ДАНИИЛ МОСКОВСКИЙ

Из энциклопедического словаря. Изд. Брокгауза и Ефрона, т. XIX, СПб., 1904 г.

аниил Александрович — младший сын Александра Невского, родоначальник князей московских (1261–1303); получил в удел Москву не позднее 1283 г. В 1283 г. с братом Андреем он действовал против старшего брата, великого князя Дмитрия. Когда-великокняжеский стол занял Андрей, Даниил участвовал против него в союзе с племянником Иваном, князем Переяславским, и дядей, Михаилом Тверским (1296). В 1301 г. Даниил ходил к Переяславлю и здесь в битве хитростью взял в плен князя Рязанского Константина Романовича. В 1302 г. умер Иван Дмитриевич Переяславский, отказавший отчину свою, за неимением детей, дяде Даниилу. Андрей, давно уже посягавший на Переяславль, отправил в последний своих бояр и тиунов, но Даниил выгнал их оттуда и посадил там своих наместников. В следующем году, 4 марта, он скончался. Церковь причислила его к лику святых. Мощи его обретены 30 августа 1652 г. и по повелению царя Алексея Михайловича перенесены в основанный им Данилов монастырь.

Вадим Каргалов

У ИСТОКОВ РОССИИ

Исторический роман

Пролог

утная полая вода Клязьмы в ту весну, от сотворения мира шесть тысяч семьсот восемьдесят четвертую[1], поднялась до самых Волжских ворот.

Воротная башня стояла в устье оврага, ближе к речному берегу, чем остальные башни стольного города Владимира, но даже старики не могли припомнить, чтобы в прошлые годы досюда доходила вода. Весна выдалась на редкость дружная, с грозами и проливными дождями. Суда подплывали не к торговой пристани, как обычно, а прямо к воротному проему, где посадские плотники наскоро сколотили дощатые мостки.

Но в тот апрельский день купеческие струги и учаны не осмеливались причаливать к мосткам. Вдоль мостков стояли остроносые воинские ладьи.

Дружинники в синих короткополых кафтанах грузили в ладьи сундуки, коробы, узлы с одеждой. Осторожно ступая по осклизлым доскам мостков, пронесли тяжелый кованый ларец с казной.

Следом важно прошествовал княжеский тиун, сел на корме возле ларца, провел ладонью по лохматой бороде. Два холопа с секирами пристроились, рядом.

Дружинники насмешливо переглянулись: осторожность тиуна показалась им забавной. «От кого бережется? Чужих людей здесь вроде бы нет, да и взяться им неоткуда — за воротами, со стороны улицы, крепкий караул…»

Тиун неодобрительно покосился на дружинников, насупился, ткнул кулаком холопа:

— Не зевай по сторонам! Чай, на княжеской службе!

Холоп выпрямился, поскучнел лицом, тоже стал глядеть сердито, подозрительно.

Дружинники перестали улыбаться, заработали молча, споро.

Тиун удовлетворенно вздохнул, сложил руки на животе, перетянутом ремешком много выше пояса, чтобы люди уважали, видя сытость и дородство княжеского слуги. «Вот теперь все как подобает, — отметил тиун. — Блюсти княжескую казну — се не насмешки, но уважения достойно. Потому что — усердие!»

Из-за облаков вынырнуло веселое весеннее солнце. Свечами вспыхнули над стеной Детинца купола Успенского собора, главного храма Владимирской земли.

Тиун любовно повертел перед глазами колечко с камнем-самоцветом. В камне отразилось солнце — маленькое, домашнее, будто огонек лампады. «Красиво!»

Колечко это подарил тиуну Федьке Блюденному прежний господин, владимирский боярин Протасий Федорович Воронец. И не просто подарил, а со значением: чтобы помнил тиун, кто возвысил его, человека худородного, чтобы и на княжеской службе о делах прежнего господина радел…

«Порадеть о боярской пользе можно, — размягченно думал Федька, не отводя глаз от дорогого подарка. — Протасий Федорович богат, властен, в большой милости у нынешнего великого князя Дмитрия Александровича. Иначе разве бы приставили его большим боярином к молодому Даниилу? А Даниил-то хоть и получил московский удел, хоть и сам из славного рода князей Александровичей[2], но пока что милостями старшего брата жив, у боярина великокняжеского под присмотром. А на Москве его другой великокняжеский боярин ждет, наместник Петр Босоволков. Тут еще подумать надобно, чью руку держать, княжескую иль боярскую. Как бы не прогадать…»

От Детинца донесся колокольный звон, поплыл, замирая в лугах за Клязьмой. Закончилась неуставная служба о здравии путешествующих и странствующих, которой почтил отбывавшего московского князя владимирский епископ Федор.

Дружинники принялись торопливо натягивать кольчуги, нахлобучивали островерхие шлемы, развешивали по бортам ладей овальные красные щиты. Десятники подняли возле кормовых весел разноцветные флажки-прапорцы. Холопы расправили над княжеским креслом нарядный полог, сшитый из желтых и красных шелковых полос.

Тиун Федька Блюденный достал из кожаной сумки-калиты деревянный гребень и старательно расчесал бороду — тоже приготовился встречать князя. На круглом, с узенькими щелочками-глазами лице тиуна застыла приличествующая такому торжественному случаю умильная почтительность, благоговение…

К ладьям выбежал сотник Шемяка Горюн, крикнул сполошно:

— Идут!

Князь Даниил Александрович вышел из полумрака воротной башни на мостки, остановился, ослепленный солнцем, которое било ему прямо в глаза.

Выл он, как все Александровичи, высок ростом, сероглаз и, несмотря на свои неполные пятнадцать лет, широк в плечах. Длинный красный плащ, застегнутый у правого плеча литой золотой пряжкой, опускался до пят. На голове молодого князя была меховая шапка с красным верхом. Сапоги тоже красные, сафьяновые. На шее золотая витая гривна — знак высокого княжеского достоинства, подарок старшего брата.

Нового московского владетеля провожали ближние люди великого князя Дмитрия Александровича — дворецкий Антоний, большой воевода Иван Федорович, а из духовных чинов — придворный священник Иона.

Позади них скромненько держался боярин Протасий Воронец. Мимо такого пройдешь — не заметишь. Маленький, сухонький, бородка клинышком, глазки потуплены, губы поджаты, кафтанчик из простого сукна — смиренник, да и только…

Но люди, знавшие боярина в жизни, думали о нем иначе.

Властен был Протасий без меры, злопамятен, честолюбив, род свой выводил от старых суздальских вотчинников, ведомых своевольников, которые сели в Залесской Руси раньше первого князя Юрия Долгорукого. Иметь такого в верных слугах — благо, но во врагах — не приведи Господи, опасно!

Ехать в новый московский удел боярин Протасий Воронец согласился охотно. И не только потому, что боялся перечить великому князю, определившему ему эту службу. Протасий понял, что в стольном Владимире ему не будет ходу наверх. Новый великий князь привез с собой в столицу старых переяславских бояр, только им верил, только на них опирался. А Москва хоть и невеликое княжество, но там Протасий будет первым из первых, рядом с князем.

Потому-то и решил честолюбивый боярин служить князю Даниилу, помогать ему возвеличивать Московское княжество, а вместе с княжеством — и самому возвышаться…

Владимирский боярин Иван Романович Клуша, тоже назначенный сопровождать московского князя, был куда как дороднее и одет богаче, и бороду имел во всю грудь, что считалось в народе верной приметой мудрости и мужской силы, но от него Протасий не ждал соперничества. Муж этот был ума нешибкого, верховодить мог разве что в застолье. Одно достоинство у боярина Клуши — верен, как пес, недвуличен, что думал, то и рубил сплеча. Такого только послом посылать к явным недругам, чтобы в точности передал гневные слова господина, не слукавил, не дрогнул перед опасностью. Храбрости Ивану Клуше было не занимать. Воин, охотник, кулачный боец…

Два боярина, Протасий Воронец да Иван Клуша, чернец-книжник Геронтий, крещеный татарин толмач Артуй и тиун Федька Блюденный — вот и вся свита, которую дал младшему брату великий князь Дмитрий Александрович. Все они — люди для Даниила чужие, непонятные. Даже присмотреться к ним Даниил не успел, поверил на слово брату, что служить будут верно.

Но телохранители Даниила — Алексей Бобоша, Порфирий Грех, Ларион Юла, Семен и Леонтий Велины — были с княжичем пятнадцатый год, с самого его рожденья. Так уж повелось на Руси: князь-отец назначал к княжичу сберегателей из молодых дружинников. Всюду следовали сберегатели за своим господином, и только смерть могла освободить их от этой службы.

Но пока, слава Богу, все переяславские дружинники, назначенные состоять при Данииле его отцом Александром Ярославичем Невским, живы. Давно превратились из безусых отроков в зрелых, умудренных опытом мужей — хоть сегодня ставь любого в волость наместником или в полк воеводой. Это — верная опора.

Жаль, не дождался светлого дня, когда на Даниила возложили золотую княжескую гривну, его дядька-воспитатель Давид Борода, тоже переяславец, но не из младшей, а из старшей отцовской дружины. Непреклонно стоял Давид Борода за род Александровичей, учил Даниила не верить притворному доброжелательству тверского Князя, за что и смерть принял в Твери еще в малолетство своего воспитанника. Мир душе его многострадальной, тоже верный был человек…

Священник Иона поднял, благословляя Даниила, сверкающий каменьями большой крест. Дворецкий Антоний и воевода Иван Федорович разом поклонились в пояс, как положено прощаться с владетельным князем.

Протасий Воронец отметил уважительность великокняжеских людей с удовлетворением, осторожно поддержал Даниила под локоток, когда тот спускался в ладью, и сам соскочил следом. Потом встал рядом с княжеским креслом под пологом, спиной к провожавшим, всем видом своим являя, что кроме князя Даниила ничего не занимает его мысли. Что с того, если великокняжеские любимцы еще стоят на мостках? Большому боярину Московского княжества они теперь без интереса… Хватит, накланялся!..

Дружинники налегли на весла.

Вспенилась мутная речная вода.

Снова ударил колокол. Видно, сторожа с воротной башни подали знак в Детинец, и стольный Владимир оказывал последнюю честь отъезжавшему московскому князю…

* * *

Почти неделю плыли ладьи вверх по Клязьме, мимо черных разбухших полей, мимо хвойных лесов, мимо голых кустов ивняка, торчавших из мутной воды под берегами.

Кормчие мерили путь не по деревням — мало было деревень в здешних глухих местах, — а по устьям малых речек, вливавшихся в Клязьму.

Миновали Колокшу, Ушму, Пекшу, Киржач.

За речкой Дубной начались московские волости, тоже лесистые, малолюдные. Рыбачьи долбленые челны, выплывавшие навстречу княжескому каравану, поспешно разворачивались и скрывались в протоках: чужих, видно, здесь опасались. Редкие деревеньки в два-три двора прилепились к берегу. Возле изб луговины, огороженные кривыми осиновыми жердями, черные росчисти под пашню, стога прошлогоднего сена.

И снова лес, лес, лес…

На седьмой день пути впереди показалось село. Оно стояло возле волока, по которому судовые караваны с Клязьмы переваливались сушей на московскую реку Яузу.

Село было небольшое: десятка два изб, крытые потемневшим тесом, деревянная церковка на пригорке, боярские хоромы с высокой резной кровлей, обнесенные частоколом, — двор местного вотчинника.

Княжеский караван ждали. Едва ладьи вывернулись из-за мыса, звонарь ударил в железное било, подвешенное на столбе у церковных дверей; колокола, по бедности места, в селе не было.

К берегу выбежали люди.

Отдельно, серой невзрачной толпой, встали мужики — в бурых домотканых сермягах, в лаптях. Отдельно — посадские люди. Те выглядели побойчее, понаряднее — в суконных кафтанах с цветными накидными петлями, в остроносых сапогах без каблуков, из тонкой кожи; на войлочных колпаках — меховая опушка.

Возле пристани выстраивались в рядок московские ратники.

Даниил издали заметил, что это были не дружинники: вместо кольчуг — кожаные рубахи с нашитыми на груди медными и железными бляшками, вместо шлемов — стеганые на вате колпаки, мечи не у всех. Однако же народ был рослый, крепкий. Одень таких в дружинные доспехи — доброе получится войско…

Распахнулись ворота боярского двора. По тесовым мосткам спешил к пристани боярин в богатой зеленой шубе, с посохом в руке — московский наместник Петр Босоволков. За ним еще бояре, тоже одетые богато, цветасто.

Первым выпрыгнул из ладьи на пристань боярин Протасий Воронец — откуда только проворство взялось у старца! Склонялся перед Даниилом в глубоком поклоне:

— Ступи, княже, на землю, Богом тебе врученную! Будь господином земле и всем живущим на ней!

Подбежавший Петр Босоволков ожег бойкого боярина недобрым взглядом. Видно, наместнику показалось оскорбительным, что не он первый приветствовал князя на московской земле, не он произнес торжественные слова.

Но сдержал наместник свой гнев, в свою очередь поклонился:

— Ступи, княже, на землю свою!..

* * *

В селе, которое так и называлось — Волок, княжеский караван задержался. От Клязьмы до Яузы был добрый десяток верст лесистого водораздела. Нелегко было перетащить ладьи по размокшей: весенней земле, по лесным просекам, по гатям через болотины. Петр Босоволков загодя пригнал к волоку мужиков из окрестных деревень. Низкорослые, жилистые пахотные лошаденки выбивались из сил, волоча за веревки ладьи. Смерды упирались плечами в скользкие смоляные борта. Но дело продвигалось медленно.

Князь Даниил не сожалел о вынужденном промедлении — некогда было ему сожалеть. Оказалось, что князь нужен сразу всем, как будто от него исходила какая-то сила, заставлявшая суетиться бояр, воевод, старост и дворовую челядь.

Даниил поначалу немного робел, искал одобрения своим словам у боярина Протасия Воронца.

Но боярин смотрел бесстрастно, почтительно-равнодушно, и по лицу его нельзя было догадаться, поддерживает или осуждает он своего князя.

Даниил не понимал тогда, что боярин преподносит ему первый урок княжеской мудрости — загодя обговаривать с думными людьми каждое дело, ибо после, при народе, подсказывать князю неуместно. А Даниил обижался на боярина. «Старший брат Дмитрий наказывал, чтобы советоваться с Протасием. Что же он не советует?»

На вечернем пире Даниила посадили за небольшим столом, стоявшим на возвышенном месте отдельно от других, и это тоже было непривычно. Даниил сжимал в кулаке двузубую серебряную вилку, неловко тыкал ею в блюда, которые с поклонами подносил волочанский вотчинник Голтей Оладьин, хозяин дома.

А блюд было много. Голтей Оладьин, сын Шишмарев, старался поразить великим хлебосольством, щедро вываливал на столы все богатство лесов и рек московских. Обильный стол — честь для гостеприимна!

Еще больше было на столах хмельного питья. Меды стоялые, меды чистые пряные, заморские вина в корчагах, пиво-олуй из ячменного солода сменяли друг друга, и казалось, им не будет конца. Как ни берегся Даниил, но под конец едва с кресла поднялся. Семен и Леонтий Велины под руки отвели сомлевшего князя в ложницу.

Наутро князь Даниил, перепоручив все дела тиуну Федьке Блюденному, созвал бояр для беседы. Так посоветовал Протасий Воронец, припомнивший к случаю поучительную притчу: «Если десять мечей пред тобою лежат, выбери лишь один из них, ибо правая рука у человека одна. А взявши все десять мечей в охапку, как биться будешь? Так и дела княжеские. Из многих дел выбери одно, самое нужное!»

Это был еще один урок княжеской мудрости…

Московские бояре входили в горницу, осторожно ступая по крашеным половицам, крестились от порога на красный угол, где висела икона Богородицы, заступницы владимирской земли и иных земель русских, и смирно рассаживались по лавкам.

Протасий Воронец и наместник Петр Босоволков по-хозяйски уселись возле самого княжеского кресла. Московские бояре внешне не показывали неудовольствия, хотя сидеть близко к князю — великая честь для каждого. Видно, уже признали Протасия и Петра самыми близкими советчиками князя.

А Протасий Воронец и Петр Босоволков поглядывали друг на друга ревниво, недоброжелательно. Кому-то из них предстояло быть первым в княжестве, кому-то — вторым, потому что сразу двух первых не бывает. Многое зависело от первого разговора.

Как ни обидно было Протасию, но пришлось слово уступить наместнику Петру. Князь Даниил сразу спросил:

— Поведайте, бояре, о Москве, об иных градах московских, о волостях, о людях…

И Петр Босоволков, успевший за немногие месяцы своего наместничества изъездить московские земли вдоль и поперек, начал рассказывать. Он рассказывал неторопливо, обстоятельно, загибая толстые пальцы, будто вотчину передавал новому хозяину:

— Городов в княжестве три. Большой град — Москва. В Москве Кремль деревянный крепкий на Боровицком холме, посад большой и многолюдный, пристани торговые на Москве-реке и на Яузе…

Московские бояре согласно кивали головами, одобряя слова наместника. Внимательно прислушивались, не пропустит ли чего — землю же представляет князю! Но наместник свое дело знал и говорил уверенно:

— Малые грады Звенигород и Радонеж. Крепостицы там небольшие, и посадских людей немного. Есть еще село торговое — Руза. Людей в Рузе много. Если срубить там крепость, будет Руза в княжестве четвертым городом…

Даниил слушал, запоминал.

Запомнить было нетрудно — невеликим оказался московский удел! Зажали его сильные соседи. Верх Москвы-реки был под Смоленском, а с полуденной стороны[3] по Москве-реке рязанские волости поднялись до самой речки Гжелки, которая от Москвы в сорока верстах. Да что тут много говорить?! Что вдоль, что поперек Московского княжества — полтораста верст, за два дня из конца в конец можно проскакать, если конь резвый. С малого приходится начинать князю Даниилу Московскому…

Так и сказал боярам:

— С малого начинаю княжение. А дальше — как Бог даст. Окрепнем — раздвинем рубежи. Рубежи-то наши не каменными стенами огорожены…

Вмешался Протасий Воронец. Давно нетерпеливо ерзал на скамье, искал случая вставить слово и наконец дождался:

— Истинно говоришь, княже! С малого начинал и отец твой, блаженной памяти Александр Ярославич Невский. С единого Переяславского княжества. А как возвысился! На всю Русь! Мы поначалу города окреп им, войско умножим, людей соберем на пустующие земли…

— Людей стало много, — перебил Петр Босоволков. — Как прежний великий князь Василий Квашня призвал безбожных ордынцев на Русь, побежали люди из владимирских волостей к Москве. И из рязанских волостей после недавнего татарского разоренья люди бегут к Москве же…[4]

— Таких людей с приязнью встречать надобно, — назидательно произнес Протасий и даже пальцем погрозил наместнику. — Не утеснять, но землю им нарезать под пашню, от тягостей освободить, пока не окрепнут, серебро дать на обзаведение…

— Так и делаем. Чай, и мы не без ума здесь. Княжескую выгоду понимаем.

Московские бояре одобрительно загудели, поддерживая наместника: «Истинно говорит, истинно!»

Протасий Воронец прищурил глаза, процедил недоверчиво:

— Еще поглядеть надобно, как делаете…

— Князь Даниил Александрович поглядит! — отрезал Петр Босоволков. — Князю судить о делах верных слуг своих, никому больше!

Даниил, слушая препирательства самых ближних своих людей, встревожился. Не с розни начинать бы княжение — с сердечного согласия… Но потом вдруг подумал, что, может быть, взаимная ревность Протасия Воронца и Петра Босоволкова на пользу княжескому делу? Может, перед ним не два медведя в одной берлоге, а два работника-страдника у одного ворота?

Бредут такие страдники лицами в разные стороны, но по одному кругу, нажимают на разные рычаги, но веревку наматывают одну, и наматывают в две силы…

Пусть честолюбивые бояре тянут тяжкий груз княжеских забот в две силы, как те страдники у ворота! Пусть! А милостями не обделить ни того, ни другого — это уж его, княжеская забота!

Это был еще один урок княжеской мудрости, постигнутый Даниилом самостоятельно. А сколько их еще будет, таких уроков?

Даниил улыбался боярину Протасию и наместнику Петру одинаково приветливо, не высказывая предпочтения ни тому, ни другому. А спорщики Ярились все больше, чтобы князь оценил их усердие и преданность.

Телохранители Семен и Леонтий Велины стояли возле княжеского кресла, ревниво прислушивались, нет ли в речах бояр умаления достоинства их господина. Но все было как подобает. Спорили бояре между собой, а к Даниилу обращались уважительно, даже лицом светлели.

Семен и Леонтий переглядывались, удовлетворенные.

Даниил беседовал с боярами до полудня, а потом отобедал и — спать. От Бога так присуждено, все на Руси после обеда почивают: и зверь, и птица, и человек. Зачем ломать прадедовские обычаи?

А вечером снова был пир. На этот раз за хозяина был Петр Босоволков. А с концом пира и второму дню волочанского сидения — конец!

Тиун Федька Блюденный крутился юлой. Даже на пирах не был, хоть и звали. Освободил князя от всех забот. То скакал на бойкой лошадке к просеке, по которой волокли на круглых бревнах-катках ладьи, то возился с рогожами возле клади («не дай Бог, дождичек!»), то отмеривал муку и солонину поваренным мужикам («сам не приглядишь — своруют!»).

Пока тиун хлопотал по хозяйству, серебряную казну стерегли телохранители князя. Алексей Бобоша, Порфирий Грех и Ларион Юла томились в душной подклети возле ларца, ругали Федьку последними словами.

К князю Даниилу Федька Блюденный забегал на самое малое время: доложить о делах, спросить совета. Но спрашивал больше из уважения, чем по действительной нужде. Сам все умел, все у него было в порядке: люди накормлены, поклажа увязана в тюки и отправлена на волокушах вслед за ладьями, всюду расставлены сторожа, а за самими сторожами, чтобы не спали, верные люди присматривали…

На волоке, при ладьях, много толклось разного народа, и каждый мечтал самолично известить князя о завершении дела, но первым прибежал с приятной вестью опять-таки Федька:

— Можно трогаться, княже. Ладьи в Яузе.

Даниил в который раз отметил, что с тиуном ему, кажется, повезло расторопен…

* * *

Водный путь по Яузе был недлинным, верст тридцать. К вечеру ладьи добежали до устья. Яуза текла здесь в высоких берегах. Слева к реке подступали крутые холмы, а справа, за нешироким лугом, поднималась Гостиная гора, изрезанная оврагами. Желтая вода Яузы, вливаясь в Москву-реку, клубилась, как бурый дым пожара над торфяником. Свежий ветер гнал навстречу ладьям короткие злые волны.

Сотник Шемяка Горюн поднял над ладьей стяг Даниила Московского. Черное полотнище с шитым золотом Георгием Победоносцем, пронзающим копьем змея, развернулось и затрепетало на ветру. Змей на стяге извивался, как живой.

Ладьи медленно, торжественно поплыли вверх по Москве-реке, мимо заболоченного Васильевского луга, мимо торговых пристаней, возле которых стояли купеческие струги.

Звонко, ликующе ударил колокол церкви Николы Мокрого, покровителя торговли. Стояла эта церковь возле самой реки, и звонарь первым заметил княжеский караван.

Протяжно, басовито откликнулись колокола кремлевских соборов. Город издали приветствовал своего нового владыку.

С реки Москва показалась Даниилу не единым городом, а беспорядочным скоплением деревень и малых сел, сдвинутых к берегу чьей-то могучей рукой.

Дворы стояли кучками — то десяток сразу, то два или три, а то и поодиночке, россыпью. А между ними луга, болота, овраги, березовые рощи.

Погуще стояли посадские дворы на возвышенности, примыкавшей к восточной стене Кремля. К Москве-реке посад спускался двумя языками — на Подоле под Боровицким холмом и возле пристаней, где была церковь Николы Мокрого. Туда протянулась от Кремля, пересекая весь посад, единственная большая улица, которая так и называлась — Великая.

Вся Москва умещалась между Москвой-рекой и Неглинной, на высоком мысу и у подножия мыса.

В Замоскворечье, даже против самого Кремля, домов уже не было. На пологом правом берегу расстилался Великий луг, упиравшийся дальним концом в леса. Оттуда, петляя между непросыхавшими болотинами, вела к наплавному мосту через Москву-реку проезжая Ордынская дорога. У моста одиноко стояла бревенчатая сторожка, убежище от дождя и холода караульным ратникам. Но люди в ней не жили, а только приходили на службу.

Не селились люди и по другую сторону Кремля, в Занеглименье, изрезанном бесчисленными ручьями и оврагами, заросшем колючими кустарниками и удивительной высоты — в рост человека — репейником. Москвичи называли эту невеселую местность Чертольем. Говорили, будто сам черт испакостил землю за речкой Неглинкой, чтобы не отдавать ее христианам…

Но все-таки Москва была городом!

Над спокойной полноводной рекой, над лугами и болотами, над невзрачными кровлями посадских изб господствовал Кремль. Стены Кремля, рубленные из строевого соснового леса-кремлевника, опоясывали Боровицкий холм со всех сторон. Вдоль Москвы-реки и Неглинной они тянулись по кромке береговых обрывов, а на востоке, где место было ровное, — по насыпному валу в три человеческих роста. Во рву перед валом лениво плескалась черная вода. Стены венчались бревенчатыми заборолами, с бойницами и двускатной деревянной кровлей, которая прикрывала защитников города от вражеских стрел.

Две прорезные воротные башни были в Кремле. Одни ворота выводили на восток, к посаду и пристаням, другие — на запад, к устью Неглинной.

Грозен был Кремль в своей мощи и неизменности.

Первый град на Боровицком холме срубил в лето шесть тысяч шестьсот шестьдесят четвертое[5] князь Андрей Боголюбский. Сжег тот град в лето шесть тысяч шестьсот восемьдесят пятое[6] князь Глеб Рязанский. Но москвичи подняли Кремль из пепла, и простоял он до самого Батыева погрома[7]. Сожгли тогда Москву воины хана Батыя, и ветер разнес пепел по стылым январским полям. Но снова поднялся Кремль по образу и подобию прежнего — незыблемый, могучий, будто вросший в землю.

Вечным казался москвичам Кремль, как вечен был древний Боровицкий холм под ним, как вечна и неизбывна русская река, омывавшая его подножие…

* * *

Кормчие повернули ладьи в устье Неглинной, к парадным Боровицким воротам.

Празднично трезвонили колокола.

Московские ратники трубили в медные трубы, стучали крепкими ладонями по красным щитам.

Шумела, колыхалась толпа, заполнившая берег под кремлевской стеной.

А возле самой воды — златотканые ризы духовенства, боярские шубы и высокие шапки, дорогие кафтаны торговых гостей. Железным идолом застыл московский воевода Илья Кловыня, с головы до ног закованный в боевую броню.

О воеводе Илье Кловыне шла молва, что не князьям он служит, но только городу. Сменялись великие князья, издалека владевшие Москвой, а воевода оставался. Если требовали от него войско для великокняжеского дела, воевода упирался, сколько мог, лукавил, изворачивался, старался отправить в поход самую малость ратников, а остальных придерживал в Москве. «А ну как приступят, к Москве враги? — отвечал он на все попреки. — Кто город оборонять будет?» Случалось, что и гневались на него прежние великие князья, и опалой грозили. Однако руки, как видно, не доходили у них до упрямого воеводы. Москва от стольного Владимира далеко, за многими лесами и реками… Казалось, навечно прирос воевода Кловыня к кремлевским стенам и башням — не оторвешь! Лишь в обережении Москвы видел воевода свое предназначение и сам не заглядывал дальше, чем видно было с гребня кремлевской стены…

На приближавшегося Даниила воевода смотрел испытующе, как будто прикидывал про себя, чем будет этот князь для Москвы, подлинным хозяином или гостем мимоезжим?..

Перерезая толпу красной полосой, от пристани к воротной башне протянулась узкая суконная дорожка. Сукно кое-где потемнело от влажности весенней земли, но лежало нетронутым, неприкосновенным. Этот почетный путь только для князя!

И князь Даниил пошел по красному сукну.

Пошел сквозь оглушительный колокольный звон, рев труб, слитный гул толпы, сквозь сотни глаз: радостных, настороженных, гордых, заискивающих, восхищенных, насмешливых, молящих.

Шел, низко опустив голову, видя перед собой только красное сукно дорожки, неторопливо ползущее навстречу, и ему казалось, что этому красному пути не будет конца.

Шел испуганный и радостный одновременно.

«Князь Московский! Князь!! Князь!!!»

Даниил шагнул, как в омут, в прохладный полумрак воротного проема, перевел дух.

А потом снова, до самого крыльца княжеских хором, был тот же оглушительный рев толпы, чередование лиц, пестрота одежд — и глаза, глаза, глаза, устремленные только на него, нового владетеля Москвы.

А потом была парадная горница княжеского дворца. Тусклый сумеречный свет, едва пробивавшийся сквозь затянутые слюдой оконца. Душный чад восковых свечей. Мерцающие блики на кольчугах и шлемах дружинников. Жаркий шепот Протасия Воронца и Петра Босоволкова, чему-то наставлявших, о чем-то предупреждавших. И бесконечная вереница незнакомых лиц, сливавшихся в непрерывную полосу.

Бояре московские, бояре из волостей, воеводы, сотники и десятники дружины, тиуны, вирники, мытники, сокольники, ключники, бортные мастера, медовары, дворовая челядь…

Боже, скоро ли конец?!

Кружилась голова, муть застилала глаза, затекла протянутая рука, которую почтительно целовали новые слуги…

Но нельзя уйти, нельзя скрыться в тишине, в желанном покое ложницы, где холопы уже расстелили прохладные простыни и взбили подушки. Нельзя, потому что он — князь, и не себе отныне принадлежит, а княжеству, вот этим всем людям, которые почтительно склоняются перед ним…

Иссяк людской поток.

Даниил отпустил боярина Протасия и наместника Петра Босоволкова, отложив на утро остальные разговоры. Старый ключник, служивший при дворце со времени его строителя, мимолетного московского владетеля Михаила Хоробрита[8], поднял дрожавшей рукой подсвечник и повел князя по узким, запутанным переходам. Позади тяжело топали телохранители.

Неслышно закрылась дверь ложницы.

Комнатный холоп Тиша приблизился к князю, осторожно стянул с его плеч шуршавший золотым шитьем кафтан.

— Выйди, Тиша! Побудь за дверью! — неожиданно сказал ключник.

Даниил недоуменно посмотрел на старика, принявшего вдруг значительный, строгий вид.

Едва холоп скрылся за дверью, ключник зашептал:

— Не гневайся, княже, но се могу показать лишь тебе, наедине… Воевода Кловыня и тот сего не ведает…

Ключник с усилием повернул большой деревянный крест, прибитый к стене возле изголовья княжеской постели. Отворилась низенькая дверца, ранее незаметная в дощатой обшивке стены. Из темноты пахнуло холодом, сыростью, тленьем.

Ключник приблизил свечу. Куда-то вниз, в темноту, вели крутые скользкие ступени…

— Се потайной ход к дружинной избе и за стену. Запомни, княже, на крайний случай.

— Запомню, — послушно сказал Даниил.

Ключник перекрестился истово, с явным облегченьем:

— Слава Богу, снял с души тяжесть… Теперь и помирать можно… Прости, княже, если что не так сказал…

Даниилу стало страшно.

Черный провал потайного хода вдруг напомнил об опасностях, которые подстерегают его, которые так же неотделимы от его нового бытия, как княжеские почести и людское преклонение…

Даниил кивком головы удалил ключника, подошел к оконцу, сдвинул вбок оконницу с кусочками слюды между свинцовыми переплетами.

За оконцем чернела стена Кремля, а над стеной неслышно плыли тяжелые зловещие тучи. Ни огонька нигде, ни голоса, будто вымерла Москва.

За дверью ворочались, устраиваясь на ночь, телохранители.

Затаив дыхание, прижался к косяку комнатный холоп.

А Даниил все стоял у оконца, и жизнь впереди казалась ему похожей на этот черный потайной ход. Найдет ли он из него выход к свету, к солнцу?..

Глава 1. «Дюденева рать»

1

Звенигородский мужик Якушка Балагур проснулся от собачьего лая. Посапывая, сполз с полатей на дощатый пол, выстывший за ночь чуть не до инея, привычно перекрестился на красный угол.

За узким оконцем, затянутым бычьим пузырем, — непроглядная темень.

Пес на дворе лаял непрерывно, взахлеб.

Якушка привычно подумал: «Коли в Крещение собака сильно лает, много будет в лесу зверя и птицы!» Про такую примету говорили старики, а в приметы Якушка верил крепко, как верит истинный пахарь-страдник. Приметы, как и все на земле, от Бога…

Шаркая подошвами, Якушка подошел к кадушке, которая стояла возле устья печи, нашарил в темноте деревянный ковшичек, напился, ополоснул глаза ледяной водой — и только тогда проснулся окончательно. Вспомнил, что сам же вчера наказывал соседу, худому бобылю Буне, разбудить до света — вместе ехать на торг в Москву.

Сосед Буня был беднее бедного, а потому — послушен. Про таких, как Буня, пословица в народе сложена: «Ни кола, ни двора, ни села, ни мила живота, ни образа помолиться, ни хлеба, чем подавиться, ни ножа, чем зарезаться!» Голь перекатная!

А у самого Якушки хозяйство подходящее, справное. Изба рублена просторно, из нового леса. На дворе рубленая же клеть, гумно. На отшибе, у речки Сторожки — мовница[9]. Лошадка есть пахотная с жеребчиком, добрая корова, разная мелкая животина: две свиньи, коза, овцы. Жилось ничего себе — сытно. Осенью старый хлеб заходил за новый. В праздник ели мясо. Грех жаловаться!

Ходил Якушка не в лаптях, как многие, а в кожаных чеботах, зипун перепоясывал не веревкой, а покупным ремешком с медной пряжкой-фитой. Тиун ставил его в пример другим и называл крепким мужиком.

Положенные оброки Якутка привозил сполна, в самый Покров[10], как исстари заведено. А случалось, и раньше срока привозил, да еще с прибавкою. Тиуну — отдельное почестье: мясца, меду, рыбину или беличью шкурку. Убыток для хозяйства невеликий, а облегченье от господских тягот выходило немалое. Якушка уже и помнить забыл, когда в последний раз назначал его тиун в извоз — так давно это было. Другие мужики надрывали лошадей на лесных дорогах, а Якушка — дома, при своем деле…

Снова собачий лай — хриплый, отчаянный. Так лают, захлебываясь от злости и бессилия, дворовые псы, если в ворота стучится чужой, а хозяин медлит, н§ выходит из избы.

Якушка с досадой толкнул тяжелую, сбитую из сосновых плах дверь, прикрикнул на собаку:

— Кыш, окаянная! Погибели на тебя нет!

И на соседа прикрикнул, неудовольствие свое показал:

— Чего стучишь, непутевый? Обождать не можешь?

А мог бы и покруче чего сказать — Буня стерпит, весь в его руках. Не сосед, а захребетник, его милостями жив. Своей лошади у Буни нет, Якушкину на время страды выпрашивает. И сохи нет у Буни, и хлебушка самая малость, едва до Аксиньи-полузимницы[11] дотянуть. Якушка когда Буню подкормит, а когда и нет. На то его, Якушки, добрая воля…

— Ожидаю, Якуш Кузьмич, ожидаю, — доносился из-за забора робкий голос Буни. — Сам же велел до света разбудить…

— Ну, разбудил и жди, — сказал Якушка, но уже добрее, мягче. По отчеству его величали только домашние, жена Евдокия и дети, а из чужих — один Буня. Хоть и мизинный человек Буня, но величание слушать было приятно.

Якушка притворил дверь, зябко поеживаясь, натянул овчинный тулупчик. Евдокия тоже встала, запалила лучину в железном светце, поставила на стол горшок со вчерашней кашей, обильно полила молоком. Якушка присел к столу, торопливо похлебал, отложил деревянную ложку.

— Ну, с Богом!

Нахлобучил лохматую заячью шапку, пошел к воротам — отворять.

Заждавшийся Буня проворно запряг лошадь. Поклажа на санях была увязана загодя, еще с вечера.

— Ну, милая! Ну, резвая! — запричитал Буня, взмахивая кнутом.

Лошадка с усилием стронула полозья, примерзшие за ночь к снегу, и вынесла сани за ворота.

Якушка привычно огляделся по сторонам.

Заросшие сосновым лесом холмы, которые замкнули в кольцо деревню Дютьково, были окутаны морозным сумраком, но небо над ними уже светлело.

Все вокруг было его, Якушкино: и двор, обнесенный жердевым забором от лесного зверя и лихого человека, и пашня, что ныне закоченела под снегом, и всякие угодья, куда соха его, коса и топор ходили…

Здесь, среди покрытых лесом холмов, проходила вся жизнь Якушки Балагура. Выезжал он отсюда только при крайней необходимости: на боярский двор с оброками, на торг за ремесленным издельем да на войну, если — не приведи Бог! — звенигородский воевода собирал мужиков в ополчение.

Дютьково лежало точно бы и недалеко от людных мест: полторы версты до торговой Москвы-реки или три версты до града Звенигорода. Но то были версты лесных буреломов, глубоких оврагов, запутанных звериных тропинок. Летом к Дютькову с трудом пробиралась вьючная лошадь, а весной и поздней осенью даже пешему пройти было трудно. Только зимой дорога становилась доступнее: по льду речки Сторожки, которая петляла у подножия холмов и выводила прямо к горе Стороже, поднимавшейся над пойменными лугами Москвы-реки.

Якушка любил говорить домашним, что до него, Якушки, нет дела никому, а ему и подавно никто не нужен. Так было привычно. И нынешняя зима, от сотворения мира шесть тысяч восемьсот первая[12], отличалась от прежних Якушкиных зим разве что дальней поездкой на московский торг…

Солнце уже стояло высоко, когда сани, пропетляв по узкой речке под тяжелыми еловыми лапами, выкатились на простор.

Возле низенькой, утонувшей в сугробах избушки, которая притулилась к берегу Москвы-реки, Якушка велел остановиться. Здесь проживал его давний знакомец, рыбный ловец Клим Блица. Не забежать к нему, отъезжая на торг, было неразумно. Хоть и подневольный человек Клим Блица, не от себя ловил — от боярина, но рыба у него была всегда. То осетра закопает в снег Клим, то стерлядку, то щуку, если большая, старая. Попробуй уследи за ним! Отдавал Клим утаенную от боярина рыбу проезжим людям задешево, о цене не спорил— не своя же…

Якушка Балагур кинул Буне вожжи, соскочил с саней в сугроб. От берега к крыльцу даже тропинка не протоптана. Видно, Клим безвылазно лежал в избе, отсыпался. «Тиуна на тебя нет, на лодыря! — бормотал Якушка, дергая дверь. — Полёдный лов самый добычливый — хошь зимним езом[13], хошь неводом в проруби, хошь на уду. Всяко идет рыба. А этот спит без просыпу…»

Дверь не поддавалась. Якушка в сердцах забарабанил кулаком.

Наконец в избе послышалось шевеление, что-то с грохотом упало. Звякнул засов, и наружу высунулась лохматая голова Клима.

Якушка пошептался с рыболовом, тот согласно закивал, вышел во двор и побежал, придерживая руками полы накинутой шубейки, за избу. Разбросал ногами сугроб, крикнул Якутке:

— Вот она, рыба, бери! А крюки и блесну, как сговорились, на обратной дороге завезешь…

Крикнул и, не дожидаясь, пока Якушка откопает рыбу из-под снега, затрусил обратно к избе. На пороге Клим споткнулся, шубейка соскользнула с плеч, открыв серое исподнее белье.

«Не иначе, опять спать завалится, леший!» — с завистью подумал Якушка.

Рыбы на этот раз Клим Блица припрятал не так уж чтобы много, но рыба была добрая: два осетра, крупные окуни. В речке Сторожке, возле Якушкиного двора, тоже рыбы немало, но то была рыба простая, дешевая: налим, плотица, подлещик, пескарь. Якушка вез на продажу два мешка своей сушеной летошной рыбы, кадушку соленой лещёвины, но много ли за такую рыбу возьмешь? Мед еще вез, беличьи шкурки, ржи половник с четвертью[14], масла Евдокия набила горшок. И еще кое-что прихватил по мелочи, из хозяйства. Но сам понимал — мало. Покупки были задуманы значительные. Шибко нахваливали мужики двузубую соху, новгородскую выдумку. Давно собирался ее купить Якушкa вместо старой сошки-черкуши и вот наконец собрался. Топоры нужны, ножи, горшки новые глиняные, иголки бабе. Старшенькая — Маша — скоро заневестится, колечко ей с камешком купить надобно, ожерелье, подвески семилопастные, как мать носит. Соль нужна, хмель для пива. Да мало ли что еще…

Укладывая осетров на дно саней, Якушка прикидывал: «Теперича хватит. Осетр — рыба дорогая, господская. Повезло, повезло…»

* * *

По Москве-реке ехать было весело, привольно. Сани легко скользили по ледовой дороге. То и дело навстречу попадались возы с мужиками, с бабами. Резво пробегали верховые.

Снег ослепительно блестел на солнце, и даже глухой бор перед Звенигородом не казался мрачным, как в непогожие дни. Желто-красные стволы сосен стояли над высоким берегом, как новый частокол.

Под городским холмом Якушка еще раз остановился. На льду Москвы-реки, у проруби, сгрудился десяток саней. Лошади наклоняли головы, силясь дотянуться до клочков сена, скрипели оглоблями. Возле саней стояли знакомые мужики из пригородных деревень, неторопливо беседовали, поджидая припоздавших: на московский торг из Звенигорода ездили обозом, а не в одиночку. Дорога неблизкая, опасная, через чужие волости…

Подошел воеводский тиун Износок Губастый. Сунулся было к саням, но мужики загалдели, стали напирать на неro грудью. Мыт[15] со своих брать не полагалось. Знали это мужики, знал и тиун. Но мужики знали и то, что надобно хоть что-нибудь дать воеводскому человеку, иначе тому обидно. И давали: кто ржаной калач, кто мерзлую рыбину, кто яичко. Миром-то оно лучше…

Дальше ехали большим обозом, неторопливо, с разговорами. Допытывались у встречных, не слышно ли на дороге про лихих людей, про ордынских послов.

Наткнуться на дороге на ордынцев — беда! Одно название, что послы, а на деле чистые разбойники. Набросятся со свистом, с гвалтом, с визгом, похватают с саней все, что под руку попадет, исполосуют бичами. Опомниться не успеешь, а уже голый. И пожаловаться некому, князья и те над татарами не властны…

Об ордынских злых обычаях Якушка и сам мог бы рассказать немало. Повидал он татар в рязанской земле, откуда на Москву выбежал. Давно это было, второй десяток лет Якушка на новом месте проживает, а не забыл! Поэтому посмеивался Якушка, когда слышал нелепые рассужденья, что татары-де люди дикие, не разбирают, где свое, а где чужое. «Очень даже разбирают. Свое держат крепко, насмерть. А вот что чужое за свое считают, так это верно: хватают, до чего рука дотянется…»

Новостей по дороге звенигородцы наслышались немало, но были эти новости какие-то непонятные, противоречивые, и не понять, к добру они или к худу.

…Великий князь Дмитрий Александрович опять сварится с братом своим Андреем Городецким, и Андрей будто бы наводит на него рать татарскую, как до того делал не единожды…

…Люди из Переяславля, отчины Дмитрия, от татарской рати уже розно бегут, но на Москве нынче вроде бы спокойно. Князь Даниил ополчение не созывает, посадских людей в городе в осаду не садит, а беглых переяславцев провожает мимо Москвы, к Твери и Волоку. Надеется, видно, Даниил, что ордынцы московскую землю обойдут стороной…

…Торг на Москве нынче неодинаков: на что дешевле дешевого. Люди больше съестные припасы спрашивают, за хлебушек последнее с себя снимают, лишь бы прокормиться…

Якушка слушал рассказы проезжих людей, прикидывал.

Выходило, что и ехать дальше вроде бы опасно, а не ехать нельзя. Когда еще такой случай выпадет, чтобы свой товар впереди всех шел? Да и мужики уговаривали ехать. «Князь Данила не бережется же. Может, ярлык получил от царя ордынского, а может, узнал, что татары в другое место идут…»

Сообща решили: «Ехать!»

* * *

В Москве Якушка Балагур не был давненько, года три уже.

Изрядно за это время умножились деревни по берегам Москвы-реки, разросся посад. Посадские дворы уже перешагнули топкий Васильевский луг, вплотную придвинулись к Яузе.

К Даниловскому монастырю, основанному московским князем в честь тезки своего Даниила Столпника, прибавился в прошлом году еще один монастырь — Богоявленский. Стоял тот монастырь не за городом, как Даниловский, а в самом посаде, на бойком и веселом месте: и торговая площадь рядом, и пристани, и Великая Владимирская дорога. Возле красных монастырских ворот постоянно толпился народ. Многие бояре ходили теперь к заутрене не в кремлевские соборы, а в новую Богоявленскую церковь: считали монастырь своим. Да так оно и было. Строили монастырь на боярские серебряные вклады, боярскими же присланными работниками. И игумен Стефан был из старых московских вотчинников. А Даниловский монастырь — княжеский, строгий. Хозяйствовал там княжеский духовник Геронтий, который носил высокий сан архимандрита и держался с людьми недоступно. Побаивались его на Москве.

Якушке Балагуру монастырские пышные храмы не подходили ни по чину, ни по достатку. Если случалась крайняя нужда, пришлые мужики заказывали службу в малых посадских церквушках. Таких рубленных из сосны церквушек было много в Москве, и назывались они весело, душевно: «Спас на Бору», «Никола на курьих ножках», «Воздвижение под сосенками». За малую мзду поп в простой суконной рясе правил службу о здравии или за упокой души. При посадских церквушках даже нищие, калеки и прочие болящие и юродствующие люди были тихими, ненадоедливыми — ломтю хлеба и то рады…

Конечно, поглядеть на новый богатый монастырь каждому любопытно, но Якушка решил отложить до следующего раза: больно длинный получался крюк. По зимнему времени московский торг собирался не на торговой площади, а на льду Москвы-реки, под Боровицким холмом.

Между санями с товаром хлопотали княжеские мытники, собирали с приезжих тамгу, мыт, весчее, московскую костку[16]. Мужики только кряхтели, вытаскивая из саней рыбу, шкурки, заранее отсыпанное в малые берестяные коробы зерно. Дорога ты, московская пошлина!

Мелкую рыбу, рожь и прочее домашнее Якушка Балагур расторговал быстро. Встречные люди не обманули: все съестное на торгу хватали из рук.

За четверть ржи Якушка выторговал у истощавшего переяславца почти новую двузубую соху. Постоял-постоял переяславец возле Якушкиных саней, посмотрел тоскующими глазами, как тот отсыпает рожь нетерпеливым покупателям, потом безнадежно махнул рукой, снял с своих саней соху и бросил под ноги Якушке, прямо на затоптанный лед. Даже попрекнуть за прижимистость не решился, бедолага. Якушка виновато отвернулся, но соху взял.

Потом какая-то женка за масло, пару соленых лещей и ковригу хлеба сняла с себя все, что было ценного: ожерелье из стеклянных бусинок, серебряный перстенек, литой браслет со светлым камнем.

Когда она побрела, прижимая съестное обеими руками к груди, а навстречу ей с саней вытянули головки печальные ребятишки, Якушке стало не по себе. Он покидал в рогожку десяток крупных репин, связку сушеной рыбы; поколебавшись, добавил толстый ломоть хлеба, облил его медом.

Женщина все еще шла к своим саням, осторожно переступая негнущимися ногами. Якушка обогнал ее, сунул узелок ребятишкам.

Возвратившись к саням, объяснил Буне свою неожиданную доброту:

— Чай, не нехристи мы… Чужое горе понимаем…

Буня затряс заиндевевшей бородкой, соглашаясь:

— По-божески поступили, Якуш Кузьмич, по-божески…

Негаданное затруднение вышло у Якушки с самым дорогим его товаром — морожеными осетрами. Давно уже были увязаны рогожами и уложены в сани ремесленные поделки, которые выменял Якушка. Холщовый мешочек, надежно пригревшийся за пазухой, был почти полон шиферными пряслицами, которые ходили на торгу вместо разменной монеты — серебра у людей было мало, утекало серебро в Орду данями и прочими тягостями. Пора было собираться домой. А покупателя на осетров все не находилось.

Осетр — рыба боярская, простому человеку она ни к чему. Простые люди искали на торгу хлеб насущный, а не усладу, проходили мимо осетров равнодушно.

Якушка забеспокоился.

Другие звенигородские мужики уже кончили торговлю, торопили. А на торгу, как назло, не было видно ни добрых людей, ни их поваренной челяди — одна голь перекатная, мужики-зипунники.

Поначалу Якушка за торговыми хлопотами не заметил этого, но теперь, нарочно выискивая, кому бы предложить осетров, встревожился: «Куда подевались денежные люди? Почему на торгу лишь чернь толчется?»

Спросить было не у кого. Посадский гончар, торговавший Якушке глиняные горшки, сказал только, что ворота Кремля второй день на засовах. Но почему такое, гончар не знал. И другие городские люди, с кем заговаривал Якушка, тоже не знали. Одно ясно было — без причины днем ворота не закроют. В такое ли тревожное время медлить с отъездом?!

Выручили Якушку братья Беспута и Распута Кирьяновы, известные на Москве бражники и объедалы. Отец их, торговый человек Кирьян, оставил в наследство непутевым сыновьям богатую домину, лавку с красным товаром и, как утверждали люди, кубышку с серебром. Правду говорили или нет — неизвестно, но гуляли братья шибко, без пересыху; видно, и впрямь кубышка досталась им не порожней…

Сначала к Якушкиным саням подошел старший — Беспута. Встал, покачиваясь, уставился красными глазами на осетров. Одет был Беспута богато, но неопрятно, будто таскали купеческого сына по улице волоком: шуба нараспашку, петли на кафтане порваны, цветные сафьяновые сапоги измазаны дегтем, в глазах — хмельная муть. Потыкал палкой в осетровый бок, спросил дурашливо:

— Почем ерши?

Якушка оживился, застрочил бойкой скороговоркой:

— Осетры это! Осетры, не ерши! Княжеская рыба, боярская! Одного жиру с них сколько натопится! Купи осетров, добрый человек!

— А я говорю, ерши! — о пьяным упрямством повторил Беспута. — Ерши!

Подошел младший брат — Распута. Этот был потрезвее. Сказал примирительно:

— Не позорь купца. Хоть сермяжный, но все ж таки купец, раз торгует. Нравится товар — бери, а не нравится — пошли дальше. Хулить чужой товар не годится.

— Хочу ершей! — упирался Беспута.

Распута в досадой плюнул, нашарил за пазухой кисет, вытащил обрубок серебряной гривны.

У Якушки глаза загорелись: порядочный был обрубок, тяжелый. Вдруг отдаст?!

Но Распута, повертев серебро перед глазами, кинул обратно в кисет, видно, показалось, что много. Долго шевелил в кисете негнущимися от мороза пальцами, натужно сопел в наконец выкинул Якушке другой обрубок серебра — поменьше.

Якушка осторожно скосил глаза: не видел ли кто? Серебро по нынешним временам большая редкость, не дай Бог, заприметят лихие люди…

Но вокруг все были заняты своими делами, на Якушкину удачную торговлю внимания не обратили.

«Вот повезло! Вот повезло!» — ликующе шептал Якушка.

А братья Кирьяновы уже шли прочь от Якушкиных саней, обнявшись и поскальзываясь на льду. Сопровождавший их холоп равнодушно сгреб осетров в корзину и тоже отошел.

Можно было возвращаться домой.

Кузнец Иван Недосека, которого звенигородские мужики признавали в обозе за старшего, опять окликнул Якушку:

— Не расторговался еще? Ехать пора…

— Едем, едем! — заторопился Якушка.

Застоявшиеся лошади легко понесли сани по речному льду.

Удалялся, затихал за спиной разноголосый гомон торга.

Якушка оглянулся.

Люди на торгу уже казались крошечными, копошились, как черные муравьи. И Кремль позади тоже казался черным, угловатым, будто прочерченным углем на бересте.

Словно лезвие огромного топора, он врубался в заснеженную равнину, отделив Замоскворечье от Занеглименья.

А вскоре поворот реки спрятал от взгляда и торг, и город. Прощай, Москва!

Обоз обгонял переяславских беглецов, которые медленно брели за своими санями с домашним скарбом. Мужики, провожая глазами понурых, оборванных переяславцев, невольно торопили лошадей. Не очень верилось, что грозная татарская волна дохлестнет до звенигородских лесных мест, но на сердце все равно было тревожно. Домой, домой! Дома и стены помогают!..

* * *

Звенигород встретил обоз предвечерней тишиной и безлюдьем. Кто должен был отъехать из города — уже отъехали, а кто возвращался — были уже дома. Да и какие поездки в нынешнее недоброе время? Разве что при крайней необходимости…

Под городским холмом обоз рассыпался.

До устья речки Сторожки Якушка Балагур и Буня еще ехали с оставшимися попутчиками, а затем, после поворота к Дютькову, в привычном одиночестве.

После вчерашнего снегопада в Дютьково никто не ходил: на Сторожке не было следов. Якушка и Буня пробирались по снежной целине, то и дело соскакивая с саней и подталкивая их плечами.

Обтирая рукавом пот со лба, Якушка приговаривал:

— Ну и ладно! Ну и добро! Тяжела дороженька, да успокоительна! Ни к чему нам приезжие люди, когда хозяина нет на дворе!..

С дороги Якушка отсыпался до полудня, потом неторопливо пообедал, не нарушая трапезу праздными разговорами, потом опять завалился спать, и только к вечеру разложил покупки. Наделяя домашних подарками, он долго и подробно рассказывал о дороге, о торге, о людских тревогах в Москве.

Жена Евдокия изумленно ахала, прижимала ладони к щекам. Сама она не выезжала дальше Звенигорода, и Якушкино путешествие в Москву казалось ей делом необычным и опасным.

А потом жизнь Якушки опять вошла в привычный дневной оборот, доверху заполненный бесконечными домашними заботами, потекла ровно и бездумно, как раньше. Казалось, холмы и сосновые леса, окружавшие Дютьково, надежно отгородили Якушкин двор от тревог и беспокойной маеты большого мира.

2

Всполошенной черной тучей сорвались с кровель вороны и закружились, отчаянно каркая, над градом Звенигородом. Соборный звонарь Пров Звонило раскачивал чугунный язык большого колокола: бум-м! Бум-м! Бум-м!..

Возле звонаря суетился воеводский тиун Износок Губастый, путался в веревках малых колоколов, кричал под руку:

— Громче! Набатным звоном! Чтоб в дальних деревнях слышно было! Татары ведь идут, татары!

И катился набатный колокольный звон над полями за Москвой-рекой, над сосновыми лесами, над покатыми спинами холмов, над заснувшими подо льдом озерами.

Катился тревожный набатный звон над звенигородскими селами, над деревнями, над дворами рыбаков, бортников и звероловов. И везде, куда он доносился, люди поспешно разбирали топоры и рогатины, засовывали за пояс длинные охотничьи ножи, подхватывали котомки с харчами и выбегали на тропинки, которые с разных концов звенигородской волости вели к городу.

Татарская рать была страшнее, чем неистовый лесной пожар.

Страшнее, чем черный вихрь, ломающий деревья и срывающий кровли с изб.

Страшнее, чем моровая язва, которая тихой смертью подкрадывается к деревням, перешагивая по пути через скорчившиеся, окоченевшие трупы.

Татары не щадили никого: ни больших людей, ни малых, ни мужей-ратников, ни ребятишек с женками, ни безгласной скотины. Коровам и лошадям степняки перерезали горло кривыми ножами и бросали туши на дорогах, если не могли угнать с собой…

В Дютькове, за холмами, колокольный звон был почти не слышен. Не набат донесся до Якушкиного двора, а так — тревожный неясный гул, от которого сжалось сердце.

Якушка отбросил топор, присел на бревна: пользуясь свободным зимним временем, хозяйственный мужик ошкуривал жерди для нового скотного двора. Прислушался. Только ветер посвистывал в вершинах сосен.

«Неужто почудилось?»

Вдребезги разбивая робкую Якушкину надежду, ударили билами по железу караульные ратники на близлежащей горе Стороже.

Сомнений не оставалось: это был набат!

Поскальзываясь на обледеневшей тропинке, подбежал бобыль Буня — расхлыстанный, обезумевший от страха.

Едва выговорил трясущимися губами:

— Беда, Якуш Кузьмич! Воевода людей сзывает!

Непонятно почему, но жалкий, беспомощный страх Буни успокоил Якушку. Он почувствовал привычное превосходство над соседом, почувствовал невозможность уподобления ему, растерянному и слабому, и это сразу вернуло Якушке уверенность в себе, в своей способности выпутаться из беды, тяжести которой Якушка еще не знал, как не знал и того, затронет ли его вообще эта беда или пройдет стороной. После бегства из Рязани с Якушкой не случалось ничего страшного и непоправимого. Может, пронесет и на этот раз…

Но то, что в Звенигород идти все равно придется, Якушка Балагур знал. Нагрянут ли татары, о которых говорили люди в последние дни, — неизвестно, но то, что от воеводы Ильи Кловыни не уберечься в случае ослушания — это наверняка. Крут был звенигородский воевода, незабывчив. Приказания его в Звенигороде исполнялись неукоснительно. «Один я вам и князь, и отец, и судьба!» — любил повторять воевода, и эти слова крепко запомнились всем, кому пришлось иметь с ним дело. Кто умом запомнил, кто напоминанием доброхотов, а кто и изодранной батогами спиной — немало таких накопилось с той поры, как князь Даниил Александрович за какую-то вину отослал воеводу из Москвы в Звенигород. Не далее как прошлым летом воевода Илья Кловыня приказал вот так же бить в набат, хотя рати и не было никакой. Самолично встречал и пересчитывал сбегавшихся в город мужиков-ополченцев. Кто схоронился тогда от набата — сам был не рад. Воеводские холопы ободрали батогами нетчикам спины до костей, чтоб другим неповадно было ходить в ослушниках…

И Якушка засобирался.

Его недаром считали хозяйственным мужиком. Не только для дома у Якушин было припасено все, что надобно, но и для ратного дела.

Было у Якушки копье с острым железным наконечником, который Евдокия для сохранности смазывала нутряным бараньим салом.

Была секира с широким легким лезвием, удобная для боя, а не только для лесной подсеки, как обычные мужицкие топоры.

Был колпак из толстого войлока, в который для надежности были вшиты железные полоски.

Кольчужка даже была. Выменял ее Якушка задешево у проезжих людей. Не то чтобы совсем новой оказалась кольчужка, но и не рваной вконец: прикрывала грудь, спину, плечи, правую — для сечи наиглавнейшую — руку. Якушка собирался нарастить у кузнеца Ивана Недосеки и левый, оборванный, рукав кольчуги, но так и не собрался. Кузнец просил за работу дорого. Да и то сказать: в мирное время кольчуга для мужика — вещь бесполезная, а от войны люди в безопасной звенигородской земле поотвыкли.

Мог бы Якушка и воинский лук себе завести, но для лука нужно было большое умение. Якушка же был землепашец, а не охотник, не дружинник, которого сызмальства приучали метать стрелы…

Собираясь в город по набату, звенигородские мужики распоряжались семьей и пожитками по-разному. Случалось, забирали домашних с собой, вместе садились в осаду, загоняли за городскую стену даже животину. Но так делали люди из ближних деревень, со светлых ополий. Чаще же мужики в лесах прятали семьи, в оврагах, в охотничьих избушках за болотами, а то и на своем дворе оставляли, если двор был в укромном месте. Много было таких мест в звенигородских лесах!

Лес для русского человека — защита от врагов. Так считали люди, и Якушка тоже считал, что лесные чащи да непролазные снега укроют от татар надежнее, чем городские стены. Города-то татары уже научились брать приступом, а лес несокрушим, в лес конный татарин не ходок…

«Евдокии с ребятишками лучше рать в Дютькове пересидеть, — размышлял Якушка Балагур. — Зачем татарам соваться в этакую глухомань? Да и не найти им Дютькова. Дорогу сюда лишь местный человек показать может, но такого опасаться вроде бы не приходится. Доброжелателей у татар в звенигородской земле не было и не будет…»

На всякий случай Якушка решил оставить с семьей бобыля Буню. Прибрел Буня в Дютьково безвестно, воеводский тиун еще не успел взять его на заметку, никто в городе бобыля не хватится. Ненадежный мужичонка Буня, слабосильный да робкий, но все-таки подмога бабе, в случае чего…

* * *

В Звенигород Якушка Балагур побежал на лыжах через лес, поперек оврагов, спускавшихся к Москве-реке, по самым глухим местам, куда в зимнее время не забредал никто, кроме лесного зверья. Конечно, по льду речки Сторожки идти было не в пример легче; но зачем было Якушке оставлять лыжный след к своему двору? Безопаснее в обход, а лишние версты не в тягость…

Из леса Якушка Балагур выскользнул прямо к подножию городового холма и остановился, удивленный непривычным многолюдством у Звенигорода. Особенно много было людей на дороге, которая поднималась по склону к воротной башне, и у прорубей на Москве-реке. Люди толпами валили к городу с ведрами и бадьями, везли на санях деревянные бочки с водой.

Звенигородский холм быстро покрывался ледяной броней от подножия до рубленых деревянных стен и башен, отсвечивал на солнце, будто литой железный шлем, — не забраться! Горожане плескали воду и на стены, и на кровли, чтобы татарские горючие стрелы не причинили пожара.

Якушка закопал лыжи в снег, сделал на сосне затес для памяти и пошел по скользкой дороге к городским воротам. В воротах стояли дружинники в полном боевом доспехе, с копьями. Прибывавших встречал воеводский тиун Износок Губастый, окликал знакомых по имени (а знал он, считай, всю округу!), делал зарубку на сосновой дощечке — для числа, показывал, кому куда идти дальше.

Держался тиун заносчиво, неприступно. Гордился, видно, что доверено ему распоряжаться жизнью и смертью мужиков: от того, куда поставлен человек в осаде, на опасное место или на тихое, зависело многое, а расставлял людей он, тиун…

С Якушкой Балагуром тиун обошелся по-доброму, место ему назначил безопасное — на стене, которая выходила к Москве-реке. Обрыв там был особенно высоким и крутым.

«Не забыл, видно, мои прошлые поминки!» — удовлетворенно подумал Якушка.

— И знакомцы твои там, — напутствовал тиун. — Среди своих будешь…

За городскими стенами тоже было многолюдно, шумно. Неширокая площадь между собором и воеводским двором до краев заполнена санями: мужики из деревень, не успевшие занять углы в избах, остановились здесь табором. Ржали лошади, натужно мычали недоенные коровы, суетилась под ногами мелкая скотина. К небу поднимались дымки костров. День выдался студеный, и люди жались к огню.

У крыльца воеводской избы редкой цепочкой стояли дружинники. Якушка отметил, что дружинники были не свои, не звенигородские: лица незнакомые, на овальных щитах намалеван московский герб.

«Может, и князь Даниил Александрович здесь?»

Якушка поискал глазами, кого бы спросить, но потом передумал. Дело это не его, не Якушкино. Ему надобно спешить, куда указано, а не разговорами время занимать! И Якушка, не задерживаясь на площади, зашагал по узкому проходу между городской стеной и подклетями воеводского двора.

Возле угловой башни, загораживая окольчуженной грудью узкую дверцу, тоже стоял караульный дружинник. Глянул было подозрительно на Якушку, но заулыбался — узнал. И Якушка его узнал: «Васька Бриль… Кузнеца Недосеки зять…»

— К нам, что ли? — спросил Васька, указывая наверх кожаной рукавицей.

— К вам, Василий, к вам! — заторопился с ответом Якушка, уважительно кланяясь. Хоть и годился ему этот Васька по годам в сыновья, хоть и ходил в зятьях у старого Якушкиного приятеля, но все ж таки был он мужику не ровня, совсем не ровня. Дружинный плащ и меч у пояса возвысили Ваську над простыми людьми. А так Васька был парень хороший, не гордый…

— Поторопись тогда, — продолжал улыбаться дружинник, освобождая дорогу. — Тестюшка мой горячее варево из избы принес. Поснедай, пока не простыло. И рыбак Клим, знакомец твой, тоже тут…

Поблагодарив Ваську за доброе слово, Якушка нырнул, вогнув голову, в башню и полез наверх по крутой скользкой лестнице.

Внутри башни было заметно теплее, чем на воле. «Сами по себе, что ли, стены греют? Печки-то здесь нет…» — думал Якушка, нащупывая в темноте ступеньки.

Кряхтя и отдуваясь, выполз из узкого лаза на площадку. Здесь тоже было темно — дружинники для тепла заложили бойницы разным тряпьем. Якушка больно ударился коленом о какой-то ларь, помянул про себя черта, проковылял к двери, которая выводила из башни, на дощатый помост. Этот помост тянулся с внутренней стороны стены от угловой до воротной башни.

Якушка вышел на воздух и сразу увидел своих. Кузнец Иван Недосека, Клим Блица и посадский человек Моня, тоже знакомый, сидели вокруг глиняного горшка, неторопливо хлебали деревянными ложками. Над горшком поднимался пар. Ветер с Москвы-реки, задувавший в бойницы, относил пар к перильцам, которые ограждали помост со стороны города. К стене между бойницами были прислонены копья и рогатины. Рядом лежали котомки с припасами, овчинные длиннополые тулупы, толстые обозные рукавицы без пальцев. Видно было, что люди изготовились к долгому сидению на морозе.

— Хлеб да соль! — проговорил Якушка вежливо.

— Едим, да свой! — отозвался, как полагалось по обычаю, кузнец Недосека.

Пододвинулся, освобождая Якушке место у горшка, вытер о полушубок ложку, протянул Якушке:

— Поешь с нами!

Якушка молча прислушивался к разговору: сразу вступать в чужую беседу было неприлично. Другое дело, если человек пришел с новостями. А какие у Якушки новости? Сам рад услышать хоть что-нибудь…

Но и другие мало что знали. Говорили, что поутру рано в Звенигород прибежал князь Даниил Александрович Московский с большим боярином Протасием Воронцом, с иными боярами и с дружиной, а обоза при них не было — видно, спешил князь, богатство свое вывезти не успел. Дружинников с князем Даниилом пришло не так чтобы очень много — сотен шесть, но городские дворы они заполнили, и местным мужикам только и осталось, что греться у костров. А спасается князь Даниил от ордынской рати, от царевича Дюденя, который взял Москву и будто бы сюда идет…

— Некоей хитростью Москву взял, обольстив князя Даниила Александровича, — значительно добавил кузнец Недосека. Но какой именно хитростью взял царевич Москву и в чем состояло княжеское обольщение, объяснить не мог. Видно, кузнец повторял чужие, самому ему не до конца понятные слова.

Перед вечером дружинник Васька Бриль предупредил, что князь с воеводами обходит стены, смотрит, готовы ли ратники к осаде.

К вечеру все, кому положено, были на своих местах, стояли вдоль стены через человека: у одной бойницы — дружинник с луком, у другой — ратник из мужиков или посадских людей с копьем или рогатиной.

И в десятке, куда попал Якушка, дружинников и ополченцев было поровну, пять на пять, и все они были звенигородцами. Но начальствовал над пряслом[17] княжеский дружинник Алексей Бобоша. И в других местах старшими тоже были княжеские люди. Обижаться на это не приходилось: если князь в городе, он всему голова…

Якушка до этого ни разу не видел князя и ожидал обхода с понятным волнением, хотя сам понимал, что волноваться ему точно бы не с чего: одет исправно, копье наточено, топор блестит, как новый. Да и обратит ли внимание князь на него, человека мизинного? Но все-таки было боязно…

Князь Даниил Александрович шел впереди всех, как и полагалось князю. Он был в кольчуге и при мече, но на голову надел не боевой шлем, а теплую бобровую шапку с красным верхом; золотая княжеская гривна постукивала по кольцам доспеха.

Якушка удивился, что грозный и величественный воевода Илья Кловыня держится поодаль от князя, а рядом с князем вышагивает простенький с виду старичок в нагольном тулупчике, в меховом колпаке. Среди воевод, звеневших дорогим оружием, он казался невзрачным и совсем мирным, только взглядом обжигал, как лезвием ножа. Откуда было знать Якушке, что это — большой боярин Протасий Федорович Воронец, самый непонятный и самый страшный человек в Москве?

Однако взгляд старика, от которого мурашки побежали по спине, Якушка запомнил навсегда… Да еще запомнил суровость на лице князя Даниила Александровича, горестные морщины в уголках его рта, судорожное подергивание век. Может только тогда и поверил до конца Якушка, что тревога не была ложной, что биться с ордынцами все-таки придется…

* * *

Ночь прошла спокойно. Дружинники отсыпались в башне, перепоручив караул мужикам-ополченцам.

В морозной прозрачности неба мигали звезды. Луну окружал мерцающий желтый венец, похожий на нимб вокруг головы святого. Изредка на круглый лик луны набегали облака, и тогда по снежной равнине за рекой скользили неясные тени, будто неведомая безмолвная рать проворно бежала в городу и, добежав до подножия холма, растворялась в черной тени. А может, так только казалось людям, истомившимся от недоброго ожидания…

Якушке выпало караулить под утро. Он смотрел через бойницу, как постепенно розовело небо над дальним лесом, как медленно, будто нехотя, выползало багровое солнце.

В какой-то неуловимый миг край солнца оторвался от кромки леса, и лед на Москве-реке заискрился, засверкал. Якушка зажмурился, ошеломленный неожиданным потоком света, а когда снова глянул в бойницу — не поверил глазам своим.

Из-за поворота реки, растекаясь, как жирное чернильное пятно по листу пергамента, накатывалась на Звенигород черная татарская рать…

Якушка кинулся к башне — будить дружинников, но не успел сделать и двух шагов, как его оглушил медный рев набата. Видно, не один Якушка бодрствовал в тот час, и кто-то из караульщиков уже успел подать знак на колокольню.

Стуча сапогами, побежали к своим бойницам дружинники. Смолк набатный колокол, и стало совсем тихо, но не прежней тишиной ожидания, а тишиной кануна битвы — давящей, напряженной, грозной. И в этой тишине, туго натянутой, как тетива лука, готовая сорваться смертоносным полетом стрелы, шли к Звенигороду татары, черные всадники на снежной белизне.

Татары ужасали муравьиной своей бесчисленностью, неотличимостью друг от друга, своим непонятным безразличием к людям, которые с жадным любопытством разглядывали их сквозь щели бойниц.

Татары проходили, не поворачивая голов к городу, будто мимо пустого места, и было в этом что-то глубоко оскорбительное для звенигородцев и одновременно пугающее, и стены родного города казались им хрупкими и ненадежными.

…С таким каменным безразличием приближается к своей жертве мясник, уверенный в своем праве безнаказанно убивать и в спокойной неотвратимости задуманного…

Безмолвно катился под городовым холмом нескончаемый поток татарских всадников, только копыта часто постукивали по речному льду — будто горох сыпался на железный противень. Казалось, стронулась вдруг и потекла среди зимы Москва-река, но потекла в другую сторону, и не прозрачными веселыми струями, а черной пеной…

За конными татарскими тысячами потянулись обозы, сотни простых мужицких саней, запряженных низкорослыми пахотными лошаденками. Видимо, татары загодя собрали обоз в попутных деревнях под будущую добычу. Мужицкие же лошадки тянули на полозьях камнеметные орудия — пороки.

Несколько пороков — угловатых, хищных, оплетенных паутиной ремней, — остановилось прямо под городовым холмом, на льду Москвы-реки.

— Глянь-ка! Глянь! На нас изготовляют! — крикнул Якушка дружиннику Ваське Брилю, стоявшему у соседней бойницы. — Господи, помилуй и защити рабы твоя…

— А ты думал, мимо пройдут? — насмешливо отозвался Васька. — Думал, молитвы твои отгонят окаянных?!

За обозами снова шла конница, и по-прежнему — мимо, мимо.

Только последняя татарская рать повернула коней к городу, мгновенно заполнив великим множеством всадников берег Москвы-реки. Эта рать, наверно, была лишь малой частью Дюденева войска, но все равно на каждого звенигородца и москвича приходилась если не сотня, то не десяток врагов.

Татары спешивались, ставили на снегу круглые войлочные юрты, отгоняли за реку табуны коней.

Разъехались в разные стороны сторожевые татарские загоны.

Прошли по сугробам густые цепи лучников, обтекая город.

Просвистели первые татарские стрелы, с глухим стуком вонзаясь в деревянные стены и кровли.

Осада Звенигорода началась.

3

В памяти Якушки Балагура дни звенигородского осадного сидения остались не размеренным чередованием часов, как привычные будни, а минутными озарениями, яркими вспышками то ужаса, то боевого азарта, то боли, то торжества, то обреченности, то надежды, а между ними — забытье нечеловеческой усталости, когда он дремал, уткнувшись лбом в шершавые ледяные доски помоста — бездумно, настороженно, в готовности ежесекундно метнуться обратно к бойнице…

…Далеко внизу, под холмом, копошатся возле своих пороков татарские воины, натягивают ремни, волокут каменные глыбы. Звенигородские дружинники пускают в них стрелы, но татары, прикрываясь большими щитами, продолжают свое зловещее дело. Камни ложатся в углубления рычагов, похожих на огромные деревянные ложки, и рычаги пороков разом взметываются с бешеной силой, с треском и скрежетом. Каменные глыбы несутся вверх, сначала стремительно и неудержимо, а потом, уже на излете, медленно поворачиваясь в воздухе, бессильно толкаются в подножие стены и катятся обратно, снова набирая стремительность, но теперь уже — стремительность падения.

Ликующий крик дружинника Алексея Бобоши:

— А ведь не достать им до нас! Не достать!..

…Карабкаются по обледеневшему обрыву татарские воины, вырубают топориками ступени во льду, волокут за собой лестницы, злобно воют, натягивают луки, угрожающе взмахивают саблями. Срываются, катятся вниз, к подножию холма, где уже чернеет зловещая кайма мертвых тел. Снова набегают нестройными толпами и карабкаются, карабкаются к городской стене, к нему, Якушке.

А навстречу им летят из бойниц стрелы, метательные копья-сулицы, камни, глыбы льда, зола и песок. Все, что может убивать и слепить глаза, обрушивают на их головы защитники Звенигорода. Но татары все лезут и лезут, и не видно конца их приступу.

Посадские люди, их женки и дети устали подносить связки стрел, коробы с каменьями и золой. Несут, несут — и все мало.

— Еще несите! Еще! Побольше! — неистовствует Алексей Бобоша, сам становится к бойнице и пускает стрелу за стрелой, подменяя раненого звенигородского дружинника.

Якушка проталкивает через свою бойницу тяжелое бревно и смотрит, торжествуя, как оно катится по обрыву, сшибая татарских воинов.

А злые языки пламени пляшут над кровлями: татарские горючие стрелы довели-таки город до пожара! Клубы дыма ползут к крепостной стене, слепят и душат ратников, но им нельзя покинуть свои места у бойниц — приступ продолжается.

Якушка давится кашлем, трет рукавом слезящиеся глаза, вслепую нащупывает камни и выкидывает, выкидывает их через бойницу без конца.

Все смешалось, и не понять, день ли сейчас, вечер ли, а может, ночь уже? Темень, дым, смрад, а под стеной — леденящий сердце вой татарских воинов…

…Морозное утро. Под стеной, где вчера бился Якушка, тихо. Бой переместился к воротной башне, где не так высоки и обрывисты склоны звенигородского холма, где татарские лестницы дотягиваются до гребня стены.

Якушка осторожно выглядывает в бойницу.

За рекой, над дальним лесом, поднимались столбы черного дыма — татары жгли деревни по всей звенигородской волости.

Сo свистом летят татарские стрелы, изредка проскальзывают в бойницы: лучники Дюденя по-прежнему стоят под стеной, подстерегают неосторожных.

— Поберегитесь, люди! Поберегитесь! — предостерегает Бобоша. — Нечего зря головы подставлять! Ополченцы отходят от бойниц.

Только Васька Бриль, досадливо поведя плечами, снова высовывается наружу: любопытно ему по молодости, совсем не страшно. Высовывается и вдруг кричит — тонко, по-заячьи, хватается немеющими пальцами за древко татарской стрелы, которая вонзилась в шею, в самый вырез кольчужной рубахи. Корчится Васька, катится по помосту и исчезает за его краем — падает в закопченный сугроб, в небытие. «Господи, прими душу его с миром…»

Судорожно, надрывно зовет труба с воротной башни. Толпой бегут по помосту к башне ратники, сшибаются в спешке копьями, тяжело дышат.

Бежит, подняв над головой тяжелый прямой меч, московский княжеский человек Алексей Бобоша.

Бежит кузнец Иван Недосека, размахивает топором, выкрикивает страшные проклятия.

Бегут звенигородские дружинники от угловой башни.

Бегут посадские люди и мужики-ополченцы с рогатинами и кистенями.

Воевода Илья Кловыня с ними бежит, взмахивает рукой в железной рукавице, торопит людей: «Быстрее! Быстрее!»

Бежит, прихрамывая, Якушка Балагур, захваченный общим порывом. И нет у него сейчас страха, только одно желание — не отстать от своих.

А на помосте, между угловой и воротной башнями, ощетинилась копьями кучка татарских воинов, успевших перевалить через стену. К ним протискиваются новые и новые татары, татарский строй разбухает на глазах. Если татар не вышвырнуть обратно за стену, конец Звенигороду!

Набегают на татарских воинов звенигородцы, схватываются врукопашную.

А с другой стороны помоста, от воротной башни, московские дружинники приспели с князем Даниилом Александровичем. Князь Даниил кричит протяжно, страшно: «Бе-е-ей!»

Лязг оружия, топот, стоны.

Якушку толкают сзади, наступают на пятки, но что он может? Помост узкий, а людей много. Перед Якушкиными глазами только свои, татар не видно. Не протиснуться ему вперед, не найти, кого ткнуть копьем — впереди спины звенигородцев, островерхие шлемы дружинников да войлочные колпаки ополченцев. С кем биться?

Но падает Алексей Бобоша.

Бессильно прислоняется к стене, зажимая ладонью проколотый бок, кузнец Иван Недосека.

Еще падают звенигородцы, еще. У татар сабли острые!

И вот Якушка наконец вырывается вперед, прямо на высокого татарина, который отличается от других круглым медным шлемом, нарядным панцирем, красной бахромой на рукавах. Якушка с размаху бьет копьем в грудь татарина, вкладывая в удар всю извечную ненависть мирного землепашца к разбойнику-степняку, всю силу своих мускулистых, закаленных неизбывной мужицкой работой рук, которые подняли столько земли, повалили столько леса, что если бы ту землю и тот лес собрать вместе, то сложился бы град не меньше Звенигорода!

Копье с хрустом входит в татарскую грудь, наконечник застревает в чешуйках панциря. Якушка дергает древко, ужасаясь своей незащищенности, своему бессилию отразить встречный удар.

Но ответного удара нет. Схватка закончилась. Дружинники перебрасывают тела убитых татар обратно через стену — туда, откуда они пришли незваными гостями.

Возле Якушки останавливается воевода Илья Кловыня, говорит одобрительно:

— Похвалы достойно, мурзу копьем свалил! Вижу, добрый из тебя ратник получится! Если надумаешь ко мне в дружину проситься — приму.

— По мужицкому делу я больше привычен, — стесняется Якушка. — Да и хозяйство опять же свое есть…

— Ну, дело твое… А слова мои запомни…

…Снова проходит мимо Звенигорода татарская конница, но она теперь идет не от Москвы к Можайску, а от Можайска к Москве. Большие тумены[18] покидают звенигородские волости — дочиста ограбленные, выпустошенные.

Но по-прежнему стоят под Звенигородом войлочные юрты татарского осадного войска, лучники пускают стрелы в город, спешенные воины Дюденя лезут на стены. А ночами по-прежнему мигают на пригородных полях бесчисленные костры татарского стана.

Снова и снова ходит по стенам, от бойницы к бойнице, князь Даниил Александрович, ободряет воинство свое:

— Большие татары ушли, скоро уйдут и остальные. Надейтесь, люди, на оружие свое да на Божье заступничество.

Но мало кто уже верил в обнадеживающие слова. Обессилели люди в осаде, упали духом перед татарской звериной настойчивостью. Татар уже положили под стенами без числа, а они все лезут, лезут. Будет ли конец им, Господи? Невмоготу больше!

А утром — радостный колокольный звон, ликующие крики… Только догорающие костры остались на месте бывшего татарского стана. Ушли татары в темноте, как ночные разбойники-тати.

Выстоял град Звенигород!

Еще два дня держал людей в осаде воевода Илья Кловыня — осторожничал. Посылал конные сторожевые разъезды вниз по Москве-реке. Но разъезды возвращались и рассказывали, что ушел Дюдень невозвратным путем, что нет больше татар ни за Истрой, ни за Всходней, везде чисто.

Отправляясь обратно в Москву, князь Даниил Александрович собрал звенигородцев на соборной площади, в пояс поклонился людям (Якушка даже прослезился, увидев такое):

— Благодарствую, чада мои, что крепко стояли против супротивников, окаянных язычников, сыроедцев! Идите с миром по дворам своим!

— И тебе спасибо, княже, оборонил люди свои! — ответно гудела толпа.

Крупными хлопьями падал снег, будто торопился прикрыть зловещие следы войны. С карканьем проносились над головами стаи ворон, возвратившихся на городские кровли, на прежние обжитые места, и их возвращение убеждало даже самых недоверчивых, что беда позади. Только легкий запах гари да побуревшие от крови повязки у ратников еще напоминали о страшных днях осады.

4

Память людская отходчива. Иначе как жить? Незабытое горе давит, сгибает до земли, превращает жизнь в тоскливую черную муку, если не избавиться от него.

Забудется и эта татарская рать, как забылись прошлые. Сотрется из памяти, если рать не затронула самых близких людей. Но в такое не хотелось верить и не верилось. Предчувствие — дар немногих…

Якушка Балагур потом вспоминал, что не было у него после конца осады никаких дурных предчувствий. Не было, и все тут! Даже наоборот: бежал Якушка к своему двору с легким сердцем, радовался наступившей тишине, лесной отрешенности от забот, легкому скольжению лыж.

Свистел, как мальчонка, спускаясь с холмов в дютьковскую долину. Кричал оглушительно, пугая лесное зверье:

— О-го-го-о!

Протяжным эхом отзывались холмы: «…го-го-о!»

Металась по еловым лапам перепуганная белка.

С шумом, роняя снежные комья, сорвалась лесная птица глухарь.

«О-го-го-о!»

Нерушимо стояли вокруг Дютькова леса. Ничто не предвещало беды.

Но снег в долине истыкан оспенными уколами копыт.

Но на месте Якушкиного двора — мертвое пепелище, и закопченная печь поднималась над ним, как надгробие на кладбище.

И не было больше ничего: ни людей, ни скотины, только воронье карканье да скользкие волчьи тени за кустами.

Потемнело небо, качнулись сосны, будто опрокидываясь навзничь…

Якушка выронил из рук копье, побрел, пошатываясь, к пепелищу. Бездумно, отрешенно разгребал давно остывшие угли. Черепки разбитых горшков… Прогоревший дверной засов… Скособочившаяся от жара медная ступка… Все черное, черное…

Якушка нашарил под печкой щель тайника, вытащил сплавившийся комок серебра и бессильно лег на золу: надежды больше не было. Если бы жена Евдокия с ребятишками ушла по своей воле, она не забыла бы в тайнике свое и Машуткино приданое. Значит, смерть или вечный татарский плен…

Рухнуло в одночасье все, чем был жив Якушка.

Что делать? Начинать все снова — с голод земли, с первого бревна, положенного на пустоши? Надрываться в работа, копить по крохам новое хозяйство? И ждать, когда снова все расхватают хищные татарские руки?

Так случилось с Якушкой на отчей земле, в деревне за Окой. Так случилось и здесь, в звенигородских лесах. И в любом другом месте могло случиться, потому что не было безопасности в Русской земле, вдоль и поперек исхоженной татарскими ратями.

Не оставалось у Якушки больше силы начинать все сызнова. Будто оборвалось что-то, державшее мужика при земле. Одно оставалось Якушке — ненавидеть.

Тяжелая, нерассуждающая, готовая перехлестнуть через край ненависть к ордынским насильникам переполняла Якушку. Ненависть, с которой нельзя жить, если не дать ей исхода — захлебнешься…

В сумерках Якушка Балагур снова пришел в Звенигород. Сидел, коченея, на крыльце воеводской избы, не поднимая глаз на людей, не отвечая на участливые слова. Он ждал, когда воевода Илья Кловыня выйдет в свой обычный вечерний досмотр городского караула. А когда дождался — рухнул на колени, прошептал отчаянно:

— Возьми в дружину, воевода… Якушка я, из Дютькова, которого ты звал к себе в осадные дни…

— С чего вдруг надумал? — удивился воевода. — Быстро же ты на своем дворе нагостился!

Якушка медленно разжал пальцы. На серой от золы ладони тускло блеснул оплавленный комочек серебра.

Глава 2. Смерть Великого князя

Князь Даниил Александрович давно заметил, что черные вестники почему-то приезжают чаще всего ненастными ветреными ночами, когда люди замыкаются в своих жилищах, а над опустевшими дорогами проносятся, топоча размокшую землю дрожащими тонкими лапами, грозовые ливни. Может, зло боится света и предпочитает подкрадываться в темноте?..

Бешеная грозовая ночь злодействовала над Москвой на исходе мая, в лето от сотворения мира шесть тысяч восемьсот второе[19], когда приехал гонец с вестью о неожиданной смерти великого князя Дмитрия Александровича, старшего брата Даниила.

Шквальные порывы ветра сотрясали кровли княжеского дворца, косые струи дождя хлестали в слюдяные оконницы, колокола кремлевских соборов сами собой раскачивались и гудели; казалось, это Город стонет в непроглядной тьме, придавленный лютой непогодой.

Разбуженный комнатным холопом, князь Даниил принял недоброго вестника в тесной горенке, заставленной дубовыми сундуками с посудой и мягкой рухлядью, без всякой торжественности, только домашний синий кафтан накинул на исподнее белье. Молча выслушал гонца, переспросил только, где сейчас княжич Иван, единственный сын и наследник Дмитрия Александровича и, услышав в ответ, что он едет с отцовской дружиной и обозом от Волока-Ламского к Переяславлю, закончил разговор…

У порога холодно стыла лужа, которая натекла с сапог и мокрой одежды гонца. В черной, как деготь, воде отражались тусклые огоньки свечей. За притворенной дверью затихали, удаляясь, тяжелые шаги дворецкого Ивана Романовича Клуши.

Даниил представил, как замечется сейчас сотник Шемяка Горюн, рассылая дружинников за думными людьми, как побегут к дворцовому крыльцу, разбрызгивая сапогами лужи и прикрываясь полами плащей от секущего дождя, поднятые с постели бояре и воеводы, и зябко повел плечами.

Первое чувство ужаса, когда Даниилу вдруг показалось, что рухнули стены и он остался будто голый, незащищенный на ледяном ветру, уже прошло, и к князю вернулась способность думать и рассуждать.

А подумать было о чем…

Старший брат, великий князь Дмитрий Александрович, был для Даниила опорой в жизни, поводырем в темном лесу княжеских дел. Даже побежденный и униженный, преследуемый по пятам князьями-соперниками, изгнанный из столицы, Дмитрий Александрович оставался в глазах людей великим князем, вокруг которого спустя малое время снова собирались друзья и ненависть к которому выявляла скрытых недругов. Привычная расстановка сил сохранялась на Руси, и было понятно, с кем хранить дружбу и против кого готовить рати.

Со смертью великого князя Дмитрия Александровича все привычное рухнуло и рассыпалось, как спицы из тележного колеса, потерявшего обод в глубоком ухабе…

Даниил с горьким сожалением думал, что он напрасно мнил себя самостоятельным правителем. Спокойными и благодатными для Москвы годами он обязан единственно старшему брату. Сильная рука великого князя прикрывала Москву от посягательства соседей, устрашала недоброжелателей. А он, Даниил, как малое дитя, сердился на братскую руку и порой отталкивал ее…

Но только ли он, Даниил, виноват в том, что между Москвой и стольным Владимиром случались и пасмурные дни взаимного недоброжелательства, и грозовое громыхание открытой вражды?

Вспоминая прошедшие годы, Даниил мог честно ответить: нет, не только он!

Великокняжеский Владимир издавна привык видеть в удельной Москве лишь младшего служебника и требовал присылать полки, как будто у Москвы не было иного предназначения, кроме как подпирать своими неокрепшими плечами пышное, но непрочное строение великокняжеской власти, которое опасно раскачивали ордынские злые ветры, постоянное соперничество князя Андрея Городецкого, среднего Александровича, новгородское неуемное своевольство, равнодушие ростовских, ярославских, углицких, белозерских и иных удельных князей. «Полки! Посылай полки!» — требовал великий князь Дмитрий Александрович от младшего брата. Требовал, но не всегда получал желаемое, потому что Даниил вместе с властью над Москвой воспринял неуступчивость воеводы Ильи Кловыни и отвечал его словами: «А ну как к Москве приступят враги? Чем город оборонять буду?»

Время подтвердило мудрость такой неуступчивости. Копилась в Московском княжестве ратная сила, не растрачиваемая на стороне. Осторожное обособление от междоусобных войн позволило Даниилу избежать многих несчастий. Обошли Московское княжество, не числившееся в явных союзниках великого князя Дмитрия, разорительные татарские рати, которые дважды наводил на Русь злой домогатель великокняжеского стола князь Андрей Городецкий…[20]

Когда же он, Даниил, переступил незримую черту, которая в глазах людей отделяла его от великокняжеских деяний Дмитрия Александровича, и он, московский князь, недвулично оказался в воинском стане старшего брата? Да и была ли она, эта черта? Скорее это было похоже на скольжение по ледяному склону, поначалу — невольное, едва заметное, а потом — все стремительнее, и уже нельзя было остановиться, неудержимо несло навстречу ветру…

В лето шесть тысяч семьсот девяносто третье[21] князь Андрей Городецкий опять привел на Русь ордынского царевича с конным войском. Вскипела в жилах Дмитрия Александровича горячая кровь его отца, прославленного воителя Александра Ярославича Невского, не стал он прятаться от татар в дальних городах, но кинул клич по Руси, сзывая храбрых на битву. Захваченный общим одушевлением, Даниил Московский тоже привел свою дружину к Оке-реке. Над ратным полем развевались рядом владимирские и московские стяги, являя всем единение братьев.

Побили тогда русские полки татар, и побежал царевич я Орду бесчестно, пометав на землю рыжие бунчуки свои[22], и обнял с благодарными слезами великий князь Дмитрий своего брата младшего Даниила, и пошли по Руси разговоры, что родичи по крови породнились и делами…

Но победа над царевичем вызвала гнев и ордынского хана, и князя Андрея Городецкого, обманувшегося ж своих надеждах, и гнев их пал поровну на Дмитрия и на Даниила…

Потом московская дружина вместе с великокняжескими полками ходила на мятежную Тверь. Кровь тверичей еще больше связала братьев.

Дальше — больше. В Москве перестали привечать послов Андрея Городецкого, соперника великого князя. А в отместку в заволжском городе Городце люди князя Андрея разбили московский торговый каравая и пометали купцов в земляную тюрьму. После этого Даниил Московский перестал возить дани в Волжскую Орду, к хану Тохте, держа руку темника Ногая, как великий князь Дмитрий Александрович[23].

Полное единение со старшим братом не казалось тогда Даниилу опасным. Дмитрий Александрович крепко сидел на великокняжеском столе во Владимире. Смирились и затихли его соперники, только в Орду стали ездить чаще, чем прежде, и жили там подолгу. И князь Андрей Городецкий зачастил в Орду, и князь Дмитрий Ростовский, и князь Константин Углицкий, и князь Федор Ярославский, и иные недоброжелатели великого князя. На людях Дмитрий Александрович об этих поездках говорил равнодушно и презрительно: «Вольному воля! Кому русский по душе, а кому бесовский напиток кумыс!» Но брату своему Даниилу признался в своей тревоге: «Ох, чую, не к добру ордынское сидение Андрея!» Так и вышло. В лето шесть тысяч восемьсот первое[24] князь Андрей Городецкий навел на Русь многочисленную конную рать ханского брата Дюденя.

Великий князь Дмитрий Александрович с семьей и боярами укрылся от Дюденевой рати в Пскове, у своего старого друга князя Довмонта Псковского. Верные люди доставили в Псков серебряную казну, скопленную Дмитрием за годы великого княжения.

Но Русь-то ведь не серебро, ее не спрячешь в сундуки, не увезешь в безопасное место! Тесны для Руси неприступные станы псковского Крома[25]!

Опять легли русские земли под копыта ордынских коней, захлебнулись в дыму бесчисленных пожаров. Ханский брат Дюдень сжег в ту злосчастную зиму четырнадцать русских градов — столько же, сколько пожег до него хан Батый. Татарская рать на этот раз не миновала Московское княжество…

В обозе Дюденева войска возвратились на Русь князья, противники Дмитрия Александровича, и начали разбирать бывшие великокняжеские города.

Князь Андрей Городецкий под колокольный перезвон торжественно въехал в стольный Владимир, который предпочел откупиться от татарского разорения полной покорностью.

Князь Федор Ярославский с благословения Андрея поспешил занять Переяславль, отчину старшего Александровича, и заперся с дружиной за его стенами, выжидая исхода войны между братьями.

Новгородские посадники признали Андрея великим князем и выговаривали себе за это Волок-Ламский, удел единственного сына Дмитрия Александровича — княжича Ивана…

Нелегким было время после Дюденевой рати, когда Даниил возвратился из Звенигорода в разоренную Москву и начал собирать людей на родные пепелища.

Но и тогда все казалось ему поправимым. Старший брат Дмитрий собирал в Пскове новое войско, переехал в Тверь и при посредничестве князя Михаила Тверского добился возвращения отчиненного Переяславского княжества. Некоторые удельные князья, обиженные непомерным властолюбием нового великого князя Андрея, уже посылали к Дмитрию Александровичу посольства, обещая помощь. Даниил, узнавший об этом от верных людей, поверил, что старший брат вернет себе власть над Русью и, властвуя, не допустит конечной гибели Московского княжества…

И вдруг — эта смерть!

Будущее казалось мрачным. Андрей Городецкий не простит тесную дружбу с Дмитрием Александровичем, никогда не простит. Теперь нужно думать, как сохранить Московское княжество. Для себя сохранить и для сыновей-наследников.

А сыновья Даниила подрастали: Юрий, Александр, Борис, Иван. Пройдет три-четыре года, и старший — Юрий — возьмет в руку меч, чтобы встать рядом с отцом на ратном поле. И еще можно ждать сыновей — жена Ксения опять ходит не порожняя. Милостив бог к Даниилу. Не то что к старшему брату Дмитрию. У князя Дмитрия Александровича лишь один сын — Иван, а внуков нет и не предвидится. Может и так случиться, что закончится на Иване славный род старшего Александровича…

Горькая это судьба — умирать без наследников…

Но и жить с малолетними наследниками — судьба нелегкая. За сыновей — отец в ответе. Не только за Московское княжество беспокоился нынче Даниил, но и за сыновей своих, Божьей милостью наследников княжества. Жестоко, ох как жестоко будет биться Даниил! За себя биться да сыновей, за княжество! Только бы хватило силы!..

Но силы было еще мало. Против великого князя Андрея в одиночку не выстоять, задавит многолюдством войска. Городецкие полки, ярославские, ростовские, углицкие, белозерские, а теперь еще великокняжеские владимирские полки прибавились! Да и Господин Великий Новгород, если Андрей позовет, ратью выйдет. Надо же посадникам как-то оправдываться за новоприобретенный Волок-Ламский!

Одна надежда осталась у Даниила — найти союзников, для которых князь Андрей Городецкий так же опасен, как для Москвы. Найти и соединиться под одним стягом…

Так и сказал Даниил Александрович собравшимся на совет боярам и воеводам:

— После почившего в бозе брата нашего Дмитрия, да обретет покой его душа многострадальная, Москва осталась одна. Но один в поле не воин. С кем соединиться в ратном строю, чтобы сберечь Московское княжество от неприятеля нашего князя Андрея?

Тяжелое молчание повисло в горнице.

Бояре и воеводы виновато отводили глаза, не решаясь вымолвить слово совета. И Даниил вдруг подумал, что, может быть, напрасно он столько лет подряд ломал волю своих думных людей, принуждая к слепому повиновению? Не пожелавших смириться в гневе отсылал прочь из Москвы, как воеводу Илью Кловыню… И вот — расплата! Наступило время великих решений, а думные люди не столько о самом деле размышляют, сколько стараются угадать, что он, князь Даниил, желает от них услышать. Чего-то недодумал Даниил, смиряя боярское своевольство, чего-то недосмотрел и вот ныне с горечью увидел, что надеяться можно только на себя самого. Да еще на большого боярина Протасия Федоровича Воронца, несгибаемого старца, не единожды гневавшего его несогласием, а теперь — самого нужного.

И князь Даниил кивнул Протасию Воронцову:

— Говори, боярин!

Протасий стал, поклонился князю, поблагодарил за честь.

Думные люди смотрели на него с завистью и опаской. Честь великая Протасию, но и ответ, в случае чего, не меньше. Осторожному лучше промолчать. Бог с ней, с честью-то!

Князь Даниил слушал неторопливую речь старого боярина и — в который уже раз! — радовался совпадению их мыслей. Радовался, что придуманное им самим находит подтверждение в словах боярина, как будто не Протасий, а сам он держит речь перед замершими думными людьми.

Протасий Воронец советовал противопоставить великому князю Андрею союз трех дружественных князей — Даниила Московского, Михаила Тверского и Ивана, сына покойного великого князя, единственного законного наследника Переяславского княжества. Если помочь Ивану утвердиться в своей отчине, то можно не просто союзника приобрести, но благодарного навек друга…

Протасия поддержали тысяцкий Петр Босоволков, архимандрит Геронтий и другие думные люди. Умное слово сказано, почему бы не присоединиться?

Не видел иного решения и князь Даниил. Он согласно кивал головой, когда Протасий Воронец заключил:

— Надобно ссылаться с Михаилом и Иваном немедля, пока во Владимире не разобрались, что к чему. Послом в Тверь меня пошли, хитрый нрав князя Михаила мне доподлинно известен. Будь в надежде, княже: привезу мир и дружбу! А с Иваном лучше сам встреться — по-родственному, по-отцовски. В отца место ты остался братиничу[26] своему Ивану. В Москве встретиться или по дороге на Переяславль, как Иван пожелает. Не время нынче спорить, кто к кому ехать должен, кому честь выше. Другое важно: дня лишнего не пропустить!

С боярином Протасием Воронцом в Тверь отправился архимандрит Геронтий, чтобы на месте скрепить договорную грамоту крестоцеловаяием.

А к князю Ивану поехал с крепкой охраной сотник Шемяка Горюн. Велено было Шемяке поспешать и говорить с Иваном уважительно, мягко, высказать родственную заботу князя Даниила о Переяславском княжестве. Но и намекнуть было велено, что без московской помощи навряд ли попадет Переяславль в руки Ивана, — чтобы Иван о том задумался…

2

Прошла неделя, а вестей от послов не было.

Князь Даниил томился ожиданием. Подолгу сидел один в горнице, не допуская к себе даже домашних. Вечерами обходил кремлевские стены — хмурый, озабоченный, руки заложены за спину.

Следом, неслышно ступая мягкими сапогами, не приближаясь и не отставая от князя, крались телохранители.

Даниил не замечал их, как не замечает человек собственную тень, от которой все равно не убежать, как ни старайся — приросла навеки. Не замечал князь и сторожевых дружинников, замиравших при его приближении и как бы вжимавшихся в морщинистую бревенчатую стену.

Привычное, им же самим созданное одиночество окружало Даниила, и он не тяготился им, искренне веря, что без незримой черты, отделявшей князя от остальных людей, не может быть подлинного величия.

Без малого два десятка лет княженья приучили Даниила не задерживать взгляда на суетном, мелком. А мелким казалось все, что не поднималось вровень с державными княжескими делами или не мешало, при всей своей кажущейся малозначительности, плавному скольжению этих дел, подобно песку, попавшему во втулку тележного колеса. На такие мелочи обращать внимание было необходимо, и высшая мудрость князя состояла в том, чтобы уметь выделять мнимые мелочи из необозримого множества истинных мелочей…

Даниил радовался, когда за мелким, обыденным делом вдруг прояснялось нечто значительное, то, что другие — незрячие — пропустили мимо.

Вот, к примеру, сегодня вечером. На дорогах, которые вели в Москву, почти не было людей. И позавчера, и вчера к городу толпами шли ратники, а сегодня не идут. Почему?

Неразумный не заметит, а если и заметит, то не поймет скрытый смысл. А Даниил и заметил, и зарубку на память сделал, потому что безлюдье на дорогах означало, что мужики-ополченцы из ближних и дальних московских деревень уже собрались за кремлевские стены. Удивится тысяцкий Петр Босоволков, когда князь скажет ему мимоходом? «Спасибо, боярин, быстро собрал пешую рать!» Удивится и восхитится князем, и преисполнится почтением, и будет гадать, откуда Даниилу все известно, ибо сам тысяцкий о сборе пешей рати ему доложить еще не успел…

А князь Даниил не только знал, но уже и прикинул, что из этого следует, если примерить к большим княжеским заботам. За Москву можно теперь не опасаться, город сбережет севшее в осаду ополчение, руки у князя развязаны, можно хоть завтра выводить в дальний поход конные дружины!

Но это потом, потом…

А пока князь Даниил ждал вестей, а люди ждали решение князя. Но князь молчал, будто не замечая беспокойства и ожидающих взглядов. Он лишь велел вызвать из Звенигорода в Москву старого воеводу Илью Кловыню.

Велел, ничего не объясняя, оставив в недоумении даже многоопытных думных людей. Ведь известно было, что воевода в опале, что отослан из столицы в маленький Звенигород за упрямство и противление воле князя. Как же так, откуда вдруг милость к опальному воеводе?

А все было очень просто. Князь Даниил понял, что воевода нужен именно здесь в Москве, что в нынешнее тревожное и опасное время хорошо иметь рядом такого верного и непоколебимого человека, как Илья Кловыня. А что до обиды на прошлое упрямство воеводы, так это и есть то мелкое, что нужно уметь отбрасывать в сторону, если речь идет о пользе для княжества…

* * *

Воевода Илья Кловыня приехал в Москву с большим обозом и дружиной, будто заранее знал, что возвращаться ему в Звенигород больше не придется. Князь Даниил самолично вышел во двор, обнял как родного человека, заговорил радушно, дружелюбно:

— Рад! Рад! Подобру ли доехал, воевода?

О семье не спросил. Знал, что у воеводы Ильи Кловыни заместо жены — Москва-матушка, а заместо детей — дружинники да ополченцы. Весь Илья Кловыня — в войске, иного для него не существовало. Поэтому-то Даниил, желая уважить воеводу, сразу предложил:

— Не посмотреть ли нам ратников твоих? Каковы будут?

— Добрые вои! — просиял воевода. — С такими хоть на татар в поле выходи!

Рядышком, плечо в плечо, князь и воевода обошли выстроившихся дружинников. Войско действительно было хорошее, любо-дорого поглядеть. Дружинники стояли прямо, смотрели весело, будто на подбор молодые, ладные, в единообразных доспехах: островерхие шлемы, кольчуги, овальные щиты с медными бляхами посередине…

Только на самом краю строя стоял ратник, чем-то неуловимо отличавшийся от остальных дружинников: то ли ранней сединой в бороде, то ли горестными морщинами, то едва заметным дрожанием копья в узловатой тяжелой руке.

Приглядевшись, князь Даниил понял, что именно привлекло его внимание. Остальные дружинники будто сроднились с оружием, с доспехами, а на этом доспехи лежали как-то неловко, кольчуга морщинилась на груди, меч оттянул книзу слабо затянутый пояс. Будто мужик, переодетый дружинником…

— Откуда взялся такой нескладный? — ткнул пальцем Даниил.

Воевода Илья Кловыня обиженно поджал губы, побагровел, но ответил тихо, почтительно:

— Из звенигородских мужиков, княже, Якушкой Балагуром кличут…

— Не больно весел твой Балагур! — улыбнулся князь. Но воевода не поддержал шутки:

— Не с чего ему веселиться! Татары всю семью вырезали! А воин он добрый, на сечу злой — сам видел. Мурзу на стене самолично копьем свалил.

— Ну, коли так, пусть остается в дружине, — согласился Даниил. — Но в караул в Кремле пока что его не ставь. Подержи на своем дворе, пока не станет истинным воином. Учи ратному делу.

— Учу, княже…

* * *

А дни проходили, и каждый из дней заканчивался одинаково. Удаляясь в ложницу, князь Даниил наказывал дворецкому Ивану Клуше разбудить его в любой час, в полночь и за полночь, если приедут вестники от боярина Протасия или Шемяки Горюна.

Иван Романович Клуша, прижившийся на покойном и почетном месте княжеского дворецкого, преданно мигал редкими ресницами, силился склониться в поклоне. Боярин стал дородным без меры, чрево носил впереди себя с трудом, и поклон был для него подвигом немалым. Заверял:

— Исполню, княже! Как велел, так и исполню!.

Спать боярин пристраивался, являя усердие, в каморке перед княжеской ложницей, вместе с телохранителями, только перину велел принести из дома, чтобы не отлежать бока на жесткой скамье. Засыпая, в свою очередь наказывал холопу:

— Если будут вестники, буди меня в полночь и за полночь!

Но ночные вестники не приезжали, и Иван Клуша успокоился, начал по привычке выкушивать для крепости сна чару-другую хлебного вина. Если б он мог предугадать, что чарки эти обернутся позором, после которого он не посмеет показываться на глаза князю! Если б знал!..

А случилось так: вестник приехал, а боярина Клушу не могли добудиться. Давно уже прошел в княжескую ложницу сотник Шемяка Горюн, оставляя на полу комья дорожной грязи. Уже и сам Даниил показался на пороге, поправляя перевязь меча. А холоп безуспешно старался разбудить боярина Клушу, тряс его за плечи, испуганно шептал в ухо: «Очнись, господине! Очнись!» Иван Клуша только мотал головой и снова заваливался на скамью. Толстые губы его шевелились, но только холоп, низко склонившийся к боярину, мог разобрать слова: «Ис-пол-ню-ю-ю…» От Ивана Клуши шибко попахивало хлебным вином.

Князь Даниил презрительно скользнул взглядом по распростертому боярину и вышел из каморки.

Холоп в сердцах пнул сапогом скляницу из-под вина; скляница покатилась по чисто выскобленному полу и разлетелась вдребезги, ударившись о стену.

А дворецкий Иван Романович Клуша, оставленный наконец в покое, снова повернулся лицом к стене и, удовлетворенно почмокав губами, затих. Наверное, ему снились хорошие сны.

3

Сквозь непроглядную темень, сквозь дрожащую пелену дождя, разбрызгивая копытами стылые лужи, спотыкаясь об обнаженные корневища, скакали в ночь всадники с горящими факелами.

Ошеломляющим был переход от уютного тепла княжеского дворца к бешеной скачке по лесной дороге.

Наперерез всадникам кидались черные ели, угрожающе взмахивали колючими лапами и будто опрокидывались за спиной на землю. Даниилу казалось, что это не он с ближней дружиной мчится по ночному лесу, а сам лес бежит навстречу, расступается перед багровым пламенем факелов и снова смыкается позади, и нет перед ним никакой дороги — лишь враждебный, нескончаемый лес.

Но дорога была, хоть знали о том, куда она ведет, всего два человека — сам Даниил да сотник Шемяка, и отпущено было на эту дорогу времени до рассвета.

Князь Иван, переяславский наследник, ждал москвичей в лесной деревеньке возле устья речки Всходни, отъехав тайно от своего обоза…

Князь Даниил Александрович не осуждал племянника за подчеркнутую потаенность встречи. Понимал, что иначе Иван поступить не мог, и хорошо, что возле него нашелся кто-то мудрый, подсказавший княжичу опасность людской молвы о встрече с Даниилом Московским. В Переяславле ведь еще сидели наместники великого князя Андрея, и неизвестно было, как они поступят. Не воспользуются ли слухами о переговорах Ивана с московским князем, чтобы не пустить его в Переяславль?

Скоро, скоро все разъяснятся! От Москвы до устья Всходни всего двадцать верст лесной дороги…

* * *

Всадники выехали из леса на большую поляну, за которой стояли избы, едва различимые в предрассветном сумраке. Даниил придержал коня, повернулся к Шемяке:

— Здесь, что ли?

— Будто бы здесь, — нерешительно отозвался сотник. — Прости, княже, отъезжал я в темноте, доподлинно не сметил… Но стог помню, что по правую руку от избы стоял, и колодезь тоже… Здесь!

Всадники поехали через поляну, заросшую высокой травой. Ветер стих. Дождь моросил неслышно, оседал водяной пылью на шлемы дружинников, на спины коней, каплями скатывался по жесткой осоке.

Из деревни выехали навстречу всадники с копьями в руках. Окликнули издали:

— Кто такие?

— Москва!

— Переяславль! — донесся ответный условный крик.

К князю Даниилу приблизился не старый еще, плотный боярин с русой бородой, в меховой шапке, надвинутой на глаза, в суконном плаще, полы которого опускались ниже стремян. Даниил сразу узнал его: дворецкий покойного великого князя — Антоний. По словам сотника Шемяки ныне Антоний был первым советчиком княжича Ивана.

Боярин Антоний коротко поклонился, сказал вялым, недовольным голосом:

— С благополучным прибытием, княже. Который час ждем. Рассветает скоро. Князь Иван Дмитриевич уже отъезжать собрался. Еще немного, и не застали бы его…

Даниилу не понравились ни слова боярина, ни то, как он произнес их. Давненько уже никто с ним, князем Даниилом, не осмеливался так разговаривать. Можно было так понять, что боярин Антоний упрекает москвичей за промедление, как будто Даниил не торопился, как только мог, не скакал всю ночь через лесную глухомань!

Но что удивляться? Высокомерие боярина Антония запомнилось Даниилу еще по детским годам, когда он жил у старшего брата. Тогда приходилось терпеть, но нынче…

«Пора бы менять боярину обхождение, пора!» — раздраженно подумал Даниил, но обиды своей не выдал, ответно поприветствовал:

— Рад видеть тебя, боярин, в добром здравии. Веди к князю. Я тоже заждался.

Стремя в стремя, будто ровня, князь и боярин поехали вдоль забора из кривых осиновых жердей, свернули в ворота.

Княжич Иван — высокий, слегка сутулый юноша с длинными белокурыми волосами — стоял на крылечке избы, близоруко щурился.

Даниил соскочил с коня, обнял племянника за узкие плечи.

Иван всхлипнул по-детски, уткнулся ему в грудь мокрым от дождя, безбородым лицом. Даниил коснулся ладонью его волос, легких, будто пух, и ему вдруг захотелось приласкать и утешить Ивана, как обиженного ребенка.

«Не в нашу породу Иван, не в Александровичей! — подумал Даниил. — Отец его Дмитрий в те же восемнадцать лет прославленным воителем был, а этот дите сущее…»

Боярин Антоний, будто почувствовав слабость Ивана и желая уберечь от нее, властно взял его за локоть, громко сказал:

— Зови гостя в избу, княже. Зови.

Не отпуская руки, боярин Антоний повел Ивана в избу, усадил в красный угол и сам уселся рядом.

«Будто дитенка привел!» — опять отметил Даниил и подумал, что, видно, не с Иваном придется ему разговаривать, а больше с этим упрямым боярином, который, как видно, совсем подмял под себя слабого волей княжича.

Так оно и вышло. Иван больше молчал, только голову наклонял, соглашаясь с боярином. А боярин Антоний настырно требовал от москвичей одного — войска! Пусть-де московский князь пришлет конные дружины, но не под московским стягом, а под переяславским, и не со своими воеводами, а под начало воевод князя Ивана, чтобы никто не догадался о московской помощи.

Князь Даниил не отказывался помочь Ивану, отнюдь нет! Конное войско было готово и уже двигалось — и Даниил знал это — к условленному месту встречи. Но требования боярина Антония показались Даниилу чрезмерными: московские полки никогда не ходили под чужими стягами!

К тому же Антоний только требовал, а сам ничего не обещал. А Даниилу нужны были взаимные обязательства Ивана, навечно скрепленные крестоцелованием.

Но от этого-то и старался уклониться боярин Антоний.

— Отложим до другой поры, княже! — упрямо повторял он. — Вернется Иван Дмитриевич на отцовский удел, тогда и поговорим, что Переяславль может для Москвы сделать…

И еще одно настораживало князя Даниила, казалось неверным и даже опасным: боярин Антоний мыслил не как думный человек маленького удельного владетеля, а как великокняжеский большой боярин. Видно, ничему не научили Антония горькие неудачи последнего года, и он по-прежнему мечтал войти хозяином в стольный Владимир, хотя за этой мечтой не было больше ни прежних многолюдных полков, ни громкого имени великого князя Дмитрия Александровича. Понять Антония было можно — всю жизнь отдал боярин возвышению старшего Александровича, но оправдать — нет!

В невозвратные времена были обращены глаза боярина Антония. Он не понимал, что его время прошло, что мечтания о власти над Русью, не подкрепленные ничем, кроме собственного тщеславия, приведут к гибельной для Ивана усобной войне с великим князем Андреем…

А Ивана напыщенные речи боярина будто заворожили, он смотрел на своего советчика преданно и восхищенно, поддакивал:

— Верно говорит боярин! Отцовское наследство — не только Переяславль, Владимир — тоже…

Князь Даниил Александрович с жалостью смотрел на разволновавшегося племянника. «Неужто не понимает, что нелепо мечтать о великом княжении, когда и малого-то в руках нет? Надо развеять пустые мечтания, пока они не привели Ивана к опасности!»

Князь Даниил повернулся к Антонию, ударил кулаком по столу:

— Куда зовешь своего князя, боярин? С огнем играешь?

— Не привыкли Александровичи бояться врагов… — начал было Антоний, но князь Даниил прервал его:

— Бояться не привыкли, но и неразумными не были. Смири гордыню, боярин! Гибельна твоя гордыня!

— Жизни не жалел, служа господину моему Дмитрию Александровичу! — вскинулся Антоний. — И сыну его служа, жизни тако же не пожалею!

— Кому нужна твоя жизнь, боярин? — жестко и презрительно спросил вдруг Даниил после минутного молчания. — Окупишь ты жизнью своею конечное разорение Переяславского княжества? Нет, не окупишь! — И добавил угрожающе: — Если б не знал твою верность старшему брату, боярин, то подумал бы, что недруг подсказывает Ивану недоброе, погибельное… Смири гордыню, боярин!

Антоний вскочил, оскорбленный. Губы его дрожали, с трудом выговаривая бессвязные слова:

— Мыслимо ли?! Слуге верному?! Обидно се! Защити, господин Иван Дмитриевич, от поношения!

Иван съежился, боязливо переводя взгляд с обиженного боярина на князя Даниила, грозно сдвинувшего брови, и снова на Антония, ждавшего его слова в свою защиту.

Тяжелое молчание повисло в избе, и никто не решался первым нарушить его, чтобы не омрачить взаимным недоброжелательством встречу, от которой так много ждали и москвичи, и переяславцы.

Зашевелился в своем углу сотник Шемяка Горюн, будто нечаянно стукнул по полу ножнами меча.

Заскрипела, отворяясь, дверь. И все повернули головы на этот скрип, почувствовав неожиданное облегчение.

Заполнив дверной проем широкой окольчуженной грудью, наклонив под притолокой голову в островерхом шлеме, в избу тяжело шагнул седобородый мрачный великан. С конца плети, зажатой в могучем кулаке, падали на пол капли воды.

— Сей муж Илья Кловыня, воевода московской конной рати! — торжественно возгласил Даниил. — Где твои люди, воевода?

— Семь сотен ратников, как велено было, возле деревни стоят, — прогудел Кловыня. — Может, сам посмотришь, княже?

Переяславцы удивленно переглянулись. Видно, даже многоопытный боярин Антоний не ожидал столь скорого прибытия московской конницы.

«Вот случай удалить боярина и остаться с Иваном наедине!» — решил Даниил, направляясь к двери. За ним нерешительно потянулся Иван.

Боярин Антоний тоже вскочил со скамьи, с неожиданным проворством обогнал княжича, прижался к косяку, чтобы пропустить его вперед, — решил, видно, не оставлять своего воспитанника без присмотра и на улице.

Но князь Даниил вдруг остановился возле порога, обнял Ивана за плечи и небрежно бросил Антонию:

— Ты пойди, боярин, посмотри воинство. Воевода тебя проводит. А мы с братиничем, пожалуй, в избе останемся, поговорим по-родственному…

Антоний замахал руками, не соглашаясь.

— Иди, боярин! — настойчиво повторил Даниил.

Оттесняя Антония за порог, глыбой надвинулся воевода Илья Кловыня:

— Иди!

Подскочивший Шемяка Горюн крепко взял Антония под руку, будто желая вежливо подержать, а на самом деле чуть не силой вытолкнул его за дверь.

За прикрытой дверью малое время слышалась какая-то возня, приглушенные голоса, потом все стихло.

Даниил и Иван остались одни.

Они опять сели за стол, каждый на свое место. Даниил отодвинул в сторону железный светец с тремя тонкими свечами. Свечи были из плохого воска, чадили и потрескивали, как сырые поленья в печи. Дрожащие язычки пламени отражались в серых глазах Ивана, и взгляд этих глаз казался Даниилу каким-то зыбким, ненадежным.

А Даниилу хотелось найти в глазах Ивана твердость, веру в общее дело, которое объединило бы их, самых близких людей покойного Дмитрия Александровича.

Даниил верил, что такое единение возможно, если Иван пойдет за ним, московским князем, и если дорога, которую выберет для себя переяславский наследник, будет направлена не к призрачному блеску стольного Владимира, а к достижимой цели — сохранению Переяславского княжества.

Но эти оба «если» зависели от того, сумеет ли он, Даниил, убедить Ивана в своей правоте, оторвать его от боярина Антония. И Даниил начал:

— Ответствуй, как на исповеди, как перед отцом твоим, ибо я тебе отныне вместо отца: по плечу ли тебе великокняжеское бремя? Чувствуешь ли твердость и силу в себе, чтобы спорить с князем Андреем? Готов ли на вечные тревоги, на кровь и вражду? Отвечай, как думаешь сам, ибо как мыслит боярин Антоний, я уже слышал…

И Иван на каждый вопрос без промедления отвечал:

— Нет! Нет! Нет!

— Так почему же ты идешь за боярином? — настойчиво допытывался Даниил. — Боярин прошлым жив, тебе же о будущем думать надо. Почему его слушаешь?

Иван опустил глаза, проговорил тихо, с усилием:

— Стыдно мне слабость перед отцовскими боярами показывать. Говорят они, что я-де от дела родителя своего отказываюсь, если не думаю о великом княжении…

— Стыдно? — насмешливо переспросил Даниил. — А чужим умом жить не стыдно? Запомни, Иван, княжескую заповедь: бояр выслушай, но поступай по своему разумению. Князь над боярами, а не бояре над князем. Так Богом установлено — князь над всеми! Только так можно княжить!

— Трудно мне…

— А какому князю легко? — перебил Даниил. — Думаешь, мне было легко, когда сел неразумным отроком на московский удел? Бояре замучили советами да увещеваниями, вроде как тебя Антоний. Не сразу я их гордыню переломил…

— И у тебя, значит, подобное было?

— Было, Иван, было.

— Что мне делать-то? Присоветуй. Как в темном лесу я.

Даниил перегнулся через стол и принялся втолковывать свой взгляд на княжеские дела, с радостью подмечая, как тает холодок в глазах племянника:

— Не та теперь Русь, что была при батюшке твоем, совсем не та. Владимирское княжество, опора всякого великого князя, силу потеряло. Не по плечу нынче Владимиру властвовать над Русью. Призрак это, не живой человек. Опору теперь нужно искать лишь в своем собственном княжестве, крепить его, расширять. Будешь своим княжеством силен, можно и о стольном Владимире подумать, но не менять на него свое княжество, а к своему княжеству присоединять, как добавку! Но и для Москвы, и для Переяславля не скоро такое будет возможным. На десятилетия счет придется вести! А пока наше дело — сохранить имеющееся. Запомни накрепко: в одиночку ни Переяславлю, ни Москве против великого князя Андрея не выстоять! В единении спасение! Как пальцы, в кулак сжатые! В железную боевую рукавицу затянутые! Всесокрушающие! Дружбу тебе предлагает Москва. Не отталкивай ее!..

Иван растроганно всхлипнул:

— Единым сердцем и единой душою буду с тобой, княже! Даниил расстегнул ворот рубахи, вытащил золотой нательный крест, протянул Ивану:

— Се крест деда твоего и отца моего, благоверного князя Александра Ярославича Невского. Поцелуем крест на взаимную дружбу и верность!

Иван благоговейно прикоснулся к кресту губами, в его глазах блеснули слезы.

— На дедовском кресте клятва нерушима! — строго, почти угрожающе возгласил князь Даниил. — Аминь…

Потом Даниил откинулся на скамью, обтер платком вспотевший лоб, вздохнул облегченно: «Наконец-то!» Продолжил уже спокойно, буднично:

— Конная рать с воеводой Ильей Кловыней пойдет следом за твоим обозом. Если понадобится — позови его, воевода знает, что делать. А лучше бы сам управился с великокняжескими наместниками. Андрею о нашем союзе ни к чему знать.

— Сделаю, как велишь…

— О кончине отца твоего, если в Переяславле не знают, молчи. Веди дело так, будто отец за тобой следом идет, а ты его опередил, чтобы перенять город у наместников отцовым именем…

— Сделаю, как велишь…

— Как в город войдешь, собирай людей из волостей, садись в крепкую осаду. Если князь Андрей ратью на тебя пойдет, шли гонцов в Москву.

— Спасибо, княже. Пошлю…

— Боярину Антонию пока не говори о решенном между нами.

— Не скажу, княже…

— Ну, с Богом! — решительно поднялся Даниил. — На твердость твою уповаю, на верность родственную. Брат для брата в трудный час! Пусть слова эти условными между нами будут. Кто придет к тебе с этими словами — тот мой доверенный человек.

Даниил обнял племянника, еще раз шепнул на прощание:

— Будь тверд!..

* * *

Небо над лесом посветлело, но дождь продолжал сыпать, как из сита, мелко и надоедливо.

То ли от непогоды, то ли от того, что не было больше подгоняющего азарта спешки, обратная дорога показалась Даниилу бесконечно длинной.

Даниил покачивался в седле, борясь с навалившейся вдруг дремотой. «Дело сделано! Дело сделано!» — повторял он про себя, но повторял как-то равнодушно, без радости. Удачные переговоры с княжичем Иваном были лишь малым шагом на бесконечной дороге княжеских забот, которыми ему предстояло заниматься и сегодня, и завтра, и через год, и всю жизнь, потому что каждое свершенное дело тянуло за собой множество новых дел и забот, и так — без конца…

Вот и теперь, возвращаясь в Москву, князь Даниил Александрович мучился новой заботой: «Как с Тверью?»

* * *

А с Тверью было плохо, и князь Даниил узнал об этом тотчас по возвращении в Москву. Боярин Протасий Воронец, вопреки его же прошлым заверениям, приехал из Твери считай что ни с чем!

Молодой тверской князь Михаил Ярославич уклонился от прямого разговора, перепоручил московских послов заботам своего тысяцкого Михаила Шетского. А тот принялся крутить вокруг да около, оплетать послов пустыми словами. Протасий чувствовал, что тверичи хитрят, ждут чего-то, но чего именно, дознаться не сумел. Так и отъехал из Твери, не добившись от князя Михаила желанного обещанья быть заодин с Москвой.

Стоял Протасий Воронец перед своим князем; виновато разводил руками (Даниилу даже жалко его стало!):

— Не пойму, княже, чего хотят в Твери? Михаил только приветы тебе шлет, ничего больше. А уж тысяцкий Шетский…

— Змий лукавый! Обольститель лживый, сатанинский! — неожиданно вмешался архимандрит Геронтий, вспомнив, видно, как ловко уходил от ответов тверской тысяцкий. — Прости мя, Господи, за слова сии, но — бес он сущий!..

— Ладно, отче! — прервал Даниил разгорячившегося духовника. — Не хули тысяцкого. Михаил Шетский своему господину служит, как может. Другое меня заботит: что задумал сам тверской князь? Ну да время покажет. Ступайте пока…

* * *

По крохам доходили в Москву вести, раскрывавшие затаенные намерения тверского князя Михаила. Эти вести прикладывались одна к другой, и уже можно было догадаться, в какую сторону направил свою тверскую ладью князь Михаил Ярославич.

…Во Владимир и в Ростов зачастили тверские послы…

…Князь Михаил Ярославич без положенной чести встретил в Твери владимирского епископа Якова, поставленного при прежнем великом князе и нелюбезного Андрею Городецкому. Епископ Яков покинул Тверь с великой обидой…

…Тверской тысяцкий Михаил Шетский повез татарскую дань со своего княжества не к темнику Ногаю, как раньше, а к ордынскому хану Тохте, и ехал тысяцкий по Волге в одном судовом караване с ростовскими князьями…

Большой боярин Протасий Воронец многозначительно хмурил брови, передавая эти вести князю Даниилу, строил предположения:

— Не иначе, Тверь склоняется к великому князю Андрею!

Но Даниил отвечал неопределенно:

— Повременим, боярин, с решениями. Что еще знаешь?

— Пока что все, княже.

— Повременим. Что-то не больно мне верится в крепкую дружбу Михаила с Андреем. Не нужна Андрею сильная Тверь, а Михаилу всесильный великий князь — и того меньше. Но за тверскими делами ты все-таки присматривай!

— Присматриваю, княже…

Дальнейшие события как будто подтверждали опасения Протасия.

Месяца ноября в восьмой день князь Михаил Ярославич Тверской обвенчался с дочерью покойного ростовского князя Дмитрия Борисовича, лучшего друга и союзника Андрея Городецкого. Ростовская княжна Анна вошла хозяйкой в новый дворец Михаила Тверского.

А спустя малое время — еще одна многозначительная свадьба. Великий князь Андрей Александрович взял за себя вторую дочь того же ростовского князя — Василису. Тут и недогадливому все сделалось понятным. Андрей и Михаил переженившись на сестрах, скрепляли союз родственными узами, праздновали завязавшуюся дружбу хмельными свадебными пирами.

Но в Москве от тех пиров только похмелье, тревожные думы да тяжкие заботы. Князь Даниил спешно надстраивал стены городов, собирал ратников в полки, непрестанно сносился с Иваном Переяславским, своим единственным союзником.

И Иван тоже готовился к осаде и войне, умножал сторожевые заставы на владимирских и тверских рубежах, жаловался, что ратников у него мало.

Даниилу были понятны тревоги племянника. Бояться Ивану приходилось даже больше, чем самому Даниилу. Верные люди предупредили, что великий князь Андрей открыто называет Переяславское княжество своей вотчиной, ссылаясь на то, что издревле Переяславль принадлежал старшим в роде, а ныне в роде князей Александровичей старшим он, Андрей. «Надлежит Ивану сидеть не в Переяславле, а в уделе малом, милостью великого князя выделенном…» Каково было такое слышать Ивану?..

И Москва, и Переяславль со дня на день ждали ратного нашествия. И зимой ждали, и весной следующего года, но Бог миловал, не допустил братоубийственной войны.

Но не миролюбие великого князя Андрея было тому причиной, а обстоятельства посторонние. Из далекого Киева в северные залесские епархии приехал митрополит Максим, благословляя и наставляя паству свою. Так уж повелось, что во время святых митрополичьих наездов князья усобицы не заводили, считая это за великий грех. Даже самые безрассудные соблюдали тишину.

А великий князь Андрей к тому же жаждал от митрополита Максима превеликой услуги — низложения епископа Якова, который помнил милости его старшего брата и недобро смотрел на нового великого князя Андрея. А иметь такую занозу во Владимире, под самым боком, приятно ли?

Своего Андрей добился. Митрополит Максим свел Якова с владимирской епископии. Но только-только отъехал задаренный на годы вперед митрополит Максим, как у князя Андрея — новая забота. Ордынский хан Тохта призвал его в Орду, пред грозные очи свои.

Пришлось Андрею с молодой княгиней и боярами ехать в Орду, отложив на время все прочие дела. С ханом не поспоришь. За промедление можно не только княжества, но и головы лишиться.

А может, и с охотой отправился великий князь Андрей к хану. Многоопытный Протасий Воронец предположил, что Андрей задумал отобрать у Ивана отчий Переяславль не войной, а ханской волей, ярлыком с золоченой печатью. И князь Даниил согласился со своим боярином:

— А что? Очень может быть, что и так. Перевертышу Андрею не впервой загребать жар ордынскими руками. В воинском деле он неудачлив, Дмитрия победил лишь татарскими саблями. Не дождаться бы новой Дюденевой рати!

Глава 3. Ордынский посол

1

Подобного на Руси еще не бывало, чтобы великий князь звал на совет меньшую братию свою, а те бы не ехали.

Не бывало, но в лето от сотворения мира шесть тысяч восемьсот четвертое[27] вдруг случилось. Великий князь Андрей Александрович не сумел в назначенное время собрать княжеский съезд.

А поначалу все казалось ему таким простым и легко достижимым!

Андрей вернулся из Орды обласканный, привез ярлыки на спорные города, и дело оставалось за малым: объявить князьям непрекословную волю хана Тохты и спокойно властвовать над Русью!

Во все концы земли Русской разъехались гонцы великого князя: звать удельных владетелей в стольный Владимир, на новое строение мира. Но гонцы возвратились, не привезя желаемого согласия. Нельзя же было считать за согласие неопределенные обещания одних и почти неприкрытое противление других князей?!

Даже верные служебники Андрея — Федор Ростиславич Ярославский и Константин Борисович Ростовский — разочаровали. Оба благодарили за честь, оба сообщили, что готовы поспешить во Владимир, но с приездом медлили — ждали, пока соберутся меньшие князья, потому что им, владетелям древних великих городов, приезжать раньше других будто бы зазорно.

А удельные князья, раньше послушные первому слову, будто сговорились: отвечали уклончиво, ссылались на трудности пути по весенней распутице, на неотложные заботы, как будто может быть что-либо неотложнее, чем княжеский съезд!

Подобные ответы, скользкие и призрачные, как весенний лед, — сожмешь в кулаке, и будто бы твердо, но через минуту протечет водой между пальцами, и нет ничего! — привезли гонцы из Белоозера — от князей-соправителей и Федора и Романа Михайловичей, из Углича — от князя Александра Константиновича, из Стародуба — от Ивана Михайловича, из Галича — от Василия Константиновича, из Юрьева — от Ярослава Дмитриевича.

«Сговорились, что ли, князья? — терялся в догадках Андрей. — Но такого не может быть! Каждый удельный владетель живет наособицу, к единению с другими не способен. Может, слабость почуяли в великом князе?»

Предполагать такое было неприятно.

Но не скрытое противодействие удельных князей тревожило Андрея. Знал, что переломить их можно. Мигом прибегут, если пригрозить ратью, потому что измельчали князья, пугливыми стали, слабосильными. И не явная вражда Даниила Московского и Ивана Переяславского была причиной тревоги. С этими двумя тоже было все ясно: не посольскими речами собирался вразумлять их Андрей, а мечом. И будет так, будет, если соберутся за великим князем остальные князья!

Тревожило другое — Тверь.

Начал замечать Андрей, что тверской князь Михаил старается обособиться от него. А первая трещина в былой дружбе пролегла после недавней встречи в Ростове.

Собрались тогда по-родственному: почтить годовщину преставления тестя своего, старого ростовского князя Дмитрия Борисовича. Службу в соборе отстояли, за общий поминальный стол сели, беседовали тепло, сердечно. А чем все кончилось? Только намекнул Андрей, что ждет помощи от Твери в переяславских делах, как вскинулся Михаил, напрочь отринул дружеские речи, даже упрекать стал:

— Переяславль — отчина Ивана! С Любечского съезда установлено, что каждый держит отчину свою![28] Негоже, княже, рушить дедовские обычаи!

За малым дело не дошло до ссоры.

Андрей Александрович решил тогда не настаивать на своем: не время было спорить и не место. Он знал, что и другие удельные князья не одобряют его. Не Ивана, конечно, жалеют, а о своих княжествах заботятся. «Начнет, дескать, великий князь с Переяславля, а каким городом кончит?»

Тогда-то и решил Андрей обойтись без княжеского одобрения, отобрать у Ивана переяславский удел волей и ярлыком хана Тохты. Задумал и преуспел в задуманном: вот он, ханский ярлык на Переяславль, в его руках!

Но Михаил, видно, догадывался о хлопотах великого князя в Орде. Начал тайно сноситься с Москвой, с новгородскими посадниками. Делал это осторожно, еще сохраняя видимость дружбы с Андреем.

Совсем недавно тайное стало явным, но не по вине Михаила. Верный человек привез Андрею список с грамоты Михаила новгородскому архиепископу Клименту. Цены не было той грамоте! Напоминал в ней Михаил о взаимных обязательствах:

«…то тебе, отче, поведаю: с братом своим со старейшим Даниилом заодин и с Иваном, а дети твои, посадник и тысяцкий и весь Господин Великий Новгород на том крест целовали. А будет тягота мне от Андрея или от татарина, или от иного кого, вам быти со мною, не отступаться от меня ни в которое время. Пришла пора, отче, нашему крестоцелованию…»

Вот оно, оказывается, что! Тверь, Москва, Переяславль и Новгород против великого князя в одной рати!

Как тяжелая каменная глыба, пущенная пороком, вломилась эта весть в благопристойную тишину великокняжеского дворца, переполошила советчиков Андрея, в клочья разорвала сети, которые он хитроумно плел вокруг Переяславля. Да и только ли Переяславля? Речь шла о большем…

«Покарать, покарать неверную Тверь! — неистовствовал Андрей, все еще не смиряясь с тем, что его сокровенные замыслы разгаданы и разрушены. Недоумевал: почему так случилось? Задумано ведь было хорошо: взять Переяславль тем самым врубиться, будто острой секирой, между Москвой и Тверью. Тогда оба опасных соперника, Михаил Тверской и Даниил Московский, были бы в моих руках…»

Но покарать Тверь, которую поддерживали другие города, можно было только силой оружия, а силы-то у Андрея было недостаточно. И Андрей решился на злодейское дело, которого еще недавно сам громогласно отрекался: он послал боярина своего Акинфа Семеновича в Орду за новой татарской ратью.

* * *

Проклятым был на Руси род костромских бояр Тонильевичей.

Семен Тонильевич, тоже боярин князя Андрея и лютый враг его старшего брата Дмитрия, в прошлые годы дважды наводил на Русь татарские рати. Ныне сын его Акинф Семенович за тем же отправился в Орду. И не заслуга Акинфа, что на этот раз большая татарская рать не пришла. Просто время было другое. Ордынскому хану Тохте было не до Руси, связала его по рукам вражда с темником Ногаем.

Но хан Тохта все же не оставил своего верного слугу без поддержки. Две тысячи отборных всадников из личного тумена хана, меняя в пути коней, не останавливаясь на дневки и не рассылая по сторонам обычные летучие загоны для поимки пленных, помчались на север. Повел тысячи не какой-нибудь безвестный тысячник, обученный лишь конному бою и преследованию в облаве, а посол сильный Олекса Неврюй, который один стоил целого войска, потому что была с Неврюем золотая пайцза[29] хана Тохты, знак высшего достоинства и власти.

— Приведи к повиновению беспокойных русских князей, — напутствовал Тохта своего посла. — Низший должен повиноваться высшему. Андрей повинуется мне, а князья — Андрею. Пусть непокорные трепещут!

— Пусть трепещут! — склонился в поклоне Неврюй.

Однако, получив вместо ожидаемых туменов под свое начало лишь две тысячи войска, Неврюй призадумался.

Он знал, что подлинный трепет и страх внушает только сила, только неодолимые своей бесчисленностью конные тумены. На этот раз силы за ним не было.

И Неврюй отправился за советом к главному битикчи[30], о котором шла молва, что он досказывает слова хана, не произнесенные вслух, но от того не менее важные.

— Ты мудро поступил, придя ко мне, — одобрил битикчи осторожного посла. — Мне ведомы желанья вознесенного над людьми, и я поделюсь ими с тобой. Не с войной ты идешь на Русь, а с судом ханским. Не только грози, но и уговаривай. Мири князей, склоняй лаской. Орде нужно спокойствие на северном рубеже, покамест не сокрушен Ногай. Ханский гнев падет на тебя, посол, если привезешь вместо ожидаемого умиротворения войну с русскими князьями. Война не ко времени. Война с князьями на пользу только Ногаю. Помни об этом, посол…

Неврюй благодарил битикчи за добрые советы, восхищался мудростью и многоопытностью ханского слуги. На прощание тот добавил:

— Возьми с собой епископа Измайло, духовного пастыря здешних христиан. Этот рассудительный старец может быть полезен в переговорах с князьями…

* * *

Пригожим июньским утром воинство Неврюя переправилось через реку Клязьму и остановилось лагерем посередине зеленого Раменского поля, напротив Золотых ворот стольного города Владимира.

Тысячи владимирцев, сбежавшихся на городскую стену, с тревогой смотрели, как татары раскидывали свои войлочные юрты и ставили их кольцом вокруг большого белого шатра Неврюя. Отогнав на дальний конец поля табуны коней, татары затихли в своем стане. Только копья караульных покачивались между юртами.

А возле города — оживление. Со скрипом отворились тяжелые дубовые створки Золотых ворот. К татарскому стану двинулись большие телеги, укутанные рогожами: великий князь Андрей посылал ордынцам условленный обильный корм. Из города в ордынский стан и из стана в город резво пробегали на сытых лошадях бояре и тиуны. Неспешно прошествовали с иконами и хоругвями монахи Рождественского монастыря, покровителем которого считался сарайский епископ Измайло. Черные рясы монахов скрылись в кольце юрт.

На следующее утро из всех ворот стольного города Владимира — Золотых, Орининых, Серебряных, Волжских — выехали великокняжеские гонцы.

Возле города к гонцам присоединялись доверенные нукеры[31] посла Неврюя. Дальше ехали вместе, стремя в стремя: гонец великого князя Андрея и татарин в шубе мехом наружу, в войлочном колпаке с нашитыми на него красными шариками — знаком ханского гонца. А рядом с дружинниками-охранителями гонца поскакивали на лохматых низкорослых лошадках ордынские воины с луками за спиной, с копьями и кривыми саблями.

2

К Москве гонцы подъехали в день Петра-капустника[32], когда по обычаю бабы на огородах высаживали в землю последнюю рассаду. С огородов и начиналась Москва: они тянулись по обе стороны Великой Владимирской дороги.

Вокруг было тихо, тепло, благостно. Белые, желтые, красные бабьи платки пестрели, как цветы на лугу. Копыта коней беззвучно опускались в дорожную пыль. Негромко перекликались на Великом лугу пастушеские рожки. Празднично поблескивали на солнце купола кремлевских соборов.

Дорога незаметно перешла в посадскую улицу. Застучали под копытами сосновые плахи мостовой. Прохожие испуганно прижимались к частоколам, пропуская чужих всадников.

Неподалеку от Богоявленского монастыря поперек улицы были поставлены рогатки — застава. Седенький мытник и караульные ратники, разинув от изумления рты, смотрели на страшных обличьем татарских воинов.

Великокняжеский гонец крикнул угрожающе:

— Освобождай дорогу! Гонцы от великого князя Андрея Александровича и посла сильного Неврюя!

Ратники засуетились, растаскивая рогатки. Один из них вскочил на коня, привязанного тут же, к крыльцу посадской избы, и понесся, барабаня босыми пятками в лошадиные бока, к Кремлю.

Весть о прибытии гонцов застала князя Даниила врасплох.

О том, что какое-то ордынское войско двигалось к русским рубежам, в Москве уже знали. Знали и то, что войско это будто бы небольшое, идет без обозов — изгоном. Можно было предположить, что некий беспокойный мурза замыслил набег. Подобные набеги в последнее время, с тех пор, как в Орде начались свои усобицы, случались нередко: хан Тохта уже не мог, как прежде, держать в руках улусных мурз.

Но обычно мурзы со своими малыми ордами шарпали по окраинам, дальше Оки-реки не заходили. Да и зачем мурзам посылать впереди себя гонцов? Мурзы искрадывали русские окраины тишком, яко ночные тати…

Но времени для раздумий не оставалось. Ордынцы вот-вот будут у ворот Кремля. Князь Даниил кивнул дворецкому Ивану Клуше:

— Поди, боярин, встреть честью. Скажи, чтобы передохнули с дороги, постоловались. Да медов, медов не жалей!

Иван Романович Клуша затопал к дверям, являя ревностное проворство, столь необычное при его дородстве и медлительном нраве.

— Зовите боярина Протасия, тысяцкого Петра, Геронтия, — распоряжался Даниил. — Да толмача Артуя не забудьте, может понадобиться. Мне одеться подайте, что получше…

Подходили думные люди, запыхавшиеся, тревожные.

Боярин Протасий Воронец прямо от порога начал:

— Не к добру это! Не иначе новая Андреева выдумка!

Князь Даниил, натягивая поверх домашней холщовой рубахи синий фряжский кафтан с золочеными пуговицами, проговорил сквозь зубы:

— Поглядим… Чего заранее загадывать?

— Выпытать бы у послов, пока бражничают, зачем приехали… Да обговорить все самим заранее…

— О том я и сказал боярину Ивану…

Тысяцкий Петр Босоволков важно кивнул головой, соглашаясь.

В горницу вкатился дворецкий Клуша. Испуганно тараща глаза, зашептал князю, что послы упрямятся, в столовую палату не идут, но неотступно требуют, чтобы говорили с ними тотчас…

— Ну что ж, раз требуют — поговорим! — согласился Даниил. — Не со спора же начинать? Веди гонцов в посольскую горницу. Да не торопись особенно, окольным путем веди…

Наскоро обговорили между собой, что прием будет малый, без лишних людей. Князь Даниил широко перекрестился:

— Ну, с Богом!

* * *

Посольская горница Даниила Московского была не слишком просторной, но богатой. На полу расстелен цветастый ковер. Стены увешаны драгоценным оружием, своими и чужими стягами, а среди них, на почетном месте — бунчук из хвоста рыжей кобылы, отбитый москвичами у ордынского царевича на Оке-реке. Княжеское кресло тоже было богатое, из резного мореного дуба, с серебром и рыбьим зубом[33], на высокой спинке — московский герб: яростный всадник, поражающий копьем змия.

Даниил Александрович уселся в кресло, положил на колени прямой дедовский меч. Меч не был обнажен и мирно покоился в красных бархатных ножнах, окованных серебром. Неизвестно еще было, с чем прибыли гонцы, и показывать им непримиримость голым оружием было неразумно.

За княжеским креслом стояли четыре дружинника в нарядных кольчугах, в легких шлемах. Эго тоже продумано. Четырех телохранителей для чести довольно, а больше не надобно. Не врагов явных встречает московский князь!

Слева от князя, тоже в кресле, но — поскромнее, пониже, с резным крестом на спинке, — пристроился архимандрит Геронтий. Ряса у архимандрита черная, как воронье крыло, а на сукно нашиты пугающие белые кресты — знак высокого духовного сана.

На скамейке, покрытой красным сукном, сели рядышком думные люди: большой боярин Протасий Воронец, Петр Босоволков, воевода Илья Кловыня.

Князь Даниил окинул взглядом горницу. «Точно бы все на месте!» И почти тотчас дворецкий Клуша распахнул двери, посторонился, пропуская гонцов.

Первым шагнул в горницу великокняжеский гонец. Сорвал с головы шапку, поклонился, коснувшись кончиками пальцев ковра, — большим уставным поклоном.

Москвичи узнали гонца, многозначительно переглянулись. Сын боярский из Костромы Воюта Иванов, верный пес князя Андрея! Такого с лаской не пошлют, уж больно злобен!

Ордынский гонец вошел, неслышно ступая мягкими — без каблуков — сапогами, столбом встал посередине горницы. Колпака не снял, князю не поклонился: истукан истуканом! Скользнул равнодушным взглядом по развешанному оружию, по стягам. На мгновение задержал взгляд на рыжем царевичевом бунчуке, недобро усмехнулся и снова замер, окаменев лицом.

Следом за ордынским гонцом, отталкивая локтями дворецкого, протиснулось в горницу несколько татарских воинов в засаленных халатах и шубах. Остановились кучкой у двери, сжимая рукоятки кривых сабель.

За спиной Даниила шевельнулись телохранители, звякнуло железо доспехов. Протасий Воронец побледнел, наклонился вперед, собираясь подняться, но Даниил остановил его взглядом. Тихо произнес, обращаясь к великокняжескому гонцу:

— С чем приехал?

Боярский сын Воюта Иванов приблизился, еще раз отвесил поклон, начал важно, значительно:

— Слово господина моего великого князя Андрея Александровича. Приди, брате, ко мне во Владимир. Посол сильный Олекса Неврюй именем ханским рассудит твое и мое дело. Приди немедля, ибо на то воля моя и посла ханского…

Москвичи молчали.

Ордынский гонец поглядывал в оконце, за которым на гребне кремлевской стены наскакивали друг на друга два голубя — белый и сизый.

Великокняжеский гонец продолжал говорить, повышая голос:

— На сказанном господин мой Андрей Александрович стоит крепко! Не послушаешь слова его — быть промеж вас рати!

— Москва рати не боится! — по-прежнему тихо и спокойно ответил Даниил. — Ратью на строение мира не зовут. Не по принуждению приеду на княжеский съезд, но по своей воле, почитая брата старшего. Приеду, когда время настанет…

— А настало время-то, настало! — напирал гонец великого князя. — Так и передать мне велено: время-де настало!

— Подумаю с боярами и сообщу о решенном…

Воюта Иванов приостановился, как бегун перед опасным прыжком, сверкнул ненавидящими глазами и, решившись, выкрикнул последнее:

— Велено мне, не ожидаючи, привезти твое первое неложное слово! Гнев ханский и великокняжеский на тебе, княже, за промедление твое!

И опять крики Андреева гонца растворились в мертвом молчании москвичей.

Тогда вмешался наконец ордынский гонец. Он вдруг завопил — резко, визгливо. Выхватил откуда-то серебряную дощечку пайцзы и высоко поднял над головой.

Все замерли, затаив дыхание.

Воюта Иванов отступил назад, будто собираясь спрятаться за спину татарина. Он уже отговорил свое. Теперь серебряной пайцзой заговорила Орда!

К татарскому гонцу осторожно приблизился толмач Артуй, впился глазами в письмена на пайцзе. Подвывая и закатывая от почтительности глаза, перевел прочитанное:

«Силою вечного неба. Покровительством высокого могущества. Кто не будет относиться с благоговением к слову Тохты-хана, тот подвергнется ущербу и умрет. Слово гонца — слово Тохты-хана…»

Князь Даниил медленно поднялся, склонил голову перед грозной ханской волей, вчеканенной чужими письменами в серебро. С серебряной пайцзой спорить не приходилось. И за меньшую вину ордынцы обдирали кожу с князей и бросали тело на съедение диким зверям. Оставалось только повиноваться…

Татарин повернулся на пятках и мягко, по-звериному, скользнул к двери. Следом вывалились за порог его воины: кучкой, как стояли до этого. Перед москвичами остался только посол великого князя Андрея.

— Что прикажешь передать господину моему?

И Даниил ответил:

— Передай, что приеду…

3

Облачка пыли, как гонимая суховеем степная трава перекати-поля, побежали над дорогами. Спешили гонцы из Москвы в Тверь, из Твери в Переяславль, из Переяславля в Москву, и снова из Москвы в Тверь, невидимыми нитями связывая князей-союзников.

Накануне дня Аграфены-купальницы[34], когда добрые христиане парятся в банях и с песнями окунаются в летние воды, московские и тверские дружины сошлись возле Переяславля, простояли ночь в поле за рекой Трубеж и пошли дальше, присоединив к себе переяславскую конницу.

Конное войско князей двигалось походным строем. Посередине, в большом полку — Михаил Тверской, в полку правой руки — Даниил Московский, в полку левой руки — Иван Переяславский. И не понять было, на мирные переговоры следуют князья или на битву — такой многочисленной была рать и так оберегали ее со всех сторон крепкие сторожевые заставы.

Еще одна рать — пешая, судовая — побежала к городу Владимиру по Клязьме. Задумана была эта рать как потаенная, на крайний случай. Ладьи плыли ночами, а днем прятались в безлюдных местах, в заводях и в устьях малых речек.

Даниил Московский, Михаил Тверской и Иван Переяславский приехали к Владимиру позднее остальных князей. Почти все просторное Раменское поле было уже занято воинскими станами.

На левом краю поля, примыкавшем к речке Лыбедь, разместились удельные князья. Их разноцветные шатры стояли как будто бы кучно, но если приглядеться — каждый наособицу, каждый в кольце обозных телег, каждый под своим княжеским стягом, вокруг каждого свои отдельные караулы.

Возле самой городской стены поставили свои богатые шатры Федор Ярославский и Константин Ростовский, даже местоположением своим являя тесную дружбу с великим князем Андреем. Их многолюдные станы как бы прикрывали стольный Владимир от возможных врагов.

А посередине поля, в удалении от тех и от других, притаился за черными юртами и густыми цепями лучников ордынский посол Олекса Неврюй.

Только правый край поля, между Волжскими воротами и пригородным Вознесенским монастырем, оставался свободным. Этот край упирался в обрывистый берег реки Клязьмы, и князь Даниил порадовался, что вовремя послал по реке судовую рать. Без ладей это место было опасным, отбежать некуда…

Князь Даниил поднялся на курган, насыпанный у речного берега в незапамятные времена вятичскими старейшинами, окинул взглядом поле.

«Будто на рать собрались князья, — подумал он. — Все пришли с большими полками, обгородили станы свои надолбами да рогатками…»

Но кто с кем будет на этом поле ратоборствовать? Выходило, что все против всех. Желания собравшихся здесь князей были настолько противоположными, что ни о каком единении не могло быть и речи!

Великий князь Андрей Александрович мечтал подмять под себя западные города, поднявшиеся за последние годы: Тверь, Москву, Переяславль.

Московский, тверской и переяславский князья хотели оборониться от великого князя и обессилить его, лишить подлинной великокняжеской власти.

А остальные удельные князья не желали ни того, ни другого. Им одно было любо: чтобы оставили в покое их глухоманные удельные берлоги. Как это говаривал на людях Василий Константинович Галицкий и Дмитровский, старейший из удельных князей? «Противоборствовали раньше Андрей со старшим братом своим Дмитрием — хорошо. Противоборствует нынче Андрей с младшим братом своим Даниилом, с племянником Иваном да с тверским родичем своим Михаилом — тоже неплохо. И у Андрея руки связаны, и у тех сильных князей. Возблагодарим Бога, братия, за милость его! До скончания века было б так! Новизна пагубна, за старину держаться надобно. Аминь…»

Ни к великому князю не пристанут удельные князья, ни к соперникам его!

Значит?.. Значит, дело все в ханском после Неврюе!

А ханский посол забился, как медведь в берлогу, в свой белый шатер и молчал. Принимал от всех подарки и опять молчал. Но если хорошенько подумать, то и по молчанию посла можно догадаться, с чем он приехал на Русь…

«Войско сильное есть за Неврюем? — прикидывал Даниил. — Как видно, нет сильного войска. В юртах больше тысячи-двух воинов не спрячешь. Значит? Значит, посол не воевать приехал. А если не воевать? Если не воевать, то мирить князей. Значит, можно поторговаться, война послу Неврюю не нужна…»

Так думал князь Даниил или не совсем так, кто знает? Но Михаилу и Ивану он советовал держаться перед ханским послом уверенно:

— Андрей нас к суду перед ханским послом притянуть хочет, а мы ответно его неправды покажем! Еще неизвестно, на чью пользу суд перед послом обернется!

* * *

Шатер посла Неврюя — просторный, выложенный пушистыми коврами — тоже был подобен ратному полю, на котором каждый из противников знал свое место.

Посередине шатра, на широком ложе, в шелковых подушках, подпиравших его короткое, закутанное в полосатый халат туловище, половецкой каменной бабой застыл посол Олекса Неврюй. На круглом желтом лице не глаза — щелочки, да и те прикрыты веками. Не поймешь даже — то ли дремлет посол, то ли просто не желает глядеть на беспокойных русских князей.

Тихохонько сидят на резных стульчиках чернецы-миротворцы, владимирский епископ Семен да саранский епископ Измайло. Оба иссохшие, неземные, отрешенные, на лицах — благостность, снисхождение к суетности мирских дел. Будто с иконы сошли — святые угодники по виду…

По правую руку от посла — великий князь Андрей Александрович и его первые служебники, Федор да Константин. Грозно хмурят брови, под кафтанами — неживые складки кольчуг, у пояса боевые мечи.

А по левую руку — Даниил Московский и Михаил Тверской. Стоят плечо в плечо, будто братья единокровные, оба молодые еще, рослые, светловолосые, решительные, как поединщики перед боем. И Иван Переяславский возле них, на полшага лишь отстал. Но так оно точно бы и полагалось: ведь Иван среди них младший. На бледном лице Ивана отчаянная решимость человека, перешагнувшего через свой страх и готового на любой, даже безрассудный по смелости поступок. Даниил еще не видел таким своего слабого племянника и порадовался. Хорошо защищать того, кто сам готов себя защитить, как сегодня Иван…

А поодаль от соперников, возле самого входа, молчаливая кучка удельных владетелей. Стоят тихо, почтительно, всем видом своим являя, что люди-де они малые, сторонние, как старшие князья решат, с тем и согласятся. Будто бы есть они в шатре, но будто бы и нет, столь смиренны…

На удельных князей никто и не смотрел. Все взгляды на Андрее, на Данииле, на Михаиле Тверском. Это они собрались спорить перед незрячим, окаменевшим Неврюем.

Андрей кричал, взмахивая кулаками, наматывал действительные и мнимые вины, звал Бога в свидетели и снова сыпал проклятиями, но крики его как бы проходили мимо ушей Даниила. Не в обличениях было дело. Вмешиваться в межкняжеские счеты ханскому послу недостойно, вот Неврюй и делает вид, будто дремлет. Серьезно другое: ярлык хана Тохты на Переяславль. Но до ярлыка Андрей еще не дошел, приберегал на конец…

Даниил молча смотрел на разгневанного старшего брата. «Постарел братец, поусох… Клыки как у волка выперли… А злости-то, злости… Так бы и проглотил живьем… Да не проглотишь Москву, нет, уже не проглотишь… Костью поперек горла встанет!..»

Рядом шумно дышал Михаил Ярославич Тверской, сжимал побелевшими пальцами рукоятку меча. Переступал с ноги на ногу Иван — присмиревший, растерянный. Ненадолго же хватило племяннику задора!

— Но больше того вина Даниила и Михаила, что непокорны воле царя ордынского, к ярлыку со смирением не идут, но делают поперек! — взвинтил голос до визга великий князь Андрей.

Посол Олекса Неврюй приподнял веки, уставился неживым давящим взглядом на московского и тверского князей. Что-то сейчас будет?

Даниил решительно шагнул вперед, поклонился послу:

— Велик и справедлив хан Тохта! Великий и справедливый не карает невиновных! Князь Андрей добыл ярлык неправдою, без наследника Ивана. Да выслушает хан другую сторону! Пусть рассудит в глаза, а не за глаза, как судят справедливые! А мы, покорные слуги великого хана, волю его исполним непрекословно!

— Пусть великий хан допустит Ивана пред очи свои и рассудит правду! — поддержал союзника Михаил Тверской.

Так были сказаны слова, которыми Даниил надеялся разрушить замыслы великого князя Андрея, а если и не разрушить, то надолго отсрочить их исполнение. Путь в Орду не близкий, когда еще вернется оттуда Иван!

Понял это и великий князь Андрей. Вспылив окончательно, он потянул из ножен меч. Следом за ним обнажили мечи князья Федор и Константин, медленно двинулись на Даниила.

С поднятыми вверх крестами встали между противниками епископы Семен и Измайло:

— Опомнитесь, князья! Грех смертный! Не бывало крови на съездах княжеских! Не берите кровь на душу свою!

— Посторонись, отче! Твое дело духовное! — выкрикивал Андрей, пытаясь оттолкнуть епископа Семена.

— Опомнись, княже!

Посол Олекса Неврюй неприметно повел указательным пальцем.

Ордынский сотник, до этого безучастно сидевший в углу, ударил плетью по медному кругу.

Из-за развешанных ковров, из-за сундуков, стоявших вдоль стен шатра, из-за откинутых позади посольского кресла полосатых пологов выскочили нукеры, скрутили локти князьям-соперникам, растащили их в стороны.

Удельные владетели качнулись было к выходу, но там тоже стояли татарские воины.

По знаку Неврюя нукеры отпустили князей и снова исчезли, будто растворились в стенах шатра.

Ханский посол заговорил тихо, почти шепотом, но слова его, повторенные громогласным половчанином-толмачом, оглушали своей размеренной значительностью:

— Ссора недостойна правителей, больших и малых… Обнаженный меч должен разить… Иначе меч покрывается позором… Тохта-хан справедлив и милостив… Он не будет наказывать князей за недостойную ссору… Дайте хану подарки сверх прошлых, и ссора будет прощена… Пусть князья слушают великого князя Андрея… Пусть князь Андрей не обижает их несправедливостью… Не послушавшие сего погибнут… Пусть князь Иван идет в Орду, сам просит хана о своем княжестве… Я все сказал…

Посольский битикчи протянул Ивану серебряную пайцзу.

— Поторопись, княже! — крикнул Даниил племяннику. — Отъезжай в Орду немедля. В ладьях поезжай, Волжским путем. Мы с князем Михаилом побережем до суда твою отчину…

Иван, оглядываясь то на Даниила, то на ханского посла, направился к выходу. Татарские воины расступились, пропуская его.

Долго говорили князья перед лицом сонного Неврюя, распределяя жребии ордынской дани, устанавливая сроки сбора серебра. Но говорили как-то лениво, пререкались больше по привычке, чем из-за дела. Главное было уже решено: великий князь Андрей Александрович проиграл, Переяславское княжество опять уплывало из его рук. Даже на угрозу великого князя, гневно брошенную им в лицо Даниила: «Не радуйся, не кончен спор!» — мало кто обратил внимание. Князья торопились разъехаться по своим уделам, не скрывая облегчения. «Слава те Господи, осталось все по-прежнему!»

* * *

Опустело Раменское поле.

Первыми ушли москвичи и тверичи, к которым присоединилась по дороге переяславская конная рать. Сам князь Иван поехал в Орду с малой дружиной, оставив большие полки беречь город.

Даниил не забыл угрозы великого князя Андрея. Московские, тверские и переяславские полки, не расходясь по селам, свернули к Юрьеву и остановились в поле, прикрывая Переяславское княжество. Сюда же приплыла рекой Колокшей пешая судовая рать.

Предосторожность оказалась не напрасной.

Не прошло недели, как сторожевые заставы известили о приближении великокняжеского войска.

Без малого дело не дошло до сечи. Уже и поединщики сшиблись промеж полков, и лучники расстреляли первый запас стрел. Но дрогнул великий князь Андрей, видя решимость москвичей, тверичей и переяславцев, дождался ночи и в темноте отбежал прочь, бросив в стане своем горящие костры.

Узел вражды затянулся еще туже.

Глава 4. Слава Довмонта Псковского

1

Орда далеко от Москвы, за немереными лесами и пыльными равнинами Дикого Поля, но зловещая тень ее незримо повисла и над московской землей.

Чуть зашевелится Орда, и будто раскаты грома катятся над Русью, и мечутся люди, пытаясь понять, что означают эти раскаты — глухую угрозу, которая, попугав, пройдет стороной, или новую опустошительную татарскую рать.

Но в лето шесть тысяч восемьсот седьмое[35] ордынские вести больше радовали, чем тревожили. В Орде началась великая замятая, война усобная. В смертельном поединке схлестнулись хан Тохта и темник Ногай.

Давно уже была между ними вражда, но до явной войны дело не доходило. Соперники выжидали, присматриваясь друг к другу всепроникающими глазами тайных соглядатаев, сплетали нити заговоров. Время работало на хана Тохту. Исподволь таяла сила Ногая, уходили со своими ордами близкие ему эмиры, в войске властолюбивого темника началось шатание. И наконец хан Тохта решил, что его час пробил.

Шестьдесят туменов ханского войска двинулись в Дешт-и-Кипчак, коренной улус темника Ногая. На берегу степной речки Тарки сошлись две немыслимые по своей многочисленности ордынские рати — Тохты и Ногая. Содрогнулась степь, пылью заволокло небо, когда началась эта битва.

Военное счастье впервые изменило темнику Ногаю. Под ударами отборных всадников хана Тохты, закованных в персидскую броню, смешались и рассыпались кипчакские тысячи Ногая, слывшие непобедимыми, а сам Ногай побежал, увлеченный отступавшей конницей. За немногие часы он потерял все, даже своих нукеров-телохранителей, и остался в степи один, как безродный изгой.

Беззвездной ветреной ночью Ногая настиг некий русский из войска Тохты, отсек ему голову мечом и привез хану. Так закончил жизнь темник Ногай, перед которым трепетали ханы и императоры, дружбы с которым искали даже мамлюкские султаны далекого Египта.

А для князя Даниила Московского смерть темника Ногая открыла долгожданные возможности. Рязанский князь Константин Романович удерживал за собой волости по Москве-реке лишь милостью и благорасположением Ногая. Теперь Константину надеяться не на кого!

И еще одно оказалось кстати для Москвы. Спасаясь от гнева хана Тохты, в Рязанское княжество прибежали со своими ордами некоторые мурзы Ногая. Князь Константин выделил им дворы в городах и земли под пастбища. Оттого умножились ордынцы в Рязанском княжестве, и начали роптать рязанцы на своего князя, что-де он привечает ордынцев, а о своих людях забыл…

А в других княжествах заговорили, что Константин-де готовит новую ордынскую рать. Выходило теперь, что воевать с Константином Рязанским — дело богоугодное, оправданное, ибо война та будет не усобной, но ради защиты христиан от неверных ордынцев, на Рязани поселившихся…

Так и намекнул на княжеском совете большой воевода Илья Кловыня:

— Если соберемся с Рязанью воевать, то надобно объявить людям, что против ордынцев идем, на русскую землю севших…

— Объявим, когда время придет. А пока — рано… — задумчиво проговорил Даниил и, заметив удивленные взгляды, повторил решительно: — Рано!

Даниил Александрович хорошо понимал недоумение своих думных людей. Москве уже тесно в прежних границах, распирала их молодая буйная сила! Раздвигать нужно московские рубежи! Говорено о том было не раз и не два, и бояре вспомнили эти разговоры. Но нужно быть осторожным. Тверь с севера нависла. Не воспользуется ли князь Михаил, дружба с которым уже обернулась соперничеством, уходом московского войска на Оку? Не вмешается ли великий князь Андрей, для которого усиление Московского княжества горче горького? Нельзя начинать войну без верных союзников. А где их найти, верных-то?

И мысли Даниила опять возвращались к князю Довмонту Псковскому.

Выходец из Литвы, ставший на службу славному городу Пскову, князь Довмонт был верным человеком. Жизнь его была прямой, как взмах меча, и — как разящий удар — однозначна. Довмонт любит повторять: «Враг — это враг, а друг — это друг, даже если дружба оборачивается смертельной опасностью, потому что обмануть друга — то же самое, что обмануть самого себя, а обманувшему себя — как жить?» Повторял не для себя, а для других, потому что для самого Довмонта сказанное было бесспорным — так он жил…

Весь смысл жизни Довмонт видел в защите города, вверившего ему свою судьбу. Под знаменем князя Довмонта псковские ратники громили немецких рыцарей, и летописцы, извещая о победах Довмонта, неизменно добавляли, что воевал он за правое дело.

Случалось, что имя Довмонта надолго исчезало из летописей. Но это молчание было красноречивее иных слов. Оно означало, что немецкие железноголовые рати, устрашившись меча Довмонта, на время оставляли в покое псковские рубежи.

Многие князья добивались расположения прославленного псковского воителя, но князь Довмонт неизменно оставался в стороне от междоусобных распрей. Так и состарился, не осквернив свой меч кровью русских людей. Из уст в уста передавали на Руси гневные слова Довмонта, обращенные к искателю чужого великокняжеского стола Андрею Городецкому: «Как можно обнажать меч в собственном доме?!»

Даниил Александрович знал, что князь Довмонт любил его старшего брата Дмитрия и перенес частицу этой давней любви на него, Даниила: посылал подарки, переправлял с верными людьми тайные грамотки о новгородских делах, если посадники задумывали что-либо худое для Москвы. Даниил знал и то, что никакая любовь не заставит Довмонта вмешаться в междоусобные распри. Довмонт есть Довмонт!

Но может быть, теперь, когда поход на Оку-реку оборачивается войной с ордынцами, наполнившими с благословения князя Константина рязанские земли, Довмонт изменит своему обычаю и поможет Москве?

Нужно, нужно связываться с Довмонтом!

Время для дружественных переговоров с псковским князем казалось самым подходящим. Не далее как зимой из Пскова в Москву прислали грамоту, писанную книжными словами; видно, приложил к той грамоте свою руку монах-летописец, привыкший облекать мысли свои в торжественные словосочетания:

«…пришли немцы ко Пскову и много зла сотворили, и посад пожгли, и по монастырям, что вне града, всех чернецов мечами иссекли. Псковичи со князем своим Довмонтом, укрепившись духом и исполнившись ратью, из града вышли и прогнали немцев, нанеся им рану немалую, прогнали невозвратно…»

Все было верно в этой грамоте, кроме последнего: немцы возвратились весной сызнова, опасно зашевелились возле псковских рубежей. И Даниил подумал, что если послать в помощь Пскову московскую дружину, дружба с князем Довмонтом окрепнет и его можно склонить к участию в рязанском походе. Нужно только убедить Довмонта, что не с рязанцами собирается воевать московский князь, но с ордынскими мурзами, такими же злыми погубителями Русской земли, как немцы…

И Даниил Александрович приказал воеводе Илье Кловыне готовить конную дружину к походу во Псков.

Но московская помощь опоздала…

2

В весну шесть тысяч восемьсот седьмую, в канун Герасима-грачевника[36] черные немецкие ладьи снова появились возле Пскова. Ночью они проплыли рекой Великой мимо неприступного псковского Крома и приткнулись к берегу у посада, огражденного лишь невысоким частоколом.

Коротконогие убийцы-кнехты, не замеченные никем, переползли через частокол и разошлись тихими ватагами по спящим улицам. Посадских сторожей они вырезали тонкими, как шило, ножами-убивцами, подпуская в темноте на взмах руки.

Крались, будто ночные тати, вдоль заборов, накапливались в темных закоулках.

Первыми почуяли опасность знаменитые кромские псы, недремные стражи Пскова. Они ощетинились, заскулили, просовывая лобастые волчьи головы в щели бойниц.

Десятник со Смердьей башни заметил легкое шевеление под стеной, запалил факел и швырнул его вниз. Разбрызгивая капли горящей смолы, факел прочертил крутую дугу, упал на землю и вдруг загорелся ровным сильным пламенем.

От стены Крома метнулись в темноту какие-то неясные тени, отсвечивающие железом, донесся топот многих ног.

Чужие на посаде!

Будоража людей, взревела на Смердьей башне труба. К бойницам побежали, стягивая со спины луки, караульные ратники. Из дружинной избы, которая стояла внутри Крома у Великих ворот, выскакивали дружинники и проворно садились на коней.

Оглушающе затрезвонил большой колокол Троицкого собора, и почти тотчас, как будто только и ожидая набатного звона, в разных концах посада вспыхнули пожары.

На посадские улицы выбегали полуодетые, ошалевшие от сна и внезапности люди. Бежали, размахивая руками, падали, сраженные немецким железом, отползали со стонами в подворотни.

«Господи! Кто? За что? Господи, спаси!»

Кто посмелее, сбивались в ватаги, ощетинивались копьями и рогатинами, пробивались к Крому, чтобы найти спасение за его каменными стенами. Им преграждали дорогу кнехты, похожие в своих круглых железных шапках на грибы-валуи.

И истаивали ватаги посадских людей под ударами, потому что кнехтов было много, так много, что казалось — весь переполнен ими…

Горестный тысячеустый стон доносился до ратников, стоявших у бойниц Перши[37]. Будто сама земля взывала о помощи, и нестерпимо было стоять вот так, в бездействии, когда внизу гибли люди…

На Смердью башню поднялся Довмонт, поддерживаемой с двух сторон дюжими холопами-сберегателями; третий холоп тащил следом простую дубовую скамью.

Князь Довмонт присел на скамью, поплотнее запахнул суконный плащ — ночь была по-весеннему студеной. Седые волосы Довмонта в дрожащем свете факелов казались совсем белыми, глубокие тени морщин избороздили лицо, руки бессильно опущены на колени.

Трудно было поверить, что этот старец олицетворял для Пскова воинскую удачу.

К князю подскочил псковский тысяцкий Иван Дорогомилов, предводитель пешего ополчения, зашептал умоляюще:

— Всех посадских побьют, княже! Неужто допустим такое?!

Князь Довмонт молчал, прикрыв ладонью глаза.

Никто лучше Довмонта не знал сурового закона обороны города. А закон этот гласил, что нельзя отворять ворота, когда враги под стенами, потому что главное все-таки город, а не посад.

Лучше пожертвовать посадом, чем рисковать городом.

Нет прощения воеводе, который допустил врагов в город, сердобольно желая спасти людей с посада. Большой кровью может обернуться такая сердобольность…

Молчал Довмонт, еще не находя единственно правильного решения, прикидывал про себя.

«Главное — бережение града, — думал старый князь. — Никто не осудит меня за осторожность. Но не позор ли оставить без защиты беззащитных? Можно ли на склоне жизни принимать на душу подобный тяжкий грех?..»

Задыхался в дыму посад, метался в мученическом терновом венце немецких копий, истекал кровью.

«Почему я медлю? — мучился Довмонт. — Неужели с годами уходит решимость? Я, всю жизнь отдавший защите Пскова, медлю спасать гибнущих людей его?..»

Пронзительный женский крик донесся из темноты, поднялся на немыслимую высоту и вдруг оборвался, как обрезанный.

«Но удача — сестра смелости! Без смелости не бывает победы! А без победы — ради чего жить дальше?»

Князь Довмонт рывком поднялся со скамьи, досадливо оттолкнул локтем кинувшихся помогать холопов, крикнул неожиданно звонким, молодым голосом:

— Выводи конную дружину, тысяцкий! За ворота!

Иван Дорогомилов с посветлевшим лицом кинулся к лазу винтовой лестницы. За ним стремительно покатились вниз, царапая кольцами доспехов тесно сдвинутые каменные стены, сотники конной дружины.

Довмонт опять сел на скамью и замер, весь — напряженное внимание…

Страшен ночной бой в переплетениях посадских улиц, затиснутых между глухими частоколами, на шатких мостках через ручьи и канавы, избороздившие посад. Страшен и непонятен, потому что нельзя даже разобрать, кто впереди — свои или чужие, кого рубить сплеча, не упуская мгновения, а кого брать под защиту.

Своих псковские дружинники узнавали по белым исподним рубахам, потому что посадские люди, застигнутые врасплох, выбегали из дворов без кафтанов, простоволосые, босые. Своих узнавали по женскому плачу и испуганным крикам детей, потому что посадские люди пробивались к Крому вместе с семьями. И погибали вместе, если топоры и рогатины не могли защитить их от кнехтов.

Чужих распознавали по отблескам пламени на круглых шлемах, по лязгу доспехов, по тому, как отшатывались они, заметив перед собой всадников с длинными копьями в руках.

Дружинники опрокидывали немецкие заслоны, пропускали через свои ряды посадских беглецов и ехали дальше, пока еще слышны были впереди крики и звон оружия, а это значило, что там еще оставались свои люди, ждавшие спасения…

Князь Довмонт с высоты Смердьей башни слушал бой.

Именно слушал, потому что нельзя было увидеть ничего в дымной мгле, окутавшей посад.

Шум боя удалялся, слабел и наконец затих. Что это значило, Довмонт знал и без докладов дружинных сотников: псковская конница прошла посад из конца в конец, и все, кто остался в живых из посадских людей, были уже за ее спиной. Пора отводить дружины, пока немцы не отрезали их от города.

Князь Довмонт приказал трубить отступление.

В распахнутые настежь Великие и Смердьи ворота Крома вбегали люди. Спотыкаясь и путаясь в длинных ночных рубахах, семенили женщины с ребятишками на руках. Мужчины несли на плечах раненых, волокли узлы с добром.

Немного осталось их, спасенных от немецкого избиения, несоразмерно высокой могла оказаться цена, заплаченная за их спасение!..

Довмонт понимал, как это трудно — отстоять ворота, если кнехты пойдут по пятам дружинников. Главное — выбрать миг, когда кнехты остановятся, а до ворот останется один рывок дружинных коней…

Снова доносился с посада шум боя, но теперь он не удалялся от Крома, а приближался к нему, ширился, нарастал. И вот уже видно с башни, как пятятся дружинники из посадских улиц, сдерживая копьями напиравших кнехтов.

Князь Довмонт кивнул трубачу:

— Пора!

Коротко и резко прокричала труба.

Псковские дружинники разом повернули коней и поскакали к перекидным мостам через Греблю[38], отрываясь от пеших кнехтов. Не задерживаясь, всадники проскальзывали в ворота, сворачивали в узкий охабень[39] и накапливались там, чтобы грудью остановить врага, если кнехты — не приведи Господи! — успеют вбежать под воротную башню раньше, чем закроются ворота.

Черные волны немецких пешцев катились к Перше, и казалось, что невозможно сдержать их бешеный порыв.

Но дубовые створки Великих и Смердьих ворот захлопнулись раньше, чем кнехты добежали до Гребли. Со скрипом поднялись на цепях перекидные мосты. Лучники у бойниц натянули тетивы луков. Стрелы брызнули прямо в лицо немецкой пехоте.

Будто натолкнувшись на невидимую стену, кнехты остановились и побежали обратно, в спасительную темноту посадских улиц.

Князь Довмонт облегченно перевел дух: ворота удалось отстоять!..

* * *

Надолго запомнилась псковичам та страшная ночь: сплошное зарево посадского пожара над зубцами Перши, багровые отблески пламени на куполах Троицкого собора и зловещая угольная темнота в Запсковье и Завеличье[40], отданных на поток и разорение кнехтам.

По улицам города катились дрожащие огоньки факелов, сплетаясь в причудливые узоры. Псковичи толпами бежали на соборную площадь, к оружейным клетям, откуда десятники уже выносили охапками мечи и копья, выбрасывали прямо в толпу овальные щиты и тяжелые комья кольчуг. Псковское ополчение вооружалось к утреннему бою.

А то, что бой неизбежен, что немцы не уйдут, пока их не прогонят силой, знали в Пскове все, от боярина до последнего посадского мужика, как знали и то, что кроме них самих прогнать немцев — некому.

Только на третьем часу дня[41] затих пожар на посаде. Свежий ветер с Псковского озера погнал дым за гряду известковых холмов, и глазам псковичей открылась черная обугленная равнина на месте вчера еще кипевшего жизнью посада, а за пепелищами — цепи кнехтов.

Левее, на берегу реки Псковы, возле пригородной церкви Петра и Павла, стояли большие шатры, развевались стяги с черными крестами. Там разбили стан конные рыцарские копья, цвет и сила крестоносного воинства. Вокруг стана суетились пешцы, устанавливая рогатки на случай нападения псковичей. Тянулись припоздавшие отряды рыцарей. Видно, немцы готовились к длительной осаде.

Но князь Довмонт решил иначе: он не стал ждать, пока соберется и изготовится к бою все немецкое воинство.

— Будем бить немцев в поле! — сказал он воеводам.

С глухим стуком упали перекидные мосты перед Великими и Смердьими воротами. По мостам густо побежала прославленная псковская пехота.

Сила Пскова — в городовом пешем ополчении, едином в любви к родному городу, стойком в бою, потому что в нем все знали всех, и дрогнуть перед лицом врага означало навеки опозорить свой род; в одном строю стояли отцы и сыновья, деды и внуки, соседи, дальние родичи, мастера и подмастерья, торговые люди и их работники, иноки псковских монастырей, сменившие кресты и монашеские посохи на мечи и копья!

И на этот раз пешее ополчение первым начало бой. Перепрыгивая через канавы, обрушивая наземь подгоревшие жерди частоколов, скатываясь в овраги, выбираясь наверх, псковские ратники стремительно и неудержимо рвались к переполошившемуся рыцарскому стану: князь Довмонт решил ударить в самое сердце немецкого войска.

Древний боевой клич — «Псков! Псков!» — гремел над пепелищами посада, над покатыми берегами реки Псковы, ободряя своих и устрашая врагов.

Князь Довмонт, выехавший следом за пешцами на смирной белой кобыле, не поспевал за быстроногими псковичами. Они обгоняли его, оборачивались на бегу, и их лица, внешне такие разные, казались Довмонту похожими друг на друга, как лица братьев.

И Довмонт сейчас был в едином потоке с ними, в одном устремлении, в одной судьбе. Довмонт выпрямился в седле, будто сбрасывая с плеч тяжелую ношу прожитых лет, и тоже кричал ликующе: «Псков! Псков!» Благословен час, который приносит на склоне жизни подобное счастье!..

А между немецкими шатрами уже началась сеча.

Рыцари неуклюже ворочались на своих окольчуженных конях, отмахиваясь длинными тяжелыми мечами от наседавших со всех сторон проворных псковских пешцев, падали, продавливая мягкую весеннюю землю непомерным грузом доспехов. Сбивались кучками и стояли, ощетинившись копьями, и тогда уже псковичи платили многими жизнями за каждого повергнутого рыцаря.

От устья Псковы спешила к шатрам псковская судовая рать. Ладьи приставали к берегу, и ратники в легких мелкокольчатых доспехах, с мечами и секирами в руках, поднимались по склону и нападали на рыцарей со спины.

Поле битвы походило теперь на взбаламученное весенним штормом озеро, и редкие островки рыцарского войска тонули в волнах псковского ополчения.

Трубы у шатра магистра звали на помощь. Но помощь не пришла. Псковская конница, выехавшая из Великих ворот, уже пересекла сгоревший посад и обрушилась на немецкую пехоту. Дружинники гонялись за кнехтами, пытавшимися спастись в одиночку, рубили их мечами. Окружали толпы кнехтов, успевших собраться вместе, и издали поражали их стрелами.

Погибало немецкое пешее войско, которое магистр хотел бросить на весы боя, погибало без пользы, и в этом была тайная задумка князя Довмонта: связать кнехтов дружинной конницей, пока ополчение избивает рыцарей…

Когда князь Довмонт подъехал к рыцарскому стану, все было кончено. Понуро стояли в окружении ликующих псковичей плененные рыцари и их слуги. В клубах пыли откатывались прочь немногочисленные отряды рыцарской конницы, успевшие прорваться через окружение. Кнехты врассыпную бежали к речке Усохе, карабкались, как черные муравьи, на известковые холмы.

Меч, обнаженный князем Довмонтом за правое дело, снова оказался победоносным!

Псков праздновал победу, не зная, что это — лебединая песня князя Довмонта. Весна набирала силу, но сам Довмонт, окруженный любовью и благодарностью псковичей, медленно угасал, как будто отдал в последней битве все оставшиеся у него жизненные силы.

Мая в двадцатый день, на святого Федора, когда покойники тоскуют по земле, а живые приходят на погосты голосить по родителям, не стало князя Довмонта Псковского. А вскоре нарекли христиане Довмонта святым. Не за смирение нарекли, не за умерщвление плоти и не за иные иноческие добродетели, но за ратную доблесть…

3

Псковская горькая весть уязвила души многих людей. Скорбела Русь о кончине своего верного защитника. А для Якушки Балагура к общей скорби прибавлялась своя, личная.

Не по плечу оказалась бывшему звенигородскому мужику нарядная кольчуга княжеского дружинника. Ратному делу воевода Илья Кловыня обучил его отменно, но душу пахаря не переделал. Верно говорили люди: кто хоть раз вдохнул сладкий запах поднятой плугом земли, тот не в силах забыть эту землю, уйти от нелегкого, но благословенного Богом и людьми жребия земледельца-страдника. А может, еще и потому томился Якушка, что не нашел в новой жизни того главного, ради чего взял в руки меч, — утоления святой своей мести!

Походов у него было много, но ни одного против ненавистных ордынцев, насильников, погубителей семьи. Будто намеренно отводил Бог от дружинника Якушки даже скоротечные схватки с разбойными ватагами ордынских служебников, которые грабили людей на дорогах и в деревнях.

Якушка пробовал говорить о своем томлении воеводе Илье Кловыне, но тот строго оборвал его: «О чем мечтаешь? О татарах? Благодари Бога, что давно нет татар в Московском княжестве! Новую Дюденеву рать накликать мечтаешь, чтобы местью душу потешить?!»

Годы шли. Из простого дружинника Якуш Балагур превратился в старшего. Не раз ездил княжеским гонцом в иные города. Начальствовал над сотней пешцев, когда собиралось земское ополчение.

Но чем дальше, тем больше тянуло Якушку к земле, к хозяйству. По ночам Дютьково снилось, и всегда будто начало лета — зеленые веселые всходы на полях…

Ничего не мог с собой поделать Якушка Балагур, хотя на посторонний взгляд жилось ему празднично, сытно, в чести.

Умом понимал, что на такую судьбу грех жаловаться, но переломить себя не сумел…

Потому, видно, празднично-светлым показался Якушке день, когда воевода Илья Кловыня объявил о будущем походе на немцев. Пусть не с ордынцами, а с железноголовыми рыцарями скрестит он свой заждавшийся меч: и те, и другие — злые погубители Руси! Для святого дела не грех оставить не токмо пашню, но и мать родную! Дождался Якушка своего часа!..

Но псковский поход не состоялся.

Тогда-то и не выдержал Якушка Балагур из рода потомственных землепашцев, упал в ноги благодетелю своему воеводе Илье Кловыне, взмолился:

— Отпусти, воевода, на землю!

И ведь понял воевода тоску бывшего мужика, не прогневался! Сказал грустно:

— Ратник из тебя получился добрый, жаль отпускать. Но ты по своей воле ко мне пришел и насильно держать тебя не стану. Ступай пока, я подумаю…

А вскоре встретился Якушке на улице тиун Федор Блюденный, поманил Якушку пальцем:

— Воевода Илья просил за тебя. Расхвалил, яко красную девицу. Поглядим, поглядим… — И добавил будто нехотя, поскучнев лицом: — На Сходне-реке новые деревни заводим, пришельцев заселяем. Может так получиться, что быть тебе в тех деревнях тиуном. И свое хозяйство приобретешь, само собой. Землю добрую дам. Повременить только придется до поры…

Якушка ждал. Прикидывал, с чего начинать обзаведение. Присмотрел для себя пару пахотных лошадок, добрых, молодых; корову, пашенное и прочее мужицкое орудие, благо серебро у него водилось: князь Даниил Александрович милостями своих дружинников не обходил, а Якушка, как ни говори, из дружинников был не последним…

Даже на Сходню-реку Якушка при случае наведался — посмотреть будущую свою пашню. Земля на Сходне оказалась ничего, добрая, и строевой лес рядом — сосняк. Чего уж лучше? Благодатные места…

Но понадобилось вдруг воеводе Илье Кловыне послать на рязанский рубеж верного человека, и он снова выбрал Якушку: видно, другого верного не оказалось под рукой. Голод был везде на верных людей, это Якушка от самого князя Даниила Александровича слышал.

Правда, воевода обещал, что для Якушки это последняя служба. Добавил многозначительно, с намеком:

— Может, на рязанском рубеже скрестишь свой меч с ордынцами, как мечтал. Ордынцев нынче в рязанских волостях много…

Говорил воевода с Якушкой, отводя глаза, будто виноватым себя чувствовал. Нарушать свое слово воевода Илья Кловыня не привык, но что делать, если так вышло?..

* * *

Для князя Даниила Александровича кончина Довмонта была не просто горе. Он почувствовал, что остался совсем один.

Потом, уже после рязанского похода, Даниил поймет, что псковичи все равно не успели бы подойти вовремя, да и не нужны они были — московским полкам и то дела было немного. Поймет Даниил, что он, в сущности, искал тогда не военной помощи, а душевного одобрения князя Довмонта, чтобы этим одобрением окончательно утвердиться в мысли, что служит на благо Руси.

Уверенности в своей правоте — вот чего не хватало Данилу, когда он собирался в поход на Константина Рязанского, потому что Рязанское княжество, даже наполненное пришлыми ордынцами, оставалось русской землей.

Даниил верил, что придет время, когда походы великих князей на меньшую удельную братию во имя единства Руси обретут всеобщее одобрение, но не знал, пришло ли уже это время, поймут ли люди, что он — не честолюбец, не стяжатель чужих княжений, но болельщик за родную землю…

Понимали же раньше, до проклятого Батыева погрома, великокняжеские заботы градостроителя Юрия Долгорукого, самовластца Андрея Боголюбского, величественного Всеволода Большое Гнездо! А ведь он, Даниил Московский, продолжатель рода их княжеского и дел их великих! Даниилу Александровичу необходимо было одобрение именно Довмонта-верного, Довмонта-неподкупного, а не своих бояр, которые представляли подобные походы как простые промыслы новых земель и сел. Даниил не раз убеждался, что даже самые дальновидные из бояр, такие как Протасий Воронец, смотрели на княжество лишь как на большую вотчину и не в силах были понять, что есть замыслы иные, чем приобретение богатства, угодий, пашен, бортных лесов, рыбных ловель, деревень, смердов-страдников.

И теперь бояре увидели лишь возможность присоединить к Москве рязанские волости севернее Оки-реки, обогатиться селами и людьми, сесть в новых владениях московского князя на щедрое кормление или посадить там наместниками-кормленщиками своих сыновей, братьев, племянников — и торопили, торопили князя с походом.

Будто сговорились все вокруг: смотрят жадно, ждуще.

Пожалуй, только княгиня Ксения, Богом данная спутница жизни, неодобрительно качала головой, слушая воинственные речи бояр, вздыхала, смотрела жалостными глазами.

Понять Ксению было можно: по-бабьи к тишине тянулась, к бестревожности. На других князей кивала, на уездных отшельников. «В Ростове живут тихо, и в Белоозере, и в Угличе. И на Москве бы нам так жить, никого не задирая. Зачем Бога гневить, иной судьбы искать? Детишки здоровы, всего в изобилии, бояре уважительны, в храмах благолепие, мужики смотрят весело, видно, сыты… Только-только утешилось все, а вдруг война… Надобно ли, Даниил Александрович?..»

Даниил обрывал жалостные разговоры, сердился на жену, но ее слова о тишине находили все-таки отклик в его душе, и он думал размягченно, что в этих словах есть какая-то своя правда, что этой правдой живы многие люди и что он, московский князь, толкая свое княжество на крутую и опасную дорогу войны, отнимает у людей что-то такое, без чего немыслима человеческая жизнь…

А может, он, Даниил, просто устал за годы непрерывной борьбы, утверждая московский стяг в самом первом ряду русских княжеских стягов?

Тишина… Умиротворение тишиной… Покой и неспешность в мыслях и поступках… Так тоже можно жить!

Но зачем?

Если мечтаешь о тишине, тогда снимай с шеи золотую княжескую гривну, скрывайся за монастырскими стенами, спасай душу в молитве, в несуетном бытии чернеца!

Нет, нет!

У каждого человека на земле свой удел, предопределенный свыше. Удел Даниила — быть князем. Не искать покоя, но избегать его. Не уходить от опасности, но властно вздыбить, как боевого коня, судьбу Московского княжества и мчаться под лязг и звон оружия, трубные вопли перед изумленными глазами друзей и врагов. Вперед, только вперед! Внезапно остановившийся перед преградой всадник вылетает из седла, а конь его, радуясь обретенной свободе, скачет дальше, чтобы найти властную руку другого господина…

Можно ли остановиться перед рязанским порогом? Кажется, чего легче: скажи слово воеводе Илье Кловыне и ратники разбредутся по своим деревням, снова поменяют копья на плуги и косы.

Но не предпочтет ли тогда московский конь другого всадника?

Ведь бояре торопят, торопят…

Воевода Илья Кловыня вторую неделю доспехи с плеч не снимает — похоже, даже спит в кольчуге. Бряцает оружием, как на бранном поле.

Черниговский боярин Федор Бяконт в Москву прибежал со всеми военными слугами. Клянется и божится, что коломенские и серпуховские вотчинники только и ждут, когда князь Даниил с войском на Оку явится, под свою руку их брать. Сверкает Федор Бяконт раскосыми половецкими глазами, бьет себя кулаком в грудь:

— Головы за тебя бояре сложат, а князю Константину их владетелем не быть! Не пропусти время, княже! Решайся, княже, скажи только слово!

И большой боярин Протасий Воронец неотступно твердит:

— Решайся!

Добродушный жизнелюбец Иван Романович Клуша и тот заводит разговоры о добром рязанском меде, которому будто бы нет равного на Руси: «Со светлых приокских лугов мед, сладости необыкновенной!»

Что они, сговорились, что ли, все?

Уехать бы за тихую Ворю-реку, в заповедные леса…

Но уехать можно от людей, а от своих дум куда денешься? С собой они всегда, неотступно…

Вся жизнь его — преодоление рубежей.

Вступил Даниил на московский удел — вот и первый рубеж.

Второй рубеж он перешагнул, когда умер старший брат Дмитрий, защитник и опора в жизни. Своими руками Даниил отстоял все, что было ему дано старшим братом. Московское княжество стоит ныне крепко!

Третий рубеж — перед ним. Не свое он теперь собирается отстаивать, а новое приобретать. По-другому все будет: труднее, опаснее.

А ведь Москва лишь единый год в полном мире прожила…

Самому толкать княжество в войну?

А как иначе?..

* * *

Даже всевидящий Протасий Воронец не подметил часа, когда князь Даниил Московский окончательно решился на войну с Константином Рязанским и его ордынцами.

Великое дело началось с мимолетного разговора, на который непосвященный и внимания бы не обратил. Даниил сказал воеводе Илье Кловыне:

— Надо бы на Коломну послать верного человека. Пусть походит, посмотрит, нашим доброхотам ободряющее слово скажет.

— Есть у меня такой человек, — помедлив, ответил воевода. — Рязанец родом, чего уж лучше? На Гжельской заставе он ныне, у самого рязанского рубежа…

— Пусть Шемяка Горюн к тому человеку съездит, расскажет, что и как надобно сделать.

— Завтра же поедет, княже…

Глава 5. Гжельская застава

1

Невеликая речка Гжелка, умерив свой бег на широких пойменных лугах, вливалась в Москву-реку смирно и неторопливо.

Хвойные леса, окаймлявшие южный рубеж Московского княжества, отступали здесь от речных берегов, и возле Гжелки было светло и просторно. Не верилось даже, что это — не ополье, а самая середина лесного замосковного края.

На мысу между Москвой-рекой и Гжелкой весенние паводки намыли песчаный холм. С незапамятных времен поселились на холме люди — больно уж приметное было место!

Сначала было древнее городище вятичей-язычников, упорствовавших в своей нечистой вере. Городище сожгли отроки Владимира Мономаха, которые сопровождали своего князя в опасном пути сквозь землю вятичей.

В канун Батыева погрома на холме стоял богатый боярский двор, а вокруг него — россыпью — дворы смердов и рыбных ловцов. Сторожевые загоны ордынского воинства, спешившего к стольному Владимиру, сожгли постройки и людей. Боярин с семьей, не успевший отъехать прочь перед нашествием иноплеменных языцев, тоже принял смерть от татарской сабли. Вьюга замела пепелище, а потом, когда солнце высушило землю, ветры засыпали его белым гжельским песком. Без следа исчезло поселение на холме, и люди забыли, как оно называлось.

Прошло без малого сорок лет.

Московский наместник Петр Босоволков, объезжая южный рубеж княжества, облюбовал устье Гжелки для сторожевой заставы: ниже по Москве-реке уже начинались рязанские волости. «Два речных пути возле Гжелки сходятся, — сказал он князю Даниилу. — Для заставы и для мыта лучшего места не найти!» И князь Даниил согласился с наместником.

По весенней высокой воде мужики пригнали к устью Гжелки плоты строевого леса-кремлевника, застучали в сотню топоров. Вершину холма обнесли крепким частоколом, срубили воротную башню, а на башне — площадку для караульных ратников с перильцами и шатровой кровлей. За частоколом поставили просторную дружинную избу, подклети для припасов, конюшню, кузню. На берегу Москвы-реки сколотили из сосновых досок пристань, а возле пристани — избу для мытника.

В избе поселился московский торговый человек Савва Везюля, променявший несытное посадское житье на беспокойную, но прибыльную службу княжеского мытника.

А за частокол были определены на постой три десятка ратников с доверенным дружинником Ларионом Юлой. Так появилась в княжестве еще одна — Гжельская — застава.

Потом Лариона Юлу сменил другой княжеский дружинник — Порфилий Грех, потом — сын боярский Тимофей Агинин, потом дружинник же, но родом поплоше — Пашка Шпынь, а потом и вовсе добрых людей из Москвы присылать перестали. Старшим на Гжельской заставе остался десятник Грибец, из местных мужиков. Так уж вышло, что заметные на Москве люди избегали службы на Гжельской заставе. Да и к чему было им, при княжеском дворе состоявшим, сюда стремиться? Только и хорошего, что тихо…

Рязанцы, стоявшие караулом версты за три ниже по Москве-реке, держали себя дружелюбно, даже в гости наведывались по христианским праздникам. Рязанскому князю было не до московского лесного рубежа, других дел хватало: ордынцы за горло брали, пасли коней чуть не под самым Пронском. Да и далеко был московский рубеж от Рязани. Если по прямой — верст двести, а если в обход по проезжим дорогам, то и того больше. А от Москвы до Гжелки всего четыре десятка верст, один день пути для конной дружины. Разумно ли было рязанским караульщикам свой нрав показывать? Вот и не задирались они с москвичами, сидели смирно.

Жили московские ратники на Гжельской заставе безмятежно, но скучно, будто бы в забросе, от настоящего дела в стороне. Только мытник Савва Безюля хлопотал беспрестанно, выезжал в легкой ладье навстречу торговым караванам, собирал с купцов первый московский порубежный мыт.

Два раза в год, по летнему водному и по зимнему санному пути, наведывался на заставу княжеский тиун Федор Блюденный, пересчитывал и отвозил в Москву собранное мытником серебро.

На разленившихся от спокойной жизни и даровых кормов гжельских ратников тиун смотрел презрительно, чуть не в глаза обзывал лодырями. И задушевные разговоры тиун вел не со старшим на заставе (что для него, княжеского человека, десятник из простых мужиков?!), а с мытником Саввой Безюлей. Ему и наказы оставлял на будущее, что надобно сделать.

Мытник Савва Безюля со временем заважничал, стал покрикивать на ратников, как на своих холопов. Да как ему было не заважничать? И княжеский тиун только с ним, Саввой, советуется, и дело настоящее только у него, а остальные люди на заставе лишь проедают без пользы корм, коим изоброчены в убыток княжеской казне мужики из соседних деревень. А от него, Саввы, князю один прибыток.

Это еще подумать надобно, кто при ком состоит: мытник ли при заставе или застава при нем, мытнике Савве Безюле!

Время от времени на заставе сменялись караульные ратники и конные гонцы. Но новые люди сразу смекали, что над всеми здесь голова мытник Савва Безюля, княжеского тиуна близкий человек, и держали себя соответственно. До того дошло, что и огород у Саввы обихаживали ратники, и за скотиной его убирали навоз, и баню ему топили по субботам.

Дюденева рать обошла Гжельскую заставу стороной. С одного края татары на Коломну кинулись, с другого — на Москву, а гжельская волость где-то посередине осталась, не завоеванной. Зима та запомнилась только обозами беженцев, которые проходили мимо заставы по речному льду. И от Москвы к Коломне бежали люди, и от Коломны к Москве, не ведая, что там, где они искали спасения, не менее опасно, чем дома. Почему-то людям казалось, что в чужих краях легче избыть беду…

Нескоро, с купеческими случайными оказиями, доходили до заставы вести о вражде князя Даниила со своим старшим братом Андреем, о приезде на Русь ордынского посла Олексы Неврюя, о княжеском споре из-за Переяславского княжества. Но рязанский князь Константин оставался в стороне от всех этих дел, войско на север посылать не собирался, и потому на Гжельской заставе по-прежнему было тихо.

* * *

Все изменилось как-то сразу.

Проезжие купцы начали рассказывать об ордынцах, вдруг во множестве появившихся в рязанских городах и волостях.

Ниже по Москве-реке, на знаменитых бронницких лугах, поставил свои юрты кипчакский мурза Асай. Ордынскe кони пили светлую москворецкую воду.

Десятник Грибец погнал тогда в Москву конного гонца, хотел выслужиться перед князем, а оказалось — неприятности накликал на свою неразумную голову. На заставу приехал княжеский дружинник Якуш Балагур с пятью десятками конных ратников, и спокойная жизнь на заставе кончилась…

Мытник Савва Безюля встретил дружинника с должным почетом, хотя и заметил сразу, что происходил он из мужиков: руки большие, мозолистые, раздавленные работой, да и разговор не книжный, совсем простой разговор…

Но одет был Якуш богато, в полный дружинный доспех, новый суконный плащ обшит для красоты серебряной каймой. Смотрел Якуш на людей строго, уверенно, властно. Савва смекнул, что держать себя с ним нужно осторожно.

Так и получилось. Якуш Балагур завел на заставе порядки жесткие, непривычные. Десятники (а их приехало сразу пятеро!) поднимали людей с восходом солнца. Осмотр оружия… Чистка коней… Ратное учение до седьмого пота… А по берегу ездить конными разъездами? А камни возить да на стену поднимать? А коней выгуливать, чтобы не застоялись? И все нужно было делать споро, чуть не бегом. Успевай только поворачиваться!

Гжельские старожильцы зароптали было на тяготы службы, но быстро прикусили языки. У Якуша Балагура лишь прозвище оказалось веселым, а нрав — весьма и весьма крутым. Нерадивых он вразумлял батогами. Но и сам пример подавал: с рассвета до позднего вечера на ногах, в заботах и хлопотах. При таком начальнике не заленишься: совестливому — стыдно, а бессовестному — боязно. Не то что при прежнем старшем Грибце…

Но Грибца в первый же день изругал Якуш последними словами за нерадение, отставил от должности и назначил караульщиком на башню.

Бывший десятник Грибец и тому был рад: спина цела, а в караульщиках жить можно, сиди на ветерке да поглядывай, как другие ратники, понукиваемые Якушем, с ног сбиваются. И хуже могло быть. Но все же, что ни говори, было обидно. Из старших да в простые караульщики!..

В нечастые теперь свободные минуты Грибец забегал к мытнику Савве Безюле, своему давнишнему знакомцу, горько жаловался:

— Совсем затеснил Якуш людей! За что напасть такая на нас, грешных?

Савва Безюля сочувственно вздыхал, поддакивал:

— Куда уж дальше… Всех под себя подмял, будто и впрямь война… Воевода сиволапый!

И другими нехорошими словами обзывал Савва Безюля нового начальника, если беседовал с Грибцом наедине, без свидетелей. Но на людях держался с Якушем Балагуром почтительно. Понимал, видно, опытный мытник, что орешек этот не по его зубам — твердоват…

А своих причин для недовольства накопилось у Саввы достаточно. Якуш запретил ратникам работать на дворе у Саввы. Это-то еще можно было перетерпеть, взять работников из найму. Но и в своем, мытном деле стал Савва несвободен! Якуш приказал ему выезжать навстречу купеческим караванам только вместе со своим доверенным десятником. Савва собирал с купцов мыт, а прятал серебро в калиту десятник Якуша. Хранилось серебро в ларце, ключ от которого был у Саввы, но стоял ларец в избе Якуша, и доступа к ларцу Савва больше не имел. Не обидно ли?

Со знакомым купцом Савва Безюля послал кляузную грамотку своему благодетелю, тиуну Федору Блюденному. Так, мол, и так, своевольничает Якуш Балагур, весь мыт к рукам прибрал, серебро в своей избе держит, а его, мытника Савву, вконец затеснил. А зачем Якуш у себя княжеское серебро складывает, о том ему, Савве, не говорит. Может, для сохранения, а может, что недоброе задумал. Теперь он, Савва, за серебро не в ответе, и если случится что, пусть тиун на на него не гневается. А он, Савва, служил князю честно и дальше честно служить будет, но пусть тиун рассудит, кто прав…

Хитренько так была составлена грамотка; шибко на нее надеялся Савва Безюля, но ответ задерживался. Савва терялся в догадках. Непохоже было на тиуна Федора Блюденного, чтобы он жалобу на утеснение своего человека без внимания оставил. Может, потерял купец грамотку или не осмелился вручить тиуну в собственные руки?

Надо ли говорить, как обрадовался Савва Безюля неожиданному приезду на заставу сотника Шемяки Горюна, ближнего человека самого князя Даниила Александровича? Без причины такой человек из Москвы не приедет!

И все подтверждало, что приезд этот для ненавистного Якуша — не в добро. Сотник говорил с Якушем сухо, сердито. Придирчиво проверял оружие у ратников, недовольно качал головой. Грозен был сотник Шемяка Горюн, куда как грозен!

А вот с Саввой сотник побеседовал ласково, уважительно. Тут Савва все обиды ему и выложил. И про серебро намекнул, что при нынешних-то порядках за сохранность серебра не ручается.

— Вот ужо поговорю с ним, своевольником! — пообещал сотник, отпуская Савву с миром. — Ты, мытник, дальше служи без сомнений. Твоя служба князю нужная…

Савва вышел ободренный. Присел на скамеечку возле дружинной избы, перевел дух. Жизнь опять поворачивалась светлой стороной… Мимо пробежал к строгому сотнику Якуш Балагур.

Савва решил еще посидеть, подождать.

Ждать пришлось долго, без малого час. Но Савва дождался.

На крыльце показался Якуш Балагур — притихший, встревоженный. А вслед ему, из приотворенной двери, доносился сердитый голос сотника:

— Завтра за все ответ держать будешь!

И пошел Якуш Балагур прочь, голову повесил.

«Вот так-то лучше! — торжествовал Савва. — Будешь знать, как верных княжеских слуг обижать! За своевольство свое ответ держать!»

Благостно, ох как благостно было Савве Безюле…

Поутру рано Савву разбудили крики и топот ног. Савва выглянул в оконце. От заставы бежали к пристани ратники.

— Якуша не видел? — выкрикнул, задыхаясь, Грибец. — Сотник его требует, а найти не можем…

Савву будто обухом по голове стукнуло: «Серебро!»

Расталкивая людей, Савва медведем вломился в горницу.

Знакомый ларец валялся на полу, замок вырван напрочь, а в ларце — пусто. Только сосновая дощечка, на которой Савва зарубками отмечал собранное серебро, сиротливо лежала на дне ларца.

Савва метнулся к сундуку, в котором Якуш Балагур хранил свое собственное добро, откинул тяжелую крышку. Тоже пусто! И оружия не было на стенах, и иконы Николы Чудотворца, которую Якуш по приезде собственноручно повесил в красном углу, — тоже не было!

— Разбой!!! — торжествующе завопил Савва.

— Собирайте людей! Снаряжайте погоню! — громогласно распоряжался во дворе сотник Шемяка Горюн.

Ратники выводили из-под навеса коней.

2

Над прибрежными лесами поднималось солнце. Бледный серпик месяца истаивал, растворяясь в голубизне неба. Течение тихо несло ладью. Негромко поскрипывали уключины весел, свободно опущенных в воду.

Всю ночь Якушка Балагур ожесточенно выгребал, чтобы затемно миновать рязанскую заставу и бронницкие луга, на которых мигали костры кипчакской орды мурзы Асая, а теперь отдыхал, лежа на дне ладьи.

Где-то рядом плеснулась крупная рыба.

Якушка вздрогнул от неожиданности, крепко взялся руками за борта ладьи, приподнялся, сел.

В кожаной калите, привязанной к поясу, глухо звякнуло серебро…

Якушка вспомнил, как он вчера вечером вместе с сотником Шемякой Горюном ломал замок на ларце мытника, как пересыпал в калиту серебро, — и затосковал. Будто тать в ночи…

Хоть и по приказу это было сделано, чтобы болтливый мытник пустил слух, будто Якушка серебро уворовал, а потому и сбежал с заставы неведомо куда, — но все равно было неприятно, стыдно…

Да и остальное было Якушке не по душе. Знал он, конечно, что по чужим городам и землям ходят от князя Даниила Александровича верные люди, высматривают тайно, что князю надобно, но думал о таких людях без уважения. Не воинское это дело, не прямое. Одно слово — соглядатай…

А нынче вот самому пришлось с подобным делом в Коломну ехать.

Якушка вздохнул, взялся за весла. Ладья быстрее заскользила вдоль берега, заросшего кустами ивняка. Якушка подумал, что спрятаться ему, в случае чего, будет легче легкого: свернул — и растворился в зеленых ветвях, которые опускались к самой воде. Но прятаться было не от кого и незачем — рязанских застав больше на Москве-реке не было.

Солнце начинало припекать.

Якушка снял суконный кафтан, бросил его на нос ладьи. Простоволосый, в домотканой рубахе, с нечесаной бородой, он был похож на купеческого работника или на торгового человека не из больших — из тех, которые возят на торг чужой товар из доли. Да так и было задумано с сотником Шемякой Горюном. Якушка отправился в Коломну под личиной торгового человека. Только товара подходящего у Шемяки Горюна не оказалось. Товаром Якушка должен был озаботиться по дороге.

Ладья нагоняла купеческий караван, неторопливо сплавлявшийся вниз по течению. Якушка выбрал большой струг с высоко поднятым носом (на таких стругах приплывали торговые гости из Новгорода, меньше было опасности встретить знакомого человека) и окликнул кормчего.

— Чего надобно, добрый человек? — спросил тот, разглядывая из-под ладони подплывавшую ладью.

— Товару бы железного взял…

— Подгоняй ладью… Товар найдется…

Новгородский купец высыпал на палубу длинные ножи, топоры, висячие замки, подковы — самый ходовой мужицкий товар. В чем, в чем, а в таком товаре Якушка разбирался преотлично.

Сторговались быстро. Цена на железные изделия была известна — ни продавцу запрашивать, ни покупателю сбивать цену не приходилось.

Довольный почином, новгородский купец собственноручно уложил товар в большой плетеный короб и велел работникам спустить его в Якушкину ладью.

— Хорошего торга, добрый человек!..

* * *

От Гжелки до Коломны считалось три дня судового пути.

Якушка на легкой ладье одолел этот путь к исходу второго дня, обогнав несколько купеческих караванов. В багровом свете заходящего солнца впереди показался город, стоявший на высоком мысу между Москвой-рекой и речкой Коломенкой.

Последний раз Якушка Балагур был в Коломне без малого два десятка лет назад и удивился, что город почти не изменился. Такой же, как прежде, невысокий частокол опоясывал город, а над частоколом поднимали свои главы все те же немногочисленные деревянные церквушки. Все та же пристань из осклизлых бревен прислонилась к берегу под городским валом, и даже ветхая изба пристанского сторожа, как показалось Якушке, была той же самой, виденной им когда-то.

В Москве все было не так. Москва ежегодно разрасталась в стороны посадами, которые уже далеко отошли от кремлевских стен. А в Коломне, как видно, посадские дворы по-прежнему умещались за частоколом, а сам город застыл в ленивой неизменяемости.

«Вот первое, что надобно зарубить в памяти: людей в Коломне не прибавляется…» — подумал Якушка.

С трудом протиснувшись между купеческими стругами, Якушка подогнал свою ладью к пристани, пропустил цепь через железное кольцо, вколоченное в бревна, и замкнул заранее припасенным замком.

Шаркая чеботами, подошел сторож с топориком на длинной рукоятке, лениво спросил, где купец думает ночевать — в ладье или в городе.

— Коли в город пойдешь, найми меня сторожить ладью.

Ночевать на берегу Якушке не хотелось: успел уже до синяков намять бока на ребристом дне ладьи. Но и оставлять товар без присмотра было неразумно. Что-то не больно поверил Якушка коломенскому сторожу. Если сам не сворует, то проспит…

— А в городе есть избы, куда на постой берут?

— Почему же нет? Есть такие избы, — по-прежнему лениво, будто нехотя, ответствовал сторож. — Изб в Коломне много. Больше, чай, чем людей осталось…

— Тогда в город пойду, — решил Якушка.

Он выкинул из ладьи на пристань узлы с одежонкой, с припасами. Кряхтя, потащил волоком тяжелый короб с железным товаром.

Сторож стоял, безучастно поглядывая, как Якушка силится поднять короб на пристань.

— Помог бы, что ли… — попросил Якушка.

— Ништо! Ништо! Сам подымешь! Мужик ты, видать, могутный!

— Да помоги же, леший! — рассердился Якушка.

Сторож неторопливо положил на бревна топорик, развязал веревку, которой был перепоясан вместо ремня, кинул конец Якушке. Якушка обвязал короб веревкой, крикнул:

— Тяни!

Вдвоем кое-как выволокли короб из ладьи. Якушка присел на бревна, обтирая рукавом вспотевший лоб.

— Дальше-то что делать будешь? — полюбопытствовал сторож, снова перепоясываясь веревкой. — На товаре всю ночь сидеть? До города тебе товар, пожалуй, не дотащить…

Якушка и сам видел, что одному не справиться — тяжело. Покопался в калите, вытащил небольшой обрубок серебряной гривны, показал сторожу.

Тот оживился, подобрел лицом.

— А знаешь что? Ко мне иди ночевать! — будто только что догадавшись о такой возможности, предложил сторож. — У меня в городе изба большая, а людей в избе — сестра вдовая с мальчонком. Сладились, что ли?

Якушка кивнул, соглашаясь: «Сладились!»

Сторож неожиданно проворно побежал к пристанской избе, забарабанил кулаками в дверь:

— Сенька! Игнашка!

Появились два дюжих парня — заспанные, нечесаные. Молча выслушали наказ сторожа, подняли короб и понесли наверх, к городу.

Якушка, обвешанный узлами, едва поспевал за ними.

Как видно, в Коломне все дремали на ходу, как пристанский сторож. В воротах Якушку встретил караульный ратник, такой же медлительный и ленивый. Без интереса спросил, откуда приехал торговый человек, велел отсыпать в ларь десятую часть товара — мытный сбор. Взамен Якушка получил обрывок пергамента с оттиском городской печати и вежливое напутствие:

— Торгуй свободно, добрый человек!

За воротами начиналась неширокая, едва двум телегам разминуться, городская улица. Ворота дворов были плотно закрыты, людей не было видно, хотя час был предвечерний, еще не поздний.

Парни свернули в проулочек, такой тесный, что углы колоба то и дело чиркали по жердевым заборам, оставляя царапины на осиновой коре. Якушка почему-то подумал: «Будто затесами путь отмечают…» Чавкала под ногами грязь, не просыхавшая, наверно, все лето.

Возле неприметной калиточки парни поставили короб землю, постучали. За глухим забором залаяла собака. Ей откликнулись псы в соседних дворах. Собачий лай, перекатываясь, доносился всех сторон.

— Весь город переполошили, — сказал Якушка.

— Ништо! — равнодушно отмахнулся парень. — Полают и перестанут. Их дело такое — лаять…

Калитка со скрипом приоткрылась, выглянула какая-то женщина.

Якушка в наступивших сумерках не рассмотрел ее как следует, но черный вдовий платок отметил. Значит, это о ней говорил сторож на пристани…

— Иван с берега прислал, — пояснил парень. — Прими на постой торгового человека.

— Пусть ночует, места хватит…

Спал Якушка долго — умаялся с дороги. И спалось ему на удивление покойно, по-домашнему. Снилось Дютьково, своя прежняя изба, жена Евдокия, детишки. По-хорошему снились, по-светлому — будто живые.

Пробудившись, Якушка долго лежал с закрытыми глазами, слушал шевеление в избе, легкие шаги, потрескивание огня в печи, стук ножа по столу. И казалось Якушке, что вот откроет он глаза, и увидит своих, и будет все как в прошлые счастливые годы.

— Мамка, а кто там на лавке лежит? — услышал Якушка тоненький детский голосок.

— Тихо, родненький, тихо! Чужой человек это…

Ласково так сказала женщина, но слова ее будто по сердцу ударили, отогнали сладкие видения. Конечно же, чужой он… И не гость даже…

Откинув овчину, которой укрывался на ночь, Якушка соскочил на земляной, чисто подметенный пол, огляделся. Сторож, пожалуй, зря хвастался: большой эту избу никак не назовешь. От стены до стены сажени[42] три, да еще глинобитная печь чуть ли не треть избы занимает. Но везде чисто, ухожено. На стенах повешены вышитые рушники. Горшки на полке поставлены в ровный рядок. Сундук окован железом, а между железными полосами — крашеные доски.

На хозяйке опрятный летник, перетянутый под грудью шерстяным крученым пояском, круглый ворот обшит красной каймой. Лицо у хозяйки пригожее, румяное, а под вдовьим платком — молодые улыбчивые глаза.

Только теперь, при дневном свете, Якушка как следует рассмотрел женщину, и она понравилась ему: ласковая, спокойная, теплая какая-то…

— Утро доброе, Якуш! Как спалось на новом месте?

Якушка вздрогнул, услышав свое имя, но тут же вспомнил, что вечером назвался хозяйке. И как ее зовут, тоже вспомнил. Хорошее у нее было имя — Милава.

Поблагодарил за приветливое слово, вышел в сени — ополоснуть лицо у кадушки. Подсел к столу. Милава поставила глиняный горшок с кашей, полила молоком, положила деревянные ложки, а рядом с каждой ложкой — ломоть ржаного хлеба.

И опять Якушке почудилось что-то знакомое, близкое. Так всегда делала покойная Евдокия, собирая на стол. Словно дома оказался Якушка, в давно забытом семейном уюте.

За едой разговорились.

О себе Якушка рассказал, что родом он из Рязани, много лет прожил в чужих краях, а теперь вот возвращается. Как с торговлей выйдет, сам еще не знает, но надеется, что железный товар везде надобен…

Милава подумала, согласилась. Своих умельцев по железу в Коломне немного, люди больше привозным изделием пользуются. Посочувствовала, что приехал Якушка в неудачный для торговли день. Большой торг на Коломне собирается по пятницам, когда мужики из деревень приходят, а нынче только вторник, долго ждать…

Милавина рассудительность и забота о его делах понравились Якушке. И мальчонка Милавин понравился. Сидел мальчонка за столом смирно, уважительно, кашу хлебал без торопливости. Пронося ложку над столом, держал под ней ломоть хлеба, чтобы молоком не накапать. Приучен, значит…

Как-то незаметно разговор перешел на свое, личное. Милава пожаловалась, что одной вести хозяйство трудно. Да и скучно. Брат Иван на берегу пропадает, лишь по субботам на двор наведывается, когда баня. Если б не сынок, совсем бы жизни не было…

— А сама-то давно вдовствуешь? — участливо спросил Якушка.

— Седьмой год. С Дюденевской рати. Сынок уже после родился, живого родителя не застал…

— И я тоже с татарской рати овдовел. Выходит, одинаковое горе у нас с тобой…

Милава склонила голову, задумалась.

Притихший мальчонка поглядывал то на мать, то на незнакомого бородатого дядю, сидевшего напротив за столом. Видно, силился понять, почему так вдруг случилось: говорили, говорили — и вдруг неизвестно отчего замолчали, а мамка будто плакать собралась…

— Да ты не печалься, — заговорил Якушка. — Может, обойдется все. Жизнь-то по-разному поворачивается: когда худом, а когда и добром. А ты молодая еще, пригожая.

Милава приложила платок к глазам, улыбнулась через силу:

— Что это я вдруг? Думала, отплакала уже свое, а встретила участливого человека, и опять…

— Полно, полно! — застеснялся Якушка, поднимаясь из-за стола.

Хотел добавить еще что-нибудь утешительное, но что оказать — не придумал. Вздохнул только, провел ладонью по мальчишеской головке и опять смутился, встретив благодарный взгляд Милавы.

— Так я пойду… Может, принести что надобно?

— Ждать к обеду-то?

— Жди…

3

Якушка Балагур ходил по Коломне неторопливо, вразвалочку, будто время убивал в ожидании торгового дня. Заговаривал с коломенскими посадскими людьми, сидевшими без дела на лавочках возле своих дворов, спрашивал о пустяках. А среди пустяков нет-нет да и о важном узнавал, о таком, что в Москве интересно будет знать. И сам свежим взглядом подмечал много интересного.

Коломна оказалась городом бедноватым, запущенным. Деревянные мостовые на улицах поизбились, в щелях между бревнами выросла трава. Частокол на валу ветхий, если ударить пороками — враз обвалится. Новых изб в городе почти не было, да и в старых люди жили не везде. Якушка видел кузницу, двери которой были крест-накрест заколочены досками, видел гончарные мастерские с обвалившимися кровлями, заросшие бурьяном дворы.

Чего было много в Коломне, так это только боярских хором. Но и хоромы в большинстве пустовали. Вотчинники возвращались в город зимой, а остальное время проживали в своих селах, при хозяйстве. Никуда не отлучался только боярин Федор Семенович Безум, наместник и воевода городского ополчения.

Сотник Шемяка Горюн предупредил Якушку, что коломенским наместником нужно поинтересоваться особо. Якушка, конечно, не мог предположить, что у него будет случай самому познакомиться с боярином Безумом, и осторожно выспрашивал о нем у горожан. В Якушкином любопытстве не было ничего подозрительного — приезжие торговые люди всегда интересовались городскими властями.

О наместнике Федоре Безуме коломенцы отзывались плохо: своенравен, жесток, злопамятен, любит не по-доброму надсмехаться над людьми. А главное, неожиданным каким-то был наместник, в милостях и в гневе непостоянным. Побаивались его на Коломне и правые, и виноватые, потому что трудно было предугадать, что за его постоянной улыбочкой кроется, — с какой ноги утром встанет, так и творит. То большую вину простит, то забьет насмерть за малую оплошность. Старик-сбитенщик, возле которого Якушка присел отдохнуть, так прямо и предостерег:

— Ты лучше обходи его сторонкой, Федора Семеновича-то нашего, от греха подальше. Безум — он и есть без ума…

При всем этом боярин Федор Безум не был настоящим хозяином городу, к службе своей относился нерадиво. Коломенские ратники, не чувствуя над собой начальственной руки, вконец обленились, от воинского строя отвыкли, в караулах спали. Ополченское оружие в подклетях боярского двора не перебиралось который год, поди, проржавело все. Только о земляной тюрьме-порубе[43] побеспокоился наместник: новые замки велел повесить, двери железом обить. Но тюрьма — дело особое, она для своих, а не для неприятелей…

Понятно, сам Якушка встречи с наместником не искал. Разузнал о нем от знающих людей — и довольно. Поручение сотника Шемяки Горюна было к другому коломенскому боярину — к Федору Шубе.

Днем Якушка раз и два прошелся мимо двора боярина Шубы, высмотрел, что боярин на месте: холопы во дворе челноками сновали взад-вперед, телеги выезжали с кладью, из поваренной избы дым валил. Такой суеты на дворе без хозяина не бывает!

Но при свете являться к боярину Якушка поостерегся, решил подождать вечера. Сотник Шемяка Горюн именно так советовал, без лишних глаз.

В сумерках Якушка вышел из избы.

Милава проводила его до ворот, спросила обеспокоенно:

— Куда собрался на ночь глядя? О разбоях у нас точно бы не слышно, но все ж таки зачем в темноте ходить? Подождал бы до утра…

— Ненадолго я, голубушка. Не тревожься, — успокоил Якушка.

И снова забота хозяйки растрогала Якушку. Давно уже не провожали его со двора вот так — лаской…

Луна высветлила до белизны деревянные кровли посадских изб, но в узких улицах лежали черные тени и было темно — хоть глаз выколи. Якушка ступал осторожно, придерживаясь рукой за забор. Хорошо хоть, что днем вызнал дорогу к двору боярина Шубы, а то и заблудиться недолго — спросить не у кого, на улицах пусто.

Неподалеку от двора боярина Шубы Якушка постоял в темноте, послушал, не крадется ли кто за ним, потом осторожно постучал кулаком в ворота.

Приоткрылась калиточка. Сторож высунул наружу лохматую голову, спросил неприветливо:

— Чего надобно?

— Проводи к боярину, — строго сказал Якушка. — Передай, что человек издалека пришел.

Сторож пропустил Якушку в калитку, свистнул.

Видно, ночные гости были во дворе боярина Шубы не в диковинку. Четверо рослых молодцов окружили Якушку и повели к хоромам.

Казалось, нисколько не удивился ночному гостю и сам боярин. Жестом отпустил холопов, спросил:

— С чем пришел, добрый человек?

— Тезка твой, боярин Федор Бяконт, приветы шлет. На день Воздвижения в гости собирается…

Якушка не знал, чем памятен Шубе его тезка и почему именно на Воздвижение боярин Бяконт собрался гостить в Коломне, но сотник Шемяка велел начинать беседу именно с этих условленных слов.

Как тотчас убедился Якушка, сотник знал свое дело. Боярин подобрел лицом, указал Якушке на скамью против себя, протянул многозначительно:

— Вот ты откуда… Садись, садись… Переданное тобой запомню… Так и скажи тому, кто тебя послал. А теперь меня слушай и запоминай, как есть…

О многом важном рассказал боярин Федор Шуба притихшему Якушке. Но наиважнейшим все-таки было то, что князь Константин Рязанский стоит на Оке-реке непрочно. Вотчинники из коломенских волостей Гвоздны, Мезыни, Песочны, Скульневы, Маковца, Канева, Кочемы больше тянутся к Москве, чем к Рязани. А своего войска у рязанского князя в здешних местах почти нет: сотни три ратников в Коломне, полсотни в заставе на Москве-реке да в Серпухове сколько-то, но тоже немного. Одна сила опасная — орда мурзы Асая на бронницких лугах, больше тысячи конных. Но захочет ли мурза за князя Константина крепко биться, никто сказать не может…

— До самого Переяславля-Рязанского можно дойти беспрепятственно, — заключил Федор Шуба. — А вот в Переяславле у князя Константина войско есть. И своя дружина, и пришлые ордынские мурзы…

— Надо бы мне в Переяславль…

— Ни к чему бы тебе ехать! — не согласился боярин Шуба. — Опасно. И без тебя найдется у меня человек, который передаст, кому надобно, приветы Федора Бяконта. Но если знак у тебя есть с собой тайный, знак дай.

Поколебавшись, Якушка достал из-за пазухи железный перстень с печаткой, покоптил печатку над свечкой и оттиснул на кусочке бересты знак, который свидетельствовал о высоком доверии Москвы к человеку, имевшему его.

Боярин Шуба бережно завернул бересту в платок и спрятал в ларец. Заверил:

— Все сделаю, как надобно. Нынче вторник. Значит, в четверг мой человек будет в Переяславле-Рязанском. А ты задержись на денек-другой, поторгуй для вида и — с Богом!

* * *

Домой Якушку проводили молчаливые холопы боярина Шубы.

Милава еще не спала. Открыла калитку на первый стук, посторонилась, пропуска Якушку во двор. Ничего не сказала, но Якушка почувствовал — рада, что вернулся благополучно.

Засыпая, Якушка думал, что судьба благодарно наградила его душевным участием, не сберечь которого — грех. И перед Богом, и перед людьми, и перед самим собой — грех…

Хорошо было на душе у Якушки, хорошо и тревожно. Каменное спокойствие, к которому он привык за последние годы, таяло, как снег под весенним солнцем.

Но будут ли на проталине живые всходы? Прорастут ли семена любви и милосердия в его сердце, высушенном горем? Да и пришло ли время для нового счастья? Кто мог ответить на эти вопросы, если сам Якушка еще не знал?

Чувствовал только Якушка, что жить так, как он жил раньше, в окаменелом тоскливом одиночестве, он уже не сможет… А может, надежда на счастье уже и есть счастье?..

* * *

Все оборвалось на следующий день, оборвалось неожиданно, дико, стыдно.

Якушка и Милава шли по торговой площади. В толпе промелькнуло и скрылось будто бы знакомое лицо. Потом Якушку нагнали ратники наместника, молча заломили руки за спину, сорвали с пояса нож.

Подбежал толстенький человечек, завопил, тыкая пальцем в Якушку:

— Узнал его! Тать он! Серебро своровал с московского мыта! Держите его крепко!

Якушка вгляделся в безбородое, трясущееся от злости лицо. Так и есть — знакомый рязанский купчишка, приятель мытника Саввы Безюли, видел он его на Гжельской заставе.

Побледнев, отшатнулась Милава, в удивленных глазах — боль, укор, жалость, ужас — все сразу…

— Верь мне, Милава! Невиновен я! — только и успел крикнуть Якушка, пока ратники волокли его к двору наместника…

Боярин Федор Безум поначалу показался Якушке совсем не грозным: росточка небольшого, бородка причесана волосок к волоску, пальцами цепочку перебирает, а на цепочке — резной кипарисовый крестик.

Заговорил наместник негромко, с улыбочкой:

— Беглый, значит? С московской заставы? Ай-яй-яй, как нехорошо! На заставе служить надобно, не бегать. Говорят, старшим был на заставе? Совсем нехорошо, коли старший бежит, худой пример показывает. И серебро своровал? Еще того хуже. Что делать с тобой, не придумаю. За воровство правую руку отсечь надобно, да на цепь, да в земляную тюрьму. Что делать с тобой, может, сам посоветуешь?

— Дозволь, боярин, наедине поговорить, — решился Якушка.

— Людей, что ли, стыдишься? — язвительно пропел боярин. — Ну, да ладно. Ступайте, ступайте! — вдруг закричал Федор Безум, взмахивая руками.

Ратники, отпустив Якушку, затопали к двери. Вышел и доказчик-купец, повторив напоследок: «Тать он, доподлинно знаю!» Только один, молчаливый, остался сидеть в углу. Якушка покосился на него, но спорить не стал — понял, что человек не из простых. И, как бы подтверждая догадку Якушки, наместник сказал:

— Ну, говори, молодец, а мы с сотником послушаем. Как на исповеди говори. Самое время тебе исповедоваться. Может, и отпустим грехи твои.

И Якушка начал:

— Что с заставы бежал — верно, и что серебро с собой унес — тоже верно.

— Ишь смелый какой! — повернулся наместник к молчаливому сотнику. — Сразу повинился! И то верно, и другое — верно. А неверное что, есть?

— Неверно, что тать я…

— Серебро своровал, а не тать? — насмешливо прищурился наместник.

Сотник зло рассмеялся, ударил ножнами меча об пол.

— Тать чужое серебро ворует… — начал Якушка.

— А ты свое, что ли, взял?

— Не свое, но и не чужое…

— Ну-ка, ну-ка, объясни! — совсем развеселился наместник.

Разговор, как видно, начинал ему нравиться, и Якушка, почувствовав это, заметно приободрился.

— С кого московский мытник то серебро насобирал? С купцов рязанских. А если я, рязанец родом, то серебро к рукам прибрал да в рязанский город привез, разве это воровство?

— Ловок! Ловок! — смеялся наместник. — А ты не врешь, что рязанец?

— Вот те крест, не вру! Хоть и долгонько я в залесской земле пребывал, но думаю, и поныне в сельце Городне, что возле Осетра-реки, сродственники мои остались…

— А может, подосланный он? — пробасил из своего угла сотник. Под черными, закрученными вверх усами сотника хищно блеснули крупные зубы. — В пытошную подклеть его, по-иному заговорит!

Якушка протестующе вытянул руку, но наместник успокоил:

— Это сотник так, для примера предположил. А я, может, тебе поверю. Садись к столу, поговорим.

Бесконечным и мучительно тяжелым показался Якушке этот разговор. Наместник Федор Безум и хищнозубый сотник, имени которого Якушка так и не узнал, засыпали его неожиданными вопросами, отвечать на которые приходилось тотчас, не задумываясь, чтобы не посеять подозрений у коломенцев.

«Кто нынче в больших воеводах у князя Даниила?»

«По каким градам стоит московское войско?»

«Сколько конных и сколько пешцев собирается на войну?»

«Воевода Илья Кловыня в чести ли? Кого еще из московских воевод князь Даниил жалует?»

«С кем из князей Москва ссылается, гонцов шлет?»

Допрашивали наместник и сотник умело, напористо, и Якушке немало труда стоило не оступиться, не сказать явной неправды и одновременно утаить то, что, по его разумению, чужим знать никак не следовало.

Будто по тонкому льду ступал Якушка, рискуя ежесекундно провалиться в черную зловещую воду. Оказалось, что вести разговор иногда потруднее, чем корчевать вековые пни на лесной росчисти…

Особенно интересовался наместник Безум, почему вдруг прибавились ратники на Гжельской заставе (оказывается, знали об этом в Коломне!). Якушка ответил, пожимая плечами, будто недоумевая, почему наместник сам не догадался о таком простом деле:

— Потому на Гжели ратников прибавили, что боится князь Даниил Александрович за свой рубеж.

— Почему боится? — быстро переспросил наместник.

— Ордынское войско на бронницких лугах встало… Слухи пошли, что рязанцы с ордынцами собрались воевать московские волости…

— Так, так… — задумчиво произнес наместник, переглянувшись с сотником многозначительно. — Значит, Даниил рати ждет?

— Истинно так, боярин!

— А почему мало ратников на Гжель прибавили, если рати ждут? — вмешался сотник. — От рати заставу тысячами, а не десятками подкреплять надобно!

Якушка побледнел. Он понял, что если не найдет убедительного объяснения, то весь прошлый разговор пропадет даром. Ведь верно заметил проклятый сотник: пятью десятками подмоги большую рать не встречают! Вот и наместник уже смотрит без доброжелательства, подозрительно…

— То мне доподлинно неведомо, — нерешительно начал Якушка. — Но от себя мыслю — некого больше князю Даниилу на заставу посылать, к другим рубежам ушло московское войско. От Владимира князь Даниил бережется, от Смоленска, от Твери…

— Откуда знаешь? — снова вмешался сотник.

— Гонцы говорили, что на заставу с вестями прибегали. Старший ведь я был, мне все говорят…

Наместник удовлетворенно откинулся в кресле, спокойно сложил руки на животе. Видимо, Якушкины рассуждения сходились с его собственными мыслями о слабости Москвы на рязанском рубеже, и наместник, не удержавшись, укорил недоверчивого сотника:

— Говорено же и раньше тебе было, а ты сомневался!

— И теперь сомневаюсь, — упрямо возразил сотник.

— Ну и сомневайся себе на здоровье! — уже раздраженно крикнул Федор Безум. — А я сему человеку верю. И все сказанное им до князя Константина Романовича доведу.

— Повременить бы, Федор Семенович, — снова начал сотник, но наместник уже не слушал его.

Ласково, прямо по-отечески, он обратился к Якушке:

— Как с тобой-то быть? Ладно, отпущу тебя с миром. И верно, что серебро не московское, а наше, рязанское. Верно я говорю? (Якушка закивал головой, соглашаясь.) И не твое ведь серебро, верно? (Якушка снова кивнул, но уже с сомнением: куда ведет наместник?) А раз не твое серебро, мне отдать! Тиуна с тобой пошлю за серебром.

— Боярин! — умоляюще начал Якушка.

— Ништо! Ништо! Товар у тебя есть, еще серебра наживешь. А я велю, чтоб торговать тебе вольно, без утеснений. Благодари за милость да ступай подобру!

И расхохотался, довольный собой.

* * *

Милава, напуганная внезапным приходом тиуна и холопов с секирами, прижалась к стене за печкой. Якушка привел к столу, уткнулся лбом в сомкнутые кулаки. Тиун откинул крышку Милавиного сундука, где сохранялась злополучная калита с серебром, встряхнул ее рукой.

— Все серебро тут иль еще где спрятал?

Якушка, не поднимая головы, буркнул:

— Все!

Когда тиун и холопы ушли, громко хлопнув дверью, Якушка сразу засобирался. Достал из короба и заткнул за пояс нож, накинул кафтан поплоше, самый будничный. Поклонился Милаве на прощание:

— Не поминай лихом, хозяйка! Не так мыслилось мне расставание, но, видно, не судьба! Ты верь мне, Милава, верь! Вернусь! Любы вы мне, ты и маленький Ванюшка…

Уже от порога, спохватившись, добавил:

— Короб с товаром оставляю. Много больше там, чем Ивану за постой причитается. Доволен он будет, брат-то твой…

Переулками, задами Якушка пробрался к воротной башне. Караульный ратник равнодушно проводил его глазами. Так, с пустыми руками, города не покидают. Видно, торговый человек о своей ладье беспокоится, пошел проведать.

Якушка спустился к пристани, загремел цепью, отмыкая замок. Подбежал сторож Иван, поинтересовался:

— Далеко ли путь держишь?

— На Северку-реку, к рыбным ловцам. Расспросить хочу, почем рыба. Да ты не тревожься, что сбегу, товар-то мой в избе остался!

Сторож засмущался, сдернул шапчонку, пожелал купцу доброго пути, а в торговле — прибыли. Куда как вежлив стал сторож Иван, узрев у Якушки серебро…

Прощай, Коломна-город!

* * *

Обратный путь показался Якушке Балагуру одновременно и тяжелее, и легче прошлого. Тяжелее потому, что пришлось выгребать против течения Москвы-реки, а легче оттого, что впереди был конец всей дороги — ведь Якушка плыл не в тревожную неизвестность, а к своим…

У Софьинского починка его ждали дружинники, оставленные сотником Шемякой Горюном. Якушка перешел в большую воинскую ладью, улегся на корме под овчиной и забылся тяжелым сном.

Московские дружинники, исполняя строгий наказ Шемяки Горюна, гребли беспрерывно, сменяясь у весел. Никто не любопытствовал, не расспрашивал Якушку, откуда он приехал ночью и почему самая быстрая воинская ладья ожидала только его целую неделю. Если так приказано сотником Шемякой, значит, так и надобно. В Москве разберутся…

* * *

Много времени спустя Якушка Балагур узнал, что его спасла только собственная осмотрительность. Наместник Федор Безум послушался-таки своего сотника, послал ратников за Якушкой, чтобы учинить ему допрос с пристрастием.

Но ратники наместника опоздали…

Глава 6. Кому стоять на Оке-реке?

1

В год от сотворения мира шесть тысяч восемьсот девятый, на Воздвижение[44], в канун первых зазимок, когда птицы в отлет трогаются, московское войско выступило в поход.

На сотнях больших ладей поплыла вниз по Москве-реке пешая судовая рать.

По разным дорогам, сквозь леса, выбрасывая далеко вперед четкие щупальца сторожевых разъездов, пошли к рязанскому рубежу конные дружины.

Князь Даниил Александрович Московский сам возглавил войско.

Поход на Оку-реку не начинал, а завершал рязанские заботы князя Даниила. В Москве к рязанским делам присматривались давно. Для Даниила Александровича не было тайной, что обширное и многолюдное Рязанское княжество изнутри непрочно. Не было в нем главного — единения. От Рязани давно уже отпали сильные старые города Муром и Пронск, в которых закрепились свои княжеские династии. Да и в самих рязанских волостях бояре косо поглядывали на князя Константина Романовича, ворчали на его властолюбие. Скрытое недовольство обратилось в явную вражду, когда рязанский князь с честью принял беглых мурз из бывшего Ногаева улуса. «На кого променял князь Константин славных мужей, соль и гордость земли? — возмущались бояре. — На ордынцев безбожных, неумытых!»

В городских хоромах и глухих вотчинных углах Рязанского княжества сплетался клубок боярского заговора. Князь Даниил искал копчик нити в этом клубке, чтобы, потянув за него, намертво захлестнуть петлей-удавкой князя Константина. Отъезд на московскую службу черниговского боярина Федора Бяконта, связанного с рязанскими вотчинниками родством и дружбой, передал в руки Даниила искомую нить.

И потянулась эта нить из Москвы в Коломну — к боярину Шубе, из Коломны в Переяславль-Рязанский — к боярину Борису Вепрю, а от него еще дальше, в боярские родовые гнезда на Смедве, Осетре, Воже, Мече.

Обо всем этом не знал Якушка Балагур, когда пробирался поздним вечером ко двору коломенского вотчинника Федора Шубы, как не знал и о том, что не совсем понятные ему слова о гостевании в день Воздвижения означали для посвященных срок похода. Но эти слова были подобны факелу, брошенному в уже сложенный костер.

Сразу зашевелились вотчинники в рязанских волостях, принялись снимать со стен дедовское оружие, собирать своих военных слуг, съезжаться в условленные места.

По лесным тропинкам переходили московский рубеж худо одетые, неприметные люди, передавали на заставах грамотки, а в грамотках обнадеживающие слова: готовы, дескать, служить господину Даниилу Александровичу, ждем…

Грамотки незамедлительно пересылались с застав в Москву, вручались в собственные руки большому боярину Протасию Воронцу или воеводе Илье Кловыне, и к началу сентября таких грамоток накопилось в железном воеводском ларце много…

А в остальном в рязанских волостях возле Оки-реки было по-прежнему тихо, и совсем немногие люди догадывались, что пройдет совсем немного времени, и загорится земля под ногами Константина Рязанского, и поймет он, ужаснувшись, что опереться ему не на кого, кроме собственной дружины да пришлых ордынских мурз…

Известия о незащищенности рязанского рубежа на Москве-реке, привезенные Якушкой Балагуром и другими верными людьми воеводы Ильи Кловыни, оказались истиннымн. Даже кипчакский мурза Асай, на которого возлагали столько надежд в Рязани, не принял боя. Когда московская судовая рать причалила к берегу возле бронницких лугов, а позади ордынского стана выехали из леса конные дружины, мурза запросил у князя Даниила мира и дружбы, поцеловал саблю на верность и поставил под его стяг тысячу своих нукеров.

Даниил даже не удивился такому обороту дела. Не все ли равно было мурзе Асаю, от чьего имени владеть пастбищами — Константина Рязанского или Даниила Московского? И тот, и другой для мурзы чужие, кто оказался сильнее, за тем Асай и пошел…

Так с бескровной победы на бронницких лугах начался рязанский поход князя Даниила Александровича Московского. А дальше удача следовала за удачей.

С рязанской заставы успели послать гонцов в Коломну, чтобы предупредить наместника Федора Безума об опасности. Но гонцов перехватили в Марчуговских коленах люди местного вотчинника Духани Кутепова, давнишнего приятеля и сображника боярина Шубы. Гонцов связали, уложили на дно ладьи и повезли не в Коломну, а навстречу московскому войску. Духаня Кутепов с рук на руки передал их воеводе Кловыне, а сам остался с москвичами.

Дальше по Москве-реке рязанских сторожевых застав не было.

Встречные купеческие караваны поспешно сворачивали с быстрины, уступая дорогу воинским ладьям. Люди из прибрежных деревень прятались в лесах и оврагах, напуганные грозными возгласами боевых труб. Да и как было не испугаться? Могучее войско двигалось в ладьях по Москве-реке. Ослепительно блестели на солнце оружие и доспехи ратников. Бесчисленные стяги трепетали на ветру. Отбегала назад изорванная тысячами весел речная вода. Волны накатывались на берег и шумели, как в бурю…

* * *

В Коломне не ждали нападения, и это было продолжением удачи. В набат коломенцы ударили, когда московские ратники уже высадились из ладей на берег и побежали к городским воротам.

Но ворота города коломенские сторожа все же успели закрыть.

Москвичи столпились под воротной башней, опасливо поглядывая вверх, на зловещие черные щели бойниц. Но ни одна стрела не выскользнула из бойницы, ни один камень не упал. За воротами творилось что-то непонятное.

Якушка Балагур, подбежавший одним из первых, услышал доносившиеся из-за ворот крики, топот, лязг оружия. Но кто с кем там бьется? Ни один московский ратник еще не успел пробраться в город…

Потом все стихло. Ворота начали медленно приоткрываться.

Москвичи подались назад, настороженно подняли копья.

Из ворот выехал боярин на рослом гнедом коне, меч его мирно покоился в ножнах, в поднятой руке — белый платок.

Якушка узнал боярина Федора Шубу, повернулся к своим, раскинул руки в сторону, будто прикрывая боярина от нацеленных копий, и закричал:

— Стойте, люди! Сей человек — слуга князя Даниила!

А из ворот выезжали другие коломенские бояре и их военные слуги, бросали на землю оружие и смирно отходили на обочину дороги, пропуская москвичей в город.

Якушка крикнул дружинникам, назначенным для пленения наместника Безума: «За мной!» — и первым нырнул под воротную башню. Перепрыгивая через трупы зарезанных боярами воротных сторожей, дружинники выбежали на городскую улицу, которая вела прямиком к торговой площади.

Был самый торговый день — пятница, но людей с площади будто ветром сдуло. Только стоявшие в беспорядке телеги да разбросанная по земле рухлядь свидетельствовали, что здесь только что был многолюдный торг.

Хрустели под сапогами дружинников черепки разбитых горшков.

«Вперед! Вперед!»

Перед воротами наместничьего двора выстраивались в рядок коломенские ратники. Их было совсем немного, последних защитников боярина Федора Безума — десятка три-четыре.

Москвичи ударили в копья, опрокинули их и, не задерживаясь, пробежали дальше, к хоромам наместника, выбили топорами двери.

Якушка прислонился к резному столбику крыльца, перевел дух.

Вот и исполнено последнее поручение сотника Шемяки Горюна. Он, Якушка Балагур, привел дружинников ко двору наместника самой короткой дорогой. И, как это часто бывает после свершенного дела, Якушкой вдруг овладело какое-то странное равнодушие, ощущение собственной ненужности. Все, что происходило вокруг, его больше не касалось. Только усталость чувствовал Якушка, усталость и давящую духоту.

Было и впрямь знойно, необычно знойно для осеннего месяца сентября. Якушка Балагур дышал тяжело, с надрывом — запалился. Из-под тяжелого железного шлема струйками стекал соленый пот. Кожаная рубаха, поддетая под колючую кольчугу, облепила тело. Ладони были мокрые, будто только что вынутые из парной воды, и скользили по древку копья.

Веселые московские дружинники провели мимо Якушин наместника Федора Безума. Якушка равнодушно проводил его взглядом и отвернулся, удивившись своему безразличию.

Не далее как сегодня утром Якушка злорадно мечтал: «Посмотрю, наместник, как ты улыбаться будешь, когда руки за спину заломят!» Но вот свершилось: бредет наместник поперек двора, спотыкается, руки связаны за спиной ремнями, а радости у Як ушки нет…

Из-за частокола донесся отчаянный женский крик.

И сразу Якушку будто по сердцу резануло: «Как Милава?»

Якушка сунул копье кому-то из дружинников, выбежал за ворота.

Бой в городе уже закончился. Московские ратники неторопливо проходили по улицам. Коломенцев почти не было видно: притаились, попрятались по своим дворам. А в извилистом переулочке, который вел к Милавиному двору, и москвичей не было — совсем пусто.

Якушка свернул за угол и чуть не столкнулся с рослым человеком, закутанным в плащ. Хищно блеснул под усами знакомый Якушке оскал. «Сотник наместника!»

— А-а-а! — торжествующе протянул Якушка Балагур и обнажил меч. — Встретились наконец!

Сотник пригнулся, вытянул вперед руку с длинным ножом, прыгнул.

Якушку спасла кольчуга. Нож только скользнул по доспехам, и сотник, споткнувшись о ногу Якушки, покатился по пыльной траве. Якушка успел ткнуть его мечом в спину, а затем с силой опустил меч на голову сотника.

«Вот и не с кем больше сводить счеты в Коломне!»

Якушка постоял мгновение, посмотрел, как расплывается вокруг головы сотника бурое кровяное пятно, и побежал дальше, подгоняемый тревогой за Милаву. Обманчива тишина, если такие волки по улицам бродят… Да и своих москвичей опасаться надо, не больно-то они добрые в чужом городе. Одинокую вдову долго ли обидеть?..

Возле Милавиного двора было тихо, калитка в исправности, заперта плотно — не шелохнешь. Точно бы все благополучно.

Якушка обтер лопухом окровавленный меч, достал платок, провел по лицу, по бороде; платок сразу потемнел от запекшейся пыли. Постучался. Не так постучался, как бы стал стучаться в любую другую калитку в Коломне, не громко и требовательно, а — бережно, костяшками пальцев.

Не сразу из-за частокола донесся голос Милавы:

— Кого Бог послал?

Якушка облегченно вздохнул: «Жива!»

Крикнул весело, по-молодому:

— Принимай, хозяйка, прежнего постояльца! Якуш это!

Загремел отброшенный торопливой рукой засов. Милава выглянула и замерла, удивленная, — не узнала Якушку в обличи и княжеского дружинника. Потом кинулась ему на грудь, прижалась щекой к колючим кольцам доспеха.

Развязался и ненужно соскользнул на землю черный вдовий платок.

— Я ждала… Я верила… Ты вернешься…

Мягкие русые волосы Милавы сладко пахли луговыми травами.

Якушка прижимал ее голову к груди, и слезы текли по его щекам, и он удивлялся этим слезам, и радовался им, и еще не верил, что счастье уже пришло, и очень хотел в это верить…

Оглушительный колокольный звон спугнул тишину. За избами взревели трубы, созывая московских ратников. Милава вздрогнула, вопросительно подняла глаза.

— Не бойся, се не битва, — успокоил Якушка. — Видно, князь Даниил Александрович в город въезжает. И мне идти нужно. Но теперь уж ненадолго. — И добавил заботливо: — Ты калитку-то замкни покрепче, мало ли что…

Когда Милава скрылась за калиткой, Якушка поднял с земли уголек, нацарапал на досках калитки условный знак — два скрещенных меча. Дворы с таким знаком москвичам было приказано обходить сторонкой, хозяев не обижать. Два скрещенных меча означали, что здесь проживают свои люди, княжеской милостью отмеченные, неприкосновенные. Большего для Милавы пока что Якушка сделать не мог. Нет для ратника на войне своей воли, своей жизни…

2

Поперек торговой площади, очищенной от телег, ровными рядами стояли московские воины. Вдоль улицы, которая вела от городских ворот к площади, вытянулись цепи дружинников с копьями и овальными щитами.

Коломенцы выглядывали из-за спин дружинников, оживленно переговаривались, и на их лицах не было ни тревоги, ни недоброжелательства — будто своего собственного князя вышли встречать. Да по-иному, пожалуй, и быть не могло. Хоть и считалась Коломна рязанским городом, но больше тянулась к Москве, чем к Рязани… Сплошным, сверкающим сталью потоком вылились из-под воротной башни всадники на рослых боевых конях, подобранных по мастям: сотня — на белых, сотня — на гнедых, сотня — на вороных. Над островерхими шлемами покачивались копья с пестрыми флажками-прапорцами. Это открывала торжественное шествие победителей, красуясь удалью и богатством оружия, ближняя дружина московского князя.

Но сам Даниил Александрович был одет скромно, в простой дружинный доспех, и это поразило коломенцев, ошеломленных пышным многоцветней только что промчавшейся княжеской конницы. Только красный плащ да золотая гривна на шее отличали Даниила от простых дружинников. Бояре и воеводы, следовавшие за князем, выглядели куда наряднее.

Но лицо Даниила Александровича…

Не дай Бог увидеть вблизи такое лицо, если есть на душе какая-нибудь вина, если шевелятся в голове затаенные опасные мысли.

Глубокие поперечные морщины перерезали лоб князя, губы жестко поджаты, под сдвинутыми бровями не глаза даже — две сизоватые льдинки, холодные, колючие. Весь застыл князь Даниил Александрович, и белый конь плавно нес его, осторожно переступая ногами, будто боялся потревожить грозную неподвижность всадника.

И замирали приветственные крики на устах людей, когда князь проезжал мимо, и склоняли они головы, не смея поднять на него глаза.

Якушка стоял в цепи дружинников, кричал, как и все, когда князь приближался, и, как все, замолк, разглядев его окаменевшее лицо.

Таким видел Якушка князя Даниила Александровича лишь однажды, на Раменском поле под Владимиром, когда князь ехал к шатру ордынского посла Неврюя. Но тогда было понятно: смерть видел князь перед глазами, но почему же он такой сейчас, в минуты торжества?..

А князь Даниил думал о том, что торжествовать победу рано: мысли, мучившие его накануне похода, не оставляли в покое и теперь, представали во всей тревожной обнаженности. Захватив Коломну, он окончательно вступил на скользкую опасную тропу, которая вела к недостижимой для многих князей вершине — власти над Русью. Или — к гибели, ибо немало уже славных князей не удержались на этой тропе и скатывались в пропасть, увлекая за собой обломки своих княжеств. Перед глазами неотступно стоял пример старшего брата Дмитрия, вознесшегося было наверх и рухнувшего в небытие…

Думал Даниил Александрович о том, что на этой тропе больше нет для него обратного пути: только вперед и вперед, потому что в движение вовлечено уже множество людей, и он, князь, не властен что-либо изменить.

Взятие Коломны стало знаком для рязанских вотчинников, которые связали свою судьбу с московским князем. Отряды боярских военных слуг уже собирались поблизости на Голутвинском поле и становились бок о бок с московскими полками. Отступить — означало предать их…

Этого нельзя допустить. Отступи сейчас Даниил, и тысячеустая людская молва разнесет по Руси порочащие слухи о вероломстве и непостоянстве московского князя, и отшатнутся от него будущие друзья и союзники, и останется он в одиночестве, отторгнутый всеобщим недоверием от великих дел. Лишившийся доверия людей — лишается всего…

Не только вперед нужно было идти Даниилу Александровичу, но и до конца. Князь Константин Рязанский никогда не согласится отдать свои земли к северу от Оки-реки, составляющие чуть ли не треть его княжества. Значит, закрепить за Москвой эти земли могла только смерть или пленение Константина, и именно это выводило начавшуюся войну за пределы обычных усобных войн, после которых противники мирно пировали и скрепляли дружбу взаимным крестоцелованием. Война с Константином будет идти не на жизнь, а на смерть, на кон поставлены судьбы Московского княжества и его, Даниила, и сознавать это было страшно…

Бесповоротность начатого дела тяжко давила на плечи князя Даниила Александровича, омрачая радость первых побед. «Да полно, победы ли это? — спрашивал себя Даниил и честно отвечал: — Нет, еще не победы! Подлинные победы, за которые придется платить кровью, еще впереди. Пока же взято без труда лишь то, что само падало в руки…»

Среди шумного победного ликования князь Даниил Александрович думал о предстоящих тяжелых битвах и этими своими думами был как бы отрешен от сегодняшнего торжества.

Но люди не догадывались о тревогах князя и считали, что он просто гневается на что-то, им непонятное, и замирали в страхе при его приближении…

3

Целый день на плотах и в больших ладьях перевозилась через Оку-реку московская конница. Пустел воинский стан на Голутвинском поле, а берег на рязанской стороне покрывался шатрами и шалашами.

К малым рязанским городкам — Ростиславлю, Зарайску и Перевитеску — проворно побежали конные дружины; их повели местные проводники, слуги рязанских бояр.

А на следующее утро выступили в поход большие полки конной и судовой пешей рати. До города Переяславля-Рязанского, под которым стояло воинство князя Константина, оставалось не более ста верст, четыре дня неспешного пути.

* * *

Города подобны людям. У каждого города свое начало и своя судьба. Города бывают исконные, единственные в своем роде, а бывают города повторенные, будто вылепленные по образу и подобию других.

Подобная печать вторичности лежала на Переяславле-Рязанском. Даже имя его повторило имена других русских градов — Переяславля-Южного и Переяславля-Залесского. И большая река, на которой стоял город, повторила названия иных русских рек: еще один Трубеж впадал в Днепр, а еще один — в Плещеево озеро. И малая речка Лыбедь, опоясавшая Переяславль-Рязанский, тоже носила не собственное, а повторенное имя: и возле Киева была Лыбедь, и возле Владимира, что на Клязьме. А название пригородного ручья — Дунай — и вовсе пришло из совсем уж немыслимой дали.

И люди населяли Переяславль-Рязанский больше пришлые, приносившие на чужбину из родных мест свой говор, свои обычаи, свою тоску по прошлой жизни. Так уж сложилась судьба Переяславля-Рязанского: начал он возвышаться после Батыева погрома, который сокрушил и обессилил старую Рязань. Как вода из продырявленного сосуда, утекали из старой Рязани люди — подальше от опасного Дикого Поля, в котором люто разбойничали ордынские мурзы. Утекали и скапливались в Переяславле-Рязанском, обретая убежище для тела, но душой продолжая тянуться к родным пепелищам.

Может, оттого не покидало жителей Переяславля-Рязанского постоянное ощущение временности, неустойчивости их бытия, и не было в них одержимой любви к городу, чувства кровного родства с ним, которые только и делают непобедимыми первородные города.

Сам Переяславль-Рязанский не был городом-воином. С ордынской опасной стороны его оберегали старые крепости Белгорода, Ижеславля, Пронска, Ожска, Ольгова, Казаря, построенные еще при первых рязанских князьях.

На валах Переяславля-Рязанского стоял простой острог, каких давно уже не строили в сильных русских градах — не выдерживали однорядные бревна частокола ударов камнеметных орудий — пороков. Оборонять город могло лишь сильное войско, готовое сражаться в поле.

Поэтому князь Константин Рязанский, не надеясь на сочувствие горожан и крепость стен, собрал под городом ордынские тысячи. На них была вся надежда князя, потому что собственная дружина была немногочисленной.

* * *

Московские полки шли по Рязанской стороне[45], как по своей земле, не встречая сопротивления. Люди воеводы Ильи Кловыни, посланные впереди войска, оповещали рязанцев, что московский князь Даниил Александрович намерен покарать князя Константина за дружбу с ордынцами, но против рязанской земли гнева не держит. И рязанцы верили, потому что московские ратники не обижали людей в деревнях, потому что и впрямь при попустительстве князя Константина умножились татары в рязанской земле, татарские кони вытаптывали луга над Ворей и Мечей, княжеские тиуны собирали добавочный корм мурзам, и стало опасно ездить по дорогам, на которых шныряли ордынские разъезды. Если князь Даниил освободит рязанцев от ордынской тягости — великое ему спасибо!

Кажущаяся легкость похода убаюкивала москвичей. Да и как было не обмякнуть сердцем, если вокруг — благодатная, по-осеннему обильная земля, погожие дни бабьего лета, а над головами — косяки журавлей, отлетавших в ту же сторону, куда шли московские полки, — к югу, к солнцу…

Так бы идти и идти без конца, до самого теплого моря, как хаживали в старину на поганых половцев победоносные рати князя Владимира Мономаха. Предания об этих славных походах в московском войске знал каждый.

Осторожность воевод, которые старались поддерживать установленный походный порядок, казалась ратникам излишней. Москвичи шагали налегке, а кольчуги, оружие и тяжелые шлемы складывали на телеги. Ворчали, когда воеводы приказывали надеть доспехи: «Почему бы и дальше налегке не пойти? Кого тут беречься? Отбежал, поди, князь Константин с ордынцами своими в Дикое Поле…»

И все вокруг, казалось, подтверждало это.

Бабы в деревнях выносили ратникам квас и студеную ключевую воду.

Мужики поднимали пашню под озими, копошились на полях, как будто и не было никакой войны.

Безмятежно дремали на пожелтевших луговинах стада.

Сторожевые разъезды, возвращаясь к войску, неизменно сообщали: «Дорога впереди чистая. На перелазах через Вожу и иные реки чужих ратных людей нет».

На Астафью-ветреницу[46], когда люди ветры считают (примета в этот день на ветры: если северные — к стуже, если южные — к теплу, если западные — к мокроте, если восточные — к вёдру), московское войско подошло к Переяславлю-Рязанскому.

Опытные воеводы князя Даниила точно соразмерили версты сухопутного и водного похода. Не успели ладьи судовой рати, поднимавшейся к городу по реке Трубеж, достигнуть Борковского острова, как с запада на пригородные поля выехали конные дружины. Конница еще ночью перешла Трубеж выше по течению и До поры схоронилась в оврагах и дубравах.

Князь Даниил Александрович, сопровождаемый телохранителями и пестрой свитой бояр и воевод, поднялся на холм. Отсюда были видны все окрестности Переяславля-Рязанского.

В открывшейся перед ним волнистой равнине для Даниила не было ничего неожиданного. Черный гребень городского острога с трех сторон опоясывался реками Трубежом и Лыбедью, и только с запада, где русла рек расходились в стороны, путь к Переяславлю-Рязанскому не был защищен естественными преградами. Об уязвимом месте убежища князя Константина знали все, кто в прошлые немирные годы ходил походом на Переяславль-Рязанский. Знал об этом и князь Даниил. И Константин Рязанский позаботился о прикрытии опасного места: на равнине, между приближавшимся московским войском и городом, раскинулся ордынский стан.

Войлочные шатры, крытые кожами телеги на колесах из неструганых досок, дым бесчисленных костров. Вытоптанная земля между юртами была черной, точно закопченной, я издали казалось, что на равнине лежит пепелище какого-то неведомого города, и не юрты возвышаются над ним, а печи сожженных домов.

Но это было не мертвое пепелище. В ордынском стане сполошно ударили барабаны, из-за юрт показалось множество всадников на коренастых лохматых лошадках.

Перед московскими полками была сплошная стена оскаленных лошадиных морд, медных панцирей, обтянутых бычьей кожей круглых щитов, каменно-бурых свирепых лиц под войлочными колпаками, а над ними покачивалась камышовая поросль множества копий.

В непробиваемой толще ордынских всадников, как бусинка в горсти песка, затерялась конная дружина рязанского князя Константина Романовича. Бунчуки ордынских мурз заслонили голубой рязанский стяг.

И московским ратникам показалось, что перед ними стоит одно ордынское войско и что не запутанные тропы княжеской усобицы привели их на поле перед Переяславлем-Рязанским, а светлая дорога войны за родную землю против извечного врага — степного ордынца, а потому дело, за которое обнажают они мечи свои, — прямое, богоугодное…

Преобразились ратники. Исчезло былое благодушие с их лиц, праведным гневом загорелись глаза, руки крепче сжали оружие. Торопливо перестраиваясь для боя, москвичи шаг за шагом двигались в сторону ордынского войска, невольно тянулись вперед, и не нужны были им одушевляющие слова, не нужен был доблестный княжеский почин — люди и без того рванулись в сечу, и воеводам было даже трудно удерживать их на месте, пока на правый — переяславский — берег Трубежа не высадилась пешая судовая рать.

* * *

Надолго запомнились князю Даниилу Александровичу последние минуты перед сечей, которую он впервые готовился начать один, без старшего брата и князей-союзников.

В торжественном молчании застыли позади княжеского коня бояре и воеводы, советчики в делах княжества и боевые соратники. Все они здесь! все!

Это были верные люди, давно связавшие с князем Даниилом свою судьбу. Торжество князя Даниила было их торжеством, как его неудача стала бы их личной неудачей. Вместе они были в дни неспокойного мира, вместе с князем были и на нынешнем опасном повороте Московского княжества…

Большой боярин Протасий Воронец, немощный телом, преклонного уже возраста, но по-прежнему злой в княжеской службе и несгибаемый духом…

Тысяцкий Петр Босоволков, сгоравший от ревнивого нетерпения, ибо именно ему обещано долгожданное самостоятельное наместничество в отвоеванных рязанских волостях, но твердо знавший, что путь к наместничеству лежит через победную битву…

Сотник Шемяка Горюн, погрузневший за последние годы, заматеревший до звероподобия — всклокоченная борода раскинулась на половину груди, шея распирает вырез кольчужной рубахи, могучие руки никак не прижимаются к бокам, так и держит их сотник чуть-чуть на отлете…

Архимандрит Геронтий, благословивший поход и без жалоб переносивший все тягости походной воинской жизни, не пожелавший сесть в крытый возок, но шагавший с пешим полком наравне с простыми ратниками…

Новый служебник боярин Федор Бяконт, который, казалось, больше всех тревожился за успех рязанского дела, в немалой мере подготовленного им самим, и только теперь уверовавший в благополучный исход…

Коломенский боярин Федор Шуба, включенный князем Даниилом в число ближних людей и теперь мечтавший доказать, что возвышение — заслуженное…

Почтительно замерли, сбившись кучкой, коломенские и рязанские вотчинники, приятели и родичи Федора Шубы. Они поодиночке приставали к московскому войску во время похода и теперь, наконец собравшись вместе, радовались, что это их так много, вовремя отъехавших к князю Даниилу…

Все взгляды были обращены на князя Даниила Александровича и воеводу Илью Кловыню, которому было доверено начальствовать в этом бою.

И бронницкий мурза Асай был здесь. Он смотрел на грозного воеводу Илью Кловыню со страхом и восхищением и думал, что к такому большому человеку нужно бы подъехать поближе. Время от времени мурза легонько трогал каблуками бока своего коня, и послушный конь подавался вперед, пока наконец Асай не оказался совсем рядом с воеводой. Не поворачивая головы, Асай ревниво скашивал глаза на своих соратников, стоявших у подножия холма: «Видят ли, что он, мурза Асай, ближе всех к старому багатуру, самому почтенному из воевод?..»

* * *

На ратном поле — две воли, у кого сильнее, тот и будет наверху. Воля полководца — в воеводах и ратниках, она с началом боя как бы уходит от него, растворяясь в войске. Ибо что еще может сделать полководец, если расставленные и воодушевленные им полки уже окунулись в кровавую неразбериху битвы? В битве каждый ратник сам себе и воевода, и судья, и совесть — все вместе. Подвиг одного ратника может повести за собой сотни, а бегство десятка трусов повергнуть в смущение целый полк. Что может бросить полководец на весы уже начавшегося сражения? Засадный полк, прибереженный на крайний случай? Собственную доблесть, которая воодушевит ратников на том крошечном кусочке бранного поля, где эту доблесть увидят люди? Всего этого мало, ничтожно мало. Истинный полководец выигрывает битву до начала ее…

Князь Даниил Александрович верил, что сделал для победы все, что можно было сделать, а остальное — в руках войска и в руках Божьих.

С устрашающим ревом, от которого вздыбились и заплясали ордынские кони, сбивая прицел лучникам, ринулись вперед московские конные дружины, за считанные мгновения преодолели самое опасное, насквозь прошитое стрелами пространство между враждебными ратями, и врубились в татарские ряды.

Ржанье коней, крики, стоны раненых, лязг оружия, барабанный бой и вопли боевых труб слились в один оглушающий гул, и в густых клубах пыли беззвучно поднимались и опускались прямые русские мечи и татарские сабли.

От берега Трубежа набежала высадившаяся из ладей пешая московская рать и будто растворилась, втянутая страшным водоворотом битвы.

— Пешцы вовремя подоспели! — удовлетворенно отметил Илья Кловыня. — Как бы и рязанцы не вывели ополчение… Самое время им спохватиться…

Даниил Александрович кивнул, соглашаясь. Сказанное воеводой было очевидным. Сейчас, когда смешалась конница и длинные копья дружинников стали бесполезными, ножи и топоры проворных пешцев могли решить исход битвы. Воеводам городского ополчения нетрудно было догадаться…

Но городские ворота Переяславля-Рязанского по-прежнему были наглухо закрыты. Не покидал дубравы и московский засадный полк, приберегаемый князем Даниилом на случай вылазки из города.

А бой уже медленно откатывался от холма, на котором стоял Даниил Александрович: москвичи явно пересиливали. Из клубов пыли начали поодиночке вырываться ордынские всадники, мчались, нахлестывая коней, по топкому лугу между Лыбедью и Карасиным озером.

Потом побежали уже десятки ордынцев, и это казалось удивительным, потому что по прошлым битвам было известно: татары или бьются до смерти, или отбегают все вместе, по условленным сигналам. Если кто-нибудь бежал самовольно, то ордынцы убивали не только беглеца, но и всех остальных людей из его десятка, как бы храбро они ни бились, а за бегство десятка казнили всю сотню. Так гласила Яса покойного Чингисхана — самый почитаемый татарами закон…

Наконец наступил долгожданный миг, когда сломалась пружина ордынского войска и лавина всадников в войлочных колпаках, прильнувших к лошадиным шеям, с воем покатилась прочь, к дубовому лесу, призывно шелестевшему багряной листвой за речкой Лыбедь.

Это была победа.

Небольшая кучка всадников, оторвавшаяся от татарской убегающей лавины, стала забирать влево, к городу. Над ними беспомощно метался рязанский стяг, наискосок перерубленный мечом.

Зоркие глаза степняка Асая разглядели в кольце всадников красный княжеский плащ.

— Князь Константин бежит! — завопил мурза и умоляюще протянул руку к Дмитрию Александровичу: — Дозволь, княже, поохотиться моим нукерам!

— И мне с Константином свет Романовичем перемолвиться желательно, — вмешался боярин Шуба. — Дозволь и мне поохотиться, княже!

— Перемолвишься, боярин, коли догнать сумеешь… Однако думаю, князь Константин раньше в ворота проскочит…

Но боярин Шуба только недобро усмехнулся:

— Проскочит, коли ворота ему откроют. Только ведь боярин Борис Вепрь не зря в городе остался.

— Коли так, ступайте! — разрешил Даниил.

Мурза Асай и боярин Шуба разом сорвались с места, увлекая за собой толпу нукеров, коломенских вотчинников и конных боярских слуг.

Князь Константин Рязанский и его телохранители успели доскакать до города первыми, сгрудились под сводами воротной башни, забарабанили древками копий и рукоятками мечей.

Тщетно!

Город Переяславль-Рязанский не впустил своего князя.

Князь Константин бессильно сполз с коня, скинул с головы золоченый княжеский шлем — честь и гордость владетеля.

Всадники мурзы Асая и боярина Федора Шубы неумолимо приближались, и их было устрашающе много, чуть ли не по сотне на каждого телохранителя рязанского князя. Константин понял, что спасения нет, и приказал своим дружинникам сложить оружие.

— Кровь будет напрасной… Прощайте, дружина верная…

В ров полетели мечи и копья дружинников, кинжалы, легкие боевые секиры. Оружие беззвучно падало и тонуло в вязкой зеленой тине, скопившейся на дне рва.

Сверху, с городской стены, донесся сдавленный крик: «Ой, как же так, люди?!» Видно, немало людей смотрели через бойницы на бегство князя.

Беззвучно взметая копытами желтую пыль, накатывалась на князя Константина лавина чужих всадников. Среди татарских колпаков поблескивали железные шлемы боярских слуг. Вот они совсем рядом. Скатились с коней, набежали, поволокли князя Константина, выворачивая назад руки, — прочь от стены.

Насмешливый знакомый голос гаркнул в самое ухо:

— Со свиданьицем, княже! Собирался ты привести меня в Рязань неволею, а я сам пришел! То-то приятная встреча!

Константин Романович с трудом повернул голову, узнал:

— И ты здесь, боярин Федор? Говорили про твою измену, да не поверил я… Впредь наука… Иуда ты! Иуда Искариот!

— Неправда твоя, князь, и в словах видна! Федор Шуба в измене отроду не был! Забыл ты, князь, что не холоп тебе Шуба, а боярин извечный, слуга вольный. Отъехал на службу к князю Даниилу не изменой, но по древнему обычаю, как деды и прадеды делали, слуги вольные, а потому перед Богом и людьми — чист![47] Отринулся ты от правды, княже, а потому и ущерб терпишь…

Уже вслед князю Константину, снова склонившему голову на грудь, боярин Шуба крикнул совсем обидное, зловещее:

— О науке на будущее говоришь? Л того не знаешь, нужна ли тебе впредь наука княжеская. Может, не князь ты больше и князем не будешь. То-то!..

Возле холма, на котором по-прежнему стоял Даниил Александрович, плененного рязанского князя переняли дружинники Шемяки Горюна, окружили плотным кольцом и повели к оврагу, подальше с глаз людских. Так распорядился Даниил Александрович: хоть и поверженный враг перед ним, но все же князь остается князем, и смотреть простым людям на его унижение — негоже…

Медленно оседала пыль над бранным полем, серым саваном покрывая павших. А их было много — и ордынцев, и москвичей. Среди ордынских полосатых халатов поблескивали кольчуги убитых дружинников, луговым разноцветьем пестрели кафтаны пешцев из судовой рати.

Пошатываясь от ран и усталости, брели к полковым стягам уцелевшие москвичи.

Битва закончилась.

Пора было приступать к первому строению мира. Взять победу — мало, нужно уметь взять и мир.

* * *

В шатер князя Даниила Александровича явились большие люди Переяславля-Рязанского: бояре, духовенство, посадские старосты. Переяславцы были без оружия и доспехов в нарядных кафтанах, как будто не чужая рать стоит под городом, а посольство дружеского княжества. Холопы внесли на серебряных подносах почетные дары.

Боярин Борис Вепрь от имени града поцеловал крест на верность московскому князю, и священник почитаемого храма Николы Старого скрепил крестоцелование Божьим именем.

Князь Даниил Александрович торжественно вручил Борису Вепрю булаву переяславского наместника и отпустил горожан, пообещав городу не мстить и никакого урона не причинять.

Свое обещание Даниил сдержал. Ни один московский ратник не вошел в город, сохраненный от разорения добровольной сдачей. На благодарственном молебне в церкви Николы Старого присутствовал только тысяцкий Петр Босо-волков, будущий наместник приокских волостей.

Три дня простояло московское войско на костях, на бранном поле, и все три дня в воинский стан приходили переяславцы, и велись у костров мирные беседы, и москвичи хвалили хмельное переяславское пиво, которое оказалось слаще и светлее московского. Купцы безопасно выносили товары из города и уплывали, не задерживаемые никем, по своим надобностям. На луг между Лыбедью и Карасиным озером пастухи выгнали городское стадо.

Да полно, была ли вообще война с рязанским князем Константином? Да и был ли сам-то князь Константин Романович?

Бесследно исчез князь Константин, и только немногие люди знали, что ночью, окруженный безмолвными, суровыми стражами, он был увезен в крытой ладье московским сотником Шемякой Горюном и что остался Константину единственный выбор: смириться или закончить дни свои в московской тюрьме, в тесном заключении…

Но пружина войны, благополучно миновав Переяславль-Рязанский, продолжала еще раскручиваться сама собой.

Тысяцкий Петр Босоволков с конным полком и дружинами переяславских вотчинников двинулся на старую Рязань — добивать доброхотов князя Константина в столице княжества.

Выбранные Федором Шубой и Борисом Вепрем рязанские бояре со своими военными слугами разъехались по малым крепостям, чтобы везде сменить воевод князя Константина, без остатка выкорчевать корни его из рязанской земли.

Глубоко пахал князь Даниил Александрович, взрыхляя пашню под московский посев!

4

На второй неделе октября — месяца-грязника, который ни колеса, ни полоза не любит, — войско князя Даниила Александровича покинуло Рязанское княжество.

Обратная дорога оказалась трудной и длительной, потому что осенние дожди размыли лесные дороги, а судовой рати пришлось выгребать против течения Оки и Москвы-реки.

Москвичи уходили из рязанской земли так же мирно, как входили в нее. И рязанцам казалось, что ничего не изменилось в их княжестве. Вернувшись в села, рязанские вотчинники принялись собирать обычные осенние оброки. Тиуны из городов приехали за условленной долей ордынской дани. Суд вершили прежние тысяцкие, а если кто из них был поставлен заново, то из своих же, известных людей.

В Коломне на наместничьем дворе по-хозяйски распоряжался боярин Федор Шуба, коренной коломенец, и остальные власти тоже были свои. Только новый сотник Якуш Балагур был из москвичей, но и он породнился с городом, обвенчавшись с коломенской вдовой Милавой. Весьма это понравилось горожанам…

А в остальном ничего не изменилось и в Коломне, разве что дани из коломенских волостей отвозили теперь не в Рязань, а в Москву, но были те дани не больше и не меньше прежних. Не замечали люди особых перемен.

А изменилось многое, и не только в том было дело, что Московское княжество расширилось почти вдвое, вобрав в себя земли по Оке-реке.

Рязанский поход принес Даниилу Александровичу громкую славу, и потянулись на службу к удачливому князю бояре и слуги вольные из других земель. К Москве отъезжали не только малые и обиженные несправедливостью вотчинники, но бояре сильные, известные. Черниговский боярин Родион Нестерович привел в Москву целый полк, семь сотен детей боярских и военных слуг, не считая холопов и прочей челяди. Предстал гордый боярин пред очами князя Даниила, подал рукояткой вперед свой прославленный меч. Растроганный Даниил Александрович щедро наделил его вотчинами в новых московских владеньях и приблизил к себе.

Москва праздновала победу, и не было счета пирам, как не было счета княжеской щедрости, серебряным чашам и соболиным дареным шубам. Но по селам князь Даниил своих бояр и воевод не распустил, как делал обычно поздней осенью. Войско стояло наготове, чтобы доказать сомневавшимся право Москвы на коломенские волости.

Правда, князья-соперники спохватились, когда рязанское дело уже завершилось и изменить что-либо было трудновато. Но все-таки князь Даниил с тревогой ждал княжеского съезда, который на этот раз собирался не в стольном Владимире, а в маленьком удельном Дмитрове: ехать к великому князю Андрею остальные князья не пожелали, опасались вероломства.

Необычным был дмитровский княжеский съезд. Приехали на него многие князья, а делами вершили совсем немногие. Переговаривались за закрытыми дверями великий князь Андрей Александрович с Михаилом Ярославичем Тверским, Михаил Тверской с Даниилом Александровичем Московским, Даниил с великим князем Андреем, и опять великий князь с Михаилом Тверским — по кругу, будто и не было в Дмитрове иных князей.

А удельные владетели только боязливо приглядывались к сильным князьям, старались вызнать, о чем они говорят на тайных встречах, но те свои тайны берегли крепко.

Холоп великого князя, Бузлица, выговорив себе в награду две гривны серебра, поведал смиренному князю Ивану Стародубскому, что старшая-де братия делит между собой отчины малых князей. Перепуганный Иван прибежал к великому князю Андрею, упал в ноги и взмолился, чтобы оставили ему хотя бы половину его княжества. Андрей Александрович немало удивился, а потом, все узнав, долго хохотал. Но своего холопа Бузлицу велел избить батогами и вырвать ему лживый язык, чтобы другим лукавить и наветничать ради корысти неповадно было…

Последний день княжеского съезда. В хоромах князя Василия Константиновича, который держал город Дмитров вместе с заволжским Галичем и наезжал в свою вторую столицу не каждый год, собрались князья. Великий князь Андрей Александрович, князь Михаил Тверской и князь Даниил Московский сообща призвали меньшую братию целовать крест на неприкосновенность княжений, кто чем на сей час владеет. Несогласных не было: не отнимают своего, и то хорошо! Умирились между собой князья и разъехались, успокоенные. «Слава те, Господи, все осталось по-прежнему! А Москва пусть коломенские волости за собой держит, вроде бы ничьи они, раз Константин Рязанский в полон попал!»

Тогда еще не были произнесены вслух слова, которые вскоре разрушили до основания все строение мира, достигнутое на княжеском съезде в Дмитрове.

А слова эти — «переяславское наследство»!

Глава 7. Переяславское наследство

1

В одиннадцатый день мая, на Мокия-мокрого, когда багряный восход солнца предвещал грозовое и пожарное лето, в Москву приехал неожиданный гость.

Воротным сторожам, которые принялись было расспрашивать, кто он и откуда, приезжий ответил неопределенно, не называя имени своего:

— К господину вашему Даниилу Александровичу, по княжескому делу…

Десятник Гриня Ищенин выглянул в калиточку, прорезанную в воротах, и засомневался, стоит ли впускать приезжего человека в город раньше положенного часа. На первый взгляд приезжий был не из больших людей: закутался до самых глаз в простой суконный плащ, шапка у него была тоже простая, с небогатой беличьей опушкой, а спутники его выглядели и того беднее — бурые кафтаны, войлочные колпаки, на ногах — чеботы. Тут еще подумать надобно, по чину ли московскому десятнику перед ними шапку ломать…

— Чего медлишь! Отворяй! — нетерпеливо и требовательно крикнул всадник, дернулся в седле. Под плащом у него коротко звякнуло железо доспеха. Кончик ножен, выглянувших на миг из-под полы, окован серебром, а на серебре — затейливый прорезной узор, а в прорезях — красный бархат. В богатых ножнах носит меч приезжий человек, прямо-таки в княжеских…

Десятник всмотрелся повнимательнее.

Конь под приезжим был рослый, видный, с широкой грудью — не простой конь, цены такому коню не было…

Но даже не богатое оружие и не воинский конь убедили Гриню Ищенина, а глаза незнакомца — пронзительные, гневно прищуренные. Так повелительно простые люди глядеть не приучены…

«Почему сразу не заметил? — ужаснулся Гриня. — Недосмотрел, недосмотрел… За такой недосмотр воевода Илья Кловыня не похвалит, нет, не похвалит…»

Исправляя оплошность, десятник собственноручно откинул засовы, уважительно поклонился приезжему человеку и пошел, приволакивая раненную в рязанском походе ногу, впереди его коня — показывать дорогу.

На улицах Кремля было безлюдно. Москва еще спала, и лишь над немногими дворами поднимались струйки дыма: самые наиревностнейшие хозяйки начали запаливать очаги. Дремали караульные ратники у княжеского крыльца, оперевшись на древки копий.

Приезжие спешились, встали молчаливой кучкой.

Один из дружинников, выслушав тот же немногословный ответ незнакомца — «К Даниилу Александровичу, по княжескому делу!» — пошел докладывать.

Ждать пришлось долгонько. В такой ранний час нелегко было добудиться дворецкого Ивана Романовича Клушу, а помимо него к князю неизвестных людей не допускали. Так раз и навсегда распорядился Даниил Александрович, и стража выполняла это неукоснительно.

Приезжие ожидали смирно, не выказывая нетерпения.

Гриня Ищенин, глядя на них — плохо одетых и невзрачных рядом с нарядными княжескими дружинниками, — снова засомневался, верно ли поступил, решившись нарушить покой такого важного боярина, как Иван Романович Клуша. За это могли и не похвалить…

Успокоился Гриня лишь тогда, когда с крыльца неожиданно сбежал дворецкий и обнял незнакомца в плаще, как ровню.

«Слава Богу, и на сей раз пронесло! — перекрестился Гриня. — Нужно не забыть свечку поставить у Спаса на Бору!».

Так суеверный десятник поступал, если сомнительное дело заканчивалось благополучно. Не первая это будет свечка, поставленная Гриней по зароку в церкви Спаса, и не десятая даже. Воротная служба опасна, поскользнуться на ней легче легкого, а в ответе за все он один, десятник Гриня Ищенин…

Гриня потоптался еще немного возле княжеского крыльца, перекинулся со знакомыми дружинниками пустяшными словами и зашагал прочь, успокоенный. Прохладный утренний ветерок отдавал дымом. Но это был не горький, тревожный дым пожара, а мирный хлебный дух, предвестник полевой страды: еще не кончилась Никольская неделя, мужики на полях выжигали прошлогоднее жнивье, и легкое дымное марево постоянно висело над Москвой. И думы у Грини Ищенина были мирные, домашние. «От Сидорова дня первый посев льну, на Пахомия-бокогрея поздний посев овса, а там и Фалалей-огуречник недалеко[48]. Надобно работника взять на двор. Одной бабе не управиться, сам-то я больше в карауле…»

Шел Гриня по утренней Москве, выбросив из головы недавние заботы. Он, Гриня, свою службу исполнил, пусть теперь дворецкий Клуша беспокоится…

* * *

А дворецкий Иван Клуша в тот самый час стоял перед дверью в княжескую ложницу и мучился сомнениями.

О приезде боярина Антония, ближнего человека-князя Ивана Переяславского, следовало бы доложить немедля: только важное дело могло привести боярина в Москву. Но будить князя было боязно. Давно прошли те благословенные времена, когда к Даниилу Александровичу люди ходили запросто, без страха Божьего в душе. А тут еще телохранитель княжеский Порфирий Грех будто нарочно подсказывает, что засиделся Даниил Александрович вчера допоздна, все грамоты с боярином Протасием читали. Комнатный холоп Тиша тоже неодобрительно качает головой: не дают, дескать, покоя батюшке Даниилу Александровичу…

Так и не решился боярин Клуша сам постучаться в двери.

Наконец холоп Тиша почувствовал по одному ему известным приметам пробуждение князя и неслышно проскользнул в ложницу. Почти тотчас раздался голос Даниила Александровича:

— Пусть войдет.

Иван Клуша перекрестился, шагнул через высокий порог.

Князь полулежал на постели, откинувшись на подушки. Белая исподняя рубаха распахнулась, волосы упали на глаза, а сами глаза со сна припухшие, будто недовольные.

Но заговорил князь без раздражения — знал, что без крайней нужды тревожить его не осмелились бы:

— С чем пришел, боярин?

— Антоний из Переяславля прибежал. Говорит, дело неотложное.

— Отведи в посольскую горницу, скоро буду, — сказал князь и, заметив, что дворецкий нерешительно топчется на месте, спросил резко: — Чего еще?

— Кого из думных людей прикажешь позвать?

— Никого. Один говорить буду. Сотник Шемяка меня проводит.

Холоп Тиша поставил на скамью возле постели серебряный таз с ледяной родниковой водой, положил рядом рушник. Даниил Александрович скользнул взглядом по задиристым красным петухам, вышитым по краю рушника, улыбнулся: «Ксеньино рукоделье!»

Опять неслышно приблизился Тиша. В одной руке холопа — нарядный кафтан с серебряными пуговицами, в другой — белая холщовая рубаха. Даниил молча указал на рубаху, давая понять, что оденется по-домашнему. Сапоги Тиша уже сам подал кожаные, а не нарядные сафьяновые.

Ни комнатный холоп, ни телохранители в каморке перед ложницей, ни сотник Шемяка Горюн, провожавший князя в посольскую горницу, не заметили на лице Даниила Александровича и тени беспокойства. Безмятежным казался князь, буднично-строгим.

А между тем князя переполняло нетерпеливое ожидание, готовое выплеснуться наружу и сдерживаемое только усилием воли да давней привычкой: не показывать людям ни радости, ни печали.

Князь Даниил Александрович догадывался, зачем приехал переяславский боярин, и спешил убедиться в справедливости своей догадки, ибо с этим было связано многое, очень многое…

* * *

Давно уже отгорел у князя Даниила гнев на упрямое противление боярина Антония, которое тот показал при встрече на речке Сходне. Да и сам Антоний изменился. Понял все-таки честолюбивый боярин, что напрасно связывал с князем Иваном свои надежды. Не по плечу оказались молодому переяславскому князю великие дела. Истинным и единственным наследником Александра Невского стал Даниил Московский, его младший сын! Понял это Антоний и потянулся к младшему Александровичу неугомонным сердцем своим, не смирившимся с сонным покоем удельного бытия. Твердо принял боярин Антоний сторону московского князя, начал служить ему не льстивым словом, но делом и, оставаясь жить в Переяславле, быстро превратился в одного из самых близких и необходимых Даниилу людей.

Не на Переяславль, а на Москву замыкались теперь тайные тропы доверенных людей боярина Антония, предусмотрительно рассаженных им по разным городам и княжествам. Эти тропы привели ко двору Даниила Александровича новгородского купца Акима, костромского боярина Лавра Жидягу, можайского вотчинника Михаила Бичевина и иных многих, для московского князя полезных людей.

И сам боярин Антоний часто приезжал в Москву.

Каждый его приезд подсказывал Даниилу Александровичу новый, неожиданный поворот в сложном переплетении межкняжеских отношений. Превратившись волей судьбы из великокняжеского советчика в боярина неприметного удельного владетеля, Антоний продолжал мыслить широко, охватывая взглядом своим всю Русь.

Беседы Даниила Александровича и боярина Антония шли на равных, и трудно было понять, кто кого ведет за собой: боярин ли превратил князя в исполнителя своих дерзких замыслов, князь ли сумел поставить изощренный ум и опыт боярина на службу Московскому княжеству. Да и важно ли было, кто кого опережал в мыслях, направленных к общей цели? Главное, сошлись воедино устремления двух незаурядных людей, и единение это было плодотворным…

В глубокой тайне они обговаривали, как передать в руки Даниила отчину бездетного князя Ивана — Переяславское княжество.

Свершить это было непросто, совсем непросто!

О том, что болезненному Ивану Переяславскому жить оставалось недолго, знали все. Сильные князья готовились вступить в спор за выморочное Переяславское княжество, и у каждого были в этом споре свои козырные карты.

За великого князя Андрея Александровича был древний обычай, по которому выморочные княжения переходили к великому князю, и нынешнее старшинство в роде Александровичей. Даниил Московский был младшим Александровичем, а Андрей — средним. Переяславль всегда принадлежал старшему в роде!

За Михаилом Тверским стояла почтительная слава самого сильного князя на Руси, подкрепленная многочисленными полками. Неразграниченность тверских и переяславских волостей на Нижней Нерли и Средней Дубне давала ему удобный повод ввести свои дружины в Переяславское княжество якобы для защиты спорных земель. Князя Михаила подталкивала ревность к московскому князю, только что отхватившему чуть не треть рязанских земель, тогда как Тверское княжество оставалось в прежних границах. На победу в прямой войне с Тверью рассчитывать было трудно…

Князю Даниилу необходимо было найти нечто такое, что уравновесило бы и древнее право великого князя Андрея, и военную силу Михаила Тверского. И это нечто было отыскано в доверительных беседах с боярином Антонием.

Духовная грамота князя Ивана, которая добровольно передавала бы Переяславское княжество Москве! Завещание братинича Ивана любимому дяде своему князю Даниилу Александровичу!

Боярин Антоний поручился, что духовная грамота — будет.

Не с завещанием ли князя Ивана он приехал в Москву?

* * *

Нетерпеливо убыстряя шаги, Даниил Александрович почти бежал по переходам дворца и в посольскую горницу ворвался стремительно. Молча положил руки на плечи боярина Антония, вскочившего при его появлении, чуть не силой усадил обратно на скамью, сел рядом.

Боярин Антоний покосился на Шемяку Горюна, остановившегося в дверях. Шемяка понимающе кивнул, неуклюже выпятился за порог, прикрыл дверь и плотно прислонился к ней спиной. Это было тоже раз и навсегда оговорено: сторожить тайные беседы князя Даниила надлежало самому сотнику, других людей даже за дверью быть не должно…

— Час настал, княже! — торжественно произнес Антоний, протягивая Даниилу Александровичу пергаментный свиток с печатью красного воска, подвешенной на красном же крученом шнуре..

Князь Даниил внимательно осмотрел печать. На одной стороне печати был оттиснут святой Дмитрий на коне, покровитель покойного великого князя Дмитрия Александровича, на другой — стоявший в рост Иисус Христос. Да, это была печать старшего брата Дмитрия, которая стала по наследству печатью Переяславского княжества!

Медленно, намеренно сдерживая свое нетерпение, Даниил Александрович развернул пергаментный свиток, пробежал глазами уставное начало:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Се я, грешный худой раб Божий Иван пишу духовную грамоту, никем не принуждаем, недужный телом, но умом своим крепкий…»

Дальше шло главное — то, ради чего была написана духовная грамота переяславского князя, и Даниил стал читать вслух, и Антоний вторил ему, как эхо:

— «…благословляю своею отчиною, чем меня благословил отец мой, градом Переяславлем и иными градами, волостями, селами и деревнями, тамгою, мытом и прочими пошлинами, благодетеля моего Даниила Александровича Московского. А кто сею грамоту порушит, судит того Бог. А се послухи[49]: отец духовный Иона, священник Феодосии, поп Радища…»

Даниил Александрович бережно свернул пергамент, поднял глаза на Антония:

— Как сумел?

— Духовная грамота — как тебе, княже, ведомо — давно мною написана, да только князь Иван печатью ее не скреплял и послухов не звал. Сердился Иван, когда о духовной с ним заговаривали. Говорил: жив еще я, рано отпевать собрались! Только в канун Иоанна Богослова, когда занедужил крепко, ноги отнялись и лик пухнуть стал, велел Иван духовную грамоту печатью и приложением руки послухов скрепить. А наутро совсем худо стало Ивану, людей не узнавал. Мыслю, одноконечно преставится князь Иван…

— Ведома ли переяславцам последняя воля князя Ивана?

— Думным людям ту духовную грамоту читали…

Даниил Александрович подошел к оконцу.

Слюдяная оконница по теплому времени была сдвинута вбок, и весенний ветер свободно задувал в горницу, перебивая утренней свежестью пыльную духоту ковров и сладкий тлен воска.

Где-то далеко, за лесами, умирал племянник Иван — верный, но слабый друг…

В душе Даниила не было ни сожаления, ни печали. То, что происходило, должно было произойти, и если бы вдруг случилось чудо, если бы князь Иван поднялся со смертного одра, — это было бы неожиданным препятствием на пути Даниила, а отнюдь не радостью…

Не сегодня он, князь Даниил Александрович Московский, перешагнул через естественную человеческую жалость к подобным себе. Гораздо раньше это случилось — наверное, еще тогда, когда он впервые возложил на себя золотую гривну московского князя. Все следующие годы были для Даниила непрерывной битвой с самим собой, с состраданием, бескорыстной добротой, участием — светлыми чувствами, необходимыми человеку, но неизменно оказывавшимися помехой в княжеских делах.

Он, князь Даниил Александрович Московский, выиграл эту незримую битву. Окружавшие люди казались теперь Даниилу лишенными права на собственную жизнь, на свое отдельное счастье, не подчиненное величественной цели — возвышению Московского княжества…

«Что напишут летописцы после смерти князя Ивана? — спокойно размышлял Даниил. — Что тихий был князь, и смирный, и любезный всем, и к божественным церквам прилежный зело, и призревал на своем дворе нищих и странников, и столь был добродетельным, что многие дивились на житие его? Все так, все верно, сущим праведником жил князь Иван! Но это же жизнь не князя, а чернеца, святого угодника! И каков оказался итог его жизни?

Было древнее и сильное Переяславское княжество — и не будет его. Исчезнет даже подобие мирного покоя, в котором жили переяславцы последние годы под незримой защитой Москвы. Земля их станет ратным полем, на котором скрестят мечи другие, сильные князья, не умильные праведники, но — воители и властелины!

А если дальше заглянуть?

Орда черной тучей нависла над Русью. Крестом от нее отгородишься, что ли? Удельные князья раздирают землю на кровоточащие куски. Молитвой их вместе соберешь?..

Так кто же будет правым в глазах потомков — безжалостный Даниил или живший лишь благостной жалостью Иван? Не оборачивается ли жалость Ивана на деле худшей безжалостностью? Ведь не в переяславские волости бегут люди, а в московские. Потому бегут, что надеются найти в Москве добро. И находят, защищенные сильным князем от чужих ратей!

Значит, безжалостность князя Даниила на пользу тем самым людям, которых он не жалеет?! Может, здесь и таится истина?»

— …и еще я советую, княже, торопиться… — глухо, будто издалека, донесся голос боярина Антония.

— А? Чего говоришь? — очнулся от своих дум князь Даниил.

— Говорю, поторопиться надо. У великого князя Андрея, да и у Михаила Тверского тоже могут в Переяславле доброхоты найтись. Гонцов пошлют, упредят…

— Разумно советуешь. Наместников своих пошлю в Переяславль нынче же. Да что наместников! Сына старшего пошлю, Юрия! И сам, если надобно, следом пойду с полками! Москве без Переяславля не быть!

Даниил Александрович быстрыми шагами пересек горницу, толкнул дверь:

— Собирай думных людей, сотник! И княжича Юрия позови!

2

Сразу нарушилось в Москве будничное течение жизни.

Гулко простучав копытами под сводами Боровицких и Великих ворот, уносились гонцы в московские города и села — созывать земское ополчение.

Дружинники выводили из-под навесов коней, чистили оружие и доспехи, перегораживали сторожевыми заставами все дороги, уводившие из Москвы. Приезжим торговым людям было приказано до поры задержаться в городе.

Княжеские тиуны и сотники хлопотали возле телег, снаряжали воинские обозы.

На торговой площади, под стенами Богоявленского монастыря, собирались со своими военными слугами и смердами-ополченцами подмосковные вотчинники.

Ржанье коней, звон оружия, конский топот, растревоженный гул множества голосов переполняли город, и казалось, только крепостные стены еще удерживают буйную, готовую выплеснуться наружу силу Москвы.

И вся эта сила собиралась для того, чтобы властно и грозно поддержать княжича Юрия Данииловича, уже выехавшего с сотней дружинников на Великую Владимирскую дорогу. С Юрием были черниговский боярин Федор Бяконт и старый дружинник Алексей Бобоша, назначенные московскими наместниками в Переяславль.

А боярин Антоний со своими молчаливыми спутниками выехал еще раньше и растворился в лесах за Неглинкой. Потайные, немногим людям известные тропы должны были привести его в Переяславль раньше москвичей. Так было задумано с князем Даниилом: княжича Юрия и наместников введет в город сам большой боярин переяславского князя.

Для Юрия это был первый самостоятельный поход, самое начало княжеского пути, тот поворотный в жизни день, который для отца его, князя Даниила Александровича, наступил три десятка лет назад.

И тогда был весенний месяц май, и тогда была впереди тревожащая неизвестность, и тогда лишь сотня дружинников была под рукой молодого предводителя, но путь Юрия не был повторением отцовского пути.

Даниил отъезжал на княжение с чужими, навязанными ему волей старшего брата владимирскими боярами, а рядом с княжичем Юрием покачивались в седлах люди, в верности и усердии которых не было сомнений.

Юного Даниила — князя-приймака, с детства скитающегося по чужим княжеским дворам, — мало кто знал на Руси, и отъезд его в Москву остался почти незамеченным. Одним удельным князем на Руси больше, что с того? А за Юрием, наследником Московского княжества, внимательно следило множество глаз, старавшихся по поступкам сына угадать скрытые намерения его сильного отца, князя Даниила Александровича.

И вместе с сотней дружинников по Великой Владимирской дороге незримо двигались за княжичем Юрием могучие московские полки, устрашая врагов тяжелой поступью. А Даниила в его первом походе никто не боялся…

Нет, не с самого начала вступал Юрий на княжеский путь, а с той высоты, на которую поднял княжество отец его Даниил Александрович, и в этом был итог отцовского княжения. Сын принимал в руки свои достигнутое отцом и мог внести дальше, к высотам, недоступным отцу…

Великая Владимирская дорога перерезала леса между Клязьмой и Ворей и, постепенно забирая на север, огибала верховья речек Шерны, Киржача и Пекши. Дальше начинались переяславские волости. Леса чередовались со светлыми опольями. Дорога то взбегала по пологим склонам, то опускалась в речные долины, и тогда под копытами коней выстукивали веселую барабанную дробь сосновые плахи мостов.

Редкие обозы сворачивали на обочины и останавливались, пропуская конную дружину. Переяславцы, рассмотрев московский стяг, приветственно махали шапками. И раньше не было вражды между Москвой и Переяславлем, а нынче и вовсе Москва стала заступницей. Если московские ратные люди идут к Переяславлю, то не для войны идут — для подмоги князю Ивану, который, слышно, давно уже болен…

Последний взлет дороги перед Переяславлем-Залесским.

Княжич Юрий придержал коня, приподнялся на стременах.

Между немереной серой гладью Плещеева озера и Трубежем, отсвечивавшим сабельной сталью, в кольце зеленеющих первой весенней травой валов, — перед ним лежал в низине город. Белой каменной громадой поднимался над стенами собор Спаса-Преображения, родовая усыпальница потомков Александра Невского. Единственный купол собора был похож на островерхий русский шлем.

Старый дружинник Алексей Бобоша вытянул вперед руку, ладонью вверх, будто самолично вручая город княжичу Юрию:

— Се твой град, княже! Прими и володей людьми его и землями его!

Был светлый день Пахомия-теплого, Пахомия-бокогрея, а весна была от сотворения мира шесть тысяч восемьсот десятая[50], двадцать первая весна в жизни Юрия Данииловича…

Алексей Бобоша растроганно всхлипнул, прислонился содой головой к плечу Юрия, шепча бессвязные слова:

— Час благословенный… Как батюшку твоего Даниила Александровича в Москву вводили… Удачи тебе, княже… На свой путь становишься…

Вмешался боярин Федор Бяконт, сказал озабоченно:

— Что-то людей Антония не видно… А договорено было, что встретят…

Только сейчас Юрий обратил внимание на безлюдье вокруг города, на крепко замкнутые ворота под прорезной башней. Будто спал Переяславль-Залесский, хотя солнце стояло высоко, прямо над головой.

Возле дороги зашевелились кусты.

Раздвигая ветки, поднялся человек в неприметном кафтанчике, распахнутом на груди, простоволосый, ссутулившийся — по виду холоп или посадский жилец не из богатых. Склонив голову на плечо, молча разглядывал Юрия и его спутников.

Неожиданный порыв ветра развернул московский стяг.

Легкими, скользящими шагами незнакомец приблизился к Юрию, поклонился, протянул руку с большим железным перстнем. На перстне была вырезана переяславская княжеская печать — всадник с копьем.

— От Антония! — облегченно вздохнул боярин Бяконт и заторопил посланца: — Ну, говори, говори!

— Князь Иван Дмитриевич поутру преставился, — ровным, неживым голосом, в котором не было заметно ни горя, ни озабоченности, начал посланец боярина Антония. — Наместники великого князя Андрея, вчера ко граду приспевшие, стоят на лугу за Трубежем. Ратников с наместниками мало, для дорожного сбережения только. Боярин Антоний наказал передать, чтоб вы не сомневались, ехали к городу безопасно…

Закончив краткую речь свою, посланец боярина Антония еще раз поклонился, сдернул с пальца перстень, передал Юрию и, не дожидаясь расспросов, упятился в кусты.

Покачивались, успокаиваясь, ветки у дороги, и не понять было, трогала их человеческая рука или пригнул, пробегая, ветер-странник…

— С Богом! — взмахнул плетью Юрий, но поехал медленно, намеренно придерживая загорячившегося коня. Суетливость не к лицу князю…

Чем ниже спускалась дорога в пригородную низину, тем выше впереди поднимались, будто вырастая из земли, валы и стены Переяславля-Залесского. Вот уже городская стена поднялась на половину неба, и москвичи задирали головы, пытаясь рассмотреть людей в черных прорезях бойниц.

Со скрипом и железным лязгом отворились городские ворота.

Из-под воротной башни вышли навстречу дети боярские, одетые не то чтобы бедно, но — без ожидаемой Юрием праздничности. И остальное — все, что случилось дальше, — тоже показалось Юрию до обидного будничным.

Переяславцы, стоявшие кучками вдоль улицы, провожали Юрия и московских наместников молчаливыми поклонами, и не было радости на их лицах — одна тоскливая озабоченность, как будто горожане еще не решили для себя, как отнестись к приезду московского княжича, и, примирившись с неизбежным, теперь присматривались к нему. Одно дело видеть московского княжича желанным гостем, другое — своим собственным князем…

Настороженное ожидание встретило Юрия и в княжеских хоромах, где собрались думные люди покойного Ивана Дмитриевича, переяславские бояре, воеводы, городские старосты. Юрий видел покорность, вежливую почтительность, но — не более…

Священник Иона, запинаясь и близоруко щуря глаза, прочитал духовную грамоту. Переяславцы молчаливой чередой пошли к кресту, произносили положенные слова верности новому господину и… отводили глаза перед пронзительным взглядом боярина Антония, который был, пожалуй, один из всех по-настоящему довольным и веселым…

И Юрий подумал, что нынешнее мирное введение в переяславское наследство — не исход, а лишь начало подлинной борьбы за город, за сердца и души людей его, и что немало времени пройдет, пока сольются воедино Москва и Переяславль, и что слияние это будет трудным, даже если не вмешается извне чужая враждебная сила. Надобно предупредить обо всем отца, князя Даниила Александровича…

3

Известие о присоединении Переяславля к Московскому княжеству было подобно камню, брошенному в тихий пруд, и круги широко расходились по воде, доплескиваясь до дальних берегов.

Князь Василий Дмитревский, отчина которого оказалась теперь в полукольце московских владений, поспешно отъехал в заволжский Городец, вторую свою столицу, а горожане Дмитрова сели в крепкую осаду.

Князь Михаил Тверской прислал в Москву гневную грамоту, упрекая Даниила в нарушении древних обычаев и в лукавстве, коим он стяжает чужие земли. Тверские полки встали в пограничных городах Зубцове, Микулине, Клине, Ксинятине. Михаил даже отложил на время постриги старшего сына Дмитрия, являя тем самым готовность к немедленной войне с Москвой.

Но до войны дело не дошло. Один на один с Москвой сражаться опасно, а союзников у Михаила Тверского не нашлось. Кое-кто из удельных князей даже позлорадствовал на унижение Михаила, припомнив его прошлые гордые речи. Пришлось князю Михаилу потихоньку возвращать полки в Тверь и снова созывать гостей на постриги. Тут всем стало понятно, что Тверь отступила…

Ждали, что предпримет великий князь Андрей Александрович, который получил вести о захвате Переяславля из первых рук — от наместников своих, без чести отосланных переяславцами. А больше всех ждал князь Даниил, спешно собирая под Радонежем конные и пешие рати. Здесь его нашло посольство великого князя.

Великокняжеского боярина Акинфа Семеновича и игумена владимирского Вознесенского монастыря Евлампия московская застава остановила у реки Пажи, что впадает в Ворю неподалеку от Радонежа.

Спустя немалое время к послам неторопливо выехал дворецкий Иван Романович Клуша, сопроводил до следующей заставы, велел спешиться и так, пешими, повел через огромный воинский стан. Посольские дружинники и холопы остались за цепью сторожевых ратников.

Москвичи, во множестве толпившиеся среди шатров и шалашей, поглядывали на послов великого князя хмуро и недоброжелательно. Проносились конные дружины, вздымая клубы пыли. На просторной луговине, вытоптанной сапогами до каменной крепости, выстроились в ряд угловатыe пороки. Колыхались разноцветные полковые стяги.

Боярин Акинф принялся было считать стяги, незаметно загибая пальцы, но скоро сбился — стягов было слишком много. Когда только успел Даниил Московский собрать могучую рать?!

Когда присмиревшие послы великого князя добрались наконец до шатра Даниила Александровича, им было уже не до грозных речей. Бесчисленное московское войско незримо стояло перед глазами, и боярин Акинф начал не с гневных упреков и угроз, как было задумано с великим князем Андреем, а с уважительных расспросов о здравии князя Даниила Александровича…

Князь Даниил и боярин Протасий многозначительно переглянулись. Пешее шествие через московский воинский стан поубавило спеси у послов Андрея!

Игумен Евлампий начал читать грамоту великого князя Андрея. Сама по себе грамота была грозной и величаво-укоризненной, но в устах оробевшего чернеца слова звучали как-то неубедительно. Уверенности не было в тех словах, и это почувствовали и москвичи, и сам посол Акинф. Сам он так и не решился добавить изустно еще более резкие слова, порученные великим князем Андреем, и сказал только, что его господин ожидает ответа немедля. Сказал — и втянул голову в плечи, ожидая гневной отповеди московского князя на немирное послание.

Но Даниил Александрович не стал унижать великокняжеских послов: сильный может позволить себе великодушиe! Он заговорил о том, что старшего брата Андрея Александровича оставили без подлинных вестей его слуги, не довели до великого князя, что он, Даниил, не своевольно вошел в Переяславль, но только по духовной грамоте князя Ивана, своего любимого племянника…

— А список с духовной грамоты тебе отдам, чтобы не было между мной и старшим братом Андреем недоумения. Передай список князю. Таиться мне нечего, перед Богом и Андреем чист.

Протасий Воронец подал Акинфу пергаментный свиток. Боярин Акинф почтительно принял его двумя руками, попятился к выходу. Москвичи молча смотрели вслед ему — кто торжествующе, кто насмешливо, а кто и с затаенной жалостью, представив себя на его месте…

— Мыслю, что ратью великий князь на нас не пойдет! — прервал затянувшееся молчание Даниил Александрович. — Одна ему дорога осталась — в Орду, жаловаться на нас хану Тохте…

Что рассказали по возвращении во Владимир боярин Акинф и игумен Евлампий и что говорено было после между ними и великим князем — осталось тайной, но больше послы к Даниилу Московскому не ездили. Великокняжеское войско, простоявшее две недели на Раменском поле в ожидании похода, было без шума распущено по домам.

А вскоре великий князь, как и предсказывал Даниил, действительно поехал в Орду, к заступнику своему хану Тохте на поклон. Мало кто сомневался, зачем он поехал: Андрей решил искать в Орде помощи, чтобы татарскими саблями сокрушить усилившуюся Москву. На старшего брата Дмитрия наводил ордынские рати Андрей, теперь пришла очередь его младшего брата — Даниила. Никак не угомонится средний Александрович…

— Не осмелился все-таки Андрей спорить с Москвой напрямую! — сказал князь Даниил, узнав об отъезде брата.

А боярин Протасий Воронец, хитренько прищурившись, добавил:

— Самое время, пока Андрей по ханским улусам ездит, поразмыслить нам о граде Можайске…

Глава 8. О чем думают правители, завершая дни свои?

1

Та зима, от сотворения мира шесть тысяч восемьсот одиннадцатая[51], выдалась на удивление теплой и малоснежной. Реки едва прихватило льдом, а на иных реках вода шла по льду через всю зиму.

Люди даже не заметили приближения весны, потому что вся зима проходила будто бы весенними распутицами, а настоящая весна не прибавила солнца, но только дождевую морось.

А весна эта была последней для князя Даниила Александровича Московского…

Февраля в двадцатый день, на Льва Катынского, когда люди остерегаются глядеть на звезды, чтобы не накликать беду, князь Даниил возвратился из Переяславля, от старшего сына своего Юрия, и занемог горячкою. Не узнавал людей, метался на мятых простынях, выкрикивал бессвязныe слова.

Чернецы, слетевшиеся на княжеский двор, яко вороны на бранное поле, шептались по углам, что добра не будет. Известно ведь, что день Льва Катынского для болящих страшнее, чем для грешников Страшный суд. Кто в этот день заболеет, тот одноконечно помрет, если Господь не явит чуда. Но на чудеса Господь скуп, приберегает чудеса токмо для самых праведных, богоизбранных…

Княгиня Ксения, слушая такие пророчества, обмирала от ужаса. Слезы она уже все выплакала и теперь лишь подвывала тихонько, билась головой об пол перед образом Покрова Богородицы, Матери Божией, заступницы…

«Господи, помилуй! Господи, спаси!»

Ночью перед княжеским дворцом пылали факелы, толпились наехавшие со всей окрути люди. В московских храмах служили молебны о здравии господина Даниила Александровича, чтобы не призвал его Господь безвременно пред светлые очи свои, но оставил бы в миру…

Князь опамятовался только утром. Приподнял набрякшиe веки, обвел безразличным взглядом собравшихся в ложнице людей. «Боярин Протасий… Илья Кловыня… Дворецкий Клуша… Шемяка… Архимандрит Геронтий… Игумен Стефан… Еще чернецы и еще… Зачем их столько?.. Неизвестный какой-то, темный, со сладенькой улыбочкой… Лечец, что ли? Откуда позвали?..»

Хотел спросить у Протасия, но язык будто присох к гортани — не шевельнуть…

Будто издалека донесся неясный шепот: «Очнулся князь, глаза открыл… Помогли молитвы наши… Молебен, еще молебен надобно…»

Бояре и чернецы придвинулись к постели.

К изголовью князя склонилась неясная тень, чья-то мягкая ласковая рука обтерла рушником вспотевший лоб. Пахнуло знакомым запахом розового масла. «Жена… Ксения…»

Даниил шевельнул губами, силясь улыбнуться, и — замер, пережидая колющую боль в груди.

И снова — тьма…

И дальше так было: минутное осознание бытия, а потом черные провалы, которые длились непонятно сколько — часы или дни.

Свет — тьма, свет — тьма…

Потом сознание вернулось и больше не уходило, хотя сил едва хватало на то, чтобы изредка приоткрывать глаза. И боль в груди не отпускала, вонзалась, как лезвие ножа, при любом движении. Одно оставалось — думать.

И Даниил Александрович думал, а люди считали, что князь снова забылся, изнуренный горячкой, и боязливо заглядывали в ложницу, и сокрушенно качали головами: «Опять плох стал Даниил Александрович, ох как плох…»

* * *

Мысли Даниила Александровича неожиданно легко сцеплялись в единую цепь, и не было в этой цепи уязвимых звеньев: все казалось прочным и ясным.

Даниил примерял к этим мыслям подлинные дела свои, искал несоответствий и не находил их, и это было счастье, которым могли похвастаться немногие, — созвучие мыслей и дел.

Даниил не лукавил перед самим собой: поздно было лукавить!

Перешагнув роковой сорокалетний рубеж, Даниил Александрович все чаще стал задумываться о земных делах своих, но будничная неиссякаемая суета отвлекала его, и только теперь, обреченный на неподвижность, он неторопливо разматывал и разматывал клубок выношенных мыслей.

Нет, князь Даниил не боялся смерти. Не долго жили тогда князья на Руси, и никого не удивила бы кончина московского князя на сорок втором году жизни.

Отец Даниила, благоверный князь Александр Ярославич Невский, скончался в сорок три года, дядя Ярослав Ярославич, сменивший Невского на великокняжеском столе, — в сорок один год, а еще один дядя Василий Квашня, тоже великий князь, и того меньше прожил — тридцать пять лет. Старший брат Даниила — великий князь Дмитрий Александрович — отсчитал сорок четыре года земной жизни, а племянник Иван Дмитриевич — двадцать шесть лет. Не долговечнее были и другие княжеские роды. Борис Ростовский умер в сорок шесть лет, его сын Дмитрий — в сорок один год. А сколько князей умирало, не достигнув совершеннолетия? Судьба еще благосклонна к Даниилу, подарив ему большую жизнь…

Даниил подводил итоги земных деяний своих без страха перед смертью, не мучаясь сомнениями, ибо все, что было им совершено, полностью сходилось с его собственными представлениями о мире и о месте его, князя московского, в этом мире. И эти представления казались Даниилу такими же бесспорными и естественными, как смена дня и ночи, как неудержимое шествие времен года, как всеобъемлющая Божья воля, которой все подвластно — и небесные знамения, и зверь, и птица, и человек.

Даниил верил, что власть над Москвой вручена ему Богом, избравшим московского князя орудием промыслов своих, и потому все, что он делал для возвышения Москвы, бесспорно справедливо и единственно возможно.

А ведь Москва за считанные года возвысилась необычайно, раздвинула свой рубежи от Оки-реки до Нерли-Волжской. Московские наместники полновластно хозяйничали в переяславских и коломенских волостях. Московские ветры раскачивали на смоленском древе град Можайск, и он был готов упасть как перезрелый плод в руки Даниила Александровича, и Протасий Воронец уже готовил подклеть с крепкими запорами для последнего можайского князя Святослава Глебовича, не без умысла выбрав ее рядом с тюрьмой бывшего рязанского владетеля Константина Романовича. Где-то впереди уже начинал маячить великокняжеский стол, и Даниил мысленно благословлял сыновей на великое дерзание. Сам он не успел…

Привыкнув к исключительности княжеского положения, Даниил никогда не задумывался, почему князь возвышен над остальными людьми. Просто так всегда было и так всегда будет, потому что так оно есть! Женам главы — мужи, а мужам — князь, а князю — Бог, и в этой триединой формуле место Даниила было предопределено при рождении, как и всем людям, на земле живущим. Отец Даниила был князем, и дед тоже, и прадед и прапрадеды, и сыновья Даниила тоже будут князьями, и внуки.

Удел князя — властвовать, удел прочих — повиноваться.

Но и жизнь самого князя не свободна. Вся она расписана заповедями, жесткими и непреодолимыми, как крепостные стены. Многомудрый князь Владимир Мономах собрал княжеские заповеди в поучении[52] детям своим и иным людям, и Даниил с детства принял эти заповеди в сердце свое. Ибо верно сказано, что исполняющий заповеди дедов и прадедов своих никем не осужден будет, но восхищения достоин!

«Молчи при старших, слушай премудрых…»

«Имей любовь со сверстными[53] своими и меньшими…»

«Держи очи долу, а душу горе…»

«Научись языка воздержанью, ума смиренью…»

«Понуждайся через нехотенье на добрые дела…»

«Вставай до солнца, как мужи добрые делают, а узревши солнце, пищу прими земную, постную иль скоромную, какой день выпадет…»

«До обеда думай с дружиною о делах, верши суд людям, на ловы[54] выезжай, тиунов и ключников расспрашивай, а после полудня почивай, после полудня трудиться грех…»

«Не ленись, ибо леность всем порокам мать; ленивый что умел, то забудет, а что не умел — вовсе не научится…»

«На дворе все верши сам, не полагайся на тиуна да на отроков, понеже бывает — неревностны они и своекорыстны…»

«На войне полками сам правь; еденью, питью и спанью не мироволь, блюстись надобно ратным людям от пьянства и блуда…»

Одни заповеди Даниил, севши на самостоятельное княжение, продолжал исполнять, а другие отставил, потому что, к примеру, зачем князю молчать при старших и держать очи долу, если он старее всех старейшин в Москве? Но главным заповедям Даниил не изменял никогда и потому считал себя в жизни правым.

Память услужливо подсказывала воспоминания о прошлых благодеяниях, которых Даниил никогда не чуждался, о славословии отмеченных его милостью людей, о богатых вкладах в монастыри и храмы, о ликующем колокольном звоне, который встречал его, московского князя, после победоносных походов, предпринятых не ради честолюбия, но для пользы земли, вручившей ему власть над собою. Все это было, было, и на душе становилось светлее, когда Даниил вспоминал об этом…

Но потом вдруг темная полоса перечеркивала радостные видения, и перед глазами Даниила оживало другое, тоже составляющее неотъемлемую часть княжеского бытия.

Изодранные батогами, кровоточившие спины холопов…

Поскрипывание ветвей столетнего дуба на перекрестке дорог, где раскачивались на ледяном декабрьском ветру тела повешенных татей…

Глухие стоны из земляной тюрьмы-поруба, последнего прибежища изолгавшихся сельских тиунов…

Взмах секиры — и упавшая в пыль голова волочанского вотчинника Голтея Оладьина, сына Шишмарева, которого люди боярина Протасия уличили в злоумышлении на князя…

После казни Голтея Оладьина молодой Даниил пришел за утешением к архимандриту Геронтию и получил искомое утешение. Геронтий произнес успокоительные слова, которые надолго запомнились Даниилу: «Не смущайся душою, княже, ибо смерть настигает лишь того, кому предопределена свыше. Суд твой изменнику Голтею от Бога пришел, но не от тебя!»

Даниил поверил архимандриту и продолжал верить теперь, потому что слова эти удобно укладывались среди собственных размышлений московского князя, мнившего себя Божьей десницей на земле…

И все-таки размышления о добре и зле порой повергали Даниила в смутную тревогу. Он понимал, что без зла, без княжеской очистительной грозы не жить княжеству. Зло во пользу — уже не зло, а благо. Но кто может знать меру полезного зла? Какой мудрый подскажет, что до сего рубежа зло есть благо, а далее — во вред? Что богоугодно, а что греховно? Человек во грехе зачат, грехом живет и помирает грешным, если не избывает вольных и невольных грехов своих тремя святыми деяниями: слезами, покаянием и молитвой. Так учили отцы церкви. И Даниил в часы сомнений завершал дневные заботы заветной молитвой: «Господи, помилуй мя, якоже блудницу и мытаря помиловал еси, тако и нас грешных помилуй!»

Молился и засыпал, просветленный. Труднее было освободиться от княжеских забот, которые давили даже сейчас, на смертном одре. Многое было сделано Даниилом, но оставались еще и незавершенные дела. А Даниилу хотелось самому закончить все, что было начато при нем, не передоверяя сыновьям.

2

В часы просветления князь Даниил Александрович звал думных людей, слушал тиунов и сельских старост, расспрашивал воевод, распоряжался.

Оживал тогда княжеский двор, приличная скорбь на лицах думных людей сменялась озабоченностью, а сам Даниил, окунувшись в привычные хлопоты, будто возвращался к жизни, и боль в груди отпускала его.

И скакали княжеские гонцы: в Рузу — торопить тысяцкого Петра Босоволкова со строительством нового града; в Переяславль-Залесский — напомнить сыну Юрию и боярину Федору Бяконту, чтобы соль с переяславских варниц они придержали бы до летней рыбной поры, а не растрясали проезжим купцам; в Нижний Новгород — вызнавать доподлинно про ордынское сидение великого князя Андрея, ибо туда вести из Орды приходили раньше, чем в другие города…

В один из таких просветленных часов князь Даниил велел привести в ложницу плененного рязанского князя Константина Романовича. Константин второй год томился в тесном заключении, но не соглашался скрепить крестоцелованием договорную грамоту. А без грамоты рязанское дело оставалось незавершенным.

Константин смирно стоял перед княжеской постелью. Мятая полотняная рубаха плотно облепила его располневшее тело. Лицо Константина было рыхлым, одутловатым, бледным до синевы — неволя будто смыла с него все живые краски. «А ведь не в порубе сидит, — подумал Даниил, — а в теплой подклети, на щедрых кормах…»

Молчание затянулось.

Даниил разглядывал пленника, стараясь угадать, чего можно ждать от последнего разговора с рязанским князем. У Даниила не оставалось больше сил на уговоры и угрозы, призывы к рассудку упрямого рязанского князя. Даниил хотел одного: понять, может ли он закончить наконец затянувшуюся тяжбу с Константином? Но как понять, если Константин даже не поднимает глаза?

— Во здравии ли, князь? — тихо спросил Даниил.

Константин переступил с ноги на ногу, ответил смирно:

— Во здравии… Божьей милостью…

Ответ Константина был покорным и уважительным, но в лазах его вдруг сверкнуло злобное торжество, скрытое до поры показным смирением: видно, тяжелая болезнь Даниила вселила в Константина надежду на избавление из плена, на сладостную месть.

Нет, не покорился Константин Романович!

Даниил понял это и заговорил — не для того, чтобы еще раз попытаться вырвать у рязанского князя согласие — бесполезно это было, но с единственным желанием погасить торжествующий огонек в его глазах:

— Не надумал еще с Москвой замиряться? Ну, подумай еще, подумай!.. А немощи моей напрасно радуешься. Сыновья мое дело продолжат, их-то ты не переживешь! — насмешливо сказал Даниил и, помолчав, добавил, как бы в раздумье: — А может, и меня ты не переживешь…

В глазах Константина плеснулся испуг, губы задрожали.

— Уведите! — крикнул Даниил караульным ратникам.

Ратники вцепились в локти Константина и уже не бережно, а грубо, почти волоком, потащили его к двери. По разговору и обхождение: милость Даниила Александровича к пленнику не вернулась, горе ему…

Даниил вдруг представил, да так явственно, будто увидел: втискивается в подклеть к Константину глыбоподобный Шемяка Горюн, цепляясь плечами сразу за оба дверных косяка; трепещет упрямый рязанский князь, узрев протянутые к его горлу волосатые пальцы… Представил — и разочарованно вздохнул. Это было невозможно. Это не укладывалось в очерченный княжескими заповедями круг допустимого.

Прямое убийство князя-соперника безусловно осуждалось на Руси со времени Святополка Окаянного[55]. Плененного князя можно было лишить света, исторгнув вон очи его. Можно отсечь правую руку, чтобы нечем было держать меч. Можно заморить голодом, всадив в глухой погреб. Все можно было отнять у плененного князя, кроме самой жизни.

Пусть поживет пока что князь Константин Рязанский…

3

И снова текли думы Даниила, неторопливо и просторно, как высокая вешняя вода, не умещавшаяся в проложенном русле и выплескивавшаяся на берега, которые она никогда не захлестывала раньше.

Сладко было вспоминать о достигнутом, но и упущенное тоже было, и восполнить уже ничего нельзя — поздно! И как-то так выходило, что достигнутое оказывалось в кругу высоких державных дел, а упущенное — среди теплых человеческих радостей, которые все-таки нужны властелинам так же, как мизинным людям.

Многим был одарен в жизни князь Даниил, но и обделен, оказывается, тоже немалым.

Обделен был любовью, так счастливо начавшейся с обета быть телом и душой единой, который произнесли они с княгиней Ксенией. Мила ему осталась Ксения и по сей день, но если сложить все часы, проведенные с ней вместе, то совсем немного их набегало, счастливых часов. Ласки Ксении были лишь короткими привалами на бесконечном княжеском пути, и часто случалось, что телом Даниил был с женой, а думами своими — где-то немыслимо далеко, в стольном Владимире или в коварной Твери, в дмитровских лесах или на просторах Дикого Поля, куда уводили его нескончаемые княжеские заботы, сокращая и без того краткие часы свиданий.

И тогда уже не слышал Даниил ласковых слов, и Ксения виновато отстранялась, встретив его отрешенный взгляд.

Обделен был Даниил душевной близостью с сыновьями. Он вдруг понял, что упустил младших сыновей, кровь от крови и плоть от плоти своей, боль свою и надежду. Казалось, он делал все, что положено было делать заботливому отцу, с детства готовил сыновей к судьбе правителей и ратоборцев. Но делал это не своими руками, а руками других людей, появлялся перед сыновьями лишь изредка. И успевал только замечать перемены, которые произошли с сыновьями между редкими встречами, и удивлялся, насколько несхожими они становились и как с годами увеличивалось это несходство.

Старший сын Юрий, самый любимый, старался во всем походить на отца. И внешне он был похож на молодого Даниила: такой же рослый, светловолосый, с выпуклой грудью и холодными серыми глазами. На бояр и дворовую челядь покрикивал по-отцовски, надменно и непререкаемо, и его уже побаивались на Москве.

Даниил радовался, узнавая в княжиче Юрии самого себя, и улучал минуты, чтобы передать старшему сыну крупицы выстраданной княжеской мудрости. Не часто это удавалось, но в Юрии он был уверен, спокоен за него, а вот остальные…

Только последнее время он начал внимательней присматриваться к средним сыновьям — Александру и Борису — и с грустью убеждался, что не понимает их, как они не понимают его, Даниила.

Точно бы все было у Александра и Бориса, что отличает подлинных княжичей: к отцу-князю почтительны, перед людьми властны, разумеют книжную премудрость, с детства приучены к ратным потехам. Но чего-то не хватало княжичам. Не видно было в них душевной твердости, как будто монахи-книжники Богоявленского монастыря, в котором Александр и Борис провели детские годы, размягчили души их, яко воск, низвели с княжеской высоты до будничной серости боярских детей, привыкших не заглядывать дальше своей вотчинной межи и покорно следовать за чужим конем.

Напрасными были запоздалые беседы Даниила со средними сыновьями. Не приоткрывали душу Александр и Борис, почтительно соглашались со всем, что говорил отец, но отвечали не по собственному разумению, а лишь угадывая, что он хотел бы услышать от них. Ни разу глаза Александра и Бориса не загорелись достойной обидой, хотя Даниил порой намеренно говорил им оскорбительные слова. Смиренны и уважительны сыновья, но — не более того. С чем выйдут они в самостоятельное плавание?[56]

Младший сын Иван… С ним — еще сложнее…

Иван вышел обличьем не в отца, а в мать Ксению: невысокий, плотный, лицо круглое, улыбчивое. А вот глаза у Ивана были совсем не такие, как у княгини Ксении. Не добрые, а колючие, прищуренные, подозрительные были у княжича Ивана глаза.

Княжич Иван сызмалетства был признанным любимцем боярина Протасия Воронца, его выучеником. Чего особенного усмотрел боярин в младенце, если приблизил его к себе чуть не с пеленок? Этого Даниил не знал, но что-то, несомненно, было, было!

Поначалу Даниил Александрович благосклонно отнесся к заботам боярина о младшем сыне. Самому было недосуг, а у Протасия Воронца было чему поучиться: великого ума и хитрости человек. Но потом Даниил стал замечать в младшем сыне неладное. Появилось у Ивана немыслимое, прямо-таки жертвенное упрямство. В спорах со старшими братьями он никогда не уступал, хотя поколачивали его братья частенько: слабее он был и Александра, и Бориса, не говоря уже о старшем, Юрии. Но потом сами братья стали бояться Ивана, потому что он зло мстил обидчикам, и месть его казалась неотвратимой, разве что по времени откладывалась. День проходил после ссоры, а то и больше, братья забывали о ней, а Иван помнил. Подкрадывался из-за угла, неожиданно бил палкой или чем-нибудь — больно, хлестко. Молча терпел ответные побои и снова, выбрав время, бил и бил, пока обидчик не взмолится о пощаде. Лучше не связываться было с княжичем Иваном…

И еще заметил Даниил Александрович: думал Иван о людях всегда плохо, ожидал от них всяческих подвохов. Откуда такое пришло, гадать не приходилось. Даниил подслушал невзначай наставления боярина Протасия, которым Иван внимал с полным доверием.

«Зол человек даже противу беса, и бес того не замыслит, что злой человек замыслит и содеет, а потому людям не верь. Устами часто медоточивы они, но сердцем черны», — вдалбливал боярин Протасий.

А Иван поддакивал ему, сам вспоминал дурные людские поступки, о которых слышал от старших или сам где-то подсмотрел, и Даниил Александрович удивлялся, что Иван отнюдь не осуждает зла, но даже восхищается им, когда зло оказывается удачливым…

И еще одно наставление боярина Протасия услышал Даниил:

«Запомни, Иване! Сила человека в богатстве, не в чем ином. Потому что так заведено: беден человек, и честь ему бедная!»

Крепко, видно, западали слова Протасия Воронца в душу княжича. Иван завел себе кожаную сумку-калиту и не расставался с ней, складывал в калиту свои ребячьи безделушки, а потом серебро, выпрошенное у матери и у боярина Протасия — боярин не скупился, своих детей-наследников у него не было. И вещицы разные, оставленные без присмотра, тоже оказывались в калите, а вытребовать их у Ивана обратно никому не удавалось. «Калита ты, а не человек!» — бросил однажды в сердцах Юрий. Прозвище это, разнесенное по Москве глумливым шепотком комнатных холопов, прочно прилепилось к младшему Данииловичу: «Иван Калита»!

Князь Даниил Александрович пробовал укорять Протасия, что не во всем ладно наставляет он княжича, но боярин только хитренько прищуривал глазки:

«Коли Ивану от Бога присуждено быть князем, то должен Иван о своем княжестве как о калите радеть. Не оттягают у него супротивники ни волости, ни села, ни деревни малой, но сам Иван волостей и сел примыслит немало. То во благо будет Московскому княжеству, не во вред…»

И Даниил Александрович, давно измерявший людские достоинства и недостатки одним мерилом — пользой для своего княжества, вынужден был соглашаться с Протасием Воронцом. Разумом понимал правоту боярина, но все-таки любил Ивана меньше, чем остальных сыновей…

А еще обделен был князь Даниил Александрович Московский простой человеческой жалостью, и не только своей жалостью и состраданием к другим людям, которые просветляют душу, но и жалостью людей к самому себе.

Даниилом Александровичем восхищались, перед ним трепетали, его прославляли или ненавидели, но никто никогда не пожалел его, как будто князь был недоступен обыкновенным человеческим слабостям и не нуждался в душевном участии!

А может, все-таки жалели, но скрывали свою жалость, считая ее недостойной и оскорбительной для князя?

О, одиночество правителей!

Кто знает тяжесть этого одиночества, кроме них самих?

Почему сейчас, когда близок конец земного пути князя Даниила Александровича Московского, перед ним все чаще и чаще проплывают неясными тенями воспоминания не о шумных княжеских пирах, не о величественной поступи закованных в железо полков, не о ликующем колокольном звоне и приветственных криках множества коленопреклоненных людей, а о чем-то маленьком, теплом, ласковом, мимо чего он когда-то прошел, даже не остановившись?

Вот опять, опять как наяву, это видение!

…Лесная деревенька на речке Пахорке. Князь Даниил в избе смерда-эверолова пережидает непогоду. Сам зверолов, укутанный звериными шкурами, лежит в беспамятстве на лавке: медведь его задрал в лесу. А женка зверолова бережно поглаживает ладонью его спутанные волосы, шепчет щемяще-жалостные слова:

«Родненький мой, болезненький… Горюшко ты мое… Кровиночка моя… Как же ты зверя-то допустил до себя, не уберегся?.. Выхожу я тебя, родименький мой, слезами раны твои обмою…»

Даниил, замерев, слушает ласковые слова, а глаза почему-то увлажняются слезами, и он отворачивается, скрывая эти слезы от людей, и сам не понимает, что с ним творится. Не помнит Даниил святой материнской ласки, но где-то в подсознании еще сохранилась тяга к ней, так некстати всплывшая…

В избу вламывается воевода Илья Кловыня — громогласный, возбужденный:

«Княже! Тверские дружины Клязьму перебрели!»

Женщина испуганно прижимается к раненому мужу, будто желая телом своим защитить его от властных шумных людей, вдруг наполнивших избу громкими выкриками, топотом, лязгом оружия, беспорядочным движением.

Даниил стряхивает очарование, навеянное светлым женским состраданием, насквозь пропитавшем мягкий полумрак семейного очага. Стряхивает и, как ему кажется, навсегда вычеркивает из памяти…

А вот теперь вспомнил… Вспомнил и позавидовал… И кому позавидовал?.. Неужели тому безродному смерду, что скорчился под вонючими шкурами?!

Думы, думы…

Обрывки жизни, проплывающие перед глазами…

Оказывается, думы могут быть тяжелее, чем неотступная боль в груди, чем бессилие тела, из которого уходит жизнь…

Так с чем же он, Даниил Александрович Московский, уходит из этой жизни? Может, на каком-нибудь неведомом повороте он свернул не на ту дорогу?

Нет! Нет!

Даниил Александрович твердо знал, что если бы было возможно повторить жизненный путь, он выбрал бы уже пройденный им. Иного пути быть не могло. Для иного пути нужно было родиться не тем, кто он есть — не московским князем. А этого Даниил даже не мог представить. Это было бы противоестественно: он и Москва отдельно друг от друга.

Весь смысл жизни Даниила Александровича: и жертвенность, и счастье, и оправдание всему, и предсмертная горькая удовлетворенность сходились в одном — в Московском княжестве. И если на своем пути он проскакивал мимо уютных лесных лужаек и манивших прохладой речных плесов, если топтал на скаку цветы и перебивал веселое пение птиц судорожно-тревожным перестуком копыт, если глотал горькую дорожную пыль вместо медового дурмана Весенних лугов, то во всем этом не вина его, а предопределенная свыше жертва, не осуждения достойна, но — сострадания…

Но найдет ли он хоть в ком-нибудь полное понимание?

Не судите его строго, люди!..

* * *

Свистом крыльев и суматошными птичьими голосами ворвался в Москву Герасим-грачевник. Ликование весны, ликование природы, ликование жизни…

В полной ясности ума князь Даниил Александрович принял постриг в святой иноческий чин и схиму, искупив этим печальным обрядом грехи свои вольные и невольные, отрешившись от земных забот.

Люди, собравшиеся возле постели умирающего повелителя, ждали от него последнее вещее слово, в коем книжники будут искать сокровенный смысл прошедшего княжения.

Но не о Божьей благодати, не о смирении перед грядущим Страшным судом и даже не о будущих княжеских заботах сказал последнее слово Даниил:

— Грачи… Грачи прилетели… На гнезда садятся… Дружная весна… Для земли хорошо… С хлебом будем… С хлебом…

Клонился к закату четвертый день марта, а год был от сотворения мира шесть тысяч восемьсот одиннадцатый[57]. Последний день и последний год жизни князя Даниила Александровича Московского. Последний в жизни, но не в делах его: пружина княжеских дел продолжала раскручиваться…

Глава 9. Неудержимый бег времени

1

Со смертью князя не умирает княжество.

В Москву торжественно въехал новый владыка, князь Юрий, старший Даниилович, и принял власть над городом и людьми его. Юрий опоздал на похороны отца: переяславцы долго не отпускали его, опасаясь гибельного безвластия.

Видно, нашел все-таки молодой князь дорогу к сердцам переяславцев, признали они Юрия за своего!

Юрий Даниилович унаследовал не только княжество отца, но и дела его. Вскоре московская рать из новой крепости Рузы пошла к Можайску. Немногочисленная дружина можайского владетеля Святослава Глебовича нерасчетливо кинула крепость и была разгромлена на пригородных лугах; сам Святослав попал в плен к москвичам. А жители Можайска без боя открыли городские ворота.

Отныне и присно и во веки веков засверкал Можайск драгоценным камнем в ожерелье московских пограничных городов, первым принимал удары, направленные западными соседями в сердце Руси — город Москву. Не к бесчестию привели Можайск сторонники Москвы, а к звонкой воинской славе, которую пронесет этот пограничный русский город сквозь столетия…

Можайским победоносным походом завершил Юрий круг земных дел князя Даниила Александровича. Теперь Юрию предстояло самому задумывать, самому начинать и самому завершать новые славные дела. Только враги оставались у Москвы прежние: великий князь Андрей да тверской князь Михаил.

Великий князь Андрей Александрович, дядя Юрия, возвратился из Орды с ханским ярлыком на Переяславское княжество и с ордынским послом. Верные люди сообщали из Владимира, что великий князь не скрывает радости и готовит войско. Видно, смерть Даниила Александровича снова пробудила у Андрея честолюбивые надежды, и он уже мнил себя владетелем отчины Александровичей — града Переяславля. Да и не только ему казалось, что колесо удачи, взметнувшее наверх Москву, начинает поворачиваться вспять…

Снова гонцы Андрея известили удельных князей о предстоящем княжеском съезде, на котором пред лицом ордынского посла будут читать ханские ярлыки.

Княжеский съезд собрался осенью в спорном Переяславле. Велико было нетерпение великого князя Андрея: он надеялся без промедления принять власть над городом!

Но торопливость редко ведет к успеху. Осторожные переяславцы не впустили дружины Андрея и иных князей за городские стены, а войско Юрия Московского уже стояло в Переяславле. Великому князю Андрею опять пришлось надеяться на ханский ярлык да на благорасположение ордынского посла.

* * *

Митрополит Максим прочитал князьям ханские грамоты, и были в тех грамотах прежние, никого уж не убеждавшие слова о повиновении великому князю Андрею, о предосудительности споров из-за княжений, об ордынских данях, которые надлежало посылать хану Тохте без промедления. Князья мирно соглашались с прочитанным, даже сговорились, кроме дани, послать хану еще и подарки, кто сколько может.

Только из-за Переяславского княжества начался спор, но спорили между собой лишь двое — Андрей и Юрий. Даже князь Михаил Тверской остался от их спора в стороне, потому что не увидел для себя пользы при любом исходе. Андрей ли приберет Переяславль, Юрий ли навечно удержит его за собой — для Твери то и другое одинаково в убыток. Пусть уж лучше Переяславль останется спорным до поры, когда у самой Твери до него руки дотянутся. А пока благоразумнее промолчать, как молчат другие удельные князья…

Покачивались весы, решавшие судьбу Переяславского княжества.

На одной чаше весов — ханский ярлык великого князя Андрея, на другой — последняя воля Ивана Переяславского, благорасположение переяславцев к князю Юрию и сильные московские полки, стоявшие в городе и за городом.

Ничем не помог великому князю Андрею ордынский посол. Равнодушие посла лучше любых слов говорило, что хану Тохте надоело посылать на Русь конные рати. Сколько раз он посылал войско в подмогу Андрею, что толку? Как был Андрей немощным перед другими русскими князьями, так и остался. Пора задумываться, стоит ли дальше поддерживать Андрееву слабость ханской рукой? И от малого камня, если долго держать его на весу, самая могучая рука занемеет. А Андрей подобен камню в ханской руке.

Ордынскому послу велено было присмотреться, не лучше ли отдать ханскую милость другому князю — ненадоедливому. И посол присматривался, ни словом, ни взглядом не ободрял великого князя Андрея.

Князь Андрей метался, искательно заглядывал в глаза посла. Срывался на крик, беспокойно теребил дрожащими пальцами перевязь меча. И была вокруг него как бы пустота — ни друзей, ни союзников, ни одушевляющего княжеского сочувствия…

А московский князь Юрий Даниилович держался твердо, и была за ним незримая поддержка четырех сильных городов: Москвы, Коломны, Переяславля, Можайска. Чуть не вдвое больше, чем за великим князем, оказалось за Юрием Московским волостей и сел, а о людях и говорить не приходилось. Пустынными казались владимирские волости по сравнению с московскими!

Разумный всегда поддержит сильного, а здесь сильнее был Юрий Московский. И все же ордынский посол колебался. Неожиданное возвышение Москвы казалось ему опасным. С великим князем Андреем было просто: послушен, потому что не может обойтись без ханской милости. А как поведет себя молодой московский князь?..

Великий князь Андрей не понимал, что склонить посла на свою сторону он может только решительностью, непреклонностью, доказательствами своей необременительности и полезности для Орды. Не понимал и заискивал перед послом и, не встречая одобрения своим словам, падал духом. Ему казалось, что нужно испросить у хана Тохты другого посла, который встал бы на его сторону крепко.

И великий князь Андрей сделал то, чего никак не следовало делать: он предложил еще раз перенести спор из-за Переяславского княжества в Орду.

Ордынский посол презрительно скривился, когда толмач перевел жалкие слова великого князя Андрея. Не завалил ли Андрей мутной грязью собственной слабости единственный источник, питавший его великокняжескую власть, — благорасположение хана Тохты?

Время показало, что это было именно так…

* * *

Князья разъехались по своим уделам, и всю зиму на Руси была тишина. И весна тоже была мирная, безратная. Только в Новгороде невесть отчего поднялся мятеж, отняли вечники посадничество у боярина Семена Климовича, но, погорланив вволю, выбрали посадником его же брата Андрея. И утишились новгородцы, обратились к богоугодным делам. За один год срубили в городе четыре немалых деревянных храма: церковь Георгия на Торгу, церковь Георгия же на Борковской улице, церковь Ивана да церковь Кузьмы и Демьяна на Холопьей улице.

Великий князь Андрей Александрович так и не собрался в Орду. Сначала ожидал легкой судовой дороги, а к лету занемог..

Слухи о болезни великого князя поползли по Руси, обрастая домыслами досужих людей. Передавали, что Андрей будто бы исходит черной водою, будто отсохла у него правая рука, коей христиане честный крест кладут, потому что наказывает Господь клятвопреступника, ордынского наводчика. Говорили даже, что лики человеческие великому князю оборачиваются звериными образами, а потому боится он людей и тем страхом безмерным изнемогает…

Но доподлинно о болезни великого князя мало кто знал, потому что Андрей отъехал из стольного Владимира в свой родной Городец на Волге, и свободного доступа туда посторонним людям не было.

В Городце приняли смерть многие славные князья, и место это считалось в народе недобрым. Александр Ярославич Невский тоже там преставился по дороге из Орды…

Так и говорили некоторые: «Андрей в Городец помирать поехал, чтоб хоть этим с прославленным отцом своим сравняться!» Слова сии оказались вещими…

В лето от сотворения мира шесть тысяч восемьсот двенадцатое[58], месяца июля в двадцать седьмой день умер в Городце великий князь Андрей, последний Александрович, будто в насмешку людям приурочив свою кончину к почитаемому в народе дню Пантелеймона-целителя.

Умер князь, два десятка лет безжалостно ввергавший Русь в кровавые усобицы, отдававший ее на поток и разоренье ордынским ратям.

Смерть великого князя Андрея подтолкнула Русь на новую усобицу…

2

Бремя убыстрило свой бег, понеслось вскачь, разбивая головы неосторожным, закружилось пестрой чередой событий, сливавшихся в такую непрерывную полосу, что невозможным оказывалось проследить их начала и их концы и определить виновных и невиновных.

В Тверь приехали из Городца великокняжеские бояре Акинф Семенович с сыновьями Иваном и Федором, зять его Давид и иные многие любимцы и радетели покойного Андрея. Боярин Акинф объявил всенародно, что Андрей перед смертью будто бы благословил тверского князя Михаила великим княжением. Дело оставалось за малым — за ярлыком хана Тохты. Михаил Тверской засобирался в Орду. Княжеские тиуны готовили серебро для подарков, рассылали грамоты в боярские вотчины и монастыри. Михаил поручился возместить боярам и игуменам все издержки, даже если для этого придется опустошить до дна великокняжескую казну…

Не теряли времени и в Москве. Князь Юрий Даниилович объявил ростовскому епископу Тарасию, который проезжал через московские волости по своим церковным делам, что ныне он, Юрий, остался старшим среди князей русских, потому что род свой ведет от Александра Ярославича Невского напрямую, а князь Михаил Тверской продолжает младшую ветвь, от Ярослава Ярославича начало имеющую…

Епископ Тарасий правильно оценил эти слова: Юрий Московский намекал на великое княжение. Вместо Ростова епископ поспешил во Владимир, к митрополиту Максиму, а Максим тотчас послал гонца в Тверь, к Михаилу: «Юрий домогается великого княжения! Опереди неразумного!»

Князь Михаил Тверской, отставив на время заботы о серебряном обозе, спешно собирал конные и пешие полки, ставил крепкие сторожевые заставы на московском рубеже. Дело шло к войне.

Князь Юрий Московский с братом своим Борисом отправился во Владимир, чтобы заручиться благословением митрополита Максима на поездку в Орду. Но митрополит своего благословения не дал, держа руку тверского князя. Он поручился, что Михаил Тверской отдаст из своего княжества все, что Юрий пожелает, если московский князь откажется от безрассудной мысли искать великокняжеский ярлык. «А еще больше, отринув гордыню, князь Юрий от Бога милостей примет!» — закончил митрополит Максим свои поучения.

Юрий Даниилович, припомнив советы хитроумного боярина Протасия, со смирением ответствовал, что поедет в Орду не за ярлыком, но только по своим собственным делам…

Митрополит настоятельно советовал в Орду не ездить, а если надобно что в Орде, то просить все это сделать тверского князя Михаила, который испросит для Москвы щедрой милости хана Тохты…

Пока шли эти пустые разговоры, новый митрополичий гонец скакал в Тверь, чтобы предупредить князя Михаила. Большая конная рать, к которой присоединился верный боярину Акинфу городецкий полк, ворвалась во владимирские земли, чтобы перехватить москвичей. Боярин Акинф спешил выполнить зловещий наказ князя Михаила: живым или мертвым привезти Юрия…

Но князь Юрий Даниилович уже покинул негостеприимный Владимир. Он ушел в Орду непроторенной дорогой, вдоль малых рек Судогды и Колпи, через мещерские леса.

Заметались тверские воеводы, пытаясь вызнать, куда направил своего коня московский князь, но так ничего и не дознались. Князь Юрий исчез, как иголка в стоге сена.

Обнадеживавшее известие боярин Акинф получил с суздальской заставы, которая стояла на речке Уводи: какая-то конная дружина пробежала мимо заставы к Костроме. Так вот оно что, князь Юрий пошел в обход, к Волге!

Тверское войско поспешило к Костроме. На речке Солонице, верстах в сорока от Костромы, боярина Акинфа встретили посланные люди с прямыми вестями: «Князь Юрий на Костроме!»

Но костромские доброхоты князя Михаила Тверского ошиблись. В город вошел с малой дружиной не Юрий Московский, а его младший брат — княжич Борис. Московский князь жертвовал им, чтобы навести тверичей на ложный след.

Дружинников с княжичем Борисом была малая горстка, сотни полторы. Когда тверское войско ворвалось в Кострому через ворота, открытые старыми приятелями боярина Акинфа, княжич Борис приказал сложить оружие. Сражаться было бесполезно, на каждого московского дружинника приходилось по сотне тверичей.

Тверские ратники переворошили все дворы в городе, так и не поверив, что князь Юрий Даниилович давно уже отъехал в другую сторону. Искали и в пригородных селах, и в лесных деревнях, и на волжских островах, не осмеливаясь известить князя Михаила о новой неудаче…

А князь Юрий Даниилович, пока его тщились схватить в Костроме, был уже недосягаем для погони. Под копытами его коня шелестела колючая степная трава Дикого Поля, и ордынский сотник, одаренный сверх всякой меры серебряными гривнами, сам провожал его по кратчайшей дороге к столице Орды — городу Сараю… Князю Михаилу не оставалось ничего другого, как самому поспешить за соперником в Орду. Началось состязание, в котором стремительность бега московских коней спорила с легкостью скольжения прославленных тверских ладей.

Отъехали в Орду князья-соперники, но усобица на Руси продолжалась, охватывая все новые и новые города и земли. Боярин Акинф Семенович, облеченный высоким доверием князя Михаила, прибирал к рукам бывшие великокняжеские владения.

Тверские воеводы с немалым войском пошли в новгородские земли. Склонить Великий Новгород под князя Михаила было бы великой удачей!

Однако новгородское ополчение встретило тверичей возле Торжка. Начались переговоры. Боярин Акинф надеялся взять власть над Новгородом без битвы, именем великокняжеским, но новгородские бояре, ревнители вольностей новгородских и древних обычаев, воспротивились. Они говорили, что власть над Господином Великим Новгородом князья приобретают вместе с великокняжеским ярлыком, а спор между Михаилом и Юрием только начинается, и непонятно еще, кто из них пересилит.

— Потерпите немного, пока князья не возвратятся из Орды, — уговаривали новгородцы. — Тогда мы изберем князя по великокняжескому ярлыку, по нашему обычаю исстаринному!

Новгородские бояре отнекивались, а многолюдное и нарядное новгородское войско угрожающе шевелило копьями, и крылья его медленно сближались, обтекая, как полая вода пригорок, тверскую рать.

Боярин Акинф и тверские воеводы сочли за благо отступить.

«Если не на новгородском рубеже, то в ином месте возьмем свое! — неистовствовал боярин Акинф. — На Переяславль, на Переяславль!»

Но и там честолюбивого боярина подстерегала неудача. Князь Иван Даниилович, новый владетель Переяславля, успел собрать войско и сесть в осаду.

Боярин Акинф Семенович с сыновьями Иваном и Федором бесстрашно подъезжал к городским стенам, увещевал переяславцев не проливать крови за князя Юрия, яко тать в ночи бежавшего в Орду, города свои на погибель оставившего…

С воротной башни ответствовал старый священник Иона:

— Переяславцы крест целовали князю Юрию, а к супротивнику его не переметнутся, живот положат за правду свою и московскую. А прочь не пойдете — быть бою…

Простые же люди переяславские кричали со стены срамные слова, которые и повторить-то христианину стыдно, и грозили боярину Акинфу копьями.

Князь Иван Даниилович, владетель и наместник переяславский, даже на стену не поднялся, являя свое презрение к дерзким крикам боярина Акинфа. Что толку браниться? Пусть с чернью боярин лается, если гнев свой сдержать не может! Если б знал боярин Акинф, что ждет его через день-два, посмирнее бы говорил!

Но боярину Акинфу не дано было знать то, что знал князь Иван. На помощь Переяславлю воевода Илья Кловыня вел из Москвы большое войско. И о том, как будут переяславцы и москвичи вести битву, было заранее договорено. Соберутся московские рати тайно в пригородных лесах и оврагах перед вечером, а ночью верный человек на ладье выплывет в Плещеево озеро, зажжет два факела. А с городской башни, что к озеру выходит, ответят ему тремя факелами — два рядом, а один поодаль. И значить это будет, что и переяславцы в городе, и москвичи под городом готовы к битве, и с первыми лучами солнца ударят воинству боярина Акинфа в чело и в спину — одновременно! Так пусть ярится боярин, конца своего не предвидя…

…Ночь выдалась холодной и ветреной. Сосновые леса на возвышенностях, окружавших переяславскую низину, раскачивались и гудели, и в этом гуде не слышно было осторожных шагов московских ратников. Неслышными быстрыми тенями скользили конные дружинники, скапливаясь в оврагах. Воевода Илья Кловыня за считанные дни успел собрать большое войско, смело обнажил все рубежи Московского княжества, кроме Тверского: знал, что именно под Переяславлем решается судьба войны. И из Звенигорода пришли ратники, и из Можайска, и из Рузы, и из Коломны с коломенским сотником Якушем Балагуром.

Коломенская дружина остановилась в лесу на высоком берегу Плещеева озера. Воевода Илья Кловыня велел Якушу Балагуру вечерком отыскать в прибрежных деревнях ладью и самому никуда не отлучаться.

— Нужен будешь ночью! — закончил воевода свое короткое наставление.

Якуш понимающе кивнул головой. Он не стал интересоваться, зачем нужна ладья и зачем сам он будет нужен воеводе: знал, что Илья Кловыня до времени ничего не скажет. Да и сам Якуш привык к загадкам. Последние три года что ни дело, то загадка! Видно, уж на такой путь его поставил воевода — ходить в стороне от проторенных дорог!..

Коломенский десятник Левуха Иванов, которому Якуш Балагур верил, как самому себе, вернулся только к полуночи, шепнул на ухо:

— Есть ладья… Шесть верст пришлось идти по берегу, пока нашел… Из ближних-то деревень люди от рати разошлись розно…

Шепнул и замялся, будто еще что-то хотел прибавить, но сразу не решился.

— Да уж говори, чего недоговариваешь! — усмехнулся Якуш. — Вижу ведь, что сказать хочешь!

— С ладьей и хозяина привел, рыбака здешнего. Говорит, без знающего человека по Плещееву озеру плавать опасно, сердитое оно, Плещеево-то озеро. Вот я и подумал…

— Верно подумал. Но рыбака стерегите крепко.

— Стережем. Самко да Ишута глаз не спускают…

Дружинник Самко и Ишута Нерожа, сын воротного сторожа, были людьми надежными, и Якуш успокоился. По делу будет видно, надобен окажется рыбак или нет. Пусть посидит пока под караулом…

Наказ воеводы Ильи Кловыни был короток и прост: выехать в ладье на озеро, стать поодаль от берега, зажечь два факела, подождать, пока на городской башне поднимут три горящих факела, два рядом, а третий — поодаль, и немедля возвращаться. Ждать воевода будет тут же, на берегу. Десятника Левуху, который привел здешнего рыбака, воевода одобрил, но прибавил, как и Якушка: «Стерегите его крепко, чтоб до утра под караулом был!»

Ветер разогнал на озере большую волну. Ладья тяжело опускалась между валами, резала гребни высоким острым носом. Весла рвались из рук. Но рыбак, севший у рулевого весла за кормчего, уверенно направлял ладью вдоль берега, туда, где неясно маячили над темными валами стены и башни Переяславля-Залесского. Дальше, за невидимой в ночной тьме рекой Трубеж, мигали на лугу костры осадного тверского войска.

— Город прямо перед носом! — донесся едва слышный в вое ветра крик рыбака. — Куда дальше править?

— Весла суши! — распорядился Якуш Балагур и кивнул Левухе: — Зажигай!

Десятник Левуха поднес смоляные факелы к свече, спрятанной от ветра в берестяной туесок, и высоко поднял их над головой. Пламя факелов металось, раздуваемое ветром: капли горящей смолы падали в пенистую черную воду.

Почти тотчас над городской башней вспыхнули три дрожащих огонька — два рядом, а третий поодаль. Якуш Балагур облегченно вздохнул. Все было так, как наказывал воевода, можно возвращаться…

Воевода Илья Кловыня встретил Якуша на самом берегу, даже сапоги намочил в неожиданно набежавшей волне. Спросил нетерпеливо:

— Твои огни видел, а в городе как?

— Были огни в городе, были! — заверил Якушка. И десятник Левуха подтвердил: — Были!

Илья Кловыня сразу заторопился, полез по обрыву наверх, где в лесу ждали его ближние дружинники и конные гонцы. Не поворачивая головы, воевода наставлял сотника Якуша Балагура:

— Как в городе набат ударят и сеча начнется, выводи своих коломенцев из леса на берег. Тверичей, кои берегом побегут, промежду лесом и водой, перенимай и вяжи, а биться будут — руби без пощады… А за службу спасибо, большое дело ты сделал…

Самой битвы Якуш Балагур так и не видел. Когда над лесом взошло солнце, набатно загудели колокола в Переяславле-Залесском. До коломенцев доносились приглушенные расстоянием крики, лошадиное ржанье, лязг оружия — привычный шум битвы. А здесь, на песчаном пологом берегу, отсеченном обрывом от леса, было тихо. Шевелилась на желтом песке переменчивая полоска прибоя. Проносились над тихой водой чайки, и удивительно мирным и высоким казалось небо над озером.

Только на третьем часу дня[59] на берегу показались первые тверичи, в беспорядке бежавшие от города. Заметив преградившие им дорогу цепи коломенских ратников, беглецы бросали на песок оружие и покорно отходили к обрыву, где обозные мужики вязали им руки сыромятными ремнями. Но беглецов было не много: видно, большие тверские полки отступали в другую сторону, за Трубеж и к устью Нерли…

Позднее Якушу рассказывали, что исход боя решило войско воеводы Ильи Кловыни, неожиданно напавшее с тыла на тверичей. Воинство боярина Акинфа Семеновича, избиваемое с двух сторон, смутилось и побежало, пометав в страхе стяги свои, и много тверичей полегло на переяславских полях. Смертный жребий не миновал и самого Акинфа: вместе с зятем Давидом он был поднят на копья ожесточившимися московскими дружинниками.

Уцелевшие тверичи бежали до самой Волги, пугая мужиков в деревнях, хотя погони за ними не было. Погоню не отпустил князь Иван Даниилович, удивив такой рассудительностью даже воспитателя своего Протасия Воронца.

— Нечего нам яриться, не отроки неразумные, которым лишь бы мечом помахивать! — объяснил Иван воеводам. — Свое отстояли, а за чужое пока не время хвататься. Кто знает, чем ордынское дело князя Юрия закончится? Может, с Тверью мириться придется? А для мира лишняя кровь ни к чему. И без того победа славная, по всей Руси эхом отзовется…

* * *

Эхо переяславской победы действительно разнеслось по Руси, воодушевив доброхотов князя Юрия Данииловича Московского, устрашив его врагов.

В Костроме горожане поднялись на тверских любезников, на бояр Льва Явидовича, Фрола Жеребца и иных некоторых, дворы их спалили, имение раздуванили, а слуг боярских Зерна и Александра до смерти забили каменьями. Так перестала быть Кострома союзным городом князя Михаила Тверского, хотя и вотчиной Юрия Московского еще не стала.

И в Нижнем Новгороде поднялись вечники, избили бояр покойного великого князя Андрея, которые по примеру товарища своего боярина Акинфа Семеновича прилепились было к тверскому князю. Плачь, Михаил Ярославич, и о Нижнем Новгороде, не твой он отныне!..

Заключался в костромском и нижегородском вечевых мятежах великий смысл: посадские люди градов русских сами по себе, без княжеского благословения, держали руку Москвы.

Подлинное значение этого прояснится много позднее, когда властной рукой наследников князя Даниила Александровича начнет Москва собирать вокруг себя все русские земли, объединять удельные княжества в могучую державу, имя которой — Россия.

Доброго ей пути!

3

А пока в белом войлочном шатре ордынского хана Тохты, в душном полумраке чужого жилища, на цветастом ковре, распластавшемся по чужой, иссушенной солнцем земле, стояли насупротив друг друга два русских князя — Юрий Московский и Михаил Тверской.

Каменно застыли смуглые лица ханских родственников и улусных мурз, сидевших на корточках вдоль стен шатра; глаза их хищно перебегали с золотой гривны на шее князя Юрия на драгоценные перстни князя Михаила, как будто ордынские вельможи заранее прикидывали, кому достанутся эти богатства, если хану покажутся дерзкими речи князей и он прикажет умертвить их. Шевелился шелковый полог позади ханского трона, выдавая присутствие настороженных нукеров-телохранителей, и тишина в шатре Тохты была напряженно-натянутой, как тетива боевого лука.

Глухо и торжественно звучали слова Юрия Данииловича Московского:

— Старшими в русском княжеском роде ныне князья московские, внуки Александра Ярославича Невского. Москва бьет челом о великокняжеском ярлыке!..

Открывалась новая страница в истории земли Русской: Москва заявила о готовности встать во главе великого народа, не утратившего сознания своего единства даже под тяжким ордынским ярмом, в кровавой неразберихе княжеских усобиц.

Потом будет и изощренное полуазиатское лукавство князя Ивана Калиты, и ратная доблесть князя Дмитрия Донского, и неброское внешне упорство великого князя Василия Темного, и искупительный поход государя всея Руси Ивана III Васильевича к осенним берегам Угры-реки[60], но отсчет возвышения Московского княжества начинался с Даниила Александровича, первого московского князя, и с сына его Юрия, на бешеном скаку перенявшего из отцовской руки московский стяг. Да и можно ли отделять конец княжения Даниила Александровича от начала княжения Юрия? Едины они и в мыслях, и в делах…

4

А тем же летом через леса, ступенями спускавшиеся к Оке-реке, пугая диких зверей голосами и звоном оружия, пробиралась дружинная конница. Сотник Якуш Балагур, снова исторгнутый из милого сердцу коломенского двора непререкаемым воинским приказом, вел своих товарищей к новому рубежу, на новую московскую заставу, которая встанет на реке Протве.

Не меренными еще верстами катилась под копыта коней лесная дорога, уводившая всадников все дальше от Москвы. Мужики-звероловы в редких лесных деревушках с удивлением разглядывали незнакомый им московский стяг.

Но и здесь, в самой крайней московской волости, бесконечно далеко было до подлинного края Русской земли, и потому не обретет долгожданного покоя бывший мужик Якушка Балагур, как не обретут покоя ни сыновья его, ни внуки, ни правнуки — ратники земли Русской.

Борис Тумасов

КНЯЖЕСТВУ МОСКОВСКОМУ ВЕЛИКИМ БЫТЬ

Исторический роман

Вместо пролога

тылыми днями назимника-месяца лета шесть тысяч семьсот семидесятого от сотворения мира, а от Рождества Христова в октябре тысяча двести шестьдесят второго года возвращался из Орды великий князь Александр Ярославич. Из Нижнего Новгорода на Городец, а оттуда путь в столичный город Владимир.

Велика земля Российская, а людом небогатая: едет ли смерд, либо гридин[61] скачет, все больше починки встречает — малые деревеньки в три-четыре избы у дороги; деревни из десятка изб редки, а уж села, где высилась бы бревенчатая церковь, одно от другого верстах в двадцати — тридцати…

В дороге почуял Невский неладное, хворь на него наваливается. Отчего она приключилась? Неужели в Сарае-городе, на ханском пиру, каким-то зельем опоили?

Везут Александра Ярославича в санях по первопутку, укутанного в шубы. Скользит полоз, поскрипывает на морозном снегу. Скорбный лик у великого князя, боль нестерпимая в груди и в животе, криком бы кричал, но он терпит.

Дальняя дорога из Орды на Русь, сколько мыслей и дум промелькнуло в голове великого князя. Вспомнились далекие годы: и как совсем юным в Новгород отцом Ярославом на княжение был отправлен, первую большую победу над свеями[62] на реке Неве одержал, а их ярл[63] Биргер позорно бежал, а за то народ прозвал князя Александра Невским…

Вспомнились и конфликты с новгородцами, как они его из Новгорода прогнали, но, ненадолго. Когда нависла над новгородцами и псковичами беда, немцы-рыцари на Русь вторглись, вече новгородское и приговорило кланяться князю Невскому.

Александр, обиду презрев, повел дружину и новгородских ополченцев и на Чудском озере разбил иноземцев…

Резво бегут кони, водит сани из стороны в сторону. Сызнова боль подступила. Ох, как тяжко!

Отпустило, и мысли перекинулись на то, как после смерти отца на княжение сел. По старшинству. Умрет он, Александр, следующий сын Ярослава станет великим князем…

Время страшное, Русь в разорении, баскаки наглые и неумолимые, нет денег, живым товаром берут, мастеровыми, крепким людом, девицами. Не ведают пощады. А удельные князья нет бы заодно стоять, чернят друг друга, перед ханом на коленях ползают, стыда не ведают.

Долго не склонял головы перед Бату-ханом Невский, пока не услышал грозный окрик. Согнулся, однако до полного позора не довели великого князя Александра Ярославича, новый хан ордынский пощадил. А может, решил не злить славного русского князя?

И опять перехватила резкая боль. Сцепил Александр Ярославич зубы, шепчет:

— Господи, пошто обрек меня на муки телесные?

Думы о смерти одолевают. Чуял, она рядом и на сей раз не минует. Мысленно великий князь обращался к сыновьям, о каждом вспомнил, по делам оценивал: смерть старшего Василия… Василий, душевная боль его, Александра. В Новгороде посадил он Василия на княжение, а тот новгородцев на отца поднял… Невский милость к сыну проявил, однако старший сын плохо кончил, в пьянстве беспробудном жизнь оборвалась…

Дмитрий хоть и молод, однако когда Невский послал его против ливонцев, Дерпт взял и рыцарей одолел…

Третий, Андрей, посаженный в Заволжском Городце на княжение, Александра Ярославича не радует, завистлив к злобен. В кого удался?

А Даниил еще отрок, однако хозяйственный, копейке цену знает. Ему великий князь Москву в удел выделил. Неприметный городок, но Невский верил: настанет время, когда Даниил и земли приумножит, и город обустроит…

Торопят ездовые коней, скачет за санями малая дружина. Лютует зима, местами успела поставить сугробы. Дует ветер, сечет по лицам всадников снежной порошей. Темнеет лес, разбегаются по сторонам его гривы, и чем дальше на север, тем леса гуще, пока не перейдут в глухомань.

Русь богата лесами, и в том ее спасение. Редкие отряды ордынцев решались углубляться в лесные дебри. Так случилось и с Новгородом. Разорив Понизовую Русь[64], полчища Батыя остановились перед лесами и болотами новгородской земли…

Зафыркали, заржали испуганные кони, учуяв волчью стаю, и тотчас засвистели, заулюлюкали гридни. Вот и ордынцы подобны волкам. И не только когда на Руси люд обирают, а и в Орде. Сколько ни привози даров в Сарай, все мало. Попробуй насытить хана и его жен, сыновей и царевичей, всех родственников ханских, мурз и нойонов…

Вспомнил, как Берке вознамерился женить его, великого князя, на своей племяннице, уговаривая, что и молода она и красива. Едва Александр Ярославич отговорился, стар, дескать, сыновья старше мачехи будут…

Берке недовольный остался. Уж не в том ли причина хвори нынешней?

Сыновья! Какими-то окажутся на княжении, не почнут ли Русь зорить, иноземцев в подмогу звать? Такое ныне не впервой. Не оттого ли ханский баскак с пайцзой мнит себя выше любого князя? Когда же русичи из-под ханского сапога выберутся?..

Смежил глаза Невский, забылся в коротком сне. Сидевший рядом с князем ближний боярин Иван Федорович прикрыл Александра Ярославич а овчинным тулупом, дал знак ездовым не щелкать бичами, не понукать коней.

Во сне привиделось Александру Ярославичу, будто сидит он на коне, у Вороньего камня, ждет рыцарей. Они от Пскова отходили. Зима на весну повернула, лед на Чудском озере сделался синеватым, опасным. Вглядывается князь в даль и видит, как рыцари к бою перестраиваются в клин. Русичи такое построение «свиньей» именовали.

Поправил Невский кожаные рукавицы, меч обнажил и, поворотившись к дружине и новгородцам, бросил коротко:

— Пробил наш час, воины, не позволим недругам уйти безнаказанно, отомстим за поруганный Псков!..

От звона мечей, глухих ударов шестоперов, треска льда пробудился Александр Ярославич. Подумал, сон, а все как наяву привиделось… Два десятка лет минуло, а время одним днем пробежало, как и вся жизнь; в трудах, воинских заботах да суете…

Брата меньшего вспомнил, Андрея, горячего, подчас безрассудного. О нем подумал, и перед глазами встала жена Андрея, молоденькая Дубравка, дочь князя Галицкого. Пригожая и белотелая Аглая. Кто же ее Дубравкой нарек? Любил ее Невский, да и Аглая ему тем же платила…

И сердце заныло. Знал, виновен он перед меньшим братом. И не Дубравка причиной, а то, как постыдно повел себя, не поддержал брата, владимирского князя, когда тот против татар замыслил, на ордынцев замахнулся. Он, Александр, предал Андрея, не пришел ему на подмогу.

Образ Дубравки померк с появлением боли телесной. У князя даже пот на лбу выступил. Сцепил зубы, ноги поджал, просит:

— Дай, Бог, терпения!

Поманил ближнего боярина:

— Сколь до Городца, боярин Иван?

— Верст десять, княже.

Вздохнул Невский. Ох, как же это много, когда силы покидают. А он чует, их уже мало осталось, до дома бы добраться, не прихватила бы смерть в пути…

Вечерело. Зимние сумерки ранние. Небо очистилось, показались первые звезды, яркие, мерцающие.

«Быть морозу», — подумал Александр Ярославич.

Раздумья о жизни и смерти явились. Человек рождается, чтобы оставить свой след на земле. В делах своих, пусть в малых, совсем неприметных, но из них складывается общее, большое. Он, князь, не зря прожил на свете, может, его добром помнить будут. На западных рубежах прочно стоял, ордынцев на Русь не наводил… Рано призывает его Господь, но на то воля Божья, а ему бы, Александру, потоптать еще землю, увидеть, как вздохнет она, освободившись от ордынского ига…

Александр Ярославич понимает, такое не скоро случится, но пробьет час, и познают татары силу российского меча. А для того надобно князьям от распрей отречься, заодно встать. Успеть бы наставить на то сыновей своих, вразумить. Пусть помнят: дурная слава далеко летит и навеки позором покрывает…

И снова на свое мысль повернула. Любил ли он кого, кроме Дубравки, и был ли любим? Поди, теперь и сам не ответит. На княжении и дома гостем редким бывал, не упомнит, как дети росли. А Аглая с первой встречи сердце занозила. С той поры всегда с ним в его помыслах, все такая же тростиночка с голубыми глазами… Любовь свою Невский от всех в душе хранил…

Издали донесся собачий лай. Великий князь догадался: впереди город.

Услышал, как бояре советовались, в княжьи ли палаты либо в монастырь. Боярин Иван сказал решительно:

— В монастырь, чтобы князь схиму принял, и там лекарь сыщется. Я же за князем Андреем отправлюсь…

Небо снова затянули тучи, спряталась луна. Наперед саней выехало несколько гридней, зажгли смоляные факелы, освещая дорогу. Заскрипели монастырские ворота. Гридни бережно сняли князя с саней, внесли в тесную келью, уложили на лавку, вышли. Удалились и бояре. Александр Ярославич остался один. Свеча тускло освещала келью. Вдруг Невскому почудился до боли знакомый голос. Он раздался откуда-то с высоты. Голос позвал его:

«Княже Олександр!»

«Господи, да это же Дубравка меня зовет! — догадался Невский. — Но ведь ее нет в живых?»

Он вздрогнул, вытянулся, и в тот же миг смерть взяла его душу…

А во Владимире ждали великого князя. В палатах горели свечи, жировые плошки. Собрались бояре, духовенство. Все знали — князь болен. Началось утро. Блеклый рассвет пробился в гридницу. Распахнулась дверь, и на пороге встал епископ Кирилл. Стих говор, а епископ, воздев руки, воскликнул:

— Солнце отечества закатилось! Осиротела земля Русская. — Голос его задрожал. — Не стало Александра!..

Взмах крыльев, и орел взлетел ввысь. Утренняя заря едва тронула небо, и лес, стоявший стеной, ожил. Пробовали голоса первые птицы, застучал по сухостою дятел, шурша прошлогодней листвой, пробежал еж. Орел парил, и ничто не укрывалось от его зорких очей. Все живое, что могло сделаться добычей гордой птицы, спешило укрыться в траве и кустарниках. Камнем падал орел на свою жертву, рвал крепкими когтями, бил страшным клювом. Победный клекот слышался далеко. И снова полет, недосягаемый, величественный. На мгновение орел замер. Внизу он увидел группу всадников. Кто они и куда держат путь? Орел не опасался людей, да и какой вред они могут ему причинить? Люди сами живут в страхе. И эти всадники, вероятно, тоже торопились укрыться в лесу. Сколько раз доводилось видеть орлу, как метались люди, покидая свои жилища, бежали в глубь лесов, а из Дикой степи с шиканьем и визгом вырывались конные полчища, и тогда горели избы и огонь и дым сопровождали степняков.

Описав круг, орел чуть спустился к земле, но ничего интересного для себя не обнаружил. На траве лежал старец, и рядом, под кустом, сидел отрок. Разве орлу понять, что жизнь и смерть соседствуют, идут рядом, и тому подтверждение эти два человека? Смерть шла по следам старца, но могла ли она устрашить его? Года преклонные, и ноги устали бродить по земле, а тело просило покоя. Не единожды старец исходил землю Русскую от далекой Тмутаракани до Великого Новгорода и от Галицко-Волынского края до Рязанского княжества.

Старец лежал, задрав бороду, и помутившиеся глаза смотрели ввысь, куда вскорости должна вознестись душа, где ждал суд Господень, строгий и справедливый. Об одном сожалел он, что оставляет бесприкаянным парнишку, которого подобрал лет пять тому назад в Переяславле, на Днепре.

Теперь отрок сидел рядом, и у ног его лежали гусли и холщовая сума. Кто даст ему приют, какой добрый человек отогреет его сердце?

Жизнь человеческая — суета сует, думает старец и переводит взгляд на парнишку, на его худое, обветренное лицо, и ему вспоминаются далекие годы, когда он, тогда еще подросток, такой же, как этот Олекса, был поводырем у слепого гусляра, и они брели из Тмутаракани, что у моря Сурожского, безлюдной, дикой степью. Однажды на них наскочил конный половецкий разъезд, но не тронул слепого и отрока. Половцам ни к чему были эти немощные русичи, каких нельзя даже продать в рабство.

Через многие годы пронес старец воспоминания, как они добрались до окраин Киевской Руси и увидели в запустении ее городки и деревни, народ, уходивший в Московскую Русь от печенежских и половецких набегов.

Брели слепой гусляр и отрок, питались подаянием, и не было просвета в их жизни. Как-то раз, когда слепец и парнишка сели передохнуть, в небе пролетала огромная воронья стая. Крик и грай перекрыли все остальные звуки. Слепой поднял голову, долго вслушивался, наконец спросил:

— Скажи, отрок, много ли воронья в небе и куда летят они?

— Они затмили свет, дедушко, и появились с той стороны, где восходит ярило.

Слепец приник ухом к земле, и лицо его сделалось озабоченным.

— Великая беда надвигается на землю Русскую, — произнес он. — Издалека идет на Русь грозный враг. Несметны его полчища, горе и страдания несут они.

— И когда случится такое? — спросил испуганный парнишка.

— Скоро, отрок, скоро. И не на год и не на два, а на века навесят ярмо испытаний на русский люд….

В тот же день, к вечеру, сызнова появилась стая воронья. Теперь она летела с запада на восток, и слепой гусляр сказал:

— Враги придут на Русь и с той стороны, куда ушло ярило… Много крови прольется, ох много!

Старец провидцем оказался. И года не минуло, как ворвались на Русь неведомые доселе татаро-монголы, покорившие Китай и Хорезм, Самарканд и Бухару, Мерв и Герат… Между Уралом и Доном раскинулось ханство Батыя — Золотая Орда. Подобно урагану пронеслась конница татаро-монголов, и никто не смог остановить ее…

Неожиданно с очей старца спала пелена, и он заметил орла. Разбросав крылья, птица парила высоко, и старец подумал, что этот орел видел, как на русские княжества обрушились татары, горели города и по дорогам в Орду гнали пленных русичей… А вскоре на западных рубежах Руси появились шведы и немцы, выросло и окрепло княжество Литовское…

Шмыгнул носом отрок. Старец оторвался от раздумий. Парнишка промолвил, упрашивая:

— Не помирай, дедко…

— Не горюй, Олекса, мир большой, сыщется добрая душа.

— Куда я без тя, дедко?

Промолчал старец, только вздохнул: трудно будет Олексе, время жестокое. Ему, старцу, и смерть принять было бы спокойней, коли бы знал, что Олексе приют отыскался. Подбодрил отрока:

— Не умру я, вот перележу, и тронемся дале…

Сызнова мысль о татарском разорении. Князья удельные в Орду, к ханам, на поклон ездят, друг на друга хулу возводят, за великий стол готовы брата предать. Все повинны в бесчестии, гордость теряют. Даже новгородский князь Александр Ярославич жестокую ордынскую чашу испил. А уж каким удалым был, а перед ханами на колени опустился…

Олекса погладил руку старца, тот вздохнул:

— Жизнь человека в руце Божией, отрок. И твоя, и моя. Господь не оставит нас… — И повторил: — В руце Божией, в руце Божией…

Задумался. От кого слышал эти слова? Вспомнил: так ответил на вопрос слепого гусляра сам великий князь Александр Ярославич, когда ехал в последний раз в Орду, в проклятый ханский город, что в низовье Волги-реки.

За Рязанью, где великий князь передыхал, на его стоянку и вышли слепой гусляр и поводырь. Александр Ярославич велел накормить странников, а когда слепой посокрушался предстоящему, что ждет великого князя в Орде, Александр Ярославич усмехнулся и ответил: «Все в руце Божией».

Сколько тому лет минуло? Старец пошевелил губами, высчитывая… В тот грудень-месяц[65] наехали купцы хивинские на Русь с ханскими ярлыками, налоги с русского люда взимали безмерные, чем вызвали недовольство и возмущение… Да, вот оно — два десятка лет!

За эти годы на великом княжении успели отсидеть князь Ярослав Ярославич и Василий Ярославич. А пока княжит во Владимире старший сын Невского, Дмитрий. Ох, как же быстро время пробежало!

Старец насторожился, приподнялся. Под чьей-то ногой треснул валежник. Шел человек — старец определил безошибочно. Не зверь. Что за человек, добрый ли, злой, приближается? Нередко в лесу человек опаснее зверя.

На опушку выбрался охотник в добротных одеждах, с колчаном через плечо и луком в руках. Ноги, обутые в мягкие сапоги, подминали утреннюю сырую траву. Старец без труда узнал московского князя Даниила, меньшего сына Александра Невского, да и тот признал гусляра:

— Давно, старик, не звенели струны твоих гуслей на Москве. Что так? Постарел, постарел…

— Да и ты, князь, от серебра не уберегся, звон волосы и бороду присыпало, ровно мукой.

— Не пора ли, года к сорока подобрались.

— Время-то, время…

Тому три десятка лет минуло, как князю Даниилу Москва отдана.

Хоть и невелико княжество Московское, да в руках надежных. С детства Даниил слыл прижимистым, а нынче подобное за сыновьями Юрием и Иваном примечал, особливо за меньшим. Иван хитроват, своего не упустит. Да это и хорошо, хитрость не без ума…

Старец попытался встать, но Даниил сделал возражающий жест.

— Годы дают о себе знать, князь. Видно, настает мой час явиться на суд Господний… Да и сколь Русь ногами мерить?

Даниил с прищуром посмотрел на гусляра:

— Из каких земель бредете, странники?

— В Галиче и Волыни побывали, ныне к те, в Москву, направляемся.

— Что на Волыни, в мире ли живут?

Старый гусляр вздохнул:

— Не миновала княжья котора днепровского правобережья. Достали тех княжеств ордынцы, а тем Литва пользуется, — грустно ответил старый гусляр. — Что говорю, ты и сам то ведаешь. Ныне, князь, просьбу мою исполни: коли помру, возьми Олексу к себе. Он отрок добрый, на гуслях может, и голос сладкий. Верным те будет.

Даниил посмотрел на отрока:

— Ладно, старик, найду ему место на княжьем дворе…

Выйдя из лесу, Олекса замер. Перед ним лежала Москва, на холме Кремль бревенчатый, с башнями и стрельницами, а за стенами высились палаты княжеские, терема боярские и церковь. Все постройки рубленные из дерева. А вокруг Кремля и по берегам речек Москвы, Неглинной, Яузы тянулись слободы, домишки и избы, мастерские, кузницы, огороды.

Оконца княжьих и боярских хором на солнце слюдяными оконцами переливались, а в избах и домишках вместо слюды пузыри бычьи вставлены.

Олекса в Москве впервые, и ему любопытно, отчего старик нахваливал этот город? А тот посохом на Кремль указал:

— Запомни, отрок, чую, твоя судьба здесь!

И они зашагали узкой петлявшей улицей к Кремлю, обходя колдобины и мусорные свалки. Выбрались на площадь, что у кремлевских ворот. Здесь лавочки торговые, мастерские ремесленников. День не воскресный, и на торговой площади малолюдно, лишь постукивали молотки в мастерских да перекликались водоносы.

У вросшей в землю избы дверь нараспашку, и оттуда несет разваренной капустой и жареным луком.

— Ермолая кабак, — сказал старец. — Не похлебать ли нам щец, Олекса, чать, хозяин не откажет?

И старец решительно направился к кабацкой избе. Олекса пошел за ним. Только теперь он почувствовал голод..

В кабаке безлюдно и полумрак, однако хозяин признал старца:

— Тя ль зрю, Фома?

— Меня, Ермолай, меня. — Старик поклонился. — Чать, не ждал?

— Да уж чего греха таить.

— Щец бы нам, Ермолай.

Они уселись на лавку, за длинный стол. Хозяин поставил перед ними глиняную миску с дымящимися, наваристыми щами с потрохом, положил два ломтя ржаного хлеба. Старик ел степенно, подставляя под ложку хлеб, и так же неторопливо хлебал Олекса.

Ермолай не отходил от них, все присматривался к парнишке. Олекса тоже нет-нет да и метнет взгляд на кабатчика. Был он крупный, рыжий, но лицо доброе.

— Слушай, Фома, — сказал вдруг хозяин, — оставь мне отрока, доколь по миру таскаться ему?

Старик молчал, хмурился, хозяин ждал ответа. Но вот дед отложил ложку:

— Твоя правда, Ермолай, ноги уже не носят меня, и коль ты просишь оставить Олексу, отчего противиться, только ты не обидь его. А ежели и мне угол сыщешь, Бога за тебя молить стану.

Хозяин заулыбался:

— Живи, Фома, место и те найдется…

Глава 1

Княжьи хоромы бревенчатые, между бревен сухим мхом переложены и оттого даже в самую лютую зиму жаркие. Палаты и сени просторные, с переходами, лесенками и башенками, да все резьбой затейливой украшены. Хоромы поставлены три года назад и еще пахнут сосной.

У князя Даниила в волосах и в бороде уже седина серебрилась, он кряжист и в движениях нетороплив. Овдовел Даниил рано и с той поры так и живет с сыновьями. Старшему, Юрию, шестнадцать сравнялось, Ивану на четырнадцатое лето поворотило. Остальных трех Даниил Александрович в подгородском княжьем селе Ломотне держит под присмотром боярыни. Князь Даниил видится с ними время от времени.

Воротившись с охоты, Даниил принял баню, велел накрыть стол. Трапезовали втроем. По правую руку от отца сидел Юрий, по левую Иван. Ели молча, Даниил не любил разговоры за столом. Гречневую кашу с луком и мясом запивали квасом, а когда принялись за пирог с грибами, в трапезную вошел старый дворский. Князь поднял глаза. Дворский шагнул к столу:

— Княже, там гонец из Волока, от архимандрита, в монастыре князь Дмитрий скончался.

Даниил поднялся резко, перекрестился:

— Упокой его душу. — Повернулся к дворскому: — Готовь коней, поеду с братом проститься.

Выехали на рассвете, едва засерело небо и начали гаснуть звезды. За князем следовало с десяток гридней, стремя в стремя скакал ближний боярин Стодол. Он с Даниилом с того часа, как отец, Александр Ярославич, ему Москву в удел наделил. Тому минуло три десятка лет.

Даниил перевел коня на шаг, пригладил пятерней бороду:

— Помнишь ли, Стодол, тот день, когда мы из Новгорода в Москву уезжали? Мне в ту пору десятый годок пошел, а ты в молодых боярах хаживал, и отец меня поучал: «Пусть те, Данилка, старшие братья за отца будут. Да землю бы вам заодно беречь». А по отцовской ли заповеди прожили?

Стодол промолчал, а Даниил вздохнул:

— Простишь ли меня, брате Дмитрий, и по правде ль мы жили?

Боярин повернул голову:

— Ты о чем, княже?

Даниил отмахнулся:

— Сам с собой я.

Господи, отчего ты создал человека так, что не всегда по желанию его память возвращает в прошлое, хорошее ли оно, плохое? Подчас человек и думать о том не хотел бы. Даниил встряхнул головой, словно прогоняя непрошеное, ан нет, вот оно наплыло…

Нелегко начинал княжение Дмитрий. После смерти Невского его ближайшие бояре пытались подбить юного Дмитрия, княжившего в Новгороде, против великого князя Ярослава Ярославича[66]. В ту пору Даниил совсем малым был, и Дмитрий опекал его, жалел…

В лето шесть тысяч семьсот восемьдесят четвертое, а от Рождества Христова тысяча двести семьдесят шестое Дмитрий сел на Великое княжение.

Вскорости заехал в Москву к Даниилу средний брат Андрей, князь Городецкий. Долго сидели в трапезной вдвоем, выпили медовухи с вином заморским, захмелели, а когда перебрались в палату, Андрей Городецкий язык развязал.

— Брате, — сказал он с дрожью в голосе, — как смирюсь я с властью Дмитрия над собой? Ужли тебе великое княжение. Дмитрия по нраву?

И Даниил хорошо помнит, что ответил Андрею:

— Малое княжение Москва, Дмитрий сулил земли прирезать, да дальше посулов не пошел.

Андрей подогрел:

— Дмитрий о себе печется, о нас забыл. Ты меня держись, Даниил, единой бечевой мы повязаны.

И он, Даниил, пока Дмитрий на великом княжении сидел, заодно с Андреем был, хоть и видел, городецкий князь на место великого князя рвется…

От Москвы до Владимира дорога долгая, все вспомнилось, и теперь, когда не стало Дмитрия, Даниил вдруг подумал: а может, они с Андреем не по правде жили? Трудно было княжить Дмитрию, а на чье плечо оперся? Князья усобничали, татары разоряли Русь, прибалты Новгороду грозили. И они, братья родные, злоумышляли на Дмитрия.

Лесная дорога узкая, едва разъехаться, кони князя и боярина жмутся друг к другу. Но вот лес сменился мелколесьем, и вставшее солнце первыми лучами пробежало по кустарникам.

— Как мнишь, Стодол, поди, князь Андрей возликовал, проведав о смерти Дмитрия? Чать, ему отныне спокойней на великом княжении сидеть?

Но боярин отмолчался. Он недолюбливал городецкого князя, коварный Андрей и Даниила за собой потянул. А Стодолу великого князя Дмитрия и укорить не в чем, княжил по уму и будто не во вред Руси. Эвон, едва великое княжение принял, как хан Менга-Тимур потребовал князей к нему в Орду, воевать непокорных кавказских алан[67]. И отправились князья. А кто их повел, не великий князь Дмитрий, а городецкий князь Андрей и с ним Борис, князь Ростовский… Федор Ярославский да Глеб Белозерский — все заединщики. Слава Богу, Даниил в ту пору занемог, в Москве отсиделся, не запятнал себя пособником недругам-татарам. А Андрей, из того похода воротившись, кичился: мы-де алан одолели и городок их Дедяков взяли, и за это хан нам милость выказал. Чему возрадовался, с супостатами заодно встал?.. Всем ведомо, Андрей Городецкий во всем на Орду оглядывается, а ныне, когда великим князем стал, аль по-иному мыслит? Неужели Даниилу-то невдомек?

Заночевали на поляне. Гридни развели костер, в казане сварили кашу. Даниил есть отказался, пожевав хлебную горбушку, улегся на потник. Спать не хотелось, и он смотрел в чистое, звездное небо. Их густая россыпь проложила молочный путь по небу. Даниил подумал: верно, на небе столько звезд, сколько людей на земле.

Костер горел жарко, в огне сушняк потрескивал, выбрасывая рой искр; взметнувшись, они исчезали в выси.

Подобна искрам жизнь человеческая, сверкнет — и вмиг гаснет. Погасла искра отца, Александра Ярославича, потухла брата Дмитрия, канет где-то в выси и его, Даниила… Минут века, и исчезнет память о них. А может, вспомнят? Вот хотя бы об отце, Александре Ярославиче. Ведь назвал же народ его Невским… Может, и Дмитрия помянут. Копорье-то он строил. А он, Даниил, какую о себе память оставит?

И сызнова мысли к покойному брату вернулись. В душе угрызения совести ворошились. Вспомнил козни Андрея, тот татар на Дмитрия водил. И новгородцы чем, как не коварством, Дмитрию отплатили за Копорье? Когда карелы отказались платить дань Новгороду, новгородцы Дмитрию поклонились, и великий князь повел полки в землю карел. Сломив непокорных, Дмитрий велел разрушить деревянную крепость Копорье и возвести каменную, а в ней оставил своих воинов.

Новгородцы недовольство проявили: дескать, карелы их данники, а не великого князя. И быть бы Новгороду наказанным, не вмешайся новгородский архиепископ. Приехал во Владимир, уговорил Дмитрия не готовить войско. Великий князь встал на Шелони и дождался, пока новгородцы не ударили ему челом и дарами, да ко всему признали право великого князя на Копорье…

А уж сколько княжьи распри забот Дмитрию доставили! Не успели схоронить князя Ростовского Бориса Васильковича и супругу его Марию, как вскорости умер и Глеб Белозерский, наследовавший Ростов. Тут и началась вражда между сыновьями Бориса. Дмитрий и Константин отняли у Михаила, сына Глебова, наследственную Белозерскую область. Назрело кровопролитие. Великому князю Дмитрию удалось помирить братьев. Он отправился в Ростов и унял межусобицу…

К полуночи сон сморил московского князя, и страшное ему привиделось. Гикая и визжа, мчатся на своих косматых лошадках татары, горят избы и дома, разбегается люд, а татары их саблями рубят. И привел ту орду князь Андрей. Он на коне, позади его дружина, и князь Городецкий взирает на то, что татары творят. Подъехал к нему Даниил, спросил:

— Брат, к чему Русь губишь?

Андрей ощерился:

— Аль не сказывал я, мне великое княжение надобно…

Пробудился Даниил и удивился — сон, а ведь такое наяву было.

Задумав отнять у Дмитрия великое княжение, Андрей отправился в Орду с богатыми дарами и оклеветал брата. С татарами и ханским ярлыком на великое княжение он появился в Муроме и велел князьям явиться к нему. Те прибыли с дружинами и признали Андрея великим князем. Татары разорили Муром, Владимир, Суздаль, Ростов, Тверь. Там, где прошла орда, остались пепелища. Сжегши Переяславль и получив от Андрея богатые дары, татары покинули Русь…

Дождавшись утра, Даниил велел трогаться в дальнейший путь. Отдохнувшие кони пошли весело, а московский князь, сидя в седле, снова ударился в воспоминания.

…Дмитрий бежал в Новгород, однако новгородцы отказались его защищать и потребовали покинуть Копорье. Они разрушили Копорье и признали Андрея великим князем.

Когда татары оставили Русь и убрались в Орду, Дмитрий вернулся во Владимир, но Андрей снова отправился в Сарай за подмогой, а Дмитрий поехал к хану Ногаю искать правды. Ногай возвратил ему великое княжение, после чего Андрей до поры не оспаривал право старшего брата. На виду помирились, однако городецкий князь затаился, выжидал…

— Княже, — сказал Стодол, — второй день пути, а ты все молчишь. Ужли смерть брата гнетет?

Даниил повернулся к боярину:

— Твоя правда. — Чуть помолчал, снова сказал: — У нас с Дмитрием и Андреем одна кровь, так отчего мы запамятовали о том? Злобство и алчность одолели нас. Ныне терзаюсь я.

— То, княже, кончина Дмитрия тя к совести, к ответу воззвала.

Даниил коня приостановил:

— Эко, боярин, мне бы ране очнуться, а не слепцом хаживать и брату Андрею в его кознях помогать да татар на Русь водить. Эвон что татарские баскаки вытворяют. Чать, не запамятовал, как баскак Хивинец курскую землю разорил, а князья Олег Рыльский и Святослав Липецкий в межусобице смерть себе сыскали. Князья русские друг друга режут, а ханам того и надобно.

Отмолчался Стодол, да и что сказывать? Лишь подумал: «Поздно каяться, не вдвоем ли с Андреем вы злоумышляли против Дмитрия, не ты ли, Даниил, городецкому князю догождал, Андрея на великом княжении алкал видеть? Это вас остерегаясь, великий князь Дмитрий сына своего Александра к Ногаю отправил, и тот там скончался. Вы же, боль отцовскую поправ, склонили на Дмитрия князей удельных и с зятем Ногая Федором Ярославским в Орде Дмитрия оболгали и привели на Русь татарские полки. Их царевич Дюденя разорил землю Русскую…»

Стодол покачал головой. Даниил догадался, о чем боярин подумал.

— Да, я впустил царевича Дюденю в Москву, но как было иначе?

Стодол не стал пререкаться, мысленно сказал себе: «Да, иначе и не могло быть, ведь вы с Андреем сообща Дмитрия изводили. В тот раз разве что Михаил Тверской собирал рать на татар. Но ни ты, Даниил, ни кто иной из князей Михаила не поддержал, а когда татары в Орду удалились, Андрей аль без вашей помощи принудил Дмитрия от великого княжения отказаться? Не от тоски ли Дмитрий постриг принял да и скончался вскорости?..»

— Чать, смерть князя Дмитрия угомонит князя Андрея, — насмешливо промолвил Стодол.

Но теперь отмолчался Даниил…

Страшная, непредсказуемая Дикая степь…

Сначала она накатывалась на Русь печенегами, затем половцами, а когда пришли с востока силой несметной татары, сжалась Русь, напружинилась. Лишь бы не погибла. Все приняла: и баскаков поганых, и к ханам на поклон пошла…

Устоять бы, дай Бог терпенья. Время бы выиграть, собраться воедино…

А пока гонят русских ремесленников в Орду, где в низовьях великой русской реки Волги строят лучшие мастера со всех покоренных земель главный ордынский город Сарай. Увозят татары в свои шатры русских красавиц, чтобы рожали им будущих воинов, покорителей мира, стонет земля Русская, плачут кровавыми слезами полонянки, а ты, русич, сцепив зубы, терпи, выжидай, набирайся злости на будущее. Оно придет, настанет твой час, Русь многострадальная.

Издревле искали русичи спасения от поганых в Руси Залесской, где стояли города Ростов и Суздаль, Владимир и Москва, Стародуб и Городец, Переяславль-Залесский и Дмитров, Тверь и Нижний Новгород да иные городки, разбросанные между Верхней Волгой и Окой в. Северо-Восточной Руси.

Сначала Ростов и Суздаль были главными городами, потом стал им Владимир. Здесь сидел великий князь. Сюда из Киева перебрался митрополит. Владимир стал и центром Русской Православной Церкви.

Владимир-город на Клязьме. Первые стены его, по преданиям, срубил светлый князь Владимир Святославич[68], когда шел в землю словен, и дал ему свое имя. А еще поставил соборную церковь Святой Богородицы.

Так ли, а может, правы другие летописцы, утверждавшие, что не Владимир. Святославич, а Владимир Мономах[69] основал город на высоком северном берегу Клязьмы, на крутых холмах.

Вьется река в песчаных берегах, а вдали, на южной стороне, отливают синевой леса. За городскими укреплениями овраги, поросшие колючим кустарником.

Тихо скользят воды Клязьмы-реки, впадают в Оку, чтобы верст через сорок слиться у Нижнего Новгорода с могучей рекой русичей — Волгой.

Владимир, стольный город Руси Залесской, город людный, обустроенный, двумя рядами укрепленный. Внутренний город, какой владимирцы прозвали Печерним, на возвышении и огражден каменной стеной. Это Детинец. Здесь дворец великого князя. «Княж двор» соединен переходами с чудным творением мастеровых из Владимира и Суздаля, Ростова и иных городов — собором Дмитрия Солунского, дворцовой церкви великих князей.

В Детинце и «владычные сени» — двор, где жили епископы владимирские, а с той поры как митрополия перебралась из Киева во Владимир, в нем поселился митрополит, его палаты примкнули к собору Успения.

Стены Детинца на западе с трех сторон охватил Земляной город. Это вторая часть Владимира, густо заселенная ремесленным и торговым людом. Здесь поставили свои хоромы и многие бояре.

С востока, с нагорной стороны, примкнул к Владимиру мастеровой посад. Жили в этой части и пахари, й огородники, и иной трудовой люд.

По спуску к Клязьме торговище и церковь Воздвижения. Церкви по всему Владимиру. Когда орды Батыя овладели городом, в огне пожаров сгорели почти все деревянные церкви. С той поры владимирские мужики — каменщики искусные — церкви и соборы из камня возвели, восстановили разрушенные каменные стены, подновили дворец великокняжеский и многие боярские хоромы. За Детинцем сызнова разбросались по холмам и обрывам Клязьмы дома и избы, где селился многочисленный ремесленный люд. Внизу, у самого берега, курились по-черному приземистые баньки стольного города Владимира.

В конце июня, когда жара уже прихватывала степь и трава потеряла зеленую сочность, к Владимиру подъезжал ханский посол мурза Чета. От излучины Дона дорога на Русь вела берегом, поросшим тополями и вербами, колючим кустарником. Местами мелкий камыш выползал на дорогу.

За кибиткой ханского посла ехало два десятка конных татар, а замыкали отряд Четы несколько высоких двухколесных арб.

Сам мурза, тучный седой старик, весь путь проделал лежа в кибитке и редко садился в седло. Не раз бывая на Руси, Чета почти всегда вспоминал рассказ матери, что где-то на Дону она родила его. Тогда хан Батый вел свое непобедимое войско покорять русичей.

Чета послан ханом Тохтой со строгим наказом — выяснить, почему баскаки не довезли ханский выход за прошлый год. Тохте стало известно, что за удельными князьями долг, и он наделил мурзу большими полномочиями, и оттого посол горд и надменен. Мурза знает, великий князь Владимирский сделает все, что ему велит ханский посол, и те пустые арбы, что катят за отрядом Четы, повезут немало добра в становье мурзы…

По землям Рязанского княжества еще ехал мурза, а весть о нем достигла Владимира. Великому князю Андрею Александровичу стало известно: у Четы серебряная пайцза, мурза — важный ханский посол и принять его требуется знатно, дабы, не доведи Бог, не уехал с обидой…

На правом берегу Клязьмы, на виду города, Чета велел разбить свой шатер, а сам, сев в седло, отправился во дворец к великому князю…

Великий князь Андрей Александрович принимал ханского посла в своем дворце. Потчевал, улыбался, угодничал, разве что сам на стол не подавал, лакомые куски мяса на деревянное блюдо подкладывал. Знатный посол мурза Чета.

— Здрави будь, мудрый мурза, допрежь скажи, почтенный посол, во здраве ли мой господин, великий Тохта-хан?

— Хан милостью Аллаха здрав и в благополучии.

— Слава Всевышнему, да продлит он годы нашего повелителя.

И князь Андрей снова засуетился вокруг Четы:

— Угощайся, мудрый мурза, — и в коий раз поклонился.

Ханский посол обгладывал жареную баранью ногу, заедал пирогом с капустой, припивая все это холодным квасом. Мурза, круглый как колобок, щеки от жира лоснятся, ел, чавкая от удовольствия, а великий князь свое:

— Чать, притомился с дороги, мудрый Чета?

Лик у князя Андрея угодника и голос подобострастный. Год, как посажен он на великое княжение ханом и служит ему верно.

Князь Андрей невысокий, широкоплечий, борода и волосы в густой седине, жизнь его на вторую половину века перевалила. Глаза глубоко запрятаны под кустистыми бровями.

Любезно говорил князь Андрей, в очи мурзе заглядывал, а на душе неспокойно: с чем хан прислал Чету? Беспокоиться великому князю есть о чем — накануне в Орде побывал тверской князь Михаил Ярославич, не оговорил ли? Так уж повелось — князья друг друга перед ханом оговаривали. Не так ли поступил он, князь Городецкий Андрей, когда замыслил сесть великим князем вместо Дмитрия? Сколько подарков отвез хану и его женам, всем ордынским сановникам, пока Тохта не отобрал ярлык у Дмитрия…

Став великим князем, Андрей Александрович вздохнул спокойно, лишь узнав о смерти брата.

Вспомнил князь Андрей, как Даниил на похоронах Дмитрия сказал: «Может, напрасно мы на Дмитрия ополчились, пусть сидел бы на великом княжении?»

Князь Андрей на Даниила озлился, вишь, кается. Не поздно ли? Ему, Андрею, смерть старшего брата не в упрек — к чему Дмитрий за великое княжение держался? Андрею известно: многие князья удельные его не любят, но он в том и не нуждается. Сказывают, народ его не почитает, да какая в том беда, главное — у хана в милости остаться…

Ханский посол нарушил мысли князя:

— Слышал я, конязь, у тебя молодая жена, красавица? — И мурза хитро ощерился. — Отчего прячешь от меня?

Князь Андрей вздрогнул, не ожидал, куда удар нанесет Чета. Кто-то успел нашептать мурзе. Великий князь овдовел пять лет назад, а три года как женился на дочери покойного князя Бориса Ростовского, на второй дочери которого женат тверской князь Михаил.

Нахмурился Андрей Александрович, а посол свое:

— Нехорошо, конязь Андрей, к столу не вышла, не честит мурзу.

— Захворала княгиня Анастасия, вторую неделю недомогает.

Татарин головой покачал укоризненно:

— Плохо, плохо, конязь Андрей, а знаешь ли ты, что великий хан на тебя гнев положил?

— В чем вина моя, мудрый мурза, чем не угодил я хану?

— Хе, гнев и милость — родные сестры. Какая сестра склонилась к ушам ханским и что напела ему?

— Мудрый мурза, — встревожился князь Андрей, — неужели я обошел кого в Орде? Аль мало одаривал?

— Вы, князья урусов, холопы хана, его данники, — нойоны доложили Тохте, малый выход собрали баскаки в прошлую зиму. Может, конязь Андрей, у тебя нет силы держать великое княжение, тогда хан передаст его другому конязю? Знаешь ли ты, конязь, что хану приглянулся тверской конязь Михаил?

— Мурза Чета, ты мудр, и от того, к чему склонишь великого хана, зависит судьба моя. Я прах у ног хана. Ты покинешь Владимир довольным и повезешь в Орду весь выход сполна, а своим женам богатые подарки.

Мурза встал из-за стола:

— Твой голос, конязь, подобен щебету соловья, но смотри, чтобы руки твои были так же щедры.

— Мудрый мурза, ты останешься доволен.

— Хе, ты накормил меня, а теперь я спать хочу. Там, за мостом, конязь, меня ждет шатер и храбрые багатуры.

Проводив ханского посла, великий князь уединился в думной палате, куда иногда звал бояр для совета. Но сегодня он хотел побыть один. Приезд мурзы напомнил ему о прошлогоднем наезде баскаков. Нойоны наговорили хану лишнего, баскаки собрали выход сполна. Они увезли даже больше, чем определено ханом. Удельные князья жаловались: баскаки брали сверх меры. Но почему Тохта прислал Чету? И как ханскую волю не исполнить? Не держал бы Тохта зла на него, князя Андрея, не лишил бы великого стола…

Обхватив ладонями седую голову, князь прикрыл глаза. Надобно, думал он, позвать удельных князей, пусть везут во Владимир дары, иначе не миновать набега… А главное — не лишиться бы великокняжеской власти…

Когда вел борьбу с Дмитрием, не чувствовал угрызений совести, братьев никогда не мирила одна кровь, не сближало родство даже при жизни отца, Александра Ярославича. Зависть порождала ненависть. Он, Андрей, завидовал каждой удаче Дмитрия. Особенно когда старший брат, посланный отцом к карелам, одержал победу. Когда же Дмитрий сел великим князем, мог ли городецкий князь примириться с этим? Андрей не любил и Даниила, но ему удалось склонить московского князя против Дмитрия, посулив прирезать к Москве коломенские земли. Однако, сделавшись великим князем, Андрей Александрович постарался забыть свое обещание.

Даниил напомнил ему о том, но Андрей удивился: о каких землях брат ведет речь? И затаил Даниил неприязнь к великому князю.

Мысль с брата меньшего на князя Тверского Михаила Ярославича перекинулась. Упрям Михаил, свое гнет. Вместе с ярославским князем Федором еще при великом князе Дмитрии выпросил у хана Тохты для себя независимости, и нынче Михайло мнит себя самовластным. Его примеру иные удельные князья готовы последовать, но он, Андрей Ярославич, такого не допустит…

Князь Андрей поднялся, в коленях хрустнули косточки. «Ужли старею?» — подумал и направился к жене в горницу. Шел тесным, освещенным волоковым оконцем переходом, и под грузными шагами поскрипывали рассохшиеся половицы.

Когда женился князь Андрей, знал — молодую жену берет, однако не устрашился, в себя верил. И, кажется, не ошибся, Анастасия ему верна и понимает его.

Княгиня сидела в горнице одна. На стук отворяемой двери обернулась. В больших голубых глазах удивление: в такой час дня князь редко захаживал к ней.

— Аль случилось чего?

Княгиня знала о приезде ханского посла.

— Да уж чего лучшего, чем мурзу принимать. — Помолчав, добавил: — Обиду выказал, что тя за трапезой не было.

Анастасия брови нахмурила:

— Много мнит о себе татарин.

— Он посол хана.

— Нет, князь Андрей, негоже великой княгине ублажать мурзу, хоть он и ханом послан. Для того ли я замуж шла?

Она прошлась по горнице, статная, даже во гневе красивая. На белом лице румянец зардел.

— Будет те, князь, ведомо, унижения не прощу.

Андрей Александрович жену уже познал: она слов попусту не бросает.

— Успокойся, Анастасьюшка, позволю ли я выставить тя на поругание? Не с тем явился. Завтра шлю к князьям гонцов, совет держать станем, как посла ублажать и чем от хана откупиться.

— И князь Михайло Ярославич приедет? — посветлела Анастасия. — Ужли и сестру мою Ксению привезет?

— Передам просьбу твою, увидишь сестру. А ты уж постарайся не попадаться на глаза мурзе, ухмылки его мне душу выворачивают. — Почесал голову. — Ксении шепни, пусть она Михаилу упросит ко мне ближе быть, чать, мы свояки. Чую, он Даниилу заступник и ему готов при нужде плечо подставить.

— Даниил брат твой.

— Мне ль то не ведомо? Известно и иное: Даниил и Иван Переяславский друг к другу зачастили. Спроста ли?

Анастасия промолчала.

— Не осуждаешь ли меня, княгиня?

— Как могу я судить тя, великий князь, ты перед Богом за все деяния свои ответ понесешь.

Князь насторожился, уловив в словах жены скрытый смысл. Не намекает ли она на то, как великокняжеский стол добыл? Заглянул ей в глаза, но ничего не понял.

Светлицу покинул с неясной тревогой. На Красном крыльце остановился. По княжьему двору бродили ордынцы, возле поварни несколько татар выжидали, пока дворский выдаст им хлеб и иную провизию. Вскоре, нагрузившись, они убрались за мост, где белел шатер Четы. Князь Андрей видел, как там разгорался костер, подумал — еду ордынцы варят. Солнце клонилось к закату, и горела заря.

По ступеням, припадая на больную ногу, поднялся тиун[70], проворчал:

— Орда ненасытная, этак по миру пойдем, княже, эвон сколь пожирают.

Князь отмахнулся:

— Не тебе говорить, Елистрат, не мне слушать, аль иное присоветуешь?

Тиун плечами пожал, а Андрей Александрович свое:

— Даст Господь, покинет мурза Владимир.

— Поскорей бы.

— Ордынцам в еде не скупись.

— Мерзопакостные, — буркнул тиун и спустился с крыльца.

Князю Андрею и без тиуна известно, но как иначе поступать, коли он силой ордынскою держится. Пока хан к нему благоволит, кто из удельных князей может ему супротивиться?

Неспокойно по городам и селам Залесской Руси. Известие о приезде баскака взбудоражило люд. Удельные князья на совете долго решали, как ханский гнев от Руси отвести, да не пришли к согласию. Князь Андрей предложил князьям собрать дань и привезти ее во Владимир, но получил отказ. Князья заявили: ханский выход баскаки взяли еще на Рождество, а вдругорядь они, князья, ордынцам не пособники.

И тогда великий князь послал собирать дань самих ордынцев, а для безопасности приставил к ним гридней…

Объехали сборщики даже южную окраину Суздальского княжества, а в субботу явились в Суздаль.

Вваливались татары в дома и избы, шарили по клетям, выгребали зерно и все, на что глаз ложился, грузили на высокие двухколесные арбы. Противившихся били, а дружинники великого князя на все взирали бесстрастно.

Ударили суздальцы в набат, собрался люд у белокаменного собора:

— Мужики, берись за топоры и ослопины!

— Круши ордынцев!

Гридни толпу оттеснили, дали баскаку с обозом Суздаль покинуть. Но по дороге во Владимир ордынцев остановили лесные ватажники. Пока к баскаку подмога подоспела, мало кто из сборщиков дани в живых остался.

Мурза ворвался в хоромы разъяренный. Брызгая слюной, кричал:

— Конязь Андрей, в Суздале твои холопы баскака убили и выход забрали!

Побледнел Андрей Александрович, а посол, бегая по палате, сверкал глазами:

— Хан пришлет воинов, и мы разорим твою землю, города урусов сровняем с землей, и пламя пожаров будет освещать нам путь!

Выждав, пока мурза стихнет, князь Андрей вставил:

— Ты посол великого хана, а мы — его холопы, так к чему хану зорить своих холопов, чем платить хану дань будем? А тех, кто поднял руку на баскака и сборщиков выхода, я сам накажу достойно.

— Хе, — хмыкнул мурза, — ты хитрый конязь, но я хитрее тебя.

— Мудрый мурза Чета, ты возвратишься в Орду с хорошими подарками для тебя и твоих жен.

— Хе, я подумаю.

Князь Андрей взял его руку:

— Пойдем, посол, в трапезную, изопьем общую чашу, чтоб была меж нами дружба…

В конце месяца августа из Владимира на Суздаль выступил великий князь. Суздальцы не сопротивлялись, открыли ворота. Андрей Александрович велел гридням сечь и казнить непокорных, дабы впредь не смели идти против воли великого князя.

Переяславский князь Иван племянник московскому, но годами они мало разнятся и живут между собой в дружбе. Даниил при случае с радостью наезжал в Переяславль, а Иван — частый гость в Москве. Бог не дал Ивану детей, и он привязан душой к сыновьям Даниила Юрию и Ивану. Как-то сказал переяславский князь:

— Ты, Даниил Александрович, помни: коли помру я, княжество Переяславское за Москвой оставлю…

Кто-то из недоброжелателей Ивана передал те слова великому князю Андрею Александровичу. И затаил он зло на переяславского князя. Иногда мысль появлялась: не извести ли князя Ивана? Однако подавлял такое желание, молва и так черная о нем, Андрее, гуляет. А то скажут, у брата старшего, Дмитрия, великое княжение отнял, теперь сына его Переяславского княжества лишил…

«Ладно, ужо погожу», — сам себе говаривал Андрей Александрович.

…Из Суздаля великий князь направился в Ростов. Для неуморенных коней дорога заняла два перехода. Переяславль князь Андрей объехал стороной, не захотел встречаться с Иваном.

Ростов Великий открылся издалека. Стенами дубовыми прижался к озеру Неро, башнями стрельчатыми прикрылся, храмами в небо подался. А по крылам посады рвами опоясаны да валами земляными, поросшими колючим кустарником.

Копыта застучали по деревянным мостовым, местами подгнившим, давно не перемощенным. Завидев великого князя Владимирского, стража распахнула ворота, и по брусчатке Андрей Александрович въехал на княжеский двор, тихий и безлюдный. Никто здесь великого князя не ждал. С той самой поры, как распри одолели князей ростовских и брат пошел на брата, впусте княжеские хоромы…

Прибежал старый тиун князей Ростовских, придержал стремя. Андрей Александрович грузно ступил на землю.

— Почто, старик, не встретил?

— Упредил бы, княже. Сейчасец потороплю стряпух.

— Передохну с дороги, тогда и оттрапезую.

Сон был короткий и тяжелый. Брат Дмитрий привиделся. Будто огонь лижет крепостную стену, а на ней Дмитрий стоит в алом корзно[71] и говорит:

— Что, Андрей, смертью моей доволен? Того алкал, когда великое княжение у меня отнимал? Моим корзно любуешься? Так это кровь моя…

Пробудился князь Андрей: голова тяжелая и на душе муторно. Попытался успокоить себя, сказав мысленно: «Не убивал я тя, Дмитрий, своей смертью ты умер. Всем то ведомо. Кто попрекнет меня, разве что сын твой, князь Переяславский, неприязнь ко мне держит. А чего ожидать от него?»

Не успел князь Андрей опочивальню покинуть, как явился боярин Аристарх, старый товарищ его детских игр:

— Князь Андрей, там люд собрался.

— Чего надобно? — спросил недовольно.

— С жалобой на баскаков.

Опоясавшись, Андрей Александрович вышел. Увидев его, народ заволновался, загалдел.

— Тихо! — гаркнул боярин Аристарх. — Пусть один сказывает, а не сторылая толпа!

Наперед выбрался крупный мужик в войлочном колпаке и домотканом кафтане, поклонился:

— Великий князь, аль у нас две шкуры? Зачем дозволил баскаку брать дань повторно?

— Кто ты? — грозно спросил князь Андрей и насупил кустистые брови.

— Меня, великий князь, весь Ростов знает. Староста я ряда кузнечного, и кличут меня Серапионом.

— Да будет те, Серапион, ведомо и всему люду ростовскому — дань собирали волею хана. Коли же хан укажет, то и два и три раза в год платить станете.

Толпа заволновалась, надвинулась:

— Твои гридни с ордынцами были!

— По неправде живешь, князь!

Андрей Александрович шагнул назад, подал знак дружинникам, и те, обнажив мечи и выставив щиты, двинулись на толпу. Когда двор очистился, князь велел боярину Аристарху:

— Выступаем немедля, ино и Ростов, как Суздаль, покараю.

Подошел тиун, спросил удивленно:

— Так скоро, княже? Стол накрыт.

Князь Андрей ответил сердито:

— Людом ростовским сыт по горло я, старик.

Лет полсотни тому назад могучий хан Батый, внук величайшего из величайших полководцев Чингисхана, повелел заложить в низовье Волги-реки столицу Золотой Орды город Сарай. Место удобное, рукава реки обильны рыбой, а по камышам во множестве водятся дикие кабаны и иное зверье, а в степи щедрые выпасы с табунами и стадами. По степному раздолью кочуют орды. В весеннюю пору, когда сочные зеленя в цветении клевера и горошка, в одуванчиках и ярких тюльпанах, в степи ставят ханский шатер, а вокруг него шатры его жен и сановников. Здесь ханы вершили государственные дела, принимали послов и зависимых князей, творили суд и расправу.

Ханы всесильны, и гнев их страшен, однако сыскался в Орде воевода, посмевший пойти против ханской воли. Им оказался Ногай. Со своими туменами и вежами[72] он откочевал в степи Причерноморья и провозгласил себя ханом Ногайской орды. Гнев хана Берке[73] не смог достать Ногая, и Ногайская орда кочевала от Кубани до горбов Карпатских. Отныне русские князья кланялись и хану Берке, и хану Ногаю, а после смерти Берке — хану Тохте. Начав борьбу за великий стол со старшим братом Дмитрием, городецкий князь Андрей получил поддержку и хана Тохты, и старого хана Ногая.

В тот год с весны до первых заморозков Андрей Александрович провел в Орде, сначала в Сарае, а затем в кочевье у Ногая. Он ползал на коленях перед Тохтой, оговаривая Дмитрия: тот, дескать, с Литвой заодно. И хан, озлившись на великого князя Дмитрия Александровича, вручил ярлык на великое княжение Андрею.

Пнув носком туфли русского князя, Тохта сказал своим вельможам:

— Орда могущественна, а конязи урусов — шакалы. Они рвут свою землю. Урусские конязи подобны червям.

Возвращаясь на Русь с ярлыком, Андрей Александрович побывал у Ногая. Одарив старого хана, он просил его не держать руку Дмитрия, и Ногай обещал ему.

Хан угощал князя Андрея. Они сидели на белой кошме под раскидистой ивой на берегу степной речки. Ногай бросал кости своре собак и, прищурив глаза, смотрел, как они грызлись между собой. Наконец хану это надоело, и он заметил с хитринкой в прищуренных глазах:

— У русы уподобились этим псам.

Князь Андрей Александрович обиду не заметил и даже улыбнулся подобострастно. Пусть хан Ногай говорит что его душа пожелает, лишь бы не защищал Дмитрия. Теперь, когда в его руках ярлык на великое княжение, он чувствует себя уверенно даже в Орде. В том князь Андрей убедился, когда, возвращаясь на Русь, на него наскочил тысячник Челибей. Его воины охватили небольшую княжескую дружину полукольцом и готовы были обнажить сабли. Челибей сидел подбоченясь. Он не любил русского конязя за то, что тот, бывая в Орде, обходил его дарами. Теперь тысячник возьмет себе все, что везет конязь урусов.

Но тут Андрей Александрович полуобернулся в седле так, чтобы тысячник увидел ханский знак.

Челибей, слетев с седла, склонил голову.

Его воины расступились, и в молчании дружина князя Андрея двинулась своей дорогой.

А когда городецкий князь Андрей вернулся на Русь с ханским ярлыком, то потребовал к себе удельных князей, и никто не посмел ослушаться, а князь Дмитрий Александрович сложил с себя великокняжескую власть…

Не питали удельные князья любви к князю Андрею, однако всем ведомо: он в Орду дорогу протоптал, приведет ордынцев — и разорят неугодного князя…

Велика Русь Залесская, земли ее от Белоозера до Рязанщины и от Ладоги до Урала, топчут ее копыта татарских коней, и стонут русичи от ига ордынского. Господи, вопрошают они, минет ли Русь чаша горькая, когда изопьет она ее до дна? Тебе только то и ведомо!

Однако князя Андрея совесть не трогала: о чем мечтал, получил — из Городца сел во Владимире великим князем и тем Орде обязан. Кланялся ханам, но тому находил оправдание: разве отец его, Александр Невский, не стоял перед ханом Берке на коленях? А не он ли, славный князь Новгородский, гнев татар на меньшего брата Андрея обратил? Власть сладка, даже если кровь родная — и та не всегда к разуму взывает. Эвон еще со времен Киевской Руси какие распри среди князей были, брат на брата войной шел…

Ковер в ярких цветах по всему шатру. Если долго смотреть на него, то видится весенняя степь. Ногай любил степь. Много-много лет назад мать рассказывала ему, что он родился в дни цветения трав, и то известно луне и звездам.

Хан убежден — он живет под покровительством луны, небо свидетель тому. Ногай пережил уже не одну жену, и конязь Андрей обещал привезти ему юную красавицу из Урусии. Ногай высказал ему свое желание и спросил, верно ли говорят, будто у Андрея молодая и красивая жена?

Конязь урусов испугался, как бы Ногай не потребовал к себе Анастасию, но хан заметил, смеясь, что сорванный цветок быстро вянет…

Дождь лил всю ночь, и только к утру распогодилось и засияло солнце. Когда Ногай, откинув полог, вышел из шатра, омытая степь блестела и чистый воздух был подобен родниковой воде. У шатра грозная стража, на древке обвис бунчук, символ ханской власти, а на дальнем кургане маячили дозорные. К хану подскочил начальник стражи, багатур Зият, поприветствовал Ногая. Тот кивнул молча.

В степи редкие юрты. Вчерашним утром Ногайская орда откочевала к гирлу Днепра. Угнали стада и табуны, а сегодня свернут ханский шатер. Верные темники Сартак и Сагир поведут за Ногаем его любимые тумены.

Хан щурился и потирал ладонью изрытое оспой лицо, поросшее жидкой седой растительностью. День обещал быть не жарким, не изнуряющим. Старый раб поднес хану парное молоко кобылицы. Ногай выпил молча, пожевал испеченную на костре лепешку, после чего подал знак, и ему подвели тонконогого скакуна. Воин придержал стремя.

Хан — и годы не помеха — легко оказался в седле. Заиграли трубы из буйволиных рогов, и тотчас из-за дальних курганов одна за другой вынеслись сотня за сотней. Горяча коней, темники подскакивали к Ногою, и по повелительному жесту хана тумены выступили в поход.

Пропустив войско, Ногай привстал в стременах, еще раз осмотрел степь, пустил повод. Изогнув шею дугой, конь легко взял в рысь. Следом тронулись верные телохранители. Они ехали молча, не нарушая мыслей хана. Глаза у Ногая — узкие щелочки, и не поймешь, смотрит ли он? Но это обманчиво, хан все видит и все слышит. Легкий ветерок обдувает задубевшее от времени лицо хана, ерошит неприкрытые волосы. Ногай верит телохранителям, преданным багатурам, их жизнь принадлежит ему, хану огромной Ногайской орды.

Когда темник Ногай откочевал от Золотой Орды, Берке был во гневе, но что он мог поделать с Ногаем, чье войско по численности не уступало ханскому?

Тохта, сделавшись ханом с помощью Ногая, смирился с его независимостью, признал его ханом Ногайской орды. Но Ногаю известно, как коварен хан, и потому он давно не появлялся в Сарае и не встречался с Тохтой, хотя тот и зазывал его.

Ближе к обеду Ногай, не покидая седла, пожевал на ходу кусок лепешки с сушеной кониной, запил глотком кумыса из бурдюка, поданного слугой.

Еда подкрепила хана, и теперь он продолжит путь, пока солнце не коснется кромки степи.

За Ногаем не следуют кибитки его жен, они впереди, вместе со всеми вежами; и сыновья хана не прячутся за спину отца, они в передовом тумене и, если потребуется, первыми примут бой.

Ногай взял в жены сыну Чоке дочь болгарского царя Тертерия. Не раз вторгались татары в Венгрию и Болгарию, и брак дочери болгарского царя и сына Ногая должен был обезопасить болгар, но Орда продолжала разорять Болгарию. И тогда Тертерий бежал в Византию, но император, остерегаясь хана, не предоставил царю болгар убежище…

Сколько видят глаза Ногая — всюду степь и травы. Они сочные и шелковистые. Но Ногай ведет орду в те места, где травы под брюхо коню и степные реки полноводны. Там и разобьет вежи его орда. Хан знает, это не понравится Тохте, но Ногай независим от Сарая и его степи не часть Золотой Орды. Где степи топчут скакуны Ногая, там и его земли, хочет того или нет Тохта. Хан Золотой Орды однажды попытался силой оттеснить ногайцев к Бугу, выставив заслон, но его смяли, и Тохта смирился. Он даже предлагал Ногаю в жены свою сестру, но Ногай возразил: она-де не младше его средней жены.

В кубанских степях орда вежи не разбивает, там владения многочисленных касожских племен. Ногайцы живут с ними в дружбе, случается, роднятся — у Ногая одна из жен дочь касожского князя. Хан Ногай убежден: если Тохта нашлет на него свои тумены, касоги будут вместе с ногайцами.

К вечеру хан велел располагаться на отдых. Ногайцы расседлали и стреножили коней, выставили караулы. Темная южная ночь, небо вызвездило. А далеко, в той стороне, куда удалилась орда, небо пылало огнем. То ногайцы жгли костры.

Поев сыра и запив кипятком, в котором варилась молодая конина, Ногай улегся на расстеленную попону, уставился в небо. Звезд — великое множество. У каждого человека, что живет на земле, своя звезда. Но которая из них его, хана Ногая? Может, та, что светит ярче всех?

Когда совсем сморил сон, Ногаю вдруг пришел на память совсем недавний разговор со старым мурзой Ильясом. Ильясу давно отказали ноги, и он, обложенный подушками, только сидел. Мурза напоминал Ногаю облезшего, шелудивого пса, но хан иногда навещал его, не забывая, что в молодости он был храбрым, лихим воином и обучал совсем юного Ногая владеть саблей и стрелять из лука.

В последний раз, когда хан вошел в шатер Ильяса, тот пил кумыс и разговаривал сам с собой. Он говорил:

— Ох, Ильяс, Ильяс, разве забыл ты, каким багатуром был? Но почему уподобился ты подбившемуся коню? Ты не можешь вскочить в седло, и теперь твоя рука нетверда и не удержит саблю. Кому нужна такая жизнь?

Увидев Ногая, мурза обрадовался, плеснул в чашу кумыса, протянул. Его рука дрожала, и кумыс расплескался на войлок.

— Ты видишь, могучий хая, что делают с человеком годы? Знаешь, о чем я тоскую? Уже не доведется мне водить мою тысячу на врага, слышать, как плачут жены врагов, и видеть, как льется вражеская кровь. Но ты, хан, еще поведешь тумены и насладишься сражением. Только не относи это в далекое, не жди, пока лета сделают с тобой то же, что со мной.

«Истину говорит Ильяс, — подумал Ногай. — Давно не топтали кони моих туменов землю урусов. Но к тому не было причины». Если великий конязь урусов Андрей забудет дорогу к нему, Ногаю, и не станет привозить дары, он, Ногай, пойдет на Русь и возьмет все силой. Ногай ощерился…

А перед утром он увидел сон: будто находится во Владимире, в княжеских хоромах, а перед ним стоит княгиня Анастасия, такая красивая, что Ногай даже слова сказать не может.

Хан проснулся, и на душе у него сладко. Он решает: если великий конязь Андрей привезет ему молодую жену и она понравится Ногаю, то он потребует княгиню Анастасию. И пусть конязь Андрей откажется, тогда хан отнимет ее.

По весне Волга делается полноводной, местами выходит из берегов, и вода подступает к крайним домикам Сарая-города. Волга затопляет малые островки, рвется на множество рукавов, и молодой камыш зелеными стрелками начинает пробиваться по заводям, где кишит рыба и полно всякой птицы.

Дворец хана Золотой Орды Тохты огорожен высоким глинобитным забором, увитым зеленым плющом. Бдительная стража день и ночь несет охрану, оберегая покой того, в чьих жилах течет кровь Чингисхана.

Над Сараем с рассвета зазывно кричит мулла, созывая на намаз правоверных. Звонит колокол к заутрене для православных, бредут в синагогу иудеи.

Татары веротерпимы. Еще Чингисхан завещал не трогать ни попов, ни раввинов, ибо они молятся своим богам, не ведая того, что Бог един для всех.

Худой и высокий, как жердь, хан Тохта редко покидал дворец и даже в весеннюю пору не выезжал в степь, не разбивал свой шатер в тени ив, дикорастущих деревьев у берегов тихих рек. Тохта любил полумрак дворцовых покоев, редкий свет, пробивавшийся через узкие зарешеченные оконца, и тишину. Никто не смел разговаривать громко, тем паче смеяться, хан за это наказывал жестоко. Тохта рано укладывался спать и поздно пробуждался, у него был крепкий сон, и он совершенно равнодушен к женщинам. У Тохты три жены, но он редко навещал их, был к ним безразличен. Хан неприхотлив в пище. Ел совсем понемногу, и то разве жареное мясо молодой кобылицы, приправленное восточными пряностями, да сухой урюк.

Водилась за Тохтой слабость — любил льстецов и наушников. Выслушивал их Тохта, не меняясь в лице, и не было понятно окружающим, как он воспринимал сказанное. Подчас это сдерживало доносчиков.

В полдень хан выслушивал мурзу Ибрагима, ведавшего всеми делами в Золотой Орде. От него Тохта узнал, что Ногайская орда откочевала в низовья Днепра. Нахмурился хан, и мурза Ибрагим безошибочно определил: Тохта сообщением недоволен. Всем известно: хан Золотой Орды считает Ногая своим недругом и рад был бы покарать его, но у того многочисленное войско. Тохта выжидает своего часа, он выберет момент и уничтожит Ногая. Суд его будет жестоким, и хан великой Золотой Орды насладится местью.

К вечеру, если хорошая погода, Тохта прохаживался по дворцовому саду, где росли яблони и груши, вишни и иные деревья, привезенные из Бухары и Самарканда. Виноградная лоза, распятая на кольях, провисла от тяжелых гроздьев. Хан присаживался на мраморную скамейку и смотрел на речной разлив. В тихую пору казалось: Волга застыла и нет у нее течения, а заходящее солнце золотым мостом соединяло берега.

Глядя на застывшую воду, Тохта думал о вечности жизни. Он убежден — люди, до него жившие, умирали, но его смерть минует, у него впереди много, много лет, и он волен распоряжаться человеческими судьбами. От него зависит, смотреть глазам человека или нет, дышать или не дышать. Только по одному его жесту людям ломали хребты или отсекали головы. Великий Чингис учил: когда тебя не станут бояться окружающие, перестанут содрогаться и враги…

Тохта хочет быть достойным покорителя вселенной и его внука Бату-хана. Внук Чингиса водил полки к далекому морю. Копыта его скакунов топтали землю многих королевств, а князья урусов признали себя данниками Золотой Орды. Но Берке-хана Тохта презирал. Разве отделился бы Ногай при Чингисе или Батые от Орды?

Тохта давно забыл и о том не вспоминал, что ханом Золотой Орды он сделался только после того, как Ногай убил его, Тохты, брата Телебуга.

Когда солнце пряталось за краем земли и сгущались сумерки, Тохта возвращался во дворец, съедал пиалу урюка и отправлялся в опочивальню.

Сухая весна и редкие короткие дожди. С востока подули жаркие ветры и понесли на Сарай пыль. Она была такой густой, что солнце через нее казалось огненным.

Никто не упомнит, когда такое случалось. Пыль и песок скрипели на зубах, ложились толстым слоем на листву, заносили городские водоемы, засыпали сады и улицы.

Стада сбивались в гурты, косяки коней — в табуны. Рев и ржание тревожили кочевников. Степь-кормилица была в опасности. В церкви, в мечети и в синагоге молились, просили Бога смилостивиться. И Господь услышал страдания человека. На шестые сутки пыльная буря унялась, прошел обильный дождь.

Буря обошла стороной днепровское гирло, и Ногай, выходя из шатра, подолгу беспокойно смотрел на темную грязную тучу, нависшую над Волгой и Сараем. Хану ведомо, какую беду причиняет пыльная буря, и потому, когда на исходе недели увидел проглянувшее солнце и чистое небо, обрадовался — беда миновала.

Пыльная буря застала сараевского священника Исмаила на подъезде к Сараю. Исмаил возвращался из Владимира, где митрополит Максим рукоположил его в епископы после смерти сараевского епископа Феогноста.

Исмаил — татарин, но в отроческие годы принял крещение и постригся в монахи. Два десятка лет он отправлял службу в приходе сараевской церкви, и епископ Феогност считал его достойным преемником. Видимо, об этом стало известно и митрополиту Максиму, который после кончины Феогноста призвал Исмаила во Владимир на рукоположение.

Облеченный высоким саном, ехал епископ Исмаил, с тревогой взирая на стену пыли, нависшую над городом и степью. Хвост пыльной бури тянулся к горбам Кавказа и Причерноморью.

Монах, правивший лошадью, шептал слова молитвы, а Исмаил молчал. Возок катился медленно, конь шагал нехотя, будто понимая, что ожидает его впереди. Иногда мысли Исмаила перескакивали от горестных размышлений к заботам, какие отныне возложены на него, епископа, жить и нести службу в городе, где почти все православные — невольники, выслушивать и вселять надежду страждущим, врачевать их души и словом лечить их сердца. И все это отныне доверено ему.

Когда епископ Исмаил въехал в город и увидел, как проясняется небо и оседает пыльная буря, он воспринял это как доброе предзнаменование и широко перекрестился.

Начиная от Берке-хана ислам господствовал в Золотой Орде. Однако рядом с главной мечетью стоит и православный храм. Церковь построили стараниями русских князей. Деревянная, одношатровая, она поставлена такими российскими плотницких дел умельцами, какие строили и дворец хана Батыя. С утра открывались двери церкви, впуская всех страждущих.

Чаще всего здесь служил молебен епископ Исмаил. С давних пор, еще при Феогносте, повелось — тянулись к Исмаилу обездоленные, и он, сухой, высокий, тихим, чуть приглушенным голосом успокаивал, вселял в человека надежду.

Жил Исмаил рядом с церковью, в бревенчатом домике, врытом дранкой, с навесом над дверью. Вокруг домика разрослись кусты сирени и жасмина, и оттого всю весну и в первую половину лета душисто пахло.

Рядом с церковью еще Феогност лет десять тому назад посадил несколько березок. Они выросли, и по весне, когда лопались их клейкие почки, березки одевались в зеленый сарафан.

Феогност любил березки, часто простаивал под ними. Видно, напоминали они ему далекую родину — Москву.

Исмаил пробуждался на рассвете, едва небо серело и гасли звезды. Начинали петь первые птички, и дьякон открывал двери храма. Епископ здоровался с ним, и вдвоем они проходили в алтарь, где дьякон помогал Исмаилу облачиться.

К тому времени уже появлялись прихожане, и начиналась ранняя заутреня. Исмаил знал судьбу каждого посещавшего приход. Она была трудной и горькой, а он, владыка, отпуская им грехи, не мог себе ответить, в чем они. А потому не раз спрашивая у Бога, вправе ли он быть им, этим страдальцам, судьей.

За многие годы, прожитые в Орде, Исмаил исповедовал и праведных и грешных. Ему доверяли судьбы беглые к воры, грабители и душегубы. «Господи, — говорил Исмаил, — прости им, грешным, ибо не ведают, что творят».

Вернувшись из Владимира и проезжая российскими селами и деревнями, взирая на их разорение, Исмаил с горечью думал о княжеских раздорах. Вспоминался последний приезд в Сарай князя Андрея Александровича, добивавшегося у Тохты ярлыка на великое княжение.

— Господи, — говорил Исмаил, — брат восстал на брата. Гордыня обуяла князя Андрея, к добру ли?

Явился Андрей Александрович, тогда еще городецкий князь, в церковь, а он, Исмаил, ему и скажи:

— Князь, не умышляй зла противу великого князя Дмитрия, стойте заодно…

Но городецкий князь сердито оборвал:

— Не лезь, поп, не в свое дело!

И хоть в церкви был полумрак, Исмаил не увидел, догадался — князь Андрей во гневе. Не сказав ничего, городецкий князь положил на блюдо несколько монет и покинул храм…

С заутрени Исмаил возвратился в свой домик, где его ждала еда: каша гречневая и кружка козьего молока. Старая монашка, многие годы прислуживавшая еще епископу Феогносту, подала на стол и тут же удалилась. Монашка была молчаливой, и Исмаил не мог даже вспомнить, какой у нее голос. Но он был благодарен ей, что после смерти Феогноста не ушла в монастырь, а осталась следить за хозяйством в доме.

После утренней трапезы владыка отправился в узкие, кривые улочки города, где жил русский мастеровой люд, стучали молотки, звенел металл и пахло окалиной…

Сарай — город многоязыкий, шумный, здесь, казалось, собрался люд со всей земли. На огромные, богатые базары съезжались купцы отовсюду. Город, где селились кварталами. Те, какие начинались от церкви, — православные, христиане; от мечетей — мусульманские; от синагоги — иудейские.

Исмаил обходил русские кварталы, заходил к тем, кто по каким-то причинам не мог бывать в церкви, поддерживал их словом, а иногда и деньгами.

Бедный приход в сараевской церкви, разве когда помогут наезжающие русские князья. На их подаяния и живет храм в Орде…

Покидая Ростов, великий князь узрел юную холопку. И хоть была еще отроковицей, но обещала превратиться через год-другой в стройную, пригожую девицу.

Спросил:

— Чья девка-то?

Тиун ответил поспешно:

— Князь Константин из Углича привез, да так и прижилась.

— Девку на себя беру, — бросил князь Андрей и велел собрать ее. — Зовут-то как?

— Дарьей, — снова ответил тиун. — Только уж ты, князь, не обидь ее, смирна она.

— Твое ли дело, старик…

Повыла Дарья да и села в телегу. А чтоб не сбежала, приставили к ней для догляда молодого гридня Любомира.

Везут Дарью, а рядом гридин на коне и на нее поглядывает. Гридин собой пригож, рослый, широкоплечий, все норовит в глаза Дарье заглянуть. И невдомек ей, что гридин уже утонул в ее голубых очах.

Млеет Любомир, и сердце счастливо постукивает. Догадался — не любовь ли к нему явилась? И одно ему невдомек, к чему великий князь забрал отроковицу во Владимир.

Лето на осень повернуло. Первые заморозки тронули траву. Она прижухла, и лист на деревьях прихватило. Ярче заалела рябина, ждала зимнего снегиря. Заметно укоротился день.

Сразу же за городом, где лес почти подступил к крепостной стене, гридин Любомир поставил силки. Хитро приспособил на лису. И изловил-таки, крупную, огненную. Обрадовался. Не для себя изловил, для Дарьи. Снял шкуру, вычинил и принес в холопскую, где Дарья жила.

— Будет те шапка в зиму, — сказал, смущаясь.

Покраснела Дарья, однако от подарка не отказалась. Никогда еще и никто не баловал ее. А гридин ей приглянулся еще с того дня, как везли ее во Владимир из Ростова.

На княжьем дворе Дарью приставили к княгине Анастасии. Строга княгиня, но Дарью не обижала. А вот великого князя Дарья побаивалась — всегда хмур и взгляд колючий. Заметил он, как гридин Любомир на Дарью заглядывается, одернул сурово:

— Холопка эта не для тя, гридин.

Озадачил князь Любомира, призадумался тот, почему сказал так.

Незаметно и осень миновала, зима не заставила себя ждать. Завалила снегом Русь, замела дороги, заковала реки в ледовые мосты, давят морозы.

По первопутку, едва унялась погода, приехал во Владимир из Москвы князь Даниил Александрович. Великий князь встретил брата в сенях. Обнялись и, дождавшись, когда Даниил кинет шубу и шапку, направились в гридницу.

Великий князь приезду брата удивился: московский князь в последнее время наезжал редко. Однако не спросил, что привело во Владимир Даниила, решил дождаться, когда тот сам расскажет. А тот не спешил, посетовал на дань скудную, в полюдье столько собрали, дал бы Бог до нового урожая дотянуть. А еще пожаловался на бедность княжества Московского, посокрушался, что отец, Александр Ярославич, его, князя, обидел. Видать, решил, коли Даниил молод и несмышлен, спорить не станет, так и дал ему в удел малую волость…

Великий князь слушал молча. Да и о чем речь вести? Чать, не на него, Андрея, Даниил жалуется, а на отца.

Ко сну Даниил отошел, так и не заведя разговора, с чем приехал. И только на другой день, когда уезжать собрался, сказал:

— Ты, Андрей, великий князь, над всей Русью встал. Так к чему еще глаз положил на переяславскую землю? Поди, ведаешь, князь Иван мне ее завещает после смерти своей?

Отвел глаза великий князь, пробормотал:

— Еще князь Иван жив, а ты, брате, делишь шкуру неубитого медведя.

— Нет, брате Андрей, не хочу меж нами распрей и оттого приехал к те, чтоб помнил и на Переяславль не зарился.

— Что плетешь такое?

— Истину зрю. Не чини мне обиды, не озли меня.

— Аль с угрозами?

— Кой там. Не заставляй нас с Иваном слезами омываться, управы у хана искать.

Ухмыльнулся князь Андрей:

— На великого князя замахиваешься? Думал, ты ко мне, Даниил, с добром. Я ведь тя любил как брата меньшего.

— Коль любишь, так и чести. Помни, отец у нас един, Невский.

— Мне ль не ведомо? Аль я от отца отрекаюсь? Поди, не забыл, как он завещал о единстве Руси печься? Отчего и хочу, чтоб вы все под единой властью ходили.

— Под твоей?

— Я — великий князь.

— Ну-ну…

С тем московский князь покинул Владимир.

Зимой князья и бояре отправились в полюдье, объезжали деревни, собирали дань. Ехали санные поезда в сопровождении дружин. Нередко дань приходилось отбирать силой. Да и по лесным дорогам обозы подстерегали ватаги гулящего люда. Бились с гриднями люто топорами и рогатинами, шестоперами и вилами-двузубцами.

В деревнях смерды твердили: мы-де прошлым летом ханским баскакам двойную дань отдали.

Великий князь сам в полюдье не поехал, послал тиуна с дружинниками. Месяц объезжал тиун села и деревеньки, а на обратном пути с дороги свернули в переяславскую землю, с переяславских смердов дань собирать. Но тут мужики встали на пути. Староста первой деревни, смерд угрюмый, бородатый, уперся:

— Мы князю Переяславскому даль платим, уезжал бы ты добром, тиун.

Озлился тиун, велел гридням отстегать старосту плетью.

— Ты, староста, и все вы, смерды, под великим князем ходите, такоже и князь ваш Иван. Как великий князь повелит, по тому и быть.

Очистили гридни хлебные запасы смердов, забрали солонину в бочках, кожи и холсты, какие бабы наткали, и уехали.

Староста в Переяславль, к князю Ивану, поспешил, и еще тиун великого князя не успел во Владимир воротиться, как переяславский князь узнал о произволе великого князя. А следующим днем из Переяславля в Москву санями отъехал князь Иван, дабы с князем Даниилом о бесчинстве великого князя Андрея Александровича совет держать.

В опочивальне стены новой доской обшиты, смолистой, а потому пахли сосной, а еще сухими травами. В волоковое оконце хитро заглянул краешек луны, будто намерился подсмотреть. Где-то за печью, что в другой горнице, застрекотал сверчок. Да так у него ладно получалось, то короткими, то длинными переливами. Во дворе мороз трескучий, зима в силу вошла, а в княжеских хоромах жарко, дров не жалеют, эвон леса какие. Еще с осени дворовые холопы навезли, поленницу сложили, целую гору, до самой весны хватит.

Князь Андрей Александрович вошел в опочивальню тихо, стараясь не шумнуть, чтоб княгиня Анастасия не пробудилась. Разоблачился. Босые ноги утонули в медвежьей шкуре, раскинутой по полу, улегся на широкой деревянной кровати, на осколок луны поглядел. Чего он в опочивальню заглядывает, не Анастасией ли залюбовался? Есть чем. Эвон, молодая, ядреная, рядышком разбросалась, горит, коснись — обожжет. Князь даже опасается — горяча слишком. Однако сам себе не признавался, что стар для нее, потому и ревнив.

Приезд Даниила на память пришел, его угроза управы искать у хана. Зло подумал: надобно по теплу первому в Сарай отправиться да хвосты прижать и Ивану Переяславскому, да и брату Даниилу тоже.

Сказал вслух:

— На кого замахиваются?

Анастасия не спала, спросила:

— Ты о чем?

— Брата Даниила припомнил. Они с Иваном Переяславским замысливают на меня жалобу хану принести. Весной в Сарай поеду.

— До весны еще зиму пережить надобно.

И положила руку ему на грудь, придвинулась. Князь отстранился, не хотелось близости, знал — попусту, уже сколько раз. А потом упреки.

Анастасия догадалась, отвернулась, лишь спросила обиженно:

— Для чего в жены брал?

— Ты повремени, аль все прошло?

— Да уж не все, малая надежда осталась. — И фыркнула: — Ты, княже, ноне пса напоминаешь, коли и сам не гам, и другому не дам.

— Говори, да не заговаривайся, — озлился князь Андрей, — ино поучу.

Затихла княгиня. Замолчал и князь, а вскоре сон сморил его.

Занесло Москву снегом, окольцевали сугробы бревенчатый Кремль до самых стрельниц. Не успеет люд дороги расчистить, как снова метет.

От Переяславля до Москвы в добрую пору дорогу в день уложить, а в такую пору едва на третьи сутки добрался князь Иван до Москвы. Местами сугробы гридни разбрасывали, чтоб коней не приморить. Ночевали в деревнях, отогревались. Князю Ивану стелили на полатях, у печи. К утру избу выстудит, переяславский князь под шубой досыпал. Но сон тревожный, не давала покоя обида, какую претерпел от великого князя. Узнав от старосты, как Андрей Александрович пограбил его, переяславского князя, смердов, князь Иван хотел было броситься вдогон за тиуном и силой отбить дань, но потом передумал: у владимирского князя и дружина, и хан за него. Разорит великий князь Переяславль да еще в Сарае оговорит!

У самой Москвы переяславского князя встретил московский разъезд. Гридни на конях, в шубах овчинных, луки и колчаны у седел приторочены. Старший, борода, не поймешь, седая, то ли снегом припорошена, сказал простуженно:

— Князь Даниил четвертый день как из полюдья воротился, успел до непогоды.

Над Москвой поднимались дымы. Они столбами упирались в затянутое тучами небо. Снег белыми шапками укрывал избы и стрельницы, боярские терема и колокольни Успенского храма, княжьи хоромы и кремлевские постройки.

На Красном крыльце холоп метелкой из мягких ивовых лап обмел переяславскому князю валяные сапоги, распахнул дверь. В сенях помог скинуть шубу, принял шапку. А палаты уже ожили, и князь Даниил, радостный, с улыбкой встречал племянника:

— Я и в помыслах не держал, что ты в такую пору выберешься.

— Верно сказываешь, в снегопад и метель в хоромах бы отсиживаться, да обида к те пригнала.

Брови у московского князя удивленно взметнулись:

— Уж не от меня ли?

— Что ты, князь Даниил! Какую обиду ты можешь мне причинить? Нет у меня человека ближе, чем ты, а потому и поспешил к тебе. Великий князь князя Переяславского не чтит. Даже его тиун волен обзывать меня холопом великого князя и моих смердов грабить.

Насупил брови князь Даниил:

— О чем речь ведешь, князь Иван?

Но тут же сказал:

— Что же мы в сенях остановились, пойдем в хоромы, передохнешь, оттрапезуем, тогда и поделишься своим горем. Мы, чать, вдвоем удумаем, как поступить.

Дарью поселили в холопской избе, что прилепилась в углу княжеского двора. Кроме нее здесь жили другие холопки. С утра до ночи они ткали холсты. Большие рамы на подставках служили основой стану-кросну, а по ней взад-вперед сновал в искусных руках мастерицы челнок с нитью. Пробежит влево, вправо возвратится, а ткачихи нить тут же бердой деревянной пристукнут да еще прижмут, чтоб холст плотней был.

Воротится Дарья от княгини, ее немедля за станок усадят, дабы попусту время не теряла. Дарье ткать не ново.

Прежде чем ростовский князь увез ее из деревни, Дарья жила с мачехой и с детства привыкла к станку. Холстом дань князьям выплачивали, из холста рубахи и сарафаны шили, порты и иную одежду.

Оказавшись в Ростове, Дарья по деревне не скучала: не сладко ей жилось у мачехи, особенно после смерти отца. Не видела она добрых дней, а здесь, во Владимире, словно лучик проглянул, когда приметила гридня Любомира. И добр он, и пригож. Улыбнется ей, остановится, робко окликнет по имени, Дарье приятно. А когда Любомир с тиуном в полюдье отправился, Дарья с нетерпением ожидала его возвращения.

В зимние дни Дарья подхватывалась рано, на дворе еще темень. Высекала искру, раздув трут, зажигала лучину и принималась за печь. Это доставляло ей удовольствие. Березовые дрова разгорались мгновенно, огонь горел весело, поленья потрескивали, и вскоре тепло разливалось по избе. Холопки пробуждались и с зарею садились за станки.

Дарья исчезла. День был воскресный, во Владимир, на торжище, съехались из окрестных городов и деревенек смерды и ремесленный люд. Многолюдно сделалось в стольном городе. Только в ночь холопки, жившие в избе, обнаружили: нет Дарьи. Сказали о том тиуну, а тот великому князю. Разгневался Андрей Александрович, велел искать. Ночью и следующий день все обыскали, нет холопки…

А Дарья все дальше и дальше уходила от Владимира. Сначала упросила смерда, и тот довез ее до его деревни. Здесь и заночевала. На другой день тронулась в путь. От деревни к деревне шла, кормилась, что люд подаст. Радовалась, что сбежала от великого князя. Одно и огорчало: не увидит теперь она никогда своего доброго дружинника.

Накануне воскресного дня княгиня Анастасия, любуясь Дарьей, спросила:

— Знаешь, зачем привез тя князь Андрей во Владимир? — И тут же ответила: — Подарит он тя, Дарья, в жены старому хану Ногаю. По весне поедет в Орду и тебя с собой заберет.

Облилась Дарья слезами, а великая княгиня, помолчав, промолвила:

— Тут слезами не поможешь, одно и остается — бежать те.

Шла Дарья в сторону Твери к сестре княгини Анастасии, Ксении. Наказывала великая княгиня Дарье:

— Как попадешь в Тверь, явись к княгине Ксении, у нее и приют найдешь.

Устала Дарья, и страшно ей, но еще страшнее мысль оказаться женой татарского хана.

Дорога безлюдная, а как заслышит она конский топот, спешит укрыться в кустарнике: ну-тка за ней вдогон скачут…

Много дней добиралась Дарья, пока не пришла в Тверь. Однако сразу не осмелилась явиться к княгине, думала, ну как она в хоромы попадет, караульные погонят ее, да еще и на смех поднимут.

Смилостивилась над Дарьей нищая старуха, пустила пожить, а на Крещение собралась нищенка в церковь за подаянием, взяла с собой Дарью.

— Пойдем, девка, — сказала она, — глядишь, подадут на пропитание.

Примостилась Дарья на паперти, и стыдно ей, отродясь не протягивала руку за милостыней. Мимо люд в церковь входил, вскорости княгиня Ксения прошла, Дарью едва не задела. Дарья наперед подалась, а княгиня уже в дверях храма исчезла.

Обедня Дарье показалась долгой, она вся сжалась от мороза. А когда закончилась служба и княгиня снова поравнялась с Дарьей, осмелилась.

— Княгиня, — едва прошептала, — я из Владимира, и великая княгиня Анастасия наказывала, чтоб к те явилась и все поведала.

Посмотрела Ксения на Дарью. Совсем еще девчушка, худая, большеглазая, языком едва ворочает, видать, совсем околела. Сжалилась:

— Иди за мной.

Дарья заспешила вслед за княгиней.

Сам не свой Любомир в свободное время бродил по Владимиру. В неделю исходил город неоднократно: пропала Дарья. У кого только ни расспрашивал, никто не видел ее. Наконец тиуна спросил, а тот и ответил:

— Видать, прознала девка, что великий князь намерился ее в жены хану Ногаю отдать, вот и сбежала.

Теперь только понял Любомир, почему князь Андрей сказал, что Дарья не ему суждена. Огорчился гридин, но время свое взяло, постепенно забылась Дарья. А однажды на княжьем подворье Любомир едва не столкнулся с княгиней. Метнула на него Анастасия взгляд, шаг замедлила, может, сказать чего хотела. Однако слова не промолвила. Но с той поры Любомир часто ловил на себе пристальный взор молодой княгини.

Намерившись по весне отправиться в Орду, великий князь решил взять с собой и Анастасию. Та не возразила, пожелав, однако, ехать в облике дружинника.

— Хану и его мурзам и бекам ни к чему знать, что с великим князем его жена, — сказала Анастасия. — Ты, князь Андрей, вели кому-либо из гридней обучить меня в седле скакать и меч в руке держать.

Великий князь согласился. Верно рассудила Анастасия, чать, на коне до самого Сарая добираться. Ответил:

— Аль мало, княгинюшка, гридней, избери сама, и он при те неотлучно будет. Коня, какого подберешь, твой. Да чтоб недоук не был, ино норов показывать станет.

Глава 2

Первыми о весне возвестили перелетные птицы. Они летели караванами с юга на север к гнездовьям, и ночами слышались в выси их крики и курлыканье.

С весной ожил старый гусляр, отогрелась стылая кровь. Олекса радовался, говорил:

— Живи, дедко!

В сумерки Олекса выбирался из кабака, слушал, как перекликаются птицы. Москва погружалась в темень, и вот уже гасли свечи в оконцах боярских хором, а в избах тухли лучины.

По воскресным дням на торгу у самого Кремля, до спуска к Москве-реке, собирался народ, было шумно. В трактир заходили мужики, приехавшие из деревень, похлебать щей с жару, выпить хмельного меда или пива. В такие дни старец брал в руки гусли, потешал люд игрой и пением. Голос у него был глухой, дребезжащий, годы сказывались.

Услышал однажды князь Даниил звон струн, заглянул в кабак, удивился:

— Ужли ты, старый Фома? Мыслил, тебя нет. А вот и отрок твой. Возьму-тко я его в свою дружину, чать, не забыл, сам просил меня о том. — И увел Олексу.

Непривычно Олексе в княжеской дружине, и годы у него малые, и воинские науки постигались им не сразу. А боярин, обучавший его бою, над ним потешался: то коня будто ненароком кольнет, и тот взовьется, сбросит Олексу, то ловким ударом саблю из рук выбьет. Гридням дай позубоскалить.

Увидел князь, пожурил боярина и гридней:

— Аль вы враз воинами родились? У отрока рука еще нетвердая, да и на коне сидел ли? Вы вот так, как Олекса поет и на гуслях играет, сумеете ли?

В трапезной стряпухи Олексу баловали, лучшие куски подсовывали. И Олекса год от года мужал, сил набирался. Князь Даниил, куда бы ни отправлялся, брал Олексу с собой. Без Олексы ни один пир не обходился.

В один из наездов в Тверь Даниил Александрович взял и Олексу. Здесь, в гриднице у князя Михаила Ярославича[74], Дарья впервые услышала голос Олексы.

Московский князь приехал в Тверь к брату двоюродному Михаилу жаловаться на великого князя. Немало обид накопилось на князя Андрея Александровича: и в полюдье в московский удел залезает, и смердов из деревень свозит, а паче всего на Переяславское княжество зарится, ждет не дождется смерти переяславского князя Ивана. Об алчности и коварстве великого князя шла речь между московским и тверским князем на пиру.

Кроме Даниила и Михаила в гриднице находились еще несколько ближних бояр. Время от времени сидевший у самой двери Олекса, слегка касаясь струн, играл и пел. Зажигая свечи, Дарья заслушалась. Уж больно голосист отрок.

В тот же день она увидела молодого гридня с гуслями за спиной. Отрок как отрок, ничем не выдался: ни ростом, ни осанкой, разве что глазаст и голова в льняных кудрях.

Прошел гусляр мимо Дарьи, внимания на нее не обратил, на коня сел, следом за своим князем выехал за ворота Детинца…

Теперь Дарья не скоро встретится с Олексой.

Однажды великий князь, остановив Любомира, велел сопровождать княгиню в ее конных прогулках. Гридин удивился, он видел, как уверенно сидит княгиня в седле, но князю Андрею лучше знать. Да и мог ли перечить Любомир своему господину.

Своенравная молодая княгиня, бывало, по полудню с конем не расстается. За город выберется и скачет Бог знает куда, а Любомир от нее не отстает.

Вскоре гридин заметил, как поглядывает на него княгиня Анастасия. Поначалу смущался, потом привык. Да и чудно ему — с чего бы княгине так смотреть на гридина? Но вскоре поймал себя на том, что любуется красотой княгини. Испугался, ну как догадается княгиня Анастасия, пожалуется великому князю…

Но однажды случилось то, чего так боялся и о чем мечтал гридин в тайных мыслях.

В тот день княгиня выехала из города и поскакала проселочной узкой дорогой, так что ветки деревьев хлестали по лицу. Копь княгини шел широкой рысью, и Любомир опасался, как бы не засекся о корягу. Гридин держался от Анастасии поодаль. Неожиданно набежала туча и начал накрапывать дождь. Княгиня углубилась в лес, перевела коня на шаг, но вскоре остановилась, соскочила с седла, подозвала Любомира, передала повод. Бросила коротко:

— Привяжи.

Гридин спешился, набросил поводья на сук. Анастасия обняла его, принялась целовать. Любомир не успел опомниться, как уже корзно его валялось на траве, и он, гридин, легко подняв княгиню, бережно положил на него Анастасию…

От выставленных на рубеже с рязанской землей дозоров во Владимире стало известно — переяславский князь Иван в Орду проследовал. Разгневался великий князь Андрей Александрович, не иначе, переяславец к хану с жалобой, и послал вдогон полусотню гридней, велев воротить князя Ивана, а коли тот сопротивление окажет, то и убить.

Опасался князь Андрей, что оговорит его переяславец перед Тохтой.

Неделю затратили гридни, ан не догнали, налегке шел князь Иван, без обоза, дары везли на вьючных конях. Признав о том, великий князь спешно стал готовиться ехать в Орду, и коли не опередить переяславца, то хотя бы не отстать намного.

Отправились тоже неотягощенные, одвуконь. Великого князя сопровождали три десятка гридней и боярин Ерема. С большой дружиной русским князьям в Орду дорога заказана. Одному Невскому дозволялось ханом Батыем брать с собой до тысячи гридней. У Мурома по наплывному мосту перебрались на правый оберег Оки, выехали в степь. Ржавая дорога оборвалась за сторожевыми курганами. Остались позади редкие березы, кустарники. Впереди, да самой столицы Орды Сарая, степной путь…

В раннюю весну степь дивная, в цветении, воздух настоян на разнотравье. Днем путников сопровождало пение жаворонка, а ночами убаюкивал стрекот кузнечиков.

С виду степь пустынна, но она живет по своим законам, ей только понятным. Бродят по ее просторам табуны диких коней — тарпанов, встречались небольшие стада буйволов. Они не страшились редкого в степи человека.

Ночами степь оглашалась волчьим воем. Волки пели свою песню. О чем она?

На привалах князю и княгине ставили шатер, а гридни коротали время у костров, спали на войлочных потниках, пропахших конским потом.

Анастасия засыпала не скоро. Она подолгу слушала степь и думала о своем, потаенном. Рядом похрапывал князь, но она не любила его, да и было ли когда к нему чувство? А может, разобралась в его коварстве?

С той поры, как ее сердцем овладел Любомир, мысли Анастасии были только о нем, ему она принадлежала и душой и телом.

Сладок запретный плод и вдвойне сладок, ибо княгиня видит, что любима. Она замечает, как смотрит на нее гридин, когда подает ей коня и держит стремя. Но Анастасия держится с ним холодно, ей ведомо: князь Андрей хоть и не ревнив, но упаси Бог чего заподозрит. Теперь только по возвращении из Орды сможет она уединиться с Любомиром.

По утрам, на заре, зазывно кричали перепела: «Пить пойдем, пить пойдем». Анастасии чудились шаги за стеной шатра, и она знала — это бродит ее Любомир. Ей хотелось отбросить полог и оказаться в объятиях гридня, почувствовать его молодые, сильные руки…

Душно в шатре, сквозь плотные войлочные стены слабо проникает прохлада степи. С шумом дышит князь, и Анастасии делается жалко вдруг своей жизни. С той самой поры, как князь Андрей взял ее в жены и привез в Городец, она поняла всю неправду слышанной часто пословицы: «Стерпится — слюбится…» Нет, с ней такого не случилось. Не могла она не увидеть всю кривду его жизни, как извел старшего брата Дмитрия, власти алкая, а ныне всех удельных князей принижает, мыслит их земли под себя подмять, готов у хана сапоги целовать, дабы тот ему помогал.

Княгиня брезгливо морщится. Ей припомнился давний разговор с князем:

— Ты не любишь Даниила, а ведь он брат твой младший, — молвила она.

Князь Андрей хмыкнул:

— Аль он красна девица, какая любви достойна?

— Ужли и кровь родная в тебе не говорит?

— Даниил на пути моем встанет, ему княжество Переяславское покоя не дает.

Анастасия удивилась:

— Но Переяславское княжество князя Ивана!

— Хвор Иван, помрет, мне, великому князю, а не Даниилу наследовать….

«Лютой ненавистью и алчностью обуян князь Андрей, потому и спешит он к хану на поклон», — думала княгиня.

Не удивилась Анастасия, что согласился князь взять ее с собой. В те лета и иные князья, отправляясь в Орду, брали жен, ведь нередко жили в татарской столице годами. Случалось, неженатый князь в Орде женой обзаводился…

И сызнова почудились княгине шаги за стеной. Может, кто из сторожей? Но Анастасии хочется, чтобы это был Любомир… Сомкнула глаза, и предутренний сон сморил се. Но и во сне виделся гридин, шептал ей что-то ласковое, и она тянула к нему руки…

На десятые сутки повстречался татарский разъезд. Конные ордынцы сопровождали русичей до самого Сарая.

Оставив дружину на окраине города, князь с княгиней и несколькими гриднями направились в караван-сарай, там им предстояло жить. По пыльным улицам, где за глинобитными заборами прятались домики, проехали почти через весь город. У самого берега Волги князь остановил коня, указал на большое подслеповатое строение о двух ярусах, обнесенное высокой каменной стеной:

— Вот и жилье наше, княгинюшка. Небогатое, не палаты княжеские, ан ничего не поделаешь, мы люди подневольные, под ханом ходим. Ну да тут все посольства проживают, какие в Орду прибывают, и гости торговые.

Анастасия и прежде слышала, в каких каморах живут русские князья в Орде, но одно — услышать, другое — увидеть. Стены в каморе голые, в сырых потеках, глинобитный пол выбит, а свет едва проникал в малое оконце под потолком. И ни печи, только жаровня для углей, ни кровати.

Гридни втащили ковер, раскатали по каморе, потом внесли кованый сундучок с вещами княгини, второй с одеждой князя. Анастасия вздохнула:

— Не чтут ордынцы князей.

Великий князь промолчал. Он был озабочен. Накануне Тохта покинул Сарай, откочевал в степь и, сказывают, поставил свой шатер у Белой Вежи, а отъезжая, велел князю Андрею дожидаться его возвращения.

Но не это встревожило Андрея Александровича, а то, что хан взял с собой переяславца…

Великий князь, не теряя времени, принялся обхаживать ханских вельмож, какие могли замолвить за него слово, задаривал их.

Медленно и утомительно потянулись дни. Сначала княгине было любопытно бывать на базарах, где собирался торговый люд со всего мира. Чем только не вели торг! С Руси привозили меха и кожи, холсты и воск; с Востока — пряности и оружие; из стран, что за горбами, сукна и украшения всевозможные. Даже из земель свеев добирались в Сарай гости с броней и иными товарами.

По дувалам развешаны чудесные ковры, пестрят расцветками. Ковры разбросаны по земле, по ним народ топчется, мнет пыльными ногами, убеждая покупателя в прочности шерсти и вечности красок.

Анастасия бродила по торговым рядам, заглядывала в лавки, видела русских мастеровых, угнанных в неволю. А однажды вышла на рынок, где рабами торговали, и ужаснулась увиденным: детей от родителей отрывали, мужа от жены. Продавали здесь и русичей. Рабов было много, к ним приценивались, ощупывали, заглядывали в зубы, ровно барышники, покупавшие коней.

Горькая мысль овладела княгиней: уж не по вине ли ее мужа продают этих русских рабов? Ведь он, князь Андрей, звал на Русь татар, приводил с собой Орду. Татары помогали укрепить ему власть, а потом угоняли в неволю не одну сотню русского люда.

На торгу нелюбовь Анастасии к мужу обратилась в ненависть. Он, Андрей, повинен в страданиях этих русичей. Он наводил на Русь татар, и они жгли и разоряли города и деревни, проливали кровь, угоняли народ в рабство.

Княгиня просила у Господа кары для великого князя за его преступления. Она понимала, что творит грех, ибо с князем Андреем стояла под венцом.

А еще княгиня Анастасия знала, что даже на исповеди не назовет имени Любомира. Она покается только на Господнем суде, когда Всевышний призовет ее. За своего гридня она готова нести Божий приговор, каким бы суровым он ни был.

Весна повернула на лето. В один из дней из ханского летнего становища приехал мурза Чета, явился в караван-сарай с повелением хана: князю Андрею возвращаться во Владимир, а с ним поедет мурза и именем хана Тохты рассудит князей по справедливости.

Великий князь на подарки не поскупился, и Чета добавил: хан задержит переяславского князя в Орде, а как долго, ему, мурзе, о том неведомо…

И сызнова стлалась под копытами русичей Дикая степь, днем изнуряя зноем, ночами освежая прохладой.

Вслед за гриднями, гикая и визжа, мчалась сотня татар мурзы Четы. Весело ордынцам, на Руси их ожидала хорошая добыча. Сам великий князь наделит их всяким добром. Они получат и серебро и меха…

Князь Андрей ехал, далеко опередив дружинников. Позванивала сбруя. Приподнявшись в стременах, великий князь посмотрел вдаль, но ничего, кроме курганов, не увидел. Князю Андрею, однако, известно — за степью следят зоркие караулы. От них не укрыться, они все видят и обо всем успеют донести тем, кто их послал в дозор.

Обочь князя Андрея скакал мурза Чета. Он держался в седле подбоченясь. Чета ухмылялся: отныне урусский великий конязь зависит от него, мурзы, ханского посла. И коли Чета пожелает, он, возвратясь в Сарай, наговорит на конязя Андрея хану, и Тохта сменит милость на гнев, отберет ярлык на великое княжение и передает другому конязю. Но Чета поступит так, только если великий конязь Андрей окажется скупым на дары.

Мысль у мурзы парила соколом, одного не ведал он, что минуют годы и внук его осядет в Москве, получит поместье, приимет веру православную и от него пойдет на Руси род Четы, из которого выйдет царь Борис Годунов…

Мысли у мурзы q власти, ее сладости. Власть над людьми замешена на крови и насилии. Ханы приходят к власти и убивая друг друга. Тохта тоже сел на ханство, убив брата. И этот конязь урусов Андрей сколько крови пролил, чтобы сесть великим князем. Не для того ли к хану приезжал? Испугался потерять власть над другими конязями…

С кургана сорвался орел, поднялся ввысь, завис над степью. Иногда сделает взмах, опишет круг. Орлиный полет. Мурза знает: орел — царь птиц потому, что сильнее всех. Но у людей не всегда так. Люди коварны и хитры и часто этим достигают власти.

Мысли Четы нарушило пение воина. Татарин пел о красавице жене, сравнивая ее с весенней степью. А еще его песня о том, какие подарки он привезет ей и как она будет ласкать его, когда он вернется к ней в шатер…

Хорошая песня, песня настоящего воина, и мурза подпевает ему. Чете известно это счастье: оставлять за своей спиной покоренные народы, хмелеть от крови врага и возвращаться в улус отягощенным богатством, добытым в бою. Мурза хорошо помнит, каким славным воином был его отец. Чета завидовал ему, ведь он водил тысячу воинов и вместе с самым храбрым и мудрым багатуром Бату-ханом подчинил Орде вселенную. Копыта его коня топтали землю до самого последнего моря.

Из частых походов отец привез одну из жен, совсем еще девочку, мадьярку. Она превратилась в красавицу. Чета любил ее. А когда отец ушел в мир иной, он, мурза, сделал мадьярку своей первой женой. Сейчас она старуха, но Чета уважает ее. Лучшие подарки привозит мадьярке и младшей жене.

К вечеру в степи зажглись костры, и в подвешенных над огнем казанах варился ужин, пахло молодой кониной, и далеко окрест разносились окрики караульных.

Размяв затекшие от долгого сидения в седле ноги, поев, мурза улегся на кошме и, глядя в звездное небо, крепко заснул. Его густой храп заглушал все остальные степные звуки.

В Москве тверского князя не ожидали, тверские князья Москву считали малым городом, а князей московских меньшими братьями. Тверь издавна с Владимиром спор вела, какому князю быть великим. Тверской князь Михаил Ярославич даже на ханскую пайцзу ссылался.

Михаил Ярославич, высокий, широкоплечий красавец, вступил в горницу, чуть пригнувшись под дверным проемом, опустился на лавку.

— Я к те, Даниил Александрович, завернул, из Переяславля ворочаясь. Поди, мыслишь, эко крюк дал! Неспроста.

Князь Даниил умостился напротив, не перебивал, а Михаил Ярославич продолжал, потерев тронутые сединой виски:

— Ты, чать, слыхал, князь Андрей сызнова навел ордынцев на Русь, с ним мурза Чета. Сказывают, на съезд князей созывают. Чета нас рассудить намерился. Князь Андрей на переяславского Ивана замахивается. Просят меня бояре переяславские в отсутствие князя Ивана в защиту переяславцев голос подать. Могу ль я на твою помощь положиться, Даниил?

Московский князь насупился, ответил резко:

— Я ль не просил брата Андрея на Переяславль не зариться? Не послушался. Коли соберется съезд, с тобой, княже Михайло Ярославич, пора Андрею место указать.

— Истину глаголешь, Даниил Александрович, аль то не ведомо, какие козни творит Андрей? Еще с тех лет, как отцом Александром Ярославичем Невским в Городце посажен, алчность свою неуемную никак не сдержит.

— То так, — согласился Даниил. — Прежде я ему верил… Одним словом, осатанел князь Андрей, теперь на все пойдет, дабы власть свою укрепить.

— Коли мы ныне друг дружке в помощь не встанем, князь Андрей нас порознь подомнет. — Тверской князь поднялся. — Час пробил, мне в дорогу пора.

Князь Даниил решительно разбросал руки:

— Никуда я не отпущу тя, Михайло Ярославич. Сейчасец оттрапезуем, в Москве переночуешь, а поутру с Богом. Стыдоба-то какая — татарин-мурза нас, князей, судить будет…

Воротился великий князь из Орды и чует — размежевались князья. Сторону Андрея Александровича взяли ярославский князь Федор Ростиславич и ростовский Константин Борисович. А Михайло Ярославич Тверской и Даниил Александрович Московский наперекор, в защиту переяславского князя Ивана поднялись. Съехались князья во Владимир, а вместо переяславца ближние бояре его явились.

Собрался съезд в просторной гриднице великого князя. Расселись за столом возбужденные, злые. Мурза с одного князя на другого рысий взгляд переводит. Думает, урусы подобны волкам в стае. Но тут же на ум пришло иное: а не так ли и в Сарае? Путь к ханской власти кровью полит.

Великий князь голос повысил:

— Ты, князь Михайло Ярославич, давно на меня злоумышляешь. На то и брата моего, Даниила, подбиваешь.

Тверской князь поднялся во весь рост, громыхнул кулаком по столешнице:

— Я честен и на чужое не зарюсь, не так, как ты, князь Андрей. Отчего на Переяславль замахнулся?

Тут бояре переяславские, сидевшие с краю стола, загалдели:

— Великий князь спит и видит землю нашу к себе прирезать.

— Это при живом-то князе Иване!

— Аль тебе, княже Андрей, неведомо, что князь Иван, паче чего, Москве удел свой завещал?

— Я по праву и по ханской воле всем владею, бояре! — брызгая слюной, ярился князь Андрей Александрович. — Не у меня ли ярлык на великое княжение? И переяславская земля подо мной должна быть.

Князья ростовский и ярославский голос подали, а Московский бородой затряс:

— По какому праву?

— По праву старшинства!

Князья к мечам потянулись. Епископ Сарский Исмаил, молчавший до того (в ту пору во Владимире находился), руки воздел:

— Уймитесь, братья, не распаляйтесь, ибо во гневе человек теряет разум! Прокляну, кто кровь прольет!

Первым остыл тверич. Стихли остальные, а князь Андрей Александрович, подавляя гордыню, заговорил:

— Братья и племянники, пусть будет как и прежде, чем кто владел, ему и впредь держать то княжество.

— Князья вольные в своей земле! — выкрикнул один из переяславских бояр.

Великий князь промолчал, поостерегся, не пролилась бы кровь, эвон как распалились. Мурза хмыкнул, вышел из горницы. Не прощаясь, покинули Владимир князья Михайло Ярославич и Даниил Александрович.

Возвращались князья одной дорогой, и на развилке верст через сорок Михаил Ярославич взял на Тверь, а Даниил Александрович повернул на Москву.

Но прежде в пути о многом, о главном переговорили, как заодно стоять против князя Андрея Александровича. Оба понимали: великий князь зло надолго затаил и может попытаться не только коварством, но и силой завладеть Переяславлем. Потому уговорились князья при нужде дружинами тверичей и москвичей встать в защиту переяславцев.

Долго ехал Даниил, опустив голову. Мягко били по пыльной дороге кованые конские копыта, а мысли унесли Даниила в далекое детство… Княжьи хоромы в Детинце, каменном, неприступном… Горластое вече и отец, Александр Невский, на помосте… Крики и шум многолюдья Александр Ярославич, князь Новгородский, унял не сразу. Говорил Невский не торопясь, отчетливо, и народ постепенно утих, вслушиваясь, о чем князь речь ведет…

То были годы его, Даниила, детства. Юность он уже провел в Москве… Москва поразила его, и, сравнивая теперь свою вотчину с Новгородом, Даниил сокрушался. Новгород огромный, по обе стороны реки Волхова разбросался пятью концами, соборами, церквами, монастырями. Строения все больше из камня, улицы и мостовые в дубовые плахи одеты, а здесь, в Москве, все деревянное: и Кремль, и хоромы княжьи и боярские, и дома, и избы. И вся Москва, поди, мене одного конца новгородского. Однако он, князь Даниил, к уделу своему сердцем прикипел и верит — у Москвы еще все впереди. Нет, он, Даниил, Переяславля не упустит, а там, даст Бог, иные земли удастся прибрать к рукам. То и сыновьям своим он завещает… Видится ему Москва в камень одетой, не ниже Новгорода по красоте и величию. Ведь смог же Владимир обустроиться…

Ночевать остановились в малой деревеньке на краю леса. Изба приземистая, с полатями и печью, топившейся по-черному. У стены стол с неструганой столешницей, лавки, полка с закопченной посудой, под балками нити паутины и развешанные сухие травы.

Хозяйка в летах смела с полатей тараканов, застлала цветастое рядно, но князь не стал укладываться, а завел разговор с хозяином, седобородым смердом. Старик оказался занятным, и с его слов Даниил Александрович узнал, что в молодости смерд был среди тех ратников, кто стоял против татар. Бежал из плена, пойман, жестоко бит, лишился ушей, но снова ушел. На Русь пробирался ночами, брел степью.

Очутившись на Рязанщине, увидел безлюдье. Не стал задерживаться, отправился в землю московскую, где, по слухам, ордынцы меньший разор учинили.

Так и осел здесь смерд, семьей обзавелся, землю пашет, князю дань платит.

Жаловался смерд на княжьего тиуна, в полюдье нередко сверх меры берет. А как жить крестьянину, коли неурожаи частые? Ко всему, было у смерда четверо сыновей, всего один остался, двух татары угнали, один на поле брани пал, и только меньшой при нем живет…

Стемнело, и в избе зажгли лучину. Она горела тускло, роняя нагар в корчагу с водой, шипела. Пригнувшись в дверном проеме, вошел молодой бородатый мужик, отвесил князю низкий поклон.

— Сын мой, Семион, — сказал старик. — Нонешней весной женю. Ино не изба, где неслышно голосов детских.

Помолчали. Потом старик сказал:

— Я, князь Даниил, отца твоего, светлого князя Александра, помню. Крутоват был. Однако справедлив и в делах воинских зело разумен.

Семион молча уселся в углу, принялся чинить сбрую. За окном заунывно выл ветер. Хозяин заметил:

— К утру дождя надует.

Князь Даниил спросил:

— Какая судьба, старик, тебя с моим отцом сводила?

Хозяин усмехнулся:

— Такая, княже, как и с тобой. Вот здесь, на этих полатях, спал он, когда однажды из Орды ворочался. Устал, видать, не до разговоров ему было и не в духе пребывал. По всему, горько на душе. Да и откуда сладости быть — у хана унижение, а на Руси все в упадке и запустении…

За полуночь заснул Даниил Александрович. Спал не спал, с рассветом на ногах. Дружинники, готовые к отъезду, ждали князя. Срывались первые крупные дождевые капли, когда Даниил Александрович пустился в дорогу.

Его окликнули, и он вздрогнул. Любомир узнал бы этот голос из тысячи. Ее голос, нежный, зовущий. Княгиня Анастасия стояла совсем рядом, и удивительно, как гридин ее не заметил.

— Любомир, — сказала она, — приведи коня, уж не отвыкла ли я сидеть в седле…

Она гнала коня все дальше и дальше от города, будто рвалась от своей любви, но та оставалась с ней, была совсем рядом — стоило оглянуться. Любомир без доспехов и оружия, ворот рубахи расстегнут, русые волосы ветер теребит. Он не отставал от княгини, не спускал с нее глаз, а в них все: и нежность и преданность.

Анастасия поняла: в Любомире вся жизнь. За долгие месяцы, какие в Орде провела, истосковалась по ласке. Свернула в лес, натянула повод, и конь послушно замер…

Шатер Ногая стоял у самого Сурожского моря[75] за Доном, где берега в тополях и тальнике. Весной тополиный пух и сережки верб падали в воду и уплывали в открытое море.

Море бывало то ласковым, как добрая женщина, то грозным, каким нередко бывал и он, Ногай. В его власти огромная орда. Хан волен казнить любого, будь то простой воин или ханский родственник. Так случилось и в тот день, когда Ногай привел орду к морю. Ногай заподозрил в измене мурзу Селима и велел умертвить его. Подобное постигнет всякого, кто замыслит против хана.

И еще: Ногай уверен, главный его враг — Тохта. Тот Тохта, который сделался ханом Большой Орды не без его, Ногая, помощи.

Тохта коварен, и мурза Селим подтвердил это перед казнью. Хан Большой Орды склонял его к измене. Неблагодарность Тохты — плата за добро, оказанное ему ханом Ногайской орды.

Небо хмурилось, и, подобно морю, мрачнел Ногай. Из степи, где пролегала татарская сакма[76] на Русь, донесли: из Сарая возвращается во Владимир великий князь Андрей, а с ним мурза Чета.

Ногай недоволен — князь Андрей миновал Ногайскую орду и не оставил хану даров. Великий князь искал милости у Тохты, но потерял ее у хана Ногайской орды, а потому, сказал сам себе Ногай, он поможет тому урусскому конязю, кто обратится к нему. Пусть это станет уроком для тех удельных конязей, какие не хотят замечать его, хана Ногая. Пусть они, направляясь в Сарай, прежде поклонятся хану Ногайской орды…

Волна за волной накатывались на берег. Соленая пыльца оседала на лице Ногая, и он тыльной стороной ладони время от времени отирался. Хан слушал море, в его грозном гуле чудился рев тысяч и тысяч воинов, рвущихся в бой. В нем он выделял голос отца, сотника Исмета. Ногай помнил, как отец привел его, мальчишку, к морю и сказал: «Сюда нас привел Бату-хан, ты же отправишься к другому морю и там разобьешь свою вежу».

Ногай исполнил завет отца, от моря Хвалисского[77], где жили улусы Большой Орды, он увел свою орду к водам морей Сурожского и Русского. Здесь его, Ногая, степи, его становища. Если обратиться лицом к восходящему солнцу, там владения Тохты; по правую руку аулы закубанских касогов, по левую — лесные земли урусов, а тут, где заходит, его, Ногая, степи.

Хан тронул коня и вскоре увидел свой стан, шатер и множество шатров своих вельмож.

Ногай пробудился от окриков караульных и неистового собачьего лая. Откинув полог, в шатер заглянул раб, прислуживавший хану.

— Что за голоса я слышу? — нахмурился Ногай.

— Приехал переяславский конязь.

— Пусть поставит свой шатер, а когда я пожелаю, то позову его.

Ногай зевнул, подумал, что, не иначе, переяславского князя привела сюда княжеская распря. Верно, помощи просить станет. И усмехнулся: вот и настало время, когда не к Тохте, а к нему явился один из удельных конязей с поклоном…

Переяславца Ногай принял на третий день, на заходе солнца, когда жара спала и повеяло прохладой. Хан восседал на кожаных подушках, набитых верблюжьей шерстью, ел вареное мясо барашка и запивал кумысом. Князь Иван остановился у входа, низко склонился в поклоне.

— Проходи и садись рядом со мной, — милостиво указал Ногай на место на ковре.

Сел князь Иван, а вслед гридни внесли подарки для хана. Ногай рассмеялся:

— Ты, конязь, не получил поддержки Тохты, потому и завернул ко мне.

— Нет, хан, и в том ты можешь убедиться по моим дарам.

— Хм! Тохта благоволит к конязю Андрею, ты беден. Но я поддержу тебя и не позволю великому конязю чинить тебе обиды. — И снова усмехнулся, подумав о том времени, когда они с Тохтой водили дружбу. Тогда Тохта еще не был ханом и только мечтал о власти, заверял Ногая в дружбе. Он усыпил его бдительность, и темник Ногай помог Тохте сесть на трон в Большой Орде.

Позже Ногай понял свою ошибку и откочевал из владений Тохты, вежи его расположились у Днепра. Но Тохта Ногая не преследовал, царевичи и мурзы отговорили, а темники сказали хану: к чему проливать кровь?..

А на второй год Ногай объявил себя ханом своей орды, и Тохта смирился…

Прищурившись, Ногай долго смотрел на покорно стоявшего переяславского князя, наконец сказал:

— Ты, конязь Иван, впредь не в Сарае защиты ищи, а у меня. Садись рядом, отведай мяса молодой кобылицы, испей кумыса. Я знаю, у тебя нет детей, это беда. Хочешь, я дам тебе в жены свою сестру, она родит сына, и будет он конязем переяславским!

Князь Иван потупился.

— Ты думаешь? — спросил Ногай.

— Хан, — ответил переяславец, — чую, дни моей жизни сочтены, и к чему немощному молодая жена?

— Хе, ты рассуждаешь как древний старик. Юная жена — добрый лекарь.

— Умирающего не оживить.

— Твое дело, конязь, — недовольно промолвил Ногай. — Но если ты когда пожелаешь, я исполню обещанное.

— Добро, хан. Я знал, что найду в те покровителя. Теперь, коли великий князь Андрей замыслит потягнуть меня, я знаю, где сыщу заступника.

Ногай кивнул:

— Ты сказал истину, конязь Иван.

Не ведала, не гадала Дарья, что уже этим летом окажется она в Москве и осядет здесь до конца жизни.

А все случилось неожиданно. Возвращался из Великого Новгорода московский торговый человек и в Твери, остановившись на отдых, увидел Дарью, юную и пригожую. И нужно сказать, торговый гость тоже был молод и статен, а в девах удачлив. Приглянулась ему девица да и задержался в Твери. Узнав, что зовут ее Дарья и нет у нее родных, укараулил, когда шла от обедни, да и предложил:

— Выходи за меня, Дарьюшка, замуж. Я не беден и тя в обиду никому не дам. А зовут меня Парамон, и в Москве, среди купцов, человек я известный.

Не долго думала Дарья. Парамон из себя видный и, по всему, добрый, эвон как ласково на нее поглядывает. Согласилась.

Привез Парамон Дарью в Москву и вскорости отправился по торговым делам на Белоозеро, да там и сгинул. Видно, лихие люди в пути подстерегли купца.

С той поры жила Дарья в верхней части Великого посада, где монастырь Николы Старого, в купеческом домишке, сажала на огороде лук и капусту, а по воскресным дням, когда шумело торжище, продавала пироги с капустой.

Ни вдова Дарья, ни мужняя жена…

На заре борьбы Твери с Владимиром за великокняжеский стол Москва была малым городом, не соперничавшим ни с Тверью, ни тем паче с Владимиром.

Кремль бревенчатый, что в ширину, то и в длину чуть боле полета стрелы, стоит на холме, стрельницами красуется, а понизу узкая полоса Подола, заселенная литейщиками и кузнецами, сапожниками и иным ремесленным людом. А на Верхнем посаде жили ювелиры, строили свои хоромы и бояре, кому в Кремле места не досталось.

В последние годы обживалась правая сторона, за Моск-вой-рекой, на Балчуге. Его облюбовали кожевники-усмошвецы[78].

Когда Александр Ярославич Невский выделил малолетнему Даниилу Москву, удел был нищенский, впору с сумой по миру ходить. Вырос Даниил и понял: надобно земли к Москве приращивать. Без того не подняться Московскому княжеству, потому и взял столь ревностно сторону тверского князя Михаила Ярославича против Андрея Александровича…

Даниил день начал с заутрени. Отстояв в церкви Успения, храм покинул, а к нему уже отрок с вестью радостной — князь Переяславский в хоромах дожидается.

Иван Дмитриевич сидел в гриднице с его, Даниила, сыновьями Юрием и Иваном, беседовали. На стук входной двери переяславский князь оглянулся и, увидев Даниила, встал, шагнул навстречу. Князья облобызались.

— Заждался я тебя, князь Иван. — Даниил радостно посмотрел в глаза переяславцу. — А у нас тут свара случилась с братом моим, великим князем Андреем, на съезде.

— Мне о том уже ведомо от мурзы Четы. У Рязани повстречал его. Сказывал, великий князь недоволен съездом. У меня, князь Даниил Александрович, обратная дорога долгой получилась, из Сарая попал я к Ногаю, его поддержкой заручился.

— То и добре, — довольно кивнул московский князь. — Пусть не мыслит владимирский князь, что с помощью Тохты нас всех за бороды возьмет. Пока Тохта с Ногаем враждуют, нам дышать легче.

Переяславский князь неожиданно сказал:

— Ногай женить меня удумал, сестру свою отдает.

Даниил нахмурился. Иван рассмеялся:

— Ан я отговорился: куда мне жена молодая, я едва по земле ноги волочу. Эвон, с тобой речь веду, а у самого дыхание перекрывается.

Еще не улегся гнев великого князя на Даниила и на Михаила Ярославича, выступивших в защиту переяславцев на съезде, как новое известие распалило владимирского князя. Иван возвратился и успел в Москве побывать. Сызнова против него, великого князя, злоумышляли. А Иван совсем плох, соглядатаи уведомили, в пути из Орды едва не скончался. Прибрал бы Господь Ивана, тогда он, великий князь, взял бы на себя землю переяславскую и Даниила силой принудил признать это княжество за владимирским. Но ежели воспротивится, то и Москву на щит возьмет великий князь. Сказывают, Ногай Ивану воинов обещал, да разве станет хан Ногайской орды затевать вражду с Тохтой?

«Брат Даниил мнит, что коли помог на великое княжение сесть, так за это я ему земли прирежу! Как бы не так, стану я Москву усиливать!.. Хочу единовластно всей Русью владеть, а князья удельные под моей волей чтоб ходили. Того добьюсь, хана Тохту улещу, татар наведу, они помогут».

Разве не хан Золотой Орды посадил его, городецкого князя, на великокняжеский стол и ярлык вручил?

Сколько раз ездил он в Сарай, на коленях молил хана, на брата Дмитрия хулу возводил, а потом, возвращаясь на Русь, сердцем радовался: эвон скачут за ним не одна тысяча татар, они его опора. Хотя и знал городецкий князь, татары будут жечь города, убивать и угонять в Орду русичей, но никаких сомнений, никаких угрызений совести не ощущал при том, жаждал великокняжеской власти и ее получил…

В горницу вошел боярин Ерема. Под кустистыми седыми бровями бегали маленькие хитрые глазки. Сказал, покашливая:

— Ростовские бояре говаривают: Владимир-де не по чести стольным городом именуют. Надобно стол великокняжеский в Ростове держать.

— Пора языки им укоротить.

— И то так.

Ерема распушил бороду, помялся:

— Княже Андрей, княгиня Анастасия город покинула.

— Одна ль?

— Да уж нет. Как всегда, при ней Любомир.

— Он гридин надежный, коли чего, в беде не оставит.

Боярин хмыкнул:

— Разве что. Да уж больно часто отлучается княгиня, не случилось бы лиха.

Князь оставил его слова без ответа. Сказал о другом:

— Ты бы, Ерема, послал кого в Москву, к боярину Селюте, он, глядишь, и поведает чего о замыслах Даниила и Ивана.

— Дак и без того известно.

Князь бровь поднял:

— Либо дружину на Переяславль навести?

Боярин промолчал, а князь свое:

— Иван на Ногая полагается.

Ерема вставил:

— Он и на Михайлу Ярославича как на спасителя смотрит. Эвон тверич на съезде бояр переяславских поддержал.

— Дойдет черед и до тверского князя.

— Вестимо.

— Однако ты, Ерема, пошли к боярину Селюте, хочу знать, чем Даниил дышит. — И уже когда боярин к двери подошел, сказал вслед: — Московский князь из друга и брата в недруги обратился.

День клонился к вечеру, когда Анастасия подъезжала к городу, далеко оставив позади Любомира. Пустив повод, она всю обратную дорогу думала о случившемся. С той поры, когда ее сердцем завладел этот гридин, княгиня жила двойной жизнью. Она боялась выдать себя и давала волю своим чувствам, только когда покидала Владимир. Анастасия видела: Любомир любит ее, и это еще больше пугало княгиню — ну как станет известно обо всем князю Андрею?

Каждый раз Анастасия собиралась сократить поездки за город, но не решалась, потом подумала, что настанет осень и зима, и все само собой образуется… А Любомир в любви был ненасытен. Княгиня радовалась и огорчалась. Она молила Бога о прощении, но, греша, тут же оправдывала себя: зачем судьба дала ей немощного мужа?

Вот и сейчас Любомир едет позади, Анастасия мысленно сравнивает его с князем, и сравнение не в пользу последнего.

Миновав посад, через каменные ворота въехала в Детинец. Остановив коня, дождалась, когда Любомир принял повод, легко взбежала на высокое крыльцо. В дверях столкнулась с боярином Еремой.

— Князь в гриднице?

— Там, княгиня-матушка.

Анастасию при слове «матушка» покоробило. Ерема так называл ее всегда, хотя сам годами вполовину старше ее. Ужли не хочет замечать, что она совсем молода?

Когда Анастасия вступила в гридницу, Андрей Александрович сидел у стола на лавке, покрытой красным сукном, обхватив голову ладонями. Увидев княгиню, положил руки на столешницу, улыбнулся:

— Я только о тебе подумал.

— Отчего бы?

— Все резвишься.

— Лета мои такие, а егда постарею и ноги отяжелеют, тогда на лавке отсиживаться стану.

Князь вскинул брови:

— Уж не на меня ли намек?

— Нет, князь Андрей, ты еще легок на подъем. Что стоит те многоверстовый путь в Орду проделать.

— В Сарай езжу не скуки ради, а козни княжьи упреждал.

Анастасия скрестила на груди полные руки:

— Ох, князь Андрей, не криви душой, ты за власть брата родного не щадишь.

— Дерзка ты, Анастасия, — нахмурился князь, — я терплю тебя, ибо люблю. А что жестоко, так истину глаголешь: коль не я, так меня, жизнь такою. Сама, поди, ведаешь, дай тверскому князю волю, он меня с потрохами сожрет. А брат Даниил пощадит ли?

— Но Даниил на тебя обиду держит, потому как ты мыслишь Переяславское княжество перехватить.

— Аль я скрываю, хочу един всей Русью править.

— Лаком пирог, да ухватишь ли весь враз?

— У меня пасть огромная.

— Ну-ну, князь Андрей.

— Поди, думаешь, подавлюсь? Так я вином запью.

— Смотри не захмелей.

— Я, княгиня, крепок.

— Мне ли того не знать. А теперь отпусти, князь Андрей, я отдохнуть желаю.

Страшная была ночь, душная, обжигающая. Князь Андрей рвал на себе рубаху, ворот перехватывал дыхание. Хотел звать на подмогу, но голос пропал, из горла только хрип вырывался. А за оконцем сыч кричал, ухал, и князю казалось, птица плачет по нем. Ужли смерть к нему подступила? Навалилась, подмяла, душит костлявой рукой, хохочет.

Князь Андрей Александрович норовил вытереться, да сил нет. Мысль в голове одна — не умереть бы, пожить. Дохнуть хотелось во всю грудь, но воздух горячий, будто кипяток пил.

Только к утру полегчало. Кликнул отрока, спавшего у двери:

— Выставь оконце.

Отрок поспешно вынул из оконного проема свинцовую раму, и утренняя прохлада влилась в опочивальню.

И приснилось ему, будто осадили Владимир враги и нет ни из города, ни в город пути. Полыхает пригород, и лезут недруги на приступ. Но кто они — татары или князья русские, какие посягнули на его, Андрея, великокняжескую власть? Он, великий князь, поднялся на стену, и его тяжелый меч опускается на вражеские головы. Но почему он стоит в одиночестве, где его гридни, его дружина?

Но что это — ближайший к нему враг поднял голову, и князь Андрей Александрович узнает тверского князя Ми-хайлу Ярославича. Тот поднимает меч, но князь Андрей успевает отбить удар. Тверич кричит и снова бросается на великого князя. Вдругорядь князь Андрей Александрович отражает удар. Он ясно слышит звон мечей, рев множества глоток, и ему становится страшно. Неужли суждено погибнуть от меча тверича…

Но что это, лик князя Михаила Ярославича преображается в лик Даниила. Он грозно вопрошает:

— Брате Андрей, ты ненасытен, аки волк, ты алчешь, не зная меры. Не мы, князья русские, те друзья, а ордынцы, и Господь за все с тебя спросит!

Даниил занес меч над головой Андрея, по тут меж князьями неожиданно возникает княгиня Анастасия. Она распростерла руки, и князь Андрей четко слышит ее голос:

— Князья, уймитесь, вы братья единокровные.

И Даниил опускает меч, отворачивается. Ох, как хочется Андрею в этот момент ударить Даниила, но он понимает, что его меч падет не на московского князя, а на Анастасию.

Вдруг, в мгновение, исчезают и Даниил, и враги, а княгиня смотрит на него с укором, говорит: «Вот до чего довела тебя, князь Андрей, твоя неясыть…»

В голосе Анастасии ему чудится столько презрения, что он пробуждается и еще долго думает об увиденном.

Гридни разожгли на высоком берегу костер, жарили на вертелах убитого вепря. Мясо было жирным, и сальные брызги шкворчали на углях. Тянуло духмяно, гомонили гридни, лишь Любомир, отойдя в сторону, уселся на сваленное ветром дерево, задумался. Как давно это было, когда он жил в деревне, под Городцом. Отец, смерд, пахал землю, сеял рожь, а мать помогала ему и ухаживала за скотиной. В хлеву у них стояла корова, несколько овечек, а в сажке откармливались два кабанчика. Когда в полюдье являлся за данью княжий тиун, он забирал часть урожая, мясо — солонину и свежатину, да еще немало того, что семья припасла с осени.

Тогда, подростком, Любомир ненавидел тиуна и гридней, какие собирали дань. Но прошло несколько лет, и Любомир попал в дружину князя. Теперь он сам ездит с князем в полюдье, творит несправедливость. А еще вспомнилась Любомиру соседская деревенская девчонка, какая нравилась ему. Потом на мысль пришла Дарья. Явилась и исчезла, а сознанием княгиня овладела. Анастасия ворвалась в его сердце неожиданно и завладела им. Трудно Любомиру сдерживать свои чувства, он знает — это тайная любовь, и не может предсказать, чем она закончится… Сладкая и горькая любовь. Гридин по нескольку раз в день видит княгиню, слышит ее голос, но должен таиться, скрывая свои чувства. Он боится, чтобы кто-нибудь не проведал о его любви, опасаясь навредить княгине. В последний выезд за город, когда они остались наедине, Анастасия сказала ему, что скорее удалится в монастырь, чем согласится потерять его, Любомира. Но ведь и он теперь не мыслил себе жизни без княгини…

У костра громко переговаривались гридни, весело смеялись, и им непонятно было уединение Любомира. Наконец кто-то позвал его, и гридин поднялся, нехотя пошел к огню.

Подул резкий ветер, и понесло первые снежинки. Вдруг сызнова потеплело, но было ясно — это последние дни перед зимними холодами. В такую пору смерды заканчивают подготовку к зиме, а бабы и девки по деревням и городам ходят в лес, собирая морошку, клюкву.

Ближе к зиме в городах искали приют лихие люди, жили таясь. Сыскав какую-нибудь избу-приют, днями отсиживались в кабаке, пережидая морозы, и с нетерпением ждали весны, когда их охотно примет лес.

В Москве ватажники облюбовали кабак Ермолая: хоть Кремль под боком, но хозяин надежный, не выдаст. Старый гусляр, расставшись с Олексой, последние дни доживал у кабатчика. Лихих людей он знал, встречал по имени, и они его узнавали, звали за стол, угощали.

Забрели как-то в кабак три товарища, уселись за стол. Подмигнул один из ватажников Ермолаю, тот им мигом капусты квашеной, дымящихся щей с потрохом, хлеба ржаного да жбанчик пива хмельного на стол выставил.

Ватажник, кряжистый, крупный, с бородой до пояса, позвал старца, стоявшего поодаль:

— Садись с нами, Фома, поведай, что на свете видывал?

— Эко, Фома, тя и годы не берут! — добавил второй ватажник.

— Я единожды смерть ждал, а она меня пожалела, Сорвиголов, — отшутился старец. — Верно, там во мне нет нужды.

А Сорвиголов бороду огладил, посмеялся:

— Может, с нами в зеленый лесок потянет?

— Да уж нет. Сорвиголов, от Ермолая никуда, а коли выгонит, тогда у меня одна дорога — к тебе.

— Приходи, только гусли с собой захвати.

— Эко, вспомнил, гусли-то я Олексе отдал. Однако я и без струн вас потешать буду.

— Ежли так, рады те будем. — И, налив в глиняную кружку пива, протянул старцу. — А Олексу, слыхивал, князь Даниил в дружину взял.

— Что же ему горе по свету мыкать да у меня, старца, в поводырях ходить?

Промолчали ватажники, принялись хлебать щи, а старец, прихватив щепотку капусты, долго жевал ее беззубым ртом. Наконец проглотил, покачал головой:

— Ужли и я когда был молодым?

Кабатчик сказал:

— Чему сокрушаешься, Фома, ты седни старец, мы завтра.

— То так, все мы гости на земле, а настигнет час, и примет нас Господь в жизнь вечную.

Сорвиголов ложку отложил:

— Одначе, Фома, я на этом свете еще погулять хочу.

— Гуляй, молодец, но помни о суде Господнем.

— Мы, Фома, и на этом свете судимы, — добавил другой ватажник. — Здесь над нами суд вершат князья и бояре да их тиуны.

Сорвиголов перебил его:

— Ежели мы до них добираемся, то тогда наш суд над ними вершим, по нашей справедливости.

В кабак вошел гридин, и ватажники замолчали, продолжая хлебать щи. Гридин подсел с краю стола, попросил пива, и Ермолай принес ему чашу. Дружинник пил мелкими глотками, косясь на ватажников. Наконец отставил, спросил:

— Откуда и кто такие, молодцы?

За всех ответил Сорвиголов:

— Люди мы пришлые, нужду мыкаем, версты меряем от Ростова до Москвы.

— Кхе. — Гридин допил, стукнул чашей. — Тогда ясно, соколы.

Встал и, не проронив больше ни слова, вышел.

Поднялись и ватажники:

— Прощай, Ермолай, спасибо за хлеб-соль, а нам здесь ныне оставаться небезопасно. Ты же, Фома, ежели надумаешь, нас сыщешь.

И еще одна зима минула. С метелями, снеговыми заносами, когда от деревень к городу пробивались по бездорожью. Сани не катились, плыли, глубоко зарываясь в снег. Пока к городу доберется смерд на торжище, кони из сил выбивались.

В такую пору торг скудный, а к престольным праздникам, когда накатают дорогу и потянутся в Москву либо другой город санные обозы с ближних и дальних погостов[79], шумно делалось на торгу. В. Москве торговые ряды тянулись вдоль Кремля от переправы и вверх, к площади. Смерды привозили зерно и мед, мясо и птицу, меха и овчину. Расторговавшись, приглядывались к товару, выставленному ремесленниками. Многолюдно было в кузнечном ряду. Смерд приторговывался к топорам и пилам, лопатам и серпам. Да мало ли чего требуется в крестьянском хозяйстве. А накупивши, заворачивали в ряды, где ленты разложены, а то и на башмаки и сапожки разорялись, прикупали подарки дочерям и женам.

Кое-кто из смердов останавливал сани у кабака Ермолая. В такие дни здесь делалось шумно, пахло овчиной, распаренными щами, жареным луком.

На Рождественские праздники Олекса из церкви выбрался, долго бродил по торжищу. Оголодал и, оказавшись в калачном ряду, купил пирог. Вокруг голосисто кричали пирожницы и сбитенщики, но Олекса точно не слышал. Он жевал пирог и смотрел на молодайку, продавшую ему кусок пирога. Молодайка была милая, румяная, ее большие голубые глаза искрились лучисто.

Осмелел Олекса, спросил у молодайки имя, а узнав, что ее зовут Дарья, похвалил пирог.

И снова, чуть побродив, вернулся в калачный ряд, снова купил у Дарьи пирога. Та уже домой собралась, Олекса за ней увязался. Шел до самого Дарьиного домика. Выведал дорогой ее несладкую судьбу, а прощаясь, попросил:

— Можно мне, Дарья, навещать тя, пирога купить либо щей твоих поесть?

Ничего не ответила она, только покраснела густо.

Глава 3

У самого берега Ахтубы горы камня и мрамора. Здесь при хане Берке началось строительство ханского дворца. По замыслу, он должен был быть по-восточному легок и отточен. Но с той поры, как после смерти Берке пошла борьба за ханскую власть, строительство почти остановилось. Ханы довольствовались деревянным дворцом, поставленным еще Бату-ханом. Дворцовые хоромы, рубленные мастерами из Владимира и Ростова, Суздаля и Москвы, получились просторными, о двух ярусах, с переходами и башнями. Говорили, что с самой высокой башенки любил смотреть на город, в степные и заволжские дали свирепый хозяин дворца хан Батый.

Сарай с его пыльными широкими улицами, с глинобитными мазанками, мечетями, церковью и синагогой был настолько велик, что поражал всех, кто впервые бывал здесь. Особенно восхищали базары, шумные, крикливые, многоязыкие, с обилием товаров. Здесь торг с рассвета и дотемна вели гости со всех стран. Они приезжали в Сарай из италийской земли и Скандинавии, из немецких городов и Византии, из Бухары и Хивы, Самарканда и Хорезма, и, конечно, бывали в Сарае русские торговые люди. Они добирались сюда с превеликим бережением, их подстерегали опасности на всем тысячеверстом пути.

В зимнюю пору торг замирал, и жизнь в столице Золотой Орды делалась размеренной. Караван-сараи были безлюдны, за дувалами купеческих пристанищ слышались лишь голоса караульных и ярились лютые псы. И только по-прежнему трудился мастеровой люд, согнанный в Сарай, чтобы своим покорным трудом укреплять и приумножать богатство Золотой Орды.

Хан Тохта, кутаясь в стеганый, подбитый мехом халат, медленно переходил из зала в зал. Во дворце не было печей, и в зимнюю пору он обогревался жаровнями. День и ночь горели древесные угли. За огнем следили рабы, и если жаровня гасла, раба жестоко наказывали.

Ногай мнит, что хан Тохта боится его. Он рассчитывает на своих союзников половцев, однако им не успеть прийти к нему на помощь, прежде над ним свершится суд хана Золотой Орды. Ногаю нет пощады, и Тохте неведома жалость. Ногаю поломают хребет и бросят подыхать в степи. В муках он станет молить о смерти, но она не скоро явится к нему.

Тохте известно все, что творится в стане у Ногая. Все сведения хан Золотой Орды получает от темника Егудая и от начальника стражи Ногая, багатура Зията. Ногай верит Зияту и не догадывается, что багатур Зият служит Тохте. Ногай пригрел змею на груди, и она его ужалит смертельно, f Посыпал мелкий колючий снег, и Тохта удалился во дворец. Здесь тоже безлюдно, как и в ханском дворе. У двери замер караул, два крепких богатыря с копьями и пристегнутыми к поясам саблями. Хан подошел к жаровне, протянул руки над тлеющими углями. Тепло поползло в широкие рукава халата.

Тенью проскользнул евнух, напомнив Тохте о живших на второй половине дворца женах. Хан подумал о них и забыл. Жены не нужны ему, он презирал женщин. Даже свою мать, когда она начала вмешиваться в его государственные дела, Тохта велел увезти в далекое кочевье, где-то там ее вежа, но хан ни разу не наведался к ней.

Иногда у Тохты появлялось желание удалить из дворца своих жен, надоевших своим пустым чириканьем. Когда они развеселятся не в меру, Тохта велит евнуху унять их, и тот, с позволения хана, поучает ханских жен толстой плетью. Крик и визг Тохта слушает с удовлетворением.

Согревшись у жаровни, хан перешел в зал, устланный коврами, с подушками, набитыми верблюжьей шерстью. Это любимый зал Тохты. Здесь он, восседая на подушках, проводит советы, выслушивает нойонов, принимает послов. Здесь становятся перед ним на колени русские князья, и он, хан, волен в их жизни и смерти. В такие часы Тохта видит себя таким же могучим, как Бату-хан или Берке-хан. А может, подобным далекому предку Чингису?

Тохта хлопнул в ладоши, вбежавшему слуге велел позвать темника Егудая.

Человек разумный не живет без боли душевной. Сопричастный с природой, с окружающим миром, он принимает близко к сердцу горе и страдания людские. Только тварь бездуховная лишена сомнений и терзаний, в ней живет лишь осторожность и ярость, если что-то угрожает жизни ее или ее детенышей.

Епископ Сарский Исмаил благодарен Всевышнему, что сделал его пастырем. Сколько помнит себя, он, Исмаил, служил людям. И тогда, когда был послушником у епископа Феогноста, и когда посвятили его в священники, и теперь, став епископом, он продолжал заботиться о своей пастве. Он благоговейно относился к своему имени, данному ему в честь святого Исмаила, персиянина Халкидонского. Утешая страждущих, епископ призывал их к терпению.

В раздумьях он искал оправдания князьям, но не находил. Он видел, как они, являясь в Сарай на поклон к хану, добивались погибели друг друга, стараясь завладеть чьим-то княжеством. А на съезде хватались за мечи, и Исмаилу едва удавалось унять их. Князья рвали Русскую землю, каждый тянул к своему уделу, и никого не заботила Русь. А враги разоряли ее. Орда и шведы, Литва и немцы… Рыцари в лик норовят ударить, шведы в оплечье, а Орда в подбрюшину, да так, что дух перехватывает.

Им бы, князьям, единиться, тогда бы испытали враги силу народа, неповадно было бы искать удачи на Руси, не мыкали бы горе угнанные в полон, не орошали кровью и слезами скорбный путь в неволю…

Так рассуждал сам с собой епископ Сарский, обходя своих прихожан. В то отдаленное время даже облеченный великим саном духовный пастырь шел к человеку, не дожидаясь, пока тот явится к нему. Епархия у епископа Сарского бедна и мала, но она в стане врагов. Напутствуя Исмаила, митрополит Максим наказывал:

— Помни о том, лечи души словом Божьим.

Припорошенной снегом улицей Исмаил шагал вдоль дувалов, заходил во дворы, безошибочно определяя, в каком закутке обитают рабы.

Старые и молодые, угнанные совсем недавно, они были искусными мастерами: каменщиками и плотниками, кузнецами и гончарами. Исмаил знал судьбу каждого, каков и откуда родом. Они, рожденные в землях рязанских и ростово-суздальских, владимирских и переяславских, московских и тверских, теперь обречены были доживать остаток лет в неволе.

Многие из них жили на чужбине не один десяток лет, годами не слышали, чтобы назвали их по имени. Как далекий сон виделась им родная сторона.

Утешительное, доброе слово епископа на короткий миг притупляло боль, глаза влажнели от слез.

Подбодрив молодого мастерового, год как угнанного в Орду из московской земли, епископ направился к древнему, полуслепому рабу. Он валялся в темной сырой каморе на истлевшем потнике. Епископ опустился перед ним на колени, положил ладонь на лоб:

— Больно, Авдеюшка?

— Больно, владыка. Не телу, душе больно. Мне бы легче было, коль знал, что лежать моим костям в родной земле.

— Терпи, Авдеюшка.

В потемках Исмаил не увидел, догадался, как горько усмехнулся старик.

— Сорок лет терплю, владыка. — Костлявой рукой поднес к губам руку епископа. — Исповедаться хочу… Не знал Ростов золотых дел мастера искусней меня. Жил я, не ведая нужды, жениться намерился. Но налетели поганые, и оказался я в рабстве. Работал на хозяина, и саранские красавицы носят мои украшения. Но теперь я стар, и глаза мои не видят, а руки трясутся. Вот и бросил меня хозяин, мурза Чета, умирать позабытым людьми и Богом. Разве вот ты один, владыка, навещаешь меня да добрая стряпуха приносит еду… Поговорил бы ты, владыка, с мурзой, пусть отпустит умирать на Русь. Пользы от меня ныне ни на деньгу.

Исмаил перекрестил старика:

— Нет на те грехов, Авдеюшка. Жил ты праведно, и за то воздаст те Господь за добро твое. А с Четой поговорю, замолвлю слово, авось сделает он доброе…

Покинув старика, Исмаил отправился не домой, а к мурзе. Устал он сегодня, чужая боль не обошла его стороной, но хотел епископ еще увидеть Чету.

Дом мурзы у самого базара. Глухая стена из белого ракушечника почти вплотную примыкала к дувалу. Злые псы кинулись под ноги епископу, едва он открыл калитку. Властный голос хозяина остановил их. Мурза удивился:

— Ты никогда не бывал у меня, поп, что привело тебя ко мне, мусульманину?

Исмаил поклонился Чете:

— Не оскудеет рука дающего, и пусть добро воздастся сторицей.

— Ты к чему, поп?

— Прошу тя, сын мой, много лет рабу твоему Авдею, и не может он теперь исполнять то, что умели его руки. Смерть стоит у ног Авдея, и хочу просить я: позволь умереть ему на родной земле.

Мурза расхохотался:

— Ты выжил из ума, поп. Я отпущу Авдея, если дашь мне за него выкуп.

— Но мой приход беден.

— Ты возьмешь у князя, какой первым приедет в Сарай.

Но епископ Сарский Исмаил знал, до весеннего тепла никто из князей не побывает в Сарае, а старый мастер вряд ли дотянет до конца зимы. По всему, покоиться ему в чужой земле. А если и отыскал бы епископ деньги на выкуп, то с кем отправить старика на Русь?

Сколько же их, потерявших Отечество, влачит рабскую долю в Орде и кто повинен в том? — задавал сам себе епископ вопрос, и ответ был один — повинны князья-усобники.

— Доколь? Господи, — молил Исмаил, — вразуми, наставь на путь истинный, отведи грозу от Русской земли, спаси люди ея.

С моря Хвалисского дул сырой, пронзительный ветер, съедал снег. В домике епископа было неуютно, холодно. Исмаил кутался в овчинный тулуп, смотрел, как в печи скупо горели сухие кизяки. Разве могли они дать тепло, какое исходило от березовых дров? Поленья, щедро подброшенные в печь, горели жарко, и оттого в избах, даже топившихся по-черному, воздух был сухой и горячий.

Наезжая на Русь, Исмаил любил спать на полатях, где можно разоблачиться, сбросить с себя все верхнее платье. Отдыхало тело, и не пробирала дрожь.

В последний приезд во Владимир епископ узнал: митрополит Максим болен и недалек тот час, когда душа его предстанет пред Богом. Кто будет преемником Максима, на кого укажет константинопольский патриарх? Дал бы Господь того, кто будет надежным помощником князю, собирателю Руси. А что такой князь непременно сыщется, епископ Сарский уверен. Трудно будет ему сломить князей-усобников, но не в силе правда, а в Боге, в истине. Как бы он, Исмаил, хотел дожить до такого часа, чтобы увидеть Русь, освободившуюся от татарского ига, чтобы не слышать колесного скрипа арб и визгливых криков баскаков. Порастут татарские сакмы высоким бурьяном, и будет сочной трава на землях, окропленных кровью русичей, угоняемых в полон.

Епископ Сарский осенил себя широким двуперстием, сказал:

— И тогда бысть Руси в величии и никаким стервятникам не терзать ее.

Мысленно Исмаил перебирал удельных князей: великий князь Андрей Александрович? Но нет, этому не быть собирателем, хоть и властолюбив, а разумом обделен, в Орде опору ищет; тверской Михайло Ярославич? Но его князья не поддержат. Михайло и Андрей соперники…

Всех князей перебрал епископ Сарский и ни на одном не мог остановиться. А вот о сыновьях московского князя Даниила, Юрии и Иване, Исмаил даже не помыслил. Да и самого Даниила Александровича Исмаил не брал в расчет — слишком мало княжество Московское, чтобы ему объединять удельную Русь.

— Ох-хо, — вздохнул епископ, — неисповедимы пути твои, Господи. Ужли заблуждаюсь яз в помыслах своих и не быть Руси единой?

Но Исмаил отогнал от себя сомнения — время величия земли Русской наступит, Господь не отвернет от нее лик свой.

Монашка поставила гречневую кашу, залила молоком. Сотворив молитву, Исмаил сел за стол. Вспомнил, как в прошлый раз великий князь Андрей Александрович приезжал с женой, молодой княгиней Анастасией. Она часто навещала епископа, дала на церковь серебро и золото. За этим столом епископ угощал ее ухой из краснорыбицы, свежепробивной икрой и медом из разнотравья.

В глазах великой княгини епископ уловил страдание. Исмаил спросил:

— Вижу печаль в душе твоей, что терзает тя?

Княгиня Анастасия только очи потупила, а епископ не стал допытываться. На исповеди покается, и тогда отпустятся ей грехи, коли за ней водятся.

Исмаил ел, а монашка, сцепив на животе руки, молча взирала на его трапезу. Вот уже больше шестнадцати лет жила она в этом доме. Служила владыке Феогносту, теперь вот за владыкой Исмаилом доглядывает. Много лет назад угнали ее ордынцы, на невольничьем базаре купил ее епископ Феогност. Домой, на Рязанщину, она ехать отказалась, никого у нее не осталось, а тут церковь приберет, и просфоры выпечет, да и владыке приготовит и обстирает…

Монахиня молчалива, но и Исмаил немногословен. Даже в проповедях он краток.

Давно, так давно, что епископу кажется, это происходило не с ним, он, маленький, тщедушный мальчик, жил в Рязани. Отец выделывал кожи, и от бочек, стоявших в сенях, всегда исходил кислый дух.

Рядом с избой была церковь, и Исмаил днями пропадал в ней. От дьячка познал книжную премудрость и службу. Однажды отец сказал матери:

— Из этого молчуна скорняка не жди, ему дорога в попы…

Когда епископ отодвинул чашу с едой, монахиня сказала:

— Владыка, старый мастер, что живет у мурзы Четы, присылал, исповедаться хочет.

— Что раньше молчала? — недовольно проворчал Исмаил и, сняв с полки нагольный тулуп, вышел из дома.

— Владыка, ты внял моему зову. Я знал, ты не забудешь меня, когда пробьет мой час.

Исмаил опустился на колени, положил ладонь на холодный лоб умирающего.

— Господь услышал страдания твои, искусный мастер.

— Ведаю, смерть явилась ко мне на чужбине. Заглядывал ко мне в камору мурза, говорил, выкуп за меня назначил. Кому я ныне нужен? Исповедаться хочу, владыка.

Старик долго молчал, Исмаил не торопил. Но вот умирающий едва слышно вздохнул:

— Ты, владыка, знаешь меня как мастера, но я убивец, татар пожег… В те годы, когда они в Ростов нагрянули… Набились мне в избу, а я в полуночь выбрался, двери колом подпер и искру на соломенную крышу высек. И поныне слышу крики людские… Ныне терзаюсь. Жалко, и молю Бога, чтоб отпустил мне грехи мои тяжкие… Может, за мое убивство и обрек меня Всевышний на вечное страдание? На Страшном Суде готов нести ответ… А ныне, владыка, отпусти мне грехи мои, может, смерть легче приму…

Исповедав, покинул Исмаил умирающего, уходил со слезами на глазах. Трудно, ох как трудно врачевать душу, а еще труднее отпускать грехи. Что ответит он, владыка, епископ Сарский, когда сам станет перед Господом, судьей строгим, но справедливым? Может, спросит, как посмел ты, Исмаил, прощать человеку вины его, когда он мне лишь подсуден?

Что ответит он, епископ, на вопрос Господа, чем оправдается?

Терзаемый сомнениями, в ту ночь долго не мог заснуть Исмаил. А когда сон все же сморил его, привиделся ему Господь. Он стоял высоко, простерев руки, и все, сколько виделось люда, пали перед ним ниц. Но он обратился к одному епископу Сарскому:

— Как посмел ты, облеченный высоким саном, сомневаться? Я наделил вас, пастыри, властью, чтобы вы отпускали грехи на земле живущим, были лекарями духовными, а на небесах Я вершу суд, и каждый, кто предстанет передо Мной, ответ понесет по делам его.

Исмаил, как наяву, видел Господа и слышал голос Его. Пробудился, встал на колени перед распятием:

— Вразумил ты меня, Господи, наставил на путь истинный.

И тут же сотворил благодарственный молебен.

Помолившись, епископ уселся к столу и, обхватив ладонями седые виски, долго думал. Мысли его плутали… Они то уводили Исмаила назад, в прожитое, то уносили в будущее. Епископ говорил сам себе, что вот жил на свете старик, золотых дел мастер, родом из Ростова. Красотой его творений любовались красавицы. Живет в Сарае прекрасный каменотес Гавриил. Узоры его украшают ханский дворец, который снова принялись возводить в Орде. Или суздальский плотник Лука, чей топор рубил хану бревенчатый дворец. Скоро уйдут они в мир иной, и кто вспомнит о них? Верно, скажут, глядя на творения их рук: «Трудами рабов, угнанных с Руси, возводился этот город в низовьях Волги». А имена мастеровых? Кто будет знать? Безвестными пришли они в этот мир, безвестными и покинут… Но он, Исмаил, епископ Сарский, видел этих людей, русских по крови, жил их страданиями, терзался вместе с ними душевно. Вспомнят ли о нем? Коли помянут его имя, то пусть помянут и несчастных, живших рабами на чужбине. А уж коли уцелеет что от наших лет и увидят сотворенное потомки, то, верно, изрекут: «Эко диво дивное создали праотцы!» И правду назовут правдой. Помянут добрым словом безымянных творцов прекрасного и помолятся за упокой их душ…

Ударил церковный колокол, позвал к заутрене. Сегодня он, епископ Сарский, проведет службу. Он прочитает своим прихожанам псалом тридцать третий, в коем Господь спасает смиренных и карает злых. Проповедь свою епископ Исмаил закончит словами из Псалтыря: «Много скорбей у праведного, и от всех их избавит Господь». «Избавит Господь душу рабов своих, и никто из уповающих на Него не погибнет».

Великий князь зиму не любил. Когда за оконцами хором выла метель, ему чудилась волчья стая. Когда-то мальчишкой они с отцом возвращались в Новгород. Князь Александр Ярославич закутал сына в тулуп и, придерживая, успокаивал.

— Не боись, — говорил он, — волки опасны одиночкам. А с нами, вишь, гридни.

Кони пугливо храпели, рвались из постромок, сани дергались. Волчья стая бежала в стороне. Иногда вожак останавливался, и стая усаживалась. Волки начинали выть, нагоняя на маленького Андрея страх…

Зимой великий князь не находил себе дела. Раньше, будучи князем Городецким, он в такую пору отправлялся в полюдье и большую часть зимы проводил в сборе дани. Теперь это удел тиуна и бояр.

Зимние месяцы казались Андрею Александровичу долгими и утомительными. Они нагоняли тоску, напоминая о бренности жизни. А вот весной, когда все вокруг пробуждалось от спячки, великий князь взбадривался, оживал. Он совершал объезд своих городов, смотрел, как смерды трудятся в поле, прикидывал, сколько зерна получат и какой мерой рассчитаются с ним в полюдье, сколько соберет дани.

К неудовольствию князя Андрея, смерды были бедны, деревни нищие. Разоренная Ордой земля из года в год не могла поправиться, но великий князь не татар винил и не себя и своих бояр, а смердов попрекал леностью.

Зимой Владимир лежал под снегом, торг затихал, и только в ремесленных концах дни протекали в труде, похожие один на другой. Звенели молоты, из открытых дверей кузниц тянуло окалиной, и черные гончары обжигали в печах глиняную утварь, стучали топоры плотников, избы кожевников пахли кислым духом выделываемых кож, а в избах шерстобитов стучали битни, искусные владимирские мастера катали плотные и теплые валенки.

По берегу Клязьмы бабы отбеливали холсты, переговариваясь, иногда беззлобно переругиваясь, а с городских стен и стрельниц раздавались окрики сторожи.

Нахлобучив соболиную шапку и кутаясь в шубу, великий князь подолгу стоял на высоком крыльце, поглядывал на обложенное тучами небо, переводил взгляд на дымы над крышами. Они стояли столбами. Андрей Александрович знал — это к морозу, еще впереди вторая половина зимы, и чем ближе Крещение, тем сильнее холода.

Протянув руки, князь сорвал несколько ягод калины, бросил в рот. Куст рос у самого крыльца. Перемерзшие, заиндевелые гроздья оттягивали ветки.

Привкус калины во рту, кисло-горьковатый, напомнил князю Андрею, как в детстве его отпаивали при простуде калиновым отваром.

Великий князь хоть и не любил зимние месяцы, но было в них свое преимущество — в такую пору редко какой татарский мурза наезжает на Русь. А к концу зимы, едва морозы спадут, зачастят с поборами баскаки, потянутся в Орду груженые санные обозы… И такое из года в год, с той поры, как хан Батый поработил Русскую землю. Ханские баскаки с серебряными пайцзами чувствовали себя на Руси хозяевами, и князья покорялись им. Только он, великий князь Андрей Александрович, наделенный золотой пластиной, чувствовал себя независимым от ханских посланников. За эту пайцзу он вел упорную борьбу со старшим братом Дмитрием, протоптал дорогу в Орду, к хану, враждовал с князьями, затаил нелюбовь к меньшему брату Даниилу…

Из хором вышла княгиня Анастасия в серой беличьей шубке, красных сапожках, а из-под платка цветастого шапочка выглядывала. Поклонилась князю, сказала:

— К обедне пойдешь ли?

Великий князь отмахнулся:

— Постой и за меня.

Княгиня спустилась с крыльца, величаво неся голову, направилась к храму.

Великий князь посмотрел ей вслед, и тревожная мысль шевельнулась в нем. Молода княгиня Анастасия, а он стар. Ужли запамятовал слова отца, Невского Александра Ярославича: «Руби дерево по себе». Не срубил ли он, Андрей Александрович, дерево, какое ему поднять не по силам?

Ох как не хотелось великому князю согласиться с этим. Сорвав еще пару ягод калины, Андрей Александрович направился в хоромы.

Княгиня шла в церковь легко. Поскрипывал снег под ногами, встречные с ней раскланивались, и она кивала им. От мороза щеки у нее раскраснелись, и дышалось, будто пила чистую родниковую воду.

С детства любила Анастасия зиму. Живя в отцовском доме, с дворовыми каталась на саночках с горок, играла в снежки. Со старшей сестрой Ксенией гадали у свечей и еще чего только не придумывали в долгие зимние вечера.

Теперь они с Ксенией видятся так редко, что, поди, и голоса друг друга позабыли.

Анастасия зиму и сейчас любит, но весны ждет с нетерпением. Весны, которая принесет ей счастье вновь обняться с Любомиром. Потеплу она возобновит конные прогулки, и ее будет сопровождать Любомир. Они, как и в прошлые разы, уединятся, и лес укроет их. Лес сохранит тайну их сладкой любви.

Нет, Анастасия теперь не терзается сомнениями, она уверена. Господь подарил ей счастье за постылого и старого мужа, какой повел ее под венец. Может ли усохшее дерево дать плоды? Может ли увядший цветок опылить распускающийся? А она, Анастасия, подобна свежему цветку, горячая кровь переливается в ее жилах, будоражит, зовет пусть к запретному, но сладостному. Великий князь сам повинен — к чему взял ее в жены? Аль не ведал, что жена, хоть и княгиня, живой человек?

Когда Анастасия встречает Любомира, ее сердце рвется к нему, но она умеет скрывать чувства. Анастасия боится за гридня, как бы глаза Любомира не выдали его. Княгиня даже на исповеди скрывает свою любовь. Но там, в Орде, когда епископ Сарский спросил, отчего она грустна, Анастасия едва не раскрылась ему…

Весной великий князь может отправиться в Орду, ужли Любомир попадет в число охранной дружины, какая уедет с ним? Княгиня молила Бога, чтобы этого не случилось. Если князь Андрей возьмет особой Любомира, то она, Анастасия, увидится с ним не раньше конца осени… А там снова зима и долгие ожидания…

Анастасия взошла на церковную паперть, когда служба уже началась, прошла наперед, встала у самого алтаря. Молилась, просила у Господа прощения, но грешные мысли не отпускали ее. Она видела лик Любомира, его добрую, ласковую улыбку, чувствовала прикосновение его рук, и ей было радостно. Анастасия думала, что Бог простил ее, и ей хотелось плакать от счастья.

Однажды на охоте между Даниилом и Стодолом произошел разговор. В тот день они оказались в землях княжества Рязанского, вблизи от Коломны.

Первым начал князь:

— Егда отец наделял мне Москву, я малолеток был, а ныне Юрий и Иван скоро княжений потребуют, а мой удел рукавом накрыть можно.

— И то так.

— На лов выбрались, а копыта коня уже по чужой земле стучат.

— Коломна у Москвы под боком.

— И я тако же мыслю.

— Не пора ли рязанцам указать на это?

Даниил будто не расслышал вопроса, однако погодя оказал:

— Я, боярин, о том думаю…

Крики и лай собак оборвали разговор. Князь хлестнул коня. Впереди затрещали ветки, из чащи выскочил лось. Остановился, тряхнул ветвистыми рогами. Даниил успел наладить стрелу, спустил. Она взвизгнула. Лось сделал скачок, рухнул на снег…

Возвращались поздно. Солнце уже коснулось земли, когда вдали завиднелся кремлевский холм. Неожиданно князь Даниил, будто продолжая прерванный разговор, сказал:

— Княжество Рязанское ордой вконец разорено, Рязань едва стоит.

— Не бывает того года, чтобы ордынцы по ее землям с набегом не пронеслись. Люд спасения ищет.

— Близится время, когда Коломну под защиту московского князя возьмем.

— Дай Бог.

— Коломна и Переяславль — две руки тела московского.

— Зело взъярится великий князь.

— Зависть гложет брата Андрея.

— Великий князь алкает все под себя подмять.

— Допрежь обманывали, ныне убедился — злобствования его кровь родную пересиливают.

Помолчали и снова заговорили:

— Не пойдет ли великий князь на Москву, чать, у него сил поболе? Да и хан на его стороне.

— Думал о том, боярин. Андрей ежели и пойдет, то хан в наши распри не вмешается. Ему в радость наша грызня. А коль подступит великий князь к Москве, то мы единимся с тверским князем. Сообща отобьемся.

— Истину сказываешь, княже, Михайло Ярославич любви к Андрею Александровичу не питает, хотя и в женах держат родных сестер.

Разговор перекинулся на Анастасию и Ксению.

— Княгиню Анастасию жалко, сколь вижусь с ней, тоска ее гложет, — заметил Даниил.

Стодол усмехнулся:

— Мне, княже, под седьмой десяток добирается, а коли б женку мне годков тридцати, ее бы тоска не заедала.

— Семнадцать лет, как городецкий князь Андрей Александрович взял в жены Анастасию, а Михайло Ярославич — Ксению, в Твери мир и согласие, голоса княжат слышатся, а у великого князя незадача…

— Красива Анастасия. Ох-хо, мысли грешные.

— Не возжелай жены ближнего твоего, аль позабыл, боярин, заповедь?

— Как забыть, коли лукавый под ребро толкает…

Въехали в московский посад. Стража с башни издали углядела князя, подала сигнал, и кремлевские ворота распахнулись, впустив всадников.

Первым, кого Даниил встретил, войдя в палаты, был Юрий. Невысокий, коренастый, с кудрявой бородкой, княжич был похож на отца. Такие же глубоко прячущиеся под нависшими бровями глаза, мясистый нос и одутловатые щеки.

— Сыне, — сказал ему Даниил, — весной отправлю тя к хану Тохте, повезешь ему дары московские. Настает такое время, когда Москва Владимиру противустоять должна, а без благосклонности хана нам не удержаться.

— Как велишь, отец. Хотя Москва — княжество малое и богатством ноне обижена, однако в Орду есть с чем ехать.

— Трапезовали?

— Тебя, отец, дожидались.

— Тогда зови Ивана и вели стряпухе стол накрывать, я переоденусь да умоюсь с дороги. Эвон, морозом лик прихватило, и борода не спасение.

Рассмеялся.

— Ты чему, отец? — удивился Юрий.

— Тому, сыне, что, по всему, кровь моя уже не греет, а я на мороз пеняю.

— Ты, отец, еще в теле.

— В теле-то в теле, да куда годы денешь, а они, сыне, сказываются.

С тем в опочивальню удалился. Гридин помог ему разоблачиться, подал рубаху, но Даниил сказал ему:

— Потом надену, сейчасец прилягу, чуть передохну перед трапезой.

Сомкнул глаза и не заметил, как заснул. Юрий заглянул в опочивальню, увидел спящего отца, сказал гридню:

— Не буди, пусть спит, видать, умаялся.

Ох, Дарья, Дарья, видать, крепко же ты запала в душу Олексе. С того памятного воскресного дня, как поел он Дарьины пироги на торгу да провел пирожницу домой, едва улучит Олекса свободное время, так и бродит вокруг ее домика. Он у нее ладный, на каменной основе стоит, бревна одно к одному подогнаны, тесом крыт. И месяц и другой все не решается гридин постучать в двери Дарьиного дома.

Но однажды к калитке вышла сама Дарья, улыбнулась по-доброму:

— Терпелив же ты, гридин.

— Да уж как видишь.

— А коли прогоню?

— Ходить буду, пока не примешь.

— Коли так, что с тобой поделать, заходи.

Слегка пригнувшись под дверным проемом, Олекса вошел в сени, снял подбитый темным сукном полушубок и шапку, повесил на колок, вбитый в стену. В полутемной комнате в печи весело горели дрова, на лавке стояла кадка с кислым тестом. Хозяйка готовилась печь пироги.

Олекса присел. Дарья встала в стороне, скрестив на груди руки. Улыбнулась:

— Гляжу, все топчешься, топчешься. Неделю и месяц. Ну, мыслю, замерзнет гридин, а с меня спрос.

— Князю Даниилу ответила бы.

— А мне князь Даниил Александрович не указ, мне мое сердце судья.

Дарья достала из печи горшок со щами, налила в чашу, поставила перед гриднем:

— Ешь, Олекса, чать, оголодал, с утра бродишь.

Гридин ел охотно. Щи были наваристые, обжигали. Когда чаша оказалась пуста, Дарья положила перед Олексой добрый ломоть пирога, пошутила:

— Есть ты горазд, а как в работе?

— А ты испытай.

— И испытаю. Вон ту поленницу возле избы видел? Переколи.

— В один день?

— Нет, — рассмеялась Дарья, — в неделю.

— Справлюсь. Только б не передумала.

— Да уж нет, раз впустила.

— Не пожалеешь.

— Дай Бог. Как на гуслях играл и пел, в Твери слыхивала, сердце тронул, а каков человек — время покажет.

— Правда твоя, принимай каким есть.

— Был бы без гнили и червоточины в душе.

— Чего нет, того нет.

Только зимой владимирский боярин Ерема выбрался в Москву. Никого не стал посылать, сам отправился. Оно сподручней: и наказ великого князя исполнит, и боярина Селюту, старого товарища, проведает. Дорога сначала тянулась вдоль Клязьмы-реки, затем сворачивала на лед, и копыта звонко стучали по толстому настилу. Кованые полозья саней скользили легко, повизгивая, а боярин мечтал, как его встретит Се-люта: они попарятся в бане, потом усядутся за стол и до темноты, а то и до полуночи будут вспоминать прожитые годы.

На вторые сутки крытые сани уже катили по земле Московского княжества. Ерема доволен — скоро Москва, конец пути, хотелось размяться, вытянуть ноги. Выглянул боярин в окошко и с ужасом увидел, как из леса бегут к саням наперерез человек пять ватажников, потрясая топорами и дубинами.

Закрестился Ерема, затряслись губы, погибель учуял боярин. И случиться бы с ним медвежьей хворобе, да ездовой выручил, гикнул, привстал, хлестнул коней. Рванули они и, чуть не опрокинув кибитку, понесли. Засвистели, заулюлюкали ватажники, но боярские сани уже проскочили опасное место. Глядя им вслед, один из ватажников, мужик кряжистый, бородатый, сдвинув шапку, почесал затылок:

— Жа-а-ль, ушел.

— Ниче, Сорвиголов, вдругорядь не сорвется! — весело успокоил товарища второй ватажник…

К обеду владимирский боярин Ерема подъехал к усадьбе московского боярина Селюты, что в Зарядье, и, выйдя из саней в распахнутые ворота, направился в хоромы.

Шел, ног не чуя, словно они рыхлые, то ли от сидения долгого, то ли испуг еще в теле держался. А навстречу ему колобком катится боярин Селюта. Разбросав руки крыльями, приговаривал:

— Не ожидал, не ожидал боярина Ерему!

— Поди, и не дождался б, коли б в лапы ватажников угодил. Под самой Москвой насели. Бог отвел, а кони унесли.

— В лесах зимой ватаги редкие. Они по теплу плодятся. Ну, проходи в хоромы, боярыня моя, по всему, о те уже прослышала, ждет. Как великий князь?

Пока в сени вступили, боярин Ерема на вопрос Селюты ответил:

— Андрей Александрович тя, боярин Селюта, и службу твою помнит. Сказывал, передай Селюте, чтоб, как и в прежние лета, верным мне был, хоть и в Москве живет, у князя Даниила. Его очами и ушами был бы.

— Я ль не стараюсь.

— Потому и послал меня к те великий князь. Мнится ему — не с добром к нему князь Даниил.

Не успел Селюта рта открыть, как на Ерему боярыня с охами и ахами насела. Селюта, улучив момент, хитровато подмигнул:

— Я, боярин, о всем поведаю, дай срок, вот от боярыни отобьемся.

Этой зимой Олекса и Ермолай похоронили старого гусляра. Лег с вечера, а утром кинулся Ермолай, а старик уже мертв. Лик у покойного умиротворенный, благостный. Видать, смерть пришла к нему по-доброму, не терзала и не брала его в муках.

Отходил старый гусляр мир, отмерил землю, и всюду слушали его игру имение с радостью. Был Фома-гусляр желанным и в княжьих, и в боярских хоромах, и в домах и избах смердов и ремесленного люда.

Хоронили старого гусляра всей Москвой, пришел люд из Ремесленного посада и княжьи гридни, помянули Фому добрым словом. А на второй день явились в кабак к Ермолаю Сорвиголов с товарищами. Сказал атаман ватажников:

— Прослышали, что не стало Фомы, помянем его.

Выставил кабатчик на стол мед хмельной, миску глиняную капусты квашеной, приправленной кольцами лука репчатого, мясо отварное дикого вепря.

— Пусть Господь не оставит своей милостью нашего Фому, — промолвил Сорвиголов и разлил медовуху по чашам.

Заглянул в кабак Олекса. Увидел Сорвиголова, присел на лавку, к краю стола.

— А, гридин, — раздвинулись ватажники, — деда твоего поминаем.

Олекса вздохнул:

— Он мне жизнь показал, уму-разуму наставил.

— Это ты верно заметил, — согласились с гриднем ватажники, — Фома многое знал, верный человек был.

Олекса придвинулся к Сорвиголову:

— Скажи, Сорвиголов, не твои ли товарищи на владимирского боярина на прошлой неделе насели? Тот боярину Селюте жаловался, а Селюта князю Даниилу созывал, и князь велел изловить ватажников.

Сорвиголов презрительно скривил губы:

— Владимирского боярина упустили, слишком чижолый дух из него исходил, и след желтый до самой Москвы тянулся.

Ватажники весело рассмеялись, а Сорвиголов продолжил:

— Однако спасибо те, Олекса, упредил, береженого и Бог бережет.

Из кабака Ермолая Олекса выбрался, когда солнце подкатилось к полудню. Его по-зимнему яркие блики осветили кремлевские стрельницы, искрились на снежных сугробах. Но Олекса не замечал этого. Он корил себя, что последнее время редко навещал деда и даже вспоминал о нем от случая к случаю. А ведь старику гусляру обязан был Олекса своим спасением. В годину разорения Переяславля, что под Киевом, увел Олексу гусляр, со стариком он чувствовал себя спокойно; они кормились, побираясь от деревни к деревне, платили люду игрой на гуслях и пением. Старик знал много сказаний и былин, и Олекса у него всему учился. Так почему же он забыл своего спасителя и учителя? Но забыл ли?

Нет, Олекса не мог запамятовать старого гусляра, просто, оказавшись в княжьей дружине, он с головой окунулся в иные заботы, а теперь вот Дарья.

Олекса вдруг замечает, что ноги несут его не в Кремль, а на Лубянку, к домику Дарьи. На сердце стало тепло — счастье какое досталось ему повстречаться с Дарьей!

Он ждал, когда назовет ее своей женой, поселится в ее домике. По утрам будет пробуждаться от ее напевного голоса и видеть ее проворные руки и добрую улыбку. Но такое время наступит, когда сама Дарья этого пожелает.

Протоптанная в снегу тропинка тянулась вверх на горку, мимо огороженных домиков с глухими воротами, калитками. За высокой бревенчатой оградой просторные, на подклети хоромы боярина Стодола, старого княжеского дружинника. Стодола не только гридни молодшей дружины побаивались, сам князь Даниил к нему с почетом обращался, потому как Стодол у самого Александра Невского служил. А когда сына своего младшего на Москву посадил, велел Стодолу быть для Даниила дядькой верным. Сына напутствуя, говорил:

— Ты, Даниил, к разуму боярина прислушивайся, он за тебя и твое княжество радеть будет…

С той поры четыре десятка лет минуло, постарел Стодол, однако меч в руке еще крепко держал и советником у князя был первым. Случалось в Орду князю Московскому ехать, боярин Стодол с ним.

На Великом посаде тропинка раздваивалась: налево вела в Кузнечную слободу, направо, ближе к Москве-реке, селились лубяных дел мастера, скорняки, огородники, пирожники и всякий иной люд. Олекса свернул направо и вскоре очутился у Дарьи. Хозяйки дома не оказалось. Открыв сени, гридин отыскал топор, скинув суконный кафтан и шапку, принялся колоть дрова. Не заметил, как и Дарья вернулась, поставила на порог плетеную корзину, прикрытую белым льняным рушником, расцвела в улыбке:

— Поди, оголодал, работничек?

А у Стодола хоромы просторные, в подклети холопы холсты ткут, и чеботари у боярина свои, да вот сиротливы палаты. В молодости все недосуг было жену отыскать, а пролетели годы — оглянуться не успел, теперь будто и не к чему. В палатах у боярина не слышалось детских голосов, а за стол трапезовать усаживался он один как перст.

Однако привык к тому, будто по-иному и жить нельзя. Ночами, когда не было сна, память к прошлому возвращала. Все больше к детским и отроческим годам в Новгороде Великом. В ту пору там княжил Александр Ярославич, народ его чаще Невским поминал. Он-то и Приметил Стодола, сына плотника, тот с отцом в то лето княжьи хоромы обновлял.

Взял Александр Ярославич Стодола в дружину, а вскоре за сметливость и храбрость перевел из молодой дружины в старшую, боярскую. Вместе с Невским Стодол и в Орде побывал, повидал хана Берке, на княжьи унижения насмотрелся… А когда Александр Ярославич сыновей уделами наделял, Стодола К Даниилу приставил. Боярин обещал князю быть при малолетнем князе советником верным.

Не всегда княжил Даниил так, как хотелось Стодолу. Не оправдывал боярин князя, когда тот руку брата, городецкого князя Андрея, принял и вместе они на великого князя Дмитрия войной ходили, татар на Русь наводили, принудили Дмитрия то в Новгороде, то в Литве отсиживаться. И уж как доволен нынче Стодол, когда прозрел Даниил, уразумел, какие козни творил Городецкий князь Андрей и чем грозит это Московскому княжеству.

Кабы замыслам князя Даниила сбыться! Коломну и Переяславль к Москве присоединить, враз Московское княжество мощь бы обрело.

Часто память обращала его к тому дню, когда они узнали о смерти князя Александра Ярославича, вспоминал, как отирал глаза князь Даниил на его похоронах и не сдерживал слез он, Стодол, да и все, кто съехался к гробу Александра Невского.

А еще запомнил боярин величественно-спокойный лик Александра Ярославича и голос епископа, сравнившего Невского с солнцем земли Русской…

В тот самый день, когда гридин Олекса проходил мимо боярского подворья, Стодол повстречал владимирского боярина Ерему. Тот шел с боярином Селютой от Зарядья к Кремлю, и Стодол долго гадал, зачем владимирец прикатил в Москву и что за дружба у него с Селютой. Однако ответа на свой вопрос так и не нашел, а потом и вовсе позабыл о том и только спустя неделю, столкнувшись с Селютой на паперти Успенского храма, вспомнил:

— Зачем боярин Ерема в Москву наезжал?

Селюта растерялся от неожиданности, помялся, а Стодол новым вопросом озаботил:

— В этакую пору в дорогу пускаться от нечего делать кто решится?

— Воистину. Боярину Ереме кто-то наговорил, что боярыня моя скончалась, вот он и побывал в Москве.

Стодол хмыкнул:

— Твоя боярыня, Селюта, вас с Еремой переживет.

Селюта сердито затряс бородой:

— Не плети пустое, боярин.

Стодол рассмеялся:

— Аль тебе, Селюта, боярыня опостылела, что хочешь зрить ее смерти?

Селюта гневно пристукнул посохом:

— Я ли те, Стодол, зла какого причинил?

На том и расстались. И невдомек Стодолу, что лазутчиком великого князя Андрея наведывался Ерема в Москву.

Суровая жизнь забирала у него все, учила его коварству, на подлость брата Андрея Даниил отвечал подлостью. Но самое страшное — он, Даниил, уподобился Андрею и перестал считать зазорным в междоусобной войне с братом искать подмогу у ордынцев. Как обыденное воспринимал он платой за эту помощь разорение городов и деревень своего противника. Русь отстроится, говорил Даниил, лесов много, а бабы нарожают детишек.

Даниила мысль одолевала: не позволить великому князю Переяславль перехватить и чтоб не помешал прирезать к Москве Коломну.

С конца зимы начал московский князь готовить подарки хану и его окружению, дабы не принял хан Тохта сторону брата Андрея. Не заручится великий князь поддержкой Орды, не пойдет на Москву. Москва же заодно с Тверью противостоят великому князю.

Дворский проверял пушную рухлядь, его цепкие глаза не пропускали даже малейшего повреждения шкурки, упаси Бог, узрит хан порчу меха, взъярится и окажет князю немилость…

Меха укладывали в берестяные коробья, а в ларцы из липы — украшения из золота и камня, серебра и эмали…

К весне ближе собралась в княжеской гриднице старшая дружина, расселась за длинным дубовым столом на лавках, обитых темным аксамитом[80]. Даниил в торце стола на высоком кресле восседал. Повел из-под нависших бровей очами, сказал голосом глухим, покашливая:

— Всем вам ведомо, посылаю я сына моего Юрия в Орду, челом бить великому хану Тохте. Брат мой Андрей обиды нам чинит, княжество Московское, сиротское, и то мыслит урезать.

— Алчность великого князя Андрея нам ведома, — разом зашумели бояре.

Тут Селюта, улучив, когда бояре уймутся, вставил:

— Орда дары любит, а скотница московская скудная.

Даниил нахмурился:

— Наскребем. А для хана святыню передам, чем отец мой гордился, — меч ярла Биргера[81]. Его Александр Ярославич в бою с варягами обрел.

— Невский мечом тем дорожил, — вставил Стодол, — то память его первой большой победы.

— Тогда он Новгород отстоял. И хоть дорог нам меч, но не поскуплюсь, дабы княжество Московское упрочить.

Весна настала ранняя, со звонкой капелью, с шорохом падавшего с крыши снега. С грохотом отрывались со стрельниц снежные пласты. Снег стаивал, пар поднимался от мостовых, а по канавам и рытвинам уже пробивались первые ручейки. Дружно оголялись лоскуты озими, все чаще выходили в поле смерды, готовились к посеву яровых, а в лесу остро запахло прелью, и с раннего утра весело пели птицы, порхали суетливо. Весна брала свое.

За утренней трапезой Даниил сказал Юрию:

— Скоро, сыне, протряхнут дороги, и ты тронешься в путь.

Юрий только голову склонил в знак покорного согласия. Его одутловатое лицо с едва пробившейся русой бородкой непроницаемо. Он принимал поручение отца как должное, был готов к нему, но внутренний холодок нет-нет да проникал в душу. Эта его первая поездка в Орду Бог знает чем закончится, ну как подвернется хану, когда тот не в духе, либо кто из ханских ближних наплетет чего на Юрия…

Сидевший рядом с Юрием Иван помалкивал. В Орду ехать неблизок свет. Еще пока до Сарая доберешься, не одна опасность в пути подстережет. Каждый удельный хан мнит себя потомком если не Чингиса, то Батыя либо Берке и норовит свою власть показать. А то и половецкий хан, какой давно уже ханство свое потерял и ходит в псах у хана Золотой Орды, норовит укусить. И уж сколько пакостей накатывается на того князя, какой в Сарай добирается…

Посмотрел Иван на Юрия, пожалел брата, однако с отцом согласен — Орды не минуешь, по-иному Москве не устоять и земель не прирезать. Эвон, на великого князя Андрея отец замахнулся, а тот в Сарай дорогу накатал, подарками всех улещивает…

Князь Даниил будто мысли меньшего сына прочитал:

— Вам, Данииловичи, завещаю я и после смерти моей княжество наше крепить. Чую, настанет час, и Москве стол великий достанется. Я начало тому положу, а вы продолжите. Да зла друг на друга не держите, один другому козни не творите, одно дело вершите, то, что имеете, приумножайте, где умом, где сети хитрые плетите, а коли силу почуете, и ею не гнушайтесь.

Иван согласно кивал, а Юрий был недвижим. Мысленно он далеко, в Сарае. Пуще всего опасается Юрий ханского гнева. Тогда кто спасет его? Юрию так хочется еще пожить, сесть князем после отца, власть познать.

А власть сладка, и бремя ее Юрию пока неведомо. Оно тяжко и опасности таит, но Юрий о том не думает.

Он вздрогнул от голоса отца, обращенного к нему:

— На той седмице проводим тебя, сыне. Земля стряхнет, степь оживет, в траву первую оденется, кони веселей пойдут. Бог даст удачи те, сыне. Помни, не для себя труды твои, для княжества нашего. Не дадим неверному князю Андрею, аки волку ненасытному, терзать Москву.

Даниил помолчал. Потом заговорил снова:

— Я же, дети мои, к Михаиле Ярославичу Тверскому отправлюсь. Рядиться с ним буду, дабы заодно стоять против великого князя. Покуда же ворочусь, Москву на тебя, Иван, да на боярина Стодола оставлю…

Иван провожал брата. Они ехали круп в круп.

— Осенью встречу тебя, Юрий.

— Не явился бы в Орду князь Андрей и хулы на меня не возвел. Его и кровь родная не остановит.

Иван придержал коня:

— Попрощаемся, брате.

Они обнялись. Иван взъехал на взгорочек, долго смотрел, как удаляется старший брат, а за ним десяток гридней. Следом тянулось несколько груженых телег.

Долго глядел вслед малому поезду княжич Иван, и только когда за лесным поворотом скрылись отъезжающие, он покинул взгорок, не торопясь направился к Москве.

Позабавил боярин Ерема великого князя, рассказав, что Даниил шлет в Орду княжича Юрия. Андрей Александрович смеялся, бороду приглаживал:

— Тьма братцу моему очи застила, коль не видит: племянник-то мой, Юрий, еще в разум не вошел, а ему посольство править. Да Тохта, поди, и не допустит его к себе. И что Даниил пошлет в Сарай, коли у Москвы в скотнице одни тараканы?

Ерема соглашался, подхихикивал:

— А что, великий князь Андрей Александрович, нонешним летом мы без ордынцев обойдемся?

— Поглядим, боярин, чего еще братец Даниил вытворит…

В тот день князь Андрей поведал о том, что услышал от боярина Еремы, княгине Анастасии. Та обрадовалась — может, услышал Бог ее молитву и не покинет Любомир Владимир. А вслух великая княгиня поддержала:

— Молод Юрий, чтоб тебе, Андрей Александрович, в Орде противостоять. Ты, чать, у хана Тохты в чести.

— И то так, княгинюшка, голубица моя.

Поморщилась Анастасия. Голубицей зовет ее и Любомир, то ей сладко, но слышать такое от постылого князя!

— Не голубица я, великий князь, не зови меня именем этим, голубица голубят высиживает, мне же такого не дано.

Насупил кустистые брови князь Андрей, больно, ох как больно ударила его Анастасия. Он ли, она ль виновата, кто ведает, отчего нет у Анастасии детей? Обнял ее, но княгиня отступила.

— Будто чужд я те? — сказал с горечью.

Но в ответ ни слова.

— Ох, Анастасия, кабы не любил тебя…

Анастасия насмешливо обронила:

— Того мало, в соку березка!..

Уходил от княгини с горечью на сердце и не мог понять — злость ли его гложет, тревогу ли какую посеяла в его душе Анастасия? Встречному отроку бросил резко:

— Вели коня седлать!

Учуяв княжий гнев, отрок метнулся, а Андрей Александрович, накинув на плечи корзно, вышел на высокое крыльцо, посмотрел на Клязьму. Она уже вскрылась и несла остатки льда, коряги и все, что подхватывала с берегов.

Ворота Детинца распахнуты; опираясь на копья, стояла в проеме стража, в стеганых теплых кафтанах и войлочных колпаках, с пристегнутыми на боку мечами. Перегнувшись, осматривал даль караульный гридин. Князю видна только его спина, и он не понял, кто это из дружинников. От причала отплыл верткий челн, какой-то владимирский рыболов вышел на лов. В Кузнечной слободе звенели молоты. Отрок подвел коня, но великий князь уже передумал ехать, вернулся в хоромы, позвал Ерему:

— Выведывай, боярин, чего еще Даниил выкинет. Эвон, с Дмитрием сообща тягались, а ныне московский князек шубу вывернул.

Версту за верстой топчут копыта безлюдную степь. На ночь гридни стреножат коней, выставляют чуткий караул.

Спят на траве, разбросав войлочные потники и положив под головы седла.

Молодая трава пахла свежо, и к утру было прохладно. Ночи стояли лунные, и крупные звезды редки, лишь Татарский Шлях, усеянный мелкозвездьем, тянулся, ровно молочная дорога, с юга на север. По нему ночами мчались на Русь тумены хана Батыя, вели в набег на земли русичей свои орды разные ханы и царевичи, разоряли княжества, жгли города и деревни, гнали в Орду многочисленный полон. Такое Юрию ведомо не из рассказов, он знал, чем заканчиваются княжьи распри, и особенно когда князья зовут в подмогу ордынцев. К ней всегда прибегает великий князь Андрей Александрович. За помощь он позволяет ордынцам грабить Русь и убивать всех, кто сопротивляется.

Княжич Юрий уверен: если ему не удастся склонить на сторону Москвы хана Тохту, князь Андрей сызнова приведет ордынцев и беда постигнет Московское княжество.

От предстоящего — встать пред грозными очами могущественного Тохты — Юрию делается страшно, его пробирает внутренний холод от самого живота. Мнится ему: вот он на коленях перед ханом, вдруг палач волочет его на казнь, уже занес над ним саблю…

Все ближе и ближе конец пути, и сон у Юрия делается беспокойным, а ночи длинными, утомительными. Если бы снова оказаться в Москве и не чувствовать ужаса от предстоящей встречи с ханом! Он вспоминал прежнею жизнь, и она чудилась ему прекрасной и далекой. Юрий молил Бога быть к нему милосердным в этом ужасном логове, где каждый захочет вцепиться в него, московского княжича…

На исходе месяца мая-травня показалась княжичу столица государства Золотой Орды: ханский дворец и мечети, дворцы вельмож и дома, обнесенные глинобитными заборами, православный деревянный храм и еврейская синагога и еще множество иных построек огромного города Сарая, заселенного разноплеменными народами, — города, на много верст прилепившегося к полноводной Волге-реке.

Провожая сына, князь Даниил напутствовал:

— В Сарае перво-наперво навести владыку. Епископ Исмаил подскажет, кто у хана в особой чести. С того и начинай, одари. Как вельможи нашепчут Тохте, так и отзовется.

А еще велел передать князь Даниил владыке кожаный кошель с деньгами на храм.

— Нищ дом Христа в сердце неверных и нищ приход, а страждущих великое множество, — говорил московский князь. — Пусть малый дар княжества Московского примет владыка Исмаил, от чистого сердца даю.

Въехав на грязную улицу, княжич Юрий направил коня к караван-сараю. Следом за ним ехали гридни, скрипел обоз.

Жилище у епископа Исмаила бедное, комнатенка ровно келья монашеская: зарешеченное оконце, своды низкие, а под писанным на доске образом столик-налой. У стены лавка широкая, войлоком покрытая, на ней спит епископ.

У оконца стол с вычищенной добела столешницей. Старуха внесла миску с ухой из осетрины, вареное рыбье мясо с очищенной луковицей, хлеб на деревянном подносе, удалилась молча. Исмаил уселся в плетеное креслице, указал Юрию на место напротив:

— Отведай, княжич, еды нашей, чать, устал в дороге.

— Не токмо телом, владыка, но и душой. Терзаюсь, впервой ведь такое посольство правлю, хан в нас, русских князьях, данников своих зрит.

Епископ поднял очи к иконе:

— Господь не оставит тебя, княжич, уповай на него.

— Молюсь, владыка.

— Что великий князь Андрей?

— Козни творит, княжество Московское от него обиды терпит, притеснения. На Переяславль глаз положил, а то не хочет признать, что переяславский князь Иван княжество свое Москве завещает.

— Алчен, алчен великий князь Андрей и скуп, — согласился епископ. — Яз ли того не ведаю? В Сарае бывая, щедр к ханским слугам, а церковь стороной обходит. В прошлый приезд княгиня Анастасия только и побывала в нашем храме… А ты ешь, княжич. Верно, хан к тебе милостив будет, только ты гордыню смири, не показывай.

— Да уж, владыка, не до гордыни.

— Воистину, сыне, княжич Юрий. Как ни хоробр был дед твой, князь Невский Александр Ярославич, а и того Орда сломила, преклонил колена перед ханом Берке. Если бы не согнулся, смерть лютая ждала его. Ты, княжич, времени не теряя, ищи тропинку к сердцу хана через мурзу Чету и иных, кто к Тохте близок. От них хан либо любовью к те проникнется, либо ненавистью. Ту тропинку рухлядью устилай.

— Молю Бога, владыка, чтоб не появился великий князь в Орде.

— Торопись, сыне.

Епископ встал, осенил Юрия двуперстием. Княжич опустил голову.

— Пусть благословен будет путь твой, — сказал Исмаил. — Господь не оставит тя. Молю Господа, пусть разум осенит князей и не распри раздирают землю нашу, а единение. Князю Даниилу передай поклон и спасибо за пожертвование щедрое. На него начнем строить в Сарае еще церковь с золотыми крестами на куполе да подворье при ней, чтоб князья русские, в Орду приезжая, на владычном подворье останавливались, а не гнулись по-собачьи в караван-сараях.

Минул месяц, прежде чем вошел он, княжич Юрий, в большой зал ханского дворца. Ноги отказывались идти, но будто кто-то неведомый толкал его вперед, к месту, где на возвышении восседал тот, кто держал в страхе и повиновении полмира.

Следом за. Юрием нес гридин Олекса на вытянутых руках меч, а другой гридин — серебряное блюдо с золотыми украшениями.

Юрий видит хана. Тот сидит неподвижно, прищурив и без того узкие глаза. На Тохте расшитый золотой и серебряной нитью зеленый халат, из-под которого виднеются носки сапог красного сафьяна.

Вокруг ханского помоста толпятся татарские царевичи, вельможи, чиновники — нойоны. Они непроницаемы. Юрий не замечает их, сегодня все ему на одно лицо. Но у каждого Юрий успел побывать накануне и всех одарил богатыми дарами.

Олекса подал княжичу меч, после чего Юрий опустился на колени, протянул оружие. Один из ханских телохранителей принял меч, другой — блюдо с драгоценностями.

— Великий хан, этот меч дед мой Александр Ярославич Невский добыл в бою с варягами, им сражался ярл Биргер.

— Ты внук князя, любимца ханов Батыя и Берке, — заговорил Тохта, и голос у него тихий, с хрипотцой. — И ты ищешь у меня защиты. Я дал ярлык на великое княжение сыну Невского, конязю Андрею, но чем не угоден конязь Андрей конязю Даниилу?

— Мы все, великий хан, твои данники.

Губы Тохты искривились в улыбке. Он кивнул, а Юрий продолжал:

— Москва совсем малый и бедный удел, но великий князь Андрей ненасытен, он норовит отобрать у княжества Московского даже то малое, чем оно владеет.

Тохта нахмурился:

— Мне о том известно, и не для того я дал ярлык конязю Андрею, чтобы он творил насилие над другими конязями. Возвращайся, Юрий, в Москву и передай конязю Даниилу: только великий хан имеет право давать и отбирать у конязей их уделы и вершить над ними свой суд.

Тохта слегка повел ладошкой, и этот жест означал, что Юрий свободен. Княжич поднялся с колен и, пятясь, продолжая кланяться, покинул зал.

При впадении Твери в Волгу много лет назад срубили новгородцы городок и нарекли его по имени реки Тверью. Входила Тверь в состав Переяславского княжества, но вскоре город вырос, окреп и стал самостоятельным княжеством, а удобное положение на торговом пути сделало Тверь богатым городом.

В посадах тверских укреплений селился мастеровой люд. Особенную славу Твери составляли каменщики-строители.

В лето тысяча триста первое приехал в Тверь князь Даниил Александрович и был любезно принят братом своим двоюродным, князем Михаилом Ярославичем.

В ту пору еще не наблюдались распри между Тверью и Москвой, оба князя опасались великого князя Андрея, алчности его неуемной. И речь вели московский и тверской князья о том, как совместно противостоять ему.

Михаил Ярославич говорил:

— Князь Андрей опасен коварством. По всему известно, он Орду на Русь наводит, а те грабежом промышляют.

— Я Юрия в Орду направил, авось Тохта от Андрея отвернется.

— Не думаю, у великого князя в Орде немало доброхотов. Однако согласен, брате Даниил, надобно Андрею Александровичу сообща противостоять; коль он пойдет на Москву либо на Переяславль, перекроем ему дорогу нашими дружинами. Нам бы раньше, когда он против Дмитрия Александровича злоумышлял, единиться.

Даниил головой покрутил:

— Обманулся я, брате Михайло. Ужли мог помыслить, что за Дмитрием на других князей замахнется Андрей.

— И то так. Дмитрия в смертных грехах обвинял, нас против великого князя настроил, овцой прикидывался, а обернулся серым волком.

Даниил вздохнул:

— Ноне, казнись не казнись, а нам друг за дружку горой стоять.

— Когда Юрий из Орды воротится, гонца пришли.

— Незамедлительно. Я сам сына жду не дождусь.

— Чую, великий князь первым делом на княжество Переяславское замахнется, ан не дозволим ему разбойничать…

Держали князья ряду один на один, а как солнце коснулось дальнего леса и начало темнеть в гриднице, холопы зажгли факелы, позвали бояр. На длинные столы выставили еду: мясо вареное и жареное на дощатых подносах, рыбу всякую, окорока копченые, пироги подовые с грибами и ягодами, мед хмельной и пиво. Шумели бояре, славя своих князей, а первым кубком помянули Александра Ярославича Невского и тверского князя Ярослава Ярославича, жизнью своей прославивших землю Русскую.

С отъездом Олексы опустел Дарьин домик. Только теперь поняла она, что не гостем хотела бы видеть гридня, а хозяином. Часто вспоминала, как, являясь, Олекса вешал на колок, вбитый в стену, кафтан и шапку, сразу же находил своим рукам дело: то забор поправит, то навес над сенями смастерит, а то и дров наколет. И все у него так ловко получалось.

Дарья дни считала, когда Олекса вернется, и по всему получалось, коли все добром будет, ждать надо к концу лета.

А Москва жила прежней жизнью. Начало дню возвещал колокольный звон с деревянного храма Успения, что в Кремле, рядом с княжьими палатами. При ударах колоколов с криком срывались со звонницы стаи воронья. Пробуждался мастеровой люд, затихали голоса гридней на стенах, распахивались городские ворота, у колодцев собирались бабы с бадейками, на буйной траве под заборами паслись козы.

По воскресеньям в торговые ряды сходился народ, открывали свои лавки ремесленники и гости торговые, съезжались смерды из подмосковных деревень, голосисто зазывали пирожницы и сбитенщики. Появлялась на торгу Дарья с берестяным коробом, полным румяных пирогов. Торгуя, поглядывала, не видать ли ее Олексы. А вдруг да объявится, скажет: «Угости, Дарьюшка, пирогом…»

Она улыбалась, представляя, как встретит гридня словами, что согласна быть его женой.

Под самое утро на Владимирском посаде разразился пожар. А перед тем бездождевая гроза стреляла молниями, перерезая устрашающе черную темень.

Княгиня Анастасия испуганно ежилась при громовых раскатах, закрывала глаза при ярких вспышках.

В палатах не спали, бегали, суетились, а когда загорелся посад, тушить его кинулись все гридни и холопы. От Клязьмы тягали воду бадейками, заливали огонь, а чтоб не перескакивал с избы на избу, по бревнышку раскатывали все строения. Только к полудню, когда выгорело полпосада, пожар загасили.

В ту ночь княгиня вдруг почувствовала под своим сердцем ребенка. Обрадовалась и испугалась Анастасия, убеждена — это Любомира дитя, плод ее греховной любви. Ан догадается о том князь Андрей? Однако успокоилась. Откуда князю известно о ее тайной любви с Любомиром, не станет же она сама рассказывать? Пусть князь Андрей радуется: у него будет наследник.

Но Анастасия не станет скрывать от Любомира, он должен знать, чьего ребенка она носит. Княгиня надеялась, что Тайну отцовства Любомир пронесет через всю жизнь, оберегая честь ее, Анастасии. А как станет гордиться великий князь, ожидая рождения ребенка!

Утром вернулся князь Андрей Александрович с пожарища, у крыльца скинул рубаху, долго смывал сажу с лица и рук, а когда в гридницу вступил, первой Анастасия попалась. И была она так удивительно красива и величественна, что великий князь даже поразился. Такой он ее никогда и не видел. Остановился, посмотрел на нее с восхищением, и невдомек ему, что произошло с княгиней.

Великий князь с ближними боярами гоняли лис, вытоптали зеленя. Явился к князю смерд, справедливости искал — поле его погубили. Князь Андрей велел гнать смерда батогами, прикрикнув:

— Знай, холоп, свое место!

Великий князь пребывал не в настроении. В это лето не собирался в Орду, а приходилось. Узнал Андрей Александрович, брат Даниил в Твери побывал и против него, великого князя, уговор с Михаил ой держал.

Ох, неспроста князья Московский и Тверской встречались. Ко всему еще одно известие — Юрий в Сарае ханом был принят. Прыток Даниил. Переяславль ему покоя не дает. Но он, великий князь, татар наведет и Переяславль на себя возьмет, а Даниил пусть и не мыслит — хан его сторону не примет. Орда ненасытна, на дары падка, а Москва бедна.

Князь Андрей Александрович все подумывал, не стоит ли, направляясь в Сарай, завернуть к Ногаю, выведать, не приезжал ли к нему княжич Юрий и не просил ли подмоги. Однако засомневался, не озлится ли хан Тохта, узнав, что князь Андрей Ногая навестил?

В канун отъезда княгиня порадовала. Сколь ждал великий князь этого часа. Уединившись в горнице с Анастасией, наказывал, чтоб береглась, о том и дворецкого упредил, спрос с него за княгиню.

— Слушай, боярин Ерема, — сказал ему князь Андрей Александрович, — ежели что случится, ты в ответе за все, а за Анастасию вдвойне.

Уже в пути вспомнился разговор с Еремой. Старый боярин оставался во Владимире, и великий князь наказал ему:

— Ты, боярин Ерема, задним умом крепок и всюду, коли пожелаешь, проникнешь.

Ерема кивал согласно, а великий князь свое продолжал:

— Нет уж ныне в те той отваги, видать, годы свое взяли. Однако зрю в тебе советника, а посему вызнавай, кто и где мои недруги, дабы душить их в зачатии. Прелагатаями[82] обзаведись, не скупись. Сорную траву с корнем вырвем, никому пощады не дадим.

— Я ль, княже, не слуга те, иль сомнение ко мне держишь?

— Нет, Ерема, нет у меня боярина тебя надежней, и не ко всем у меня вера, как к тебе, потому и речь эту завел…

Боярин Ерема давно учуял: не все чисто у княгини и гридня Любомира. Конные дальние поездки и то, какими глазами поглядывал Любомир на Анастасию, наводили боярина на догадки. Попробовал намекнуть о том великому князю, но тот не уразумел, о чем дворецкий речь ведет…

А ныне, когда княгиня ждет ребенка, боярин рукой махнул. Разве что заставил великого князя взять с собой в Орду Любомира — он-де и молод, и силой не обижен…

При том разговоре Анастасия оказалась. И сколько же неудовольствия уловил боярин на ее лице. А все из-за гридня. Значит, верны его, Еремы, догадки.

А однажды, когда великий князь в Орду отправился, княгиня высказала Ереме:

— Отчего, боярин, зла мне желаешь?

Отпрянул Ерема. Взгляд у Анастасии неприязненный, губы поджаты.

— Я ль, княгиня-матушка? Откуда мысль у тя такая?

— Вижу. Норовишь, как меня больнее лягнуть… И достал.

Высказавшись, удалилась, оставив Ерему одного. Тот потер затылок, раздумывая, как могла Анастасия догадаться, что у него, боярина, на уме?

Сам себе сказал:

— С княгиней держи ухо востро, боярин Ерема.

И, решив больше судьбу не испытывать, покинул гридницу.

В Москву с добрыми вестями вернулся Юрий, обрадовав несказанно отца. Князь Даниил немедля отправил в Тверь боярина Стодола. Вскорости стало известно: великий князь Андрей в Орду отъехал.

Неделя за неделей выжидали князья Даниил и Михаил, гадали, с чем возвратится Андрей Александрович, если с ордынцами, то жди беды.

Коли же Москва и Тверь попытаются сопротивляться, то хан во гневе пошлет на Русь свои полчища и они разорят Московское и Тверское княжества, а на самих князей падет ханская кара. Разве забыто, как городецкий князь Андрей, начав борьбу с братом Дмитрием за великий стол, навел татар? Горела и стонала земля Русская, бежал Дмитрий, а князь Андрей с ханским ярлыком сел на великое княжение…

И снова съехались тверской и московский князья, теперь уже в Переяславле, у постели больного князя Ивана Дмитриевича, и сказал Михаил Ярославич:

— Коли явится князь Андрей с Ордой, то беда неминуема, разор и поругание Отечеству нашему. Пред силой ханской нам не устоять. Но мнится мне, хану разорение Руси ныне ни к чему. Что станут собирать баскаки с нищих княжеств?

Тяжко больной переяславский князь Иван, поминутно задыхаясь, кивал, а Даниил Александрович брови супил, соглашался:

— Твоя правда, Михайло Ярославич, но коль без Орды пойдет на наши княжества Андрей, не дадим себя в обиду, укажем ему место.

Переяславский Иван приподнялся на подушках, заговорил хрипло:

— Князь Михайло Ярославич, — взял за руку тверского князя, — в тебе я видел всегда брата старшего, ноне чую, последние дни жизни отведены мне. Когда возьмет меня смерть, княжество свое завещаю Москве. Ты, князь Михайло Ярославич, прими это как должное, а боярам моим слово мое ведомо. Не дайте волку серому, великому князю Андрею, растерзать вас…

Заметив тень неудовольствия, проскользнувшую по лицу тверича, князь Иван сжал его руку:

— Помню, князь Михайло, было время, Тверь в княжество Переяславское входила, но ныне твое княжество разрослось, с Владимиром соперничает, а Московское княжество слабое, и у князя Даниила сыновья. Настанет время им уделы выделять. Не держи зла на меня, Михайло Ярославич.

Тверич усмехнулся:

— Я ль перечу, князь Иван? Нам с князем Даниилом не враждовать, нам бы выстоять пред алканием князя Андрея.

Стояли жаркие дни. С безоблачного неба знойно палило солнце, и степь выгорела, а все живое затаилось, не подавая признаков жизни. Даже не верилось, что скоро и листопаду время. Так бывает разве что в июле-страднике либо в августе-густаре.

Старались передвигаться больше ночами, вдоль древних рек Итиля — Волги, Танаиса — Дона, их больших и малых притоков.

Едва горячее ярило начинало доставать землю, гридни стреноживали коней в какой-нибудь впадине, располагались на отдых. Великому князю разбивали шатер, и он, молчавший всю обратную дорогу, уединялся, хмурый и чужой для всех…

Было отчего задуматься великому князю. Псом побитым ворочался Андрей Александрович домой. Подарками богатыми наделил он ханских вельмож и, уверенный в ханской милости, предстал перед его очами. Но хан был грозен. Он спросил:

— Дал ли я тебе, конязь Андрей, ярлык на великое княжение?

— Я ль не твой верный холоп, могучий хан?

— Ты не ответил, конязь, получил ли от меня грамоту?

— Я ль не обласкан тобою, великий и могучий хан? — Князь Андрей на коленях пополз к ханскому возвышению. — Ужли в чем виновен я?

Тохта поднял руку, и могучие багатуры схватили русского князя за плечи, готовые привести в исполнение ханский приговор. Но Тохта временил. Он сказал:

— Я поставил тебя, конязь, старшим над всеми конязями, чтобы выход, какой платят мне урусы, множился! Ты должен помогать баскакам собирать ясак. Так ли? Но ты забыл это и затеваешь свару с братом своим Даниилом. К чему? Разве это нужно Орде? Я знаю, ты станешь просить у меня воинов, чтобы власть твоя усилилась. Но ты их не получишь, и знай, конязь Андрей, если урусы поступят с моими баскаками так, как они повели себя с мурзой Четой, то я посажу на великий стол другого конязя.

Тохта не пожелал слушать оправданий князя Андрея. Под смех царевичей и мурз, окруживших ханский престол, князя Андрея вышвырнули из дворца. Очутившись за оградой, он покачнулся, в глазах потемнело, и разум померк. Великого князя подхватили у ворот гридни, принесли в караван-сарай, стянули рубаху и сапоги, поминутно прикладывали ко лбу и груди тряпицы, смоченные холодной водой, пока сознание не вернулось к нему.

А поутру еще один позор пришлось испытать князю Андрею. Явился мурза Чета, остановился у дверей каморы и голосом, не терпящим возражений, изрек:

— Конязь Андрей, могучий и великий хан всех монголов велел те возвращаться на Русь. Но ты оставишь в Сарае десять гридней. Такова воля великого и могучего хана Тохты…

Мог ли он воспротивиться повелению хана?

Случившееся в Сарае не прошло бесследно, князь Андрей почувствовал боль в груди. Сердце словно опрокидывалось и замирало, напоминая Андрею Александровичу трепыханье раненой птицы. Мысль, что Тохта отберет у него ярлык на великое княжение, омрачала даже предстоящую встречу с Анастасией. Князь Андрей злобствовал и на тверича, и на брата Даниила. Тверской князь давно уже мнит себя великим, а Даниил его руку держит.

Подъезжая к Владимиру, Андрей Александрович решил: пойдет войной и на Михайлу и на Даниила, а с собой позовет князей Ярославского Федора Ростиславича и Ростовского и Углицкого Константина Борисовича. Они его сторону держат. Он, князь Андрей, силой овладеет Переяславлем…

Сумеречные тени просачивались в горницу. Гасли последние солнечные блики, падавшие через высоко прорезанные узкие оконца, взятые в кованые решетки. И тишина, будто вымерли хоромы великого князя.

Но вот издалека, из гридницы, донеслись голоса и смолкли. Скрипнули половицы. Анастасия вздрогнула, решив, что это направляется к ней князь Андрей. Но то холопка внесла свечу.

— Погаси, — промолвила княгиня.

Задув свечу, холопка удалилась. Густеющая темнота скрадывала бледное, грустное лицо Анастасии. Видит Бог, как ждала она возвращения из Орды великого князя. Не его, Андрея Александровича, а Любомира. А великий князь вернулся, оставив половину сопровождавших его гридней у хана, а с ними и Любомира. И никто не ответил ей, княгине, долго ли суждено прожить им там и на что обречены в Орде гридни…

В сумерках и в тишине Анастасия вспоминала те, теперь уже далекие дни, когда уединялись с Любомиром, и там, за городом, в лесу, гридин принадлежал только ей. И как трудно было таить им любовь, оказавшись среди людей.

Княгиня больше всего страшилась потерять Любомира и потому не могла простить князю Андрею, что оставил его в Сарае. Может, князь сделал это с умыслом, догадался, кем был для нее Любомир?

Исчезли в горнице последние блики, и стало совсем темно. На стенах Детинца перекликались дозорные, а Анастасия оставалась наедине со своими думами.

Вспоминала, как Любомир подводил ей коня, придерживал стремя, а на поляне снимал ее и легко нес на руках… Добрые и ласковые глаза Любомира она, княгиня, запомнила навсегда. Разве когда так смотрел на нее князь Андрей?

К полуночи сон сморил ее, и привиделся ей Любомир. Его большие и сильные руки лежали на ее плечах. Княгиня чувствовала их тяжесть. Гридин спрашивал:

— Княгинюшка, любовь моя, ужли судьба разлучила нас навсегда?

Анастасия хотела закричать «Нет!», но голос пропал, а слезы застлали глаза. Она пробудилась и почувствовала, что плакала по-настоящему, лицо было мокрым. Вытерлась ладонью. Спать расхотелось. Как наяву Любомир перед ней. Анастасия гадала: к чему он так говорил ей? Неужели им не суждено больше встретиться? И Анастасия молит Бога, чтоб сон не сбылся, ведь накануне отъезда она так и не улучила мгновения поведать Любомиру об их ребенке.

Глава 4

Весной, когда оглушительно затрещал лед на Оке, на крутой берег высыпала вся Рязань поглядеть, как змеятся трещины по синей глади и оживает река, лезут льдина на льдину, открывая темную воду. Появился на берегу и князь Константин Романович, раздобревший, лысый, с редкой бороденкой и нависшими бровями. Постоял, поглядел и, вдохнув сырого воздуха, отправился в палаты.

Вот так всегда, из года в год. Сойдёт лед, очистится река от шуги, и поплывут по Оке корабли и разные суденышки в опасный торговый путь к Волге, к Дону, а там к морям Хвалисскому и Сурожскому…

Княжество у Константина Романовича неспокойное, уперлась в южное подбрюшье Дикая степь, и редкий год обходится, чтоб не топтали Рязанщину копыта татарских коней.

Рязань для Руси что грудь — она первой принимает на себя удар степняков, печенегов и половцев. Сшибались в жесточайшей сече рязанские ратники со степняками, звенела сталь, и падали воины среди березовых перелесков и древних курганов.

А с той поры, когда страшным ураганом прошелся по рязанской земле и Руси Залесской хан Батый, постоянная угроза нависла над Рязанщиной, над ее городами: Пронском и Белгородом, Переяславлем-Рязанским и Зарайском, Борисовом-Глебовом и Ростиславлем, Коломной и самой Рязанью. Отстроятся рязанцы, возведут стены бревенчатые Детинца, и снова какой-либо татарский царек стучится в ворота.

Избы и домишки ремесленного люда жмутся к кремлевским стенам. С трех сторон прикрывают город вал, ров и овраги, а четвертая сторона прилепилась к речной круче.

В Детинце княжьи хоромы, каменные соборы Успенский и Борисоглебский, постройки хозяйственные, поварня, клети с зерном и продовольствием, скотница, какую строго берегут княжьи дружинники.

Константин Романович среди удельных князей слыл человеком скупым, хозяйственным. Даже полюдье не доверял тиуну либо боярам, сам объезжал княжество; почитай, всю зиму в санях проводил, дань со смердов выколачивая, только и передыхал в Муроме, Пронске и Коломне.

Между Константином Романовичем и Андреем Александровичем была неприязнь, великий князь на северо-восточную часть Рязанщины зарится, а с прошлого лета стали в Рязань доходить слухи — у московского князя Даниила желание волчье Коломной овладеть. Рязанский князь сыновей Александра Невского бранил, корыстолюбцами их величал. А когда во Владимире на съезде мурза Чета пытался их примирить, Константин Романович обиды набрался, высказывал. Андрей Александрович взъярился.

— Хулу возводишь! — кричал великий князь.

А Даниил руки разводил:

— Поклеп. Хоть оно, по справедливости, Коломна к Москве ближе и ею Ярославичи владели.

— Когда? — возмущался рязанский князь. — В помыслах разве? Я суда у хана искать буду.

— Ты ль? — рассмеялся Даниил Александрович. — Так-то те хан веры даст? А вот я пожелаю да и возьму Коломну на щит!

Константин Романович плюнул в Даниила Александровича, а тот саблю обнажил. И коли б не мурза и епископ Сарский, быть беде…

С той поры два года минуло, но князь Рязанский угрозу Даниила не забыл, неспроста, неспроста сказывал московский князь, что Коломна Москве сподручней, вдруг да попытается исполнить свой замысел? Тогда не миновать кровопролития между дружинами.

Коли же такое случится, он, князь Рязанский, призовет в подмогу хана Ногая…

Вернувшись с реки, Константин Романович, оттрапезовав и передохнув, намерился суд чинить. Покликал пристава:

— Собрались ли истцы и ответчики?

Пристав промолвил:

— Готовы, князь.

Константин Романович вершил суд на княжьем дворе. Усевшись в высоком кресле, обтянутом красным аксамитом, подал знак, и толпившиеся вокруг бояре и гридни притихли. Народ наперед подался. День-то воскресный, люда собрал немало.

Вершил князь суд, как уж от древних лет повелось, со времен Ярослава Мудрого, по «Русской правде»[83]. Первой привели истицу, рябую девку. Жаловалась она на торгового человека, какой сулил жениться, а как прознал, что она непраздна, так и сбежал.

В подтверждение сказанного девка поглаживала большой живот.

Князь на купца посмотрел с укоризной:

— Чуешь грех за собой?

Замялся торговый человек, а Константин Романович уже приговор объявляет:

— Платить тебе, торговый человек, за посрамление молодки пять гривен.

Посмеялся народ над купцом незадачливым — эка дорогая любовь оказалась, а пристав с гриднями уже другого на суд приволок. Детина здоровый, рыжий. Разбоем детина промышлял.

Грозно нахмурился князь:

— Почто же ты, вор и душегубец, не от трудов праведных живешь? Сыт кровушкой людской?

Расхохотался разбойник:

— Ужли ты, князь, сеешь и жнешь? Ты ведь пахаря-смерда обижаешь, грабишь, клети свои его добром набиваешь.

Махнул Константин Романович приставу:

— Разболтался вор, разумничался. Утопить его в Оке, дабы другим неповадно было…

Расходился народ, княжий суд одобряя.

— По справедливости приговор княжий, эвон сколь разбойного люда бродит.

Константин Романович не раз мысленно обращался к спору на съезде. Да, он отправится к Ногаю, и коли князья за то его попрекнут, Константин Романович им ответит: почто же вы великого князя не судите, не у него ли в привычку вошло Орду впереди себя пускать?

Иногда он думал о том, что никто из князей не встанет в защиту Рязани, поопасаются братьев Даниила и Андрея. Единственный, кто справедливости ради голос подать может, — это Михайло Тверской, но он за рязанского князя не вступится, а все потому, что между ним, князем рязанским, и тверским давняя неприязнь. Все из-за княгини Ксении. Было время, послал князь Константин бояр Ксению сватать, а та Михаилу предпочла. И хоть тому не одно лето минуло, а Константин Романович тверичу простить не мог, что помешал его счастью. В первый год даже войной на Тверь замысливал пойти, да бояре отговорили. И он согласился: ну что сказали бы о нем люди? А на Ксению князь Константин обиды не таил, ему ли тягаться с Михайлой? Тот высок, широкоплеч и ликом выдался. Тем, верно, и взял Ксению.

Ныне у рязанского князя своя семья, жена, дети, но он, князь Константин, нет-нет да вздохнет, Ксению припомнит. Попервах имя жены путал, Ксения перед глазами стояла.

И снова рязанский князь думал о том, что ни Ярославль, ни Ростов с Угличем, ни уж, конечно, Тверь за Рязань не встанут против князей Владимирского и Московского, а те всегда готовы Рязанское княжество пощипать, от земель его крохи отхватить.

Как только Константин Романович о том задумывался, Ногая вспоминал. Как-то несколько ногайских улусов под-кочевало чуть ли не к верховьям Дона, в Пронске даже тревогу ударили. Пришлось рязанскому князю дары везти степняку, бить челом, чтоб убрались его улусы из Рязанщины.

Ногай тогда принял Константина Романовича благосклонно, угощал, сажал с собой рядом, в дружбе заверил. Правды ради, хан слово сдержал, и татары его орды редко набегали на Рязанщину.

Прознав о поездке Константина Романовича к Ногаю, Тохта потребовал явиться в Сарай. Вот уж когда князь страху набрался, совсем было с жизнью простился, но Тохта помиловал, а уж как изгалялся — поди, на коленях поболе, чем в храме, настоялся.

Размышляя о том, рязанский князь только вздыхал: разве он один такой, в Орде все проходят через унижения, никого горькая чаша не минет. Да и здесь, на Руси, последний мурза с ханской пайцзой мнит себя выше русского князя. Перед пайцзой, этой пластиной со знаками, все склоняли головы. Русские князья мечтали о пайцзе как об охранной грамоте. Батый жаловал золотой пайцзой Невского, потому Берке прощал Александру Ярославичу своевольство. И даже когда тот, возвращаясь из Орды, порубил татар, попытавшихся заступить ему дорогу, хан Берке не обвинил Невского.

Тохта хоть и дал Андрею Александровичу ярлык на великое княжение, но пайцзой не наделил. Верно, оттого удельные князья не слишком боятся великого князя Владимирского. Константин Романович, как и другие князья, не чтит Андрея Александровича, но понимает: если Москва и Владимир на Рязань пойдут, ему их не одолеть…

Рязанский князь подчас вопрос себе задает: отчего города русские каждый сам за себя, недружны, спорят, войной ходят друг на друга, не желают признать, что сила Руси в согласии, а не в раздорах? Алчность князей обуяла, без злобы жить не могут. Он, Константин Романович, довольствуется тем, что имеет. Объехал в полюдье свою землю — и полны клети и амбары. Ан нет, на его добро посягают. Возомнили, будто у рязанского князя нет дружины и он на Даниила и Андрея управы не сыщет.

Как только Константин Романович начинал об этом думать, его забирал гнев. Единственное средство успокоиться князю ведомо. Он зовет дворского, велит истопить баню. Полежит Константин Романович на полке, попарится, уймется волнение…

— Мыльня наша, — говорил князь, — самая отменная!

От съезда во Владимире, где Даниил Александрович похвалялся отнять у Константина Романовича Коломну, минул год. Улеглись страсти, пришло к рязанскому князю успокоение. Однако подчас предчувствие беды накатывалось на него.

Прискакал из Коломны в Рязань боярин Ведута с горькой вестью: занял Даниил город, а тех бояр, какие не взяли его сторону, казнил.

Случилось То неожиданно, когда в Коломну съезжались на торг смерды из окрестных деревень. На рассвете спустились по Москве-реке ладьи с московскими дружинниками, бросились к городу. Ударили коломенцы в набат, едва успели ворота закрыть. А к берегу все новые и новые ладьи причаливали. И тут в Коломне изменщики отыскались, часть бояр сторону московского князя приняла, открыли ворота.

С князем Московским явилась вся его дружина, ко всему великий князь Владимирский Андрей обещал прислать в подмогу Москве своих ратников да еще передал: ежели рязанский князь не смирится, то и Муром отнимем у него.

Не стал дожидаться Константин Романович, пока братья Даниил и Андрей его из Рязани изгонят, отправился в степь, к Ногаю.

Выступили из Коломны полки московского князя. Шла с развернутыми стягами дружина. В подмогу Даниилу прислал тысячу воинов Переяславль.

Вел князь Даниил Александрович полки к бродам через Оку, чтобы на переправе встретить рязанского князя.

Пять тысяч ратников выставила Москва, у Рязани побольше. Еще с князем Константином Романовичем три тысячи татар. На них у рязанцев надежда.

Хан Ногай наставлял тысячников:

— Конязь Даниил ко мне не приезжает. Он улусник Тохты. Идите с конязем Константином, накажите московитов…

Скачут татары, клубится пыль, визжат и воют воины. Они видят исход. Сомнут вставшие на их пути московские полки, смерчем пронесутся по земле московского князя и вернутся в степь, отягощенные добычей.

Рязанский князь доволен, он вернет Коломну и за урон, какой нанес ему Даниил, потребует заплатить сполна.

Ертаулы[84] донесли — Даниил стоит на бродах и с ним не одна тысяча воинов. Но Константин Романович спокоен, не выдержит московский князь уже первого удара, какой нанесут татары. Вон они мчатся обочь рязанской дружины. Привыкшие побеждать, они сомнут полки князя Даниила Александровича и погонят, на их спинах ворвутся в Москву. Горько пожалеют братья, что обрели в рязанском князе врага.

А Даниил Александрович молча взирал на вздымавшиеся до самого неба тучи пыли, слышал далекие отзвуки приближавшейся конницы. Знал — то мчится к переправе татарское войско. Московский князь определил безошибочно: нагоняя страх, истошно кричали ордынцы.

Подозвал боярина Стодола, воеводу полка Большой руки:

— Выдвини в чело пеших ратников. Им первым принять бой. Пусть дадут конным переправиться.

Стодол засомневался:

— Устоят ли?

— Должны. А тем часом на левое крыло ордынцев ударит воевода Касьян с переяславцами. Мы же навалимся на правое крыло.

— Замыслил хорошо, князь, но помнить надобно — татары станут прерывать пешцев.

— Пусть ратники напружинятся. И запомни, устоять надобно. Ежели побегут, татары посекут…

Войско татарское приблизилось к переправе. Передние достигли Оки, направляли коней в воду. Видит Даниил Александрович: на том берегу, на возвышении, остановился темник, а с ним князь Константин. Теперь ждать будут, когда сеча начнется и дрогнут московские ратники.

Взбучилась Ока от множества коней, люда. По левому краю рязанские дружинники переправляются.

«На переяславцев выйдут», — подумал Даниил;..

Передние ордынцы уже на берегу завязали бой с пешцами. Ратники щитами огородились, колья выставили. Смотрит князь Даниил, почти весь тумен перебрался на левый берег. Положил московский князь руку на рукоять сабли, бросил коротко:

— Возволочьте стяги! Пора!

И кони, ломая грудью перелесок, вынесли гридней в правое крыло татарского войска. А в тот же час в левое, рязанцев, обрушились переяславцы…

Зло рубились ордынцы, яростно крушили москвичи и переяславцы. Трещали колья, звенела степь, храпели кони, крик и стоны разносились над Окой. Колыхнулись стяги русичей, нагнулись татарские хвостатые бунчуки. Долго без перевеса длилось сражение. Но вот попятились ордынцы, повернули коней к переправе, а их настигали, секли.

Тех, кто в воде оказался, добивали стрелами.

В том бою не одна тысяча ордынцев и рязанцев полегла на поле, утонула в реке. Немало московских и переяславских ратников осталось лежать на берегу…

Послал князь Даниил Александрович вдогон за бежавшими боярина Стодола:

— Лишней крови не жажду, воевода, добудь князя Константина.

Переправившись на правобережье, воевода Стодол повел дружину вслед за уходящим от преследования рязанским князем.

Даниил Александрович наказывал боярину:

— Уйдет князь Константин в степь, к Ногаю, явится сызнова с еще большим войском…

Пригнувшись к гриве, вырвался Олекса наперед. В бою он был в самой гуще, и, может, посекли бы его татары, да не раз спасала легкая сабля, успевал уворачиваться.

Со времен Александра Невского многие князья отказались от мечей и вооружили дружины татарскими саблями…

Сильный конь, хоть и подуставший, легко нес гридня. Под копытами мелькала земля. По ту и другую сторону редкие перелески, кустарники, овраги. Скоро начнется степь, и тогда уйдет рязанский князь. В степи и на ордынцев налететь можно…

Торопит Стодол дружинников. А гридни и сами чуют, приустанут кони — из этакой сечи да вдогон…

Рязанцев увидели неожиданно. Они передыхали, не ожидая преследования. Не успели коней взнуздать, как московская дружина налетела…

— Князь Константин! — закричал Стодол. — Не будем рубиться, не прольем крови, аль мы не русичи? Князь наш хочет тебя на Москве видеть!

— В плен берешь, воевода?

— То как разумеешь, однако жизнь тебе и гридням твоим обещаю…

Безлунная ночь. Тишина на Москве, только перекликается на стенах стража да лениво перебрехиваются на посаде псы.

Не спится Даниилу Александровичу, задумчиво идет он по Кремлю, и мысли его о рязанском князе, которого он вот уже месяц держит в темнице.

Вчера гонец привез из Твери письмо князя Михаилы. Пишет тверской князь: доколь ты, Даниил Александрович, будешь таить Константина Романовича? К чему глумишься? Коломной овладел, и ладно…

Даниил, однако, опасается отпустить — освободит рязанского князя, а он к Ногаю кинется, и тот его пригреет, воинов своих даст, и хватит ли тогда у Москвы сил отбиться?

Сам того не замечая, оказался у темницы — бревенчатого сруба с дубовыми дверями, на которых навешен тяжелый замок.

Караульный узрил князя.

— Не уснул, страж? — спросил Даниил.

— Как можно, княже.

— Олекса, кажись?

— Я самый, князь.

— Доволен ли службой, гридин?

— Уж куда как.

— И добре, стереги пленного в оба.

— Аль отсюда побежишь?

Промолчал Даниил Александрович, ушел, оставив Олексу размышлять о предвзятостях судьбы. Вот хотя бы Константин Романович. Княжил в Рязани, владел городами и землями, а ныне в темнице томится. Видать, истину сказывал старый гусляр: «Жизнь, Олекса, ровно поле в оврагах и рытвинах, того и гляди, ногу сломишь…»

Князь Даниил спрашивал, доволен ли Олекса службой княжеской. А что отвечать? Сыт Олекса, одет, по миру не скитается с сумой… А еще Дарью повстречал… Тепло сделалось на душе у гридня, и не будь он караульным, так бы и пустился в пляс…

А князь Даниил Александрович поднялся по ступеням крыльца, поглядел на небо, затянутое тучами. Ни просвета, хотя бы где дыра открылась, звезда показалась.

В опочивальне, разоблачаясь, решил поутру призвать князя Константина, попытаться уговориться с ним по-доброму.

Побив на Оке не одну сотню татар, Даниил Александрович понимал — за это придется ответ нести. Позовет его Тохта и как оправдаться? Московский князь готов был и смерть принять, сыну Юрию наказы давал. Однако теплилась надежда, что те татарские воины были из орды злейшего врага Тохты — Ногая. Близилась осень. Молчит Сараи. Может, хан не обратил внимания, что князь Даниил прирезал к своему княжеству Коломну?

Со временем улеглись страхи, и теперь уже Даниил Александрович поверил — Тохта не придал значения своеволию московского князя и не разорит его княжество.

Они сидели в трапезной друг против друга и, хоть стол едой уставлен, к пище не прикасались.

Утром рязанскому князю баню истопили. Он попарился, грязь, какую собрал в темнице, смыл и теперь настороженно слушал, о чем говорил его недруг Даниил:

— Ты, князь Константин, не гляди на меня волком. Я, может, для тебя и серый, но меня жизнь принудила. Коломна-то город земли московской.

— Московской? — взбеленился рязанец. — С каких пор? Говори, Даниил, да не завирайся. Отколь Коломне княжества Московского быть?

— Аль отец мой, Александр Ярославич, не владел ею?

— Нет, не припомню такого!

— Не желаешь вспомнить, так твое право. А была, была!..

— Ты, князь Даниил, байки для других побереги.

— Ко всему, князь Константин Романович, Коломна у Москвы под боком. Ты же, поди, не забыл, как меня мальцом в Москве князем посадили. Княжество малое, нищее, и городов нет. Ты же землей рязанской завладел, одних городов у тя пять, не мене. Ужли умалится княжество Рязанское, коли на нищету мою Коломну выделишь?

— Те, Даниил, Коломну, Андрею — Муром… Вы, братья, звери хищные, ненасытные.

Даниил глаза прикрыл:

— Попусту злобствуешь, Константин Романович. Коломна была рязанской, ныне московская, а ты у меня в плену, и я волен в жизни твоей и смерти.

— Не стращай!

— Я не стращаю, сказываю как есть.

— Чего хочешь?

— Ряду подпишем.

— О чем?

— Коломну за Москвой признай.

— С ножом ко мне, ровно тать!

— Не суди строго. Была бы твоя сила на Оке, ты бы с Ордой Москву разорил.

— Орда, уходя, Пронск пожгла.

— Ты татар сам навел. Давай миром ряду подпишем, и отпущу тебя в Рязань.

— А не подпишу?

— Ох, князь Константин, не пытай меня.

— Видит Бог, душегубствуешь.

— То суди как хочешь.

— Жизнь нас рассудит.

— Как знать. Так как, Константин Романович, станем писать ряду?

— Зови бояр. Седни быть по-твоему.

Мало прожил Олекса, да много повидал, иному и на две жизни достанет. С дедом-гусляром странствовал, гриднем стал, копыта его коня топтали дороги от Москвы до Твери, Переяславля, теперь в Рязань послал его князь Даниил, сопровождать рязанского князя.

С Олексой еще два гридня. Третий день в пути, обо всем переговорили. Князь Константин впереди едет, в седле скособочился, у него, видать, свои мысли.

Чудно Олексе — зачем московский князь рязанского в темнице держал? От боярина Стодола слышал, за Коломну князья спорили. А о чем говорить, когда Москва Коломной овладела?

Гридин считает, жизнь княжеская слишком суетная. Неймется князьям, друг против друга злоумышляют, войны ведут, норовят землицы у соседа урвать, смерда пограбить. Ко всему татар с собой приводят…

Размышляет об этом Олекса и удивляется алчности княжеской. Ужли мало им того, чем владеют, и отчего не берегут они Русь? Для того ли власть им дадена, чтоб разбои учинять?

Задает себе Олекса вопрос, а ответа не находит. Чаще думает гридин о Дарье… Его, Олексу, в Москву дед Фома привел, а Дарью судьба из Владимира в Тверь вела, а оттуда в Москву, и все для того, чтоб они встретились. Разве не счастье это?..

О счастье Олекса слышал в юные годы от кузнеца. Как-то забрели они со старым гусляром в Чернигов, и на ночлег пустил их кузнец. Кузница его стояла за воротами города, вросшая в землю, крытая дерном. Гарью тянуло в открытую нараспашку дощатую дверь.

Кузнец поделился с гостями хлебом и луком, а из бадейки, стоявшей в углу, почерпнул квасу. Дед Фома заметил:

— Скудно живешь, мастер.

Снял кузнец кожаный фартук, поправил волосы, перетянутые ремешком, промолвил:

— Это, дед, с какой стороны подходить, коли с живота, может, ты и прав. А я вот жизнью своей счастлив, людям добро несу. Бедный аль богатый что подаст за мой труд, и ладно. Все едино нагими родились, обнаженными и в могилу сойдем…

На пятый день издалека увидел Олекса главы рязанских церквей, стены кремлевские. Рязань открыла князю Константину Романовичу ворота…

В пути подстерегла Олексу беда. Под Коломной хворь с ним приключилась. Горит гридин огнем, и все у него плывет, как в тумане.

В какую-то деревню въехали, Олекса с коня сошел и, едва несколько шагов сделал, упал. Не слышал, как его в избу втащили, на лавку уложили, и, велев хозяевам выхаживать гридня, товарищи уехали.

Врачевала Олексу старуха, травами всякими поила, даже кровь отворяла, и только на десятый день гридин в себя пришел. Обрадовалась старуха, а к вечеру вернулись и хозяин с сыном.

— Ожил? — спросил старик. — Мы, грешным делом, думали, не жилец. Теперь день-два — и на ноги встанешь. Коня твоего сохранили…

Накануне отъезда Олекса сидел за столом. Старики трапезовали, а гридин долго смотрел на хозяйского сына. Был он крупный и сильный, малоразговорчивый и добродушный. Звали отрока Петрухой, и Олекса спросил:

— Не отправиться ли те, Петруха, со мной на Москву? Князю Даниилу такие воины нужны.

Старик ложку отложил, на гридня из-под густых бровей покосился. Недовольно заметил:

— Ты, гридин, Петруху не искушай. Он смерд, пахарь, и его дело землю обихаживать. Ты вот от земли отошел, он уйдет, другие побегут, а кто хлеб растить станет? А без хлеба, гридин, как жить? Так что у Петрухи судьба ратая.

Накануне отъезда Олекса пробудился затемно. В избе горела лучина и пахло свежеиспеченным хлебом. Этот дурманящий хлебный дух живо напомнил гридню Дарью. С радостью подумал о предстоящей встрече…

Провожали Олексу деревней. Старуха положила в суму хлеба, а когда гридин в стремя ступил, отерла слезу:

— Прикипела к те, ровно к сыну.

А старик заметил:

— Ты, отрок, не обессудь, что Петруху не отпустил, его удел пашню холить…

Застоявшийся конь легко нес гридина лесами-перелесками. Ближе к Москве потянулись сосновые и березовые леса. Места ягодные, грибные. Глаза Олексы часто натыкались на целые семьи. Мясистые, не тронутые червями, они красовались темными и красными шапками. Не баловал, по всему, эти края грибник. Деревни редкие, малолюдные, земля конями ордынскими избита. Не успеет смерд хозяйство поднять, как коли не Орда налетит, так баскак заявится… И в поисках спасения уходил люд в глубь лесов.

О приближении деревни Олекса судил по редким хлебным полям. Они начинались у самых изб. Время осеннее, и поля щетинились жнивьем.

Близилась зима. Прижухлая листва, налившиеся алым соком кисти рябины.

О близости зимы говорили прохладные утра, только к обеду выгревало солнце. Оно ходило низко в небе, и едва выберется из-за Москвы-реки, как тут же спешит укрыться где-то за дальними лесами.

В дороге Олекса думал о Дарье. Ежели прознала она о его болезни, видать, думает, что и в живых Олексы нет. Да и как иначе, коли месяц густарь на исходе, листопаду начало, а Олекса все не возвращается.

А может, позабыла его Дарья? И, подумав о том, гридин торопил коня. Ему не терпелось поскорее оказаться в Москве…

Вырвавшись из московского плена, князь Константин Романович потребовал созвать съезд. Съехались удельные князья в Дмитрове, но прежде чем съезд начать, уселись за общим столом, уставленным обильной едой, друг на друга поглядывают. Но вот поднялся старейший по годам смоленский князь Святослав Глебович, из-под седых бровей повел взглядом:

— Поднимем, братья, кубки с медом сладким, и пусть не будет меж нами распрей.

Не успели князья к кубкам приложиться, как возмущенный голос Константина Романовича остановил их:

— О каком согласии речь ведешь, князь Святослав Глебович, когда Даниил нож мне в спину всадил!

Загудели разноголосо за столом, кто в поддержку, кто против. Однако кубки осушили и спор продолжили. Тверской князь за Москву голос подал:

— Малый удел у князя Даниила, а у него два сына в возрасте, им самим скоро наделы выделять.

— Так ты, Михайло Ярославич, считаешь, за счет Рязани? Коли ты такой добрый, от Твери оторви.

Молчавший до того великий князь Владимирский в спор вмешался:

— Ведь ты, Константин Романович, с Даниилом ряду подписывал!

Рязанец вскипятился:

— Брат твой, аки тать, за горло ухватил! Ко всему, ты, князь Андрей, его руку держал!

— Говори, князь Константин, да не запирайся, — огрызнулся Андрей Александрович. — Княжество твое эвон какое раздольное, и сам ты пауку уподобился — лапы разбросал.

— Я паук? Нет уж, великий князь, это вы с братом сети плетете!

— Доколь, братья, вы будете ножи точить друг против друга? — снова подал голос князь Смоленский. — Не пора ли нам один за одного стоять, все полюбовно миром решать!

— Истину глаголешь! — враз поддержали его князья Ярославский и Ростовский.

— Того и я прошу, — раздался скорбный голос князя Даниила. — Пусть Коломна будет на нищету княжества моего.

— А и то так, — согласился смоленский князь. — Поди, не оскудеешь, князь Константин.

— Ох, чую, князь Глеб, когда князь Московский тебя щипать примется, по-иному взвоешь! — выкрикнул с обидой рязанский князь… И махнул рукой: — Я сказываю, вы, князья порубежные, к Литве тянете. Оно все легче, чем татары, а сами к согласию взываете!

— Я к Литве? Бога побойся, князь Константин. Подобру ли Черная Русь под Литвой? Аль мы ей заступ? Каждый о своем мыслит, а нас татарове и литовцы ровно клещами жмут.

Ростовский князь смоленского поддержал:

— Воистину, Святослав Глебович, коли б мы против татар заедино стояли, может, и чувяки ханские не лизали.

Великий князь побагровел, но смолчал.

Сгустились сумерки, и холопы внесли свечи. Помолчав, князья снова принялись за разборки. Спорили до хрипоты, к еде не притрагивались. Наконец устали, и князь Андрей Александрович сказал резко:

— Поелику между Москвой и Рязанью ряда о Коломне, то пусть будет, как ею определено, но впредь подобного не допускать.

Великого князя Тверской поддержал, а следом и другие голос одобрения подали, и только Константин Романович зло выкрикнул:

— Во имя такой справедливости съезд собрали? — И, возмущенный, покинул палату.

Даниил вскочил, с шумом отодвинул лавку:

— Чую, наведет рязанец. татар, коли отпустим его с миром…

Верстах в десяти от Дмитрова налетели на рязанских дружинников гридни московского князя, кого саблями посекли, кого копьями покололи, а тех, какие ускакать попытались, стрелы догнали. Самого же князя Константина с коня сбили, связали и в Москву увезли.

Кинули рязанского князя в поруб на долгие годы и словно забыли о нем удельные князья.

Глава 5

Осенью на Плещеево озеро по утрам ложились холодные туманы. В их молочной гуще растворялась водная гладь.

Тихо. Иногда тишину нарушит голос и плеск весла. Из липкого тумана выскользнет длинная рыбацкая ладья, направится к невидимому берегу.

Славится Плещеево озеро светлой жирной сельдью. Ею в обилии торгуют в Переяславле. Бочонки с сельдью развозят по всей Русской земле.

А еще кормит Плещеево озеро переяславцев сушеными снетками. Со свежими снетками переяславские бабы пекут сочные пироги.

Переяславль всем городам русским город, потому как нет на Руси земли богаче. Здесь поля под рожью и пшеницей, овсом и гречей всем на удивление. Бог наградил переяславцев опольем.

За неделю до Покрова скончался переяславский князь Иван Дмитриевич. Гроб с телом стоял у самого алтаря каменной церкви Спаса, возведенной еще Юрием Долгоруким. В те леса этот князь велел перенести Переяславль от Плещеева озера и заселил город людом.

Два дня в ожидании приезда князя Даниила провели у гроба переяславские бояре.

Московский князь приехал с сыновьями Юрием и Иваном. Явились Тверской Михаил, Ростовский Константин, Ярославский Федор, и только не было великого князя Владимирского.

В церкви у гроба Ивана Дмитриевича епископ объявил волю покойного — переяславская земля отныне едина с княжеством Московским…

Разъезжались князья с похорон недовольные, косились на князя Даниила. Каждый мыслил прирезать от Переяславского княжества кусок к своему уделу, ан Москве все досталось.

Провожая Михаила Ярославича, Даниил спросил:

— Князь Михайло, ведь ты не запамятовал наказ Ивана Дмитриевича, так ужли и ты зло на меня поимел?

Тверской князь бороду огладил, ответил миролюбиво:

— Помню, Даниил Александрович, но, вишь, Федор и Константин обиду затаили — не попрощавшись, Переяславль покинули. Чует мое сердце, вместе с великим князем Владимирским пойдут на Переяславль.

— В силе уговор наш, князь Михайло?

— Ряду не порушим, Даниил. Дружины тверская и московская, а отныне и переяславская противостоят великому князю Андрею, коли чего.

— Спасибо, князь Михаил, успокоил ты меня, врозь мы Андрею не устоим, подомнет он нас поодиночке. Слышал, воротился он от хана несолоно хлебавши. А без татар великий князь — волк беззубый.

— То так, Даниил, да не совсем. Он ведь и подручных себе сыщет. Сам зришь кого.

— И то верно, однако, коли чего, обнажим сабли.

На том и разъехались.

На удивление прохладно встретила Дарья Олексу. Почему? И сама не поняла. А ведь как мечтала и ласку ему выказать, и угостить знатно. Еще собиралась назвать Олексу мужем…

Гридин даже решил, что не мил он Дарье. Ел нехотя, разговор не вязался. А когда стал прощаться, Дарья даже не проводила к калитке.

Закрылась дверь за Олексой, а Дарья ойкнула, на лавку опустилась и, положив голову на столешницу, запричитала вполголоса:

— Натворила ты, Дарья, бед, потеряла головушку. Оттолкнула судьбу свою, любимого. Ну как не придет он к те боле, забудет?..

А Олекса дорогой гадал, сожалеючи: чем же не угодил он Дарье? И решил — завтра пойдет он к ней, спросит…

Но наутро, едва заря зардела, растолкал Олексу боярин Стодол. Вскочил гридин, спросонья не сообразит. А боярин ему наказ дает:

— Немедля поскачешь в Тверь, к князю Михайле Ярославичу, с грамотой от князя Московского.

Олекса наспех перехватил хлеба с куском вареного мяса вепря, коня оседлал, из Кремля выехал. И такое у него желание было хоть на минутку к Дарье завернуть, но пересилил себя, взял на Тверскую дорогу. Мысленно прикинул: коли удача будет, в неделю туда-сюда обернется, тогда и Дарью повидает…

Малоезженная, поросшая блеклой, высохшей травой дорога брала на северо-запад. По сторонам часто виднелись латки золотистого жнивья, иногда близко от дороги встречались избы смердов с постройками и копенками свежего сена, огородами, обнесенными жердями от дикого зверя.

Деревеньки в три-четыре избы. И повсюду стоял стук цепов. То на плотно убитых токах, под крытыми навесами, смерды обмолачивали снопы пшеницы.

Когда Олекса с гусляром бродили по миру и ночевали в деревнях, во время обмолота дед брал в руки цеп и вместе с мужиками отбивал колосья, а Олекса с бабами и ребятней подносили снопы, на ветру провеивали зерно, и мучная пыль висела над током.

Отдыхал гридин в деревеньке, в самом верховье Клязьмы-реки. Деревенька совсем малая, двудворка. В одной избе старик со старухой и молодайкой с тремя детишками жили, в другой — мужик лет за тридцать с женой и отроковицами-погодками, девками горластыми, драчливыми.

Старуха угостила гридня хлебом из муки свежего помола, холодным молоком и медом, добытым, как поведала хозяйка, в ближних лесных бортах.

Влез Олекса на сеновал, пахло душисто сушеным разнотравьем, весенним цветеньем, будто и не зима на носу. Спал как убитый, ночь мгновеньем пролетела. Пробудился гридин от гомона — то хозяева уже суетились на току. А когда Олекса выехал из деревеньки, его далеко сопровождал перестук цепов.

К обеду Олекса сделал привал на берегу озера, поросшего камышом и кугой. Два паренька варили на костре раков, зазвали гридня:

— Поди к нам, воин, раков поешь.

Один из парней слил из казана воду, высыпал на траву красных, дымящихся паром раков, промолвил:

— Раков тут, в камышах, тьма.

— Поедим, наловим домой, — добавил второй.

— Изба-то где? — спросил Олекса.

— Вон, вишь поворот, там деревня наша.

— В обмолот — и за раками?

— Управились. Хлеб ноне у нас скудный.

Олекса поел, поблагодарил мальчишек, вскочил в седло. Конь с места взял в рысь.

По правую руку, верстах в двадцати, остался Дмитров, городок переяславской земли, ныне княжества Московского. Олекса не бывал прежде ни в Дмитрове, ни в Переяславле, но, став дружинником князя Даниила, он непременно повидает эти города.

Гридин перевел коня на шаг, запел вполголоса. Скорее, замурлыкал. А песня была о любимой, о ней мечтал и хотел видеть своей женой. В песне не было склада, ее придумал сам Олекса, но ведь пел о ней, о Дарье…

Хан Тохта стоял на степном лысом кургане в окружении темников и мурз, а внизу замерли верные нукеры-телохранители. Багатуры все на подбор, высокие, плечистые, с копьями в одной руке, другая на рукояти сабли, а у седла лук с колчаном приторочен.

Тохта кривоног оттого, что с малых лет провел в седле. Яркий зеленый халат хана выделялся среди темных кафтанов, сопровождавших его.

Минуя курган, сотня за сотней, тысяча за тысячей следовали тумены. За первым прошел второй, третий…

Потрясатель вселенной учил: монгол, посягнувший на великого хана, царя царей, не должен дышать. Тохта чтил закон Ясы[85], боготворил величайших Чингиса и Батыя, а себя мнил им подобным. Он говорил: «Темник Ногай не хан, я наступлю на горло возмутившемуся и непокорному».

На совете темников Егудай сказал:

— Ногай был храбрым темником, но, возомнив себя ханом, он потерял разум. Ты, мой повелитель, ведешь на Ногая двадцать туменов, и горе постигнет Ногайскую орду, а сам Ногай приползет к тебе, великий Хан, как побитая собака ползет на брюхе к своему хозяину…

Тохта сам ведет войско, потому как ему хочется насладиться унижением Ногая. Тохта вырежет всех его темников, а жен Ногая отдаст Егудаю, а остатки его орды поселит у моря, где ей будут грозить касоги[86].

Тохта поманил Егудая:

— Егудай, ты пошлешь верных людей, они пустят слух, что три тумена пойдут вдогон улусу Ногая.

Отправив темника, Тохта снова вернулся к своим мыслям. Когда Ногай узнает, что он, Тохта, разделил тумены, то решит побить хана Большой Орды порознь. Ох как жестоко он ошибется. Постарел, постарел Ногай, мудрость порастерял, и зубы стерлись, а все мнит себя клыкастым. Тохта выбьет Ногаю последние зубы, наденет на ноги колодки и отправит к женщинам собирать бурьян и делать кизяки.

Тохта ощерился. Давно он не чувствовал себя таким счастливым, даже день не казался ему жарким.

Когда войско миновало курган, Тохта повернулся к сопровождавшей его свите:

— Так будет со всеми, кто нарушит закон Ясы!

Любомир держал коня в поводу и вместе со своими товарищами-гриднями ждал, куда хан поведет войско. Страшно русичам — ужли ордынцы нацелились на Русь? Любомир и его товарищи представляют, как вся эта огромная силища навалится на Русскую землю, загорятся ее города, прольется кровь, в дыму и пожарище связанных попарно людей погонят в Орду и станут продавать на невольничьих рынках…

Тумен за туменом промчались мимо кургана, татары горячили коней и тысячи их растворялись в степи. Любомиру ведомо — это отлично организованная мощная армия, беспрекословно подчиняющаяся своим начальникам, а те хану.

Тревожатся гридни, переговариваются:

— На погибель обрек хан княжества наши.

— Аль совладать такую силищу?

— Кабы князья заедино держались, то, может, и отбили бы недруга…

У Любомира все больше и больше зрела мысль: как стемнеет, он постарается покинуть ордынцев и поскачет наперед ханского воинства на Русь, предупредит великого князя Андрея Александровича…

К полудню, однако, стало ясно: не на Русскую землю идут тумены. Они направляются на запад, к Танаису[87], к морю Сурожскому.

Любомир предположил: не на касогов ли намерился хан?

К вечеру определилось — Тохта ищет Ногая…

В неделю мыслил уложиться Олекса, однако судьба по-иному распорядилась. Гридин к Твери подъезжал, а князь Михаил Ярославич на охоту отправился.

Дворский грамоту принял, велел ждать князя — вдруг да вздумает Михаил Ярославич чего отписать московскому князю.

Жил Олекса в гриднице с отроками из младшей дружины. Спросил у гридней, подолгу ли князь на охоте бывает, и, когда услышал, что случается и по месяцу, охнул: ну-тко и впрямь столько ждать?

Томительно медленно потянулись дни, гридин им и счет потерял. Только когда первый мороз тронул землю и серебряный предутренний иней опорошил траву, а прихваченный лист пожух, начал свертываться, вдалеке затрубили трубы и залаяли охотничьи псы, а вскоре в Детинец въехал и сам князь Михаил Ярославич. В тот же день в княжью палату позвали Олексу.

— Ты, гридин, отправляйся в Москву и передай Даниилу Александровичу; я наш уговор не запамятовал.

Подминая легкими сапогами пушистый восточный ковер, князь прошелся по палате. Остановился рядом с Олексой:

— Еще скажи Даниилу: ведомо мне, великий князь намерился по весне звать во Владимир князей Константина Борисовича и Федора Ростиславича с дружинами. Чую, воевать удумал князь Андрей.

От жары пересохшая степь волнуется седым ковылем, перекатывается вспененными валами, шумит, будто волны сползают по песчаному берегу.

А в зеленом логу, где от родников струится прозрачный ручеек, под высокими деревьями стоит ханский шатер. День и ночь переговаривается листва тополей, а от сочной травы тянет прохладой. Сюда, в лог, казалось, переселились птицы со всей степи.

В откинутый полог шатра заглядывают косые лучи солнца. Два великана сторожат покой Ногая, а в становище все двигается и гудит. Ногайцы разбирали шатры, ставили кибитки на высокие колесные арбы, сбивали в косяки стада и табуны коней, откочевывали улусами. Вчерашним вечером, когда Ногай, сытно поев, отдыхал на кожаных подушках, лениво потягивая холодный кумыс, прискакал из далекого караула дозорный с тревожной вестью — Тохта идет!

И тотчас затрубили трубы, заиграли рожки, и становище пришло в движение. Тысячные собирали воинов, а темники сколачивали их в десятитысячные тумены.

Раб, много лет преданно служивший Ногаю, помог хану надеть кольчужную рубаху, подарок великого князя Владимирского Андрея Александровича, подал саблю.

Раб верен Ногаю. Лет десяток тому назад хан привез его из страны ясов, и с той поры он неразлучен с ним.

В шатер шагнул темник Сатар, поклонился:

— Хан, тумены готовы в путь.

Тяжелый взгляд Ногая остановился на темнике:

— Мы встретим Тохту у Саркела и не дадим ему перейти Танаис, отрезать наши вежи от Днепра…

Когда Ногай вышел из шатра, вокруг сновали пешие и конные воины, толпились военачальники. С появлением хана все стихло. Ногаю подвели тонконогого высокого коня, помогли сесть в седло, и хан, разобрав поводья, тронулся. Следом застучали по сухой степи многие тысячи копыт. На север, к Саркелу, двинулась конная орда Ногая. Она спешила наперехват орде Тохты.

Под топот копыт Ногаю думалось легко. Он слышал за собой силу и был уверен — его орда осилит орду Тохты. По всему, Тохта плохой воин. Ногай перережет путь его туменам и первым нанесет удар. Как в прежние годы, Ногай поведет в бой своих воинов. Сражение будет жестоким и беспощадным. Когда ногайская орда одолеет орду Тохты, Ногай будет преследовать своего врага до самого Сарая и заставит Тохту признать Ногая ханом…

В голове первого тумена ордынский богатырь везет ханский знак — бунчук, конский хвост на высоком копье. Бунчуки поменьше у каждого тумена, а у тысячных свои значки.

Далеко впереди рыщут ертаулы, а по сторонам сотни прикрытия. На полпути к Саркелу[88] глаза и уши орды — дозоры — выведали: Тохта идет с двадцатью туменами. Пять из них он пустил вдогон улусу.

Ногай возликовал, нет, он даже не предвидел, что темники Тохты допустят такую ошибку.

— Сатар, — подозвал темника Ногай, — тебе известно, что сделал Тохта? Как мы поступим?

Темник нахмурился:

— Если дозоры привезли истину, то кто скажет, зачем Тохта разбросал тумены?

— Разве у Тохты есть ум военачальника? Мы уничтожим его тумены порознь, пока военачальники Тохты не объединились…

Ногаю весело — никогда еще победа не стояла так близко. Глаза хана блуждали по степи. Взгляд зоркий. Вот вспугнутая лиса юркнула в терновник, видно, там у нее нора. Где-то вскрикнули перепела, а любопытный заяц, прежде чем пуститься наутек, сел на задние лапки, осмотрелся.

Под конскими копытами потрескивал высохший бурьян. Заунывно затянул песню кто-то из багатуров, а в чистом небе проплыл орел.

Из-за гряды дальних курганов выскочил всадник. Сатар указал на него. Ногай буркнул:

— Вижу! С чем этот вестоносец?

Всадник сравнялся с Ногаем и, еще не осадив копя, пал ниц:

— Хан, я целую прах у копыт твоего коня!

Ногай стегнул вестоносца плетью:

— Что привез ты, сын ворона?

— Хан, там тумены Тохты изготовились к бою!

Ногай недовольно поморщился:

— К чему орешь?

И, подозвав темника, распорядился:

— Разворачивай тумены лавой, Сатар. При мне останется тумен Еребуя.

Олекса приподнялся в стременах, насторожился. За кустами без умолку трещала сорока. Гридин знал, так неугомонно ведет себя эта птица, если ее что-то беспокоит. Натянул повод, вгляделся. Будто никого.

День клонился к концу, и Олекса решил в первой же деревне остановиться на ночлег. Пригляделся. Птица вроде затихать начала. Тронул коня. Снова о Дарье подумалось. Завтра он увидит ее…

Вдруг с высоты раздался резкий свист, и кто-те крупный и сильный свалился на Олексу. Его окружили, стащили с седла, били под бока, приговаривая:

— Попался, голуба!

— Потроши, робя, суму. Кажись, там небедно!

Один из ватажников склонился над гриднем, закричал:

— Робя, то же Олекса, гусляра Фомы выкормыш.

Теперь и Олекса признал Сорвиголова с товарищами.

Гридня подняли, усадили, прислонив спиной к дереву.

— Эвон, голуба, не признали мы тебя.

Олекса потирал ушибленные бока, сетовал:

— Поколотили вы меня изрядно, как в седле удержусь?

— Воздай хвалу Всевышнему, что кистеня не отведал, — рассмеялись ватажники. — Поведай, откуда путь держишь?

— Из Твери, гонял с грамотой князя Московского к князю Тверскому.

— То нам ни к чему, — прервал Олексу Сорвиголов, — а коль желание поимеешь, прокоротай с нами ночь, раздели трапезу, а с рассветом и дорога ближе покажется, да и конь передохнет.

Они углубились в лес, и на полянке Олекса увидел крытый еловыми лапами шалаш. Один из ватажников высек искру, раздул огонь под костром, другой снял с дерева оленье мясо, завернутое в мокрую холстину, порубил на куски.

Постепенно затихал лес, сгущались сумерки, жарилось на угольях мясо, и неторопливо вели беседу ватажники. Слушал их Олекса, дивился — от рождения не ведает человек, какие испытания ему посланы Господом, какую чашу испить, каким горем закусывать.

— Мы, — говорил Сорвиголов, — мнишь, удачи ищем, на легкую тропу нас злая судьба загнала. Вон Лука, ты порасспрошай его. Боярин от него женку увез, да еще и глумился: те, сказывает, смерд, женка ни к чему, эвон в избе соседа полно девок.

Сорвиголов перевернул мясо, продолжил:

— Ить и у меня своя судьба. Княжий тиун в полюдье клети мои обчистил, а весна голодна, дитя померло, а следом и хозяйку схоронил. Оттого и в лес подался, на боярах да княжьих угодниках злобу вымещать.

Немало исходил Олекса с дедом-гусляром земель, много бед повидал, но разве когда задумывался, что же гнало людей в лес, сколачиваться в ватаги, промышлять воровством, разбоем? Прежде считал: бегут от ордынцев, от разорителей-баскаков, а теперь вот услышал и иное.

За полночь перевалило, медленная луна временами пряталась в облаках. Разгреб Сорвиголов уголья костра, разостлал на горячей золе армяк, сказал:

— Ложись, Олекса, может, сон увидишь сладкий.

Сердце-вещун, сердце-провидец, таким создал Всевышний человека…

Второй день княгиню Анастасию не покидала тревога. Она была с ней неотступно, болела душа. Предчувствие беды давило тяжелым гнетом. Княгиня не могла ответить, есть ли тому какая причина? Мысль назойливая — не стряслось ли чего с Любомиром?

Анастасия не ела, не отлучалась из горницы, а на другой день, когда солнце поднялось к полудню, она покликала отрока, велела оседлать коня.

Накануне ее смотрел лекарь и великому князю сказал:

— Сие не болезнь, сие предстоящее материнство сказывается. Жди, великий князь, княжича…

Выбравшись за город, княгиня пустила коня в рысь. Сама того не замечая, ехала той дорогой, какую они с Любомиром наездили.

Послушный конь с рыси то на широкий шаг переходил, то вскачь пускался. Отрок едва поспевал за Анастасией. Верно, думал отрок, княгиня в деревню едет, что в той дальней низине.

Княгиня неожиданно перевела коня в намет, помчался за ней и отрок. Вдруг конь под княгиней, учуяв зверя, прянул в сторону, и Анастасия не удержалась в седле, выпала на дорогу.

Когда отрок склонился над ней, она корчилась от боли:

— Там, в деревне, старуха… Скачи…

Великий князь передыхал после сытного обеда. Вздремнет, пробудится, снова вздремнет… Тут отрок в опочивальню ворвался с криком:

— Княже, княгиня убилась!..

Когда князь Андрей Александрович прискакал в деревню, Анастасия лежала на лавке, и слезы скатывались по ее щекам. Она прошептала:

— Не бывать дитю, князь Андрей, не бывать…

Конь вынес Ногая на курган, к увиденное на мгновение озадачило хана. Опытный воин, он сразу понял замысел Тохты. Хан Золотой Орды развернул на Ногая все свои тумены, а какие послал будто вдогон за ногаевскими улусами — не ударят ли они в разгар сражения в спину орде Ногая?

Он насупил брови:

— Сатар, у вестника, что не увидел тумены, выколи глаза и вырви язык.

И снова Ногай быстрым взором окинул войско Тохты от правого крыла до левого. Вон за передним полком толпятся ханские советники, военачальники, нукеры. Ногай глазами отыскал Тохту. Тот, верно, думает, что Ногай струсит и не примет бой? Нет, у Ногая холодная голова и ясный разум, так говорил Берке-хан, когда Ногай первым переправился через Клязьму-реку и вместе со своим десятком врезался в строй русского князя Андрея Ярославича[89].

В ту пору Ногаю едва перевалило через шестнадцатую луну, и он водил всего десяток воинов. За тот бой Берке сделал Ногая сотником.

— Сатар, — спросил Ногай, — если тебе надо расколоть камень, что ты делаешь?

— Я бью его молотом, хан.

— Перед тобой каменный щит, и мы должны раздробить его.

Темник кивнул.

— А ответь, Сатар, как поступишь ты?

— Хан, по левую руку Тохта поставил основные силы. Видишь, как там в кулак крепко сбились тысячи воинов. Хая думает, что мы не осмелимся ударить по этому кулаку и повернем на правое крыло. Может, так и лучше, но я ударю Тохту под левую руку, где нас меньше всего ждут. Когда мы завяжем бой, Тохта постарается повернуть на меня свое чело и нажмет на нас грудью.

— Ты мудро рассудил, Сатар. Когда правое крыло обнажит сабли и насядет на тебя, оно непременно повернется ко мне боком, я пошлю на него темников Сургана и Надира. Тохта не выдержит паники, тут я с тремя тысячами вступлю в сражение. Мы одолеем Тохту и заставим его бежать, как трусливого шакала.

На дальние курганы выскочили первые всадники, крутнули коней и исчезли, а вскоре в степи появились сотни и тысячи воинов. Они выстроились в боевой порядок, подняли бунчуки, застучали в тулумбасы. Раздавались звонкие команды, и в сухую землю ударили тысячи копыт.

Орда пошла на орду.

Сшиблись. Зазвенел металл, лязгала сталь сабель, визжали и хрипели воины. Ржали, грызли человека дикие татарские кони. Степь кричала и стонала, щедро лилась кровь, под конскими копытами трещали кости воинов.

В битве сцепились две конные силы, и никогда прежде не доводилось видеть Любомиру такой жестокой сечи. Накануне боя мурза Чета сказал русским гридням:

— Кто приведет хану на аркане ослушника Ногая, тот, милостью величайшего, будет вознагражден.

— Зрите, Ногай на кургане! — выкрикнул Любомир и первым толкнул коня в сечу. За ним помчались другие гридни. — Заедино держитесь! — подал голос Любомир и занес меч.

Долго рубились русичи, и там, где гуляли их мечи, пролегали улицы. К исходу боя половина русичей пала под татарскими саблями.

Сначала бой склонялся в пользу Ногая. Вот качнулось левое крыло орды Тохты, но вскоре выровнялось. Не повернул хан Тохта и чело. Тогда ударили по нему ногайцы, задев и правое крыло. Будто изогнулось золотоордынское воинство, но спустя время выровнялось.

С тревогой следил за сражением Ногай. Так, как он рассчитывал, бой не получился. И тогда хан сказал:

— Пора!

Приняв из рук нукера шлем, надел и, подняв руку в кожаной рукавице, дал знак тысячникам.

Три тысячи воинов, подчиняясь ханскому приказу, гикая и визжа, помчались в сражение.

Прищурившись, взирал на битву Тохта. Он видел, как упорно наседают на него ногайцы. Но вот хан заметил и другое — в сражение вступил сам Ногай.

— Егудай, кажется, Ногай задыхается, — сказал Тохта.

— Он задохнется, когда я пошлю на него еще два тумена.

— Ты это сделаешь сейчас?

— Я подожду, когда за спиной Ногая окажутся темники, какие отправились в обход.

— Но почему они задерживаются? Не опоздают ли?

— Я ожидаю их, когда солнце перевалит половину своего пути.

— Ха, — выдохнул Тохта, — но это скоро…

Они появились совсем неожиданно для Ногая. Свежие, совсем не измотанные тумены. Их удар был настолько стремительным, что ногайцы перестали сопротивляться. Они попятились, заметались. Ногай вздыбил коня. Кто-то из нукеров ухватил его повод, потащил из боя. На нукеров наскочил Любомир, ударил одного. Краем глаза успел заметить, как в него метнули аркан. Упал на гриву. Петля пронеслась над ним. Мелькнула мысль: миновал плена.

На Любомира наскочили два ногайца, а хан занес саблю. Отбив удар, гридин сшибся с Ногаем. Хан хоть и стар, а рубился ловко. Но на подмогу Любомиру подоспели товарищи. Они срубили ногайцев, прикрывавших хана, а Любомир, извернувшись, достал Ногая…

Рассеяв и уничтожив большую часть Ногайской орды, Тохта потерял интерес к сражению. Он дожидался, когда к нему пригонят, как побитую собаку, того, кто вздумал называться ханом. Тохта станет глумиться над своим недругом и на устрашение всем этим толпившимся за хвостом его коня мурзам и темникам заставит Ногая встать на колени.

— Егудай, почему не ведут Ногая? — спросил у темника.

— Великий хан, — темник потупил голову, — его зарубил в бою русич. Он привез тебе голову непокорного.

Лицо Тохты искривилось в гримасе, он хлестнул темника плетью.

— Где этот гридин?..

Любомир спешился, поцеловал землю у копыт ханского коня. Тохта дышал тяжело, замерла его свита.

— Ты не исполнил моего повеления, русич!

Любомир поднял голову, смело взглянул хану в глаза:

— Величайший из величайших, Ногай погиб как подобает воину, с саблей в руке.

Тохта поднял плеть, но удара не последовало. Голос хана был хриплым:

— Ты не притащил мне живого Ногая, а совершил над ним суд, какой вправе вершить только я, а потому я казню тебя.

К Любомиру подскочили нукеры.

— Поступите с ним так, как он с Ногаем.

Нукеры кинулись на гридня, но тот оттолкнул их:

— Не троньте, сам пойду!

Княгиня Анастасия лежала на высоких подушках, и мысли ее были далеко, там, где в Дикой степи хан казнил Любомира. О том поведали гридни, поздней осенью воротившиеся из Орды.

Говорят, беда не ходит в одиночку, княгиня в том убедилась. Для кого теперь жить, задавала она не раз себе этот вопрос. Почему не убилась тогда, падая с лошади?

Скрипнула дверь, и в опочивальню вошел князь Андрей. Анастасия насторожилась. Он уселся в ее ногах, долго молчал. Она ни о чем не спрашивала. Пожалуй, Анастасия знала, какой разговор поведет Андрей Александрович. Последнее время он избегал княгини, все дни был пасмурным, готовился к зимнему полюдью.

Князь вздохнул:

— Ты не убереглась, Анастасия, и горько наказала меня.

— Аль я того хотела, княже Андрей Александрович?

— Сколь лет ждал я.

— Видно, гак Богу угодно.

— За чьи грехи? — усмехнулся он.

И в опочивальне снова наступила тишина. Наконец князь промолвил:

— Кому стол наследовать?

Что она могла ответить ему?

— Когда я брал тебя в жены, то мыслил о сыне, но ты долго жила пустым цветом.

— Моя ли в том вина?

— Господь рассудит.

Сказал князь и будто хлыстом ударил княгиню. Она сжалась, попросила:

— Дозволь, великий князь, мне в монастырь удалиться.

— В келье покоя ищешь? Либо есть покой на земле?

— Богу послужить хочу, вины свои отмолить.

При тусклом свете лампады, тлевшей под образами, Анастасия увидела, как зло сверкнули глаза князя.

— Сердцем чуял, не любила ты меня уже с того часа, как взял тя в жены.

Ничего не возразила Анастасия. Встал великий князь, подошел к двери и, за ручку взявшись, бросил резко:

— Поступай, как душа те подсказывает.

Не могло укрыться от великого князя Владимирского, что теряет он ханское благоволение. Почему? И так гадал князь Андрей и этак, ум отказывался понимать. Ужли семя недоверия посеяли брат Даниил и племянник Юрий?

Угроза потерять расположение хана страшила Андрея Александровича больше, нежели желание княгини Анастасии удалиться в монастырь.

Ныне хан Тохта обрел невиданную силу, его власть распространилась от седых гор Урала и Закаспия до горбов Карпатских, и теперь ни один из князей не будет искать защиты у Ногая.

Дабы сохранить великий стол, владимирский князь Андрей Александрович весной отправится на поклон к хану, но прежде сходит на Переяславль, заставит переяславцев покориться воле великого князя.

Нельзя сказать, чтобы он не задумывался над словами Анастасия, что она хочет уйти в монастырь. Он не только не возразил, но даже и одобрил ее желание стать монахиней. Если ей не суждено сделаться матерью, к чему быть женой?

В гридницу тиун заглянул;

— Кажись, к снегу повернуло, ветер с моря задул.

— Все ли готово к полюдью, Елистрат?

— Два десятка саней да полсотни гридней дожидаются санного пути.

— С тобой боярин Ерема поедет. Смердов не жалей, они на слезу давят. Особо проследи, чтоб рухлядь порченую не подсовывали, мех самолично проверяй. Кто из мужиков дань утаивать почнет, того на правеж, дабы другим неповадно было.

Князь Андрей потер крупный нос:

— Вели печи топить, ночью колею.

И снова о полюдье заговорил:

— Поторопись, Елистрат, ино баскаки наедут за ордынским выходом.

— Люд злобится, хан ясак на откуп отдал.

— На то ханская воля, и нам ему не перечить.

— Я ль перечу? Откупщики-нехристи шкуру сдирают, как бы до смуты не довели.

— Баскак — слуга хана, у него охранная грамота. Хан за баскаков с нас спросит, поди, не забыл, как мурзу Чету ублажали за бунт суждальцев? Кабы Тохта о том прознал, помыслить страшно. Все мы под его властью ходим и дышим по ханской милости.

— Слух есть, княгиня нас покидает.

Князь Андрей Александрович посмотрел на тиуна строго:

— Я княгине волю дал, и епископ благословил, пусть поступает, как ей Бог повелел. О том боле не воспрошай.

Тиун, прихрамывая, удалился.

— Покличь боярина Ерему! — вслед ему крикнул князь.

Узнав о смерти Ногая, княжич Юрий со смешком сказал брату Ивану:

— Хан хана жрет и тем сыт бывает.

На что Иван заметил:

— Мыслю я, брат, настанет та пора, когда источится сила ордынская.

— Не верится, велика она.

— Ныне велика, а завтра? Печенежские аль половецкие орды малы были? Время, брате, время перетрет.

— Когда такое случится, нас жизнь сомнет. Не доживем мы до ордынской погибели.

— Нас не будет, другие увидят. Мыслю, к тому времени князья наши в разум войдут, к единению Руси потянутся.

— А до той: поры мы еще не раз псами лютыми друг другу горло грызть будем…

Иван сказал с сожалением:

— Тут я, брате, с тобой согласен.

Зима легла ровная, снежная, унялись ветры, и не давили морозы. Ночную тишину нарушали лишь караульные со стен:

— Вла-ди-мир!

И сызнова все замирало.

А на рассвете город пробуждался от колокольного звона, звали к ранней заутрене.

На первой неделе после Покрова покидала Владимир княгиня Анастасия. Умостилась в широкие розвальни вместе с холопкой, согласившейся разделить с госпожой ее долю.

На розвальнях поклажа, вещи Анастасии, в руках холопки ларец из кипариса с серебряными монетами — вклад княгини в монастырь.

Накануне отъезда навестил Анастасию епископ Владимирский, грек Андриан, напутствовал:

— Дочь моя, — говорил епископ, — в молитвах и послушании обретешь покой мятущейся душе…

Утром, в час отъезда, вошла княгиня к мужу попрощаться. Тот встретил ее холодно, промолвил:

— С Богом. Замаливай не только свои грехи, но и мои.

И отвернулся…

Сани окружила дворня, приковылял тиун, скинул шапку, поклонился низко, чуть не коснулся снега бородой:

— Путь те добрый, княгинюшка, завсегда помнить тя будем.

— Ты, Елистрат, за великим князем доглядай, он ныне в тревогах. — Поманила тиуна и чуть ли не в ухо шепнула: — Заблудшийся он, на брата Даниила замахивается. Отговори, либо Дмитрием не сыт?

— Ох, княгинюшка, аль те норов великого князя неведом? Ему власть превыше всего, за нее он и Орду на Русь наведет.

— Мне ль того не знать, оттого и волнения мои. Коли не сам, так руками ордынцев народ русский изводит…

Сани тронулись, и княгиня бросила на ходу:

— Прощай, Елистрат, и вы, холопы, буду за вас Всевышнего молить…

Съехались во Владимире. Уж больно загадочно звал их, князей Ярославского и Ростовского, великий князь. Собрались в гриднице хозяин Андрей Александрович, Константин Борисович да Федор Ростиславич. О делах, зачем званы, говорить не торопились, пили пиво хмельное и меды выдержанные, закусывали выловленной стерлядью из проруби, жареным и вареным мясом молодой лани-важенки, солеными груздями и пирогами с брусникой.

Ели, перебрасывались редким словом, ждали, когда начнет разговор хозяин. А великий князь на пиво нажимал, да все знак отроку подает, чтоб кубки наливал. Князь Константин Борисович разрумянился, глаза озорные.

— Впору девок-холопок, князь Андрей Александрович, пощупать!

Но великий князь шутку князя Ярославского не принял, да и ростовский князь из-под седых бровей бычился угрюмо. Буркнул:

— Те, князь Константин Борисович, девки к чему? Разе подержаться?

— Обижаешь, Федор Ростиславич, у меня в палатах не одна девка забрюхатела.

— Грозился беззубый кобель волка загрызть.

— Но-но, гости, к чему перебранка, поди, каждый свою силу имеет.

Тут отроки наполнили кубки медом, паренным на вольном духу и настоянным на ягоде малине. По гриднице потянуло таким запахом, что князья головами закрутили:

— Славный медок, славный! Видать, великий князь, медовар у тебя знатный.

Князь Андрей Александрович улыбнулся, довольный:

— Помню, такой мед любил пить отец, Александр Ярославич.

— Грех не пивать, — сказал князь Ростовский, — от такого медка душа распахивается.

— Когда мурзу Чету ублажал за суждальцев, сколько истратился, такого меда ордынец выдул, поди, с десяток бочонков да еще пяток с собой прихватил.

— Э-э-э, протянул Федор Ростиславич Ярославский, — дешево отделался.

— Я ль один? И от вас грозу отвел. Ну-тко наслал бы хан ордынцев, всем княжествам горе.

— Да уж воистину, — кивнул Константин Борисович, — умеют татары Русь разорять. У них, пока одни воюют, другие грабят и полон берут…

— Знакомо. А медок у тебя, великий князь, воистину ровно девка в соку…

Но князь Андрей Александрович видел: князей не мед интересует, ждут, о чем речь хозяин поведет. Отставив кубок, спросил:

— Отчего не спрашиваете, почто не сидит с нами брат мой, Даниил Александрович?

Посмотрел то на одного князя, то на другого. Ростовский князь руки развел:

— Вы, Александровичи, Невского сыновья, сами меж собой разберетесь.

— Твоя правда, князь Константин Борисович, — кивнул великий князь, — но по чести ли живет Даниил? Отчего смолчали вы, когда он от Рязанского княжества Коломну урвал?

— Остерегались, не с согласия ли хана подмял Коломну, да и на тя, великий князь, глядели.

— Не было там ни ханского добра, ни моего. Ужли потерпим, чтобы Москва и Переяславль к рукам прибрала?

— Московское княжество, ровно жаба, раздулось, — зло кинул Федор Ростиславич.

Константин Борисович огладил шелковистую бороду:

— Разрослось, разрослось княжество Московское. Может, унять Даниила-то?

— Для того и покликал вас. Весной на Переяславль пойду и вас позову. Заставлю переяславцев власть великого князя признавать, а вам от княжества Переяславского земли прирежу.

— Наказать Даниила, — поддакнули оба князя. — Только уж ты, князь Андрей Александрович, сольницами переяславскими по справедливости рассуди, чтобы вместе ими владеть.

Великий князь помолчал, зевнул. Холопы зажгли плошки, подкинули дров в печь. Наконец князь Андрей Александрович предложил:

— Не пора ли нам, князья, по лавкам? Утро вечера мудренее.

— И то так, — согласились князья.

Ночь еще простирала свои крылья над Москвой, а Олекса пробудился. Стараясь не шумнуть, выгреб золу, заложил в печь приготовленные с вечера дрова и высек искру. Когда трут затлел, Олекса раздул огонь.

Ему нравилась эта ранняя пора, пора тишины и сонного покоя. Сладко спала на широкой лавке Дарья, подсунув ладонь под щеку, и при отблеске пламени Олекса дивился ее красоте. Он любил Дарью, ставшую его женой, любил ее неторопкие движения, напевность ее говора.

В день, когда Олекса вернулся из Твери, был поздний час, и он не пошел к Дарье, а увидел ее на следующий воскресный день на торгу. Как всегда, она продавала пироги, Олекса стоял за ее спиной, и она не замечала его, пока одна из торговок не окликнула Дарью:

— Не тебя ли, молодушка, гридин вместо пирога купить намерился?

Дарья оглянулась и ойкнула:

— Олекса!

И он понял, она ждала его…

Печь жарко горела, когда Дарья пробудилась. Она завела опару на тесто, поставила варить щи с потрохами. Олексе нравился тот день, когда Дарья пекла хлебы и в избе надолго повисал хлебный дух.

Дарья выгребала жар из печи, сажала в нее разрезанное на куски тесто, обмятое ладонями, закрывала печь. Готовые горячие хлебы с румяной корочкой Дарья сбрызгивала водой и укутывала холстиной. Хлебы отходили, начинали дышать.

Дарья пекла хлебы, как, наверное, пекла ее мать, бабка и прабабка, как пекли все женщины на Руси, но Олексе казалось, что не было никого искусней, чем его жена, чем его прекрасная Дарья, дар ему, ниспосланный Господом.

И когда в карауле дозорил Москву от недругов, он, Олекса, знал, что бережет Дарью. Сколько таких, как она, угнаны ордынцами либо гибли в княжьей усобице… Он думал: ужли настанет такое время, когда ордынцы не будут разорять Русь, а удельные князья ходить войной друг на друга? Бродил ли Олекса по миру с дедом-гусляром, ночевал ли в избах смердов и ремесленников, повсюду слышал эту озабоченность.

Посылал князь Даниил Олексу к князю Михайле. Гридин знал: московский князь с тверским уговорились против великого князя сообща стоять. Да и как иначе, коли великий князь Владимирский волю покойного переяславского князя Ивана Дмитриевича нарушить вздумал, Переяславль у Москвы захотел отнять. Корысть князя Андрея Александровича душит, богатства земли переяславской покоя не дают, от одной соли в княжью скотницу сколь серебра поступает? Да и опасается великий князь — усилится Москва, не станет повиноваться Владимиру, как Тверь. Эвон тверской князь Михайло Ярославич давно считает себя равным великому князю Владимирскому.

Князья власть делят, каждый норовит городок какой-нибудь либо деревеньку прихватить, а о смерде и не помыслит. А он ту землю пашет и хлеб растит…

Не раз слышал Олекса об этом от деда Фомы, когда они бродили по свету и видели, как людей горе пилит. Но в ту пору до малого летами Олексы тревога деда почти не доходила, не то что нынче. Да и немудрено — Олексе на семнадцатый год повернуло.

Взятый в младшую дружину князя Даниила, Олекса привык к этому городу, нравился он ему, хоть и нет здесь каменных построек, как во Владимире. Все из дерева: бревенчатый Кремль на холме, палаты княжьи и боярские, крытые тесом, храм Успения, а за стенами Кремля домишки и избы, торговые ряды и лавки, мастерские ремесленного люда. А у Москвы-реки, на Зарядье, лепились хибары и кузницы, бани и причал…

Жизнь в городе начиналась затемно, как и в домишке Олексы и Дарьи. Кузнецы раздували мехами огонь в горнах, кожевники вытаскивали из дубовых бочек с едким раствором шкуры, принимались мять их, гончары грели печи для обжига горшков, стучали топоры плотников, а от коптилен тянуло дымом: здесь солили и коптили окорока, грудинку и иное мясо, птицу и рыбу к столу князя и дружины да и для бояр и торга…

В Кремль Олекса направился с восходом солнца, минуя хижины и землянки, засыпанные снегом — весной они утонут в жидкой грязи, — поднялся вверх к торговым рядам, вошел в открытые кремлевские ворота. В Кремле гридни день и ночь несли сторожевую службу…

У княжеских палат повстречался со Стодолом. Не успел Олекса боярину поклон отвесить, как тот спросил насмешливо:

— Сладко ль зоревал с молодой женой, отрок?

Покраснел Олекса: что Стодолу ответить? А тот на высокое крыльцо хором взошел, дверь в сени открыл, к Олексе голову повернул:

— Милуйся, гридин, покуда сила есть…

— Ты мыслил, сыне Юрий, я тебе после смерти князя Ивана Дмитриевича Переяславль в удел дам? Ан нет, у меня иные думы.

Даниил Александрович отрезал от свиного окорока кусок, положил на хлебную горбушку и только после этого поднял глаза на сидевших напротив сыновей Юрия и Ивана.

Шестой день они шли с егерями загоном. Отыскали стадо туров, удалось свалить одного, а в глухом лесу, под развесистыми дубами, наскочили на лежбище вепря, убили.

Пора бы и домой, да Даниил Александрович заартачился: хочу берлогу отыскать, поднять медведя на рогатину.

Глянул князь Даниил сыновьям в очи, заметил у старшего беспокойство.

— Я, Юрий, разумею, те хочется удел свой иметь, князем сесть. Но я по-иному рассудил — Московскому княжеству не дробиться, а земли собирать и усиливаться. Ныне Коломна и Переяславль тому начало, а вам продолжить. Настанет такое время, когда Москва за великий стол потягается.

Даниил Александрович с сыновьями сидел за столом в избе, на которую набрели в лесу. Горели дрова в печи, и дым тянуло в отверстие в крыше.

Промолчал Юрий — отец разгадал его тайное желание. Мечтал, умрет Иван Дмитриевич, сядет он, Юрий, князем Переяславским. Ан отец по-иному решил. Значит, не видать им с Иваном своих уделов. А Иван сторону отца принял, сказал:

— Коли Московское княжество обрастет землями, городами новыми, ее голос вся Русь услышит, а раздробимся — недругам в радость.

— Умно сказываешь, сыне Иван, а княжить еще успеете, бремя власти носить тяжело — и надорваться можно. Умом и хитростью править, земли русские собирать воедино. А настанет час, и Орде место указать. Покуда же спину гнуть перед ханом, угождать, отводить грозу, дабы не извели ордынцы народ русичей. Но не так, как великий князь Андрей, — руками ордынцев нас разоряет и тем, мыслит, власть свою укрепляет.

Пока князь с сыновьями передыхал, с полатей за ними наблюдали любопытные ребячьи глаза. Дети шептались, иногда заводили спор, и тогда возившаяся у печи мать, еще молодая крестьянка, прикрикивала.

— Хозяин-то где? — спросил у нее князь.

— Прошлым летом медведь задрал.

— Так и одна?

— С ними вот. Они мне в крестьянском деле помощники.

— Ну, ну, — удивленно промолвил князь. — А в полюдье тиун к тебе наведывается?

— Ответь, княже, что ему брать у меня? Разве вот детишек.

— И то так. — Даниил Александрович поднялся. — Однако ты дань не платишь, другой, а как князю и его дружине быть? Она ведь вам защита.

Крестьянка руки на груди скрестила, спросила со смешком:

— От какого недруга, княже? От ордынцев меня лес спасет, а вот от гридней, когда они с тиуном в полюдье, разве случай отведет.

Даниил Александрович недовольно бросил:

— Ладно, хозяйка, передохнули, спасибо. Пойдем медвежью берлогу поищем, накажем зверя, какой твоего мужа задрал.

Младший сын князя Московского Иван Даниилович, роста среднего, русоволос, с серыми, чуть навыкате глазами и пушком на верхней губе, имел от роду пятнадцать лет. Но, несмотря на молодость, был умен и хитроват.

С братом Юрием он дружен и никогда ему не перечил. Иван понимал: если отец сказал, что не намерен дробить княжество Московское, значит, так и будет. А потому после смерти отца, князя Даниила Александровича, сидеть московским князем по старшинству Юрию, а он, Иван, останется без удела. Но Иван и на то согласен и будет помогать Юрию сделать Москву богатой и княжеством великим.

Высказал Даниил Александрович мысль о Москве как о великом княжестве, и Иван об этом задумался. Понимал, трудным будет путь к величию Москвы. Первый, кто встанет на этой дороге, — родной дядя, брат отца, великий князь Владимирский Андрей Александрович. Он готов обнажить меч уже на Переяславль.

Возвращались с охоты не спеша, не гнали приморенных коней, и каждый думал почти об одном и том же. По правую руку Даниила Александровича — Юрий, по левую — Иван, а позади гридни и санный обоз с добычей.

Князь Даниил будто догадался, о чем думал меньший сын, сказал:

— Весной, Иване, отправишься в Переяславль, встанешь над переяславской дружиной. Как прослышишь, что князь Андрей двинулся на переяславцев, заступи ему путь, а там и мы с князем Тверским подоспеем.

— Слышал, будто великий князь звал на нас князей Ростовского и Ярославского? — спросил Иван.

Князь Даниил кивнул.

— Не послать ли им, отец, грамоты, князьям Ростовскому и Ярославскому, чтоб не держали руки великого князя?

— И я о том мыслил, Иван, да ретивы князья Федор и Константин.

— А ежели грамоту с посулами?

— Слыхал, они у Андрея просили переяславскими сольницами совместно владеть, — сказал князь Даниил Александрович.

— И что великий князь? — спросил Юрий.

— Оставил без ответа, — усмехнулся Даниил Александрович. — Будто не слышал, чего князья просили.

Тут Иван снова голос подал:

— И ты, отец, посули, а тот посул посулом и останется.

Даниил Александрович кинул на меньшего беглый взгляд, подумал: «Хитро, хитро, посулить — не значит дать…» А вслух сказал:

— Разумно, сыне. Подумать надо. Как мыслишь, Юрий?

— Без того, что Иван советует, князей Константина и Федора от великого князя не оторвать.

— Так и поступим, — согласился с сыновьями Даниил Александрович. — Пошлем грамоты в Ростов и Ярославль.

При впадении Корослы в Волгу на торговом пути, во времена Ярослава Мудрого заложили город и нарекли его Ярославлем. С той поры город разросся, обустроился, удивляя приезжающих обилием рубленых и каменных церквей, Детинцем на холме и большой церковью на мысу, храмом Успения.

На княжьем дворе палаты и постройки всякие. А за Детинцем посад Ремесленный, огороды и выпасы.

В Ярославле Олекса бывал лет пять назад. Они с дедом-гусляром пришли сюда из Ростова Великого, а ныне в Ярославль прислал его князь. Даниил с письмом к князю Федору Ростиславичу. Прельщал московский князь ярославского сольницами переяславскими, обещал добром отблагодарить, коли Федор Ростиславич с Москвой заодно будет.

Заманчиво писал Даниил, было от чего задуматься. И великого князя боязно, но посулы князя Московского перетягивали…

И тогда решил Федор Ростиславич с великим князем на Переяславль не идти, а послать полсотню дружинников с воеводой, самому же на болезнь сослаться. А там что Бог даст. Будет удача у великого князя, с ним воевода ярославский на Переяславль ходил, отобьется Даниил, он, Федор Ростиславич, всего-то малую часть дружин в подмогу князю Андрею Александровичу выделил, попробуй попенять…

Колючий осенний ветер будоражил Волгу и Ахтубу, гнул камыш в многочисленных рукавах и, вырываясь в море Хвалисское, поднимал воду. Последние купеческие корабли покидали Сарай до заморозков, уходили к берегам Персии, а там уже гости торговые отправятся караванами через пустыни и неведомые земли в Самарканд и Бухару, Хорезм и дальше, за грозные горы. За ними живут народы, торгующие шелками и еще многими чудесными товарами.

В ту осень на кораблях увозили невольников-ногайцев. Невольничий рынок в Сарае, на голом, продуваемом насквозь берегу, наводнен был рабами. Их гнали толпами, как отары, и продавали дешевле захудалой отцы.

Невольникам-ногайцам, чтоб не пытались бежать, набивали на ноги колодки или подрезали сухожилия. Такова была воля того, кто называл себя потомком великих Чингиса и Батыя. Он, непобедимый и могучий Тохта, покарал ослушника Ногая. Где теперь Ногай, возомнивший себя ханом? Труп этого шелудивого пса склевало воронье. И так будет с каждым, кто даже в помыслах посчитает себя равным ему, хану Тохте…

А остатки Ногайской орды, переправившись в низовья Дона, уходили берегом Сурожского моря к горбам Кавказа. Скрипели колеса двуколок, брели старики, женщины и дети, перегоняли стада и табуны, чтобы на левобережье бурной Кубань-реки найти себе пристанище. Так побитый и пораненный зверь ищет логово, чтобы зализать раны.

С первым апрельским выгревом, когда стаял снег на полях, но еще оставался по лесным буеракам да по глубоким оврагам, из Владимира выступил великий князь с конной дружиной. По дороге пристал к нему князь Константин Борисович, а из Ярославля привел четыре десятка гридней воевода Дрозд, и полки двинулись на Переяславль.

Недоволен великий князь Андрей: схитрил ярославский князь, не прислал дружину. Хотел было не принять его воеводу с малым отрядом, но до поры промолчал. Настанет день, и он, князь Андрей, напомнит об этом Федору Ростиславичу.

У великого князя на душе неспокойно. Не потому, что терзала совесть — ведь на брата родного войной пошел. Но у князя Андрея нет угрызений совести, не испытывал их ни сейчас, ни тогда, когда против брата Дмитрия меч обнажал. Беспокоит его — отчего хан Тохта не дал ему воинов?

Прежде, когда с Дмитрием вражду за великий стол повел, ордынцы ему помогли, на великое княжение посадили. И хотя они немало зла на Руси наделали, крови русичей пролили и полон многочисленный угнали, но князь Андрей по воле хана Русью владеет.

Мысль, что хан отказал ему в своей поддержке, беспокоит князя Андрея Александровича. Чем вызвал он недовольство хана Тохты? Ведь угождал, землю у ног его целовал, а уж сколько добра всякого, золота и серебра подарил и хану, и всем, у кого хоть малая власть в Орде была.

Теплилась у князя Андрея надежда, что не посмеет Даниил сопротивляться, миром уступит Переяславль, чать, понимает, на великого князя замахнулся, у кого ханский ярлык на власть…

Может, оттого Андрей Александрович и двигался не торопясь, словно давая брату Даниилу, князю Московскому, одуматься. А когда рубеж княжества Переяславского преступил, прискакал дозорный из ертаула с вестью недоброй: у Клещина озера собралась рать князей Московского, Тверского и дружина переяславцев. Кроме конных гридней выставили князья еще пеших ополченцев. Правое крыло московская дружина держит, в челе Михаил Ярославич, князь Тверской, стал, а по левую руку — переяславцы.

Позвал великий князь своих воевод, совет держал. Помялись они, никто первым не решался высказаться. Наконец князь Константин Борисович заявил:

— Как ты, великий князь Андрей Александрович, хочешь, а я своих гридней на истребление не дам, ты уж прости меня.

Его сторону принял и воевода Дрозд. Насупился великий князь, сказал резко:

— Устрашились воеводы.

— Пустые слова твои, великий князь, — недовольно промолвил князь Ростовский. — Аль недруги перед нами? Свои же.

— К миру с ослушниками взываешь?

— Кто ослушник, князь Андрей? — со смешком спросил князь Константин Борисович.

— Москва Переяславское княжество на себя приняла.

— По воле покойного князя Ивана Дмитриевича, — возразил ростовский князь.

— С Переяславским княжеством великому князю разбираться.

Пожал плечами Константин Борисович и встал:

— В таком разе и судитесь с Даниилом Александровичем.

Сказал и вышел из шатра, а за ним последовал воевода Дрозд.

Князь Андрей Александрович повернулся к боярину Ереме:

— Вели дружине изготовиться в обратный путь. Поклонюсь хану Тохте рассудить нас с Даниилом. Ино так дале пойдет, не будет сладу с Москвой.

Веселым хмельным застольем прощались Даниил Александрович и Михаил Ярославич. Вместе с ближними боярами пировали на горе. Сошлись в хоромах покойного князя Переяславского Ивана Дмитриевича. А кому места в просторной трапезной не досталось, тем столы во дворе поставили, благо день погожий, теплый.

По стенам трапезной полки резные с посудой драгоценной, охотничьи трофеи, добытые князьями Переяславскими, лук, какой, по преданиям, повесил князь Ярослав Ярославич.

Князья Даниил Александрович и Михаил Ярославич сидели за дубовым столом на помосте, а ниже Юрий с Иваном да сын князя Тверского Александр, похожий на отца, крупный, русоволосый, годами как и Юрий.

Князья и бояре пили за дружбу, славили Всевышнего, что не довел до кровопролития, и удивлялись, отчего хан, милость которого так щедро сыпалась на великого князя, на сей раз не послал Орду на Русь?

— Мыслимо ли, — говорил Даниил Александрович, положив руку на плечо Михаилу Ярославичу, — брат на брата войной шел!

Тверской князь кивнул, а Даниил продолжал:

— Мы с тобой, Михайло, от одних корней, Ярославовых, не забудем этого.

Иван к Юрию подался, шепнул:

— Предадут, ох как предадут, ровно Иуда Христа.

Александр услышал, однако не возразил. Может, и прав меньший Даниилович? Сыну тверского князя Иван не приглянулся: ни ростом не вышел, ни обличьем. Говорили, умом Бог не обидел, но как в том убедиться, коли Александр с Иваном редко виделись?

— И оное случается? — насмешливо спросил Юрий у брата.

— Свершится, брате, и мы станем тому свидетели.

— Ужли?

— Припомни Святое Писание: когда проноют петухи[90].

Повернул Юрий голову к Александру:

— Чать, слыхивал, о чем Иван плел, так это хмель в нем взыграл, а то и потехи ради.

И кубок поднял:

— Мыслю, Тверь с Москвой одной веревкой повязаны, пока Владимир над ними стоит.

В самом торце стола бояре переяславские теснились с посадником своим Игнатом, тот разговор слышали. Посадник с товарищами переглянулся. Те кивнули, будто ведая, о чем Игнат сказывать будет. Встал посадник, кряжистый, седобородый, заговорил голосом трубным:

— Князь Даниил Александрович, отныне ты нам князь и нам вместо отца. Одним уделом мы повязаны, и где главный город — Москва ли, Переяславль, не о том мое слово. Мы, бояре переяславские, в чести были у князя Ивана, верим, и ты нас не обидишь.

Среди переяславцев гул одобрения, а князь Даниил к ним подошел, руку поднял:

— Зрите, бояре, пальцы, и каждый из них мне дорог. Так и вы мне.

— Верим, князь.

А посадник свое ведет:

— Ужли кто в том сомнение держал? Мы, князь, не о том речь ведем, дал бы ты нам на княжение сына своего Юрия.

Нахмурился Даниил Александрович:

— Я, бояре, думал о том и с сыновьями разговор имел. Два удела ныне в един тугой узел связаны, и не дробить его — такова моя воля. Вас же, бояре, я заверяю, вы мне так же любы, как и московские.

Над притихшим, спящим Переяславлем подрагивали редкие крупные звезды. Поднялся Даниил Александрович по крутой лестнице на угловую стрельницу, осмотрелся. В серебристом свете луны смутно угадывался ближний лес. Там две деревни, одна за другой, но князю их не видно: все сливается в ночи. Темнеет освободившееся от снега поле. Днем на нем зеленеют латки озими. Совсем рядом с городом заросший кустами овраг.

Кутаясь в шубу, князь слушал, как перекликаются на стенах дозорные. Вот заухал сыч, заплакал обиженно. Воздух свежий, с весенним ночным морозцем. Дышалось легко, будто пил князь хмельное вино.

Вчерашним утром князь Даниил проводил тверичей, обнимались с Михаилом, в дружбе клялись. А на той неделе покинет Переяславль и он, Даниил, а здесь, в Переяславле, останется посадник Игнат. Пожалуй, лучше не сыскать: и разумом наделен, и характером тверд, справедлив. Боярин и люду переяславскому по сердцу.

В эти размышления внутренний голос неожиданно вмешался: понапрасну ты-де благодушествуешь. Аль запамятовал брата Андрея? Не даст он те покоя, наведет на Русь татар… Голосок тихий, въедливый.

Вздрогнул Даниил. Правду, истинную правду услышал. Не оставит Андрей своих подлых замыслов, отправится с жалобой к Тохте, и ежели хан поверит ему, то вернется великий князь с татарами, как уже не единожды случалось, И разор причинят Москве и до Твери достанут. Эвон когда Андрей с Дмитрием тяжбу за великое княжество затеяли, кто помог ему? Ордынцы. И за то Андрей с ними Русью расплачивался…

Спустился князь с башенки, направился в хоромы. Теперь его мысли перебросились на те дни, когда Андрей с Дмитрием вражду затеяли. Андрей начал и его, Даниила, втянул. А чем у хана доверие заслужил? Наговорил: Дмитрий-де не на Орду, а на немцев и Литву смотрит.

Тохта тем словам поверил, разгневался на Дмитрия, и пришлось тому горе помыкать. Сначала бежал в Новгород, от новгородцев и псковичей, где в ту пору княжил храбрый Довмонт, зять Дмитрия, потом вернулся во Владимир. Его поддержал хан Ногай, и это совсем распалило Тохту. Он послал в подмогу Андрею тумен своих воинов, и те, как неводом, прошлись по русским княжествам и посадили Андрея на великокняжеский стол, а Дмитрий доживал последние годы в Волоколамском монастыре.

В опочивальне Даниил улегся на широкое ложе, прикрылся шубой и всю ночь не сомкнул глаз, все вспоминал, думал. И мысли князя Даниила Александровича о нелегкой, трагической судьбе России…

Глава 6

Стонала Русская земля, кровавыми слезами умывалась. Шесть десятилетий, как поработили ее татаро-монголы. Ведут учет русским людям ордынские счетчики, собирают «выход» — дань ханские баскаки. На невольничьих рынках Сарая и Кафы[91]торгуют рабами-русичами. Трудятся они в Орде и Константинополе, в Персии и на Востоке за морем Хвалисским. Прикованные к скамьям на военных кораблях Византии и Венеции, они выгребают воду Русского[92] и Средиземного морей. Руками искусных мастеров из Руси отстраивается столица ордынцев и богатеет Золотая Орда.

Ордынская сабля нависла над Русью. Опасность подстерегала Русь не только с Востока, она подступила к ней и с Запада. Еще при жизни Александра Невского, княжившего в Новгороде, немецкие рыцари пытались прощупать русичей силой, но получили достойный отпор. Рыцарские ордены Ливонский и Тевтонский пытались подчинить литовские племена. И тогда перед лицом опасности литовцы начали объединяться. Их князь Миндовг[93], заняв Новгородок[94], распространил власть не только на литовские племена, но и на некоторых русских князей, правивших в верховьях Немана. Под власть Литвы попали земли Черной Руси: Гродно и Минск, часть Полоцкого княжества, Витебского, Смоленского.

Теснимая с Востока и Запада, Русь сопротивлялась…

Чем больше лет прибывало князю Даниилу Александровичу и гуще покрывала седина голову и бороду, тем чаще и ярче подступали воспоминания о далеких годах детства в Новгороде, где княжил отец Александр Ярославич.

Буйный, горластый Господин Великий Новгород с его концами, в которых жили мастеровые и торговые люди, Волхов с наплывным мостом, соединяющий две стороны города. Детинец, собор Святой Софии, вече, собирающееся по ударам колокола, шумное, драчливое…

Потеплу, когда вскрывался Волхов, новгородцы провожали ушкуйников, ребят лихих, отчаянных. Они уходили покорять Новгороду новые земли, строить городки и укрепления. До самого Белого моря и до горбов Уральских доставали ушкуйники.

Стоял Великий Новгород на перекрестке главных торговых дорог, собирал пошлину с гостей и сам вел торговые дела со многими землями.

О несметных сокровищах Новгорода говорили в замках королей шведских и датских, во дворце венецианского дожа и в палатах императора византийского, знали о богатстве Господина Великого Новгорода император германский и хан Золотой Орды.

Разрушив города Руси и сломив сопротивление удельных князей, хан Батый двинул свои несметные полчища на Новгород. Как саранча, летящая плотной тучей, поедая все по пути, шла орда, и черный след оставался после нее на земле.

Страх обуял новгородцев. Но неожиданно Батый повернул орду и пошел на Киев, чтобы оттуда ринуться на венгров и поляков.

Что же остановило непобедимого хана, внука могучего Чингиса? Путь на Новгород перекрыли полчищам Батыя болота. Хан сам видел, как в трясине тонули его передовые отряды. Топи беспощадно поглощали и воинов и коней, засасывали их, и тогда жуткий вой сотрясал всю окрестность.

Пользуясь ослаблением русских княжеств, скандинавские предводители, литовские князья и немецкие рыцари пытались овладеть землями Новгорода, но новгородцы дали им отпор.

Но когда хан Батый, вернувшись из Западной Европы, создал свое ханство — Золотую Орду, он призвал к себе русских князей и объявил их своими данниками. На Русь наехали баскаки и счетчики с многочисленными отрядами, а в Орду потянулись вереницы русских рабов, заскрипели колеса татарских высоких арб, груженных ордынским выходом. И не выстоял Господин Великий Новгород. И хоть не признали новгородцы себя покоренными, но отныне вынуждены были выплачивать Орде немалую дань.

Богател торговый город Новгород, твердо стоял на западных рубежах Руси.

Упрямы и непостоянны новгородцы — сегодня одному великому князю присягают, завтра другому. То великого князя Дмитрия Александровича признавали, ан не угодил им, к Андрею Александровичу повернулись, его великим князем назвали…

О псковичах и новгородцах думал князь Даниил, и вдруг явилась мысль: рассудил бы кто их спор, спор братьев, сыновей Александра Невского?

Однако кто станет судьей? Был бы жив храбрый Довмонт, князь Псковский, иное дело. Даниил видел Довмонта, когда молодой литовский князь явился в Псков и попросил убежища. До этого он служил великому князю Литовскому Миндовгу, но когда тот отнял у него жену, поднял против него мятеж, убил Миндовга и отправился на Русь. Довмонт прокняжил в Пскове больше тридцати лет и подвигами своими снискал славу. Второе лето, как нет в живых Довмонта. А перед тем одержал он победу над немцами из Ливонского ордена. Когда те осадили Псков, грабили монастыри, убивали монахов и женщин с детьми, старый, больной воевода Довмонт вывел из города свою дружину.

— Помните, — сказал он воинам, — за вами Отечество! Так за веру Божью не знайте страха.

И здесь, на берегу реки Великой, Довмонт разгромил рыцарей.

Довмонт обнес Псков каменной стеной, и власть его простерлась почти до Полоцка.

После той победы над немцами Тохта позвал Довмонта, но воевода псковский умер, так и не изведав ордынского унижения…

Шло лето шесть тысяч восемьдесят первое, а от Рождества Христова одна тысяча триста первое. Великий князь Владимирский Андрей Александрович принимал новгородское посольство. Много раз приезжали к нему новгородцы, просили помощи. Одолели шведы. Пятину, какую ушкуйники освоили, земли карельские, шведы возымели своими. Их ярл Сигге заложил крепость и назвал ее Кексгольм.

К Кексгольму подступили новгородцы, взяли крепость на щит, не оставив в живых ни одного шведа. Новгородцы срыли вал и засыпали ров, а на берегу Финского залива восстановили свою крепость Копорье. Минуло пять лет, и огромный шведский флот бросил якоря в Неве. Его привел маршал Торкель Кнутсен, государственный правитель Швеции. Здесь, при устье Охты, шведы заложили крепость Ландскрону.

Засланные в стан новгородцев шведские лазутчики выведали: их флоту угрожает опасность, новгородцы намерились пустить на шведский флот свои горящие корабли, стоящие на Ладожском озере.

Маршал Торкель тут же велел оградить Неву, а воевода Коттильмундсон встретил высадившихся новгородцев и разгромил их.

Ударил новгородский вечевой колокол, бурлил люд:

— Свей отнимают у нас землицу карелов!

— Они закроют наш торговый путь!

И приговорило вече:

— Слать гонца во Владимир, молить великого князя Андрея Александровича прийти к нам с воинством, изгнать свеев из озерной Карелии…

Тем же летом тысяча триста первого года двинулась низовская рать в далекий путь, в край озер и вод — Карелию, чтобы очистить его от свеев. Построив крепость Ландскрону и посадив в ней многочисленный гарнизон, шведы считали, что обосновались здесь прочно.

Шли ратники из княжеств Владимирского и Переяславского, Ярославского, Ростовского и Московского и иных городов, а когда миновали Великий Новгород, пристало к ним новгородское ополчение.

Двигалось воинство конно и пеше, а от озера Ладожского подняли паруса на своих ладьях ушкуйники, повернули к Охте.

Осадили русичи Ландскрону, потребовал великий князь Андрей от коменданта крепости ярла Стена сдачи, но тот ответил надменно:

— Здесь наш гарнизон, и он готов к сражению. Мы овладели этим краем не для того, чтобы его возвращать…

Месяц и другой осаждали русские полки Ландскрону. Голод и мор наступили в крепости. И тогда великий князь Андрей Александрович велел начать приступ.

В несколько дней русские ратники разрушили и подожгли укрепления, не ведая пощады, убивали шведов, а вскоре не осталось в живых ни одного защитника Ландскроны.

Взирая на пожар, слушая крики и вопли, князь Андрей Александрович говорил воеводе, боярину Ереме:

— Очистив от свеев землю карел, я привязал к власти великого князя Владимирского разгульных новгородцев, а будущей весной поклонюсь хану, и с милостью его Московское княжество ужмется до того удела, каким оно было во времена, когда Даниил получил его от отца, Александра Ярославича.

За два года до того, как ходила низовская рать[95] на шведскую крепость Ландскрону, из Киева через Чернигов, Брянск на Москву, а оттуда в стольный город Владимир добрался митрополит Максим.

Давно понял владыка Максим, что миновали времена Киевской Руси, настала пора Ростово-Суздальских княжеств Руси Залесской, что отсюда начнется воссоединение русских уделов и освобождение Русской земли от ордынского ига. Потому и перенес владыка митрополичий престол Русской Православной Церкви из Киева во Владимир.

Максим, высокий старик в обвисшей монашеской рясе на худом теле и черной бархатной скуфейке, прикрывающей редкий пушок на голове, несмотря на преклонные годы, сохранил на редкость здравый ум, трезвое суждение, а его мудрые глаза, казалось, замечали все.

Андрей Александрович побаивался митрополита, а потому редко являлся к нему. Великому князю чудилось: владыка Максим лезет своим оком в самую душу, читает его сокровенные мысли о власти, какую обрел, на татар опираясь.

Однажды митрополит явился в княжьи хоромы. Отрок торопливо распахнул перед ним двери, и Максим, постукивая посохом, вступил в палату. В ту пору князь вел речь с тиуном Елистратом о запасах, какие остались с прошлого полюдья. Увидев митрополита, князь пошел навстречу:

— Благослови, владыка.

Митрополит осенил его двуперстием, проделал то же с тиуном, после чего Елистрат удалился, прихрамывая, а князь сказал, указав на плетенное из лозы кресло:

— Садись, владыка, обскажи свои заботы.

Поправив рясу, митрополит уселся.

— Редко вижу тя в храме Господнем, великий князь, оттого и нужды наши тебе неведомы.

— Ох-хо, владыка, в мирских хлопотах дни пролетают.

— Не приступай к делам мирским, не воздав хвалу Господу. На тебя, князь, люд взирает.

— Люд? — Князь Андрей Александрович усмехнулся. — Люд, владыка, волком на меня косится.

— А задумывался ли ты, княже, отчего?

— Ужли мне о том размышлять?

— Стоило бы, князь Андрей. Прежде на вас, Александровичей, как на сыновей светлой памяти князя Невского смотрели, когда он вам уделы выделял. Но когда вы распри меж собой затеяли да татар на Русь наводить принялись и зорить ее, а народ на поругание обрекли, за что любить вас?

— Дмитрий с Ногаем связался.

— А ты, князь, в Сарай дорогу протоптал. Слух есть, и ныне к хану намерился?

— Управы на Даниила и Михайлу искать. Они Переяславля меня лишили, а ведомо — я, един великий князь, на него право имею. Переяславское княжество от Владимирского начало повело.

— Мыслишь с татарами вернуться, кровью страх нагнать? Не суд, расправу чинить?

Андрей Александрович насупился:

— За этим пришел, владыка?

Митрополит вздохнул, поднялся:

— Беден народ наш, князь, обнищали и приходы Церкви, скудны княжьи пожертвования. Припомни, великий князь, когда подавал ты на храм Господень? Ты хану отвозишь много боле, а все для того, чтоб ордынцы твою власть поддержали. Как ответишь ты, великий князь, на Божьем суде за свои деяния?

— Я сам себе судья на этом свете, владыка. — И вскочил резко.

— Гордыней обуян ты еси, великий князь.

Вскинув голову, митрополит не спеша покинул княжьи хоромы.

От Владимира до Суздаля великого хана сопровождали боярин Ерема и десятка два гридней. До Боголюбова ехали берегом Клязьмы, затем дорога повернула к северу. Сначала она петляла лесом, но ближе к Суздалю вырвалась на равнину, где поля и деревни на открытом просторе далеко просматривались.

Ерема ехал с князем стремя в стремя. Кони шли шагом, позванивая сбруей, и боярин думал о том, что быть у князя первым советчиком — честь большая, но и опасно. Эвон как было с Семеном Тонгалиевичем. Еще в Городце был он любимцем князя Андрея, и слух шел, что это он подбил городецкого князя начать борьбу за великое княжение.

Когда о том проведал Дмитрий, то подослал к боярину убийц, и те жестоко расправились с Семеном Тонгалиевичем…

При мысли об этом у боярина Еремы холод гулял под рубахой. Ну как и его такая судьба ждет?

В пути князь Андрей вспомнил, о чем у него разговор вышел с митрополитом, сказал Ереме:

— Владыке бы Даниила воззвать к покорности, ан не поймет Максим, что великому князю без татар не обойтись. Звать их, да не токмо Даниила, но и Михайлу Тверского проучить. Вишь, возымели себя выше великого князя! Владыке бы сказать: к покорности приведи их, князь Андрей Александрович, ино другие князья за ними потянутся…

— Воистину, княже. Эвон как Федор и Константин хвосты поджали, когда надобно было меч на Даниила и Михайлу обнажить. Только бы дал Тохта воинов этих князей кровью умыть и княжества их разорить. Они того заслужили, великий князь.

Кивнул князь Андрей:

— Сказывал митрополит о нелюбви ко мне русичей: татар-де я привечаю. Аль мне с князьями удельными в мире жить, ежели они против меня злоумышляют? Меч мой кровью не измазан, а в саблях татарских я не волен. Хан своих воинов посылает на Русь власть великого князя укреплять.

— Твою власть хан ярлыком закрепил.

— Воистину, боярин Ерема. А вон и главы собора завиднелись, поглядим, чем нас Суждаль порадует.

В безлесном плодородном ополье со времен первых князей встал Суздаль. Рубленый кремль на горке, у небольшой реки Каменки, впадающей в Нерль, хоромы и дома, торговые ряды и мастерские ремесленного люда, вал и ров, а над всем Суздалем высятся каменные церкви и собор Рождества Богородицы.

Посадский ремесленный люд на всякие дела тут горазд. Но особенно славен Суздаль искусными каменщиками.

Под горой, в зелени деревьев, Александровский монастырь, а в стороне обнесенная высоким тыном женская обитель с деревянными кельями, трапезной, рубленой церковкой и хозяйственными постройками.

Монастырь малый, в нем десятка два монахинь и послушниц. Подъехав к воротам, князь Андрей Александрович спешился и, передав поводья гридню, наказал боярину Ереме:

— Жди меня здесь.

Войдя во внутренний дворик, великий князь осмотрелся. Тихо и безлюдно, будто и жизни здесь нет. Молодая послушница провела князя к игуменье. Пригнувшись под притолокой, Андрей Александрович вошел в келью. В полумраке увидел Анастасию. Она стояла у налоя, спиной к двери, оглянулась, и князь смутно различил ее лицо.

— Здрави буди, Анастасия, — сказал князь.

Игуменья тихо, но внятно выдохнула:

— Здрави будь, великий князь.

— Вот приехал глянуть на тя, Анастасия.

Здесь нет Анастасии, великий князь, здесь игуменья мать Варвара.

— Может, дозволишь присесть, мать Варвара? — чуть насмешливо спросил князь Андрей. — В ногах-то правды, чать, нет.

— Садись, великий князь.

Игуменья дождалась, пока князь уселся, сама присела на скамью напротив.

— Скажи, великий князь Андрей Александрович, что привело тебя сюда?

— Аль не догадываешься? Я ведь и поныне люблю тя, потому просить намерился: вернись.

Игуменья удивилась:

— Как можешь говорить о том? Я Богу служу и от мирской жизни отреклась.

Князь насупился:

— Не Варвара ты, не игуменья, жена моя, Анастасия.

— Была, князь. Но зри во мне и чти во мне мать настоятельницу.

Долго сидели молча, наконец игуменья обронила:

— Очнись, великий князь, на жизнь свою взгляни.

— Чего зрить ее?

— Аль нечего? Ведь всем нам на суде Господнем ответ держать. Всегда ли по правде жил?

— Я не затем к тебе приехал, чтобы обиды выслушивать.

— Великий князь Андрей Александрович, я много грешница и за то у Господа прощения прошу, ты же о своих прегрешениях подумай. А они у тя тяжкие.

— В чем?

— Не одним днем живи. Помни, что скажут о тебе потомки, народ, коему жить суждено.

Князь усмехнулся:

— Ты мыслишь умом монахини, а я — великий князь и живу, как то мне определено свыше.

— Ужли определено свыше не мир нести, а раздор, прожить в ненависти, а у потомков заслужить презрение?

— Умолкни, мать Варвара! — Князь поднялся. — Я подобное от митрополита слыхивал. Молись, игуменья.

Не прощаясь, великий князь покинул келью.

Еще зимой, по первопутку, появился во Владимире ханский посол и велел доставить в Сарай лучших каменщиков. Великий князь назвал суздальских мастеровых. И вскоре погнали в Орду больше сотни русских умельцев.

С весны начали строить в Сарае ханский дворец. Делали его из точеного камня, и получался он великолепным, резным. А мастеровые из Бухары и Самарканда добавили в него легкости и украсили изразцами цвета лазури.

С рассвета и дотемна трудились мастеровые. Щелкали бичи надсмотрщиков, раздавались окрики и падали замертво изможденные рабы, умирая на чужой земле.

Иногда на стройке появлялся Тохта, через узкие глаза-щелочки молчаливо смотрел, как снуют с раствором и камнем подсобники, стучат молоты мастеров и споро возводятся стены. Хан решил, дворец должен быть готов уже к будущему лету. Он думал, что жить в нем будет редко, ибо шатер из белого войлока, просторный и обдуваемый ветрами, — жилище, достойное потомка великих Чингиса и Батыя. Но этот дворец должен поражать величием тех, кто приезжает в столицу Золотой Орды. Гроза народов Чингис и его внук Батый покорили мир, а повелевать надо, не только нагоняя страх на королей и князей, но и подавляя их великолепием дворца и богатством, какими владеет хан. Чужеземцы должны испытывать страх и трепет перед повелителем монголов.

Завидя Тохту, звонче щелкали бичи и злее становились надсмотрщики. Опрометью бегали на помостах подсобники, будто не было в их руках тяжело груженных носилок.

С высоты строительных лесов молодой суздальский каменщик Саватий смотрел на хана и диву давался: что этого кривоногого, тщедушного человечка боится вся Орда?

Саватий хорошо запомнил воскресный день, когда в Суздаль нагрянули ордынцы. Его выволокли из избы, приковали к единой цепи с другими мастеровыми и погнали в Сарай.

Брел Саватий, к дороге приглядывался, решил для себя, рано или поздно, а попытается бежать из неволи.

Ростом невелик Саватий, но коренаст, широкоплеч, крутолоб и силы недюжинной. Как-то засел в колее воз с камнями. Не тянут кони, рвут постромки. Мужики намерились разгружать телегу, но подошел Саватий, уперся плечом, вытолкнул воз.

Но то было в Суздале, а нынче охилел он. Пища в неволе пустая, похлебка жидкая и малый кусочек лепешки в день. В животе у Саватия урчание, а ночами снилась ему еда обильная. Чаще всего — будто ест он щи наваристые с хвостом говяжьим. От голода у Саватия мотыльки в глазах летали.

Однако последний месяц стали ордынцы кормить суздальцев получше, давать конину вареную и рыбу, какой в низовьях Волги ловилось множество. По всему видать, испугались, что вымрут каменщики и дворец ханский не достроят.

От месяца в месяц мечтал Саватий о побеге. Но из поруба, куда бросали их на ночь, не убежишь, а на стройку гонят — караул за каждым.

Приглядел себе Саватий товарища, тоже суздальца. Стал подбивать его вместе бежать. Касьян, так звали парня, уходить из плена соглашался, но говорил, не на Рязанщину пробираться надо, а на запад, где, по слухам, земля тмутараканская[96]. Касьян твердил, татары беглецов на той дороге не станут искать, но Саватий не соглашался.

В Орде Саватий язык татарский осилил, по-ихнему говорил не хуже, чем по-русски. Думал, авось пригодится.

Иногда суздальских каменщиков навещал епископ Исмаил, исповедовал, рассказывал, кто из князей к хану на поклон приезжал, говорил, будто вскорости великий князь в Орду приедет.

Услышал о том Саватий, решил: коли удача выпадет увидеть великого князя, ударит он ему челом, умолит выкупить его либо помочь тайно добраться на Русь.

Во дворе великокняжеских хором собралась вся старейшая дружина. Провожали великого князя в Орду.

В том году Андрей Александрович и не поехал бы, время на осень повернуло, начались холода, дожди зачастили, развезло. Но ближе к зиме, когда уже ударили первые заморозки, появился во Владимире баскак Ахмат, служивший прежде Ногаю, но переметнувшийся к хану Тохте.

Был Ахмат послан на Русь собирать ордынский выход, и привез он князю Андрею Александровичу повеление явиться в Сарай.

Вызов Тохты нагнал на великого князя страх, но сколько он ни допытывался у Ахмата, зачем вызван в Орду, баскак не ответил, видно, и сам не ведал.

Спешно собрался князь Андрей, нагрузили коробья мехами, уложили в ларцы дорогих украшений, попрощались наспех и пустились в путь. В дороге и зиму встретил.

Колючий снег вперемешку с мелким дождем сопровождал путников до самого Сарая. Обмерзали кони, обмерзала одежда на всадниках, колом стояли сыромятные гужи. Нудно скрипели колеса груженых телег, на которых везли не только дары и пропитание, но и дрова: в степи их не сыскать, а от мокрого бурьяна-сухостоя разве что дым едкий по сырой земле стлался.

У костров отогревались, варили еду, обсушивались и, соорудив из телег защиту, передыхали, чтобы поутру сызнова пуститься в дальний путь.

Мрачен князь Андрей, мрачные и мысли у него. С того лета, как побывал у хана княжич Юрий, чует князь неприязнь к нему Тохты. Как бы не отобрал он у него ярлык на великое княжение, не передал другому. И оттого делается князю Андрею Александровичу страшно.

Одно и одолевает его желание — вымолить ханское доверие, заслужить милость Тохты, сохранить за собой ярлык. Ужли доведется погибель в Орде принять?

Гадал великий князь: кто ныне у хана в чести, кому первому подарки поднести, суметь ублажить, чтобы тот слово за него, Андрея Александровича, замолвил? Верная тропинка к сердцу через женщину, но известно, у Тохты нет любимой жены. Одно время ханским доверием пользовался царевич Дюденя. Это он приводил к городецкому князю Андрею воинов и помог одолеть Дмитрия. С помощью Дюдени сел князь Андрей на владимирский стол.

В Сарае великий князь перво-наперво повидал епископа Исмаила — кому, как не владыке, знать, кто у Тохты в любимцах. И только потом можно отправиться по всем царевичам и мурзам и их многочисленным женам. Он будет им низко кланяться, одаривать, и чем влиятельнее сановник, тем богаче дары. Сколько он, князь Андрей, ублажал алчных ханских придворных, раздал им золотых и серебряных украшений, камней драгоценных! Раздавал связками шкуру беличью, лисью, куничью, соболиную и иного меха из зверя, какой водится в российских лесах…

На всем степном пути редкие татарские дозоры. Ордынцам некого остерегаться — разве есть сила, смеющая обнажить сабли против тех, кто поставил на колени полмира и заставил содрогнуться вселенную? Перед великим и непобедимым ханом падают ниц короли и князья. Князю Андрею ведомо: отец, Александр Ярославич Невский, уж на что горд и своенравен был, однако сломился, отправился в Орду на позор и унижение.

И не помыслит князь Андрей, что настанет время, когда падет ордынское иго. Ужли такое может случиться? Кто сломит хребет Змею Горынычу? Откуда погибель на него нагрянет?

Невдомек великому князю Владимирскому, что сомнут ордынцев русичи, а первым нанесет удар праправнук Александра Невского, будущий князь Московской Руси Дмитрий, кого народ наречет Донским…

В пору излома, когда осень уступает зиме, уныла степь. Чуть не задевая землю, плывут рваные тучи. Попряталось все живое, и только на вершине кургана, каких множество в степи, хохлится орел.

Породистый конь под великим князем, мокрый от дождя и снега, прядет тонкими ушами, осторожно выбирает дорогу. Сутулясь, чуть оборотясь в сторону, сидит в седле князь Андрей. Тяжелый меч оттягивает пояс. Но великий князь не упомнит, когда и обнажал его. Все, что имеет, даже великокняжескую власть, обрел интригами, заговорами. Оболгал брата Дмитрия перед ханом, навел на Русь царевича Дюденю. Разорили и ограбили татары города и деревни, проливали кровь, но он, князь Андрей, сам в том участия не принимал, только взирал со стороны…

— Княже, — сказал боярин Ерема, — Сарай близок, дымы чую. — И потянул мясистым носом воздух.

Князь осмотрелся, промолвил:

— За тем дальним курганом откроется…

Тлели в жаровне угли, и скудное тепло едва расползалось по темной каморе. По заплесневелым стенам поблескивали капли сырости. Скинув шубу и оставшись в меховой телогрее поверх суконного кафтана, князь грел над огнем руки. Он чувствовал, как лениво вливается в него тепло и морит сон. В коий раз князь Андрей помянул недобрым словом ордынцев, что живут без стола и скамей, сидят на земле, свернув калачиком ноги. Никакого тебе отдыха ни ногам, ни телу. Ко всему, нет душе покоя. Вчера навестил великий князь епископа Исмаила. Весь вечер провел у него. Узнал, Дюденя по-прежнему у Тохты в доверии и от того, что он нашепчет хану, будет зависеть судьба князя Андрея Александровича. Теперь великий князь Владимирский станет добиваться встречи с царевичем, но прежде надо попасть к его молодой жене, хорезмийке, какая, сказывают, имеет огромное влияние на Дюденю. Князь Андрей приготовил для хорезмийки колты золотые с рубиновыми каменьями-подвесками, пояс в изумрудах да парчи штуку, серебряной нитью расшитой, не считая шелка да бархата. Великому князю обещали — хорезмийка примет его…

Прикрыл князь глаза, епископа вспомнил. Просил его Исмаил выкупить суздальского мастера, знатный-де каменщик, такие Руси сгодятся.

Уговаривал, а князь Андрей ему в ответ:

— Мастер? Русь мастерами добрыми богата, а на выкуп невольников у меня денег нет. Ко всему, не желаю лишнего гнева ханского. Ну как скажет Тохта: вишь, разбогател, деньги откуда-то, может, выход утаиваешь? Нет, владыка, не проси. Значит, у того мастера судьба такая — хану дворец возводить.

В камору боярин заглянул. Князь Андрей глаза открыл:

— А, Ерема, умащивайся, ноги калачом сплетай. Сколь в Орду приезжаю, все не привыкну.

— Чать, не татарин.

— Что слыхивал?

— У мурзы Четы побывал, два десятка шкурок беличьих поднес, язык развязал. Сказывал, баскак Ахмат тобой недоволен, выход-де мал, и то до ханских ушей докатилось.

— Ахматка подл, а я уж его ли обижал? И откуда выходу богатому быть, скудеет земля.

Промолчал Ерема, а князь спросил:

— В великом ли гневе хан?

— Чета того не ведает.

— И на том спасибо, знать будем, откуда ветер дует. Но Ахматкин навет еще не такая печаль, я мыслил, брат Даниил наследил.

Великий князь повеселел:

— Утешил, боярин, теперь Тохту бы улестить, поклоняться да посулить, ясак-де добрый баскак собирать будет.

— Еще прознал, будто Ахматка добивался получить сбор ясака в ростовской земле на откуп.

Князь посмотрел удивленно:

— Не сыты ли баскаки возмущением противу хивинца?

— Мыслю, княже, отдал бы нам хан ярлык самим собирать выход ордынский: и Орде спокойней, и нам, гляди, чего перепадет.

— Ты, Ерема, мудрец, однако о том не время речь вести, ныне оправдаться приехали. Ко всему, недовольство княжье вызовем, скажут, великий князь баскаком сделался, в своей земле откупщиком.

Помолчали. Но вот Ерема спросил:

— Прости, княже, все не осмеливался вопрос те задать. В Суждале ты у княгини побывал, поди, звал воротиться?

Андрей Александрович недовольно поморщился:

— Пусть молится.

Боярин затылок почесал:

— Однако велик ли грех за ней?

— Ей видней.

— Те бы, княже, с ханом породниться, взять в жены ту, на какую Тохта укажет. Тогда и князья удельные присмиреют.

— И без того хвосты подожмут. — Зевнул. — На седни довольно разговоров, боярин, спать хочу. Эвон улягусь в уголке, будто пес бездомный. И это князь-то русский…

В казане булькала густая, наваристая уха. Помешивая большой деревянной ложкой, вырезанной из дичка яблони, Саватий переговаривался с татарином Гасаном, караулившим суздальских мастеровых.

Старый Гасан, с бельмом на левом глазу и глубоким шрамом, обезобразившим его лицо, в рваном чапане, дожидался, пока уха сварится, и в коий раз рассказывал Саватаю, как ходил с Берке-ханом в земли урусов и привез оттуда себе жену, красавицу уруску. Она родила ему сына, и он уже взрослый и успел с царевичем Дюденей побывать на Руси.

Саватий полюбопытствовал, понимает ли сын по-русски, ведь у него мать россиянка.

Гасан развеселился: к чему ему язык урусов? Скоро все урусы заговорят по-татарски.

Может, оно и так, подумал Саватий. Эвон как ордынцы хозяйничают на его земле, сколько жен увезли к себе, а их сыновья от русских матерей ходят в набег на русские княжества…

Вчера побывал у суздальских каменщиков епископ Исмаил и ничем не утешил Саватия. Одна остается надежда — бежать из неволи. К тому он давно готовится, для чего и дружбу с караульным завел.

Гасану Саватий приглянулся: ловкий урус, камень точит, ножом вырезает всякие украшения и с рыбой управляется споро. Так запечь ее в глине да с травами даже жена Гасана, уруска, не могла.

Карауля суздальцев, Гасан оставлял Саватия с собой у костра. Тот чистил рыбу, какую приносил Гасан, варил уху, и они вели долгие разговоры. Саватий больше помалкивал, а Гасан предавался воспоминаниям, чаще всего досказывал, как мчались в набег на русские княжества. Шли Волгой, до излучины, потом вверх по Дону и вторглись на Рязанщину; войско делилось, и пока одна часть продолжала преследовать княжеские дружины, другая угоняла в полон и увозила все, что глянулось ордынцам. Возвращались в степь, а зарево пожаров освещало им дорогу.

Саватий так много думал о побеге, что даже во сне его видел. Однажды приснилось, будто Гасан опускает лестницу в поруб и зовет:

— Урус, выбирайся!

Вылез Саватий, ночь лунная, и звезды яркие. Как бежать, когда все как на ладони видно? Но Гасан уже сует ему в руки узелок с едой, шепчет:

— Иди, куда татарская сакма указывает, а от излучины влево примешь. Да помни — это Орды дорога.

Спешит Саватий, ног не чуя, радуется — обрел свободу. Но едва о том подумал, откуда ни возьмись, два татарина, на него навалились, душат и орут. У Саватия дыхание перехватило. Пробудился, лежит он на гнилой соломе, а караульный Гасан кричит в поруб, будит суздальских каменщиков…

Рассказал Саватий о сне Гасану, а тот хохочет:

— Дурак ты, урус, ну как убежишь, когда в яме сидишь и я тебя сторожу? Если отпущу, мне хребет поломают. Нет, урус, забудь об этом, а то прознают, колодки на тебя набьют. У ханских слуг уши сторожевых псов…

На левое и правое побережье Москвы-реки надвинулась туча иссиня-черная. Рванул ветер, завихрило, подняло не скованную льдом воду, сорвало местами плохо уложенную солому на крышах изб, и утих разом, будто и не дул. Потом налетели крупные снежные хлопья, и вскоре снег валил белой стеной, в двух шагах человека не видно.

В такую пору в домике Олексы и Дарьи закричал младенец. Дарья родила. Старая повитуха выбралась из-за печи, где лежала роженица, поклонилась замершему у двери Олексе:

— Радуйся, молодец, дочь у тя. Голосистая, крепкая.

От счастья Олекса не ведал, что и отвечать, к Дарье кинулся. А она, уставшая, но умиротворенная, только улыбалась…

С того дня поселилась в домике еще одна живая душа — Марья.

Зима в силу входила, Марья росла здоровой, прожорливой. Бывало, воротится Олекса с княжьей службы, поглянет на Дарью, головой покачает:

— Всю кровинушку она у тя выпьет. Да не корми ты ее часто, себя пожалей.

Дарья посмеивалась:

— Пусть ест, молока много. Я тебе еще не одну выращу. Ты лучше поведай, где ноне дозорил, что повидал.

Расскажет гридин, как день в дружине провел, и бежит по хозяйству управляться. А оно у них немалое: корова, кабанчик да кур с десяток.

В субботний день Дарья заводила опару, замешивала тесто, пекла хлебы, а ранним воскресным утром, еще и заря не загоралась, вытаскивала из печи румяные да духмяные пироги, укладывала их в берестяной короб, укутывала, несла на торг…

Так и жили Олекса с Дарьей.

Не одну неделю сидит великий князь Владимирский в Орде. Уже и с Дюденей повидался, и у хорезмийки обласкан был, она его дарам, ровно дитя малое, радовалась, а Тохта все не допускал к себе.

Кинется русский князь то к одному ханскому вельможе, то к другому, но те ухмыляются. А ведь не с пустыми руками обегал их великий князь Владимирский, все, что в Сарай привез, порастряс, только придерживал подарки хану. Однако когда позовет его Тохта к ответу, неведомо.

Великий князь и боится этого часа, и ждет. Он падет ниц перед грозными очами хана, и тот волен будет в его жизни и смерти. Но князь Андрей позор воспринимает как должное. Чингис и Батый поставили Русь на колени, и с той поры ханы повелевают русскими князьями, ровно улусниками. Великий князь Владимирский знает, как здесь в Орде, у хана Берке, сломили гордого и храброго отца — Александра Невского.

Его поставили в живую лестницу к ханскому трону, и нога старого Берке вот-вот готова была ступить на шею и голову князю Александру, но хан велел Невскому подняться и стать рядом с царевичами.

Князь Андрей Александрович не мог представить, что творилось в душе отца, потому как сам он гордость свою оставлял дома, на Руси, где милостью хана Тохты повелевал князьями. Но удельные князья строптивы и не всегда покорны. Между ними частые раздоры, особенно когда делят уделы, вот как случилось с Переяславским княжеством. По какому праву Даниил обрел его, если им владел их отец Александр Ярославич? А ведь он, великий князь, поддержал брата, когда тот Коломну к Москве прирезал. Так-то отблагодарил его Даниил, с Михаилом Тверским связался, заодно против него, великого князя Владимирского!

Ох, если бы ему поверил хан и послал с ним, князем Андреем, свои тумены — наказать и Даниила, и Михайлу, а заодно и Федора Ярославского. Вишь, возымели себя вровень с великим князем Владимирским!

От злости у князя Андрея желваки на скулах заиграли. Он представил, как будут метаться удельные князья, когда великий князь явится с ордынцами. Даниил отдаст ему Переяславль, а князья подпишут ряду.

Неожиданно вспомнил, как боярин Ерема говорил: те бы, князь, в родство с ханом войти… Оно хорошо, да что он, старый князь Андрей, станет делать с молодой женой? Может, потому и Анастасия от него в монастырь удалилась?

…Анастасия… Анастасия… Как любил ее! Да и сейчас она словно заноза в его сердце. В Суздаль ездил — теплилась надежда вернуть из кельи в княжьи хоромы, чтобы скинула монашескую одежду и красовалась в наряде княгини.

Прошлое нахлынуло: как в Городец ее привез, и она, ладная и статная, поразила всех своим великолепием и строгостью. На память пришло, что сестра Анастасии, Ксения, жена Михаила Ярославича, а надо же, никакого родства тверской князь к нему, князю Андрею, не питает. Да и что там Михайло, когда брат родной Даниил на него замахнулся…

Открыв дверь каморы, покликал отрока:

— За жаровней следи, перегорит скоро. Эвон, князя заморозишь!

Гридин вышел и вскорости воротился с мешочком деревянных углей, насыпал в жаровню, подул на загасший огонек и, когда пламя ожило, заплясало, покинул камору.

Князь Андрей Александрович смотрел на разгорающиеся угли, и мысль о том, что жизнь человека подобна огню, на миг завладела им. Человек рождается с искрой, в молодости в нем бушует пламя, а в старости огонь гаснет. Таким Бог создал человека, чтобы прибрать к себе, когда жизнь ему станет в тягость. Одному Богу известны начало и конец жизненного пути человека, а тот суетится, хлопочет, не задумываясь о своем временном бытии на земле…

…Странно, продолжал рассуждать князь Андрей, отчего же он сам забывает об этом? И ловит себя на мысли, что боится смерти, даже вспоминать о ней не желает. Ему кажется, смерть минует его, она подкарауливает других…

Великому князю делается грустно, и он снова зовет отрока, чтобы тот помог облачиться. Андрей Александрович намерился сходить к епископу Исмаилу.

Выбрался великий князь Владимирский из каморы, день к вечеру клонился. Осмотрелся. Во дворе редкого гридня видишь. Зимой в караван-сараях безлюдно, гости торговые еще по осени разъехались. Теперь до весны, когда в столицу Орды приплывут по морю Хвалисскому и Волге купеческие караваны. Опасными путями от моря Русского и гор Угорских добирались гости из разных земель. Тогда тесно делалось в караван-сараях, оживали шумные базары, а сам Сарай, с пыльными кривыми улицами, с домами и дворцами, мечетями и синагогами, православным храмом, делался многоязыким, говорливым.

И так до самых холодов…

Осенними дождями Сарай тонул в лужах. Вода и грязь по колено. В колдобинах коню под брюхо.

Князь Андрей шел к епископу, сам не ведая зачем. Видно, намерился получить душевное успокоение. Под ногами похрустывал ледок, припорошенный тонким слоем снега. Князь подумал, что в эту пору снег сугробами завалил Россию и будет лежать до самой весны, пока не выгреет солнце и не зазвенит капель. Тогда снега начнут оседать, из-под них потекут ручьи, а отсыревший за день снежный наст ночным морозом схватится корочкой.

Великому князю так захотелось домой, хоть волком вой, но он не волен в себе. Пока шел, Новгород вспоминал, как с отцом жил, ловил на Волхове рыбу, зимой делал во льду лунки, ставил крючья на щуку. Ребята ходили кулачными боями конец на конец, но он, князь Андрей, не упомнит, чтобы сам дрался. Заводил мальчишек, а сам смотрел на драку со стороны. Верно, оттого и поныне у него целые зубы и не перешиблена переносица. Ведь в драке в ход шло все: палки и камни, и всегда дело кончалось кровью…

Епископ встретил великого князя радушно:

— Яз, грешным делом, подумывал — забыл ты меня, княже.

— Как мог я, владыка! Благослови.

Они уселись в креслица у столика. Молодой чернец поставил перед ними глиняную чашку с мочеными яблоками, деревянный поднос с горячими лепешками и мисочку с пахнущим медом.

— Мед-то, сыне, с моей борти. Видал у оконца колоды? В зиму поднял на стойки, от мышей, шалят. Да утеплил, чтоб мороз не пощипал Божьих тружениц. Вот уж чудно устроены, себя кормят и нам подают. Живут по Святому Писанию.

— Людям бы так.

— Люди, великий князь, какие по Божьим заповедям живут, а иные предали их забвению.

Князь Андрей Александрович вздохнул:

— Воистину, владыка, и я в том повинен.

— Поступки свои сам суди, а что Господь скажет на своем Суде, никому не ведомо. Человек о конце жизни мыслить должен, помнить о нем.

Князь печально усмехнулся:

— Ты, владыка, будто в душу мою заглянул. О том накануне думал.

Епископ подвинул князю яблоки:

— Отведай, великий князь, они хоть и мелкие, да сочные. Так, сказываешь, о смерти думал? Навестило тя…

— Приходило такое. А еще о суете мирской.

— Ты дела свои государственные к этим думам примеряй… Слышал, княгиня в монастырь удалилась.

Андрей Александрович кивнул.

— Не печалься, она Господу жизнь свою вручила.

— Я, владыка, смирился.

— Ты, великий князь, еще гордыню свою смири. Как пастырь сказываю тебе.

— Во мне ли гордость?

Епископ прищурился:

— Яз ли не вижу? Соразмеряй поступки свои, великий князь. — Помолчал и снова заговорил: — А в княжьих сварах беды наши. Князья русские, родство презрев, сабли и мечи обнажают. — И добавил с огорчением: — Все, все от старейшин земли Русской зависит, а они пакости друг другу творят.

С укором головой покачал:

— Позабыли, забвению предали, что и Мономаховичи корнями от Ярослава Владимировича[97].

— Винишь? Я ль один, сам признаешь.

— Ты, великий князь, им в отцы дан. Отчего съезд не созвать да полюбовно разойтись? Яз однажды, чать, не забыл, едва вас утихомирил. Вы уж готовы были мечи в ход пустить. А ханский посол на вас смотрел да посмеивался. Ордынцам ваша брань ровно мед.

Исмаил постучал ногтем по мисочке…

Покинул великий князь епископа, темень над Сараем сгустилась. Из-за Волги дул ветер, гудел заунывно, будто волчья стая. Пока до караван-сарая добрел, ни одного человека не встретил. У самых ворот татарин к нему приблизился. Промолвил:

— Великий князь, от царевича я. Завтра к хану тя поведут, смирись и раболепствуй.

Сказал и удалился, а Андрей Александрович шубу скинул, всю ночь у жаровни просидел, мыслями одолеваем. Гнетет его все, и потолок каморы будто еще ниже опустился, давит, ровно крышка гроба. Даже войлочный шатер, в котором он будет передыхать, возвращаясь из Орды, покажется ему хоромами по сравнению с этой затхлой берлогой.

В столице Золотой Орды русским князьям не велено ставить шатры, им определено жить в караван-сарае. Одному отцу, Александру Невскому, хан Берке в знак своего расположения к храброму князю дозволил разбить шатер поблизости от дворца.

Тускло мерцал каганец, чадил, за стеной похрапывали гридни. Сон не морил князя. Он вышел во двор. Высоко холодным светом горели крупные звезды. В темени не видно Сарая, ни огонька. Где-то там, у самой Волги, ханский дворец… О чем спросит Тохта у князя Андрея, в чем винить станет?

Почувствовав, как мороз лезет под суконный кафтан, князь возвратился в камору…

Долгая и утомительная ночь. Но вот рассвело, сквозь дверную щель пробился свет. Гридин внес в камору кувшин с водой, деревянную бадейку. Слил, подал льняной рушник…

Ел великий князь нехотя. Медленно жевал хлеб с куском вареного мяса, залил хлебным квасом и принялся ждать, когда за ним придут.

Во внутреннем дворике ханского дворца его подвергли унизительному досмотру. Заломив руки, проверили, не несет ли русский князь оружия. После он оказался в полутемных сенях, где теснилась верная ханская стража. Здесь великому князю велено было снять шубу и шапку. Начальник караула провел его через первый зал, где толпились те, кто не удостоился чести стоять у ханского трона.

Сколько раз бывал во дворце князь Андрей Александрович и всегда испытывал дрожь в коленях.

Два суровых багатура, положив руки на рукояти сабель и скрестив копья, замерли у двери. Там, за ней, на высоком помосте, восседал тот, кого на земле сравнивали со Всевышним.

Прежде чем Андрею Александровичу предстать перед светлыми ханскими очами, в зал внесли дары великого князя. Как воспримет он их?

Но вот стража отбросила копья, и кто-то невидимый распахнул перед русским князем двери, и он вступил в зал. Теперь ему предстояло сделать несколько шагов к трону и, рухнув на колени, поцеловать пол, по которому ступали ноги Тохты.

Никого не видели глаза князя Андрея: ни нойонов, теснившихся по правую и левую руку трона, ни стоявших у стены царевичей и мурз, весь он был во власти маленького и тщедушного человека, восседавшего так высоко, что казался вознесенным к самому небу.

Стоя на коленях, князь Андрей Александрович услышал тихий, скрипучий голос:

— Отвечай, конязь, отчего скудеет земля русичей?

— Великий и могучий хан, твоя власть над всей поднебесной. Земля, какую доверил ты мне, не скудеет, и ты в том убедишься, когда пришлешь своих баскаков собрать выход.

— Но отчего не повинуются тебе удельные конязи? Может, постарел ты, конязь, и надо отобрать у тебя ярлык?

— Великий хан, я слуга твой верный и дышу, пока ты мне это позволяешь.

Тохта откинулся на спинку трона, рассмеялся мелко, и в угоду хану в зале захихикали. Но вот Тохта подался вперед, и все замерли. Глаза Тохты злые и голос резкий.

— Ха! — выдохнул он. — Ты, конязь, тявкаешь, как щенок.

В словах хана князь Андрей учуял скрытую угрозу, и дрожь снова охватила его.

— Великий и могучий хан…

— Ты, конязь, мыслил, я дам тебе тумены и мои воины накажут тех урусских конязей, какие не слушают, что плетет твой язык? Но я не дам тебе багатуров, зачем мне разорять свой урусский улус? Убирайся, я подумаю, держать ли тебя великим конязем.

Боярин Ерема поджидал князя у дворцовых ворот и, по тому, как, потупив голову, Андрей Александрович вышел, понял: хан принял великого князя сурово.

Ничего не спросил боярин, молчал и князь. Только войдя в камору караван-сарая, промолвил:

— Миновало бы лихо… Коли казнят меня в Орде, тело мое домой везите. Не во Владимир — в Городец, где был отцом, на княжение посажен.

— Эко заговорил, великий князь. Бог даст, все добром кончится.

— Суров был хан, суровым и приговору быть. И чем не угодил я хану? Ответь, боярин.

— То одному Богу ведомо. Однако мыслю, ежели бы Тохта намерился казнить тя, он бы приговор там и объявил. Ты на Русь великим князем явишься, не лишит тя хан ярлыка.

— Красно говоришь, боярин Ерема. Коли ворочусь, ярлык сохранив, поплачутся у меня Даниил и Михайло.

Ерема поддакнул:

— По всему, так. Нет у меня веры ни Москве, ни Твери, но и Федор Ярославский чем лучше? Чать, не забыл, как он повел себя, когда ты его на Переяславль позвал?

— Настанет и на него час. В том разе Федор на Данииловы посулы купился.

— Прежде за московским князем хитрости не водилось.

— От боярина Селюты слыхивал, княжич Иван и разумен и храбростью наделен.

— Племянник Иван еще малолеток.

— Аль у волчонка нет зубов? Брать надобно, пока у него оскал, а как заматереет, горло перережет.

— Прежде Юрия к рукам прибрать. Ох, ох, послал Бог племянников.

Ерема спрятал ухмылку в лопатистой бороде.

— Яблоко от яблони далеко ль катится?

— И то так.

В камору заглянул гридин:

— Великий князь, к те царевич.

Отстранив гридина, Дюденя ворвался в камору:

— Радуйся, князь Андрей, хан тебе жизнь даровал и ярлык за тобой оставил.

Великий князь перекрестился.

— Услышал Господь мою молитву. — Повернулся к боярину: — Принеси, Ерема, царевичу два десятка скоры за весть добрую. Я ведаю, и твое слово ханом услышано…

Проводив царевича, князь Андрей бросил Ереме:

— Вели, боярин, еды подать, оголодал я.

Съехались в Москве. Позвали и князя Федора, да тот отмолчался. Даниила и Михайлу тревожило: с чем Андрей из Сарая воротился? Ужли татар наведет, как не раз бывало? Попытаться отпор дать, встать на их пути дружинами и ополчением, отразить недругов, но тогда Тохта пошлет столько воинов, что они перебьют всех ратников, сожгут Москву, Тверь и иные города, разорят смердов, а ремесленный люд в неволю угонят.

— Как поступим, Михайло Ярославич?

— Мыслю, надобно дозоры в степь слать и, коли Андрея с ордынцами обнаружат, закрыть татарам дорогу на Москве-реке, рубить, не ведая пощады, как дядька наш, великий князь Андрей Ярославич на Клязьме бился, реку ордынцами запрудил. Покажем татарам, что гридни русские славу сохранили, а князья честь не растеряли. Сразимся, а там будь что будет.

Долго молчал Даниил Александрович, бороду теребил, виски тер, наконец промолвил:

— Речь твоя хорошая, князь Михайло Ярославич, и я с тобой на том стоять буду. Бог не выдаст, свинья не сожрет, брате Михайло.

В глухую полночь ожили московские палаты князя Даниила. Зажглись свечи, и по скрипучим половицам в опочивальню Даниила Александровича прошагал боярин Сто-дол. Разбуженный шумом, князь одевался поспешно. Отрок подал теплые сапоги на меху, и Даниил, натягивая их, спрашивал гридня:

— Отчего тревога, Герасим?

— Не ведаю, князь.

В опочивальню вступил Стодол, и Даниил повернулся к двери:

— Орда?

— Нет, княже, весть добрая.

— Сказывай, — облегченно вздохнул князь.

— Дозор из степи, великий князь из Орды едет без татар. Бог смиловался над нами.

— Радость-то, радость, боярин. Шли гонца в Тверь.

— Да уж велел поднять гридня Олексу, одвуконь поскачет.

— Значит, не дал Тохта воинов! То-то огорчился брат Андрей. Поди, мыслил, как карать нас станет.

Расчесался костяным гребнем Даниил, бороду пригладил, потом вдруг спросил:

— А не прежде ли времени возрадовались? Ну как вслед за Андреем ордынцы нахлынут?

И посмотрел вопросительно на Стодола. Тот ответил неуверенно:

— Допрежь такого не бывало. Вспомни, княже, брат твой, князь Андрей, самолично водил татар. Вон как нагрянул на Дмитрия Александровича с царевичем Дюденей, поди, не запамятовал?

Даниил нахмурился. Он не любил напоминании о прошлом, тем паче когда с Андреем заодно против Дмитрия стоял.

— Дай-то Бог, чтоб так оно было. Однако поберечься надобно. Ты, Стодол, дозоры со степи не снимай и дружину наготове держи.

Вошли Юрий с Иваном. Старший сказал:

— Кажись, пронесло грозу.

— Погоди ликовать, — осадил Даниил сына, — ордынцы коварны.

— Ужли коварней дядьки нашего?

— Господь воздаст ему, — ответил Даниил. — Всяк за свои действия ответ понесет.

— Его люд сурово судит и по справедливости. А слово народа живуче, оно из поколения в поколение передается, — заметил Стодол.

— В крови тонет великий князь, — поддакнул Даниил. Юрий хихикнул:

— Его грехи княгиня Анастасия отмаливает.

Иван на брата посмотрел осуждающе:

— Не тронь тетку, Юрий. От добра ль княгиня в монастырь удалилась?

— Иванова правда, — согласился князь, — у княгини Анастасии своя жизнь. — И уже Стодолу: — Проследи, чтоб Олекса не замешкался.

Дарья вытащила из печи тлевшую головешку, вздула огня и зажгла фитилек плошки. Потом принялась собирать Олексу.

Из плотно укутанного холстиной берестяного короба извлекла хлебец, отрезала кусок сала, несколько луковиц, все уложила в кожаную суму.

Со двора явился Олекса, заметил:

— Ты еды-то помене, чать, тверичи не дадут помереть от голода.

— Аль до Твери есть не намерен? Угораздило же меня за гридня замуж пойти, сколь раз зареклась. И чем ты мне приглянулся?

— А я гуслями тя взял.

— Только и того.

— Поди, помнишь, я в Твери у князя пел. Ворочусь, сниму гусли со стены, потешу тебя, Дарьюшка. Ну, мне пора.

Заглянул в зыбку:

— Марья на тебя, Дарьюшка, похожая. Красавица.

— Уж и скажешь! — сладко рассыпалась в смехе Дарья.

— Какая есть.

И, поцеловав жену, Олекса ушел.

Снежным бездорожьем гнал Олекса коней, пересаживаясь с одного на другого. А в Твери и передохнуть не дали, в обратный путь выпроводили.

Вез Олекса грамоту князю Даниилу Александровичу от Михаила Ярославича, и писал тот: если и явятся ордынцы, то ждать их надо потеплу, когда оживет степь и установятся дороги…

Всем известно, не любят ордынцы зимнюю степь. Покоится она под снегом, и от бескормицы падеж конский… Морозы и метели людей тоже не жалеют, особенно старых и хворых.

Уныло зимой в степи. Голодные волки к становищам близко подходят, воют тоскливо, скот режут и мало боятся человека. А весной, когда поднимется трава, татарин седлал отъевшегося на обильном пастбище коня, отправлялся за добычей…

Скачет Олекса, и мысли скачут. О чем только не передумал он, а чаще всего Дарью вспоминал. Прикроет глаза, и вот она с Марьей на руках.

Увидел бы его дед Фома, то-то обрадовался бы! Как беспокоился он, что умрет, а парнишка бездомным останется… Пошевелил Олекса губами, высчитал, оказалось, тому лет десять минуло. Как быстро летит время! А казалось, давно ли с дедом по миру хаживали?..

Уже под самой Москвой погода начала портиться, загудел ветер, повалил снег, да такой, что гридин сбился с дороги. На счастье, кони на избу наехали. Одна изба и та в землю вросла, снегом засыпана и топится по-черному.

Олекса коней под навесом привязал, торбы с зерном на морды коней надел, в избу вошел. Под осевшей притолокой едва ли не вдвое согнулся.

В избе лучина горела, старик, совсем белый, у огня сидит, гридню рад. Принялся выспрашивать, откуда и куда едет. Сказал Олекса, а старик опять с тем же вопросом. Понял гридин: глухой дед.

Долго не мог заснуть Олекса, старик поведал ему, что была у него жена, да татары в неволю угнали, дети померли, и живет он теперь один, смерти ждет.

А еще вспоминал дед, как с великим князем Владимирским Андреем, прославленным братом Невского, ходил на ордынцев и много их тогда побили…

«Видать, не мене восьмидесяти лет деду, — подумал Олекса, — а его еще ноги носят, и пищу сам себе добывает, силки ставит, и даже коза у него молочная есть…»

К утру снег перестал и солнце заиграло. Оставив деду все, что в суме имелось, Олекса отправился в путь.

Минуло восемь лет, как Андрей Александрович сел великим князем Владимирским. В Городце княжил, Дмитрию завидовал. А чему? Удельные князья как брату не повиновались, так и его не слишком почитают, да еще в раздорах винят. Эвон епископ Сарский Исмаил не о том ли речь вел?

Но что может князь Андрей поделать? Уж он и татар приводил, страхом намерился взять… Ордынцы побывали и ушли с добычей, а он, великий князь Владимирский, с князьями удельными остался, и те ему, как и прежде, не повинуются…

О том думал князь Андрей, ворочаясь из Сарая, благо живым да с ярлыком на великое княжение из Орды выпустили.

Злобился на брата Даниила, в дружбе заверял, а как Переяславль ухватил, по-иному заговорил. Ко всему, Михаилу Тверского на сопротивление подбил. Теперь, когда Тохта отказал ему в воинах, совсем потеряет он власть над удельными князьями.

Был бы жив Ногай, ему поклониться, попросить воинов, но Ногая нет, а остатки его орды откочевали за Кубань.

На ночь гридни ставили великому князю шатер, себе походные юрты, и княжеский стан напоминал малый татарский улус. Горели костры, в казанах варили еду, и по заснеженной степи стлался дым, такой же горький, как и мысли у великого князя Андрея.

Он не замечал, что гнев затмил его разум, и ни о чем ином он не думал, кроме как о власти. Для чего жил и к чему рвался, едва получив от отца Городец?..

Однажды гридни привели к нему смерда. Молодой, рослый. Сняли с него допрос, оказался отроком из дружины брата Даниила, послан следить, нет ли с великим князем татар.

Андрей Александрович велел отсечь московскому гридню голову. Вишь, даже в степи Даниил намерился иметь свои глаза и уши.

Отправляясь к хану, Андрей Александрович думал, как расправиться с непокорными князьями, а теперь, когда нет с ним татарских воинов, оставалось одно: поклониться новгородцам. Авось не откажет Господин Великий Новгород.

Поделился о том с боярином Еремой. Тот согласился:

— Новгородцам стоит на вече удила закусить.

И решили в Новгород не посольство слать, а самому великому князю ехать. Новгород гордый, не всякого принимает. Разве не известно, люд новгородский даже Александра Ярославича Невского изгонял?

Глава 7

В истории Великого Новгорода немало страниц о сражениях со скандинавами. Скандинавы захватывали новгородские крепости на побережье, сажали в них свои гарнизоны и облагали данью карел.

Новгородцы ходили войной на шведов, отбивали свои городки, а когда рыцари оказывали сопротивление и сломить их не удавалось, тогда Новгород призывал на подмогу великого князя Владимирского.

Бывало, великий князь сажал в земле карел своих посадников и новгородцы затевали с ним тяжбу, считая, что великий князь посягнул на их собственность…

В лето шесть тысяч восемьсот десятое, а от Рождества в тысяча триста второе приговорило новгородское вече слать послов к королю датскому Эрику VI, дабы прекратить с ним частые войны.

Мир был заключен, а на вече новгородцы решили: пора Господину Великому Новгороду сбросить с себя бревенчатое рубище и возвести и кремль, и стены, и башни новые из камня…

С того дня потянулись в Новгород телеги, груженные камнем, застучали молотки камнетесов, появились котлованы, вырытые землекопами, и медленно вставали каменные новгородские укрепления…

Никогда не лежала душа у боярина Еремы к Новгороду. Суетный, крикливый, а всему заводчики — торговые люди и бояре. Когда открывались дороги и вскрывались реки, Новгород принимал иноземных гостей. Здесь и дворы гостевые, где селились купцы и иной приезжий люд: Немецкий двор для купцов Ганзейского союза, Греческий для византийцев. Варяжский скандинавам предназначался, был и двор для гостей из мусульманских стран. А на самой окраине Людинова конца стоял малый двор, обнесенный высоким бревенчатым тыном, где останавливались гости из загадочных земель Индостана и великой империи китаев. Гости из этих стран редко добирались до Новгорода. Они плыли и ехали кружным и опасным путем, затрачивали на это годы, старились и гибли в дороге…

В Новгород Ерему послал великий князь. Сам Андрей Александрович ехать передумал, а с боярином отправил епископа Луку.

Посольство великого князя встретили в Новгороде довольно прохладно. И посадник и тысяцкий удивились, услышав, что боярин и епископ приехали просить помощи, чтобы покарать московского князя. Посадник переспросил:

— Ужли у князя Андрея сил недостало на молодшего брата?

Новгородский архиепископ укоризненно покачал головой:

— Забыли люди заповеди Господа: брат на брата взывает…

Минул месяц. Боярин Ерема домой, во Владимир, засобирался. Накануне зашел в кабак, что на новгородском торгу, у Волхова, где мост наплывной. Кабатчик поставил перед ним миску со щами, кусок хлеба и луковицу. Ел Ерема, по сторонам поглядывал. Обочь от него два мужика пили квас хлебный, переговаривались. Один, заметив, что Ерема смотрит на них, спросил:

— Отчего невесел, боярин? Поди, женка разлюбила! — И рассмеялся.

Ерема рукой махнул:

— Кабы женка! Меня, посла великого князя, Новгород слушать не желает.

— Эвона! Подсаживайся к нам да поведай свою беду.

Отодвинул боярин миску, подвинулся к мужикам, велел кабатчику подать жбан с хмельным пивом.

Пили мужики, а Ерема им на свои заботы жаловался — не желает посадник вече скликать, где бы люд послание великого князя выслушал.

Похлопал один из мужиков боярина по плечу:

— То ли беда, а мы на что?

— Так ли? — со смешком спросил Ерема.

— Аль не веришь?

— Ставь жбан пива…

Выпили, разошлись. На другое утро Ерема еще ото сна не отошел, как на весь Новгород зазвонил вечевой колокол. Ему вторили кожаные била на городских концах, и вскоре площадь напротив храма Параскевы Пятницы запрудил народ. Шли, спрашивали:

— Почто скликают?

— По чьей воле?

— По воле людства новгородского!

— Надо послушать, о чем послы великого князя Владимирского речи поведут.

На высокий помост-степень взошли архиепископ, посадник[98] и тысяцкий, а за ними боярин Ерема и епископ Лука. Поклонились на все четыре стороны, после чего посадник возвестил:

— Челом вам бьет великий князь Владимирский Андрей. Прислал он посольство, и просит князь защиты у Великого Новгорода от брата свово Даниила Александровича. Обиды чинит князь Московский другим князьям.

Из толпы выкрикнули:

— Брат брата унять не может, ко всему, великим князем зовется!

— И то. Невского дети!

Вече взорвало криками:

— Послать ратников!

— К чему Новгороду в братнии распри встревать! Сами разберутся!

Ерема хотел слово вставить, но его перебили:

— Для того ли мы с датским королем мир подписали, чтобы ноне в княжеские распри встревать?

— Твое слово, посадник? — подвинулся к самому помосту какой-то мастеровой.

Посадник руки разбросал:

— Как вы приговорите!

— Молви, владыка!

Архиепископ вперед подался, сказал негромко, но внятно:

— Мало ли пролили мы крови в междоусобице?

— Послать! — напирали из толпы.

— Николи!

— Какой приговор ваш, люд новгородский? — спросили посадник и тысяцкий.

— Не посылать!

— Пусть братья замирятся!

— И то так!

Перекрывая все крики, тысяцкий пробасил:

— Передай, боярин, и ты, епископ, не станем люд наш губить и гнева ханского на себя навлекать…

Расходился народ, покидал площадь. Спустились с помоста епископ и боярин. Ерема шапку легкую из меха куницы поправил, промолвил с сожалением:

— Эвон как повернули…

Из Москвы в Переяславль приехал боярин Стодол. Собрались в хоромах посадника Игната. Позвали и старого знакомца Стодолова, боярина Силу. Тот, под стать имени своему, ростом хоть и не выдал, да на здоровье не пенял, несмотря на годы, кровь с молоком…

О чем ни говорили бояре, а все к одному сводилось — о жизни. Говорил боярин Сила:

— Руси покой нужен.

— А откуда ему бывать? — сетовал Стодол.

Игнат поддакнул:

— Смутно, Орда непредвиденная. Татары нам словно кара Господня.

— Покоя, покоя земля наша просит. Без него пахарь не пахарь, ремесленник не ремесленник, торговец не торговец. Без покоя не богатеть земле Русской…

От обедни вернулась жена посадника боярыня Фекла, высокая, крутобедрая. Поклонилась Стодолу низко, а Силу поцеловала, прижав к груди. Боярин едва дух перевел:

— Ох, сладка ты, Феклуша, и в теле, не то что моя Арина.

— Чать, заморил ты ее, боярин Сила, — рассмеялась боярыня.

— Счастлив ты, Игнат, с такой женой ровно на печи жаркой спать, — притворно вздохнул Сила.

Боярыня хохотнула:

— Плоха та печь, коли на ней только спать. На ней и варить надобно.

Посмеявшись, ушла на свою половину, а бояре прежний разговор продолжили.

— Ты, Сила, о покое твердил, о каком? — спросил Игнат. — Эвон великий князь из Орды воротился без татар, так, по слухам, в Новгород послов отправил, новгородцев звать, да у тех, слава Богу, разума хватило в раздоры не встревать.

— О владимирском посольстве откуда прознал? — поднял брови Стодол.

— Из Ростова ветер принес. Послы князя Андрея в Ростове привал делали.

— Что же ты, Игнат, немедля князя не уведомил?

— Так о том вчерашнего дня только и прознал.

— Вчерашнего дня и гонца в Москву гнал бы. Ты посадник, должен догадываться, не оставляют великого князя мысли коварные.

— Подл князь Андрей, ох как подл, — согласился Сила. — И когда уймется?

— Он себя обиженным мнит, Переяславль, вишь, ему не достался, — почесал затылок посадник. — Как тот медведь: зверя дерет, на весь лес рык слышится.

Дальше разговор не складывался, и Сила засобирался домой, а посадник провел гостя в верхнюю горницу, куда меньше доносился гомон.

— …И никто не ведал, когда начался день и когда наступила ночь, — говорил сказитель.

Схватили его татары и пригнали в, Сарай на подсобные работы, строить ханский дворец. Темень окутала город и реку. Уставшие мастера хлебали жидкую кашу и слушали сказителя, а тот говорил нараспев:

— …И дым и огонь сжирали все… И звери разбегались в страхе невесть куда, а птицы не могли передохнуть и летали в небе, пока не падали замертво… От хохота и воя ордынского стыла в жилах кровь.

— Страхота-то какая-а, — выдохнул один из камнетесов.

— А когда они нас волокли в Сарай, аль не такое ли творилось? — спросил Саватий.

— Так-то так, — согласились мастеровые. — Ужли воли навек лишились?

Саватий кинул резко:

— Как кто, а я бегу. Лучше смерть от сабли татарина, нежели доля рабская.

Камнетесы замолчали надолго. Взошла луна, и в небе зажглись редкие звезды. Один из каменщиков спросил удивленно:

— Здесь и звезды не такие, как у нас. Эвон, крупные, а у нас небо словно просом усеяно.

— Ить верно приметил.

— В такую бы ночь да не на чужбине, а дома, с девкой на опушке миловаться.

Завздыхали. Кто-то закашлял надрывно, болезненно.

— Чего возалкал, забудь о том.

Вскорости караульные принялись загонять мастеровых в поруб, а Саватий, пока кашицу хлебал, по сторонам поглядывал, примерялся, коли бежать удастся, в какую сторону ему податься…

Редким гостем Олекса дома, все больше в дружине. То с поручением ушлют, то в карауле стоит либо в дозор ускачет. Да и мало ли еще какие заботы у княжьего воина.

Дарья попрекала:

— Что за муж, коли не токмо тело, образ забыла. Прежде хоть на ночевку появлялся, а ноне и спит чаще в дороге…

Марьюшка росла, уже первые шаги пробовала делать, Олекса посмеивался:

— Наша Марья скоро заневестится.

Но еще много воды унесет Москва-река и немало лет тому минет…

А в то самое время, когда в домике Дарьи и Олексы качалась в зыбке Марьюшка, в степной юрте мурзы Четы рос внук, и тоже Чета. Седьмую зиму встречал он. От лютых морозов с ветром укрывался теплыми овчинами, а весной с утра и до первых звезд проводил с табунщиками.

С высоты седла любовался Чета степью, пил ее чистый, настоянный на первых травах воздух и оттого рос здоровым и не знающим страха. Он мог с камчой в руке преследовать волчью стаю или нестись наперерез испуганному косяку.

Знал Чета — минет день, следующий будет подобен первому. И так до той поры, пока не станет он воином…

Все представлял себе маленький Чета: и как, занеся саблю, скачет на врага, и как горят покоренные города и молят о пощаде люди. Одного не ведал, что настанет час, когда судьба сведет его с урусской девицей Марьей…

И сказал князю Андрею боярин Ерема:

— Смирись, княже, не то ныне время, чтоб противу себя князей восстанавливать.

— К чему взываешь? — удивился великий князь. — Неужели слышу голос любимого боярина, советника?

— Затаись, княже, до поры, и твое время придет. Даст Тохта воинов, и ты с ними подомнешь удельников.

— Ныне не дал, отчего же вдругорядь пошлет?

— Как не даст, егда Даниил силу набирает. Хан такому князю завсегда на горло наступит. Только ты, княже, намекни, Москва-де ноне Коломну подмяла, Переяславль на себя приняла, а теперь князь Московский вокруг Можайска петли вьет. Ужли откажется Тохта осадить Даниилкину прыть?

Разговор этот князь и боярин вели сразу, как Ерема воротился из Новгорода.

Услышав приговор веча, князь взбеленился:

— У Новгорода память короткая, запамятовали, как я прошлым летом землицу карельскую им отвоевал? Ужо погодим, когда почнут их свей сызнова щипать, поклонятся мне. А в Орду отправимся зимой, по санному пути, враз после полюдья.

— Еще и снегом не запахло, а баскаки уже наизготове, прежде времени заявились.

— Хватка у них волчья. Особливо теперь, когда хан сбор дани на откуп отдал.

Ерема поддакнул:

— За баскаками не поспеешь. Князь со смерда десятину берет, а баскак — сколь загребет.

Князь Андрей Александрович по палате прошелся, у оконца постоял, послушал, как шумит дождь по тесовой крыше. Заметил, сокрушаясь:

— Зарядили, льют месяц целый.

— И похолодало.

— Пора печи топить.

— В лесу развезло, бабы и грибов не набрали.

— Ударят морозы, послать за ягодой.

— С мороза морошка сладка. Пироги знатные. А уж до чего наливка духмяна!

— Ты, боярин, скажи Акулине, в трапезную не пойду, пусть принесет молока.

Ерема ушел, а великий князь снова из угла в угол прошелся. Вспомнил княгиню Анастасию — и так на душе заболело. Отчего в монастырь подалась? Ужли в княжьих хоромах хуже, нежели в келье?

В палату вплыла сенная девка, поставила на стол ковш с топленым молоком. У князя Андрея на губах усмешка. Крутобедрая девка, словно налитая. Великий князь за грудь ее ущипнул:

— Сочна, сочна… От тя, ровно от печи, пышет, опаляешь.

Девка зарделась, хихикнула.

— Поди в опочивальню, постель изготовь.

Покачивая бедрами, девка удалилась, а князь, проводив ее, и сам вскорости отправился следом.

Как было, человек знает, но ведомо ли ему, что ждет его? В молодости мыслит — жизнь долгая, все успеется, ан оглянулся — старость на пороге…

И гадает человек, чем встретит его день грядущий…

Испокон веков человек, в ком вера сильна, убежден: как Бог пошлет, так тому и быть…

Не в этом ли его терпение?

Многострадален русский человек, многострадальна его земля. Ужли во гневе на нее Господь? За какие прегрешения испытывает? И молятся истово: прости нам вины наши.

Переяславцы землю свою чтут и холят. Она у них на урожаи щедрая, засухи редкие, а пашенные поля от ветров леса оберегают. Ляжет первый снег ровно, прикроет посев озимых, и до самой весны, словно под теплым одеялом, растут зеленя.

У посадника, боярина Игната, земли сразу же за городской стеной. Тут и деревни малые, починки в три-четыре избы. Смерды на земле посадника живут и пашню его обрабатывают.

Боярин наделил смердов землей, и за то десятую часть урожая они отдают посаднику. Оно бы все ничего, но из того, что остается смердам, баскаку плати, князь в полюдье заберет…

Нередко бегут смерды от баскаков и тиунов, находят где-нибудь в лесной глуши свободные земли, распахивают их и живут починками, пока не наскочит на них княжий или боярский тиун…

Управляющий посадника Игната ввалился в боярские хоромы, когда уже день на ночь перевалил. Громыхая сапогами по выскобленным половицам, прошагал в горницу, где отдыхал посадник.

Боярин удивленно поднял брови:

— Пошто язык вывалил, словно свора псов за тобой мчалась? Эвон, наследил сапожищами.

— Беда, боярин, с двух починок смерды сошли. Староста Андрей сказывал, останавливал их, но мужики связали его да еще бока намяли… Ужли перед полюдьем!

Посадник по столешнице кулаком громыхнул:

— Поутру сажай дворню на коней и скачи вдогон. Ежели не воротишь, шкуру спущу со старосты. Эко, от дани скрыться замыслили!..

В полночь полил дождь, а на самом рассвете сменился густым снегом. И когда с посадникова подворья выехал управляющий с холопами, снег валил стеной. Он слепил лицо, толстым мокрым слоем ложился на одежды, потеками стекал по конским крупам.

Осадив лошадь у лесной кромки, управляющий долго соображал, в какую сторону подались смерды, да, так и не решив, воротился на усадьбу…

К обеду непогода унялась, тучи разорвало и проглянуло солнце. С деревьев срывались крупные капли, мокрые ветки хлестали по лицам, но смерды все дальше и дальше уходили от прежних мест. Шли, размешивая лаптями опавшую листву и грязь, промокшие, ворчали, ждали привала. Но староста будто не слышал, он злился и на дождь, и на свою нерасторопность, что не увел смердов до ненастья, а теперь вот бредут они, выбиваясь из сил. Но останавливаться на отдых староста не решался: ну как управляющий едет вдогон?

Растянулись смерды. Бабы гнали скот, на коровьих рогах привязаны узлы с пожитками, мужики вели коней, навьюченных мешками с зерном, колесами от телег, осями, сохами…

Старосту догнал высокий старик в зипуне, но с непокрытой головой. Плешь и редкие седые волосы, мокрые от дождя, еще не успели высохнуть. Старик тронул старосту за плечо:

— Утихомирься, Андрей, гнев плохой советник, разум мутит.

— На себя злюсь. Запоздали.

— Народ морим, передохнуть надобно.

— Скажи люду, Захар, скоро конец пути, там и передохнем, обсушимся — и за дело. Я места давно приглядел, поляны под посевы, а неподалеку Волга… До снегов отсеяться надобно и жилье отрыть. Зиму перекоротаем в землянках, а ло весне избы срубим…

— Аль впервой? За свою жизнь, Андрей, я в четвертый раз переселяюсь, поле меняю. И на новом месте впряжемся, вытянем. Денно и нощно трудиться будем, а справимся. — Почесал лысину. — Пойду-тко, порадую народ.

Перед самым Покровом[99] ударил мороз, запушил землю. Приехал по первопутку в Переяславль князь Юрий, направлялся в полюдье по переяславскому краю. Боярин Игнат накануне в своих деревнях уже успел дань собрать. За трапезой, в хоромах посадника, боярин пожаловался на уход смердов.

— Без ножа зарезали, князь, — плакался Игнат.

Юрий жидкую бороденку пощипывал, глаза щурил. Боярин подумал, что молодой князь обличьем в отца, разве вот ростом не вышел.

— Ты ль один, боярин? Смерды на Руси вольны в себе.

— Они на боярской земле жили, не с моей ли пашни жито собирали?

— На княжьей, на боярской, но как им в съездах перечить?

— А дань?

— Тут ты, Игнат, истину глаголешь. Коли дань не оплатили, судом их княжьим судить.

Разговор на погоду перекинулся.

— Мокрый снег на сыру землю — к урожаю, — заметил посадник.

— Дай-то Бог. Прошлым летом землю московскую суховей прихватил.

— Княжество Переяславское Господь миловал.

— Он вас любит.

— Не грешим.

— Отпустил бы тебя, Юрий, князь Даниил Александрович к нам на княжение. Ась? Дружина наша боярская за тя, князь.

— Нет, боярин, не желает отец дробления, и мы с братом Иваном в том с ним в согласии. Разделимся, великий князь нас порознь сожрет и не подавится.

— Да уж то так. Много, много на нем русской крови, не отмоется. — Посадник пожевал губами, задумался ненадолго и сказал: — Да и на ком ей нет? На одних боле, на других мене, а вся она наша, русичами пролитая…

Сколько лет Захару, он и сам не ведает, но в его памяти смутно сохранилось, как мать, прижав его к себе, убегает в лес от татар.

Когда Захар подрос, он узнал от людей, что то был приход Батыя на Русь.

Несмотря на годы, Захар еще крепок и умом трезв. Бывало, зимой с рогатиной один на один медведя брал. Поднимет от зимней спячки, выманит из берлоги и одолеет. Случалось, и подминал его зверь, шрамы на лице и теле оставлял, но Захар изловчится, добьет медведя ножом.

Стоит Захар на краю поля и слезящимися глазами смотрит на толстый слой снега. Там, под его покровом, прорастает зерно, высеянное Захаром и другими смердами. Ночами они делали перекрытия на землянках, отрытых бабами и молодками. Из природного камня, принесенного с берега Волги, сложили печи, изготовились к зимовью.

Четвертый раз Захаров починок[100] перебирается с места на место, бегут от боярина, когда невмоготу терпеть наезды его тиунов и баскаков. Но едва обживутся, как сыщет их другой тиун и объявит, что земля эта боярская и они, смерды, должны платить дань боярину…

Захар тешит себя надеждой, что здесь, в лесной чащобе, они укрылись от баскаков и тиунов надолго. Весной мужики срубят избы и клети, поставят загоны для скота и ригу. А поодаль будет погостье, и, верно, он, Захар, ляжет там первым. Так будет справедливо — старикам на покой, молодым жить.

Вчера Захар побывал на реке. Она еще не стала, но у берега начало натягивать пленку. Как только мороз закует Волгу, смерды прорубят лед пешнями и затянут сеть. Все еда будет. Еще на заячьих тропах силки расставят, а там, даст Бог, оленя удастся подстрелить либо берлогу отыскать…

Запахнув латаный нагольный тулуп, Захар повернул в деревню. Снег лежал шапками на елях, засыпал землянки, в только дым из печей, топившихся по-черному, указывал на жилье.

По вырытым ступеням Захар спустился в землянку. Едкий дух шибанул в нос. Вся семья была в сборе, и каждый занимался своим делом: Агафья, жена Захара, пряла, два его сына теребили лыко, невестка, жена старшего сына, помешивала в котелке похлебку, а внучка, вся в деда, крепкая, как гриб боровик, скоблила стол, и только малый попискивал в зыбке.

Захар посмотрел на невестку, и та качнула зыбку.

«Господи, — подумал Захар, — ужли и я был молодым, и мой первенец вот так же лежал в зыбке? Теперь сын эвон какой вымахал, а дочь его в невестах хаживает!..»

Присел Захар на лавку, на сыновей по-доброму посмотрел: они у него один другого краше. Скоро младшего оженит. Только будущая невестка не приглянулась Захару, с ленцой. Ну да ладно, поучит муж раз-другой, проворней сделается.

Ночью Захару сон привиделся: он молодой, неженатый. И мать строгая, но справедливая. Отца Захар не помнил, его ордынец зарубил в первый набег… Мать подозвала Захара, сказала:

— Ты, — говорит, — семье корень и блюди ее честь…

Пробудился Захар, прошептал:

— Матушка, страдалица, ты и с того света зришь дела мои. Упокой душу твою мятущуюся…

Агафья уже встала, зажгла лучину. Она светила тускло, роняя обгорелый конец в корытце с водой. Посмотрел Захар на жену, давнее нахлынуло…

В те годы жил на самом юге рязанской земли, близ Пронска. Край порубежный, редкий год обходился без ордынского разорения: то какой тысячник наскочит, то царевич набежит, едва смерды успевали укрыться в лесу.

Но случалось, являлись ордынцы так внезапно, что и убежать не успевали, и тогда горели избы и угоняли люд в плен…

Так я на их деревню напали татары. Был вечер, и они выскочили из-за леса. Гикая я визжа, ворвались во дворы, выгоняли мужиков, баб из изб, сопротивлявшихся рубили.

В ту пору Захар с охоты ворочался. Увидел, как татарин волочет на аркане Агафью, молодую жену соседа Гавриила.

Тянет ее ордынец, по-своему лопочет и Захара не замечает. А он за деревом затаился. Изловчился, прыгнул, всадил нож в ордынца. Срезал Захар с Агафьи петлю, в лес с ней кинулся. Не догнали их ордынцы. До полуночи все ездили, кричали. Совсем близко были от Захара и Агафьи, но темень и густой кустарник спасли их…

В тот набег овдовевшая Агафья стала женой Захара. Тому пятьдесят лет минуло…

В покоях митрополита Максима тишина, и только время от времени потрескивали в печи березовые поленья.

Жарко, но владыка того не чувствует, дряхлое тело кровь грела плохо. Склонившись над покатым налойцем, митрополит вслух читал Ветхий Завет.

— «И сказал Господь: что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли…»

Владыка поднял очи к образам, промолвил:

— Мудрость Писания Святого вечна. Ужли о князе Андрее слова сии?

И, опустив голову, прочитал:

— «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию…»

За оконцем ночь, метель швыряет снег пригоршнями и поскуливает, словно щенок, отбившийся от матери.

Закрыв деревянную, обтянутую кожей крышку книги и защелкнув серебряную застежку, владыка опустился в кресло. Сил не было, и мысли роились, а они о суетности жизни, о тщеславии и алчности.

— Господи, — шепчет митрополит, — ты даруешь человеку дыхание, ты наделяешь его разумом, так отчего забывчива его память? — спрашивает он и не находит ответа.

Ему ли, черному монаху, побывавшему и архимандритом монастыря, и епископом Киевским, наконец, рукоположенному в митрополиты, понять волчий смысл мирской жизни удельных князей, а особенно великого князя?

С той самой поры, когда владыка перенес митрополию из Киева во Владимир, тщетно пытался он вразумить князя Андрея…

Восковые свечи в серебряном поставце зачадили, и владыка, послюнив пальцы, снял нагар. В чуть приоткрытую дверь заглянул чернец. Убедившись, что митрополит не спит, монашек удалился.

Владыка заметил. Подобие улыбки тронуло его поблекшие губы. Был ли он, митрополит Максим, таким молодым? Нынче то время отделялось от него вечностью. Тогда юный послушник жил в Киево-Печерской лавре, не ведая устали исполнял любую работу, на какую его ставили, за что был любим игуменом и келарем.

В то время являлся к нему, молодому монашку, искуситель в образе боярской дочери. Была она статной и красивой. Явится в монастырскую церковь, станет у самого алтаря, и Максиму молитва не молитва.

Однако устоял послушник Максим от соблазна…

Прислушался владыка: стихает метель, не шуршит по италийским стекольцам. Видать, наладится погода.

Поднялся митрополит, направился в опочивальню.

Пустыми и холодными стали двор и палаты великокняжеские с той поры, как покинула их княгиня Анастасия. Часто думал о ней князь Андрей, и даже молодые холопки, с какими великий князь делил ложе, не могли развеять тоску по бывшей жене.

Бояре владимирские советовали великому князю взять в жены дочь князя Ярославского Федора Ростиславича Ирину. И обличьем недурна, говорили они, и здоровьем выдала, кровь в ней играет, родит ему сына.

Андрей Александрович боярам не отказал, но и согласия не дал. Теплилась надежда — одумается Анастасия, пробьет час и пресытится она монастырской жизнью.

Боярин Ерема, из Орды возвратясь, предлагал жениться на какой-либо татарке знатной.

Заманчиво сказывал боярин, но великий князь шуткой отделался:

— Они, Ерема, мыльни нашей не испробовали, татарскую царевну, прежде чем на постель укладывать, отмыть надобно.

— Она кислым молоком, княже, отмоется.

— Духом от нее шибает.

— Привыкнешь. Аль до тебя князья русские не женились на монголках? Сказывают, и полонянок, и печенежек привозили. Зато от Тохты отказа не знал бы…

Шутил боярин, ан за шуткой князь серьезность уловил. «Ну что, — думал он; — поди, хан не восперечил бы какой-нибудь из своих родственниц христианство принять, замуж за великого князя пойти…»

В ноябре-грудне огородились города и деревни снеговыми сугробами, отвьюжило метелями, занесло дороги, а в декабре-студне, когда погода чуть унялась, из Владимира выехал большой поезд, саней в тридцать. Князь Андрей Александрович отправился в полюдье по владимирской земле.

Легкие княжьи санки, расписанные по дереву киноварью, позванивая золотыми колокольцами, легко катили впереди обоза. Следом сани с гриднями. Дружинники на последних розвальнях. Воины прикрывали поезд от лихих людей, каких особенно много во время полюдья. Они преследуют сборщиков дани, словно волки добычу, и стоит по какой-либо причине отстать саням от поезда, как раздавался разбойный посвист…

Став великим князем, Андрей Александрович редко выбирался в полюдье, доверив все тиунам. Но в этот год, послав ближних бояр собирать дань по югу Владимирского края и в Городецкой земле, князь Андрей сам выехал на север, к Суздальскому уделу. Кто знает, отчего, так решил, пожалуй, хотел отвлечься от дурного настроения, какое не покидало его с возвращения из Сарая.

Сбор дани князь Андрей начал с дальних деревень. В урожайные годы смерды платили исправно, но ежели случался голод, бунтовали, звали поглядеть на пустые закрома, и тогда их ставили всем селением на правеж, босых на снегу.

В полюдье князь ночевал в крестьянских избах, гридни выгоняли хозяев, а староста, собрав смердов, напоминал размер дани. На сани грузили кули с пшеницей и пшеном, мороженое мясо и рыбу, кадочки с бортевым медом и все, чем платили смерды князю. А еще собирал князь дань скорой: кожами и мехами…

В полюдье князь объезжал княжьи деревни. В землях, какими он наделил бояр, дань собирал сам боярин. Князь жаловал боярина, а тот служил ему. Чем большим почетом пользовался у князя боярин, тем больше его владения…

Ночью князь Андрей, улегшись на лавке в протопленной избе, вдруг принялся размышлять о превратностях судьбы. Господь сотворил его князем и наделил правом повелевать людьми. Но Бог послал на Русь неисчислимое татарское воинство, и великий хан стоит над ним, князем Андреем. Русские князья — смерды хана Тохты. Воистину, правдивы слова Святого Писания: «Несть власти, аще не от Бога…»

В январе-сечене, аккурат перед Крещением, великий князь воротился во Владимир с полюдья. По скрипучему, накатанному снегу санки проскочили Золотые ворота каменного Детинца, а следом втянулся в город груженый обоз. Шумными, радостными криками люд приветствовал гридней.

В урожайные годы Крещение на Руси веселое: в прорубях, на реках крестили воду, и отчаянные головы принимали ледяную купель…

С ночи зазвонили колокола в бревенчатом храме Успения, что в Московском Кремле. Ему откликнулись другие церкви, созывая народ к ранней заутрене. И потянулся в храмы люд.

В Успенском соборе службу правил епископ Исидор. В тесном храме полно народа, горят свечи и красиво поет хор. Душно, хоть и створы дверей распахнуты. Помолился Олекса, выбрался на свежий воздух, нищие на паперти теснятся. Звезды гасли, скоро заутреня закончится и народ повалит на лед, где уже ждет его Иордань[101].

Любил Олекса поглазеть, как из толпы выберется какой-нибудь молодец, разоблачится и в чем мать родила ухнет в ледяную воду, и едва выберется из проруби, его тут же закутают в тулуп, поднесут кубок медовухи и под хохот и прибаутки тащат в натопленную баню, что стоит у берега реки…

На Москве морозный рассвет и сизые дымы. Поднималось красное солнце, заискрилось на льду. Запрудил народ реку от спуска с торга до Балчуга.

Огляделся Олекса — не видать Дарьи, верно, не стала Марьюшку холодить.

У самой проруби парни один другого подзадоривали. Князь Даниил с сыном Иваном подошли. Княжич Иван Даниилович Олексу окликнул:

— Ужли побоишься, Олекса?

Гридин на княжича покосился, а тот усмешку в едва пробившемся пушке бородки придержал. Задело Олексу, шубу и кафтан долой, сапоги и порты стянул, босой по льду, ноги обожгло, подскочил к проруби — и в воду. Дух перехватило, тело сковало. Вымахнул. Выбрался на лед, а ему князь Даниил чашу с вином протянул, княжич Иван шубу на плечи набросил.

— Молодец, гридин, — говорит князь Даниил…

Разлегся Олекса в бане на полке, разомлел от пара, а отрок из гридней его веником березовым похлестал. Жарко сделалось Олексе, впору второй раз купель принимать…

Дома Олексу обед дожидается, щи с огня наваристые, с лодыжкой, ребра кабаньи жареные да пироги с грибами и кашей. Блаженствует Олекса, до чего же приятственно жить на свете, коли, ко всему, посреди горницы зыбка подвешена…

Посреди просторного великокняжеского двора со множеством хозяйственных строений стоял князь Андрей и из-под кустистых бровей следил, как холопы снимали с саней мешки с зерном, кули с мороженым мясом, вяленой рыбой, всякую солонину, кадки с медом, и все это исчезало в клетях, погребах, медовушах, поварне. Всего в обилии, но впору хватило бы до будущего полюдья: дружину корми, челядь многочисленную, а то ненароком и гости незваные нагрянут — ублажай. А для них князь Андрей столы накрывал щедро, особенно коли царевич либо мурза знатный пожалует, от кого судьба великого князя зависит.

Люд его корил, он-де к татарам льнет, а кого ему за опору держать, не князей же удельных? Эвон как Федор Ростиславич и Константин Борисович — всего единожды позвал их на Переяславль, и то они к нему задом обернулись. Кто из них за князя Андрея слово доброе хану замолвил? Не жди. При случае еще и лягнут, как оболгал его племянник Юрий. Тот княжеской власти еще не испытал, однако по наущению Даниила ужалил и яд змеиный выпустил. Не с его ли злопыхательства хан Тохта сказал:

— Я оставил Переяславль за Москвой, но ты нарушил мою волю, конязь Андрей, пошел войной на московского конязя.

От тех грозных слов он, князь Андрей, едва памяти не лишился. Только и пролепетал:

— Великий хан, я часть удела Переяславского требовал, мне по праву принадлежащего.

Тохта брови насупил:

— Те, конязь, только то и принадлежит, чем я тебя наделил. И не своевольствуй!..

Приковылял, припадая на больную ногу, тиун. Молчал, смотрел, как сноровисто холопы бегают с поклажей. Великий князь повернулся к тиуну:

— Дань нищую привез Елистрат из полюдья!

Простуженный в дороге тиун ответил, кланяясь:

— Обеднели деревни за Клязьмой.

— Так ли, Елистрат? Мыслю, уж не смерды ли разжалобили тебя? Жалеешь мужика, а он от князя ворует. Постояли бы на правеже, поумнели.

— Разорили ордынцы тот край. Шайки татарские на деревни наскакивали. Страдает люд, княже. Истощены мужики, а им хлеб ростить.

— Мыслишь, поверю? — спросил насмешливо. — Нет, Елистрат, будущей зимой сам по тем землям в полюдье отправлюсь.

У саней холоп замешкался, поскользнулся, мешок уронил, и зерно просыпалось на снег.

Андрей Александрович озлился:

— Вели, Елистрат, поучить холопа, дабы берег добро.

Зазвонили колокола к обедне. С купола собора сорвалась воронья стая, грая, закружила над Детинцем, великокняжеским подворьем, «владычными сенями» и двором митрополита.

Князь Андрей с детства не любил эту проклятую птицу, жадную на падаль. Сколь раз заставлял отроков гонять ее, да все попусту. Спугнут стаю, она на купол другой церкви опустится. А когда Орда шла, воронье со всего света слеталось в ожидании поживы…

И сызнова память к недавнему разговору с митрополитом повернула. Вспомнил, как Максим сказывал, он-де, князь Андрей, запамятовал, что из рода Мономаховичей. Великий князь ему ответил:

— Я сын Невского, а ты вот, владыка, научи: коли я, князь Андрей, не встану перед ханом на колени и голову не склоню, как великое княжение удержать?..

Взор князя Андрея обратился на стремянного, вываживавшего княжеского коня. Застоявшийся, он бил снег копытами, перебирал ногами, рвался из рук. Стремянный натягивал недоуздок. Наконец, не выдержав, осадил коня плетью. Князь прикрикнул:

— Ну-тко, бит будешь, Аким!

Стремянный погладил коня по холке, отвел на конюшню, а Андрей Александрович мысленно продолжил разговор с митрополитом:

— …Великий князь Владимирский не токмо за удел свой в ответе, но и за всю землю Русскую…

А владыка в ответ:

— Почто же ты с удельными князьями враждуешь?

— Не я, отче, они меня не чтут. Разве великий князь да не вместо отца им…

Из поварни выплыла дебелая стряпуха, проворковала:

— Время, князь-батюшка, трапезовать.

— Чем потчевать намерилась?

— Да уж постаралась, князь-батюшка, ушицей стерляжьей да ножку баранью в тесте запекла.

— Ну тогда веди к столу.

Еще раз окинув острым взглядом подворье, великий князь направился в трапезную.

Еще Александр Невский обратил внимание на пользу почтовых станций, задуманных Берке-ханом. Ямы, как звали их ордынцы, сначала появились на пути из Орды, но вскоре заглохли. Александр Ярославич велел поставить ямы на дороге от Новгорода до Владимира. Но на тех первых почтовых станциях никто лошадей не менял и на постой не останавливался. Ханские люди ездили отрядами, княжеские гонцы либо какое посольство обходились своими конями, и почтовые ямы, не успев появиться, исчезли. Потребуется сотня лет, чтобы на Руси начали действовать почтовые станции.

На одной из заброшенных ям рядом с переправой через Волгу между Тверью и Переяславлем поселилась ватага Сорвиголова.

Прошлым летом наскочили на нее дружинники и порубили ватажников; всего-то и уцелело: сам атаман Сорвиголов, Ванька Каин да Бирюк.

В покосившейся от времени избе горели в печи дрова, и дым по-черному вытягивало в дыру через крышу. Ватажники ждали возвращения Каина. Пятый день, как ушел он в поисках съестного. Еда у ватажников закончилась, силки зверь обходил стороной. Сорвиголов предлагал уходить в Москву, где им известно потайное жилье, а Бирюк звал в Тверь. Ватажники обросли, давно не мылись и не обстирывались. В избе студено, хоть и печь топилась. Ветер врывался в один угол, вылетал в другой…

— От голода в брюхе урчит, — плакался Бирюк, мужик тщедушный, гнилозубый. — Пропал Ванька.

— Каин из всех бед вывернется, — оборвал ватажника Сорвиголов. — Авось притащит хлеба.

И глаза потер: дым разъедал.

Бирюк поднялся, кинул в огонь поленья.

— Эк завел ты нас куда, — буркнул Бирюк.

— Благо живыми ушли, — почесал кудлатую бороду Сорвиголов. — Ниче, в Москве отпаримся и насытимся.

— Там нас каждая собака знает, схватят, в порубе сгноят.

— Здесь от голода дохнем…

Смеркалось, когда в избу ворвался Каин, заорал:

— Деревню сыскал! Неподалече!

— Велика ль?

— В землянках живут.

— Сколь мужиков? — Глаза Сорвиголова заблестели.

— Пятеро и видел.

— Все, други, тут зимуем, завтра за добычей тронемся…

Не ожидал Захар таких гостей. В лесу с мужиками в тот день был, а когда вернулся, староста рассказал, как приходили разбойники, муку унесли и куль с солониной да еще насмехались — у вас-де много, всем достанется…

Ночью Захар не спал, точил топор, бормотал, а едва рассвет небо тронул, растолкал сыновей…

Шли по следу на снегу и, когда морозное солнце край показало, увидели избу.

— Тут ждите, — буркнул Захар и шагнул в дверь.

Перегрузившись сытной едой, спал Сорвиголов, спал Бирюк, и только не было в избе Ваньки Каина. У Захара злость взыграла — истинные волки в овчарне…

Сыновья дожидались недолго. Выбрался Захар из избы, снегом топор отер, перекрестился:

— Не чини смерду обиды, не для того от боярина уходили, чтоб разбойников кормить…

Уходили, дверь в избу открытой бросили. Захар сказал:

— Зверь дикий докончит.

— На русской кровушке земля Русская стоит, — говорил Захар, — потом смерда пашня полита. Без воина и ратая нет Руси.

С меньшим сыном старый смерд подсекали и валили деревья, вырубали кустарники, а весной выжгут, и готово новое поле. Сколько таких полян готовил Захар, и родились на них хлеба, кормившие русского человека…

Это был удел его, Захара, деда и отца. Он помнил их. Когда вымахивали топорами, парнишкой Захар складывал хворост в кучи, а став постарше, брался за топор, за ручки сохи…

Слова, какие Захар говорил сыновьям, он слышал от деда и отца. Настанет час, когда его, Захара, дети скажут их своим сыновьям и внукам…

Тяжелый топор оставлял глубокие зарубки, и белесые щепки покрывали снег. Треск рухнувших деревьев разносился далеко по лесу.

Несмотря на мороз, Захару жарко. Он давно кинул тулуп, остался в рубахе навыпуск.

— Поспешаем, Онуфрий. — Захар отер пот с лица. — Еще пару сосен свалим и домой… А что, сыне, будущим Покровом оженим тя, пожил бобылем!

Онуфрий отмолчался, а Захар уже о другом заговорил:

— К весне венцы под избы свяжем, а отсеемся, ставить почнем. Нам одной мало, мы две срубим…

Но Онуфрий отца вполуха слушал, он о суженой думал. Ему она отродясь известна, старосты дочь… Будет у Онуфрия своя изба, а в ней детишки гомонят, да не два, как у брата, пять-шесть, и мальчишки его, Онуфрия, подсобники…

Земляной вал, опоясавший Московский посад, порос колючим терновником и сорным сухостоем. Зимний ветер согнал с вала снег, оголил слежалую веками землю.

На вал взбежал заяц, сел на задние лапки, посмотрел раскосыми глазками на человеческие жилища, на подъезжавшего к воротам всадника, но не это его вспугнуло, а лай собак. Заяц кубарем скатился в ров и, перемахнув, умчался к лесу, оставляя на снегу хитрые петли.

Земляной вал — первый защитный пояс Москвы. У ворот несли дозорную службу караульные. Поочередно они отогревались в деревянной будке.

Хоть и мала Москва, да через нее торговые пути проходят — из Новгорода и Киева, Владимира и даже с Белоозера. Торговый гость русский и заморский Москву не минует. Явятся гости из германских земель либо греческих и дивятся, отчего Москва деревянная: Кремль бревенчатый, палаты княжьи и боярские из бревен и теса, даже храмы рубленые.

Проехав ряд кузниц, что у самых ворот, Даниил Александрович чуть придержал коня. Кузницы приземистые, в землю вросли, в открытые двери окалиной тянет, огненными глазницами светят горны, чмыхают мехи и стучат молоты по наковальне.

Выбравшись за ворота Земляного города, князь пустил коня в рысь. Дышалось легко, и будто не было ночного удушья. Последний год Даниил Александрович чувствовал, как болезнь одолевает его. Особенно замечал к утру. Когда начинался приступ, князь садился на край постели, опускал ноги на медвежью полость и глотал воздух открытым ртом жадно, подобно рыбе, выброшенной на берег. Сидел, пока удушье проходило, и только потом снова умащивался, клал голову высоко на подушку, но сна уже не было. И тогда Даниил Александрович принимался ворошить всю свою жизнь. Она пронеслась стремительно, и князь думал, что не все, чего замышлял, исполнил. Многое довершить оставит сыновьям Юрию и Ивану.

Была у Даниила Александровича мечта, и ее он намерен исполнить — забрать у смоленского князя Можайск. Московский князь искал для того удачного момента. Казалось, ждать осталось недолго. На Смоленское княжество Литва зарится, и тогда Святославу Глебовичу будет не до Можайска.

Позади Даниила Александровича рысил Олекса. Князю нравился этот расторопный гридин. Вспомнил, как встретил его с гусляром Фомой. Будь жив старец, поди, не узнал бы.

Даниил Александрович придержал коня, спросил у Олексы:

— Что, гридин, хорошие пироги печет твоя жена? — И улыбнулся в бороду.

— Отведай, князь, и сам суди.

— А мы ныне завернем к тебе, я и угощусь…

По накатанной санной дороге, какая вела Торговым спуском к закованной в лед Москве-реке, пританцовывая, весело шагал Ванька Каин. В ту ночь, когда Захар покончил с Сорвиголовом и Бирюком, он, Ванька, обожравшись вечером, животом страждал и отсиживался за ближними кустами.

Каин видел, как пришли смерды и один из них с топором вошел в избу. А когда тот отирал о снег топор, Ваньку еще пуще живот разобрал.

Свет не наступил, как Каин вприпрыжку трусил от той проклятой избы. Ванька в Москву подался, где жила его разбитная подруга Степанида. Каин убежден — у нее отсидится, переждет холода, а потеплу его укроет лес. А будет удача, и товарищи сыщутся…

Брел Ванька Каин, и все существо его радовалось: от смерти уберегся, до Москвы добрался, скоро у Степаниды отогреется и отъестся…

Оба берега реки весной и до морозов наплывной мост соединял, а в зиму, чтобы льды мост не раздавили, его по частям на сушу выволакивали. Ступил Ванька на лед, по зеркальной глади гнало порошу, завихряло, заскользили ноги в лаптях. На той стороне остановился. Позади Кремль на холме, весь снегом завален, впереди избы Балчуга, где жили усмошвецы, мявшие кожи. Едкий дух от кадок с раствором, в каких вымачивалась сыромятина, разъедал глаза. Если дул ветер с юга, вонь доносилась до Кремля и торжища.

На Балчуге находил приют гулящий люд, и никто не выдавал их княжьему приставу…

Вон и изба скособоченная, крытая сгнившей соломой, с крохотным оконцем, затянутым бычьим пузырем. Каин ускорил шаг. Сейчас он толкнет щелястую, покосившуюся дверь и крикнет:

— Принимай дружка, Степанида!

К весне ближе по Москве слух пошел — лихие люди клети очищают: то у одного хозяина пошалят, то к другому влезут. А когда у боярина Селюты замки сбили и псов лютых не убоялись, велел князь Даниил ночные караулы усилить и изловить разбойников.

Притихли воры, видать, убоялись княжьего гнева. Знали — суд будет скорый и суровый. Так повелось на Руси с давних времен, не было пощады взявшему чужое…

На седьмой день после Светлого Воскресения Христова был большой торг. Народ в Москву собрался со всех деревень, лавки купеческие и мастеровых разным товаром полны, а смерды зерна и круп навезли, мяса и живности всякой. От скотного рынка доносился рев животных, тяжкий запах навоза.

В то утро Олекса в дозор выехал. По дороге в Кремль поднес он Дарье короб с пирогами. Шумит торг. Олексе бы сейчас потолкаться среди народа, поглазеть, да служба княжья не ждет.

Поставил он короб на прилавок, сказал Дарье, чтоб ждала к вечеру, и выбрался с торга. Глядь, и глазам не верит — Ванька Каин навстречу. Гридин даже отшатнулся от неожиданности. Каин Олексу тоже признал, прет, рот до ушей, зубы белые показывает, а сам одет словно боярин: шуба дорогая, шапка соболья.

Остановился Олекса, промолвил, дивясь:

— Ну и ну! Ты ли, Каин? А где товарищи твои, где Сорвиголов?

Каин только рукой махнул и на небо указал:

— Все там!

И тут догадался Олекса, кто на Москве ныне озорует. Подступил к Ваньке с расспросом, а тот посмеялся:

— Ты, Олекса, парень проворный, не говори, чего не видел. Знай, сверчок, свой шесток.

И, обойдя гридня, зашагал, посвистывая. А Олекса ему вдогон:

— Встречу вдругорядь, к княжьему приставу сведу.

Весной вконец затосковал Саватий. Чудился ему Суздаль, а однажды во сне увидел себя в храме Рождества Богородицы. И будто точит он мраморное украшение. Оно у него получалось легким, кружевным.

Возвращались с юга птицы. Они тянулись караванами, криками возвещали о скором конце пути. Птицы пролетали над Сараем, и ночью Саватий тоже слушал их голоса. Поднимал очи в небо, но темень мешала, и, кроме звезд, он ничего не мог разглядеть. Саватий завидовал птицам, которые, ежели путь их проляжет над Суздалем, увидят красоту его родного города…

Однажды Саватий не выдержал. В полночь, таясь от караульного, он выбрался из ямы, подполз к тайнику и, отодвинув камень, сунул за рубаху несколько лепешек, задеревеневших от времени, и плесневелых ломтей сыра, запрятанных здесь накануне.

Прислушался и, убедившись, что никто его не видит, он берегом Волги вышел за город. Саватий торопился до рассвета уйти подальше от Сарая, знал — вдогон ему пошлют погоню, но он укроется от нее. Местами Саватий бежал, потом шел, потом снова пускался бежать. А когда показался край солнца, заметил под обрывом заросшую сухостойной травой нишу, влез в нее и заснул…

Пробудился, когда солнце стояло высоко. Услышал, как над обрывом проскакали татары. Догадался — его ловят. Но страха не было, душа радовалась, оказавшись на свободе. Вытащил Саватий ломтик сыра, откусил, пососал, оставшееся спрятал. Впереди еще много тревожных и голодных дней — надо приберечь еду.

Идти решил ночами и держаться берега Волги, а как только река к Дону свернет, он пойдет вверх по течению Дона. Река выведет его в рязанскую землю…

Сумерки сгустились, и Саватий выбрался из укрытия, тронулся дальше…

На восьмые сутки вышел Саватий к излучине Волги. Он еле брел, от голода и усталости подкашивались ноги. И когда увидел двух конных татар, Саватий даже не испугался. В одном из них он узнал бельмастого Гасана. Татары подъехали к нему, и Гасан накинул на Саватия кожаную петлю. Гикнув, погнал коня. Сколько Гасан волочил его по степи, Саватий не знал. Ему казалось — вечность. Сначала он чувствовал боль, но вскоре перестал. Последнее, что привиделось Саватию, — река Каменка и кремль суздальский…

С торга Каин заявился злой, пнул ногой облезлого кота, в сенях загремел горшками. Степанида, бабенка веселая, на хмельное падкая, таким Ваньку редко видела, сунула Каину жбан с пивом:

— Пей, Ванька, жизнь одна!

Каин руку ее отвел, выдавил хрипло:

— Знакомца повстречал, сулил с приставом свести. — И усмехнулся зловеще: — Однако Каин обид не прощает.

Взял жбан, выпил жадно. Потянулся к заваленному невесть чем грязному столу, достал кусок вареной оленины, пожевал.

— Зажился Каин в Москве, пора честь звать. Зови, Степанида, Федьку Рябого да Рудого, завтра утром уйдем. Но допрежь с тем гриднем сочтусь.

— Куда стопы направишь?

— В леса Муромские, там дороги баскаками да князьями и боярами накатаны. Сыты и пьяны будем, повеселимся и души отведем…

— Степаниду забудешь, Ванька, — вздохнула бабенка.

— Жди, к зиме вернусь, коли жив буду…

Олекса пробудился от предчувствия беды. Огненные блики пробивались сквозь затянутые бычьими пузырями оконца. Во дворе кричали, кто-то колотил в дверь.

Вскочил Олекса, толкнул Дарью:

— Горим, выноси Марью!

Тревожно ударил на Москве колокол, поднимал люд на пожар.

Огромная, хвостатая звезда сорвалась и, оставляя огненный след, перечертила небо. Видели ее в Великом Новгороде и Москве, во Владимире и Сарае. По всей земле наблюдали косматую комету.

Промчалась она, оставив тревогу в людских душах. Что вещала она: нашествие диких орд или великий мор? Утверждали — такое случалось перед Батыевым вторжением. Было ли, нет, поди разбери…

Глава 8

Ветры с моря разбрасывали соленые брызги, обдували балтийское побережье, а накатывающиеся волны намывали песчаные дюны. К самой воде подступали сосны. Высокие и прямые, они подпирали небо.

Сюда, в край глухих лесов и болот, пришли со своими князьями с рек Немана и Западной Двины племена жмудь, ятвяги и другие литовцы.

Тяготы суровой жизни, наступление рыцарей Тевтонского ордена заставляли литовские племена объединиться, и роль объединителя взял на себя князь Миндовг. Выйдя из Новогрудкова, он, покоряя одного князя за другим, создал Литовское государство, отразившее натиск германских рыцарей. Но он этим не ограничился, а расширил свои владения за счет Минска и Гродно, части земель витебских, смоленских, полоцких.

Попав под политическое влияние Литвы, русские княжества сохранили свой язык, культуру, веру и обычаи. И когда на съезде в Дмитрове рязанский князь попрекнул смоленского, что порубежье к Литве тянется, в том была доля истины. В сильной Литве некоторые удельные князья искали спасения от ордынского ига.

После смерти Миндовга, наступившей сразу за смертью Александра Невского, Литва не прекратила своего давления на Русь. Литовские дружины стояли в Орше, и князь Святослав Глебович, призывая князей к единению, хотел заручиться их поддержкой.

Из Переяславля в Москву возвратился княжич Юрий, и в тот же день у Даниила Александровича с сыном разговор вышел.

— Чую, Юрий, смерть моя уже по палатам вслед за мной бродит. Песок часов моих пересыпался из одной чаши в другую. Зрю я такое и вопрошаю: а все ли ты, князь Даниил, исполнил, что на роду написано? Ведь я в Москве княжить сел, егда голова моя только-только выше стремени поднялась. Мало было княжество Московское, а ныне в три раза возросло… Осознаешь, сыне?

— Мне ль не ведомо?

— Неспроста я разговор о том повел, о Можайске думы мои. Коли Москва городом этим завладеет, сила княжества нашего вырастет. Согласен, сыне?

Юрий кивнул.

— Вот, вот, сыне, ежели не я, то ты прирежешь Можайск к Москве. Святослав войной на Москву не осмелится пойти, у него Литва за спиной. За Можайск попытается цепляться князь Смоленский, но тогда он больше потеряет — литовцы на Смоленск посягают. Эвон сколь они российской землицы прихватили. Затеет Святослав Глебович свару с Москвой, кто в его защиту вступится? Чую, все миром обернется.

Прикрыл глаза ладонью, грудью на стол навалился, седая борода по столешнице разлеглась. Помолчал, потом спросил с усмешкой:

— Поди, посадник Игнат речь заводил о твоем княжении в Переяславле?

Вздрогнул Юрий от неожиданности. Под взглядом отца ответил честно:

— Было такое, но я с тобой заедино, Московское княжество не след дробить. Да и посадник хоть и говорил, а на деле разумеет: Переяславлю с Москвой сподручней. Так и боярская дружина мыслит. Они князю Ивану Дмитриевичу слово о том давали и клятву порушить не намерены.

— Я им верю, они на измену не горазды, Переяславлю с Москвой быть… А еще о чем хочу сказать: вы с Иваном ладите, и хочу, чтоб меж вами всегда мир сохранился, Москву крепите, не раздирайте ее сварой. С Иваном я говорил о том, и он клялся завет мой исполнить… Когда же сядешь князем, хану не перечь, не накличь на Москву беды ордынской. Татары сильны, и доколь такое будет, одному Богу вестимо…

Задумался. Может, мысли его вернулись к тем годам, когда он держал руку брата Андрея против Дмитрия? Либо вспомнилось, как навел Андрей татар и те в силе огромной княжества разоряли, а сам Андрей с царевичем Дюденей в Городце пировали? Князь Даниил винил себя за то. Ужли не мог он распознать брата, когда тот корысти ради Русь губил?

Даниил вздохнул:

— Ладно, сыне, устал ты с дороги, а я тебя речами своими обременил. Отдыхай, вдругорядь разговор продолжим.

В молодости князь Даниил немало дней проводил на охоте. Убивал лосей, случалось, и зубров. С годами и ноги уже не те, и глаза подводили — нету стрелы точного полета. Однако и в старости бывали дни, когда кровь будоражила, звала властно, и тогда князь Даниил отправлялся в леса. Редко брал он с собой кого из бояр, чаще двух-трех отроков. Леса подмосковные умиротворяли князя, и даже когда зверя не встречал и бродил попусту, радовался жизни.

Иногда Даниил завидовал смерду, какой выкорчевывал в лесу кустарники, выжигал сухой валежник, сеял рожь и жил от сохи, а еще имел борта. Земля и лес кормили смерда, и не имел он княжеских забот. Бремя власти не давило его. Князь Даниил и в помыслах не держал горечи смердова хлеба…

В один из таких дней, когда вдосталь набродились по лесу и не встретили никакого зверя, Даниил Александрович велел отрокам готовить ночлег. Как в те прежние годы, отроки отыскали небольшую поляну, окруженную соснами и березами, разожгли костер, и князь, поев всухомятку, долго смотрел на огонь. Он лизал поленья, обдавал жаром, а у Даниила Александровича одна мысль сменялась другой… Огнем горит жизнь в молодые годы, и не задумывается человек, как прогорает его костер, затухает пламя и ничего не остается от костра. Ветер разнесет пепел, смоют дожди остатки костра. Зачем же алчность человеческая, коли все в этом мире преходяще? Обуреваемый ненасытностью, человек делается страшнее зверя. Даже хищник не убивает больше, чем надо на пропитание…

…Господи, вопрошает князь Даниил, отчего создан таким человек? И он, князь Московский, жизнь прожил в помыслах и делах, как бы княжество свое расширить…

Нет, князь Даниил себя не судил и не корил, как и прежде. Жизнь полнится всякими заботами. Разумно утверждал боярин Стодол: не ты, княже, так тебя подстерегут, на клочья порвут твой удел…

Князь Даниил отмел невесть отчего возникшее сомнение: он верит — не для себя, для Москвы старался…

Ночь властвовала над Русью, спали города и деревни, затих лес, замолк. Редко какая птица вскрикнет или треснет ветка — зверь пройдет. Спят в стороне отроки. Догорали в костре поленья. Иногда выбросят искру, и она гаснет на взлете.

Смежил веки князь Даниил, забылся. И вдруг — заснул не заснул — привиделось ему, как подходит к костру человек в белых одеждах, борода седая, а волосы тесьмой перехвачены. Присел у костра, на князя посмотрел. «На кого он похож?» — подумал Даниил. Спросил:

— Кто ты и откуда явился?

Человек поворошил палкой уголья, ответил хрипло:

— Я отец твой, князь Александр Ярославич, аль не признал?

— Но ты же умер, отец;

— Я его дух во плоти.

— Ты явился призвать меня к себе?

— Нет, твой час не пробил.

— Когда он настанет?

— То одному Господу известно.

— Тогда зачем ты здесь?

— С того света слежу я за делами вашими, сыновья мои, как вы честь мою порочите, имя мое забвению предали.

— Я ли первым начинал?

— На Страшном Суде ответ держать будете, и ты, и Андрей. Скажи, сыне, водил я недругов на Русь либо боронил ее? Люд во мне своего защитника видел и потому нарек Невским… Знаешь, сыне, с какой мыслью умирал я? Думал, вы продолжите дело мое и доброе имя Невского не предадите.

— Я ли, отец, таких попреков занедужил?

Но Александр Ярославич ничего не ответил, поднялся, и Даниил словно воочию увидел удаляющегося отца…

Открыл глаза — вокруг никого. Костер догорел, спали отроки. И понял князь: дивный сон его посетил. Спросил чуть слышно:

— К чему являлся ты ко мне, отец?

К Ивану Купале срубили Олекса и Дарья новый дом. Ставили его лучшие на Москве плотницких дел умельцы. Получился он больше и красивее прежнего — с просторными сенями, над входной дверью козырек на точеных балясинах, а оконце в резной обналичке.

Печь Олекса сам сложил, да такая вышла, что и грела, и хлебы выпекала, румяные, пышные, гридин даже удивился — надо же… В доме, как в боярских хоромах, мастеровые пол настелили из колотых плах, а крышу тесом покрыли, дощечки одна к другой подогнали. Всем на загляденье дом. Старый артельный мастер топор в бревно вогнал, сказал довольно:

— Ну, Олекса, живи, радуйся.

В Москве князь Даниил долго находился под впечатлением сна. Никому о нем не рассказал, только поделился со Стодолом, да и то потому, что был боярин гриднем у Александра Ярославича и послан им в Москву с малолетним Даниилом.

Выслушал Стодол князя, насупил седые брови:

— Сон твой, княже, не без смысла: видать, и на том свете душа пресвятого князя Невского страдает о тяготах земли Русской. Принимать слова отца надобно как назидание.

Даниил Александрович с боярином согласился, иначе к чему такое видение? Отец судит сыновей высокой, но справедливой мерой, и на то его право. Неспроста нарек князя Александра Невского епископ Кирилл «солнцем Отечества»… Поступки же сыновей Невского люд зрит через дела их отца. Князь Даниил и раньше о том задумывался, но теперь не мог не сказать: им с Андреем, великим князем Владимирским, не простится, как они Русь берегли. А ведь жизнь к концу приблизилась, мир иной ждет сыновей Невского, а место их внуки Александра Ярославича займут, его, Даниила, дети, — какая судьба уготована им?

Мысль возвратила князя Даниила к разговору с сыном о Можайске. Отчего городом этим, что всего в полусотне верст от Москвы, почитай под боком у Московского княжества, смоленский князь владеет?

Распри с князем Святославом о Можайске Даниила не тревожили — в разговоре с Юрием высказал твердое убеждение: смоленский князь воевать с Москвой не осмелится, но как великий князь воспримет весть, что Москва Можайск захватила? Что другие князья о том скажут? Особенно опасался Даниил Александрович распрей, с тверским князем…

Не раз задумывался Даниил: умрет Андрей, кому хан ярлык на великое княжение передаст? Ведь Андрею уже на седьмой десяток перевалило.

Годы, годы, они неумолимы, и бег их стремителен. Давно ли он, Даниил, озорничал с новгородскими дворовыми мальчишками, гонял голубей, а ныне к полувеку ему подобралось. Обуреваемый всегда заботами, будто и не жил, в суете время пролетело.

При мысли, что Москва может с Тверью столкнуться за великое княжение, тревогой сжало сердце. Тверь сильна своим богатством и многолюдьем… Но и Москва с Переяславлем ей не уступят. Ныне у московского и тверского князей един недруг — великий князь, но коли смерть приберет Андрея, кто ведает, как жизнь пойдет? Не стали бы врагами Тверь с Москвой. Раздоры меж князьями тверскими и московскими многими бедами обернутся.

— Не доведи Бог такому случиться, — прошептал князь Даниил…

Час был ранний, когда Даниил пересек кремлевский двор, поднялся на угловую башню, что смотрела на верхнюю часть Великого посада и на Балчуг. По наплывному мосту ехал в город груженный свежим сеном воз. Хозяин вел коня за узду. Близилась осень, и люд запасался кормами для скота. Щелкая бичом, пастух гнал стадо на выпас. Поднимая пыль, шли коровы и козы. На торговой площади появился первый купец. Глаз у Даниила Александровича еще острый, видел, как торговый человек завозился с хитрыми замками. Лихие люди на Москве не переводятся, хоть князь Даниил и велел караулы усилить, улицы рогатками перегородить.

Зазвонили колокола по Москве. Из-за реки, от Серпуховских ворот, им отозвались со звонницы монастыря, какой поставил он, князь Даниил. Монастырь богатый, церковь каменная и часовня, кельи монахов и трапезная с хозяйственными постройками обнесены высоким бревенчатым забором.

Когда монастырь возводили, Даниил сказал архиепископу:

— Здесь покоиться моим мощам, когда Господь призовет меня…

Даниил не услышал, как на башню поднялся любимый сын Иван. Князь рассмеялся:

— Гляди-ко, лестница и не скрипнула. Легок у тебя шаг, сыне. А я ступаю грузно, доски подо мной плачут. Чего не спится?

— От долгого лежания бока болят. Ко всему, на заре голова ясная.

— И то так. Дед твой мало спал, говаривал: на том свете отосплюсь. Жаль, не довелось вам повидать его. Да что вам, я и то отцовскую руку редко чувствовал. Бывало, положит мне длань на голову, волосы пригладит. «Я, сыне, — скажет, — чад своих люблю, ан заботы государевы меня от вас отрывают…» А уж как Александра Ярославича детвора новгородская любила! Бывало, выйдет из собора, они его окружат, галдят. Александр Ярославич тут же посылал отрока на поварню за пряниками… Да что дети, люд, завидя князя, шумел: «Невский! Невский!»

Вздохнул:

— Такого почета, сыне, заслужить надобно.

На стенах караул сменился, на торгу народу прибавилось.

— Кремль обновить не грех, — заметил князь Даниил, — да скотница наша скудна, все выгребают татарове. Орда проклятая, ненасытная.

— Настанет час, отец, стены каменные возведем, неприступным Кремль сделаем.

— Дай Бог! На вас, сыновья, уповаю, на тебя, Иване, и на Юрия. — Повернулся: — Эй, сыне, гляди-кось, поварня чадит, Глафира стряпает. Чую я, сызнова каша у нее подгорит. Когда Матрена варит, зерно упреет, одно от другого отделяется. Ну да ладно, зато Глафирины щи ешь и есть хочется.

Они спустились с башни, направились к хоромам. В Успенской церкви створы дверей открыты, и внутри храма полумрак. На утренней службе в будний день люда мало, зато в воскресенье либо на праздники в церкви не протолкнуться…

С задней стороны княжьих хором взметнулась голубиная стая, закружила над Кремлем. Князь Даниил приостановился, голову задрал:

— Эко, кренделя выписывает. Ну-тко, Ваня, свистни.

Княжич Иван Даниилович пальцы в рот заложил, засвистел оглушительно. От голубятни откликнулись свистом.

— Охромей голубей пугает, — сказал Иван.

В палатах князь Даниил уединился до утренней трапезы. Неожиданно забилось сердце с перерывом, перехватило дыхание. Успел сесть. Откинулся к стене, долго ждал, пока отпустит. Только потом, отерев со лба пот, отправился завтракать.

Князь Даниил не забыл, как в детстве мать наставляла его: все в руце Божьей…

И он знал — вся жизнь человека в руке Божьей, от первого дыхания до последнего. Что свершилось и что свершится — все Господом уготовано. Не потому ли конец своего жизненного пути Даниил выжидал спокойно? Большего, чем предусмотрено Всевышним, человек не живет, была бы смерть легкой.

Не потому ли при каждом приступе Даниил мысленно просил Бога простить грехи, какие лежат на нем, князе Московском? Он знал — у него их много и за все понесет ответ.

Епископ Московский и старый духовник Даниила Илиан, часто навещавший князя, знал о его болезни, близоруко щурясь, утешал:

— Терпи, сыне.

— Аль я возмущаюсь? — отвечал Даниил. — Хворь как должное приемлю. Не боли телесной страшусь, боли душевной.

— Молитва очищает душу, молись, сыне…

Болезнь прихватывала все чаще и чаще. Теперь не только ночью, но и по утрам напоминала о себе. А когда отпускала, Даниил Александрович благодарил Бога, что продлил ему жизнь…

В последние дни состарился и осунулся ближний Даниилов боярин Стодол. И тому причиной болезнь князя. Разве мог забыть боярин, как наказывал ему Невский:

— Ты Даниилу в отцы дан, так будь ему наставником, от дурных поступков оберегай, на какие молодость по неразумению способна.

Исполнил ли он, Стодол, Александра Ярославича наказ? И боярин честно отвечал — нет. Почему не уберег он Даниила от соблазна на старшего брата Дмитрия руку поднять? Аль не ведомо было ему, Стодолу, коварство городецкого князя? Ужли не мог открыть на то очи Данииловы?..

Значит, в том, что Андрей сел великим князем Владимирским, и его, боярина, вина…

Настал час, когда Даниил разобрался в Андрее, да поздно. А тот укоренился во власти, опору в татарах сыскал, Орде дорогу на Русь сам показывает…

На крыльце княжеских хором Стодол столкнулся с епископом. Илиан благословил боярина. На немой вопрос поднял перст:

— Все в Его воле!

Сник Стодол, а епископ продолжал:

— Уповая на Господа, хорошо бы доставить князю врача, какой мудростью Гиппократа наделен.

— Где есть такой, владыка?

— От митрополита Максима слышал: в Киеве живет старый Авраам, по знаниям всех врачевателей превзошел. Звал его митрополит во Владимир, да Авраам отказался, сказывал: из земли иудейской в молодые лета в стольный город Киев подался, тут, в Лавре Печерской, и смерти дождусь.

Встрепенулся боярин, сказал решительно:

— Я, владыка, сам за тем Авраамом отправлюсь, ежели не умолю врачевателя, силой доставлю.

С моря Балтийского, с земель варяжских наплывают на Русь иссиня-черные тучи. Они кучились, гремели, раскалывали молниями небо. При каждой вспышке Дарья крестилась, при раскатах грома вздрагивала.

— Ненастье-то, ненастье! — шептала она и еще теснее прижимала к себе Марьюшку.

Олекса успел вернуться до дождя. Едва вступил в горницу, как стеной хлынуло, ударило потоком по тесовой крыше, будто небо опрокинулось. В горнице потемнело, словно настала ночь.

— Погода-то не в шутку разыгралась, — сказал Олекса, обнимая жену и дочь.

— Всю неделю парило, — заметила Дарья, — вот и напарило. Поди, оголодал?

— Повременим, авось распогодится.

— Не похоже.

— Есть неохота, сыт от утра.

Олекса потеребил Марьюшкины волосы:

— Густы… Не по дням, по часам растешь, Марьюшка, эвон, выше стола уже. Где же жениха искать, может, в странах заморских? Сколь раз тя о том спрашиваю?

Рассмеялся, довольный своей шуткой…

Обедать сели, когда дождь начал униматься. Дарья выставила миску со щучьей ухой, блины кислые овсяные, кувшин с холодным молоком из подполья. Олекса уху хлебал, рыбьи кости обсасывал, к блинам припал. Наконец обронил:

— Убери, Дарьюшка, ино сам не оторвусь.

Обед запил молоком, губы отер и на Дарью так посмотрел, что она враз поняла:

— Говори, чего на душе таишь, чать, от меня не схоронить.

— В Киев еду я, Дарьюшка, с боярином Стодолом за лекарем для князя.

Дарья на лавку опустилась, обняла Олексу:

— На судьбу свою в коий раз плачусь, дорога-то дальняя, всякое таит. Мы с Марьюшкой тя дожидаться будем, ты только себя побереги.

Киев, мати городов русских, красовался на холмах днепровского правобережья. С весны и до первых заморозков, когда осыпается лист, Киев утопал в зелени. Здесь, в стольном городе, жили первые великие князья Киевской Руси. К стенам этого города накатывались из Дикой степи печенежские и половецкие орды. И тогда горели Подол и все вокруг, бились в смертельной схватке с недругами княжеские дружины и киевский люд. Роем летели на город огненные стрелы и стучал порок[102], огромное бревно било по Золотым воротам…

Устоял Киев, отражая частые приступы. Водили великие князья в степь свои дружины, карали ордынцев…

То, чего не удалось печенежским и половецким ханам, исполнил хан Батый, великий внук Чингиса и сам не менее великий, основатель Золотой Орды, потрясатель вселенной. Карающим языческим мечом прошлась татаро-монгольская Орда по землям славян, и никто не ведал, где остановят своих скакунов воины Батыя. А он, идя на Европу, овладел Киевом, пожег и разрушил город, а возвращаясь в низовья Волги, довершил начатое.

С той поры много киевского люда ушло в Северо-Восточную, Залесскую Русь, а Киеву уже не суждено было именоваться стольным городом…

Когда боярин Стодол с гриднями и обозом, груженным дарами для Киево-Печерского монастыря, подъехал к Киеву, город еще не восстановил былой красоты, много сожженных строений, разрушенных подворьев заросло кустарником и бурьяном, поруганные храмы не радовали прежним благолепием.

— Вот и конец нашего пути, — сказал Стодол Олексе, переводившему удивленные глаза с города на широкую днепровскую речную гладь. — Вишь те купола, то собор Святой Софии, — продолжал боярин. — Там и Гора, дворцы киевских именитых людей, палаты княжеские. Они еще от времен великого князя Владимира, крестившего языческую Русь… А эвон перевоз. Сейчасец переправимся на тот берег и немедля подадимся в лавру — бить челом игумену и всей монастырской братии, дабы помогли сломить упорство лекаря Авраама… Нам, Олекса, домой, в Москву, поспешать надобно, княжеская хворь не ждет.

Гридин с боярином согласен, князь Даниил сдал, в редкие сутки его болезнь не прихватывала. Но Олекса молод, и мысли его далеки от болезней, он о домашнем думает, Марьюшку вспоминает, Дарью. Конец седмицы, и она, верно, тесто завела на пироги, завтра, в воскресный день, с пылу с жару горячие на торг понесет…

Конские копыта простучали по наведенному мосту, протарахтели колеса телег. Вниз к пристани спускался важный ордынец в сопровождении нескольких татар. Стодол не намерился было уступать дорогу, да увидел на халате ордынца медную пластину, пайцзу ханскую: не покорившийся ей считался ханским ослушником и приговаривался к смерти. Боярин поднялся в стременах, повернулся к гридням:

— Посторонитесь!

Проехали ордынцы, а московиты продолжили свой путь. Спустя время кто-то из гридней обронил:

— В сабли бы их.

Стодол сердито прикрикнул:

— Того ли ради в Киев явился? Еще, может, доведется удаль выказать, Аника-воин.

Вот ремесленный и торговый Подол: пустынные улицы, редко ударяли молоты кузнецов. Стодола такая тишина удивила:

— Отроком довелось мне увидеть Киев, когда на Подоле от звона железа уши закладывало, а в многолюдстве конь с трудом дорогу прокладывал. — И протянул печально: — Вона как Русь разорили!

Остатнюю дорогу боярин промолчал, да и лавра показалась.

— …А Даниил, княже, нежилец, — хихикнул боярин Ерема.

Они ехали на княжескую тоню, что в верховьях Клязьмы. Дорога шла берегом. Местами лес подступал близко к реке. Казалось, еще немного — и деревья ступят в воду.

Князь Андрей Александрович брови поднял:

— Что так?

— Грудная болезнь душит Даниила. Стодола в Киев за лекарем отправил.

— То алчность задушила Даниила. Переяславлем подавился…

Рыбацкая тоня избой вросла в землю. На шесте сеть развешена, ладья носом в песок зарылась. Завидев князя, рыбаки пошли навстречу. Андрей Александрович спросил:

— Отчего невод не заводите?

— Только вытащили, княже.

— Ну?

— Не больно.

— Что так?

— Видать, залегла. Перед дождем…

Великий князь и боярин вернулись во Владимир после того, как рыбаки во второй раз вытянули пустой невод.

Неудача на рыбалке не огорчила князя. В тот день его не покидало хорошее настроение. Часто возвращался к сказанному Еремой. Случится, умрет Даниил, и по старшинству и по положению великий князь заберет на себя землю переяславскую. Юрию хватит одной Москвы, и пусть благодарит, что он, князь Андрей, помог Москве сохранить Коломну…

В сознании промелькнуло — умер Дмитрий, не станет Даниила, и только он, Андрей, останется из братьев.

Скользнула мысль — и нет ее. Что оттого князю Андрею? Недружно жили, а когда отец на княжества их рассадил, еще большая вражда обуяла братьев, будто и не Невского они дети. Кровь родная не трогает жалостью сердце великого князя Владимирского. За вечерней трапезой много пил вина, но хмель не брал. Князь Андрей все выискивал, какие от братьев обиды терпел, себя распалял, но, сколько ни старался, на ум ничего не приходило. Так и спать удалился.

А наутро, едва очи продрав, велел звать тиуна Елистрата. Пока умылся и расчесал жидкие волосы костяным гребнем, приковылял тиун, остановился у порога. Надевая рубаху, князь объявил:

— Отправляюсь я, Елистрат, к хану, обоз готовь.

— Что так?

— Сказывал Ерема, Даниил плох. Юрий же молод, а хану решать, кому Переяславль отойдет.

Тиун бороденку потеребил:

— Дары сам, княже, отберешь?

— Те, Елистрат, доверю, не впервой. Да последи, чтоб рухлядь молью не бита была, в коробьях уложена. Прикинь, ордынцы на дары падкие. Не в очи, в руки заглядывают. Покуда не подмажешь, слова доброго не услышишь.

— Ох, ох, сами по миру ходим, а Орду ублажай, — запричитал Елистрат. — Нет бы на торг, гостям иноземным ту рухлядь продать. Так нет же, нехристям отвозим.

— Ладно, старик, жадность твоя ведома. В полюдье доберем. Стряпухам накажи — еды не только в дорогу, но и там, на прожитье, имелось бы. В Сарае деньгу побережем.

Тиун выходил уже, как князь Андрей окликнул:

— Лалы[103] да золото и серебро самолично отберу. Ты же, Елистрат, возьми в скотнице ту броню, что у свеев купили, шелом да дармицу. То я хану в дар поднесу.

— Ох ты, батенька, — простонал Елистрат, — за ту броню плочено, плочено. Тохта того не стоит.

— Может, и так, но хану годи да годи. Да смотри, Елистрат, в полюдье без меня отправитесь, все соберите без жалости, и чтоб за прошлое вернули. Смерд, коли не поучать, на шею сядет. За прошлый год сколь недобрали!

У двери тиун столкнулся с Еремой.

— Что печален, Елистрат?

— Тут, боярин, великого князя послушаешь, заплачешь…

Ерема князю поклонился, спросил с усмешкой:

— Чем, княже, Елистрата обидел?

Но Андрей Александрович на то не ответил, сказал:

— Готовь гридней, дворецкий, в Орду едем.

— Спешно? Уж не Москва ль причина?

Князь Андрей кивнул:

— Догадлив, Ерема.

— С тобой, княже, привык. Который годок дорогу в Орду топчем. По всему чую, до лета не воротимся…

— Уж так…

Вечером того же дня князь Андрей побывал на владычином подворье. В сенях великого князя встретил чернец, проводил в палату. Митрополит уединился в молельной; услышав о приходе князя, вышел.

— Здрави будь, владыка. — Князь Андрей склонился поясно. — Побеспокоил тя, прости.

— Садись, великий князь, в ногах правды нет.

— Так ли уж? — рассмеялся князь. — Смерды, коли на правеже постоят, умнеют.

Сел в плетеное кресло. Митрополит пригладил седые волосы, подождал, пока князь сам заговорит, с чем явился.

— В Орду отъезжаю я, владыка, за благословением к тебе. Помолчал митрополит Максим, мутными от старости глазами долго смотрел на князя. Наконец промолвил:

— Дела великого князя моим умом не понять, но о чем сказать хочу: повременил бы до весны.

— Что так, владыка?

— Побывал у меня инок из Москвы, слова епископа передал: князь Даниил болен тяжело, как бы не преставился.

— То известно. Однако дела великокняжеские не ждут. Не на пир званый еду я.

Митрополит вздохнул, а Андрей Александрович продолжал:

— Даниил — брат мой, и то мне ведомо, но дружба с ханом мне дороже. Я хану служу.

Взметнул митрополит белые от седины брови, произнес властно:

— Ты не слуга ордынского хана, ты великий князь Владимирский и помнить о том должен.

Поднялся князь Андрей, сказал раздраженно:

— Знаю, но и иное помню: власть эта мне ханом дана и он отнять ее может. Путь мой, владыка, дальний и опасный. Да и в самой Орде ровно в клубке змеином… Благослови, владыка.

Встал и митрополит, поправил золотой крест на тощей груди:

— Бог с тобой, княже Андрей. Яз упредил тя, поступай, как твое сердце указывает, и пусть Господь бережет тебя.

По сосновым плахам Красного крыльца один за другим поднимались бояре и, не задерживаясь в просторных сенях, проходили в гридницу. Торопились, гадая, зачем званы. Ведь неспроста кликал князь. Такое случается, когда есть потребность выслушать совета боярского. На боярах ферязи долгополые, рукавистые, золотой и серебряной нитью шитые, камнями самоцветными украшенные. В гридницу входя, отвешивали князю поклон, рассаживаясь по лавкам вдоль стен. Даниил сидел в высоком кресле, седой, борода стрижена коротко, а лик бледный, накануне прихватило его, едва отдышался. Горящими глазами смотрел на входящих бояр. Вот они, его опора, товарищи боевые. Хоть и годы у каждого немалые, а каждый еще в теле и саблю в руках удержит.

Когда бояре собрались, промолвил с сожалением:

— Жаль, нет Стодола. Ожидаю его возвращения с нетерпением великим. — Потом повернулся к стоящему у княжьего кресла отроку, велел: — Зови княжичей старших, Юрия и Ивана.

Устало закрыл глаза, подумал: «Эк вытрепала меня хворь».

Бояре перешептывались, блуждали очами по стенам гридницы, где развешаны княжьи охотничьи трофеи. Каждый из них мог бы с точностью сказать, где убит вот тот лось, чьи рога висят в простенке меж окон, или тот ярый зубр, голова которого рядом и какого они с князем Даниилом подвалили в дальнем лесу, за Дмитровом, либо того клыкастого вепря, чья голова красуется над княжеским креслом…

Вошли княжичи, поклонились боярам и по истоптанному ковру приблизились к отцу, поцеловали у него жилистую руку. Даниил, указав им на кресла рядом с собой, спросил:

— Поди, не догадываетесь, зачем званы?

И был его вопрос не только к сыновьям, но и ко всем.

— Значит, дело важное, коли собрал, — хором заговорили бояре. — По-пустому не покликал бы.

Даниил печально усмехнулся:

— Да уж серьезней нет. — И ласково посмотрел на сыновей.

Вот они, его дети Юрий и Иван, кто они для княжества Московского будут — надежда его аль позор, каким стали они с братом Андреем для отца, Александра Ярославича Невского. Жаль, поздно он, Даниил, о том задумался. И, остановив взгляд на Юрии, сказал:

— Сколь раз говаривал я: жизненная дорога человека ухабиста, но она имеет конец. Подходит к концу и моя, а чтоб не оборвалась она для вас неожиданно, хочу наказ оставить.

В гридницу неожиданно вступили посадник переяславский Игнат с боярином Силой, усталые, запыленные. Отвесили князю низкий поклон. Даниил лицом посветлел:

— Спасибо, переяславцы, что откликнулись на мой зов.

— Прости, княже, задержались в дороге.

— Не с подворья же московского. Хотел, чтоб вы, переяславцы, меня тоже выслушали и всем боярам слова мои передали. Садитесь, товарищи мои, бояре переяславские.

Тихо в гриднице, разве что скрипнет под чьим-нибудь грузным телом лавка да с княжьего двора донесутся шумы. Скорбны боярские лики, не ожидали они такого разговора, а князь продолжал:

— Какие слова я сказывал, не впервой от меня выслушивать, и вам, сыновья, говаривал не единожды. Песок часов моих пересыпался, настала пора сказать, чтобы все знали, чего жду я от сыновей своих. Воля моя, как им княжить.

Прикрыл глаза медленно, долго молчал. Но вот оторвался от раздумий, снова заговорил:

— Московскому и Переяславскому княжеству единым быть, не дробить. Юрию княжить, Ивану удела себе не требовать. Порвете княжество, то к добру не приведет. Решайте, сыновья мои, все сообща, без обид, я о Москве мыслю. Чать, вы, бояре, уразумели, о чем реку?

— Слышим, княже, как не слышать.

— Слова твои, Даниил Александрович, от разума, нам ли в них сомневаться?

— Чать, не забыли вы, други мои, каким княжество Московское было, когда меня отец на него посадил? Корзном накрыть — и весь сказ. А у дружинников мечи ржавые, копья тупые, колчаны пустые и вместо брони тюгелеи. Да и какая дружина, едва ли полсотни гридней. Ныне молодцы на подбор, что в Москве, что в Переяславле. Оружие — сабли легкие, копья острые, у лучников стрел вдосталь, воины в броне. Поди, помните, как недругов на Оке били, за Коломну сражались. И татаре не спасли князя Рязанского. А отчего? От единства нашего! В кулак собрались.

— Ужли, отец, мы по-иному мыслим? — поднял брови Юрий.

— Верю, сын, однако конь о четырех ногах, да и то засекается.

Тут княжич Иван голос подал, и была в нем печаль:

— Скорбно нам слышать тебя, отец, когда разговор ты повел о конце жизни. Живи долго. А наказ твой мы не порушим, бремя власти на двоих делить станем. Верно, Юрий?

Юрий кивнул согласно.

Князь Даниил ласково посмотрел на меньшего:

— Мудрость в словах твоих, Иван. Коли так, быть ладу меж вами, братьями. Когда же случится размолвка, не решайте спор сгоряча, дайте остыть страсти. Злоба не к добру… О чем еще мои слова? Уделу Московскому расти, шириться. Я то предвижу. Отчего, спросите? Нынче ответить не смогу, но чую, истину глаголю.

Опустились сыновья на колени, Даниил положил ладони им на головы:

— Когда смерть примет меня, унынию не предавайтесь, живой о живом думает. Помните, ничего не делает человека бессмертным. Княжить по разуму старайтесь, чего не всем и не всегда доводилось. Я ведь знаю грехи свои и буду просить у Всевышнего прощения…

Расходились бояре, покидали гридницу потупясь, каждый из них не один десяток лет служил князю Даниилу, ныне настала пора прощаться…

Последними вышли сыновья. Глядя им вслед, Даниил подумал: «Только бы не растрясли, чего нажито, удержали и приумножили…»

С рождения человек обречен на страдания. И какой бы ни была безоблачной жизнь, страданий больших ли, малых ему не миновать.

В своей не такой уж долгой жизни Олекса вдосталь нагляделся на людское горе. В детстве, когда ходили со старцем Фомой по Руси, говорил ему гусляр:

— Великие испытания посланы Господом на нашу землю.

Олекса спрашивал, отчего Бог гневен на Русь, эвон как народ страдает?

Мудро отвечал старый Фома на совсем не детский вопрос:

— Терпением испытывается люд. Господь за нас страдал.

А Олекса снова донимал:

— Ужли не будет конца терпению?

— Как у кого, иному хватает до последнего дыхания. Эвон люд наш, русичи, сколь терпелив…

Так говорил старый гусляр Фома, не ведая, что минут века, а терпение у русичей сохранится, все снесут — ложь и обиды. Отчего так? Уж не от тех ли давних времен запас подчас рабского терпения, когда терзали Русь ордынцы, а князья русские исполняли повеления баскаков и целовали ханскую туфлю?

Однако настанет конец терпению и очнется народ, прозреет. Так было, когда в справедливом гневе поднялся он и вышел на Куликово поле…

Посольство князя Даниила возвращалось из Киева с успехом, в закрытом возке ехал в Москву знатный лекарь, крещеный иудей Авраам. Иногда он высовывал из оконца лысую голову, прикрытую черной шапочкой, посматривал по сторонам, удивляясь, куда занесла его судьба из горячей Палестины…

Заканчивалось лето, и после Спаса по деревням отмечали спожинки — конец жнивья. Останавливающееся на ночлег посольство угощали молодым пивом, горячим хлебом и пирогами.

— Люблю спожинки, — говорил Стодол, — в такую пору люду горе не горе.

И Олекса с ним согласен. В праздники человек забывается, он не желает вспоминать огорчения. Но радость и страдания идут бок о бок, наступают будни, суетные, беспокойные, со своими заботами, огорчениями. Добытое в страду смерд делит на части: на семена, на прокорм скоту, себе на пропитание, а отдельно ханскому баскаку и князю в полюдье. Добро, коль урожай радует, а ежели суховеи дуют да солнцепек, а то дожди хлеба зальют — и тогда зимой голод и мор. А такое нередко. Бывало, забредут Олекса с гусляром в деревню, в ней изб-то всего две-три и ни одного живого человека — кто умер, а иные лучшей доли искать подались…

Торопит Стодол, днем едут с короткими привалами, спешат доставить ученого доктора князю Даниилу.

Нежданно нагрянул князь Федор, племянник Смоленского Святослава Глебовича. Дядя посадил его в Можайске, и Федор княжил из-под дядиной руки.

Тихий, покорный Федор, прозванный Блаженным, всегда поступал, как ему смоленский князь велел, и о выделении Можайска в самостоятельный удел даже не помышлял.

День клонился к вечеру, можайцу истопили баню. Молодая дебелая холопка вдосталь похлестала его душистым веником, и тот, разомлевший, счастливый, лежал на полке, постанывая от удовольствия. А молодка еще пару поддала, плеснув на раскаленные камни густого квасу.

Федору приятно, будто дома, в Можайске. На время позабыл, что в гостях у московского князя. Тем часом холопка ему спину мыла, растирала травяным настоем. У девки руки крепкие, кажется, будто мясо от костей отрывает, но без боли. Князя даже в сон потянуло, кабы не вспомнил, что в Москве, так бы и всхрапнул…

Трапезовали при свечах. Стол обильный, постарались стряпухи, видать, знали, можаец пироги любит. После мяса и рыбы всякие выставили — кислые и сдобные, защипанные и открытые; тут и кулебяки, и пироги с грибами, с кашей и с капустой, с потрохами и ягодой.

Ел можайский князь, киселями запивал, и лик у него раскраснелся, а Даниил Александрович вина ему, меда хмельного подливал, речи сладкие вел. У дяди Святослава Глебовича Федору никогда такого приема не оказывали.

За столом и сыновья московского князя все отцу поддакивали. Вспомнил Федор, зачем во Владимир путь держал, поплакался — у его жены Аглаи все девки рождаются, а ему бы мальца. Вот и надумал поклониться митрополиту, пусть владыка помолится, чтоб Бог послал ему, Федору, сына…

Речь как бы невзначай на князя Смоленского перекинулась, и Даниил Александрович спросил:

— Тебя, Федор, Святослав все в черном теле держит? Отчего? Эвон, у меня даже отроки в дружине за такой срок в бояре выбиваются, а ты у смоленского князя все на побегушках.

Обидно сказывает Даниил, но истину. Федору себя жаль, даже слезу выдавил. Нет ему воли, подмял дядя, а коли чего поперек вымолвишь, прогнать с княжества грозит, сапогами топает.

Даниил участливо посочувствовал:

— Кабы ты, Федор, от Москвы княжил, разве услышал слово дерзкое? А случись смерть твоя, Аглае и дочерям Москва обиду не причинит, кормление сытое даст, коли же сына заимеешь, то и княжить ему в Можайске.

— Дак Можайск — вотчина князей смоленских, разве Святослав Глебович позволит к Москве повернуть? — поднял брови Федор.

— А те к чему совет с ним держать, ты к Москве льни, она твоя защита. Святославу от Литвы бы увернуться, эвон как они оружием бряцают.

— Правда в словах твоих, князь Даниил Александрович.

— С Москвой тебе, князь Федор, с Москвой дорога прямая. Коли я жив буду, за сына держать тя стану, умру — вот те братья.

И Даниил Александрович повел рукой, указав на Юрия и Ивана. Те заулыбались, а князь Федор расчувствовался, глаза отер:

— Ты, князь Даниил Александрович, верно сказывал, литовцы к князю Святославу в душу залезают, намедни с подарками приезжали, манили под власть князя Литовского.

— Ну?

— Клонится князь Святослав. Слышал, говорил он, чем перед татарином спину ломить, лучше литвину поклониться.

— А что ты, князь?

Федор вздохнул:

— Я под дядей Святославом Глебовичем хожу, в себе не волен, как он хочет, так тому и быть.

— Нет, князь Федор, ежели примет он покровительство литовского князя, тебя с княжества Можайского сгонит. В самый раз тебе руку Москвы принять, навеки сидеть князем Можайским. Не решится по миру пустить тебя Святослав.

— Опасаюсь, ну-ко он с дружиной придет.

— Думай, Федор, коль не желаешь, чтоб Аглая с девками твоими на паперти стояли. А буде сын у тебя, то и его на нищету обрекаешь.

Федор моргал растерянно, носом шмыгал.

— Не обманешь, князь Даниил Александрович, вступишься ль, когда я под рукой Москвы буду?

Даниил Александрович перекрестился широко:

— Видит Бог и братья твои названые Юрий и Иван, крест на том поцелую.

Повеселел Федор.

— За ласку твою, князь Даниил Александрович, благодарствую. Коли так, то готов и ряду с вами заключить: не от Смоленска, от Москвы княжить.

Наутро разъехались довольные. Князь Федор заверил: он-де московского князя за отца чтит, а Даниил Александрович обещал быть ему защитой, когда Можайск от Смоленского княжества к Москве отойдет.

Болезнь давала о себе знать все чаще. Даниил считал ее Божьей карой и спрашивал, в чем его вина, за что Господь наказывает?

Ответа не находил…

В последнее время князь задумывался над словами: грех, зло… В Ветхом Завете читал: «Горе тем, которые зло называют добром, и добро злом, тьму почитают светом, и свет тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое — горьким!»

Будто такое за ним не водилось. В деяниях? В деяниях — да. Но и тогда Даниил находил им оправдание: не для себя творил, для княжества радел, мечтал Москву над всеми городами видеть. Настанет время, случится такое, и тогда кто его, Даниила, осудит, бросит в него камень?

И оправдание, легко найденное им, успокаивало душу. Нередко свои действия соразмерял с поведением брата. Нет, он, Даниил, в усобице не водил ордынцев на Русь и неповинен в кровопролитии, как Андрей, его не упрекнут в том, что учинили татары над соотечественниками. А внутренний голос шептал: «Всяк за свои вины ответ понесет».

После приступа болезни, когда удушье одолевало и кидало в беспамятство, Даниил приходил в себя медленно, долго чувствовал усталость, и тогда являлась к нему мысль отрешиться от мирской жизни, принять схиму. Ждал Стодола с лекарем. Коли Господу угодно, вернет он Даниилу прежнее здоровье, и он повременит с пострижением. Говорят, отец, Александр Ярославич, схиму принял при последнем дыхании.

Отец! При мысли о нем навалилась на Даниила тихая грусть. Ведь он мало знал отца, больше понаслышке. Невскому не до детей было, жизнь прожил в делах государственных, заботами одолеваемый, враги отовсюду к Новгороду подбирались: свей, немцы, татары грозились… Да и в самом Новгороде недруги не переводились. Господин Великий Новгород бил наотмашь, подчас и сам не мог отметить: за что? А потом одумается либо опасность учует, прощения просит. И Невского эта чаша не миновала. Даниил того не помнит, его в ту пору на свете не было, но Стодол хоть и мальцом на вече шнырял, а запомнил, как люд обиды свои Александру Ярославичу выкрикивал, с княжения сгонял. Когда же враги сызнова стали угрожать городу, вспомнили о Невском, явились послы новгородские на поклон к Александру Ярославичу…

Думая об отце, князь Даниил братьев вспомнил. Выделяя им уделы, Невский, поди, и не мыслил, какие распри меж ними вспыхнут и станут они не защитниками, а разорителями Русской земли.

Об отце подумал и в коий раз во сне его увидел, молодого, красивого, в броне, на коне. Въезжает он в город, а новгородцы толпятся, приветствуют. Но взгляд Невского не на народ, он его, Даниила, высматривал. Увидел, с седла склонился, подхватил. Даниилка маленький, дите еще, радуется. Отец сажает его впереди себя, прижимает и говорит: «Я, Даниилушка, тебя рано от себя отринул, но настала пора нам вместе быть».

Пробудился Даниил Александрович с мыслью: видно, призывает его отец с отчетом, как жизнь прожил. И страшно Даниилу, отцовского суда он опасается больше, чем Божьего. Господь милостив, а отец судить станет мерой, какой сам жил…

Время неумолимо, и ничто над ним не властно, ибо сам Творец во Времени. Создатель сотворил мир и вдохнул жизнь во все сущее, он волен в ней и каждому Отвел свое время.

Человек не ведает, где и когда остановится колесница его жизни, то известно одному Богу. Но Господь безмолвствует, предоставив человеку время спасать свою душу добрыми делами. