Лоуренс Марк

Выбор режима

МАРК ЛОУРЕНС «ВЫБОР РЕЖИМА»

Перевод с английского: Bazalmont, SchwammKopf, Paloozer, 2014–2015.

Вычитка и редактура: SchwammKopf, Zhuzh, Paloozer, Lyuda_m, Rediens, Inoplanetjanec.

Для booktran.ru и vk.com/alldarkfantasy, 2015.

От автора

Когда меня спросили, смогу ли я написать короткий рассказ, основанный на моей трилогии о Разрушенной империи, истории Йорга, я задумался. Я всегда писал короткие фантастические рассказы как самостоятельные произведения. Это дает больше свободы. Написать короткую историю объемом в несколько тысяч слов, в которой задействованы известные персонажи в знакомом мире, и в то же время представляющую из себя нечто самодостаточное и не требующее от читателя предварительного прочтения «Принца Терний»… Это был серьезный вызов.

В конце концов, эта попытка доставила мне удовольствие!

Они называют меня чудовищем. Так и есть. Иначе тяжесть моих преступлений пригвоздила бы меня к земле. Я калечил и убивал. Если бы гора, на которой мы стояли, была немного повыше, я мог бы прирезать самих ангелов на небесах. Мне нет дела до людских обвинений. К обвинениям у меня такое же отношение, как к дождю, что поливает меня сейчас и струйками стекает по лицу и телу. Я сплевываю дождь и с ним их никчемные обвинения. От них все равно только кислый привкус.

— Не останавливайся!

С этими словами он бьет меня по плечам огромной, гладкой от частого использования дубиной. Уже представляю выражение его лица, когда я заставлю его сожрать эту штуку. Они зовут его Эйвери.

Из двадцати бойцов, что захватили нас на Орлантской дороге, осталось пятеро. Они нас теперь и конвоируют. Вообще-то такой человек, как нубанец, так легко не сдается, но двое против двадцати имеют мало шансов, особенно когда один из этих двоих еще ребенок. Нубанец сдался еще до того, как лошади Выбранных успели нас окружить. Из-за чрезмерной гордости на принятие такого же решения у меня ушло больше времени.

— Шевелись!

Сзади под колено ударяют дубинкой, и меня резко подкашивает, а из-под ног с тропы сыплются и летят под откос камни. Кожу на запястьях натирает веревка, на которую мы сменили свое оружие. Зато теперь появилась возможность сбежать, так как доставить нас в горы на суд они отправили только пятерых. Как бы то ни было, у двоих против пяти больше шансов.

Впереди меня весь сгорбленный шагает нубанец, закрываясь от ливня широченными плечами. Не будь его руки связаны, он смог бы задушить четверых, в то время пока я скармливал бы Эйвери его же дубинку.

Там, на Орлантской дороге, нубанец скинул с плеч арбалет и позволил ему упасть. Положил короткий меч на землю, оставив только нож в сапоге на случай, если вдруг его не станут обыскивать.

— Один черный, как дьявол, а другому нет и тринадцати! — крикнул Эйвери, когда они окружили нас. Лошади били копытами и хлестали хвостами.

Второй всадник перегнулся в седле и отвесил Эйвери пощечину. Превосходный удар, от которого остался белый отпечаток руки на красной щеке.

— Так кто судья? — спросил худощавый седой мужчина с цепким взглядом.

— Судья — Арка, выборщик Джон. — Эйвери, проталкивая слова сквозь стиснутые зубы, сердито взглянул на меня так, будто это моя рука отпечаталась на его лице.

— Арка. — Выборщик Джон кивнул, переводя взгляд с одного мужчины на другого. — Судья — Арка. Не ты, не я. Арка говорит за небеса. — Он проехал между нами. — И если этот человек или этот мальчишка — Выбранные, они станут вашими братьями!

***

И вот мы идем вдвоем, промокшие, замерзшие, избитые. Идем в гору, на суд, связанные и подгоняемые дубинкой Эйвери, а остальные четверо следят, чтобы мы не сделали и шага в сторону.

