое руководство, возможно, захочет что-то изменить, так что он просит дать ему расчёт.

— И вы его уволили? — буркнул Вульф.

— Нет, конечно. Я вызвал его, сказал, что у нас нет к нему ни малейших претензий, а ему не следует обращать внимание на сплетни.

— Я хотел бы взглянуть на письмо. Оно у вас есть?

— Думаю, оно в архиве… — Корриган запнулся. — Нет, не там. Я переслал его Кону О′Мэлли. Оно у Кона.

— Я вернул его вам, — убежденно заявил О′Мэлли.

— Если вернули, то я этого не помню.

— Должно быть, вернул, — подтвердил Фелпс, — потому что, когда вы мне показали… Нет, то было другое письмо. Вы мне показывали письмо Дайкса и сказали, что собираетесь отправить его Кону.

— Совершенно верно, — сказал О′Мэлли. — И я возвратил. Минутку, кажется, я ошибся. Да, я вернул его Фреду, отдал прямо в руки. Я зашёл в контору, Джима на месте не оказалось, и я отдал письмо Фреду.

Бриггс глупо заморгал.

— Это ни в коем случае не соответствует истине, — возмутился он. — Письмо мне показывал Эммет. — Он продолжал моргать, обводя глазами присутствующих. — Безответственное утверждение, но оно меня отнюдь не удивляет. Мы хорошо знаем, что Кон — человек безответственный и верить ему нельзя.

— Чёрт возьми, Фред, — вступил Фелпс, — зачем ему лгать? Потом он вовсе не говорил, что показал вам письмо, — он сказал, что передал его вам в руки.

— Это ложь! Чистейшей воды вымысел!

— Мне кажется, — вмешался Вульф, — что не стоит так горячиться из-за этого дела. Я хотел бы посмотреть не только это письмо, но и другие документы, составленные Дайксом, — письма, справки, отчеты — или их копии. Я хочу ознакомиться с его стилем. Особенно не увлекайтесь — с полдесятка бумаг вполне достаточно. Вы сделаете это?

Они сказали, что да.

Выпроводив гостей, я потянулся, зевнул и спросил:

— Обсуждать будем сразу или отложим до утра?

— А что здесь обсуждать, чёрт возьми? — Вульф отпихнул кресло и поднялся на ноги. — Отправляйся спать. — С этими словами он двинулся к своему лифту.

На следующий день, в пятницу, мне либо дьявольски не повезло, либо дважды намеренно отказали, не знаю, где тут правда. Позвонив Сью Дондеро с предложением прошвырнуться куда-нибудь вдвоём, я в ответ услышал, что она уезжает на уик-энд и вернётся лишь поздно вечером в воскресенье. Тогда я набрал номер Элинор Грубер как лучшей из возможных замен, но узнал, что она уже занята. Потом я пробежал глазами весь список, стараясь быть объективным, и остановил свой выбор на Бланш Дьюк. Когда я до неё дозвонился, то, должен признать, особой радости в голосе не уловил, но, быть может, она всегда так сдержанна, сидя на коммутаторе. В пятницу она не могла, но дала согласие на семь вечера в субботу.

Сол, Фред и Орри регулярно докладывали о результатах по телефону, а в пятницу около шести часов вечера Сол явился сам. Если выдвинуть Сола Пензера в президенты Соединенных Штатов, я не стал бы за него голосовать только по одной причине: он никогда не сможет одеваться подобающим образом. Никогда не сумею понять, как он ухитряется шнырять по Нью-Йорку, проникая в любые места, в выцветшей коричневой шляпе и заношенном коричневом костюме и не привлекать внимания своим сомнительным видом. Какое бы сложное задание ни поручал ему Вульф, Сол всегда идеально вписывался в отведенную роль и исполнял её лучше кого бы то ни было, исключая меня. Поэтому я готов внести предложение избрать его президентом, а потом купить ему новый костюм и шляпу и посмотреть, что из этого выйдет.

Сол примостился на краешек одного из жёлтых кресел и спросил:

— Что-нибудь наклевывается?

— Нет, — ответствовал я. — Сам знаешь, обычно нельзя угадать, когда закончится то или иное расследование, на сей раз дело верное. Как только потратим последний доллар клиента, мигом выходим из игры.

— Неужто настолько скверно? А мистер Вульф пытался пораскинуть умом?

— Ты хочешь спросить работает он или лодырничает? Он бьет баклуши. До того докатился, что стал расспрашивать людей, где они были в три пятнадцать в понедельник двадцать шестого февраля. Хорошенькое занятие для гения.

Вульф вошёл, поприветствовал Сола и уселся за стол. Сол доложил. Вульф, как всегда, пожелал знать все подробности и услышал их: имена судьи, старшины присяжных и прочих, существо дела, которое проигрывал О′Мэлли, включая имена тяжущихся, и так далее. Донос пришёл в суд по почте, в напечатанном на машинке письме без подписи, и содержал настолько подробную информацию, что после непродолжительной проверки было решено допросить старшину присяжных. Все попытки найти автора анонимки не увенчались успехом. Зато сам присяжный перед напором блюстителей закона, признался, что получил от О′Мэлли три тысячи долларов наличными и более половины денег у него нашли. Защитником на суде, как в деле присяжного, так и в деле О′Мэлли, выступал Луис Кастин, и благодаря его блистательной защите голоса присяжных в обоих случаях разделились. Сол потратил целый день, пытаясь получить доступ в архив, чтобы взглянуть на злосчастную анонимку, но все впустую.

Подкупленный старшина присяжных по фамилии Андерсон служил продавцом в обувной лавке. Сол дважды побеседовал с ним и с его женой. Позиция жены держалась на четырёх китах, во-первых, она не писала никакого письма; во-вторых, не знала, что муж получил взятку, в-третьих, знай она, что мужу дали взятку, она ни за что не донесла бы на него: и, в-четвертых, она не умела печатать на машинке. Судя по всему, муж ей верил. Конечно, это ничего не доказывало, способности некоторых мужей доверять своим женам воистину безграничны, но когда и Сол поручился за неё, мы с Вульфом отступились. Сол обладает поразительным нюхом и чует лжеца даже сквозь бетонную стену. Он предложил привести чету Андерсонов, чтобы Вульф смог убедиться сам, но Вульф отказался. Солу поручили присоединиться к Фреду и Орри и заняться друзьями и знакомыми Дайкса вне конторы.

Субботним утром посыльный принес внушительных размеров конверт. Внутри было отпечатанное на фирменном бланке послание от Эммета Фелпса, шестифутового энциклопедиста, равнодушного к убийствам:

«Уважаемый мистер Вульф!

Согласно вашей просьбе посылаю Вам некоторые материалы, подготовленные Леонардом Дайксом.

К сему прилагается его письмо от 19 июля 1950 г. с просьбой об увольнении, с которым Вы хотели ознакомиться. О′Мэлли оказался прав: он, по всей видимости, и впрямь вернул письмо мистеру Бриггсу, поскольку оно обнаружилось в наших архивах. Мистер О′Мэлли вчера заходил в контору, и я сказал ему, что письмо нашлось.

Будем признательны, если Вы возвратите нам материалы, ознакомившись с ними.

Искренне Ваш,

Эммет Фелпс».

Письмо Дайкса занимало целую страничку текста, отпечатанного через один интервал, но в нём содержалось только то, о чем нам рассказал Корриган. — что ходившие по конторе слухи о доносе на О′Мэлли, возможный ущерб для репутации конторы, а также вероятные перемены в связи с изменением руководства — все это побуждает его с глубочайшим почтением просить об увольнении. Правда, слов на все это Дайкс затратил раза в три больше, чем требовалось. Что же касается остального — отчетов, справок и копий писем, — то, возможно, Вульф и ознакомился со стилем Дайкса, но толку ему от этого было, как от прошлогоднего снега. Покончив с очередной бумагой, Вульф передавал её мне, и я прилежно изучал её от корки до корки, чтобы больше не давать ему повода для высказывания обидных колкостей, вроде той, которой я удостоился, когда так оплошал с именем Бэйрда Арчера. Дойдя до конца, я вернул ему всю кипу, обронив вскользь какое-то малозначительное замечание, и сел за свою машинку, чтобы отпечатать несколько писем, надиктованных Вульфом.

Я сосредоточенно лупил по клавишам, когда он вдруг спросил:

— А это что означает?

Я встал, подошёл и посмотрел. В руке у него было письмо Дайкса об увольнении. Вульф протянул письмо мне.

— Вот эти обозначения в углу, сделанные карандашом. Что это такое?

Я увидел нацарапанные карандашом значки:

Пс. 145–3

— Да, я тоже обратил внимание, — закивал я. — Понятия не имею. Почтовая секция номер 145, отделение З?

— Нет, «с» — строчная, а не заглавная.

— Ну и что? Изобразить восторг по этому поводу?

— Нет. Возможно, это какой-то пустяк, но все же чудно, даже любопытно. Ты ничего не можешь предложить?

Я прикусил губу, чтобы придать себе задумчивый вид.

— С первого взгляда нет. А вы?

Он взял у меня письмо и нахмурился.

— Давай порассуждаем. «П» — заглавная, а «с» — строчная, следовательно, это не инициалы. Мне известно лишь одно слово в нашем языке, которое обычно сокращают как «Пс». А цифры, следующие за «Пс», ещё повышают вероятность того, что я прав. Ты не догадался?

— Ну… «Пс» может означать «посткриптум», а цифры…

— Нет. Возьми Библию.

Я подошёл к стеллажам, достал Библию и вернулся к столу.

— Открой Псалом 145 и прочитай третий стих.

Признаюсь, что мне пришлось залезать в оглавление. Отыскав Псалтырь, я пролистал страницы до нужного места и заглянул в Псалом 145.

— Чёрт бы меня побрал! — невольно вырвалось у меня.

— Читай! — заревел Вульф.

Я начал читать:

— «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения».

— Ага, — сказал Вульф, исторгнув вздох, казалось, из самого нутра.

— Верно, — признал я, — роман Бэйрда Арчера назывался «Не надейтесь…». Наконец-то вы застукали этого парня, хотя и по чистой случайности. Придётся сделать официальную заявку на то, чтобы это совпадение занесли в книгу рекордов. Надо же, именно в той бумаге, которую вы так настойчиво просили, оказались таинственные значки, и вы их расшифровали. Если вы столь…

— Фу, — фыркнул Вульф. — Здесь нет никакого совпадения, и любой простак мог расшифровать эти обозначения.

— Значит, я — сверхпростак.

— Нет, — он был настолько доволен собой, что мог повеликодушничать. — Без тебя у нас бы ничего не вышло. Ты привёл сюда этих женщин и напугал. Они так напугались, что кто-то из них счёл необходимым признать существование связи между Бэйрдом Арчером и неким лицом в конторе.

— Что за «кто-то»? Кто-то из женщин?

— Думаю, что нет. Я предпочёл бы мужчину, к тому же мужчин я просил предоставить мне документы, составленные Дайксом. Ты напугал мужчину, а может и мужчин. Я должен знать кого. Ты уже договорился на сегодняшний вечер?

— Да. С блондинкой, что сидит на коммутаторе. Только представьте — трехцветная гамма на одной голове.

— Очень хорошо. Выясни, кто мог сделать эту надпись на письме Дайкса столь характерным прямоугольным почерком. Дай Бог, чтобы это не оказался сам Дайкс. — Вульф сдвинул брови и потряс головой. — Вношу поправку. Узнай только, чей почерк напоминает эти значки. Лучше их пока не показывать, как и само письмо.

— Конечно. Валяйте, усложняйте дальше, мне это раз плюнуть.

Впрочем, оказалось, что сложность задачи я преувеличивал, потому что скопировать почерк ничего не стоило. Днём, прежде чем приготовить наживку, я как следует попрактиковался, чтобы набить руку. Вечером же в шесть сорок, когда я выходил из дома на свидание, в нагрудном кармине моего недавно купленного светло-синего костюма покоилась одна из присланных нам бумаг — отпечатанный отчёт Дайкса — с надписью, которую я сделал карандашом на одном из полей.

13

Бланш Дьюк поразила меня в тот вечер. Проглотила перед ужином две порции своей излюбленной гремучей смеси — джин, вермут, гранатовый сироп и перно, — и баста! Завязала. Кроме того, пришла она в премиленьком, хотя и довольно простом синем платье и почти без косметики. Да, самое главное, танцевала она куда лучше, чем Сью Дондеро. В целом, если сенсации в «Боболинке» она не произвела, то и краснеть мне за неё не пришлось, ну а оркестр «Боболинка» благодаря Бланш смотрелся даже лучше, чем того заслуживал. К десяти часам я уже согласился бы уплатить по счету пополам с нашим клиентом, но сдержал порыв, поскольку всё-таки выполнял служебное задание.

Когда мы возвратились к своему столику после того, как я отплясал самую лихую и затейливую самбу в своей жизни, а Бланш не отставала ни на шаг, словно мы проделывали это сотни раз, я предложил ей промочить горло, учитывая, что ужин остался в далеком прошлом, но она отказалась.

— Послушай, — воспротивился я, — так дело не пойдёт. Я тут блаженствую с тобой, хотя мне положено работать. Я собрался подпоить тебя как следует, чтобы развязать язык, а ты пьешь только воду. А как заставить тебя проболтаться, если ты отказываешься от спиртного?

— Я люблю танцевать, — заявила Бланш.

— Неудивительно, судя по тому, как ловко это у тебя выходит. Я, правда, тоже парень не промах, но я озабочен. Хватит мне уже наслаждаться — пора хоть что-нибудь из тебя вытянуть.

Бланш покачала головой.

— Я не пью, когда танцую, потому что люблю танцевать. Попробуй лучше завтра днём, когда я буду мыть голову. Ненавижу эти дурацкие волосы. А почему ты думаешь, что мне известно что-то, представляющее для тебя интерес?

Наш официант выжидательно завис над столиком, и я вознаградил его, заказав какую-то мелочь.

— А как же иначе? — обратился я к Бланш. — Коль скоро ты считаешь, что Дайкса убил О′Мэлли, у тебя должны быть какие-то основания…

— Я вовсе так не считаю.

— В среду вечером ты говорила иначе.

— Чтобы разозлить Элинор Грубер, — отмахнулась она, — она без ума от О′Мэлли. Что же касается меня, то я вовсе так не считаю. Думаю, что Лен Дайкс покончил с собой.

— Вот как? А кого это должно разозлить?

— Никого. Сью разве что, но она мне симпатична, поэтому я лучше об этом умолчу.

— Сью Дондеро? А почему?

— Как тебе сказать… — Бланш нахмурилась. — Ты ведь не знал Лена Дайкса?

— Нет.

— Странный он был малый. В целом, вроде неплохой, но с причудами. Перед женщинами робел, но фотографию одной из них всегда таскал в бумажнике, и как думаешь чью? Своей сестры, чтоб мне не сойти с этого места! А однажды я увидела, как он…

Внезапно она запнулась. Оркестр заиграл конгу. Плечи Бланш ритмично задёргались. Мне ничего не оставалось делать. Я поднялся, предложил ей руку, Бланш выскочила из-за стола, и мы поспешили к танцующим. Четверть часа спустя мы вернулись к столику, сели и обменялись восхищенными взглядами.

— Давай покончим с допросом, — предложил я, — и тогда уж напрыгаемся до упаду. Ты сказала, что однажды увидала, как Дайкс… что делал?

Бланш на мгновение опешила, потом спохватилась.

— Ах, да. А что, мы непременно должны обсуждать это?

— Я должен.

— Ну ладно. Я увидела, как он смотрит на Сью. Чёрт возьми, вот это был взгляд! Я отпустила какую-то шуточку по этому поводу, что делать не следовало, потому что Дайкс решил тогда, что может излить мне душу. Оказалось что он впервые…

— Когда это было?

— Год назад, может, больше. Оказалось, что он впервые влюбился — в его-то возрасте! Он настолько потерял голову что дело шло к язве желудка. Он тщательно скрывал своё чувство от всех, не считая меня, конечно, — я была посвящена во все подробности. Сколько раз он пытался пригласить её куда-нибудь, но она отказывалась. Он спрашивал меня, что делать, и я, желая хоть что-то придумать, сказала, что Сью очень романтическая натура и ему нужно каким-то образом прославиться: выдвинуть свою кандидатуру в сенат, выступить за «Янки»[4] или написать книгу. Вот он и написал книгу, но издатели её отклонили, и он покончил с собой.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

— Он сам сказал тебе, что написал книгу?

— Нет, он и не упоминал об этом. Как раз тогда он перестал говорить со мной о Сью, да и я избегала говорить на эту тему, чтобы не бередить рану. Но поскольку я сама предложила ему написать книгу, а потом весь сыр-бор разгорелся из-за романа, отвергнутого издательством, нетрудно было смекнуть, и чем дело.

Я мог возразить, что самоубийство Дайкса в декабре никак не проливало свет на убийства Джоан Уэлман и Рейчел Эйбрамс в феврале, но хотел успеть перейти к главному, прежде чем оркестр спутает мои карты. Чуть пригубив рюмку, я лучезарно улыбнулся.

— Может, ты и права насчёт самоубийства, но не наводишь ли ты тень на плетень? Может, он в тебя влюбился, а не в Сью?

Бланш фыркнула.

— В меня? Если это комплимент, то мог бы придумать и получше.

— Это не комплимент. — Моя рука нырнула во внутренний карман пиджака и извлекла оттуда сложенный листок бумаги. — Это отчёт конторских расходов, подготовленный Дайксом и датированный маем прошлого года. — Я развернул его. — Я собирался спросить тебя, как случилось, что Дайкс записал на нём номер твоего телефона, но теперь тебе ничего не стоит ответить, что как раз тогда он названивал тебе и советовался о Сью, так что спрашивать нет никакого смысла.

Я принялся складывать бумажку.

— Номер моего телефона? — изумилась Бланш.

— Угу. Сомервилл три, четыре-шесть-два-ноль.

— Дай посмотреть.

Я протянул ей листок, и она воззрилась на надпись. Потом отвела руку подальше вправо, где было больше света, и присмотрелась.

— Лен не писал это, — заявила она.

— Почему?

— Это не его почерк.

— А чей? Твой?

— Нет. Это почерк Корригана. У него все буквы такие квадратные. — Она нахмурилась. — А что это значит? С какой стати Корригану понадобилось записать мой номер телефона на старом отчете?

— Ладно, это не столь важно. — Перегнувшись через столик, я взял бумажку у неё из рук. — Я просто подумал, вдруг это почерк Дайкса, и решил спросить, на всякий случай. Возможно, Корриган хотел позвонить тебе зачем-то после работы. — Послышалась барабанная дробь, и оркестр грянул удалой фокстрот. Я сунул отчёт в карман и поднялся на ноги.

— Ну хватит. Давай проверим, справимся ли мы с этим ритмом.

Мы справились.

Когда я вернулся домой около двух, Вульф уже давно спал у себя наверху. Я задвинул засовы на передней и задней дверях, пару раз крутанул головку сейфа и выпил стакан молока, прежде чем подняться в спальню. Человек никогда не бывает полностью удовлетворен. Натягивая на голову одеяло, я размышлял о капризах судьбы. Почему Сью не могла танцевать так, как Бланш? Вот бы придумать, как можно взять красоту одной и таланты другой и соединить…

С тех пор как Марко Вукчич, самый большой друг Вульфа и владелец ресторана «Рустерман», уговорил Вульфа установить внизу, на цокольном этаже бильярдный стол, воскресный распорядок дня в нашем доме изменился. По утрам Вульф теперь возился на кухне, изобретая вместе с Фрицем очередное сногсшибательное блюдо. В половине второго приходил Марко и помогал его дегустировать, после чего они на пять часов уединялись в бильярдной — погонять шары, Я редко составлял им компанию, даже не будучи занят, так как Вульф бесился, стоило мне положить несколько шаров подряд.

Впрочем, в это воскресенье я рассчитывал поломать установившийся распорядок, и не успел Вульф, позавтракав у себя в комнате, спуститься и войти на кухню, как я выпалил:

— Запись на письме сделана почерком Джеймса А. Корригана, главного компаньона.

Вульф набычившись, уставился на меня, потом перевёл взгляд на Фрица.

— Я решил отказаться от гусиного жира, — свирепо пролаял он.

Я возвысил голос:

— Запись на письме сде…

— Я слышал! Отнеси письмо мистеру Кремеру и все ему расскажи.

Когда он переходил на такой тон, срываться на визг смысла не имело, поэтому я сдержался.

— Вы приучили меня, — отчеканил я, — запоминать дословно любую беседу, в том числе и с вами. Вчера вы заявили, что хотите знать, кого мы напугали и чей почерк напоминают эти значки. Я потратил целый вечер и уйму уэлмановских денег, чтобы это выяснить. Да я лучше проглочу это письмо, чем отдам Кремеру! Что из того, что сегодня воскресенье? Если они и впрямь напуганы, они придут. Могу я позвонить им?

Вульф поджал губы.

— Что ещё ты выяснил?

— Больше ничего. Это все, о чем вы просили.

— Ладно. Вполне приемлемо. Нам с Фрицем нужно приготовить гвинейского цыпленка, а времени в обрез. Подумай сам, что случится, если ты приведешь сюда мистера Корригана или даже всех этих адвокатов? Я покажу ему карандашные значки, а он станет отрицать, что когда-либо их видел. Я спрошу, кто ещё имел доступ к письму, и услышу ответ: любой из них. На все это уйдёт минут пять. А что потом?

— Чушь. Раз уж вам так неохота работать в воскресенье и подмывает непременно помахать киями, давайте подождем до завтра. Но на кой чёрт отдавать письмо Кремеру?

— Потому что в одном отношении он не уступает мне и даже превосходит. Адвокатам станет ясно, как давно уже ясно мне, что я был прав, предположив, что кто-то из их конторы связан с убийствами троих людей. Этот кто-то уже испугался, а полицейский инспектор способен испугать его ещё больше и заставить раскрыться. Отнеси письмо мистеру Кремеру и не приставай ко мне. Бильярд для меня не развлечение, сам знаешь, это тренировка.

Он решительно шагнул к холодильнику.

Я уже собрался было пару часов полистать воскресные газеты, но потом решил, что такая ребяческая выходка, предпринятая в отместку Вульфу, ничего не даст. К тому же мне было неясно, куда он гнет. Может, он и в самом деле хотел понаслаждаться на кухне, предаться чревоугодничеству и поиграть на бильярде вместо того, чтобы впрячь мозг в работу, либо же он что-то задумал. Он нередко замышлял какую-то хитрость, не посвящая меня в свой план, так что я могу допустить, что и на сей раз он неспроста решил передать злополучное письмо Кремеру, а не пускать в ход самому. Преодолевая пешком пятнадцать кварталов до Двадцатой улицы под студеным мартовским ветром, грозившим отморозить мне правую щеку, я невольно подумал, что от этой погоды можно ждать и более подлой выходки, например, дождя или снега.

Кремера на месте не оказалось, зато был Перли Стеббинс. Он усадил меня на стул в торце своего стола и выслушал мой рассказ. Я выложил все без утайки, умолчав только о том, каким путем мы выяснили, что это был почерк Корригана, поскольку не видел смысла втягивать Бланш в эту историю. Я просто сказал, что у нас есть основания полагать, что почерк очень похож на почерк Корригана. Перли знал, что роман Бэйрда Арчера назывался «Не надейтесь…». Он пошарил вокруг, пытаясь найти Библию, чтобы проверить третий стих сто сорок пятого Псалма, но безуспешно. Настроен Перли был скептически, хотя и по другому поводу.

— Значит, говоришь, Вульф увидел письмо вчера? — уточнил он.

— Совершенно верно.

— И ничего не предпринял?

— Совершенно верно.

— И он не спрашивал об этом ни Корригана, ни остальных?

— Опять угадал.

— Тогда в чем же дело?

— Понятия не имею. Мы выполняем свой гражданский долг.

Перли скептически фыркнул.

— Чтобы Вульф подбросил такой лакомый кусок, сам его не отведав? Ещё чего!

— Если не нравится, — с достоинством парировал я, — я заберу письмо назад, а там посмотрим, может, удастся раздобыть что-нибудь для тебя похлеще. Тебя устроит подписанное собственноручно признание убийцы с указанием дат и мест преступления?

— Меня устроит заявление за твоей подписью с указанием, как вы раздобыли письмо.

— Сочту за честь, если у тебя найдется приличная пишущая машинка.

Принесли же мне то, что я и ожидал, — видавший виды «Ундервуд» примерно моего возраста. Я потребовал новую ленту, которую они в конце концов откопали.

Дома я привёл в порядок кое-какие конторские дела и устроился поудобней полистать воскресные газеты. Время от времени в комнату вваливался Вульф и утаскивал на кухню очередную часть газеты. Около полудня он вошёл, водрузился в своё кресло и затребовал у меня полный отчёт о встрече с мисс Дьюк. Видимо, дальнейшая судьба гвинейского цыпленка уже не вызывала у него беспокойства. Я повиновался, втайне рассчитывая, что меня посвятят в стратегию операции, если таковая разработана, но удостоился лишь сухого кивка.

На этом воскресная программа была исчерпана, если не считать того, что после обеда я был приглашен сыграть на бильярде и набрал двадцать девять очков, а после ужина мне было велено передать Солу, Фреду и Орри, чтобы они собрались к одиннадцати утра.

Когда Вульф спустился из оранжереи, вся троица уже дожидалась его в кабинете: Сол Пензер, маленького роста, но жилистый, в заношенном коричневом костюме; Фред Даркин, круглолицый и румяный, с наметившейся лысиной, занявший кожаное кресло по праву старшего по возрасту; и Орри Кэтер, коротко подстриженный, с квадратным подбородком и выглядевший достаточно молодо, чтобы ещё играть в регби. Сначала Вульф заслушал Фреда, потом Орри, а Сола оставил напоследок.

Присовокупив то, что они поведали, к тому, что мы уже знали из полицейских архивов, от девушек и руководства конторы, а также с учетом результатов субботнего общения с Бланш, можно было заключить, что про Леонарда Дайкса нам известно почти все. Рассказывая вам о нём, я мог бы исписать добрых пятьдесят страниц, и вы бы знали тогда не меньше нашего, но что с того толку? Если и был кто-то из тех, кто его знал и имел представление о том, кто убил Дайкса и почему, то он предпочитал об этом умалчивать. Сол, Фред и Орри были прекрасными сыщиками, но им не удалось ничего добиться, хотя расспросили они всех, кого можно было, кроме разве что сестры Дайкса, живущей в Калифорнии. Вульф продержал их до самого обеда и лишь тогда отпустил. Сол, который, как и я, терпеть не может приходить с пустыми руками, предложил поработать ещё день-другой на свой страх и риск, но Вульф не согласился.

После их ухода Вульф сидел и смотрел перед собой целых три минуты, прежде чем отодвинул кресло и встал, хотя Фриц уже приглашал обедать. Испустив тяжёлый вздох, он рыкнул, чтобы я следовал за ним.

Только мы вернулись в кабинет после отнюдь не праздничного обеда, за которым никто не проронил ни слова, как в дверь позвонили, и я пошёл открывать. Те случаи, когда я испытывал радость при виде стоявшего на крыльце полицейского, можно пересчитать по пальцам, но это был как раз тот случай. Появись здесь даже скромный патрульный, это всё равно значило бы, что что-то случилось или случится, но на крыльце стоял инспектор Кремер собственной персоной. Я открыл, пригласил его войти, повесил пальто и шляпу и проводил в кабинет, даже не удосужившись возвестить о его приходе.

Он, буркнув, поздоровался, и Вульф пробурчал в ответ что-то невнятное. Кремер сел, вынул из кармана жилета сигару, осмотрел её, зажал между зубами, переложил из стороны в сторону, пробуя, где лучше, после чего вынул изо рта.

— Я раздумывал, с чего начать, — пробормотал он.

— Могу я помочь? — вежливо осведомился Вульф.

— Да. Но я обойдусь. Во-первых, сразу предупреждаю: кричать и топать ногами я не стану. Это не поможет, потому что я сомневаюсь в том, что могу к чему-нибудь прицепиться. Наша договоренность все ещё в силе?

— Конечно. А в чем дело?

— Тогда просветите меня кое в чем. Когда вы решили обманным путем натравить нас на Корригана, почему вы выбрали именно его?

Вульф помотал головой.

— Вам придётся начать снова, мистер Кремер. На первой попытке вы промахнулись. Никакого обмана…

Кремер грубо прервал его, для верности присовокупив крепкое словцо.

— Я сказал, что кричать не стану, — продолжал он, — и не собираюсь, но судите сами. Вы заполучили письмо с карандашными значками — первая серьезная улика в этом деле, которая связывает кого-то из адвокатской конторы с Бэйрдом Арчером, а следовательно, с убийцей. Находка воистину бесценная. Использовать её вы могли по-разному, но предпочли переслать письмо мне. Сегодня утром я направил туда лейтенанта Роуклифа. Корриган признал, что почерк напоминает его собственный, но категорически отрицал, что сделал эту пометку, видел её или знает, что она означает. Остальные тоже все отрицали.

Кремер склонил голову набок.

— Не счесть, сколько раз я сидел здесь и, развесив уши, выслушивал ваши гипотезы, основанные на куда более скудных предпосылках, чем моя. Не знаю, как вы заполучили образец почерка Корригана, но это, конечно, несложно. Я также не знаю, кто из вас двоих с Гудвином нацарапал эти значки на письме, да мне и плевать. Главное, что один из вас. Я хочу лишь знать: для чего? Вы слишком умны и ленивы, чтобы проделывать такие фокусы лишь из любви к искусству. Потому-то я и не кипячусь и не брызгаю слюной. Вы безусловно на что-то рассчитывали. На что именно?

Он снопа вставил в рот сигару и стиснул её зубами.

Вульф внимательно посмотрел на него.

— Проклятье! — с сожалением сказал он. — Боюсь, что так мы ничего не добьемся.

— Почему, чёрт побери? По-моему, я рассуждаю вполне здраво.

— Согласен. Но мы не можем найти общего языка. Вы согласны меня слушать, только если я признаю, что мистер Гудвин и я сделали эту пометку на письме, подделав почерк Корригана. И не станете слушать, если я отвергну вашу гипотезу и предложу взамен свою, которая сводится к тому, что пометка и впрямь сделана с обманной целью, но не нами. Или выслушаете?

— Попробуйте.

— Очень хорошо. Некто захотел подкинуть мне улику, которая поддерживала бы мою линию расследования, но такую улику и таким образом, чтобы мы не продвинулись к цели ни на шаг. Подставка Корригана могла быть преднамеренной, но могла быть и случайной; кого-то пришлось бы подставить в любом случае, а Корригана могли выбрать, поскольку он практически неуязвим. Я не хотел оказаться в дурацком положении, поэтому предпочёл, чтобы действовали другие. Мне пришлось бы столкнуться снова с ворохом отрицаний. А так точно тех же результатов добился лейтенант Роуклиф, я же остался в стороне. Они не знают, и главное — он не знает моих намерений. Я, со своей стороны, не знаю, ни кто он такой, ни его планов, ни мотивов, что побудили его бросить мне перчатку, но хотел бы знать. Если он пойдёт на это ещё раз, вполне вероятно, я всё это узнаю.

Вульф повернул ладонь тыльной стороной кверху.

— У меня всё.

— Я вам не верю.

— Я иного не ожидал.

— Хорошо. Я вас внимательно выслушал, теперь послушайте меня. Вы сами сделали эту надпись и преподнесли мне. Для чего?

— Мне очень жаль, мистер Кремер, но помочь вам я бессилен. Если, конечно, вы не готовы предположить, что я выжил из ума, но в таком случае зачем тратить на меня время?

— Я и не собираюсь. — Кремер встал с кресла, и его решимость не выходить из себя внезапно улетучилась. Он швырнул незажжённую сигару в мою корзину для бумаг, промахнулся на добрый ярд и в отместку лягнул меня по щиколотке. — Мерзкий, лживый, пивной бурдюк! — прошипел он, повернулся и затопал вон.

Решив, что такое поведение не заслуживает учтивого прощания, я не двинулся с места. С другой стороны, мне пришло в голову, что Кремер тоже не лыком шит и может попытаться нас одурачить, поэтому, как только входная дверь хлопнула, я встал, проковылял через прихожую к двери, посмотрел через одностороннее стекло и увидел, что он проходит к машине, дверца которой уже услужливо распахнута перед ним.

Когда я вернулся в кабинет, Вульф сидел, откинувшись на спинку кресла, прикрыв глаза и наморщив лоб. Я уселся. Я только надеялся, что он не ощущал такой беспомощности и бесполезности, как я, но, всмотревшись в выражение его лица, я чуть-чуть приободрился. Я взглянул на часы. Стрелки показывали два часа пятьдесят две минуты. Когда я взглянул ещё раз, было шесть минут четвертого. Мне захотелось зевнуть, но я решил, что не имею на это права, и подавил зевок.

— Где мистер Уэлман? — Рык Ниро Вульфа вывел меня из оцепенения.

— В Пеории. Он уехал ещё в пятницу.

Вульф раскрыл глаза и выпрямился.

— Сколько времени самолёт летит до Лос-Анджелеса?

— Часов десять-одиннадцать. Некоторые больше.

— Когда ближайший рейс?

— Не знаю.

— Выясни. Подожди. Когда-нибудь на твоей памяти нас припирали к стенке, как сейчас?

— Нет.

Я согласен. Его отчаянный гамбит с этой пометкой на письме — к чему это? Проклятье! Ничего, кроме сплошных отрицаний.

— У тебя есть имя и адрес сестры Дайкса в Калифорнии?

— Да, сэр.

— Позвони мистеру Уэлману и скажи, что я предлагаю послать тебя встретиться с ней. Скажи, что если он не согласится, мы умываем руки. Если он готов оплатить эти расходы, забронируй место на следующем рейсе и укладывай вещи. К тому времени я подготовлю инструкции. В нашем сейфе много наличных денег?

— Да.

— Возьми столько, чтобы хватило. Ты готов на то, чтобы пересечь континент на самолёте?

— Согласен рискнуть.

Он содрогнулся. Для него и поездка в такси на двадцать кварталов — безумная авантюра.

14

На Западном побережье я не был уже несколько лет. Почти всю ночь я проспал, но когда стюардесса принесла утром кофе, проснулся и принялся разглядывать в иллюминатор землю. Пустыня, между прочим, смотрится куда аккуратней, нежели земля, поросшая растительностью, и проблемы сорняков там нет, но сверху мне виделись такие пространства, где здоровенные сорняки в полном цвету были бы только на пользу.

Часы показывали 11.10, когда самолёт замер на бетонной полосе в лос-анджелесском аэропорту, поэтому я перед тем, как встать, выйти на трап и спуститься, перевёл стрелки на десять минут девятого. Было тепло, стоял лёгкий туман, но солнце было плотно укрыто облаками. К тому времени, когда я получил свой чемодан и нашёл такси, лицо и шея у меня стали уже мокрыми и пришлось вытереть их платком. Правда, в машине меня обдуло ветром, но, боясь подхватить воспаление лёгких в чужом городе, я наглухо закрыл окно. Люди смотрелись так же, как в Нью-Йорке, а вот архитектура строений и пальмы казались какими-то картинными. Не успели мы добраться до отеля, как пошёл дождь.

Я съел обычный свой завтрак, а потом поднялся в номер и принял обычный свой душ. Номер у меня — я остановился в «Ривьере» — был чересчур многоцветным, но мне это не мешало. Правда, в нём попахивало плесенью, однако из-за дождя открыть окно я не решился. Когда я побрился, оделся и разобрал чемодан, было уже больше одиннадцати, а потому я позвонил в справочную и спросил номер телефона Кларенса О. Поттера, проживающего в Глендейле по адресу 2819 Уайткрест авеню.

Я набрал номер, и после трёх гудков женский голос произнес: «Алло!»

— Будьте любезны попросить к телефону миссис Кларенс Поттер, — вежливо, но не чересчур сладко попросил я.

— Я слушаю. — Голос был высокий, однако без пронзительных нот.

— Миссис Поттер, это говорит Томпсон, Джордж Томпсон. Я приехал из Нью-Йорка, вы меня не знаете. Я здесь по делам, и мне хотелось бы побеседовать с вами по одному важному поводу. Я готов встретиться в любое удобное для вас время, но чем раньше, тем лучше. Говорю я из отеля «Ривьера» и мог бы подъехать прямо сейчас, если вас это устраивает.

— Как вы сказали? Томпсон?

— Совершенно верно. Джордж Томпсон.

— Но зачем я вам? В чем, собственно, дело?

— Вопрос весьма личного характера. Я ничем не торгую, не беспокойтесь. Мне нужно разузнать у вас кое-что о вашем покойном брате Леонарде Дайксе, и наш разговор никаких неприятностей вам не доставит, а быть может, и пойдёт на пользу. Я был бы вам крайне благодарен, если бы сумел повидать вас сегодня.

— Что вы хотите знать про моего брата?

— Это не совсем телефонный разговор, миссис Поттер. Позвольте мне заехать и побеседовать с вами.

— Что ж, приезжайте. Я буду дома до трёх.

— Спасибо. Я тотчас отправляюсь в путь.

Что я и сделал. Схватив шляпу, я вышел из номера. Но внизу в вестибюле меня задержали. Я уже бежал к выходу, как кто-то позвал: «Мистер Томпсон!», а поскольку я был целиком сосредоточен на моем задании, то чуть было не испортил дела. Но вовремя спохватился и, когда повернулся, увидел, что портье протягивает посыльному жёлтый конверт.

— Вам телеграмма, мистер Томпсон.

Я вернулся, взял конверт и вскрыл его. Телеграмма гласила: «Чёрт побери, сообщи, благополучно ли прибыл?» Я вышел, сел в такси, сказал шоферу, что мы едем в Глендейл, но сначала должны остановиться возле какой-нибудь аптеки. Когда он подъехал к аптеке, я пошёл в телефонную будку и продиктовал телеграмму «Добрался благополучно. Еду на встречу с интересующим нас объектом».

Пока мы целых полчаса добирались до Глендейла, осадков выпало не меньше, чем на три четверти дюйма. Уайткрест авеню, по-видимому, только что продолжили, ибо она ещё не была заасфальтирована, а дом под номером 2819 стоял почти в самом конце улицы, и над ним уже совсем на краю обрыва возвышалось какое-то, наверное, недавно высаженное дерево, все в маленьких листочках и крохотных цветочках.

Перед домом росли две покосившиеся пальмы и ещё одно дерево. Таксист остановился прямо на обочине дороги — с правой стороны колеса омывал поток воды глубиной дюйма в четыре, — и объявил:

— Приехали.

— Да, — согласился я, — только я не тюлень. Может, подъедете к дому?

Он что-то пробурчал, подал назад, въехал в развороченную землю, которой предстояло превратиться в подъезд к дому, и остановился шагах в двадцати от входной двери большой розовой коробки с коричневой отделкой. Я заранее предупредил его, что ждать меня не нужно, а потому расплатился, вылез и нырнул к двери, которая была защищена от стихии козырьком размером с крышку ломберного столика. Когда я нажал кнопку звонка, чуть ниже уровня моих глаз появилась щель размером три на шесть, и оттуда донесся голос:

— Мистер Джордж Томпсон?

— Я самый. Миссис Поттер?

— Да. Извините, мистер Томпсон, но я позвонила мужу и передала ему наш разговор, и он сказал, чтобы я никого из посторонних в дом не впускала. Знаете, здесь ещё так необжито… Поэтому если вы просто скажете мне, что вас интересует…

Косые струи дождя, посмеиваясь над навесом с карточный стол, заливали меня в тех местах, которые не были прикрыты плащом, а под плащом было не менее мокро, чем снаружи, ибо я обливался потом. Положение было не то что отчаянным, но явно требовало внимания.

— Вы видите меня сквозь отверстие? — спросил я.

— Да. Для этого оно и приспособлено.

— Как я выгляжу?

— Мокрым, — хихикнула она.

— По-вашему, я похож на преступника?

— По-моему, нет.

По правде говоря, меня это порадовало. Я пролетел три тысячи миль, чтобы взять на пушку эту самую миссис Поттер, и, прими она меня с распростертыми объятиями, мне пришлось бы терзаться угрызениями совести. Теперь же, стоя под проливным дождем по приказу её мужа, я не испытывал ни малейшего стыда.

— Послушайте, — сказал я, — вот что я вам предложу. Я литературный агент из Нью-Йорка, и на разговор нам потребуется минут двадцать, а то и больше. Подойдите к телефону, позвоните какой-нибудь приятельнице, лучше если она живет поблизости. Скажите ей, чтобы она не вешала трубку, подойдите сюда и отворите дверь. Вернитесь бегом к телефону и попросите приятельницу не вешать трубку и дальше. Я войду и сяду на другом конце комнаты. Если я сделаю хоть шаг, с вами будет ваша приятельница. Годится?

— Видите ли, мы переехали сюда месяц назад, и моя приятельница живет за много миль отсюда.

— Ладно. У вас есть табуретка?

— Табуретка. Конечно.

— Принесите её сюда, садитесь, и мы поговорим через щель.

Опять послышалось нечто вроде хихиканья. Потом щелкнул замок и дверь распахнулась.

— Глупости, — с вызовом заявила она. — Входите.

Я пересек порог и очутился в небольшой прихожей. Она стояла, держась за дверь, и старалась казаться храброй. Я снял плащ. Она закрыла дверь, отворила стенной шкаф, вынула оттуда вешалку, расправила на ней плащ, с которого стекала вода, и повесила его на угол дверцы стенного шкафа. Туда же я повесил и шляпу.

— Сюда, — кивнула она направо, и я, повернув за угол, очутился в большой комнате, одна сторона которой была почти целиком из наглухо закрытых стеклянных дверей. У противоположной стены располагался искусственный камин, в котором полыхали искусственные дрова. Красный, белый и жёлтый ковры сочетались по цвету с подушками на плетеной мебели, а верх столика, заваленного книгами и журналами, был из стекла.

Она предложила мне сесть, что я немедленно сделал. А сама встала от меня на таком расстоянии, что мне потребовалось бы добрых три прыжка, чтобы схватить её, но вряд ли стоило это делать. Она была на три дюйма ниже, на несколько лет старше и, по меньшей мере, на десять футов полнее того идеала, который стоил бы таких усилий, но тёмные горящие глаза на круглом личике безусловно делали её привлекательной.

— Если вы промокли, — сказала она, — придвиньтесь поближе к огню.

— Спасибо, все в порядке. Наверное, это комната при свете солнца смотрится чудесно.

— Да, нам тоже очень нравится. — Она села на кончик стула, подобрав под себя ноги и не забывая сохранять дистанцию. — Знаете, почему я вас впустила? Из-за ваших ушей. Я определяю людей по ушам. Вы знали Лена?

— Нет, я его никогда не видел. — Я скрестил ноги и откинулся на спинку кресла в доказательство того, что вовсе не собираюсь на неё нападать. — Весьма признателен моим ушам за то, что они укрыли меня от дождя. По-моему, я уже сказал вам, что я литературный агент, верно?

— Да.

— А пришёл я к вам потому, что вы, насколько я понимаю, единственная наследница вашего брата. Он оставил все вам, не так ли?

— Да. — Она села чуть поглубже. — Благодаря ему мы и купили этот дом. Дом полностью оплачен, причём наличными, безо всяких там закладных.

— Прекрасно. А будет ещё лучше, когда дождь перестанет и выглянет солнышко. Дело в том, миссис Поттер, что поскольку вы, согласно завещанию вашего брата, единственная его наследница, то все, что у него было, принадлежит вам. Меня же интересует нечто, чем, по-моему, он владел, — нет, не пугайтесь, это не имеет никакого отношения к тому, чем вы уже воспользовались. Вполне возможно, что вы об этом и понятия не имеете. Когда вы видели брата в последний раз?

— Шесть лет назад. Я ни разу не встречалась с ним после сорок пятого года, когда вышла замуж и переехала в Калифорнию. — Она чуть покраснела. — Когда он умер, я не ездила на похороны, потому что нам это было не по карману. Разумеется, если бы я знала, что он оставил мне все деньги и акции, я бы, конечно, поехала, но мне об этом стало известно только потом.

— Вы переписывались? Получали от него письма?

— Мы обязательно писали друг другу раз в месяц, — кивнула она, — а иногда и чаще.

— Упоминал ли он о том, что написал книгу, роман? Или что пишет?

— Нет. — Она вдруг нахмурилась. — Подождите минутку, может и упоминал. — Она была в нерешительности. — Знаете, Лен всегда считал, что сумеет сделать что-то значительное, но, кроме меня, по-моему, никому об этом не говорил. После смерти наших родителей у него осталась только я, да к тому же я была моложе его. Он был против моего брака и некоторое время не писал и не отвечал на мои письма, но потом опять начал писать, и письма у него были длинные, в несколько страниц. Неужто он написал книгу?

— У вас сохранились его письма?

— Да, сохранились.

— Они здесь?

— Да. Но сначала, по-моему, вы должны объяснить мне, что вам нужно.

— Согласен. — Сложив руки, я смотрел на неё, на её круглое полное серьезного внимания личико. Дождь больше меня не поливал, и я стал мучиться сомнениями, ибо наступил ответственный момент, когда мне предстояло решить, обмануть её или сказать ей правду. Вульф предоставил это на моё усмотрение: «Поговоришь с ней и сделаешь вывод». Я ещё раз взглянул ей в лицо, в её вдруг погасшие глаза и решился. Если я ошибся, придётся мне не лететь обратно в Нью-Йорк самолётом, а перенести себя туда пинком в зад.

— Выслушайте меня, миссис Поттер. Будете слушать внимательно?

— Конечно.

— Отлично. Так вот что я собирался вам сказать. Не что говорю, а что хотел сказать. Я — Джордж Томпсон, литературный агент. В моем распоряжении есть экземпляр рукописи романа, который написан Бэйрдом Арчером. У меня есть основания считать, что Бэйрд Арчер — это псевдоним, которым пользовался ваш брат, и что в действительности роман написан вашим братом, но уверенности в этом нет. У меня также есть основания считать, что я могу продать этот роман одной из крупнейших кинокомпаний за немалые деньги, скажем, за пятьдесят тысяч долларов. Вы — единственная наследница вашего брата. Я хочу вместе с вами просмотреть письма, написанные нам братом, чтобы убедиться, нет ли в них подтверждения того, что авторство принадлежит ему. Независимо от того, найдем ли мы доказательства этому или нет, я намерен передать рукопись на хранение в один из местных банков, а вас попросить написать письмо в ту юридическую контору в Нью-Йорке, где служил ваш брат. В этом письме вы должны упомянуть о том, что у вас есть экземпляр рукописи романа, сочиненного вашим братом под именем Бэйрда Арчера, упомянув название романа, а также тот факт, что агент по фамилии Томпсон считает, что сумеет продать роман в кинематограф за пятьдесят тысяч долларов, а потому вам хотелось бы проконсультироваться с ними, ибо вы не знаете, как совершаются подобные сделки. Хорошо бы ещё добавить, что Томпсон прочёл рукопись, а вы нет. Понятно?

— Но если вы можете её продать… — Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Нет, что ни говорите, а она душенька. Перспектива ни с того ни с сего получить пятьдесят тысяч — причина вполне основательная, чтобы распахнуть глаза, какими бы честными они ни были. — Если рукопись принадлежит мне, почему же я не могу просто сказать: «Продайте её?» — спросила она.

— Вот видите, — упрекнул её я, — вы меня плохо слушали.

— Как плохо? Я слуш…

— Нет, не слушали. Я предупредил вас, что все это я только собирался вам сказать. Кое-какая правда в этом есть, но, к сожалению, её очень мало. Я действительно считаю, что ваш брат под именем Бэйрда Арчера написал роман с таким названием, и мне хотелось бы просмотреть его письма, чтобы убедиться, не упоминает ли он об этом, но рукописи у меня нет, нет и надежды продать роман в кино, я не литературный агент, и зовут меня не Джордж Томпсон. А теперь…

— Значит, все это была ложь?

— Нет. Это было бы…

Она встала.

— Кто вы? Как вас зовут?

— Уши у меня остались прежними? — спросил я.

— Что вам угодно?

— Я хочу, чтобы вы меня выслушали. То, что я вам сказал, ложью назвать нельзя, ибо я вас предупредил, что только собирался так говорить. Теперь же я намерен сказать вам правду и советую вам сесть, так как мой рассказ будет длинным.

Она села, заняв не больше трети стула.

— Меня зовут Арчи Гудвин, — начал я. — Я частный сыщик и работаю на Ниро Вульфа, тоже частного детек…

— На Ниро Вульфа?

— Верно. Ему будет приятно узнать, что вы о нём наслышаны, а я обязательно об этом упомяну. Его нанял человек по фамилии Уэлман, чтобы отыскать убийцу его дочери. Убита и ещё одна девушка, некая Рейчел Эйбрамс. А перед этим убили и вашего брата. У нас есть основания считать, что все три преступления совершены одним и тем же человеком. Почему мы так считаем, рассказывать долго и сложно, поэтому об этом я сейчас говорить не буду. Если эти подробности вас интересуют, позже я вам их изложу. А сейчас скажу только, что согласно нашей версии ваш брат был убит, потому что написал этот роман, Джоан Уэлман погибла, потому что его прочла, а Рейчел Эйбрамс — из-за того, что его перепечатала.

— Роман, который написал Лен?

— Да. Не спрашивайте у меня, о чем роман, потому что я не знаю. Если бы знал, мне не пришлось бы приезжать сюда к вам. Я приехал просить вас помочь нам найти человека, который убил троих, и один из них — ваш брат.

— Но я не… — глотнула она. — Чем я могу вам помочь?

— Я же вам объясняю. Я мог бы обманом заставить вас оказать нам помощь. Как только что доказал. Ради возможности заполучить пятьдесят тысяч долларов вы бы пошли на что угодно — сами знаете, что я прав. Вы бы разрешили мне копаться в письмах вашего брата в поисках доказательств, и даже если бы мы их не нашли, вы все равно написали бы письмо в юридическую контору. Вот и все, что я прошу вас сделать, только сейчас я говорю с вами откровенно и прошу сделать это не за кучу денег, а для того, чтобы поймать убийцу вашего брата. Если вы были готовы сделать это за деньги, в чем нет сомнения, не кажется ли вам, что вы обязаны сделать это, чтобы привлечь убийцу к ответу?

Она хмурилась, стараясь сосредоточиться.

— Но я не понимаю… Вы хотите только, чтобы я написала письмо?

— Да. Мы считаем, что ваш брат написал роман и что именно это обстоятельство играет весьма существенную роль во всех трёх убийствах. Мы считаем, что в этом деле замешан один из сотрудников юридической конторы, который либо сам совершил эти преступления, либо знает, кто их совершил. По нашему мнению, этот человек твёрдо настроен не дать ни единой живой душе ознакомиться с содержанием романа. Если мы правы, и вы пошлёте такое письмо, как я сказал, ему придётся прибегнуть к действиям, причём поспешным, что нам и требуется. Если же мы ошибаемся, ваше письмо никому вреда не причинит.

Она продолжала хмуриться.

— А что я должна написать в этом письме?

Я повторил, добавив ещё несколько подробностей. К концу моего объяснения она начала медленно покачивать головой.

— Но это же значит, — сказала она, когда я умолк, — что мне придётся солгать, сказав, что у вас есть экземпляр рукописи, когда на самом деле его у вас нет. Не могу же я так откровенно лгать!

— Возможно, и нет, — с участием согласился я. — Если вы из тех, кто ни разу в жизни не солгал, вам, конечно, не по силам ложь, хотя она будет в помощь поискам человека, который убил вашего брата и двух молодых женщин — одну он переехал машиной, а вторую выбросил из окна. Даже в том случае, если ваша ложь не причинит никакого вреда человеку ни в чём не повинному, я бы ни за что не решился спровоцировать вас на первую в жизни ложь.

— Не надо язвить. — Её щеки чуть порозовели. — Я вовсе не утверждала, что никогда не лгала. Я ничуть не святая. Вы совершенно правы, я бы сделала это ради денег, но только в случае, если бы не знала, что это ложь. — Глаза её вдруг блеснули. — Почему бы нам не начать все сначала, а потом сделать, как вы предлагаете?

Мне захотелось крепко её обнять.

— Сделаем все по порядку, — предложил я. — Прежде всего в любом случае нам следует посмотреть его письма — нет возражений? — а потом уж решить, как действовать дальше. Письма у вас?

— Да. — Она встала. — Они в коробке в гараже.

— Помочь вам?

— Нет, — сказала она и вышла. Я встал и подошёл к окну полюбоваться калифорнийским климатом. Будь я тюленем, он, наверное, показался бы мне прекрасным. Собственно, и у меня не было бы к нему претензий, если бы хоть в одном из писем Дайкса нашлось то, чего я искал. Нет, я не надеялся отыскать пересказ содержания романа, меня вполне устроило бы и одно неприметное упоминание о нём.

Когда она вернулась — быстрее, чем я предполагал, — в руках у неё были две пачки писем, перетянутые тесёмкой. Она положила их на столик со стеклянной крышкой, села и развязала тесёмку.

Я подошёл поближе.

— Начните с писем, датированных, скажем, мартом прошлого года. — Я придвинул стул. — Дайте-ка несколько мне.

— Я справлюсь сама, — покачала головой она.

— Вы можете пропустить что-нибудь важное. Какой-нибудь намек, например.

— Не пропущу. Извините, мистер Томпсон, но я не могу позволить вам читать письма моего брата.

— Не Томпсон, а Гудвин. Арчи Гудвин.

— Извините. Мистер Гудвин. — Она разглядывала штемпели на конвертах.

По-видимому, переубедить её было нельзя, и я решил, по крайней мере, временно воздержаться от этого намерения. Тем более, что мне было чем себя занять. Я вынул блокнот и ручку и принялся сочинять письмо.

«Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс,

522 Мэдисон авеню.

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк.

Уважаемые господа!

Я хотела бы посоветоваться с вами, поскольку мой брат работал у вас много лет вплоть до самой его смерти. Его звали Леонард Дайкс. Я его сестра, и он завещал мне все своё имущество, о чем вам, наверное, известно.

У меня только что побывал, назвавшись литературным агентом, некий Уолтер Финч. Он сказал, что в прошлом году мой брат написал роман».

Я задумался. Миссис Поттер, прикусив зубами нижнюю губу, читала письмо. Ладно, решил я, напишу, а коли придётся вычеркнуть, труда большого это не составит. И снова принялся строчить.

«О чем я уже знала, потому что брат как-то упомянул об этом в письме, но не более того. Мистер Финч сказал, что у него есть экземпляр рукописи романа „Не надейтесь…“ и что, хотя имя автора романа Бэйрд Арчер, в действительности он принадлежит перу моего брата. Мистер Финч считает, сказал он, что сумеет продать роман в кинематограф за 50 000 долларов, а поскольку раз брат оставил все мне и я — законная владелица этого романа, он просит меня подписать документ, разрешающий ему действовать в качестве моего агента с правом на получение десяти процентов от той суммы, которую заплатит кинокомпания.

Я посылаю вам письмо авиапочтой, потому что речь идёт о большой сумме денег, а я надеюсь, что вы дадите мне хороший совет. Здесь я не знаю ни одного адвоката, к которому могла бы обратиться. Мне хотелось бы знать, насколько эти десять процентов разумная цена и следует ли мне подписать документ. Ещё мне хотелось бы знать, не должна ли я прежде, чем подписывать, ознакомится с тем, что продаю, поскольку мистер Финч показал мне только конверт, в котором была рукопись, а не содержимое конверта, и ушёл, не оставив её мне, и таким образом я не имела возможности прочитать роман.

Прошу вас ответить мне также авиапочтой, поскольку мистер Финч настаивает на незамедлительных действиях.

Большое вам спасибо.

С уважением…»

Не могу сказать, что письмо писалось у меня как по маслу. Мне пришлось многое перечеркивать и менять, пока я, наконец, не сочинил приведенного выше, которое затем переписал набело. Я внимательно его перечитал, ещё раз продумав, и пришёл к выводу, что в нём есть только одно вызывающее сомнение предложение, но я уповал на Господа Бога, что мне не придётся его вычеркивать.

Моя сообщница упорно листала письмо за письмом, и я принялся следить за тем, как у неё идёт дело. Справа от неё уже лежали четыре конверта с прочитанными письмами, и если она начала с марта, а он писал раз в месяц, значит, она сейчас читает июльское письмо. Мне ужасно хотелось схватить следующее письмо, но я сдержался и, когда она закончила читать и начала вкладывать письмо обратно в конверт, встал и решил размяться. Она читала страшно медленно. Я прошел в противоположный конец комнаты к стеклянным дверям и выглянул на улицу. Под проливным дождем недавно высаженное дерево высотой в два моих роста клонилось чуть ли не до земли, и я попытался сосредоточиться на его дальнейшей судьбе и поволноваться за него, что, надо признаться, плохо у меня получалось, как вдруг раздался голос:

— Я знала, что что-то такое есть! Вот оно. Слушайте!

Я круто повернулся и зашагал к ней.

— «А вот и новость, но только для тебя, дорогая моя Пегги, — читала она. — Всю мою жизнь я многие свои секреты делил только с тобой, но об этом я не хотел рассказывать даже тебе. Однако теперь, когда все позади, я готов поведать тебе о том, что я написал роман! Он называется „Не надейтесь…“. Есть причина, по которой я не могу опубликовать его под своим именем и вынужден взять псевдоним, но раз ты теперь уже знаешь, то это не имеет для тебя никакого значения. Я уверен, что роман будет опубликован, потому что, по-моему, языком я владею неплохо, и в этом отношении мне себя упрекнуть не в чем. Но все это строго между нами. Не говори об этом даже своему мужу».

Миссис Поттер посмотрела на меня, потом на стопку писем.

— Вот видите! Я забыла название, но помнила… Нет! Что вы… — Она попыталась удержать письмо в руках, но было уже поздно. Одним прыжком я метнулся к ней, левой рукой выхватил у неё письмо, а правой схватил со стола конверт и отскочил назад.

— Успокойтесь, — сказал я ей. — Ради вас я готов пройти сквозь огонь, поскольку сквозь воду я уже прошел, но это письмо, хотите вы или нет, улетит со мной. Это единственное на свете доказательство того, что роман написал ваш брат. Мне оно дороже, чем письмо от Элизабет Тейлор, в котором она умоляла бы меня позволить ей взять меня за руку. Если в нём есть что-либо такое, что не позволяет быть оглашенным в суде, такие строки прочитаны не будут, но письмо нужно мне целиком. Захоти я сбежать, я мог бы одним ударом уложить вас и, перешагнув, выйти отсюда. Лучше ещё раз посмотрите на мои уши.

— Вам незачем было выхватывать письмо у меня из рук, — возмущалась она.

— Прошу прощения, я действовал необдуманно. Я могу вернуть его вам, а вы — мне с условием, что если вы не захотите, я отниму его силой.

Глаза её блеснули, и, зная это, она чуть не покраснела. Она протянула руку. Я сложил письмо, положил его в конверт и отдал ей. Она посмотрела на него, потом на меня и протянула письмо мне. Я взял его.

— Я делаю это, — торжественно произнесла она, — потому что, по-моему, мой брат хотел бы, чтобы я поступила именно так. Бедный Лен. Вы думаете, его убили из-за того, что он написал этот роман?

— Да. Теперь я это знаю. И от вас зависит, поймаем ли мы его убийцу. — Я вынул блокнот, вырвал страницу и подал ей. — Все, что вам предстоит сделать, это написать вот такое письмо на своей почтовой бумаге. Остальное я объясню потом.

Она принялась читать. Я сел. Она казалась прекрасной. Прекрасными выглядели и ненастоящие дрова в ненастоящем камине. Даже дождь, который лил, не переставая… Нет, хватит.

15

В 3.23 из телефона-автомата в какой-то глендейлской аптеке я позвонил Вульфу. Всегда приятно докладывать о выполнении поручения и услышать от него: «всё правильно». На этот раз я удостоился даже большей похвалы. Когда я изложил ему всё, что его интересовало, в том числе и содержание письма Дайкса, которое было у меня в кармане, и письма миссис Поттер, которое я, только что, наклеив авиамарку, опустил в щель почтового ящика возле глендейлской почты, наступило пятисекундное молчание, а затем раздались слова: «Всё очень правильно». После стоивших мне ещё пять долларов обсуждений планов на будущее, в том числе и возможности непредвиденных обстоятельств, я нырнул под проливным дождем в ожидающее меня такси и назвал шоферу адрес в нижней части Лос-Анджелеса. Дождь сопровождал нас всю дорогу. На перекрестке мы на одну восьмую дюйма ушли от столкновения с грузовиком, и шофер извинился, сказав, что не привык ездить под дождем. Скоро привыкнете, ответил я, что, по-моему, ему не очень понравилось.

Офис сыскного агентства занимал половину десятого этажа грязного старого здания с лифтами, издававшими на ходу стоны и скрипы. Я один раз, много лет назад, уже был там, и, поскольку утром из отеля предупредил, что, возможно, зайду, меня более-менее ждали. В угловой комнате навстречу поднялся малый по имени Фердинанд Долман, у которого были два подбородка и четырнадцать волосин, прикрывавших лысину.

— Рад видеть тебя, старина! — протягивая мне руку, оживленно воскликнул он. — Как поживает наш толстяк?

Очень мало людей были знакомы с Ниро Вульфом настолько, чтобы называть его «наш толстяк», и этот Долман уж никак не входил в их число, но пытаться учить его хорошим манерам не было времени, и поэтому я просто предпочёл не удостоить сей факт вниманием. Я перекинулся с ним парой фраз, чтобы было с чего начать разговор, а затем перешел к делу и объяснил, что мне требуется.

— У меня как раз есть такой человек, — заявил он. — И на твоё счастье он только что выполнил очень трудное задание и сейчас здесь. Тебе повезло, сказать по правде. — Он взял трубку и распорядился. — Пришлите ко мне Гибсона.

Через минуту дверь распахнулась, и вошёл человек. Я бросил на него взгляд, и одного взгляда было достаточно. Одно ухо у него напоминало капустный лист, а взгляд был способен пробуравить стену.

Долман начал было говорить, но я перебил его.

— Нет, — категорически заявил я, — не годится. Не тот тип.

Гибсон усмехнулся. Долман велел ему выйти, что он и сделал. Когда дверь за ним закрылась, я решился на откровенность.

— Как у тебя хватает нахальства рекомендовать мне такого идиота? Если он только что выполнил трудное задание, то мне жаль тех, кто выполняет лёгкие. Мне нужен человек образованный или хотя бы умеющий говорить как образованный, не слишком молодой, но не старый, сообразительный, быстрый, способный воспринять кучу новых для него фактов с тем, чтобы потом ими воспользоваться.

— Господи Боже, — скрестил руки на затылке Долман, — может, тебе нужен сам Дж. Эдгар Гувер?

— Мне наплевать, как его зовут, но если у тебя такого нет, так и скажи, и я пойду искать в другом месте.

— Почему же нет? Есть. У нас работает больше пятидесяти человек. Найдем такого, какой тебе требуется.

— Давай его сюда.

Наконец такой нашелся, признаю, но лишь после того, как я отсидел в конторе часов пять и проинтервьюировал с десяток претендентов. Может, я и был чересчур разборчив, не скрываю, поскольку не исключал возможности, что вся его деятельность будет состоять только в том, чтобы получать в день свою двадцатку плюс деньги на непредвиденные расходы, но после того, как мне удалось направить расследование по верному пути, я вовсе не хотел рисковать и испортить начатое даже малейшей ошибкой. Человек, которого я выбрал, был моего возраста, и звали его Натан Гаррис. Лицо у него было сплошь из одних углов, пальцы костлявыми, и если я кое-что смыслил в глазах, то он подходил мне по всем статьям. Я судил о людях не по ушам, как Пегги Поттер.

Я привёл его к себе в отель. Мы поели у меня в номере, и я до двух ночи растолковывал ему, что мне от него нужно. Ему предстояло вернуться домой, взять кое-что из вещей и зарегистрироваться в отеле «Южные моря» под именем Уолтера Финча, получив такой номер, который бы меня устраивал. Я позволил ему записать все, что он хотел, с тем пониманием, что к тому времени, когда это может понадобиться, чего может и не случиться, он должен все это крепко-накрепко запомнить. Чтобы не забивать ему голову разными подробностями, я позволил себе сказать ему только то, что может знать литературный агент Уолтер Финч и не больше, а потому, когда он ушёл, он ничего не знал про Джоан Уэлман, Рейчел Эйбрамс, а также Корригана, Фелпса, Кастина и Бриггса.

Ложась спать, я приоткрыл окно на три дюйма, и утром лужа воды от дождя добралась до края ковра. Взяв часы с ночного столика, я увидел, что уже 9.20 или 12.20 в Нью-Йорке. На глендейлской почте мне сказали, что письмо полетит самолетом, который сядет в «Ла Гардиа» в восемь утра по нью-йоркскому времени, а значит, будет доставлено на Мэдисон авеню, быть может, в ту самую минуту, когда я потягивался и зевал.

Беспокоила меня миссис Кларенс Поттер. Миссис Поттер уверила меня, что её муж, независимо от того, одобрит он наши совместные действия или нет, вмешиваться не будет, но под ложечкой у меня сосало, особенно на пустой желудок, когда я думал о том, что он может натворить, послав телеграмму Корригану, Фелпсу, Кастину и Бриггсу. Выдержать я был больше не в силах. Не закрыв окна и даже не посетив ванной комнаты, я набрал номер в Глендейле. Мне ответила она сама.

— Доброе утро, миссис Поттер. Говорит Арчи Гудвин. Я только хотел спросить… Вы рассказали мужу про нашу затею?

— Конечно. Я же предупредила вас, что расскажу.

— Я помню. И как он к этому отнесся? Можно мне с ним поговорить?

— По-моему нет. Он не очень понял, что я ему рассказала. Я объяснила, что у вас нет экземпляра рукописи и что её, по-видимому, вообще не существует, но он считает, что мы должны попробовать её разыскать и попытаться продать в кино. Я сказала ему, что нам следует подождать ответа на моё письмо, с чем он согласился. Он все поймет, я уверена, когда хорошенько подумает.

— Разумеется. Что же касается Уолтера Финча, то я его нашёл, и он живет в отеле «Южные моря». Ростом он чуть выше среднего, и на вид ему тридцать пять. У него костлявое лицо, длинные костлявые пальцы и темно-карие глаза, которые кажутся чёрными. Разговаривая, он смотрит собеседнику в глаза, и у него довольно приятный баритон. Хотите все это записать?

— Нет, я запомню.

— Уверены?

— Да.

— Буду надеяться. Я весь день проведу у себя в номере в «Ривьере». Если что-нибудь случится, звоните мне в любое время.

— Обязательно.

Какая умница с блестящими глазками, подумал я, вешая трубку. Она отлично знает, что муж у неё тупица, но ни за что не хочет в этом признаться. Я позвонил, попросил принести мне завтрак и газеты, умылся, почистил зубы и поел, так и не снимая пижамы. Затем позвонил в «Южные моря» и попросил соединить меня с Уолтером Финчем. Он был у себя в номере 1216 и сказал, что успешно справляется с домашним заданием. Я велел ему быть на месте, пока не позвоню снова.

Приняв душ, я побрился, оделся, прочитал все газеты и, полюбовавшись в окно на дождь, позвонил и попросил принести мне журналы. Я заставил себя не сидеть в ожидании телефонного звонка, потому что могут пройти целые сутки и ещё полдня, прежде чем раздастся звонок, и незачем портить себе нервы. Тем не менее, перелистывая журналы, я довольно часто поглядывал на часы, переводя местное время на нью-йоркское. Одиннадцать пятьдесят, значит, там уже два пятьдесят. Двенадцать двадцать пять означает три двадцать пять. Четыре минуты второго — это четыре минуты пятого. Час сорок пять — без четверти пять, то есть почти конец рабочего дня. Отбросив журналы в сторону, я снова подошёл к окну полюбоваться на дождь, потом позвонил в бюро обслуживания и заказал себе обед.

Я жевал кусочек филе альбакора, когда зазвонил телефон. Чтобы доказать самому себе, как я спокоен, я дожевал и проглотил рыбу, а уж потом снял трубку. Звонила миссис Поттер.

— Мистер Гудвин, мне только что позвонил мистер Корриган!

Хорошо, что я успел проглотить филе.

— Отлично! И что же он сказал?

— Он расспрашивал меня про мистера Финча. Я сказала ему все, что вы велели. — Она говорила чересчур быстро, явно волнуясь, но я не стал её перебивать. — Он спросил, где рукопись, и я ответила ему, у мистера Финча. Он спросил, видела ли я её или читала, и я сказала, нет. Он велел мне не подписывать никаких контрактов и ни на что не соглашаться, пока мы с ним не увидимся. Он вылетел из Нью-Йорка, будет в Лос-Анджелесе завтра в восемь утра и прямо из аэропорта приедет ко мне.

Забавно. Я все ещё глотал кусок филе, хотя мог бы поклясться, что он давно уже у меня в желудке. Рыба была вкусной.

— Как, по-вашему, он мог что-либо заподозрить?

— Ни в коем случае! Я была на высоте!

— В этом я не сомневаюсь. Будь я рядом, я бы обязательно погладил вас по головке. А то и сделал бы кое-что ещё, поэтому хорошо, что меня там не было. Может, мне приехать отрепетировать все заново? Что вы ему скажете?

— По-моему, в этом нет необходимости. Я все помню.

— Ладно. Он захочет как можно скорее добраться до Финча, но сначала задаст вам кучу вопросов. Что вы скажете, если он попросит вас показать ему письмо вашего брата, в котором тот упоминает, что написал роман?

— Я скажу, что у меня нет письма. Что я его не сохранила.

— Правильно, Корриган появится у вас часам к десяти. В какое время уходит из дома ваш муж?

— В двадцать минут восьмого.

— Отлично. Вряд ли вас поджидает опасность, если он убийца, поскольку ему известно, что вы ни разу не видели рукописи, но тем не менее рисковать мы не можем. Я не сумею приехать к вам, потому что должен быть у Финча в номере, когда Корриган явится туда. Поэтому слушайте. Ровно в восемь утра к вам приедет человек, который предъявит удостоверение из сыскного агентства. Спрячьте этого человека так, чтобы он мог слышать все, что происходит. Посадите его…

— Вот ещё! Ничего со мной не случится!

— Не уверен. Из-за этой рукописи уже убили троих. Он приедет к вам в восемь, и вы…

— Мой муж может отпроситься с работы и утром остаться дома.

— Нет. Извините, но такой вариант исключается. Ваш разговор с Корриганом будет нелегким, и нам вовсе ни к чему, чтобы в него кто-нибудь вмешался, даже ваш муж. Приедет человек с удостоверением, вы его впустите в дом, спрячьте, и пусть он уйдёт не раньше, чем через час после отъезда Корригана. Либо так, либо я приеду сам, но это сорвет всю нашу игру. В каком отеле Финч?

— В «Южных морях».

— Опишите его.

— Довольно высокий, лет тридцати с чем-то, с костлявым лицом и костлявыми руками, тёмные глаза и, когда говорит, не сводит с вас взгляда.

— Правильно. Ради Бога, не перепутайте и не опишите меня. Помните, что к вам приходил Финч.

— Неужто вы сомневаетесь во мне, мистер Гудвин?

— Нет, не сомневаюсь.

— О чем же тогда разговор?

— Ладно, забудем. Во второй половине дня меня в номере не будет. Если вам что-нибудь понадобится, попросите передать, что вы звонили. Желаю удачи, миссис Поттер.

— И вам того же.

Филе немного остыло, но я прикончил его с удовольствием. Настроение у меня поднялось. Я позвонил Финчу в «Южные моря» и сказал, что рыбка, быть может, из крупных клюнула и попалась на крючок, а потому я зайду к нему в восемь утра. Он весь в боевой готовности, ответил он. Я поднял трубку, решив было позвонить в Нью-Йорк, но передумал. Глупо, конечно, что есть риск в звонке Джорджа Томпсона по номеру Ниро Вульфа, но лучше быть глупым, чем потом о чём-либо жалеть. Взяв плащ и шляпу, я спустился в вестибюль и оттуда пробежался под дождем до ближайшей аптеки. Из телефона-автомата я позвонил Вульфу, но когда доложил о том, как развиваются события, он только хмыкнул в ответ, и всё. Никаких инструкций или наставлений. У меня сложилось впечатление, что я оторвал его от чего-то важного, к примеру, решения кроссворда.

Я не совсем утонул, пока нашёл такси, которое доставило меня в сыскное агентство. На этот раз мне не пришлось быть у Долмана таким разборчивым, как накануне, ибо любой идиот был способен у себя под носом помешать человеку убить женщину, но даже в этом случае я не хотел иметь дело с Гибсоном или с кем-нибудь вроде него. Долман продемонстрировал мне довольно приличного малого, которого я тщательно проинструктировал, заставив повторить все мои наставления. Оттуда я поехал в «Южные моря», намеренно не предупредив Финча, чтобы лишний раз проверить его и посмотреть его номер. Он лежал на кровати, читая книгу под названием «Сумерки абсолюта», что показалось мне чересчур умным для сыщика, но, с другой стороны, Финч ведь был литературным агентом, поэтому воздержался от комментариев. Номер был отличный, не большой и не маленький, с ванной комнатой в одном углу и большим шкафом в другом. Долго я там не задержался, потому что нервы у меня были на пределе. Я обязан быть возле телефона у себя в номере в «Ривьере». Если что-нибудь случится, я должен узнать об этом первым. Например, Кларенс Поттер скоро явится домой с работы или уже явился. Что если он засомневался ещё больше и решил приступить к действиям?

Но до самой ночи телефон упрямо молчал.

В четверг утром в 8.20 я появился в номере Финча в «Южных морях». Он уже встал и был одет, но ещё не завтракал, да и я перед уходом из «Ривьеры» выпил лишь апельсинового сока. Засунув мокрые от дождя шляпу и плащ поглубже в стенной шкаф, я попросил его заказать яичницу с ветчиной, оладьи с медом и кофе. Он позвонил обслуге, попросил принести мне все, что я велел, а для себя — чернослив, гренки и кофе, что заставило меня метнуть на него взгляд, но он выглядел вполне нормально. Когда он положил трубку, я позвонил в Глендейл и после четырёх гудков услышал голос миссис Поттер.

— Говорит Арчи Гудвин, миссис Поттер. Доброе утро! Мой человек приехал?

— Да, он появился десять минут назад. Он спрячется на кухне. Знаете, как я волнуюсь?

— Конечно знаю. Не бойтесь, всё будет в порядке. Если даже Корриган заметит ваше волнение, он отнесет его за счёт перспективы получения пятидесяти тысяч долларов. Не беспокойтесь. Хотите о чём-нибудь спросить?

— Нет.

— Отлично. Я у Финча в «Южных морях». Позвоните мне, если потребуется, и уж обязательно, когда он уедет.

Так она и сделает, пообещала она. Я позвонил в аэропорт. Самолёт из Нью-Йорка, который по расписанию должен был прибыть в восемь часов, приземлился на десять минут раньше, в 7.50.

Кухня в «Южных морях» была хуже, чем в «Ривьере», но я съел всё, что мне принесли. Покончив с завтраком, мы вывезли столик с посудой в холл, а затем обсудили, стоит или не стоит застелить постель. Гаррис, или Финч, считал, что нужно застелить. Я же доказывал, что это будет выглядеть странно, ибо ни один литературный агент не встаёт так рано, чтобы к этому часу, освободив комнату, дать возможность горничной застелить постель, и он был вынужден со мной согласиться. Потом он спросил, буду ли я стоять или сидеть в стенном шкафу, и я ответил, что буду стоять, потому что стул может скрипнуть в самый неподходящий момент. Не успели мы покончить с этой проблемой, как зазвонил телефон. Я сидел рядом, но велел Финчу взять трубку и ответить.

— Алло! — сказал он. — Да, это Уолтер Финч. Да, я разговаривал с миссис Поттер. Совершенно справедливо… Нет, я не знал, что она написала вам, мистер Корриган. Я знаю только, что она хотела получить квалифицированный совет. Да, но я хотел бы сначала поговорить с ней, если вы не возражаете?

Молчание.

— Да, это Финч, миссис Поттер. Мистер Корриган говорит, что хочет встретится со мной по вашей просьбе насчёт рукописи… Да, понимаю… Понятно… Разумеется, я встречусь с вами, прежде чем будет составлен контракт… Будьте любезны передать ему трубку.

Молчание.

— Да, я понимаю, мистер Корриган… нет, пожалуйста, я готов обсудить этот вопрос. Да, если вы сумеете приехать ко мне сейчас же. У меня в одиннадцать деловое свидание. Комната двенадцать шестнадцать в «Южных морях»… Итак, жду вас. — Сеть приготовили? — с усмешкой повернулся он ко мне.

— Не сеть, а острогу. Что там произошло?

— Да ничего серьезного. Он, по-видимому, считает, что заполучил клиента, но она не дает согласия. Он едет по собственному почину отстоять права скромной женщины, не имея к ней никаких претензий.

— Если хотите, — предложил я, — могу вам объяснить, в чем беда нашей цивилизации.

— Буду рад. В чем же?

— Мы перестали пить шампанское из дамских туфелек. Из её туфельки я выпил бы хоть сейчас.

Я сел, наклонился, развязал шнурки на моих туфлях, снял туфли, отнес их в стенной шкаф, убрав подальше с пути. В одних носках я попрыгал по тому месту, где мне предназначалось стоять, но скрипа не услышал.

Когда я вышел из шкафа, зазвонил телефон. Финч взял трубку сказал «Алло!», а потом, прикрыв рукой микрофон, объяснил:

— Миссис Поттер. Хочет знать, какого цвета туфельки вы предпочитаете.

— Да, миссис Поттер? — взял трубку я — Это Арчи Гудвин.

— Он пробыл здесь не больше десяти минут. И почти ничего у меня не спрашивал! Спросил только про мистера Финча и про письмо от брата, а потом попросил меня сказать, что будет представлять мои интересы в качестве адвоката. Я ответила ему, как вы велели, но когда он разговаривал с мистером Финчем, он делал вид, будто он уже мой адвокат. Я надеюсь, что он ещё будет расспрашивать о том, о чем вы меня предупредили, но он не стал. Так что мне нечего вам рассказать, но я звоню, потому что обещала.

— Он уехал?

— Да, его ждало такси.

— Значит, ваша роль, вероятно, завершена, и вы можете, если хотите, отпустить своего телохранителя. Я только что сказал мистеру Финчу, что мне хотелось бы выпить шампанского из вашей туфельки.

— Что? О чем вы говорите?

— Вы слышали, что я сказал. К сожалению, я опоздал. Я дам вам знать, как будут развиваться события, и вы, пожалуйста, сообщите мне, если он вам позвонит, причём тотчас же.

— Хорошо.

Я повесил трубку и повернулся к Финчу.

— В нашем распоряжении минут двадцать. Хотите что-нибудь повторить?

— Нет. Я всё помню.

— Будем надеяться. — Я сел. — Могу вам рассказать, что представляет собой этот Корриган, но, по-моему, лучше не стоит. Скажу только, что ставлю три против одного, что он убийца, и коли так, то мы загнали его в угол, откуда он ещё скалит зубы. Не думаю, что в данных обстоятельствах он решится броситься на вас, но если решится, на мою помощь не рассчитывайте. Из шкафа я вылезу, только если произойдет убийство. Когда он начнет вас убивать, орите во всю глотку.

— Спасибо, — усмехнулся он, сунул руку под пиджак, вытащил оттуда пистолет и положил его себе в карман.

16

Финч назвал Корригану номер комнаты, поэтому тот мог позвонить снизу, а мог и не позвонить. Трудно было и предсказать, с какой скоростью доставит его сюда такси, поэтому могло случиться, что Корриган появится раньше, чем мы его ждем, поднимется прямо наверх, остановится возле двери и услышит голоса. Мы заранее перестали разговаривать. Я сидел в кресле, откинувшись на спинку и разглядывая потолок, когда в дверь постучали — явно не так, как обычно стучит горничная. Не успел Финч дойти до двери, как я одним движением поднялся с кресла и очутился в стенном шкафу, довольно плотно прикрыв за собой дверцы, но так, чтобы не щелкнул замок.

По голосу я определил, что это был сам старший компаньон и никто другой. Я слышал, как дверь закрылась, как кто-то прошел мимо шкафа и как Финч предложил сесть.

— Надеюсь, вы понимаете, почему я здесь, мистер Финч, — заговорил Корриган. — Моя контора получила письмо от миссис Поттер, в котором она просит квалифицированного совета.

— Понятно, — отозвался Финч.

— По её словам, — продолжал Корриган, — вы утверждаете, что в вашем распоряжении имеется рукопись романа Бэйрда Арчера «Не надейтесь» и что в действительности его автор — её покойный брат Леонард Дайкс, который взял себе псевдоним «Бейрд Арчер».

Я затаил дыхание. Вот как раз в этом месте была ловушка, о которой я предупреждал его заранее.

— Нет, не совсем так, — возразил Финч. — Что автор — Дайкс, я не утверждаю. Я сказал, что у меня есть основания полагать, что это он.

Я бесшумно вздохнул.

— Какие основания, смею спросить? — сказал Корриган.

— Весьма состоятельные. Но, честно говоря, мистер Корриган, я не понимаю, по какому праву вы меня допрашиваете. Вы не представляете интересы миссис Поттер. Вы слышали, что она сказала мне по телефону. Естественно, ей я скажу все, что она пожелает знать, но почему я должен говорить вам?

— Видите ли — начал было Корриган, но замолчал. — Тут могут быть замешаны интересы других людей, помимо миссис Поттер. Вам, наверное, известно, что Дайкс был сотрудником моей юридической конторы?

— Да, мне это известно, — ответил Финч.

Ошибка. Он этого знать не мог. Я закусил губу.

— Точно так же, как у вас есть основания полагать, что автор книги — Дайкс, — сказал Корриган, — так и у меня есть основания считать, что тут замешаны интересы других людей. Может, не будем тратить время и перейдем прямо к делу. Позвольте мне посмотреть рукопись. Перелистать её в вашем же присутствии. Тогда вопрос будет решен.

— Боюсь, я не смогу этого сделать, — возразил Финч. — Она ведь мне не принадлежит, насколько вам известно.

— Но она у вас, — настаивал Корриган. — Откуда она у вас?

— На совершенно законных основаниях в процессе моей деятельности как литературного агента, — ответил Финч.

— Вашего телефона нет в телефонном справочнике Нью-Йорка, — заметил Корриган. — Два литературных агента, когда их спросили, ответили, что никогда про вас не слышали.

— В таком случае вам незачем тратить на меня время, — отозвался Финч. — Мистер Корриган, не забываете ли вы, что мы не в России и вы не состоите на службе в МВД?

— Нет, не забываю, — стоял на своём Корриган. — Что плохого может случиться, если вы позволите мне просмотреть рукопись?

— Дело не в том, что плохого, — возразил Финч, — а в общепринятой в нашем бизнесе этике. Агент не должен демонстрировать рукопись своего клиента любому, кто захочет её посмотреть. Разумеется, я бы охотно показал её вам, фактически был бы обязан это сделать, если бы вы представляли интересы миссис Поттер, которой, как мне известно, принадлежит эта рукопись. Но поскольку это не так, то нам не о чем и говорить.

— Но ведь я на самом деле представляю интересы миссис Поттер, — продолжал настаивать Корриган. — Она обратилась ко мне за советом. Она полностью доверяет моей конторе. Она не хочет, чтобы мы официально стали её адвокатами только потому, что боится, что ей придётся платить нью-йоркской конторе большие деньги. Но мы готовы действовать в её интересах бесплатно.

— Почему же вы ей об этом не сказали? — спросил Финч.

— Я пытался это сделать, — ответил Корриган. — Но здешние жители, особенно женщины того класса, к которому она принадлежит, с непонятной подозрительностью относятся к жителям Нью-Йорка, как вам, несомненно, известно. Это — глупое предубеждение, а миссис Поттер большим умом не отличается.

До чего же ты сам дурак, братец ты мой, подумал я.

— Вам может быть любопытно, — продолжал он, — почему я проявляю такое внимание к столь незначительному обстоятельству и даже прилетел сюда. Я вам скажу. Я уже упомянул о том, что тут задействованы интересы других людей, и у меня есть основания считать, что это достаточно серьезные интересы. Должен предупредить вас, между нами говоря, что вы можете весьма осложнить жизнь как себе, так и миссис Поттер. Из надежных источников мне известно, что рукопись содержит клеветнические измышления. Даже предлагая её на продажу, вы, как я понимаю, рискуете подвергнуться суровому наказанию. Я настоятельно советую вам обратиться к квалифицированному юристу и заверяю, что являюсь таковым. Я готов дать вам совет бесплатно, действуя отнюдь не из благотворительных побуждений, а отстаивая уже упомянутые мною интересы. Позвольте мне взглянуть на рукопись?

— Если я приду к выводу, — возразил Финч, — что мне нужен совет адвоката, я сам знаю, куда обратиться. Я никогда прежде с вами не встречался. Никогда про вас не слышал. Откуда мне знать, кто вы такой и чем занимаетесь?

— Естественно, вы не знаете, — согласился Корриган. Я услышал, что он встал. — Вот, пожалуйста. Это поможет рассеять ваши сомнения. Здесь… В чём дело?

Какие-то звуки. Потом послышался голос Финча:

— Я человек вежливый — вот и всё. Если посетитель встает, я тоже встаю. Уберите ваши документы, мистер Корриган. Меня они мало интересуют. Что касается меня, то я вас не знаю, но вы суёте свой нос в мои дела, чего я терпеть не намерен. Рассказ о том, что вы прилетели сюда только по той причине, что, по вашему мнению, в книге содержится клевета, звучит, мягко говоря, не очень убедительно. Рукописи, которая находится в моем распоряжении, вам не видать. Вам придется… Оох!

Только так я могу выразить услышанный мною звук. Последовавшие за ним звуки описать невозможно, зато легко было понять. Упал стул. Громко и быстро топали ногами. Хрюкали и мычали. Потом три подряд — сомневаться не приходилось — удара, после чего на пол упало нечто более тяжёлое, чем стул.

— Вставайте и попробуем ещё разок, — сказал Финч.

Пауза. Слышно было, как кто-то, хрипло дыша, встает с пола.

— Я потерял голову, — признался Корриган.

— Пока нет, — отозвался Финч. — Но в следующий раз вполне возможно. Уходите!

На этом беседа завершилась. Корриган на прощание даже не попытался высказаться. Я услышал только шаги, открылась и закрылась дверь, потом опять шаги, снова открылась дверь, через минуту-другую закрылась и в замке повернулся ключ. Я не трогался с места, пока дверцы стенного шкафа не распахнулись без моего участия.

— Ну как? — усмехнулся Финч.

— Вы в списке особо отличившихся, — ответил я. — На этой неделе мне повезло: сначала я встретил миссис Поттер, а потом вас. Куда вы ему угодили?

— Дважды под дых и разок по шее.

— Как это случилось?

— Он замахнулся первым, а потом попытался обхватить меня руками. Да все это ерунда. Я больше устал от разговора, зная ещё, что вы все время слушаете, я проголодался. Хочу обедать.

— Пока рано, можете съесть только сэндвич, да и то в такси. Теперь ваш ход. Он хочет увидеть рукопись, не то его ждет беда, и ставлю десять против одного, что сейчас он едет к миссис Поттер, которую считает дурой. Вам предстоит добраться до неё раньше него и там задержаться. Адрес: двадцать восемь-девятнадцать, Уайткрест авеню, Глейндейл. Я ей позвоню. Поезжайте.

— Но что…

— Бегите, чёрт побери! Зададите мне свой вопрос в письменном виде.

Схватив шляпу и плащ, из стенного шкафа, он бросился к дверям. Я поднял упавший в драке стул, расправил ковер, взял из шкафа свои туфли и надел их. Потом уселся в кресло возле телефона и позвонил в Глендейл.

— Миссис Поттер? Арчи Гуд…

— Был?

— Да. Я сидел в стенном шкафу, пока Финч с ним беседовал. Он был готов отдать свой диплом правоведа, только чтобы посмотреть рукопись. А когда увидел, что ничего не получается, попытался уложить Финча, но сам оказался в нокдауне. Он быстро ушёл, и ставлю десять против одного, что он едет к вам, а поэтому отправил вслед за ним Финча и надеюсь, что Финч доберётся до вас раньше Корригана. Что…

— Мистер Гудвин, я сказала вам, что не боюсь!

— Не сомневаюсь. Но Корриган навалится на вас, требуя, чтобы вы назвали его своим адвокатом, а при Финче сделать этого не посмеет. Тем более, уверен, Финч вам понравится, он не такой резкий и грубый, как я. Можете даже угостить его обедом. Если вы сделаете Корригана своим поверенным, то, что бы он ни говорил, я приеду и побью ваши окна камнями.

— Чтобы я могла считать вас резким и грубым, да? Право, по-моему, вы мне вовсе не доверяете.

— С чего вы это взяли? Если Корриган приедет к вам первым, постарайтесь задержать его до приезда Финча и не забудьте, что Финч у вас уже бывал.

— Не забуду.

Мы повесили трубки.

Подойдя к окну и с радостью убедившись, что дождь наполовину утихомирился, я поднял окно на целых четыре дюйма, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха. И стал думать, позвонить ли Вульфу, но всё-таки решил подождать, посмотреть, как будут развиваться события. Поскольку у меня с утра не было времени почитать газеты, я позвонил и попросил принести несколько и, когда их принесли, устроился поудобнее, и принялся читать. В газетах, кроме спортивных новостей, ничего интересного не было, но я тем не менее подробно их просмотрел, желая удостовериться, не случилось ли ничего такого, что потребовало бы моего немедленного внимания, а затем взял книгу Финча «Сумерки абсолюта» и попытался её почитать. Смысл в ней какой-то я уловил но, признаться, не нашёл ничего, что могло бы убедить меня в её увлекательности.

Зазвонил телефон. Это был Финч. Он звонил от миссис Поттер. Начал он с того, что напомнил мне, что не стал спорить со мной, хоть я и предложил ставку один против десяти.

— Я помню, — согласился я. — Он приезжал, верно? — Да. Я опередил его минут на пять. Увидев меня, он удивился и не слишком обрадовался, Он пожелал поговорить с миссис Поттер наедине, но я с её ведома и согласия все слышал, сидя на кухне. Он убеждал её в том, насколько опасна клевета и что ей ничего не будет стоить позволить ему прочитать рукопись и получить квалифицированный совет. Он так наседал на неё, что ей, бедняжке, нелегко было с ним справиться. Ведь она не могла утверждать, что не знает его, как сделал я. Вы бы её послушали!

— С удовольствием. Жаль, что не довелось. Так что же она говорила?

— Она сказала, что если в рукописи есть клеветнические измышления, то она не хочет знать об этом и не хочет, чтобы об этом знал я, потому что в таком случае нельзя будет продать роман в кино, а вот так, ни о чем не ведая, мы можем его продать, и тогда пускай киношники сами решают, тем более, что у них наверняка есть неплохие адвокаты. И ему так и не удалось втолковать ей, что даже в этом случае она несет ответственность.

— Здорово! Поцелуйте её за меня.

— С удовольствием. Тем более что она сидит здесь, рядом со мной. Честно говоря, посылать меня сюда значило просто выбросить деньги на такси.

— Ничего. Корриган, конечно, уехал?

— Да. Его ждало такси.

— Он может вернуться. Он приехал заполучить рукопись и не откажется от своего намерения. Если он вернётся, трудно сказать, на что он решится. Побудьте там. Оставайтесь, пока я не дам вам знать.

— По-моему, миссис Поттер опасается, что её мужу может не понравится присутствие в доме, когда его нет, постороннего мужчины.

— Ещё бы, такой тупица! Пока вы там помогите по хозяйству. Например, выпрямите то дерево, что недавно посадили позади дома. Оно совсем согнулось. Я же постараюсь сделать так, чтобы вы убрались восвояси до того, как её благоверный вернётся домой.

— Постарайтесь, — сказал он.

Я вытянул ноги, скрестил руки на затылке и, нахмурившись, уставился на носки своих туфель. По-видимому, требовалось позвонить Вульфу. Сейчас, насколько я понимал, предстоял ход Корригана, но Вульф мог бы кое-что предложить, а не сидеть у меня за спиной в ожидании чужого хода. С другой стороны, я по-прежнему располагал свободой действий, не ограниченной рамками инструкций, и если бы мог придумать нечто, достойное сообразительности миссис Поттер, следовало бы это сделать. Поэтому я сидел и обдумывал разные идеи, но ни одна из них не заслуживала внимания, и я уже размышлял над четвертым или пятым вариантом, когда услышал, что у двери кто-то копошится. В замочную скважину вставили ключ, потом его повернули. Я было подумал о том, что горничных следовало бы научить стучать, прежде чем входить в номер, как дверь распахнулась, и в её проеме во всей красе предстал Джеймс А. Корриган.

Он, разумеется, увидел меня, но, поскольку я сидел спиной к окну, не узнал, и поэтому, когда он пробормотал что-то вроде, «Прошу прощения, я, по-видимому, ошибся номером», — я было решил, что у него хватило сообразительности на нас двоих. Но в эту минуту он узнал меня и застыл, открыв рот и вытаращив глаза.

— Нет, это именно тот номер, который вам нужен, — встав с кресла, сказал я. И пригласил. — Входите.

Он был ошеломлен.

— Закройте дверь и входите, — повторил я. — Не бойтесь. Я ждал вас. Неужто вы решили, что Финч такой дурак, чтобы помчаться в Глендейл и оставить рукопись здесь, в ящике, без присмотра? — Он сделал шаг назад, и я быстро добавил. — Если вы броситесь вниз, я не кинусь за вами. Я просто позвоню портье и попрошу вызвать полицию, и вас не только задержат, но и примутся выяснять, откуда у вас ключ. Не думаю, что вы проникли в номер ради грабежа, но тем не менее сумею подобрать статью из уголовного кодекса и повесить её на вас.

Он локтем толкнул дверь, но она не закрылась плотно, и тогда ему пришлось налечь на неё всем телом.

— Значит, вы приехали сюда вслед за мной, — заявил он. Голос у него сел. Ростом с жокея, зато с челюстью, как у боксера, и горящими от злости глазами, впечатление он производил явно неприятное. Его макушка была на добрый дюйм ниже уровня моих глаз.

— Вы приехали сюда вслед за мной? — повторил он на этот раз в виде вопроса.

Я покачал головой.

— Ни на один ваш вопрос я отвечать не намерен. Равно как и не собираюсь ничего спрашивать у вас, кроме, пожалуй, одного: почему вы не позвонили Ниро Вульфу и не посоветовались с ним? Сделайте это хоть сейчас. Вот телефон.

Он сел, вовсе не потому, что ему захотелось со мной поговорить. Просто его не держали ноги.

— Вы меня преследовали, — сказал он.

— Законом это не возбраняется, — возразил я. — А вот то, что только что сделали вы, взяв ключ от чужого номера то ли с помощью взятки портье, то ли просто попросив, акт противозаконный. У вас есть что сказать в свою защиту?

— Нет.

— Абсолютно нечего?

— Нет.

— Будете звонить мистеру Вульфу?

— Нет.

— Тогда телефоном воспользуюсь я. Извините. — Я взял телефонный справочник, нашёл нужный мне номер, поднял трубку и назвал его телефонистке. Ответил женский голос. Я назвался и сказал, что хочу поговорить с мистером Долманом. Через секунду он был у телефона.

— Долман? Арчи Гудвин. Я в отеле «Южные моря», в номере двенадцать-шестнадцать. Здесь со мной человек по имени Джеймс А. Корриган, но он скоро уедет. Я хочу, чтобы за ним как следует проследили. Пришлите мне сразу троих хороших ребят, и пусть ещё трое будут наготове, если потребуется. Он ско…

— Какого черта? Он что, слышит тебя?

— Да, поэтому Гибсона не присылай. Корриган, по-видимому, вот-вот тронется в путь, поэтому им понадобится машина. Займись этим побыстрее.

Я положил трубку, потому что, во-первых, разговор был закончен, а во-вторых, Корриган уже встал и двинулся к двери. Я догнал его и, схватив за руку, развернул к себе лицом.

Он не растерялся.

— Это нападение с применением физической силы, — заявил он.

— Совершенно справедливо, — согласился я. — А как мне доказать, что вы проникли в эту комнату незаконно, если я дам вам уйти? Может, вызвать гостиничного охранника?

Он стоял, задыхаясь от злости и не сводя с меня горящих ненавистью глаз. Я был между ним и дверью. Он повернулся, подошёл к креслу и сел. Я остался стоять.

— Они появятся минут через пятнадцать, — объяснил я. — Почему бы нам пока о чем-нибудь не поговорить?

Молчание. Челюсть у него как заклинило. Прислонившись к дверцам стенного шкафа, я разглядывал его.

Прошло, пожалуй, целых полчаса, пока не раздался стук в дверь. Я открыл, они вошли, и будь я проклят, если последним из них не оказался Гибсон. Проходя мимо меня, он усмехнулся. Оставив дверь отворенной, я обошел их и рассмотрел как следует.

— Меня зовут Фил Буратти, — представился жилистый человек с орлиным носом. — Я за старшего.

— Отлично, — сказал я ему. — Вам следует только не упускать из виду вот этого субъекта, — ткнул я пальцем, — и больше ничего. Это Джеймс А. Корриган, адвокат из Нью-Йорка. Он вот-вот уходит. Поскольку он вас знает, можете держаться к нему ближе. Звоните мне прямо сюда.

— Следить за ним? — выпучил глаза Буратти.

— Да. Смотрите, не упустите его из виду.

Гибсон заржал так, что задрожали стекла. Корриган встал двинулся к двери. Ему пришлось пройти между мной и этими троими, и он проделал это с достоинством. Он вышел. Тройка не двинулась с места.

— А вы чего ждете? — спросил я — Гончих, что ли?

— Идиотство, — прокомментировал Буратти. — Пошли, ребята.

Он вышел первым, а за ним двое других.

Закрыв дверь, я опустился в кресло. Прежде чем позвонить Вульфу, мне хотелось подумать, не глупость ли я совершил, позволив Корригану увидеть меня. Я посмотрел на часы: 12.30. Значит, в Нью-Йорке 3.20. Я пришёл к выводу, что действовал я, пожалуй, не очень разумно, но признаваться в этом нет нужды, и решил звонить. Линия была занята. Конечно, звонить в эту пору, когда Лос-Анджелес и Голливуд хотят поговорить с Нью-Йорком до обеда, а Нью-Йорк желает побеседовать с побережьем после обеда, было чистым безумием. Я сидел, ходил взад и вперёд по комнате, опять сидел. Каждые десять-пятнадцать минут звонила телефонистка, чтобы сообщить, что линия все ещё занята. Наконец в четверть второго я услышал голос Вульфа.

Я доложил ему о происшедшем, не упуская подробностей. Сказал о визите Корригана к миссис Поттер, о появлении его у Финча в номере, закончившимся небольшим столкновением, о вторичной поездке в Глендейл, где его уже ждал Финч, и о телефонном звонке Финча мне.

— Когда Финч сообщил, что Корриган уехал ни с чем, — продолжал я, — я, естественно, решил, что он вернётся в отель и постарается проникнуть к Финчу в номер, чтобы найти рукопись. Стоять у двери снаружи было неразумно, поскольку он меня знает. Я решил притаиться и встретить его в номере, когда он войдёт. Он вошёл, открыв дверь ключом. Увидев меня, он был потрясён, как и следовало ожидать. Я предложил ему побеседовать, но он не пожелал, поэтому я не сумел выяснить ничего, что могло бы нам помочь. Я позвонил Долману, он прислал мне двоих и гориллу с чувством юмора, и когда Корриган ушёл час десять минут назад, эти трое сели ему на хвост. Таков статус кво.

— При миссис Поттер есть человек?

— Да. По-моему, я об этом сказал, Финч.

— Тогда новых инструкций не будет. Оставайтесь на месте.

— Мне бы хотелось ещё чем-нибудь его пришпилить.

— У тебя ничего нет. Как альбакор?

— Изумительный.

— Так и должно быть. Звони мне в случае надобности.

— Есть, сэр.

Он повесил трубку. Все в мире относительно. Если бы я признался, что Корриган застал меня врасплох, не миновать бы мне накачки. Размышляя по этому поводу, я подошёл к окну посмотреть, идёт ли ещё дождь, как зазвонил телефон. Это был Буратти.

— Мы в аэропорту, — доложил он. — Он направился прямо сюда. Вы сказали, что можно держаться поблизости, поэтому я стоял прямо за ним, когда он попросил билет на первый же рейс в Нью-Йорк. Первым оказался самолёт компании «Транс Уорлд Эйрлайнс», который вылетает в пять, и он взял билет. Сейчас он в телефонной будке, кому-то звонит. Нам лететь в Нью-Йорк с ним?

— Нет, не надо. Хотелось бы захватить с собой Гибсона, но здесь, наверное, без него не обойтись. Возьмите мне один билет на тот же рейс и подождите меня в аэропорту. У меня ещё кое-какие дела, поэтому наберитесь терпения. Есть шанс, правда, небольшой, что он может что-нибудь придумать, так что не упускайте его из виду.

Я повесил трубку, а потом позвонил в Глендейл. Мне, вероятно, не суждено больше встретиться с миссис Поттер, но поговорить-то с ней я, по крайней мере, могу?

17

Где-то над Нью-Мексико или, может, над Оклахомой я стал сомневаться, правильно ли поступил, взяв билет на тот же самолёт, что и Корриган. Вполне можно было лететь и на следующем. А сейчас, сидя на месте пять (а он — на четырнадцатом, позади меня), я никак не мог заснуть. В подобной ситуации логика беспомощна. Если следовать логике, то вряд ли он в полном пассажиров самолёте прошел бы по проходу и воткнул в меня нож, в особенности, видя, что при мне нет ни портфеля, ни достаточно объемистой папки, куда можно было бы поместить рукопись романа, но тем не менее спать я не мог и меня раздражало, что он сидит сзади. Я хотел было предложить ему поменяться местами, но сам же отверг это предложение.

Это была долгая и утомительная ночь.

В аэропорту «Ла Гардиа», где мы приземлились утром, строго по расписанию, он меня опередил и, схватив свой портфель, побежал к такси. Я же, прежде чем получить чемодан, зашёл в телефон-автомат и, позвонив Фрицу, предупредил, что буду завтракать через тридцать минут, и попросил приготовить побольше теста. Когда моё такси переезжало через Куинсборо-бридж, я впервые за четыре дня увидел солнце.

Вульф утром спускался только в одиннадцать, побывав уже у себя в оранжерее, но Фриц встретил меня так, будто я не был дома целую вечность. Распахнув входную дверь, он выхватил у меня из рук чемодан, повесил мои шляпу и плащ на вешалку и прошел прямо в кухню, где тут же поставил на огонь сковородку. Я сидел на высоком стуле, попивая апельсиновый сок, когда услышал шум лифта и через минутку в нарушение всех правил в кухне появился Вульф. Я отнесся к этому с пониманием и с почтением пожал поданную мне руку. Мы обменялись подходящими к случаю замечаниями, и он сел. Кухня — это единственное на свете место, где он не возражает усесться на стул, хотя его зад явно на сиденье не умещается. Я занял своё место за столом, и Фриц бросил мне на подогреваемую снизу тарелку первый блинчик.

— Он похудел, — сказал Фриц Вульфу. Фриц уверен, что без него мы оба через неделю умерли бы с голоду.

Вульф согласно кивнул и сообщил мне новость.

— На сипропедиум минос появились два цветка.

— Замечательно, — откликнулся я с полным ртом. И проглотив, спросил: — Вы, наверное, хотите, чтобы я подробно обо всем доложил? Мне…

— Ешь свой завтрак.

— Я ем. В отличие от вас я могу есть и говорить о делах. Мне нечего добавить к тому, что вам уже известно, кроме того, что я прилетел на одном с Корриганом самолёте. В аэропорту он схватил свой саквояж и смылся. Насколько я понимаю, при наличии того, что вы уже собрали здесь, мы вот-вот готовы к атаке?

— Где? — фыркнул он. — На кого?

— Не знаю.

— И я не знаю. Когда ко мне впервые восемнадцать дней назад пришёл мистер Уэлман, я высказал предположение, что Дайкс написал этот роман, что он и обе женщины были убиты из-за того, что знали содержание романа и что в убийстве замешан кто-то из юридической конторы. Это предложение подтвердилось, вот и все. Больше нам ничего не известно.

Я проглотил ещё один блинчик.

— Значит, моя поездка в залитую дождем Калифорнию была пустым времяпровождением?

— Ни в коем случае. Мы сумели заставить его или их задвигаться, а значит, проявить себя. Теперь нам предстоит продолжить этот процесс, придумав что-то новое.

— Сразу после завтрака? Я ведь не спал всю ночь.

— Посмотрим. Движение, когда оно началось, остановить трудно. — Он посмотрел на часы. — Я опаздываю. Посмотрим. Рад, что ты вернулся. — Он встал и вышел из кухни.

Я завершил завтрак, проглядел утреннюю газету и поднялся в кабинет. Я не был бы удивлён, увидев кипу неразобранной почты, но, по-видимому, за моё отсутствие он постарался не забивать себе голову мыслями. Счета и прочие бумаги были вытянуты из конвертов и аккуратно сложены у меня на столе, а настольный календарь на девятом марта, то есть на сегодняшнем дне. Я был тронут. Я просмотрел несколько бумаг, потом, взяв чемодан, поднялся к себе в комнату. Комната тоже обрадовалась мне. Когда я у себя, я всегда включаю там телефон, но на этот раз забыл. Я разложил вещи по местам, разделся, приняв душ и брился электрической бритвой, когда в дверях, задыхаясь, появился Фриц.

— Телефон, — сказал он. — Мистер Корриган хочет говорить с мистером Вульфом.

— Ах ты, чёрт! Забыл включить телефон. Сейчас возьму трубку.

Я включил телефон и поднял трубку.

— Говорит Арчи Гудвин.

Я думал, что у телефона миссис Адамс, но оказалось, что это сам Корриган. Он процедил сквозь зубы, что желает поговорить с Вульфом, но я ответил, что до одиннадцати Вульф занят. Тогда он сказал, что они хотели бы с ним повидаться, и я спросил, кто именно.

— Я и мои компаньоны.

— В одиннадцать вас устроит? Или лучше в половине двенадцатого?

— В одиннадцать. Постараемся не опоздать.

Перед тем, как покончить с бритьем, я позвонил Вульфу по внутреннему телефону и сказал:

— Вы были правы. Движение, когда оно началось, остановить трудно. Руководители юридической конторы будут здесь в одиннадцать.

— Вот видишь, — откликнулся он. — Придумывать ничего и не надо.

Было только десять тридцать, а потому я занялся личными делами. Когда я спустился вниз, я был готов ко всему, в том числе и к двухчасовому сну, но с этим, было очевидно, придётся обождать.

Они опоздали на десять минут, поэтому Вульф, когда они подъехали, был уже в кабинете. Прежде чем начался разговор, я заметил одну интересную деталь. В торце письменного стола Вульфа лицом к нему, если помните, стоит красное кожаное кресло. Это самое удобное место для посетителей, и когда к нам приходят двое или больше человек, обычно туда садится старший из них. Когда та же группа была у нас в прошлый раз, в кресло уселся как старший компаньон Корриган, но на этот раз туда влез не кто иной, как седовласый, непрерывно мигающий Бриггс, дядя Фред Хелен Трой. По видимому, кроме меня, никто не обратил на это внимания, что само по себе тоже было примечательным. Когда они расселись, ближе всех ко мне оказался Эммет Фелпс, длиннорукий, шести футов росту, не человек, а ходячая энциклопедия; следующим сидел Корриган, затем тяжело опустившийся на стул сонный на вид Луис Кастин, преемник Конроя О′Мэлли в роли постоянного представителя конторы в суде, и, наконец, лишенный права на практику О′Мэлли с горькой складкой у рта.

Вульф повёл взглядом слева направо и обратно.

— Итак, джентльмены?

Заговорили одновременно трое.

— Я в таком бедламе разговаривать не в состоянии, — резко сказал Вульф.

Инициативу взял на себя Фредерик Бриггс, который сидел в обитом красной кожей кресле.

— В прошлый раз, — медленно и отчетливо заговорил он, — я и мои компаньоны явились к вам против воли и предложили вам задавать вопросы. На этот раз у нас есть вопросы к вам. Если вы помните, я охарактеризовал ваш метод как безнравственный и достойный порицания, и вы подтвердили это определение тем, что сфабриковали пометку на заявлении Дайкса с просьбой об отставке, подделав почерк одного из нас, а затем передали этот документ в полицию. Чем вы можете оправдать ваши действия?

— Ничем, мистер Бриггс, — взлетели вверх брови Вульфа.

— Ваш ответ неприемлем, — яростно заморгал Бриггс. — Я настаиваю… Мы настаиваем на ответе.

— В таком случае я нам отвечу. — Вульф был само спокойствие. — Как вы утверждаете, пометка была сделана рукой мистера Корригана. Этому есть три возможных объяснения. Первое: мистер Корриган сам сделал эту пометку некоторое время тому назад. Второе: я подделал эту подпись совсем недавно. И третье: это было сделано кем-то из вас, включая и мистера Корригана, либо до, либо после того, как я попросил показать заявление мне. Разыскать заявление у вас в конторе совсем нетрудно. Вы, сэр, разумеется, не знаете, какое из этих трёх объяснений соответствует истине, если, конечно, не сделали надпись своей рукой. На вопросы полиции вы все заявили, что ничего подобного не совершали. Я заявил то же самое. — Вульф стукнул по столу рукой. — Не могу поверить, что вы наделяете меня исключительным правом на ложь.

— Это не ответ. Я настаиваю.

— Перестаньте, Фред, — раздражённо перебил его Кастин. По-видимому, он проснулся. — Я говорил вам, что таким путем мы ничего не добьемся. Рассудить нас некому, даже если бы вы знали, кто на это способен. Переходите к делу.

— Он не сумеет, — Фелпс, равнодушный всезнайка тоже разозлился. — Пусть говорит Кон.

О′Мэлли покачал головой. Горькая складка не исчезла с его губ, даже когда он заговорил.

— Спасибо, Эммет, но меня отстранили от практики. Вы забыли?

— Продолжайте, Фред, — велел Корриган своему младшему — но не по возрасту — партнеру.

— Мне представляется, — настаивал Бриггс, — что мы должны потребовать от вас ответа на мой вопрос, но исходя из обстоятельств я вынужден отказаться от этого намерения. — И моргнул Вульфу. — Далее. Мы пятеро, в том числе и мистер О′Мэлли, крайне заинтересованы в защите репутации и благосостояния нашей конторы. В этом мы единодушны. Ваша же позиция, откровенно заявленная, состоит в том, что основным фактором, вызвавшим смерть Леонарда Дайкса, является рукопись романа, предположительно написанного им под чужим именем, а также, что эта рукопись послужила причиной гибели двух женщин и что один или несколько сотрудников нашей конторы знали о существовании этой рукописи и поэтому являются косвенными соучастниками этих преступлений. Правильно?

Вульф кивнул.

— Изложено плохо, но в принципе я согласен.

— Велите вашему человеку взять записную книжку, и я сформулирую наше заявление вторично.

— Перестаньте, Фред, — рассердился Кастин. — Он ведь не возражает. Что ещё вам требуется? Продолжайте.

Бриггс снова заморгал.

— Я готов продолжать, как мы договорились, но при условии, что меня не будут перебивать. — Он повернулся к Вульфу. — Значит, вы не возражаете? Очень хорошо. Следовательно, краеугольным камнем в предпринятом вами расследовании является содержание рукописи, не так ли?

— Да.

— И следовательно, содержание рукописи является весьма важным фактором и для нас, руководства конторы, а также и мистера О′Мэлли. Правильно?

— Да.

— Отсюда следует, что если бы нам была предоставлена возможность ознакомиться с содержанием рукописи, мы, естественно и по праву, должны были бы приложить все усилия, чтобы этим воспользоваться. Правильно?

Вульф потер нос.

— Не хотелось бы уклоняться от сути вопроса, но, хотя это и в самом деле естественно, возникает вопрос о праве. Если это делается во имя закона, тогда да. Если же чтобы укрыть преступника, тогда нет.

— Вопрос об укрытии преступника исключается.

— В таком случае, — пожал плечами Вульф, — сказанное вами совершенно справедливо.

— Отлично. Именно из этих соображений мистер Корриган полетел в Калифорнию. Именно из этих соображений мы сейчас собрались у вас. Нам не известно, как вам удалось предвосхитить появление мистера Корригана в Калифорнии, но тем не менее удалось. Ваш человек не только очутился там, но сумел помешать мистеру Корригану ознакомиться с рукописью, из чего следует, что сам он её видел, а это значит, что вам и ему знакомо содержание рукописи. Вы вовлекли нашу контору в это дело, вы убедили полицию, что мы имеем самое непосредственное отношение к совершенным преступлениям, вы подделали пометку на заявлении, которое мы передали вам.

— Прошу последнее утверждение взять обратно, — гаркнул Вульф.

— Напрасно вы это делаете, Фред, — сказал О′Мэлли. — Не стоит об этом упоминать.

Бриггс моргнул ему, а потом Вульфу.

— Исходя из обстоятельств, я временно снимаю это утверждение, не отказываясь от него окончательно. Но это ничуть не меняет моего мнения о справедливости нашего требования изложить нам содержание рукописи. Вы втянули нас в это дело. Мы требуем, чтобы вы подтвердили необходимость нашего в нём участия. — И Бриггс, моргая, оглядел своих коллег. — Итак, достаточно ли это ясно и убедительно? — спросил он.

Да, согласились они.

— Достаточно ясно, — хмыкнув, согласился и Вульф, — только слишком уж длинно вы об этом говорили. Вы, джентльмены, что-то чересчур засуетились, явившись сюда всей толпой. Почему бы, чёрт побери, одному из вас не позвонить мне по телефону и не попросить изложить содержание рукописи? У вас на вашу просьбу ушло бы пять секунд, а у меня на мой ответ — две.

— И что бы вы нам ответили? — спросил Кастин.

— Что я ещё не готов.

— Не готов на что?

— Приступить к действиям.

Чтобы по праву оценить весь эффект этих слов, надо было слышать, как Вульф их произнес. Он не огрызнулся, не отрезал раз и навсегда, а произнес их вполне будничным тоном, но если у кого-либо из присутствующих было чего опасаться, то он должен был прочувствовать, какую угрозу таят в себе эти два спокойно и отчетливо сказанных слова. Адвокаты переглянулись.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь нам что-либо сообщить? — возмутился Бриггс.

— В данную минуту да, — кивнул Вульф. — Я ещё не готов. Как практикующие адвокаты вы, джентльмены, знаете, что сила аргумента зависит от того, как и когда им пользуются. Чтобы раздобыть эти сведения, мне пришлось потрудиться, и я намерен извлечь из них максимум пользы.

— Что я вам говорил, джентльмены? — встал Эммет Фелпс. — Мы только зря тратим время.

— Мистер Фелпс невысокого мнения о ваших умственных способностях, — сухо заметил Вульф.

— Предложите ему деньги, — посоветовал О′Мэлли. — Купите у него то, что ему известно. Сумму эту можно будет потом узаконить, правда, Эммет? — Он встал. — Только на меня не рассчитывайте. У меня нет ни пенни.

— Мне хотелось бы предупредить разговоры о преднамеренном недоброжелательстве, — сказал Вульф. — Я не испытываю никакого удовольствия, держа людей в напряженном ожидании. Я был предельно искренен, сказав, что мне нужно ещё кое в чем убедиться, прежде чем приступить к действиям. Действовать, не подготовившись полностью, раскрыть свои карты преждевременно было бы большой ошибкой, а я не дурак.

Кастин встал, подошёл к столу и, опершись на него, наклонился к Вульфу.

— Я скажу вам, что я думаю. Я думаю, что все это — блеф. По-моему, вы знаете про эту рукопись не больше, чем знаем мы. По-моему вам известно ровно столько, сколько и тогда, когда мы неделю назад явились сюда. — Он выпрямился. — Пойдемте, джентльмены. Он настоящий очковтиратель. — Кастин повернулся ко мне. — И вы тоже, Гудвин. Жаль, что не я полетел в Калифорнию вместо Джима. Вам пришлось бы туго.

И вышел из кабинета. За ним следом двинулись Фелпс и О′Мэлли. Корриган, который до сих пор не проронил ни слова, решил было что-то сказать, шагнул к столу, но раздумал и, не спуская с меня глаз, направился к дверям. Бриггс выполз из красного кожаного кресла и поморгав Вульфу, сказал:

— Сегодня я ещё раз убедился в собственной оценке ваших методов и тактики. — И, повернувшись, вышел.

Я не спеша приблизился к дверям холла и, стоя на пороге, смотрел, как они влезают в свои пальто. Я бы охотно открыл им дверь, но Фелпс опередил меня, придержав дверь, пока все они не вышли, чем очень мне помог, а потом захлопнул её изо всех сил — можно было не сомневаться, что она закрылась, — и я, повернувшись, занял место за своим столом и позволил себе зевнуть во весь рот. Вульф сидел, откинувшись на спинку кресла, глаза его были закрыты.

— Ещё какое-либо движение предвидится? — спросил я. — Или наступило время для раздумий?

Молчание. Я зевнул ещё раз.

— Иногда, — заметил я, — вы попадаете как раз в точку и говорите чистую правду. Как, например, когда вы сказали, что вам нужно ещё кое в чем убедиться, прежде чем приступить к действиям. Можно, конечно, возразить, что хорошо бы больше, чем кое в чем, но хватит и одного факта, а именно: Фелпс, ученый и любитель литературы, вполне мог их всех прихлопнуть только по той причине, что роман был так скверно написан, что вытерпеть это было ему не по силам.

В ответ ни слова, ни звука. И я вдруг взорвался. Вскочив на ноги, я заорал:

— Займитесь делом, чёрт побери! Придумайте что-нибудь! Сделайте что-нибудь!

— А я ещё сказал, что рад твоему возвращению, — не открывая глаз, отозвался он.

18

Такой день я бы ни за что не хотел пережить снова, даже если бы знал, что он завершится. Начнем с того, что Вульф был совершенно невыносим. После обеда он устроился за столом с книгой в руках, и сколько бы я ни делал самых разных попыток завязать разговор, ничего не получилось. Затем позвонил Сол Пензер, но Вульф приказал мне положить трубку и не слушать их беседы. Я уже подозревал, что он поручил слежку Солу, поскольку, проверив сейф, где у нас хранились наличные, а затем обратившись к расходной книге, я убедился, что он выплатил Солу З00 долларов. Меня всегда обижало, когда он, давая задание одному из наших подручных, не считал нужным поставить меня в известность, а на сей раз мне это показалось ещё более оскорбительным, чем обычно, поскольку не с кем было даже отвести душу и оставалось лишь сидеть да зевать.

Правда, я вёл себя ещё хуже, чем он. Он уже дважды велел мне ложиться спать, чего я, естественно, делать не собирался. Я хотел быть на месте, если зазвонит телефон. Я хотел быть на месте, если явится миссис Адамс, чтобы сознаться в трёх убийствах. Но выписывать чеки, регистрировать рост и цветение орхидей или просматривать каталоги я не хотел. Моя задача состояла в том, чтобы случайно не уснуть, что стало ещё более трудным, когда Вульф в четыре часа встал и ушёл в оранжерею. За два последующих часа мне пришла в голову только одна приятная мысль, а именно: позвонить в Глендейл и сообщить миссис Поттер, что я благополучно добрался домой, но я решил, что звонить не стоит, ибо это может обратиться в привычку. И вот так с помощью жевательной резинки я продолжал, если можно так сказать, бодрствовать.

Как раз перед ужином снова позвонил Сол, и снова мне было велено повесить отводную трубку. В конце разговора Вульф только хмыкнул и все. После ужина он велел мне ложиться спать, и одному лишь Богу известно, как мне этого хотелось, но я заупрямился и пошёл гулять. Я зашёл в кино, где меня очень привлекла возможность положить голову на мягкое плечо соседки и подремать, но вдруг опомнился, вскочил и побежал домой. Было чуть больше десяти.

Вульф сидел за столом, просматривая свои записи со сведениями о состоянии орхидей, накопившиеся за время моего отсутствия.

— Есть новости? — спросил я.

— Нет.

Я сдался.

— Пойду, пожалуй, полежу. — Я повернул замок сейфа. — Входную дверь я закрыл на засов и проверил, заперт ли чёрный ход. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Резиденция Ниро Вульфа. Говорит Арчи Гудвин.

— Мне нужен Ниро Вульф.

— А кто его, спрашивает?

— Джеймс Корриган.

Прикрыв микрофон рукой, я доложил Вульфу:

— Корриган. Голос хриплый, он явно встревожен. Будете с ним разговаривать?

Вульф взял трубку. Я тоже стал слушать.

— Говорит Ниро Вульф. Мистер Корриган?

— Да. Я отправил вам письмо, но поскольку вину за всё несёте вы, я считаю, что вам следует услышать то, что сейчас произойдет. Надеюсь, этот звук будет вам сниться до конца ваших дней. Слушаете? Секунду!

— Да, но…

— Слушайте.

У меня лопнули барабанные перепонки или, по крайней мере, мне так показалось. Какое-то сочетание рёва и удара. Я рефлекторно отдернул трубку, потом снова приложил её к уху. Послышался какой-то невнятный стук, потом что-то упало, и затем наступила тишина.

— Алло! Алло! — закричал я в трубку.

Молчание. Я положил трубку и повернулся. Вульф сидел, держа трубку в руках, и смотрел на меня исподлобья.

— Ну что? — спросил он.

— Могу задать такой вопрос и вам. Откуда мне знать? Наверное, он застрелился.

— Где он?

— Я что ли это срежиссировал?

— Там говорило радио.

— Я слышал. «Жизнь Райли» — программа WNBC. — Он не спеша положил трубку и ещё раз посмотрел на меня.

— Какой-то абсурд. Не могу поверить. Соедини-ка меня с Кремером.

Крутанувшись на стуле, я набрал номер. Когда ответили, я попросил Кремера, но его на месте не оказалось. Стеббинса тоже не было. Я разыскал сержанта Орбака, доложил об этом Вульфу, и он взял трубку.

— Мистер Орбак? Говорит Ниро Вульф. Вы знакомы с делом Дайкс-Уэлман-Эйбрамс?

— Да.

— Известен ли вам человек по имени Джеймс А. Корриган?

— Да, я слышал это имя.

— Мне только что позвонили. Говорящий назвался Джеймсом А. Корриганом, но голос был хриплый и взволнованный, поэтому я не могу поручиться, что это был сам Корриган. Говорящий сказал… Вам, пожалуй, лучше это записать. У вас есть при себе карандаш и бумага?

— Секунду. Слушаю вас.

— Он сказал, что говорит Корриган, и затем — цитирую: «Поскольку вину за все несете вы, я считаю, что вам следует услышать то, что сейчас произойдет. Надеюсь, этот звук будет вам сниться до конца ваших дней. Слушаете? Секунду!» Цитата закончена. Сразу после этого послышался грохот, похожий на выстрел, за ним другие звуки, и затем наступило молчание. Вот и все.

— Он сказал, откуда звонит?

— Я доложил вам все, что знаю. Как я уже сказал, больше мне ничего не известно.

— Где вы в данную минуту?

— У себя в доме.

— Вы будете на месте, если понадобитесь?

— Да.

— Хорошо. — Он повесил трубку, что сделали и мы с Вульфом.

— Вам отказывает память, — заметил я, — Вы забыли, что он ещё сказал, что отправил вам письмо.

— Я предпочитаю читать свою почту без посторонних. Где живет мистер Корриган?

Я взял телефонный справочник Манхэттена, перелистал его и нашёл адрес. Затем, чтобы перепроверить, я подошёл, открыл шкаф с архивом, достал папку с делом нашего клиента Уэлмана и перелистал имеющиеся в ней бумаги.

— Корриган живет в доме 145 на Восточной Тридцать шестой улице. Фелпс живет в доме 317 на Западной стороне Центрального парка, Кастин живет в доме 165 на Парк авеню, Бриггс — в Ларчмонте, а О′Мэлли по адресу; 202, Восточная Восемьдесят восьмая улица.

Я положил папку обратно и запер шкаф.

— Могу ложиться?

— Нет.

— Я так и думал. А что делать: сидеть и ждать? Если даже они найдут труп, они могут до утра нам не позвонить. А на такси я доберусь за пять минут до пересечения Тридцать шестой с Лексингтон авеню. И стоить это будет пятьдесят центов, включая чаевые. Если пусто, я вернусь домой. Ехать?

— Да.

Я спустился в холл, надел шляпу и пальто, вышел и пешком прошел квартал в северном направлении. На Десятой авеню я остановил такси, сел и назвал водителю адрес.

Напротив дома 145 на Восточной Тридцать шестой во втором ряду стояла оборудованная радиотелефоном пустая машина. Я вошёл в здание. В подъезде в списке проживающих Корриган был указан пятым. Я вошёл в вестибюль. Этот дом скорее всего принадлежал когда-то одной семье, а потом его переделали в многоквартирный с лифтом без лифтера. Лифт стоял в подвале. И оттуда доносились голоса, но никого не было видно. Я вошёл в лифт, нажал кнопку пятого этажа и поднялся наверх. Когда лифт остановился, я вышел. На площадке справа была всего одна дверь, и около неё стоял полицейский.

— Кто вы такой? — довольно неприветливо встретил он меня.

— Арчи Гудвин. Я работаю на Ниро Вульфа.

— Что вам нужно?

— Я хочу лечь спать. Но прежде должен убедиться, не провели ли нас. Мы сообщили об этом случае в полицию. Человек, который здесь живет, как он сказал, позвонил нам и велел слушать. Раздался звук выстрела или что-то очень похожее. Трубки он не повесил, но молчал, и тогда мы позвонили в уголовный отдел. Мы не знаем, отсюда ли был звонок, потому я и приехал убедиться.

— А почему в уголовку?

— Потому что это может иметь отношение к делу, которое они сейчас расследуют. У нас там друзья — иногда друзья, иногда враги, — сами знаете, как это бывает. Ваш напарник там?

— Нет. Дверь заперта. Он пошёл вниз за консьержем. А что этот человек сказал, когда звонил?

— Велел слушать, что произойдет. А потом раздался, похоже, выстрел. Можно мне приложить ухо к двери?

— Зачем?

— Послушать радио.

— Я про вас знаю. Говорят, большой шутник. Мне что, смеяться?

— Нет, сегодня не до шуток. Я очень хочу спать. По телефону нам слышно было радио, и я хочу проверить, если вы не возражаете.

— Только не дотрагивайтесь до ручки двери.

— Постараюсь.

Он отодвинулся, и я приложил ухо туда, где дверь соединяется с притолокой. Мне хватило десяти секунд. Пока я слушал, лифт поехал вниз.

Я выпрямился.

— Точно Билл Стерн. WNBC.

— Вы слышали по телефону Билла Стерна?

— Нет. Но передачу вела WNBC «Жизнь Райли». А в десять тридцать в эфир выходит Билл Стерн.

— Молодцы «Янки», правда?

Я, честно говоря, болею за «Джайнтс», но мне нужно было попасть в квартиру и поэтому следовало быть дипломатом.

— Ещё бы! — подтвердил я. — Надеюсь, Мэнтл покажет, на что способен.

Он тоже надеялся, но уверен не был. По его мнению, эти вундеркинды редко оказываются достойными тех баек, что про них рассказывают. У него были и другие предположения, которые он собрался мне поведать, когда подъехал и остановился лифт, дверь отворилась и оттуда вышли сразу двое. Один был тоже полицейский, второй — коротышка с остатками зубов, да к тому же хромой, одетый вместо халата в вышедшее из употребления пальто. Полицейский, изумившись при виде меня, спросил:

— А это кто? Из отделения?

— Нет. Это Арчи Гудвин от Ниро Вульфа.

— А, он? Откуда это он здесь возник?

— Ладно, потом. Отойдите от двери! Давайте ключ!

Коротышка не стал спорить и отошёл от двери. Старший из полицейских вставил ключ в замочную скважину, повернул его и, положив носовой платок на ручку двери — я еле удержался от смеха, — нажал её и в сопровождении второго полицейского вошёл в квартиру. Я тоже проскользнул туда вслед за ними. Мы очутились в узком холле, куда выходили три двери. Дверь справа была отворена, и полицейский направился туда. Сделав два шага, он остановился как вкопанный, поэтому я чуть на него не налетел.

Это была довольно больших размеров гостиная, обставленная мужчиной и предназначенная для него. Это я понял, бросив один взгляд, ибо рассмотреть обстановку, если потребуется, можно будет потом. На столе в дальнем конце комнаты, между окон, был телефон, трубка от которого валялась на полу. Там же на полу дюймах в шести от трубки покоилась голова Джеймса А. Корригана, а сам он лежал ногами к окну. Ещё на полу валялся футах в двух от бедра Корригана револьвер — оттуда, где я стоял, мне показалось, что это «марли» тридцать второго калибра. Горел свет. Включено было и стоявшее на краю стола радио, откуда Билл Стерн вещал, что он думает о том, как плохо играют наши баскетболисты. У Корригана на виске справа темнело большое пятно, на расстоянии казавшееся почти чёрным.

Полицейский подошёл к нему и присел на корточки. Через десять секунд, чего явно было недостаточно, он поднялся и сказал:

— Умер незадолго до нашего появления. — Голос у него дрожал, но он сумел взять себя в руки. Этим телефоном пользоваться нельзя. Спустись вниз и позвони. Только не беги, не то сломаешь себе шею.

Второй полицейский вышел.

— Вам он виден оттуда, Гудвин? — теперь уже с твердостью в голосе спросил старший. — Подойдите поближе, только ничего руками не трогайте.

Я приблизился.

— Это он. Тот, что звонил. Джеймс А. Корриган.

— Значит, вы слышали, как он застрелился?

— Наверное. — Я положил одну руку себе на живот, а другую — на горло. — Я не спал всю прошлую ночь и сейчас плохо себя чувствую. Я схожу в ванную комнату.

— Только ничего не трогайте.

— Не буду.

Я бы не сумел смотаться, если бы не радио. Музыка заглушала мои шаги, когда я добрался до двери, которая так и осталась открытой, потом на цыпочках выбрался в холл и вышел на лестницу. Спустившись на четыре этажа вниз, я на минуту остановился, прислушиваясь, у двери, которая вела в вестибюль на первом этаже, и когда ничего не услышал, открыл её и вышел. Коротышка с испуганным видом топтался у лифта. Он ничего не сказал, я тоже промолчал и пошёл к выходу. На улице я сразу повернул направо, прошел полквартала до Лексингтон авеню, остановил такси и через семь минут уже вылезал из него у входа в дом Вульфа.

Войдя к нам в кабинет, я невольно усмехнулся. Книга, которую читал Вульф, лежала на столе, а он возился с бумажками, на которых были последние новости касательно орхидей. Смех один! Он читал книгу, но когда услышал, что я открываю входную дверь, быстро бросил книгу и занялся этими бумажками, чтобы показать мне, как ему трудно, потому что я вовремя не перенес сведения о них на постоянные регистрационные карточки. Это выглядело так по-детски, что я не мог удержаться от улыбки.

— Разрешите вас побеспокоить? — почтительно спросил я.

Он поднял взгляд.

— Поскольку ты так быстро вернулся, я полагаю, ничего интересного не произошло?

— Ваше предположение несколько ошибочно. Я поспешил вернуться, потому что туда должен прибыть отряд специалистов и тогда меня бы задержали на всю ночь. Корригана я видел. Пуля прошла через висок.

Бумажки выпали у него из рук.

— Доложи-ка поподробней.

Я рассказал ему все, что видел и слышал, в том числе и мысли полицейского по поводу «Янки». Вульф, когда я начал рассказывать, хмурился почти неприметно, но к концу был туча тучей. Он задал мне несколько вопросов, посидел, постукивая указательным пальцем по подлокотнику кресла, и вдруг ни с того ни с сего выпалил:

— Был ли этот человек простофилей?

— Кто, полицейский?

— Нет. Мистер Корриган.

Я пожал плечами.

— В Калифорнии он вёл себя довольно глупо, но я не назвал бы его простофилей. А что?

— Абсурд полный. Если бы ты там задержался подольше, может, сумел бы узнать кое-что, способное прояснить ситуацию.

— Если бы я там задержался, меня на добрый час загнали бы в угол, пока кто-то не надумал бы разузнать кое-какие подробности.

— Пожалуй, да, — неохотно согласился он. Он посмотрел на часы и, упершись большими пальцами рук в край стола, оттолкнул кресло. — Проклятие! От таких мыслей и не уснешь!

— Да. Особенно зная, что в полночь или чуть позже раздастся звонок, а то и лично кто-нибудь явится.

Я ошибся. И проспал беспробудным сном целых девять часов.

19

В субботу утром мне так и не удалось дочитать до конца газетные сообщения о самоубийстве известного адвоката Джеймса А. Корригана. Пока я завтракал, нам позвонили четыре раза. Первым Лон Коэн из «Газетт», который хотел расспросить Вульфа о звонке от Корригана, потом ещё два журналиста с тем же намерением. От них я отбился. Четвертый звонок был от миссис Эйбрамс. Она прочла утреннюю газету и желала знать, не мистер ли Корриган, который застрелился, был убийцей её Рейчел, хотя прямо она так не спросила. От неё я тоже отделался.

Из-за того, что мне пришлось завтракать дольше, чем обычно, я нарушил планы Фрица, поэтому когда принесли утреннюю почту, мне пришлось вторую чашку кофе взять с собой в кабинет. Я просмотрел конверты, бросил все, кроме одного, себе на стол, поглядел на часы и увидел, что уже 8.55. Ровно в девять Вульф, что бы ни случилось, шёл в оранжерею. Я вскочил, взбежал на один пролет лестницы, постучался, не дожидаясь приглашения, вошёл к нему и объявил:

— Вот оно. Письмо в конверте юридической конторы. Штамп почтового отделения на Гранд-Сентрал Стейшн, датированный вчера в полночь. Письмо толстое.

— Вскрой конверт. — Он стоял одетый, готовый уйти.

Я вскрыл конверт и вынул его содержимое.

— Напечатано через один интервал, датировано вчерашним днём, наверху озаглавлено: «Ниро Вульфу». Девять страниц. Без подписи.

— Читай.

— Вслух?

— Нет. Уже девять часов. Можешь мне позвонить или прийти в оранжерею, если понадобится.

— Ещё чего! Да это просто наглость.

— Ни в коем случае. Нарушение расписания не из крайней необходимости превращается в привычку, зависящую только от прихоти. — И он вышел из комнаты.

Я принялся читать.

«Я решил написать это письмо без подписи в конце. По-моему, я хочу написать его, в основном, чтобы облегчить себе душу, но и не только из-за этого. После прошлогодних событий я утратил уверенность во всем. Быть может, где-то в глубине души у меня ещё сохранилось уважение к правде и справедливости, обретённые мною в юности благодаря как религиозному, так и светскому образованию, чем, возможно, тоже объясняется моё желание написать это письмо. Словом, каков бы ни был истинный мотив…»

Внизу зазвонил телефон. У Вульфа аппарат был отключен, поэтому мне пришлось спуститься. Звонил сержант Перли Стеббинс. Перли был всегда готов довольствоваться разговором со мной вместо Вульфа и правильно делал. Он никоим образом не дурак и всегда помнит, какой урок преподал ему Вульф в деле Лонгрена.

Говорил он со мной не слишком вежливо, но без подковырок. Сказал, что они интересуются прежде всего двумя обстоятельствами. Во-первых, вчерашним звонком Корригана и, во-вторых, моей поездкой в Калифорнию, и особенно встречами там с Корриганом. Когда я сказал, что буду рад удовлетворить их интерес и обязательно приду, он ответил, что приходить не нужно, так как инспектор Кремер хочет видеть Вульфа и зайдёт к нам в одиннадцать или чуть позже. Насколько мне известно, заметил я, мы с Вульфом возражать не будем, и Перли, не попрощавшись, повесил трубку.

Я сел за стол и снова принялся читать.

«Словом, каков бы ни был истинный мотив, я собираюсь написать письмо, а потом уже решить, отправить его или сжечь.

Даже если я его отправлю, все равно оно будет без подписи, потому что я не хочу придать ему силу правового документа. Вы, разумеется, предъявите его полиции, но без моей подписи оно недействительно и не может быть опубликовано как написанное мною. Поскольку из содержания письма будет совершенно ясно, что писал его я, данное обстоятельство может показаться бессмысленным, но тем не менее без моей подписи оно послужит всем желаемым мною целям, каковыми бы ни были на то причины, тем более что это цели нравственного, а не правового характера.

Я постараюсь не слишком распространяться о своих мотивах. Меня они беспокоят сильнее, нежели сами события, но для вас и других людей события имеют куда большее значение. Вас ведь более всего заботит получить засвидетельствованное мною признание в том, что я написал анонимное письмо в суд с информацией о передаче О′Мэлли взятки старшему из присяжных, но я хотел бы добавить, что мой поступок был мотивирован различными обстоятельствами. Не буду отрицать, что побудительной причиной было желание сделаться старшим компаньоном, что увеличивает власть, авторитет и личные доходы, но не меньшую роль играло и беспокойство о репутации нашей конторы. Наличие в качестве старшего компаньона человека, способного на подкуп присяжных, не только нежелательно, но и чрезвычайно опасно. Вы спросите, почему я просто не высказал всего этого О′Мэлли в лицо и не потребовал, чтобы он вышел из дела. Но не желая признать, от кого и каким образом я получил информацию, во что не намерен вникать и сейчас, я не могу представить бесспорных доказательств, а поскольку отношения между компаньонами у нас в конторе были весьма напряженными, то я не был уверен, что меня поддержат. Поэтому я и написал в суд уведомляющее письмо».

Заимев с той поры, подумал я про себя, привычку не подписываться. И продолжал читать.

«О′Мэлли был лишен права на практику, что, конечно, нанесло удар нашей конторе, но не смертельный. Я стал старшим компаньоном, а Кастин и Бриггс сделались членами руководства конторы. По прошествии нескольких месяцев мы снова твёрдо встали на ноги. Летом и осенью прошлого года наш доход превысил полученный когда-либо прежде, отчасти благодаря превосходной деятельности Кастина в качестве нашего представителя в суде, но в не меньшей степени и благодаря моему руководству. Затем в понедельник 4 декабря — эту дату я никогда не забуду, если останусь в живых и буду способен помнить и забывать, — я вернулся в офис вечером — мне нужно было кое-что доделать — и в поисках какого-то документа влез в стол Дайкса. Документа там, где я надеялся его отыскать, не оказалось, и я стал выдвигать один ящик за другим. В одном из них я увидел коричневый парусиновый портфель и заглянул в него. Документа там не было. В нём лежала пачка аккуратно сложенных страниц. На верхней странице было напечатано заглавие; „Не надейтесь…“, роман о безнравственности нынешних адвокатов, сочиненный Бэйрдом Арчером. Меня взяло любопытство, и я перелистнул страницу. Роман начинался фразой: „Не все адвокаты — разбойники с большой дороги“. Я прочёл ещё немного, а потом сел на стул Дайкса и принялся читать, не отрываясь.

До сих пор не могу поверить в то, что Дайкс оказался таким дураком. Благодаря работе у нас в конторе он должен был неплохо разбираться в законе о диффамации, и тем не менее написал такой скверный роман с надеждой, конечно, его опубликовать. Не буду отрицать, что адвокаты, когда на карту поставлены их амбиции, не совершают противоправных поступков, как в случае с О′Мэлли, который дал взятку присяжному, но Дайкс, по-видимому, решил, что, взяв себе псевдоним, он тем самым сделается неуязвимым.

Роман этот по большей части представлял собой описание деятельности нашей конторы и существующих в ней взаимоотношений. Имена, естественно, были изменены, а большинство эпизодов и обстоятельств были вымышленными, но это явно была наша контора. Роман был написан так плохо, что, вероятно, никак не увлек бы обычного читателя, — я же не мог от него оторваться. Там рассказывалось о том, как О′Мэлли дал взятку присяжному (я называю наши имена вместо выдуманных Дайксом), о том, что я узнал об этом и послал в суд анонимку, и о том, как О′Мэлли лишили практики. Правда, конец он придумал по-своему. В романе О′Мэлли сделался пьяницей и умер в отделении для алкоголиков в Бельвью, и когда я пришёл навестить его перед смертью, он, указывая на меня, закричал: „Не надейтесь!“ В этом отношении роман был полным абсурдом. Предполагалось, что О′Мэлли узнал, что на него донес я, хотя нигде не объяснялось, откуда он мог это выяснить.

Я унес роман домой. Если я случайно на него наткнувшись, его прочёл, то почему этого не мог сделать кто-нибудь другой, а рисковать я не имел права. Вернувшись домой, я понял, что не смогу уснуть, снова спустился вниз, взял такси и поехал на Салливан-стрит, где жил Дайкс. Я поднял его с постели и сказал ему, что нашёл рукопись его романа и прочёл её. Поскольку я волновался, то тоже совершил непоправимую ошибку. Я решил, что он знает о моем доносе на О′Мэлли, и спросил, откуда он об этом узнал. Мне следовало понять, что это он придумал как автор.

Но все это значения не имело. Он в самом деле об этом знал. Я сочинил письмо в суд здесь, у себя в квартире, где пишу письмо. Но из предосторожности напечатал его на машинке в „Клубе путешественников“. На миллиард был всего один шанс, что меня там выследят, но и этого оказалось достаточно. В связи с тем, что наша же контора взялась защищать О′Мэлли, когда его обвинили в даче взятки старшему из присяжных, нам дали фотостаты всех вещественных доказательств, в том числе и анонимного письма. Дайкс научился довольно хорошо разбираться в документах и согласно установившейся практике тщательно проработал фотостат анонимного письма. Он заметил, что буква „т“ выделяется из ряда других букв, чуть клонясь вправо, и вспомнил, что этот же дефект видел и в других документах. И нашёл его в памятной записке, адресованной ему, которую я напечатал ему за два месяца до этого на той же самой машинке в „Клубе путешественников“. Я об этом совершенно забыл, а если бы и помнил, то не придал бы этому никакого значения. Но зацепившись за этот, казалось бы, столь малозначительный факт, Дайкс с помощью лупы сравнил фотостат с памятной запиской и установил, что оба документа напечатаны на одной и той же машинке. Разумеется, это ещё не являлось неопровержимым доказательством того, что письмо напечатал и послал в суд я, но Дайкса это убедило.

Тот факт, что я нашёл рукопись и прочитал её, его ошеломил. Он клялся, что не преследовал никакого намерения вывести меня на чистую воду, и когда я принялся упрекать его в том, что он, наверное, кому-то уже об этом сказал, возможно, и самому О′Мэлли, он дал слово, что не говорил никому, и я ему поверил. Тот второй экземпляр рукописи, который я нашёл у него в столе, был, по его словам, возвращен ему издательской фирмой „Шолл энд Ханна“, куда он его предлагал, и он собирался передать его в руки литературного агента. Стенографическая же запись романа, которую расшифровала и перепечатала машинистка, равно как и второй экземпляр его, были у него дома. Он отдал их мне, я принес их к себе и уничтожил. Через два дня, перечитав его ещё раз, я уничтожил и первый экземпляр.

Я считал, что почти избавился от опасности. Разумеется, ничего страшного я не совершил, но, если станет известно о том, что я донес на своего компаньона, сочинив анонимку, моя карьера, а вместе с ней и репутация рухнут. И дело было не столько в том, что сможет или сумеет предпринять сам О′Мэлли, сколько в реакции других, особенно моих нынешних партнеров, и прочих людей, с кем я был связан по службе. Я был бы конченым человеком. Пока же я чувствовал себя вне опасности. Если Дайкс не лгал, а я был уверен, что он не лжет, все экземпляры рукописи уничтожены. Он дал мне слово, что никогда никому не скажет об этом, но я больше надеялся на то, что он сам заинтересован держать язык за зубами. Его собственное благополучие зависело от благополучия нашей конторы, а если он заговорит, то это неминуемо приведёт к гибели нашей конторы.

Я несколько раз приезжал к Дайксу по вечерам и однажды совершил глупый и необдуманный поступок, хотя в ту пору он казался мне несущественным. Нет, я ошибаюсь — это случилось не у него дома, а у нас в офисе в конце рабочего дня. Я вынул из подшивки заявление Дайкса об уходе с работы, написанное им за несколько месяцев до случившегося, и положил себе на стол. Я спросил у него без какой-либо на то причины, насколько мне помнится, не из шекспировской ли строки взято название романа „Не надейтесь…“? Нет, ответил он, это взято из третьей строфы 145 Псалма, и на уголке его заявления с просьбой об увольнении я написал: „Пс. 145–3“».

Зазвонил телефон, но я взял трубку, лишь дочитав эти строки до конца. Звонил Луис Кастин. Голос его звучал бодро — значит, ночь он провел спокойно. Ему хотелось поговорить с Вульфом.

— Только после одиннадцати, — ответил я.

— А вам можно передать? — довольно резко спросил он.

— Конечно, я ведь здесь живу.

— Мои компаньоны и я держим совет, поэтому я говорю не только от своего имени, но и по их просьбе. Я у себя в офисе. Передайте Вульфу, что я хотел бы как можно скорее с ним повидаться. Передайте ему, что самоубийство нашего старшего компаньона нанесло нам непоправимый удар и если будет установлено, что Вульф намеренно и предумышленно вынудил его совершить этот акт, то мы постараемся, чтобы он понес за это ответственность. Можете ему это передать?

— Это крайне испортит ему настроение на сегодняшний день.

— Надеюсь, ему придётся пребывать в крайне испорченном настроении весь остаток его дней.

Послышались частые гудки. Я хотел было возобновить чтение письма, но по размышлении решил пока его отложить и позвонил по внутреннему телефону в оранжерею. Вульф ответил. Я передал ему разговор с Кастином.

— Фу! — буркнул он и повесил трубку. Я снова принялся за письмо Корригана.

«Я был убежден, что ничто мне не грозит, но тем не менее никак не мог прийти в себя. И в конце декабря меня ожидал неприятный сюрприз, доказывающий всю неустойчивость моего положения. В один прекрасный день ко мне в кабинет явился Дайкс и потребовал увеличить ему жалованье на пятьдесят процентов. Он надеялся солидно заработать на продаже романа, сказал он, а поскольку ему пришлось отказаться от такого источника доходов, он считает, что имеет право на значительное повышение жалованья. Я сразу понял то, что следовало понять гораздо раньше, многие годы, если не всю жизнь, мне суждено быть объектом шантажа, и что его требования будут расти по мере роста его желаний. Меня буквально охватил страх, но я сумел скрыть это от него, сказав, что о подобном увеличении жалованья я обязан поставить в известность своих компаньонов, и попросил его зайти ко мне домой на следующий вечер, в субботу 30 декабря, чтобы поговорить об этом деле.

К тому часу, когда он должен был прийти, я уже принял решение его убить. Сделать это оказалось на удивление нетрудно, ибо он никак не подозревал меня в подобном намерении и не был настороже. Когда он устроился в кресле, я под каким-то незначительным предлогом очутился у него за спиной и, схватив тяжёлое пресс-папье, нанес ему удар по голове. Он беззвучно осел, и я ударил его второй раз. В течение четырёх часов, пока я ждал, чтобы тёмные улицы окончательно опустели, мне пришлось нанести ему ещё три удара. Тем временем я сходил за своей машиной и припарковал её прямо у подъезда. Когда пришла пора, я, никем не замеченный снес его вниз, втащил в машину, поехал в северную часть города к причалу на Ист-ривер в районе Девяностых улиц и там сбросил труп в воду. Должно быть, я не был таким спокойным и хладнокровным, каким показался себе, ибо надеялся, что он умер. И когда через два дня я прочёл в газете о том, что обнаружен труп человека, утонувшего в реке, я понял, что, когда сбросил его с причала, он был просто оглушён и ещё жив.

Было два часа ночи, но мне предстояло сделать ещё кое-что. Я поехал на Салливан-стрит, где вошёл в квартиру Дайкса, открыв её ключом, который взял у него из кармана. Голыми руками квартиру можно было бы обыскать за час, но в перчатках у меня на это ушло целых три часа. Я нашёл всего три документа, которые стоили потраченного времени. Два из них оказались расписками Рейчел Эйбрамс в получении денег от Бэйрда Арчера за перепечатку рукописи, а третьим было письмо, адресованное Бэйрду Арчеру до востребования в почтовое отделение на Клинтон Стейшн и написанное на бланке издательства „Шолл энд Ханна“ за подписью Джоан Уэлман. Я сказал, что обыскал квартиру тщательнейшим образом, но на полках стояло множество книг, и у меня, даже если бы я счёл это необходимым, все равно не хватило бы времени перелистывать каждую. Поступи я так, я бы нашёл листок со списком имен, из которых Дайксу приглянулось имя „Бэйрд Арчер“, а вам никогда бы его не видать, и мне не довелось бы писать сейчас письма.

С неделю или около того у меня не было никаких намерений в отношении Джоан Уэлман или Рейчел Эйбрамс, но затем я вдруг начал беспокоиться. Одна из них перепечатала рукопись, а другая её прочла. Суд над О′Мэлли и присяжным заседателем и процедура отстранения О′Мэлли от практики были полностью отражены в газетах всего лишь год назад. Что если одна из этих женщин, а то и они обе заметили сходство или, скорее, тождественность между реальными событиями и вымышленными из романа Дайкса? Что если они уже сказали кому-то об этом или при случае скажут? Они, конечно, представляли меньшую опасность, нежели Дайкс, но тем не менее сбрасывать их со счетов не приходилось. Все чаще и чаще я задумывался о них и наконец решил кое-что предпринять. Тридцать первого января, в среду, я позвонил Джоан Уэлман на работу. Я назвался Бэйрдом Арчером и предложил заплатить ей за советы, которые она могла бы мне дать в отношении моего романа, и попросил встретиться в пятницу в половине шестого вечера. Мы встретились в „Рубиновой комнате“ отеля „Черчилль“, выпили и побеседовали. Она оказалась приветливой и интеллигентной женщиной, и я уже было начал думать о том, что у меня не хватит сил причинить ей боль, как вдруг она ни с того ни с сего заметила, что содержание моего романа удивительно напоминает реальные события, имевшие место здесь, в Нью-Йорке, год назад. Она не уверена, сказала она, помнит ли фамилию лишенного практики адвоката, кажется, О′Мара, и спросила, не помню ли я.

Нет, не помню, ответил я. И объяснил, что, задумывая роман, я, по-видимому, сам того не сознавая, обратился к событиям из реальной жизни. Насколько ей помнится, отозвалась она, из газет не следовало, что О′Мару предал один из его компаньонов, и было бы интересно заняться расследованием и выяснить, не помогло ли моё подсознание не только повторить напечатанное в газетах, но и интуитивно проникнуть в то, что никогда не было опубликовано. Мне этого было достаточно, более чем достаточно.

Пока мы ужинали, я старался свести разговор к тому, чтобы уговорить её поехать ко мне в Бронкс с целью ещё раз взглянуть на рукопись. Я пережил неприятный момент, когда она спросила, почему я, обитая в Бронксе, попросил писать мне до востребования на почтовое отделение в Клинтон Стейшн, но я нашёл ответ, который её удовлетворил. Она сказала, что поедет со мной за рукописью, но дала мне понять, что в квартиру подниматься не будет. Меня беспокоил тот факт, что я предложил ей встретиться в таком людном месте, как „Рубиновая комната“, но ни она, ни я никого из знакомых там не приметили, а потому я решил осуществить задуманное.

Я пошёл за машиной, куда она села у входа в „Черчилль“, и поехал в направлении к Вашингтон Хайтс. Там на боковой улочке все оказалось столь же просто, как и с Дайксом. Я сказал, что лобовое стекло запотело изнутри, и полез в задний карман вроде за носовым платком, а на самом деле взял в руку тяжёлый гаечный ключ, который приготовил, когда ходил за машиной, и нанес ей удар по голове этим ключом. Она не издала ни звука. Я попытался посадить её, но не сумел и потому перетащил назад и положил на пол. По дороге к Ван Кортленд-парку я несколько раз останавливался, чтобы посмотреть на неё. Один раз она, по-моему, зашевелилась, и мне пришлось нанести ей ещё один удар.

В парке я въехал на глухую, безлюдную аллею, но поскольку было только десять вечера и могло получиться так, что в самую ответственную минуту даже сейчас, в феврале, на ней появится какая-нибудь машина, я выбрался из парка и ещё два часа ездил по городу, а потом снова вернулся в парк на эту глухую аллею. Риск был сведен к минимуму и кроме того, так или иначе, я должен был на него пойти. Я вытащил её из машины, положил на землю ближе к обочине и переехал её машиной. И сейчас же умчался оттуда. Только проехав несколько миль, я остановился у фонаря и посмотрел, не осталось ли на машине каких-либо пятен крови или ещё чего-нибудь, но переезжал я её медленно и осторожно, а потому машина оказалась совершенно чистой».

Я отложил письмо, посмотрел на часы и увидел, что уже 9.35. В Пеории, штат Иллинойс, было 8.35, и Джон Р. Уэлман, судя по распорядку дня, который он мне дал, уже был у себя на работе. Я снял телефонную трубку, заказал его номер и вскоре заговорил с ним:

— Мистер Уэлман? Арчи Гудвин. Я обещал позвонить, как только что-нибудь прояснится. Корриган, старший компаньон из той юридической конторы, был найден мертвым вчера вечером на полу собственной квартиры с дыркой в голове и рядом с пистолетом. Я…

— Он что, застрелился?

— Не знаю. Я лично думаю, что да. Я бы сказал, что картина проясняется, но решаю не я, а мистер Вульф. Я звоню вам только потому, что обещал. Исходя из обстановки на данную минуту, больше мне сказать вам нечего. Мистер Вульф занят у себя наверху.

— Спасибо, мистер Гудвин. Большое вам спасибо. Я еду в Чикаго, а оттуда лечу к вам. По приезде в Нью-Йорк я вам позвоню.

— Прекрасно, — ответил я, повесил трубку и опять взялся за чтение.

«В живых оставался только один человек, знавший содержание рукописи, — Рейчел Эйбрамс, которая её перепечатывала. Логика подсказывала мне, как следует поступить.

Ещё три месяца назад я ни разумом, ни сердцем не мог заподозрить в себе потенциального убийцу. По-моему, я знал себя, по крайней мере, не хуже, чем большинство людей. Я понимал, что в самооправдании того, что я причинил О′Мэлли, есть элемент софистики, но без этого интеллектуального источника ни один человек не способен сохранить чувства собственного достоинства. Во всяком случае, я стал совершенно другим после того, как сбросил в воду тело Дайкса. В то время я этого не понимал, зато теперь знаю. Перемена была не столь разительной в мыслях, сколько в душе. Если процесс подсознательного может быть вообще выражен в терминах рациональных, то процесс, происходивший у меня в душе, можно разложить на следующие составляющие: а) я хладнокровно убил человека; б) я не менее порядочный и гуманный человек, чем прочие люди, и уж ни в коем случае не злой и не извращенный, а потому в) традиционное восприятие акта совершения убийства не имеет законной силы и не является безнравственным.

Я не имел права позволить себе испытывать отвращение к мысли о расправе с Джоан Уэлман, во всяком случае, такого, чтобы удержать себя от дальнейших действий, ибо если считать её гибель морально неприемлемой, то как оправдать убийство Дайкса? После смерти Джоан Уэлман я перестал сомневаться. Теперь при наличии достаточного мотива я был способен на убийство любого числа людей, не испытывая при этом ни малейшего угрызения совести.

Поэтому, замышляя расправу с Рейчел Эйбрамс, я раздумывал только о том, насколько в этом есть необходимость и можно ли её осуществить, не подвергаясь излишнему риску. Необходимость есть, решил я. Что же касается риска, я положился на обстоятельства. В этом случае я не мог использовать тот же фокус, какой использовал с Джоан Уэлман, поскольку она знала Дайкса как Бэйрда Арчера. Мой план оказался настолько прост, что его и планом-то нельзя было назвать. В один прекрасный, но дождливый день я без приглашения явился к ней в офис. Если бы она была не одна или возникло какое-либо другое непредвиденное обстоятельство, мне пришлось бы удалиться и придумать иной образ действия. Но весь её офис, оказалось, состоял всего из одной комнаты, в которой она была одна. Я сказал ей, что мне нужно кое-что перепечатать, и, приблизившись под предлогом показать текст, я схватил её за горло, а после того, как она с полминуты пробыла в бессознательном состоянии, открыл окно, поднял её и выбросил из окна. К сожалению, у меня не было времени, практически ни минуты, искать, не сохранился ли у неё ещё один экземпляр рукописи Дайкса. Я выбежал из офиса, спустился по лестнице на этаж ниже и там сел в лифт, куда, между прочим, и вошёл, когда поднимался наверх. Когда я выбрался из здания, тело лежало на тротуаре, а вокруг уже собралась толпа. Через три дня, когда я с моими компаньонами пришёл к вам, я узнал, что опередил вашего Гудвина не более чем на две минуты. Значит, счастье на моей стороне, решил я, несмотря на то, что Гудвину удалось найти в её финансовом реестре имя Бэйрда Арчера. Застань он её в живых, он узнал бы содержание рукописи.

К тому времени, когда мы впервые явились к вам девять дней назад, я понял, что мне грозит опасность, но был убежден, что сумею её предотвратить. Вам стало известно о Бэйрде Арчере и рукописи, вы поняли, что вся эта история связана с Дайксом и, следовательно, с нашей конторой, — но не более того. Вы заметили пометку „Пс. 145–3“, сделанную моей рукой на его заявлении об увольнении, и правильно её расшифровали, что мне почти ничем не грозило, ибо кто угодно мог легко подделать мой прямой ровный почерк, и мои компаньоны дружно помогли мне убедить полицию, что вы сами, наверное, сделали эту пометку в попытке обмануть нас.

В среду, когда мы получили письмо от миссис Поттер, мне и в голову не пришло, что вы имеете к этому какое-либо отношение. Я счёл это смертельным ударом, нанесенным судьбой в самый неподходящий момент. Письмо принесли мне, но поскольку оно было адресовано не кому-то лично, а в контору, то наш клерк, обрабатывающий почту, прочёл его, и поэтому я вынужден был показать его моим компаньонам. Мы обсудили положение и пришли к единодушному выводу, что одному из нас следует немедленно лететь в Калифорнию. Мы разделились во мнении, кому именно следует лететь, но как старший компаньон я настоял на своей кандидатуре. Никто не стал со мной спорить, и я вылетел первым же доступным рейсом.

Что произошло в Калифорнии, вам известно. Я пошёл на риск, но считал себя в относительной безопасности, пока не очутился в номере Финча, где вместо него встретил Гудвина. С этой минуты моё положение стало явно безвыходным, но я пока отказывался сложить оружие. Я понял, что с помощью Гудвина вам, несомненно, стало известно содержание рукописи, а значит, и моё предательство по отношению к О′Мэлли, но тем не менее полагал возможным избежать обвинения в убийстве. Всю ночь в самолёте, сидя всего лишь в нескольких футах позади Гудвина, я обдумывал все возможные ходы и способы действий.

Из Лос-Анджелеса я позвонил одному из своих компаньонов, и они все собрались у нас в офисе, когда я утром приехал туда прямо из аэропорта. Они пришли к единодушному мнению посетить вас и потребовать изложить содержание рукописи. Я настаивал на ином образе действий, но переубедить их не сумел. Когда мы пришли к вам, я был готов к обвинению меня в доносе на О′Мэлли, предполагая, что вы расскажите нам о рукописи, но вместо этого вы нанесли мне очередной удар. Вы ничего нам не рассказали, заявив, что не совсем готовы к действиям, что вам требуются ещё кое-какие подробности. Для меня это означало только одно: вы не хотите обнародовать мой донос на О′Мэлли до тех пор, пока не будете готовы использовать этот факт как доказательство для обвинения меня в убийстве, и не высказались бы таким образом, если бы не были уверены, что будете вот-вот готовы. Какие именно подробности вам требовались, я не знал, но это не имело значения. Я не сомневался, что либо я уже у вас в руках, либо вскорости буду.

Мои компаньоны решили ещё раз все обговорить за обедом, но я, сославшись на усталость, поскольку провел ночь в самолёте, поехал домой. Снова заработала подкорка, ибо к крайнему моему удивлению мною вдруг завладело навязчивое желание покончить с собой. Я не стал с ним бороться. Я решил покориться ему. Но я ещё не пришёл к окончательному выводу, оставить ли вам рассказ о моей беде и о причинах, приведших к ней. Я сел за письмо, которое писал несколько часов. Сейчас я прочту его и решу. Если я его пошлю, то только вам, поскольку вы стали причиной моей смерти. Снова здесь, в конце, как и в начале, больше всего меня интересует, чем мотивированы мои поступки, что заставляет меня написать это письмо и послать его именно вам, а не кому-нибудь другому? Но начни я об этом рассуждать, мне никогда не закончить моего письма. Если я всё-таки пошлю его вам, то знайте, что я не пытаюсь подсказать вам, что с ним делать, поскольку вы все равно поступите так, как сочтете нужным. Вот я и делаю то же самое: поступаю так, как считаю нужным».

Вот и все. Я собрал страницы, сложил их и засунул в конверт, потом встал и поднялся на три пролета наверх в оранжерею. Вульф в новой жёлтой рубашке был в питомнике, где разглядывал корни нескольких дендробиумов, которые он вытащил из горшков.

— Вам следует это прочесть, — сказал я, протягивая ему конверт с письмом.

— Когда спущусь.

— В одиннадцать придёт Кремер. Если вы будете читать письмо при нём, он разозлится. Если же поговорите с ним, не прочитав письма, я предпочитаю не присутствовать.

— О чем там говорится?

— Признается полностью в доносе на своего компаньона О′Мэлли и в трёх убийствах. Приводит подробности.

— Хорошо. Только помою руки.

Он подошёл к раковине и открыл кран.

20

— Это, — сказал Вульф инспектору Кремеру, — совершенно правильно не только по существу, но и грамотно изложено.

Он держал в руках принесенную Кремером машинописную запись разговора Вульфа с сержантом Орбаком, когда мы докладывали о том, что сказал нам по телефону перед тем как выстрелить в себя Корриган.

— Вы, наверное, держали отводную трубку, а, Гудвин? — посмотрел на меня Кремер. — И тоже слышали Корригана?

Кивнув, я встал, взял бумагу у Вульфа, прочёл её и отдал обратно.

— Все правильно. Именно так он и сказал.

— Я хочу, чтобы вы оба подтвердили это письменно.

— Охотно, — согласился Вульф.

Кремер сидел в красном кожаном кресле с таким видом, будто устроился в нём надолго.

— Кроме того, — почти дружелюбно добавил он, — желательно, чтобы Гудвин написал подробное объяснение по поводу своей поездки в Калифорнию. Но сначала мне хотелось бы послушать его устный отчёт.

— Нет, — твёрдо сказал Вульф.

— Почему нет?

— Из принципа. У вас появилась дурная привычка не просить нас, а требовать. Мне это не нравится.

— Его действия в Калифорнии, на мой взгляд, явились причиной самоубийства.

— Докажите.

— Ещё чего! — прорычал Кремер. — Ладно, прошу и не от себя лично, а как сотрудник полиции Нью-Йорка.

— Отлично. Обнаружив сделанную рукой Корригана пометку на заявлении Дайкса, которую его компаньоны и вы заклеймили как мистификацию, я счёл, что будет только справедливо свести счеты и в самом деле совершить мистификацию. Мне хотелось…

— Значит, вы продолжаете настаивать, что эта пометка сделана Корриганом?

— Нет, я никогда этого не утверждал. Я только отвергал обвинение в том, что пометка сделана либо мистером Гудвином, либо мной. Я решил доказать, что в юридической конторе кто-то имеет непосредственное отношение к рукописи Бэйрда Арчера, а следовательно, и к убийствам. Дальше рассказывай ты, Арчи.

— Есть, сэр. Все как на духу?

— Да.

Будь я с Кремером наедине, и вели он мне рассказать все как на духу, я бы изрядно над ним потешился, но в данных обстоятельствах решил от шуток воздержаться. Я изложил ему все, что было, аккуратно и подробно, начиная с моего приезда в «Ривьеру» и кончая последним взглядом, брошенным на Корригана в «Ла Гардиа», где он бежал на такси. Когда я закончил свой рассказ, он задал мне несколько вопросов, на которые я тоже дал четкий ответ.

Он жевал незажжённую сигару. Вынув её изо рта, он повернулся к Вульфу.

— Суммируя все это, вы ввели в заблуждение…

— Разрешите, — перебил его Вульф. — Раз уж вы выслушали часть того, что нам известно, дослушайте до конца. Вчера утром не прошло и трёх часов после возвращения Корригана, как они все впятером явились сюда. Они потребовали, чтобы я рассказал им, о чем говорится в рукописи, но я отказался. Я вынужден был бы отказаться в любом случае, поскольку понятия об этом не имею, но сказал им, что не готов к действиям, что мне нужно ещё кое-что разузнать. Я дал им понять, что моё расследование не завершено.

— И, обманув, заставили его покончить с собой, — понимающе кивнул Кремер.

— Разве? Кто вам сказал, что он покончил с собой?

— А разве нет, чёрт побери?

— Не знаю. Вы же были там, у него в квартире, а не я. К каким выводам вы пришли?

Кремер почесал себе ухо.

— Все свидетельствует о самоубийстве. Револьвер принадлежит ему, выстрел был произведен с близкого расстояния. Отпечатки пальцев нечеткие. Медицинский эксперт по прибытии заявил, что смерть наступила менее часа назад. Пока у нас нет никаких оснований полагать, что в квартире был кто-то ещё. Обнаружена травма от удара по голове, но он скорее всего при падении ударился об угол стола. Имелось…

— Вашего «все свидетельствует о самоубийстве» достаточно, — отмахнулся Вульф. — В такого рода делах вы дока. И тем не менее следствие продолжается?

— Во всяком случае, не завершено. Поэтому я и пришёл к вам. Я только что сказал, что вы обманом заставили его покончить с собой, и вполне возможно, что вам ещё не раз придётся об этом услышать, но сейчас мне хотелось бы узнать гораздо больше, чем вы уже сказали. Если это самоубийство, то почему? Потому что, по его мнению, вам стало известно содержание этой чертовой рукописи? Потому что, по его мнению, вы подобрали к нему ключ? В связи с чем? С убийством? Я хочу знать как можно больше и не уйду, пока не узнаю.

— Хорошо, — поджал губы Вульф, выдвигая ящик стола. — Вот что я получил по почте сегодня утром. — Он вынул из ящика толстый конверт. — Может, это будет ответом на ваши вопросы. — И протянул конверт Кремеру.

Инспектор встал, взял конверт и снова сел в кресло. Сначала он со всех сторон оглядел конверт, а потом уже вынул из него письмо и развернул его. Прочитав несколько строк, он поглядел на Вульфа, что-то промычал и опять принялся за чтение. Закончив первую страницу, он подложил её под последнюю и спросил:

— Вы подтверждаете, что письмо пришло сегодня утром?

— Да, сэр.

Больше он ничего не говорил и не спрашивал, пока не дочитал до конца. Вульф сидел, откинувшись на спинку кресла, расслабившись и закрыв глаза. У меня же глаза были открыты. Я не сводил их с физиономии Кремера, но он был настолько увлечен письмом, что выражение лица у него не менялось. Завершив чтение, он снова вернулся к какому-то месту на третьей или четвертой странице и перечитал его. Затем, стиснув губы, опять посмотрел на Вульфа.

— Вы получили письмо три часа назад, — сказал он.

— А в чем дело? — открыл глаза Вульф.

— Вы получили письмо три часа назад. У вас есть мой телефон. Сержант Стеббинс разговаривал с Гудвином в девять часов. Гудвин ничего ему не сказал.

— Я тогда ещё не прочёл письма, — объяснил я. — Его только-только принесли.

— Вам известен номер моего телефона.

— Хватит! — рассердился Вульф. — К чему этот разговор? Я что, утаил от вас или уничтожил письмо?

— Нет, — зашуршал страницами Кремер. — Какие у вас есть доказательства того, что письмо написано Корриганом?

— Никаких.

— Какие есть доказательства того, что Корриган не написал этого письма под вашу диктовку?

— Никаких. — Вульф выпрямился. — Мистер Кремер, мне кажется, вам стоит уйти. Если вы считаете меня способным на подобную глупость, то больше нам не о чем разговаривать. У вас есть письмо, — ткнул он пальцем, — возьмите его и идите.

Кремер сделал вид, что не слышал его слов.

— Вы утверждаете, что это написал Корриган?

— Нет. Я утверждаю только, что получил письмо сегодня утром и понятия не имею, кто его написал. Полагая, что разузнать это большого труда не составит. Если у Корригана в квартире есть пишущая машинка и расследование докажет, что письмо напечатано на этой машинке, то это может служить существенным доказательством.

— Кроме того, что вы мне сказали, других сведений у вас нет?

— Нет.

— Располагаете ли вы ещё какими-либо доказательствами кроме этого письма в поддержку версии о том, что убийства совершены Корриганом?

— Нет.

— Или что он донес на своего компаньона О′Мэлли?

— Нет.

— Верите ли вы, что Корриган был способен написать такое признание?

— Ответить на этот вопрос я пока не могу. Я прочитал это письмо один раз и довольно бегло. Я хотел бы попросить вас разрешить мистеру Гудвину снять с письма копию, но вполне обойдусь и без неё.

— Незачем. Я пригляжу, чтобы вы получили копию, только с условием, чтобы письмо без моего согласия не появилось в газетах. — Кремер сложил страницы и засунул их в конверт. — На письме есть ваши с Гудвином отпечатки пальцев, а также мои. Постараемся выяснить, нет ли чьих-либо ещё.

— Если это подделка, — сухо заметил Вульф, — то я думаю, что человек, способный все это придумать, предусмотрел и такое обстоятельство.

— Да, теперь все в этих делах умельцы.

Кремер ладонями гладил колени и, чуть наклонив голову, разглядывал Вульфа. Изжеванная сигара, которую он на время нашей беседы вытащил изо рта, выскользнула у него из пальцев, упала на пол, но он не нагнулся, чтобы подобрать её.

— Признаю, что затея ваша удалась. Конечно, многое ещё предстоит проверить, но операция проведена блестяще. Что вы теперь будете делать? Пошлете вашему клиенту счёт?

— Нет.

— Почему нет?

— Мой клиент, мистер Уэлман, не дурак. Прежде чем предъявить ему счёт, мы с ним должны убедиться, что я заработал эти деньги. — Вульф поглядел на меня. — Арчи, поскольку память у тебя хорошая, могу ли я положиться на то, что ты запомнишь письмо, написанное, как из него следует, мистером Корриганом?

— Оно чересчур длинное, — возразил было я, — и прочёл я его всего лишь раз.

— Я сказал, что пришлю вам копию, — напомнил Кремер.

— Я знаю. И хотел бы получить её как можно скорее. Хорошо бы ещё раз проверить все упомянутые в нём факты, да и я тщательно его исследую, раз получается, что я обнаружил убийцу и вынудил его признаться, не имея на это никаких доказательств. У нас их нет и сейчас, поскольку в письме отсутствует подпись.

— Я помню.

— В таком случае проверьте все подробности, каждое слово. Хотите услышать, что, по-моему, следует сделать?

— Разумеется.

— Основной интерес сосредоточен на анонимном письме, сообщающем о проступке, совершенном О′Мэлли. Допустим, что его послал не Корриган, а кто-то другой. В этом случае признание может быть совершенно достоверным за исключением одной немаловажной детали, а именно: кто его написал. Подлинный преступник, почуяв, что я уже к нему приближаюсь, решил сделать виновным Корригана, но не учёл того, что для этого потребуется ещё одно убийство. Поэтому прежде всего следует выяснить, Корриган ли донес на О′Мэлли. Для этого вам, разумеется, потребуется письмо, написанное в суд, или фотостат и ещё что-нибудь, напечатанное на машинке в «Клубе путешественников». А для этого следует выяснить, кто ещё из руководства конторы был частым посетителем этого клуба и имел доступ к пишущей машинке. Поскольку вы представляете власть, вам разузнать все это гораздо легче, чем мне.

Кремер кивнул.

— Что ещё?

— Пока ничего.

— Что вы намерены делать?

— Сидеть на месте.

— В один прекрасный день наживете себе на заду мозоли. — Кремер встал, заметил на полу сигару, нагнулся, поднял её и бросил ко мне в корзинку для ненужных бумаг. Манеры у него явно улучшались. Он направился было к двери, но, остановившись, обернулся. — Не забудьте то, что сказал вам Корриган по телефону. И, кстати, как по-вашему, звонил он сам или нет?

— Не знаю. Я ведь сказал, говорил он хриплым голосом и волновался. Может, это и вправду был он, а если нет, то для того, чтобы по телефону вас приняли за другого, особого таланта не требуется.

— Приму к сведению. Значит, не забудьте написать, что говорил по телефону Корриган или кто-то другой, что Гудвин делал в Калифорнии, и как вы получили по почте это письмо. Сегодня же.

— Обязательно, — пообещал Вульф, после чего Кремер удалился окончательно.

Я посмотрел на часы.

— Как я вам уже говорил, часа три назад звонил Кастин. — доложил я начальству. — Он просил вас перезвонить ему как можно скорее. Он хочет предупредить, что они намерены подать на вас в суд. Соединить вас с ним?

— Нет.

— Позвонить ли мне Сью, Элинор или Бланш и договориться о свидании?

— Нет.

— Придумать ещё что-нибудь?

— Нет.

— Значит, все кончено? Значит, Корриган написал письмо и застрелился?

— Нет, чёрт побери. Нет. Бери блокнот. Приготовим Кремеру наши показания.

21

Ровно через двое суток в одиннадцать утра в понедельник инспектор Кремер снова был у нас.

Мы за это время успели сделать многое. Я, например, постригся, а заодно помыл голову. И провел несколько приятных часов с Лили Роуэн. Полчаса беседовал с нашим клиентом Уэлманом, который заехал к нам в офис сразу после прилета из Чикаго и остался в Нью-Йорке в ожидании дальнейших событий. Я как следует отоспался за два последних дня и прошелся до Баттери и обратно с остановкой в уголовном отделе полиции на Двадцатой улице, доставив им, как просил Кремер, наши показания. Я снял пять копий с той копии покаянного письма Корригана, которую, как мы договорились, нам прислал Кремер. Я ответил на три звонка Сола Пензера, переключив его на Вульфа и повесив по указанию Вульфа свою трубку. Ответил ещё на тридцать-сорок телефонных звонков, ни один из которых вас не заинтересует. Выполнил кое-какие рутинные дела по офису и шесть раз поел.

Вульф тоже ни в коем случае не бездельничал. И тоже шесть раз поел.

Единственное, чего мы не сделали, это не прочли в газетах неподписанного Корриганом письма с признанием своей вины. Потому что его в газетах не было, хотя все они, разумеется, извещали о смерти выдающегося адвоката, пустившего пулю себе в висок, и вспоминали о других, предшествующих этому печальных событиях, связанных с возглавляемой им юридической конторой. По-видимому, Кремер хотел сохранить письмо с покаянием Корригана себе на память, пусть и без автографа.

В понедельник утром, усевшись в красном кожаном кресле, он объявил:

— Окружной прокурор готов квалифицировать смерть Корригана как самоубийство.

Вульф, сидя за столом, наливал себе пиво. Он поставил бутылку на стол, подождал, пока пена осядет настолько, чтобы из наклоненного под углом стакана одновременно полилось пиво, а губы смочило пеной, поднял стакан и выпил. Он любил, чтобы пена обсыхала на губах, но позволял себе это только, когда не было посторонних, а поэтому сейчас вынул платок и вытер себе рот.

— Я, пожалуй, с ним согласен. — Кремер, приняв приглашение выпить пива, на что он соглашался крайне редко, держал стакан в руке. — Могу сообщить вам, как обстоят дела на сегодняшний день.

— Слушаю.

— Значит, так. Признание напечатано на машинке, которая имеется у него в квартире. Он пользовался ею уже много лет. Он всегда кое-что печатал сам, а потому у него дома был запас фирменных бланков и конвертов. Его секретарь, миссис Адамс, допускает, что в манере перепечатки и в самом тексте нет ничего, что могло бы вызвать сомнение, напечатано ли письмо им собственноручно.

— Допускает?

— Да. Она его защищает. Она не верит, что он донес на О′Мэлли или совершил убийство. — Кремер опустошил стакан и поставил его на стол. — Я мог бы рассказать вам ещё многое про это письмо, но сомнений в том, что оно написано Корриганом, ни у прокурора, ни у меня нет. Нам не довелось опровергнуть ни одного из приведённых там фактов. Что же касается дат совершения убийства, то есть тридцатого декабря, второго февраля и двадцать шестого февраля, то, разумеется, мы проверили на этот счёт не только Корригана, но и всех прочих. Проверка даёт ему алиби на двадцать шестое, день убийства Рейчел Эйбрамс, но после тщательной проверки мы убедились в наличии неточности. Хорошо бы, конечно, будь он жив, ещё раз перепроверить, прежде чем передать дело в суд, где нам пришлось побороться бы с защитой, но поскольку он мёртв, значит, суда не будет. Проверить его алиби на четвёртое декабря, когда, по его словам, он был вечером в офисе, нашёл рукопись Дайкса и прочёл её, мы не можем. А больше проверять нечего.

— Как насчёт остальных в эти же дни? — пробурчал Вульф. — Что показала проверка?

— У всех положение почти такое же, как у Корригана, уцепиться нам практически не за что. По-моему, я уже говорил вам, что ни у кого полного алиби нет, кроме О′Мэлли, на тот день, когда была убита Рейчел Эйбрамс. Он был в Атланте, да к тому же, раз мы знаем, что было в рукописи, он вообще исключается. О нём говорилось только, что его лишили практики за подкуп присяжного, а, как всем известно, в этом никакой тайны нет. Если, конечно, вы не считаете, что в письме содержится ложь по поводу рукописи?

— Нет. В этом отношении я полностью доверяю написанному в письме.

— Значит, где был О′Мэлли, значения не имеет. — Кремер потянулся за бутылкой, вылил остатки пива себе в стакан и уселся поглубже в кресло. — Теперь насчёт машинки в «Клубе путешественников». Она стоит в алькове возле рабочей комнаты, но была в ремонте месяца два назад. Это нас не обескуражило, поскольку в бумагах фирмы мы нашли две памятные записки, адресованные миссис Адамс и напечатанные Корриганом на этой машинке. Мы взяли оригинал анонимного письма в суд, информирующего о поступке О′Мэлли, и убедились, что оно было напечатано именно на этой машинке. Корриган от случая к случаю ею пользовался. Два-три раза в неделю он в клубе обедал, а по четвергам играл в бридж. Никто из его компаньонов не состоит в этом клубе. Двое из них, Кастин и Бриггс, обедали там раз-другой по приглашению Корригана, вот и все. Поэтому нам представляется…

— Это, — перебил его Вульф, — существенный факт. Чрезвычайно. Как тщательно его проверили? Приглашенный к обеду гость вполне мог воспользоваться машинкой, особенно если ему понадобилась такая, на которой можно печатать, не обратив на себя внимания.

— Да, знаю. В субботу вы сказали, что на этом желательно сосредоточить внимание. Я поручил проверку лично Стеббинсу, приказав ему действовать наилучшим образом, что он и сделал. Теперь смотрите. Допустим, вы Кастин или Бриггс, идёте туда на обед в качестве гостя Корригана. Допустим, вы хотите воспользоваться в определенных целях этой машинкой. А как это сделать, как проникнуть туда, где она стоит, да так, чтобы этого не заметили ни Корриган, ни обслуживающий вас человек? По-моему, рассчитывать на это не приходится, верно?

— Да.

— Поэтому похоже, что Корриган в самом деле донес на своего компаньона. Это одно уже делает признание куда более достоверным, подписано оно или нет, — к такому выводу пришли и в офисе у прокурора. Да и вы, по-моему, практически утверждали то же самое в субботу? Разве что-нибудь не так?

— Нет, все так. — Вульф издал смешок, похожий на кудахтанье. — Я приму извинение.

— Ещё чего, чёрт побери? За что я должен извиняться?

— Вы обвинили нас с Гудвином в том, что мы сами сделали эту загадочную пометку на заявлении Дайкса об уходе с работы. Итак?

Кремер поднял стакан и не спеша выпил пиво. Потом поставил стакан на стол.

— Пожалуй, — признал он. — Только эта штука до сих пор представляется мне типичным для вас фокусом, а поэтому я обожду с извинением. В письме Корригана есть одна деталь, которая не дает мне покоя. Там говорится, что он сделал эту пометку в декабре, поэтому, разумеется, её там быть не могло, когда все они видели заявление летом, все правильно, но она должна была быть там неделю назад, в субботу, когда заявление было послано вам. Тем не менее трое из них утверждают, что её не было. Фелпс попросил свою секретаршу по фамилии Дондеро посмотреть, лежит ли заявление в архиве, она нашла его и передала ему. В то утро в офис на совещание по просьбе Корригана явился О′Мэлли, и, когда секретарша принесла заявление, они оба на него посмотрели. Клясться, что пометки на нём не было, они не станут, но оба утверждают, что если бы была, они бы её обязательно заметили. Более того, девица говорит, что готова засвидетельствовать перед судом, что на письме пометки не было. Говорит, что, будь она там, она бы непременно её заметила. Фелпс продиктовал ей своё письмо вам, она его напечатала. Фелпс его подписал, она положила это письмо, заявление Дайкса об уходе и другие бумаги, написанные Дайксом, в конверт, адресованный вам, послала за курьером, отнесла конверт в приёмную, где оставила телефонистке, сидевшей за коммутатором, для передачи курьеру. Чему же мне прикажете верить?

Вульф повернул руку вверх ладонью.

— Фелпс и О′Мэлли оставили письмо открытым. Секретарша лжет.

— Зачем, чёрт побери?

— По привычке, свойственной женскому полу.

— Глупости! Не шутками же нам отделываться, если придётся заговорить об этом в суде. Но на данный момент, по-моему, можно об этом забыть. Придётся, если решили верить письму Корригана.

— Арчи, — повернул голову Вульф, — мы отдали мистеру Кремеру заявление Дайкса уже с пометкой?

— Да, сэр.

— И конверт? Конверт, в котором оно было нам прислано?

— Нет, сэр.

— Конверт у нас?

— Да, сэр. Как вам известно, мы храним всё, пока дело не будет окончательно закрыто, за исключением того, что передаём полиции.

Вульф кивнул.

— Возможно, он нам понадобится в случае, если нас обвинят в косвенном соучастии. — Он повернулся к Кремеру. — А как насчёт прокуратуры? Они тоже согласны об этом забыть?

— Они считают это незначительным фактом. Если, разумеется, верить всему остальному в письме.

— Показывали ли вы письмо коллегам Корригана?

— Конечно.

— Они ему верят?

— И да, и нет. Не поймёшь, потому что они все какие-то полоумные. Ещё бы, год назад их старшего компаньона лишили практики, а ныне их новый старший компаньон сознается в убийстве троих человек и кончает с собой — их положению не позавидуешь. По мнению Бриггса, им следует заявить о том, что письмо с признанием — подделка, и привлечь вас к ответственности, но это пустая болтовня. Пока он не говорит, что вы или Гудвин убили Корригана, но скоро начнет. Фелпс и Кастин утверждали, что если признание и подлинное, все равно оно не может служить документом, потому что не подписано и его опубликование будет считаться диффамацией. По их мнению, мы должны забыть про письмо, одновременно приняв его за истину. Почему бы нет? Корриган умер, значит, дело о трёх убийствах можно закрыть, и тогда они смогут понемногу прийти в себя. К вам они испытывают примерно то же чувство, что и Бриггс, но настроены более реалистично. Посмотреть в глаза О′Мэлли они не решаются, хотя он не оставляет их в покое. Все время старается чем-нибудь досадить. Послал цветы жене того присяжного, которому дал взятку, с письмом, в котором просит прощения за то, что подозревал её в доносе на него, но прежде чем послать письмо, он прочитал его своим бывшим компаньонам в присутствии лейтенанта Роуклифа и поинтересовался их мнением на сей счёт.

В стакане у Кремера пива осталось на один глоток. Сделав этот глоток, он потер нос кончиком пальца и снова откинулся на спинку кресла, по-видимому, желая поведать нам ещё кое-что.

— Пожалуй, это все. Наверное, на этом можно поставить точку. Прокурор округа будет готов выступить перед прессой с заявлением, как только решит, можно ли обнародовать признание. Слава Богу, что ему, а не мне принимать это решение. Что же касается главного вопроса — поставить ли крест на этих убийствах или нет, — то его придётся решать и мне. Я-то, может, и готов на это, но тут приходится считаться с вами. Вот почему я и явился сюда. Уже пару раз я по глупости пнул ногой шляпу, в которой вы запрятали кирпич, поэтому теперь остерегаюсь сломать большой палец. Вы установили связь между Джоан Уэлман и Дайксом, заметив имя Бэйрда Арчера. Вы разыскали Рейчел Эйбрамс, и, не опоздай Гудвин на две минуты, она осталась бы жива. Вы взяли Корригана на пушку, заставив его пустить себе в лоб пулю. Поэтому я повторяю свой вопрос, который задал вам позавчера: готовы ли вы послать своему клиенту счёт?

— Нет, — ровным голосом отозвался Вульф.

— Я так и думал, — прорычал Кремер — Чего вы ждете?

— Я уже перестал ждать. — Вульф стукнул ладонью по подлокотнику кресла — жест столь непривычный для него, что мне показалось, он вот-вот сорвется на крик. — Вынужден перестать. Вечно это продолжаться не может. Придётся приступать к действиям с тем, чем я располагаю, или отказаться от всего.

— А чем вы располагаете?

— Тем же, что и вы. И ничем более. Может, этого и недостаточно, но возможности отыскать кое-что новое я не вижу. Если я…

Зазвонил телефон, и я повернулся, чтобы ответить. Это был Сол Пензер. Ему требовался Вульф. Вульф взял трубку, сделав мне знак положить мою, что я и сделал. В том, что мы с Кремером имели возможность слышать, ничего интересного не было. В основном, мычание через определенные промежутки. По-видимому, Солу было о чем доложить.

— Все правильно. Приходите сюда в шесть часов, — наконец произнес Вульф, повесил трубку и повернулся к Кремеру. — Должен сделать поправку. Теперь у меня есть кое-что, чего нет у вас, но чем вы могли бы с легкостью овладеть, если бы пожелали. Улик добавилось, но ненамного. Однако больше надеяться не на что, и я приступаю к действиям. Если хотите, можете тоже принять участие.

— В чем?

— В рискованной, но решительной попытке обнаружить убийцу. Самое большее, что я могу предложить.

— Вы могли бы поделиться и тем, что вам известно. Что вам только что сказали и кто?

Вульф покачал головой.

— Вы начнете настаивать на поиске новых фактов, из-за чего момент будет упущен, а ваши поиски ни к чему не приведут. Он сумел перехитрить вас и почти справился со мной. Я хочу вступить с ним в схватку и вывести его на чистую воду. Можете нам посодействовать, если угодно.

— Каким образом?

— Доставив их всех сюда. Сегодня в девять вечера. В том числе и десять женщин, которых мистер Гудвин угощал ужином две недели назад. Возможно, они все мне понадобятся. И конечно, приходите сами.

— Если я их доставлю сюда, я буду иметь право вмешиваться.

— Мистер Кремер, — вздохнул Вульф, — три недели назад мы договорились о сотрудничестве. Я честно придерживался нашей договоренности. Ничего не утаивая, я сообщал вам все, что мне удавалось узнать. И что же получается? Вы, окончательно отчаявшись, готовы солидаризироваться с прокуратурой округа в безусловной капитуляции. Вы попались на обман. Я нет. Я знаю, кто он, почему он это сделал, знаю, как. И намерен застать его врасплох. Вы настаиваете на своём желании вмешиваться?

Кремер остался равнодушным к доводам Вульфа.

— Я говорю, что если я доставлю их сюда, то я буду присутствовать как официальное лицо и оставляю за собой право распоряжаться.

— Очень хорошо, будем считать, что вы отказываетесь. Их соберёт сюда мистер Гудвин. Если вы придёте, вас не впустят. Надеюсь, что буду готов доложить вам о результатах до полуночи.

Кремер сидел, нахмурившись и стиснув губы. Открыл было рот, но ничего не сказал и снова стиснул губы. Я его давно раскусил и видел по глазам, что он вот-вот готов сдаться. Но уступать он не умел, ему обязательно надо было хоть в чем-то отстоять свою независимость и доказать, что он ничуть не испугался. Поэтому он сказал:

— Я приведу с собой сержанта Стеббинса.

22

Нам понадобилось бы семнадцать стульев, если бы они все пришли, и Стеббинс, позвонивший около четырёх, подтвердил, что прибудут все. Взяв четыре стула в гостиной, один из холла, два из моей комнаты и два у Фрица, мы с Фрицем перетащили их в кабинет и расставили там. У нас зашёл спор. Фриц настаивал, что нужно поставить на стол напитки, что Вульф считает это необходимым, когда приглашает гостей, я же решительно отказывался. Не столько из-за того, что должно было произойти, поскольку в этой комнате не одного убийцу угощали виски с содовой или чем-нибудь другим. Беда была с дамами, в особенности с Хелен Трой и Бланш Дьюк. Мне бы не хотелось, чтобы первая в самую ответственную минуту, когда все могло зависеть от одного слова, от тона, каким оно будет произнесено, вдруг вскочила бы и закричала «Оле! Оле!» А вторая, на понимание которой о том, что можно и чего нельзя, надеяться не приходилось, достанься ей в руки крепкий коктейль, вполне была способна сделать или сказать все, что ей в голову придёт. Поэтому я устоял перед уговорами Фрица.

Обратиться к Вульфу он не мог, ибо Вульф был недоступен. Он сидел здесь же за своим письменным столом, но для нас его не было. Через пять минут после ухода Кремера Вульф откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и принялся то выпячивать губы, то их втягивать, что означало, что он трудится изо всех сил. Так он и просидел до обеда, затратил на обед всего полчаса вместо обычного часа, вернулся в кабинет и снова принялся думать. В четыре, как было принято, он удалился в оранжерею, но когда я поднялся туда по какому-то делу, то застал его не в самой оранжерее, а в питомнике, где он, стоя в углу, хмуро разглядывал гибрид кохлиоды, хотя растение было в преотличном состоянии, и даже не заметил, что я прошел мимо. Через некоторое время он позвонил мне и велел прислать к нему Сола, как только тот появится. Поэтому на их беседе я не присутствовал. Не получил я никаких указаний и на вечер. Если он задумал играть в кошки-мышки, то, по-видимому, сам будет прятаться и сам искать.

Один раз, сразу после обеда, он заговорил со мной. Велел принести ему письмо Фелпса вместе с бумагами Дайкса и конверт, в котором они прибыли. Я принес, и он, проглядев их через лупу, оставил у себя. Я тоже предпринял один шаг по собственному разумению. Уэлман всё ещё был в Нью-Йорке, я позвонил ему и пригласил присутствовать, потому что, считал я, кто-кто, а уж он оплатил право на вход. Миссис Эйбрамс я не позвонил, ибо знал, что для неё исход событий не будет иметь значения.

За ужином я предпринял ещё один шаг. Поскольку Вульф так и сидел за столом, глядя в никуда и сжимая указательным и большим пальцами губы, я понял, что он не в настроении занимать гостя, а потому пошёл и сказал Фрицу, что мы с Солом поужинаем вместе с ним на кухне. Затем вернулся в кабинет и доложил об этом Вульфу. Он поднял глаза, глядя так, будто меня там не было, испустил тихое мычание и пробормотал:

— Хорошо, только от этого вряд ли будет толк.

— Могу я быть чем-нибудь полезен? — спросил я.

— Да. Если замолчишь.

С тех пор, как Кремер ушёл семь часов назад, я произнес в присутствии Вульфа не больше двадцати слов.

Десять минут десятого все были в сборе, но Вульф все ещё не выходил из столовой, и дверь туда была закрыта. Оставив входную дверь и холл на попечение Сола, я пошёл в кабинет, где принялся рассаживать наших гостей. Красное кожаное кресло предназначалось для Кремера, а адвокатов, в том числе О′Мэлли, я усадил в первом ряду. Уэлман пристроился в углу рядом с глобусом. Сержант Перли Стеббинс сел у стены за спиной у Кремера. Для Сола Пензера я поставил стул в торце моего стола. У меня было намерение усадить десять женщин позади их начальства, и стулья я поставил именно так, но у них, по крайней мере, у некоторых, оказалось на этот счёт собственное мнение. Пока я с полминуты простоял спиной к ним, разговаривая с Кремером, четыре уже уселись на диван. Со своего места у себя за столом, чтобы их увидеть, мне нужно было либо повернуться вместе с креслом, либо повернуть голову на девяносто градусов, но я решил оставить их в покое. Если Вульф захочет, чтобы все сидели поближе, он может сам сказать.

В двенадцать минут десятого я послал Сола сказать Вульфу, что все на месте, и ещё через минуту в дверях появился Вульф. Он прошел прямо к своему столу, ни с кем, в том числе и с Кремером, не здороваясь. Шепот и бормотанье стихли. Вульф не спеша уселся, медленно обвел всех взглядом слева направо и обратно. Затем метнул взгляд влево и спросил:

— Хотите что-либо сказать, мистер Кремер?

Кремер откашлялся.

— Нет. Они понимают, что это неофициальная встреча и я присутствую здесь в качестве наблюдателя.

— Вы велели нам прийти, — зло заметил Луис Кастин.

— Я пригласил вас. Выход отсюда вам известен.

— Можно мне сделать заявление? — спросил О′Мэлли.

— О чем?

— Я хочу поздравить мистера Вульфа и поблагодарить его. Он нашёл ответ, который я пытался найти целый год и не сумел. Мы все у него и долгу и обязаны об этом сказать.

— Ни в коем случае! — яростно заморгал Бриггс. — Я тоже хочу сделать заявление! Я считаю, что действия Вульфа дают основания для судебного иска. Я заявляю об этом после длительного размышления и пришёл сюда лишь потому, что убежден…

— Молчать! — рявкнул Вульф.

Они в изумлении смотрели на него.

Он, в свою очередь, поворачивая голову, оглядел их.

— Я не намерен, — холодно заговорил он, — позволить вам превратить нашу встречу в базар. Мы имеем дело со смертью и с убийцей. Я занимаюсь этим занятием, зарабатывая себе на жизнь, но при этом не забываю о чувстве собственного достоинства и взятых на себя обязательствах. Я верю и надеюсь, что в течение ближайших двух-трёх часов мы, собравшись здесь все вместе, узнаем правду о гибели четырёх человек и одновременно начнём подготовку к смерти одного из вас. Вот для чего мы собрались. Один я этого сделать не смогу, но направлять наш разговор буду я.

Он крепко зажмурил глаза, потом снова их открыл.

— Вы все знали мистера Корригана, умершего в пятницу вечером. Вам известно про письмо, написанное якобы им, в котором он сознаётся в доносе на своего бывшего компаньона и убийстве трёх человек. — Он открыл ящик стола и вытянул оттуда листики бумаги. — Вот копия его письма. Затея с письмом была весьма хитроумно задумана и блестяще выполнена, но для меня это не помеха. В письме есть один роковой просчёт. Тот, кто его сочинил, не мог не упомянуть об этом, ибо подробности данного эпизода известны другим, а сам эпизод является основой всей истории. Когда Корриган…

— Вы берёте под сомнение тот факт, — спросил Кастин, — что письмо написано Корриганом?

— Да.

Они зашевелились, зашептались. Вульф, не обращая на них внимания, после паузы продолжал:

— Когда Корриган был в Калифорнии, за каждым его шагом следили и докладывали мне, поэтому то же самое должно быть отражено в его письме. Вот тут-то и прослеживается роковой просчёт. Судя по письму, Корриган знал содержание рукописи, написанной Леонардом Дайксом, — он дважды перечитал её. Но в Лос-Анджелесе все его усилия были направлены на одно: взглянуть на рукопись. Иначе чем объяснить тот факт, что, уехав из дома миссис Поттер, где с нею был и Финч, он кинулся в номер Финча, чтобы найти там рукопись? Если бы он знал содержание рукописи, зачем ему так настойчиво её разыскивать? Какой ему толк её найти? Вы скажете, чтобы её уничтожить, но и это бессмысленно, поскольку её уже прочёл Финч. Судя по письму, он убил двух женщин только по той причине, что они уже читали рукопись. Если бы он обнаружил и уничтожил экземпляр, который якобы был у Финча, Финч был бы не только начеку, но и стал бы его преследовать. Нет, — покачал головой Вульф. — Цель Корригана, совершенно очевидно, состояла в том, чтобы посмотреть рукопись. Он хотел знать, что там написано. Мистер Гудвин был в Калифорнии, видел и слышал его. Ты согласен, Арчи?

— Да, — кивнул я.

— Значит, Корриган ни разу не видел рукописи и, уж конечно, её не читал, и его признание — ложь. И письмо это только подтверждает, — постучал по страницам Вульф. — Здесь говорится, что все экземпляры рукописи уничтожены, как сказал ему Дайкс, что рукописи больше не существует, и Корриган этому поверил. И, должно быть, поверил до конца, ибо иначе он вряд ли решился на убийство двух женщин, и когда пришло письмо от миссис Поттер, в котором она сообщала о появлении литературного агента с экземпляром рукописи в руках, он должен был бы заподозрить ловушку и действовать совершенно по-другому. Что скажете? — Вульф повернул руку ладонью вверх.

— Я бы тоже должен был понять это сегодня утром, — прохрипел Кремер.

— Значит, вы не верите ни единому слову из его признания? — спросил Фелпс.

— Вы утверждаете, что Корриган на меня не доносил? — удивился О′Мэлли.

— Отвечаю вам обоим: «Нет». Но признание, в котором содержится явно ложный и вместе с тем столь значительный факт, утрачивает всякое основание считаться достоверным как в отношении его содержания, так и в отношении его авторства. Письму можно доверять только в той его части, которая перепроверена полицией. Например, мистер Кремер установил, что анонимное письмо в суд было действительно напечатано на машинке в «Клубе путешественников», что Корриган имел доступ к этой машинке и пользовался ею, в то время как все прочие этой возможности не имели. Поэтому я полагаю эту часть его признания, а также рассказ о поездке в Калифорнию достоверными, но все остальное и уж, во всяком случае, то, что он сам является автором письма, подлежит сомнению. Это письмо написано не Корриганом.

— Почему вы так решили? — в унисон воскликнули две женщины. Впервые они решили пискнуть вслух.

— Если Корриган не знал содержания рукописи, а он не знал, зачем ему было убивать людей? Причина непонятна. Если же он никого не убивал, зачем ему в этом признаваться? Нет, письма он не писал.

— Он покончил с собой? — вдруг выпалила миссис Адамс. Она постарела на десять лет, хотя и на самом деле была уже отнюдь не первой молодости

— Не думаю. Если бы покончил, значит, мне звонил он, предложил услышать выстрел и сказал, что отправил письмо, имея в виду вот это самое…

— Подождите? — встрепенулся Кремер. — Он сказал, что послал вам письмо?

— Да. Я умышленно упустил этот факт из своего донесения вам, потому что не хотел, чтобы мою почту перехватывали. Он так сказал. Мистер Гудвин слышал его слова. Арчи?

— Да, сэр.

— А поскольку он этого письма не писал, то вряд ли мог сказать мне, что отправил его. Нет, мадам, он себя не убивал. Можем теперь поговорить об этом, если, конечно, ни у кого из вас нет желания оспорить моё утверждение о том, что Корриган не писал этого признания. Желания ни у кого не было.

— Для этого требуется новый персонаж, — снова оглядел их Вульф, — назовем его Икс. Тут нам предстоит во многом разобраться, чтобы понять, что он сделал и что мог сделать. Нет сомнения, что вчера он провел несколько часов от полудня до десяти вечера в квартире у Корригана, сочиняя и печатая это письмо. Разумеется, там был и Корриган. Ему нанесли удар по голове, и он либо потерял сознание, либо его связали и засунули ему в рот кляп. Скорее, он был в сознании, зная что-то про Икса, как знаю и я, и этот Икс, печатая письмо, которое наверное, сочинил заранее и которое предстояло лишь перепечатать, читал его Корригану вслух. На Иксе были перчатки, и, когда он покончил с письмом, он прижал к страницам, конверту и, разумеется, к марке пальцы Корригана.

Не знаю, действовал ли он по наитию или строго по плану, по-моему, по плану, ибо Икс — большой любитель алиби, и нам, наверное, предстоит убедиться, что у него было наготове и алиби на вчерашний вечер с половины десятого до половины одиннадцатого. Во всяком случае, в десять часов он включил радио, если не сделал этого раньше, снова нанес Корригану удар по голове в то же место, куда и прежде, чем-то твёрдым и тяжёлым, и способным оглушить, но не убить, положил его на пол возле телефона и набрал мой номер. Разговаривая со мной, он постарался, произнося слова хриплым и взволнованным голосом, сделать так, чтобы я не мог узнать его, прижал дуло револьвера, принадлежащего Корригану, к его виску и в нужный момент спустил курок, а потом бросил револьвер и телефон на пол. Вероятно, он и сам грохнулся на пол — пришлось, ничего не поделаешь. А если и поступил так, то ненадолго. Как я уже сказал, на нём были перчатки. Взяв мертвого Корригана за руку, он вложил в неё револьвер и сжал её, потом положил оружие на пол и ушёл секунд через двадцать после выстрела. Я даже не поинтересовался, закрыл ли он дверь снаружи с помощью ключа, если да, то у Икса было достаточно времени раздобыть этот ключ. Он опустил адресованное мне письмо с признанием в ближайший почтовый ящик. На этом я его покидаю. Мы услышим о его очередном шаге, когда нам придётся иметь дело с алиби. А пока можете задавать мне вопросы, — снова оглядел их Вульф.

Три адвоката заговорили одновременно. Но их заглушил Кремер.

— Какие у вас доказательства?

— Никаких.

— В таком случае, что нам это дает?

— Оно проясняет ситуацию, исключая предположение о том, что Корриган признался в убийстве, а затем покончил с собой. Я доказал, что первое — это ложь, а второе — весьма уязвимо. Убедить вас в том, что это не самоубийство, оказалось нетрудно. Куда труднее доказать, что это было убийство, и назвать убийцу. Разрешите продолжать?

— Да, если у вас есть кое-что более существенное, нежели догадки.

— У меня вопрос, — встрял Кастин. — Всё это приём, чтобы обвинить в убийстве кого-либо из здесь присутствующих?

— Да.

— Тогда я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

— Нет, чёрт побери! — взорвался Вульф. Стараясь успокоиться, он закрыл глаза и повёл головой из стороны в сторону. Затем он сухо сказал Кастину: — Значит, после того, как я прояснил ситуацию, вы начали кое-что понимать? И хотите мне подсказать? Я не нуждаюсь в подсказках, мистер Кастин. — Взгляд его снова обежал присутствующих. — Прежде чем перейти к частностям, позвольте ещё одно замечание. При первом же чтении письма, — он постучал по страницам, — я заметил ошибку, подсказавшую мне, что писал его не Корриган. Поведение Корригана в Лос-Анджелесе явно доказывало, что он никогда не видел рукописи. Однако оно могло быть написано вами, мистер Кастин, или вами, мистер Фелпс, или, наконец, вами, мистер Бриггс. Его мог написать не Корриган, а любой из вас, кто совершил поступки, которые в этом письме приписываются Корригану. Вот почему прежде всего следовало узнать, не имел ли кто из вас доступа к пишущей машинке в «Клубе путешественников». Выяснив, что нет и что, следовательно, никто из вас не доносил на О′Мэлли, я пришёл к выводу, что если кто-либо и совершил три убийства, то причиной этому должно быть нечто другое, а не желание скрыть донос на вашего бывшего компаньона.

— Ближе к делу, — прорычал Кремер.

Вульф не обратил на него никакого внимания. Он посмотрел куда-то поверх голов адвокатов и вдруг спросил:

— Кто из вас, дамы, мисс Дондеро?

Я вытянул шею. Сью сидела в числе четырёх на диване.

— Я, — удивлённо уставилась она на Вульфа. Лицо у неё порозовело, она сделалась хорошенькой, как на картинке.

— Вы секретарь мистера Фелпса?

— Да.

— В позапрошлую субботу, девять дней назад, мистер Фелпс продиктовал вам письмо, адресованное мне, которое должен был доставить курьер. К нему прилагались взятые из архива бумаги, написанные Леонардом Дайксом, в том числе и заявление об уходе с работы, которое он написал ещё в июле. Вы помните это событие?

— Да. Конечно.

— Мне известно, что полиция недавно расспрашивала вас об этом, что вам показали заявление Дайкса и обратили ваше внимание на пометку «Пс. 145–3», сделанною карандашом на уголке страницы почерком, напоминающим почерк Корригана, и что вы решительно заявили, что утром в субботу, когда письмо было отправлено мне, никакой пометки не было. Правильно?

— Да, — твёрдо отозвалась Сью.

— Вы уверены, что когда вы клали заявление вместе с другими материалами в конверт, пометки на нём не было?

— Да.

— Вы человек, уверенный в себе, не так ли, мисс Дондеро?

— Как сказать. Я знаю то, что видела и что не видела.

— Сформулировано как нельзя лучше. — Вульф говорил отрывисто, но без неприязни. — Немногие из нас сумеют так сформулировать свою убежденность и отстаивать её. На скольких машинках вы печатали в то утро?

— Я не понимаю, о чём вы говорите. Я всегда работаю на одной и той же машинке. На своей.

— Мистер Фелпс продиктовал письмо ко мне, и вы перепечатали его на своей машинке, правильно?

— Да.

— Вы убеждены в этом?

— Абсолютно убеждена.

— Существует ли вероятность того, что по какой-то причине, неважно какой, вы, печатая адрес на конверте, сели за другую машинку?

— Ни в коем случае. Я сидела у себя за столом и напечатала адрес на конверте сразу же вслед за письмом. Я всегда так делаю.

— Тогда перед вами встает проблема. — Вульф выдвинул ящик своего письменного стола и вынул оттуда листок бумаги и конверт, стараясь обращаться с ним деликатно и держа его за уголок. — Вот это письмо и конверт. Мы с мистером Гудвином готовы подтвердить их получение. Невооруженным взглядом видна разница в том, что текст на них напечатан на разных машинках. Кроме того, я разглядывал текст через лупу.

— Я не могу этому поверить! — воскликнула Сью.

— Подойдите сюда и убедитесь. Нет, пожалуйста, только мисс Дондеро. Конверт трогать нельзя.

Я освободил ей дорогу. Она подошла к столу и наклонилась, чтобы рассмотреть получше.

— Это другой конверт, — выпрямилась она. — И печатала не я. Я обычно пишу слово «курьером» с заглавной буквы и подчеркиваю его. А здесь оно все напечатано заглавными буквами и не подчеркнуто. Где вы это взяли?

— Пожалуйста, мисс Дондеро, займите своё место. — Еле дотронувшись до конверта, Вульф положил письмо и конверт обратно в ящик, подождал, пока Сью сядет на место, и, когда она повернулась к нему лицом, сказал: — Благодарю вас за то, что вы, не сомневаясь, помогли мне. Но уверены ли вы, что положили письмо и другие бумаги в тот конверт, на котором напечатали мой адрес?

— Да.

— И заклеили его?

— Да.

— И оставили у себя на столе или в корзинке?

— Нет, не оставила. Его должен был унести курьер, поэтому я послала за курьером. А сама прошла в приёмную, положила письмо на стол Бланш и попросила её отдать курьеру, как только он придёт.

— А кто Бланш?

— Она работает у нас в приёмной. Мисс Дьюк.

Вульф перевёл взгляд.

— Кто из вас мисс Дьюк?

Бланш подняла руку вверх.

— Я. И я понимаю, в чём дело. Я неплохо соображаю. Вы хотите спросить у меня, не переложила ли я письмо в другой конверт. Нет, не переложила. И я не знаю, кто это сделал. Но заходил мистер О′Мэлли и, сказав, что о чём-то позабыли упомянуть, ушёл, забрав конверт с собой.

— Мистер О′Мэлли?

— Да.

— Он принес письмо обратно?

— Да.

— Как скоро? Сколько времени он отсутствовал?

— Не знаю. Минуты три-четыре. Во всяком случае, он принес письмо обратно, и, когда пришёл курьер, я отдала письмо ему.

— Вы не обратили внимание, оно было в том же конверте?

— О Господи, конечно, не обратила.

— Это очень важный момент, мисс Дьюк. Готовы ли вы засвидетельствовать, что мистер О′Мэлли взял у вас со стола письмо, унёс его и вскоре принёс либо в том же, либо в похожем на предыдущий конверте?

— Что значит готова? Я свидетельствую.

Взгляд Вульфа, оторвавшись от неё, метнулся вправо, а потом назад, по-прежнему над головой адвокатов.

— По-видимому, нам удаётся решить нашу проблему, — заметил он. — Нужна ещё одна деталь. Теперь стало ясно, что мистер О′Мэлли напечатал мой адрес на другом конверте и переложил туда весь материал. Если это так, то вполне возможно, что кто-нибудь из вас, дамы, видел, как он это делал, хотя я, к сожалению, не знаю, как у вас в офисе размещены машинки. Что скажете? В субботу утром, девять дней назад, никому из вас не довелось видеть, как мистер О′Мэлли печатал адрес на конверте?

Все молчали, не сводя с Вульфа глаз.

— Насколько я понимаю, — кивнул Вульф, — он должен был воспользоваться машинкой, которая вам не видна. Следует также расспросить тех сотрудников, которые сейчас здесь отсутствуют, может, кто-нибудь из них видел его? Но мне хотелось бы убедиться, что вы все понимаете ситуацию. Этот конверт — веская улика. Если мистер О′Мэлли держал его в руках и печатал на нём адрес, на конверте, по всей вероятности, остались отпечатки его пальцев, ибо я не думаю, что он в то утро в офисе был в перчатках. Кроме того, довольно легко будет определить, на какой машинке он печатал. Если таковой окажется машинка, стоящая на столе одной из вас, дамы, и вы были на месте в то утро, а мистер О′Мэлли решит отрицать, что он ею пользовался, вы можете оказаться в весьма затруднительном положении. Полиция, возможно, заинтересуется.

— Это моя машинка, — мрачно пробормотал кто-то, причём так тихо, что я едва расслышал сказанное — и, кем бы вы думали? — красавицей Элинор.

— Ага. Разрешите узнать ваше имя.

— Элинор Грубер, — неохотно произнесла она.

— Пожалуйста, поведайте нам об этом, мисс Грубер.

— Я рылась в шкафу с архивами, когда он спросил, можно ли…

— Мистер О′Мэлли?

— Да. Он спросил, можно ли воспользоваться моей машинкой, и я сказала «да». Вот и все.

— Печатал ли он адрес на конверте?

— Не знаю. Я рылась в архивах, стоя к нему спиной. Я сказала, что это — моя машинка, а мне, наверное, следовало сказать, что это, возможно, была моя машинка.

— У вас в столе лежали чистые конверты?

— Конечно. В верхнем ящике.

— Сколько времени он провел за машинкой?

— Не знаю. Очень недолго.

— Минуту-другую?

— Я сказала очень недолго. Я не смотрела на часы.

— Но достаточно для того, чтобы напечатать адрес?

— Конечно. На это требуется несколько секунд.

— Вы видели у него в руках конверт?

— Нет, я же не смотрела. Я была занята.

— Спасибо, мисс Грубер. Извините, что пришлось помочь вам напрячь память, но рад, что она вас всё-таки не подвела, — Вульф уставился на Конроя О′Мэлли. — Мистер О′Мэлли, придётся вам заговорить. Я не буду формулировать утомительный, с подробностями вопрос, а просто хочу спросить, действительно ли вы в ту субботу утром совершили то, о чем свидетельствуют эти дамы?

О′Мэлли стал совсем другим. Горькая складка у рта исчезла, и щеки больше не висели. Он выглядел на десять лет моложе, а глаза горели почти так, как горят во тьме, если на них попадает луч фонаря. И в голосе появились резкие ноты.

— Я предпочитаю послушать вас. Пока вы не выговоритесь.

— Отлично. Я ещё не закончил. Вам понятно, что я обвиняю вас в убийстве?

— Да, можете продолжать.

Перли Стеббинс встал, обошел Кремера и Бриггса, взял пустой стул, поставил его сзади и чуть справа от О′Мэлли и сел. О′Мэлли даже не взглянул на него.

— Совершенно очевидно, — продолжал Вульф, — тот факт, что О′Мэлли взял это письмо с целью сделать на нём пометку, подделав почерк Корригана прежде, чем оно придёт ко мне, ещё не свидетельствует о том, что он убийца. К тому времени вы все уже слышали название романа Бэйрда Арчера «Не надейтесь…», и любой из вас мог знать или узнать, что эти слова взяты из третьей строфы сто сорок пятого Псалма. Зато письмо доказывает, что О′Мэлли хотел преподнести мне доказательство того, что кто-то в вашем офисе имеет отношение к рукописи, а следовательно, к убийству, и этот кто-то — Корриган. Я…

— Почему Корриган? — спросил Кастин.

— Это я собираюсь вам объяснить. Я намерен сказать вам то, чего не могу доказать, как в случае с Иксом. Он все ещё Икс, только теперь я называю его О′Мэлли. Самое странное в письме-признании — это то, что почти каждая подробность в нём соответствует истине и отличается крайней точностью. Человек, который его писал, действительно нашёл рукопись у Дайкса в столе и прочёл её; он обнаружил, что содержание рукописи именно такое, каким он его описывает, он побывал у Дайкса дома и побеседовал с ним, а потом убил Дайкса именно по причине, указанной в письме, то есть из страха перед тем, что может случиться из-за того, что ему известно о содержании рукописи, по этой же причине он убил мисс Уэлман и мисс Эйбрамс. Признание написал О′Мэлли. Он…

— Вы сошли с ума! — выпалил Кастин. — В рукописи написано, что Корриган донес на О′Мэлли. Правильно?

— Да.

— И О′Мэлли узнал об этом, найдя и прочитав рукопись?

— Да.

— Значит, он убил трёх человек только для того, чтобы никто не узнал, что на него донес Корриган? Господи Боже!

— Нет. Он убил троих только для того, чтобы ему было легко убить четвертого. — И Вульф опять перешел к своему повествованию. — Когда он узнал, что его карьеру разрушил Корриган, по сути уничтожив его, он принял решение убить Корригана. Но как бы ловко он это ни сделал, от Дайкса неминуемо исходила опасность. Дайкс знал, что О′Мэлли известно о доносе Корригана, и если бы Корриган вдруг умер насильственной смертью, каким бы путем этого ни случилось, Дайкс мог бы заговорить. Поэтому сначала предстояло погибнуть Дайксу, и он погиб. Затем Джоана Уэлман — исходила ли от неё угроза? О′Мэлли должен был это выяснить, и они встретились. Возможно, он и не собирался причинить ей вреда, о чем свидетельствуется в письме, но когда она заговорила о схожести содержания романа с действительным событием и даже почти вспомнила его имя, этого, как говорится в письме, было достаточно. Через пять часов она была мертвой.

В конце комнаты заскрипел стул. Джон Р. Уэлман встал и двинулся вперёд. Присутствующие не сводили с него глаз. Вульф замолчал, но Уэлман на цыпочках прошел вдоль стены и, обогнув угол, очутился возле стула, с которого встал Перли Стеббинс. Таким образом ему стали видны лица всех адвокатов.

— Извините, — произнес он, обращаясь, по-видимому, ко всем, и опустился на стул.

Женщины зашептались. Кремер бросил взгляд на Уэлмана, по-видимому, решил, что мстить он в данную минуту не собирается, и опять стал смотреть на Вульфа.

— Остался один человек, — возобновил свой рассказ Вульф, — от кого могла исходить угроза, — Рейчел Эйбрамс. Дайкс, вероятно, рассказал о ней О′Мэлли, но если и нет, все равно тот, обыскивая квартиру Дайкса, нашёл расписки, которые она дала Бэйрду Арчеру. Я прочту несколько строк из признания. — Он перелистнул страницы, нашёл нужное место и прочёл:

— «Я не имел права позволить себе испытывать отвращение к мысли о расправе с Джоан Уэлман, во всяком случае, такого, чтобы удержать себя от дальнейших действий, ибо если считать её гибель морально неприемлемой, то как оправдать убийство Дайкса? После смерти Джоан Уэлман я перестал сомневаться. Теперь при наличии достаточного мотива я был способен на убийство любого числа людей, не испытывая при этом ни малейшего угрызения совести.

Поэтому, замышляя расправу с Рейчел Эйбрамс, я раздумывал только о том, насколько в этом есть необходимость и можно ли её осуществить, не подвергаясь излишнему риску. Необходимость есть, решил я».

Вульф поднял взгляд.

— Это весьма примечательный документ. Перед нами человек, который откровенно высказывается, возможно, даже отводит душу, спокойно излагая стадии своего превращения в хладнокровного убийцу, но избегая упоминания о возможном наказании и приписывая действия и ответственность за них другому человеку. Это искусный и ловкий приём, и с его помощью вполне можно было бы одержать победу, если бы мистер Уэлман не воспользовался моими услугами и не проявил настойчивости, невзирая на большие расходы и не раз обманутые надежды.

Но я несколько опережаю события. Это признание, как оно есть, не подлежит сомнению, но в нём имеется пробел. К тому дню, когда он отправился на расправу с Рейчел Эйбрамс, то есть двадцать шестого февраля, или ровно две недели назад, она вряд ли представляла для него большую опасность. Он знал…

— Вы продолжаете говорить об О′Мэлли? — перебил его Кастин.

— Да.

— В таком случае, вы ошибаетесь. Ровно две недели назад О′Мэлли был в Атланте.

— Я к этому вернусь, — кивнул Вульф. — К тому дню он уже знал, что я веду расследование и заинтересовался Бэйрдом Арчером и рукописью, а значит, могу разыскать Рейчел Эйбрамс. Прежде всего следовало покончить с ней, что он и сделал, учинив расправу за какие-то две минуты до появления у неё в конторе мистера Гудвина. Вот и все. Подготовительная работа была завершена. Теперь он был готов взяться за выполнение своей истиной задачи — убийство Корригана. Отказаться от неё было немыслимым, но обстановка осложнилась. Желая выяснить, что мне известно, он позвонил Корригану и предложил, чтобы вы все вместе явились сюда и вызвались ответить на мои вопросы. Вы пришли. Скорей всего, моя просьба показать мне заявление Дайкса об уходе из фирмы навела его на мысль взвалить вину за все на Корригана. Но это не столь важно. Во всяком случае, в качестве первого шага он решил сделать эту пометку, подделав почерк Корригана на заявлении до того, как его перешлют мне.

Вульф умолк и взглянул на Уэлмана, но наш клиент только смотрел и смотрел на О′Мэлли и, по-видимому, не собирался предпринимать каких-либо действий.

— Когда полиция принялась расспрашивать про пометку, — продолжал Вульф, — О′Мэлли, разумеется, присоединился к общему хору о том, что вы понятия не имеете об этой пометке, и вместе с вами заявил, что это уловка, предпринятая либо мной, либо мистером Кремером, ибо был уверен, что все экземпляры рукописи уничтожены. Я не знаю, о чём вы говорили у себя на совещании в тот день, но готов держать пари, что он ловко уговорил вас послать в Калифорнию Корригана. Результат превзошёл все его ожидания. Когда Корриган вернулся, вы все снова пришли ко мне, и О′Мэлли ещё раз убедился, что я лишь играю ему на руку, отказавшись сказать что-либо, кроме того, что я почти готов к действиям. А это была уже угроза, зловещая и неотвратимая, над кем бы она ни нависла. Можно было предположить, что Корриган, если он и вправду преступник, предпочтёт убить себя, выбрав для смерти именно эту минуту. О′Мэлли действовал быстро и безжалостно. Прошло всего десять часов после того, как он побывал здесь вместе с вами, а он уже набрал мой номер и дал мне услышать выстрел, от которого погиб Корриган.

— Вы это предвидели? — спросил Кастин.

— Разумеется, нет. Когда вы ушли, я добавил всего одно предположение к моей скудной коллекции: что Корриган никогда не видел рукописи и не знал, что там написано. Что касается всех остальных, то я пребывал в полном неведении. Я по-прежнему пытался заставить вас действовать и, следует признать, преуспел. Вы готовы высказаться, мистер О′Мэлли?

— Нет, я предпочитаю слушать.

— Как угодно. Я почти закончил. — Вульф посмотрел на Кастина. — Вы сказали, что О′Мэлли был в Атланте в день убийства Рейчел Эйбрамс. У вас есть доказательства или вы просто считаете, что ему следовало там быть?

— Он был там по делам нашей конторы.

— Я знаю. По правде говоря, джентльмены, должен признаться, что я все дни, исключая два последних, присматривал за вами. Когда вы впервые пришли сюда. О′Мэлли сумел ввернуть фразу о том, что вернулся в Нью-Йорк только утром, а целую неделю пробыл в Джорджии, что я не преминул отметить. Вы, наверное, не знакомы с Солом Пензером?

— С Солом Пензером? Нет.

— Вот мистер Пензер, он сидит в торце стола мистера Гудвина. Если он когда-нибудь захочет что-либо узнать про вас, лучше просто ему сказать, впрочем, вы ещё и сейчас не опоздали. Четыре дня назад я попросил его выяснить, где был О′Мэлли в течение той недели, о которой идёт речь, и он это сделал. Расскажите им, Сол, что вы узнали.

Сол открыл рот, но не успел произнести и слова, как подключился Кремер.

— Подождите, Пензер! — приказал он и спросил у Вульфа. — Именно это вам было сказано по телефону сегодня утром?

— Да.

— И вы хотите преподнести это О′Мэлли на блюдечке? Нет, вы этого не сделаете.

— Либо я буду продолжать, либо вы, — пожал плечами Вульф. — Сегодня утром вы сказали, что оставляете за собой право распоряжаться, и я ответил «нет». Теперь предоставляю вам это право. Берите его, если хотите.

— Хочу, — вскочил Кремер. — Мне нужно вот то письмо и конверт к нему. Мне нужен Пензер. И письменные показания от трёх женщин. Мистер О′Мэлли, вы отправляетесь в сопровождении сержанта Стеббинса в прокуратуру округа на допрос.

— На каком основании? — спокойно спросил О′Мэлли.

— На допрос, сказал я. А если вам требуется основание, вы его получите.

— Я хочу, чтобы при этом присутствовал мой адвокат.

— Можно позвонить ему из прокуратуры.

— К счастью, мне незачем ему звонить. Он здесь. — О′Мэлли повернул голову, — Луис?

Кастин встретился с ним взглядом.

— Нет, — не колеблясь ни секунды, твёрдо отозвался он. — Я выхожу из игры, Кон. Я этого сделать не могу.

О′Мэлли дрогнул, но устоял. Он не предпринял попытки уговорить Кастина. Тон, каким были произнесены эти слова, говорил сам за себя. Он повернулся к Кремеру, но перед ним предстал поднявшийся со стула Джон Р. Уэлман.

— Я отец Джоан Уэлман, мистер О′Мэлли. Я не всё понял из того, что говорил мистер Вульф, но мне бы хотелось кое в чем убедиться. Мне бы хотелось убедиться, готовы ли вы пожать мне руку. — Он протянул руку. — Готовы или нет?

В нависшей над комнатой тишине приглушённо охнула одна из женщин. О′Мэлли почти собрался с силами. Во всяком случае, попытался. Глядя Уэлману в глаза, он начал было поднимать руку, но шейные мышцы сдали, голова упала, и он обеими руками закрыл лицо.

— Видать, не готовы, — сказал Уэлман и, повернувшись, зашагал к двери.

23

На прошлой неделе я заказал разговор с Глейндейлом, штат Калифорния. Когда нас соединили, я сказал:

— Пегги? Это Арчи. Я звоню из Нью-Йорка.

— Здравствуйте, Арчи. Я так и думала, что вы позвоните.

Я сделал гримасу. Я умышленно заговорил фамильярно, стараясь отыскать в ней хоть какой-нибудь изъян. Она могла, например, сделать вид, что возмущена, или, наоборот, прикинуться застенчивой, а то и притвориться, будто не знает, кто говорит. Ничего подобного. Она по-прежнему была сама собой: меньше ростом, чем следовало, полнее, чем следовало, и старше, чем следовало, но одной-единственной на свете миссис Поттер.

— Все кончено, — сказал ей я. — Я подумал, что вам будет интересно узнать. Присяжные заседали девять часов и наконец вынесли приговор: умышленное убийство. Как вам известно, его судили за убийство Рейчел Эйбрамс, а не вашего брата, но разницы никакой нет. Признавая его виновным в убийстве одного человека, ему вынесли тот же приговор, что и за убийство четверых.

— Понятно. Я рада, что все кончено. Спасибо, что позвонили. Так хорошо слышно, кажется, будто вы рядом.

— И вы тоже. Как у вас там? Идёт дождь?

— О нет, вовсю светит солнце, и тепло. А что, разве в Нью-Йорке дождь?

— Конечно. Я, наверное, привёз его с собой. Помните, какой у меня был вид в тот день, когда вы смотрели на меня сквозь щель?

— Ещё бы! И никогда не забуду!

— Я тоже. Всего хорошего, Пегги.

— Всего хорошего, Арчи.

Я повесил трубку и снова сделал гримасу. Какого чёрта, подумал я, лет, эдак, через двадцать её благоверный, может, помрет, и, несмотря на возраст и вес, она станет моей.

Примечания

1

«Сарди» — знаменитый итальянский ресторан на Западной Сорок четвертой улице. Каннелони фирменное блюдо из теста с мясом и сыром, с подливой.

2

День матери — отмечается у американцев во второе воскресенье.

3

Helen Troy (англ.) — Елена Троянская.

4

«Янки» — Знаменитый американский бейсбольный клуб.

Content

Рекс Стаут
Прочитавшему — смерть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Примечания