Опустив голову, я осторожно делаю каждый шаг, дождь струится с моих черных волос. Я размышляю об этой их Арке, ломая голову, как Арка может судить и что она может сказать. По всей видимости, ее слова имеют власть. Такую большую, что она удерживает разрозненную банду выборщика Джона вместе и заставляет подчиняться ему.

— Если ты окажешься Выбранным, то будешь ездить со мной, — сказал он.

— А если нет? — пробасил нубанец.

— Не будешь.

Вот и все, что требовалось для того, чтобы стать одним из знаменитых своей преданностью и дисциплиной Выбранных — тех, кто внушал страх всем северным графствам Орланта. Людей хватали без разбора прямо на дороге и тайно судили, не руководствуясь ничем, кроме одобрения некой Арки, которая, без сомнения, является реликвией Зодчих, непостижимой игрушкой, которая пережила войну.

***

Вода сбегает ручьями между моих сапог, окрашивая их потертую кожу черным.

— Черт!

Крик Эйвери переходит во что-то нечленораздельное, когда он поскальзывается и начинает падать. Ему не помогает даже дубинка. Он распластывается на склоне холма и мгновение лежит, не понимая, что случилось. Когда же он начинает подниматься, я прыгаю вперед и, перенеся весь свой вес на колено, наваливаюсь ему сзади на шею. Звук ломаемого позвоночника растворяется в дожде. Упершись связанными руками в его спину, мне удается встать раньше, чем остальные успевают добраться до меня. Эйвери не встает, не двигается и не стонет.

Чьи-то грубые руки тащат меня назад, лезвие у моего горла холоднее, чем ветер. Джон стоит передо мной, в его остекленевших глазах, непривычных к подобным эмоциям, намек на потрясение.

— Ты убил его! — кричит он, пальцы на рукоятке меча сжимаются и разжимаются не переставая.

— Так кто судья? — кричу я в ответ, и из моего горла рвется наружу смех.

До девяти лет я спал глубоко в мечтах, что закрывают нас от мира. Тернии разбудили меня. Они открыли для меня резкий вкус новых истин. Удерживали, когда мой маленький брат умирал, и бесконечно долго не отпускали из своих объятий, пока люди моего дяди убивали мать. Я проснулся злым на весь мир, готовым вернуть ему больше боли, чем получил.

— Я готов встретиться с Аркой и выслушать ее решение, — сказал я. — Потому что, если ее устами говорит само небо, мне есть, что ему ответить.

Глубоко в гряде облаков рикошетит молния, заставляя грозовые тучи светиться и на одно биение сердца озаряя склоны светом. Молотит дождь, обжигая ледяным холодом, но я горю от воспоминаний о терниях и лихорадке, которую шипы вложили в мою кровь. Ливню не смыть моих грехов, эти пятна уже не отмыть водой. Горечь ран от терний уже не подсластить. Но небесная Арка ждет, и вдруг я сильно захотел, чтобы она молвила обо мне.

Рука на мече Джона конвульсивно разжимается.

— Вперед.

Короткий кивок, брызги, и он уходит дальше. Я иду следом, уже в нетерпении, подъем больше не кажется таким крутым. Только нубанец оглядывается на Эйвери, который все еще лежит в обнимку со склоном, а затем бросает на меня настороженный взгляд, в котором ничего нельзя прочесть. Сияние моей маленькой победы меркнет, и уже не первый раз молчание нубанца, а не его слова, заставляет меня пожелать стать лучше, чем я есть.

Другой Выбранный занимает место замыкающего конвоира. Греб — так они зовут его.

— Смотри под ноги, — говорю я. — Тут становится скользко.

Мы переваливаем через вершину гребня и начинаем спускаться в тень долины, где пронзительные стоны ветра смолкают до жалобного воя. Света не так много, но там, где вниз по склону змеится тропа, я замечаю, что что-то не так.

Я останавливаюсь, и Греб, ткнувшись в меня, разражается бранью.

— Там что-то не так с дождем.

Я всматриваюсь. Кажется, что на широком участке дождь падает слишком медленно, капли зависают над землей и создают серую пелену падающей воды.

— Медленное время, — говорит Джон, не поворачиваясь и не повышая голоса.

Греб пинает меня по икре, и я продолжаю движение. Я слышал о медленном времени. Его клочья разбросаны по Аркадским горам — отголоски тех дней, когда Зодчие разрушили мир. После того как мир разлетается на осколки, всегда обнаруживаешь, что появились новые правила. У них был День Тысячи Солнц. У меня были тернии.

Я следую за нубанцем внутрь участка медленного времени — полосы в два или три ярда шириной. Снаружи кажется, что дождь падает свободно. При входе в это место окружение меняется, словно все нормально только там, где я иду. Впереди и позади дождь долбит землю так, словно каждую каплю выпустили из баллисты и она может пробить отверстие в броне. Мы проходим участок насквозь. Греб все еще с трудом продвигается, по-прежнему позади меня, медленно, как уличный мим, даже еще медленнее, пока не выбирается наружу и не начинает ускоряться. Медленное время прилипает к нему, не желая выпускать пленника. Даже на расстоянии в десять ярдов оно все еще цепляется за его кожу, но наконец он идет с нами в одном темпе.

Мы продвигаемся вперед, и за выступом скалы открывается странное зрелище. Как если бы пузырь из прозрачного стекла, почти невидимого, пересекал склон горы. Дождь стекает с него, увлекаемый со своего обычного пути невидимыми течениями. В центре полусферы, у самой земли, манит обещанием бриллиантов голубой свет. А над ним возвышаются статуи.

— Идиоты. — Джон машет в их сторону рукой, когда мы проходим мимо. — Я могу понять, как в ловушку попался первый, но остальные семеро?

Мы уже достаточно близко, чтобы увидеть, что это не статуи. Восемь путников, тот, что ближе всех к голубому свечению, одет так, словно сошел с какой-нибудь пыльной масляной картины, которые развешивают на стенах в замках. Они как мушки в янтаре, как мотыльки, привлеченные светом огня, в котором мы все сгораем. Какой мир будет ждать их, когда они надумают вернуться?

— И что, во всех ли пузырях времени есть такой удобный предостерегающий огонек в центре? — вслух интересуюсь я, но никто не отвечает.

Я оглядываюсь еще раз, пока они окончательно не скрылись из поля зрения. Все они хранились там, как воспоминания о прошлом, а снаружи пробегают дни и месяцы. У меня в голове есть свои пузыри времени — места, в которые я возвращаюсь вновь и вновь.

Когда я в первый раз убил человека и оставил Зал Исцеления в огне, боль в ранах от яда терний была нестерпимой и меня нашел отец Гомст. Память возвращает меня на крышу башни, свесившись с края которой я разглядываю закручивающиеся языки пламени внизу и огни фонарей охотящейся на меня отцовской охраны. Мы стоим на башне, вдвоем, скованные минутами ожидания, и я часто возвращаюсь к этому моменту, в очередной раз пытаясь понять его, и ничего не получается.

Отец Гомст поднимает обе руки.

— Тебе не нужен нож, Йорг.

— Я думаю, нужен. — Лезвие дрожит в моей руке не от страха, а от той лихорадки и эмоций, которые она во мне вызывает. Словно что-то несется на меня, что-то захватывающее, ужасное, внезапное… мое тело дрожит в нетерпении. — Чем еще я буду резать?

— Отдай его мне.

Он не тянется к ножу. На шее у него золотой крест и талисман Зодчих — древний, расколотый, частично оплавленный кусок пластмассы, посеребренный, как церковная икона. Он говорит, что Бог слышит его через него, но я не чувствую никакой связи.

— Тернии не отпустили бы меня, — говорю я ему.

Сэр Ян бросил меня в середину тернового куста. У него была такая гора мышц, что он смог оторвать дверцу кареты и выкинуть меня подальше, пока нас не настигли солдаты моего дяди. Сильный человек может бросить девятилетнего ребенка довольно далеко.

— Я знаю. — Отец Гомст вытирает дождевые капли с лица, проводя рукой от лба к подбородку. — Из терновника и взрослому тяжело вырваться, Йорг.

Если бы он мог действительно говорить с Богом, то знал бы мой приговор и не стал бы тратить слова попусту.

— Я мог бы спасти их. — Терновник спрятал меня у себя в глубине, он удерживал меня. Я видел, как умирал маленький Уильям, три вспышки молнии — три застывших мгновения расправы. — Я мог бы спасти их.

Но я чувствую гнилой вкус лжи на языке. Неужели хоть что-то могло удержать меня от того, чтобы помочь Уильяму? Неужели хоть что-то могло удержать мою мать? Что? Можно вырваться из любых оков, продраться через все тернии. Вопрос только в том, что ты готов потерять и какую боль перетерпеть.

Греб толкает меня, и я возвращаюсь на гору. Смрад от него настигает меня, несмотря на дождь.

— Не останавливаться.

Как будто он уже забыл, за что я, черт возьми, убил Эйвери. Суд… Я готов к нему.

***

— Здесь.

Джон поднимает руку, и все мы останавливаемся. Я не сразу замечаю Арку. Скорее не арка, а дверной проем, узкий и окаймленный серебряной сталью Зодчих. Она возвышается на платформе из камня Зодчих, литую поверхность которой все еще видно среди разбросанных камней. В двадцати ярдах груда костей: черепа таращатся на меня, некоторые здесь недавно, некоторые уже рассыпаются в прах, но все очищены от плоти заботливыми воронами.

— Что произойдет, если мы не Выбранные? — На вопрос нубанца отвечают ухмылки мертвецов.

Джон вытягивает свой меч. Старый клинок, зазубренное, покрытое пятнами железо. Он становится с противоположной стороны Арки. Трое других мужчин занимают позиции вокруг Арки, и Греб, который теперь понукает Йорга вместо Эйвери, вынимает нож.

— Эй, здоровяк. Ты первый.

— Когда пройдешь в Арку, стань смирно и жди приговора. Дернешься, и я убью тебя, несмотря на милосердие ритуала. — Джон изображает смертельный удар.

Нубанец оглядывается на лица Выбранных, стряхивая с ресниц капли дождя. Он думает о драке, задаваясь вопросом, когда подвернется удобная возможность. Сжав в кулаки и соединив вместе связанные руки, он поворачивается ко мне:

— Мы жили, Йорг. Я рад, что мы встретились.

Его глубокий голос не дрожит. Нубанец подходит к Арке правосудия. Его плечи почти касаются стали с обеих сторон.

— Отказа… — говорит Арка голосом, ни мужским, ни женским, и вообще не похожим на человеческий.

— В сторону. — Джон делает знак клинком с презрением на лице. Он знает, что нубанец ждет своего шанса, и не дает ему ни одного. — Ты следующий. — Нубанца охраняют двое Выбранных.

Я делаю шаг вперед, наблюдая, как отражение скользит по стали Зодчих по мере моего приближения. Интересно, какими преступлениями запятнан нубанец. Хоть он и лучший из нас, нельзя выжить на дороге и остаться невинным, независимо от обстоятельств, из-за которых ты там оказался. С каждым шагом я чувствую, как в меня впиваются тернии. Они не могут удержать меня. Но они удержали меня той ночью, когда мир изменился.

— Суди меня.

И я ступаю под Арку. Мороз пробегает вдоль позвоночника, холодный огонь разливается по венам. Снаружи мир замирает, капли дождя зависают в полете на мгновение или на века. Я не могу сказать точно. Движение возвращается почти неощутимо, капли снова начинают ползти к земле.

— Отка-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аз-з-з-з-з-з-з-за-ан-н-н-н… — Слово растягивается на века, дольше, чем ворчание нубанца. И в конце оно обрывается, как будто нож рассекает горло, из которого шел звук.

Я верю в Арку. Я заслуживаю неудачи, ведь я виновен.

И все же…

— Присоединяйся к своему другу. — Джон машет мечом в сторону нубанца. С его голосом что-то не то, очень низкий тембр.

— Дождь слишком медленный, — говорю я.

Быстрое время ускользает сквозь мои пальцы, но влияние Арки все еще в силе. Я делаю шаг назад в Арку. Бог создал меня быстрым. Бог или Дьявол, неважно. Но Зодчие сделали меня еще быстрее. На сей раз Арке сказать нечего, но, прежде чем Выбранный смог приблизиться ко мне, я шагаю сквозь Арку еще раз.

Снова холодный шок перехода. Я не обращаю внимания на суд Арки и ныряю вперед, обернутый в быстрое время, таща его за собой. Джон едва вздрагивает, когда я разрезаю веревки вокруг своих запястий о его меч, который по своей душевной доброте он держит для меня неподвижно.

— В-в-в-вы-ы-ы-ыб-б-б-б-б-о-о-о-р-р-р-ре-ре…

Пока Арка говорит, я вытаскиваю нож Джона у него из-за пояса и вырезаю ему новую улыбку. И прежде чем появляется кровь, уже бегу к нубанцу. Я все еще достаточно быстр, когда добираюсь до него и вонзаю нож в глаз первому из его охранников. Со скрежетом я выкручиваю лезвие, освобождая его из глазницы. Нубанец бьет второго мужчину затылком в лицо.

Я догоняю Греба. Он пытается убежать, хотя его нож больше моего и он думает, что мне всего тринадцать. Моя рука жаждет вонзить лезвие Джона, погрузить его между лопаток и услышать завывание человека.

Но он падает в полутьму прежде, чем я успеваю его настигнуть. Я останавливаюсь наверху и бросаю взгляд вниз, туда, где лежит на скале его распластанное, переломанное тело.

Возвращаясь к Арке, я замедляю шаги. Ливень ослабевает, налетая отдельными порывами ветра. Холод наконец пробирает меня, руки коченеют. Нубанец сидит у скалы рядом с грудой костей, проверяя арбалет на повреждения. Когда я приближаюсь, он поднимает глаза. Именно его суждение, его одобрение имеют для меня значение.

— Не вышло. — Он кивает в сторону Арки. — Возможно, Зодчие наблюдали за нами. Желали, чтобы мы добились большего успеха.

— Мне все равно, что они думают обо мне, — говорю я.

Его бровь приподнимается, наполовину озадаченно, наполовину с пониманием. Он кладет арбалет на колени.

— Я самое испорченное существо, какое когда-либо создавали мои боги, Йорг. Мы встретили на дороге плохую компанию. Любой выглядел бы лучше, чем они. — Он качает головой. — Лучше слушать Арку, чем меня! А еще лучше не слушать никого. — Он хлопает рукой по груди. — Суди себя сам, мальчик. — Он оглядывается на свою работу и уже тише произносит: — Прости себя.

Я иду назад к Арке, обходя трупы Выбранных. Я размышляю о том, что их сплачивало, об узах, выкованных суждениями Арки. Такие узы кажутся более чистыми, более разумными, чем случайное братство дороги, которое связало меня с моей собственной бандой разбойников по воле случая. В ярде от Арки я вижу свое отражение, искривленное сталью Зодчих. Арка ответила мне «отказано», приговорив таким образом пополнить груду костей, и все же несколько секунд спустя я был Выбран. Сделался ли я пригодным в одну из этих секунд?

— Мнение — это, конечно, прекрасно, — говорю я. В моих руках камень, настолько тяжелый, насколько я могу поднять. — Но иногда лучше оставить его при себе. — Я со всей силы кидаю камень, и он врезается в крестовину основания, раскалываясь на острые обломки.

Я прикладываю руку к шраму, оставленному на металле.

— Отказано в соединении, — говорит Арка.

В конце концов, Арка имеет на это право.

Перевод рассказа подготовлен командой переводчиков сайта booktran.ru в 2015 году при информационной поддержке сообщества поклонников темного фэнтези vk.com/alldarkfantasy.

Content

Лоуренс Марк Выбор режима

МАРК ЛОУРЕНС «ВЫБОР РЕЖИМА»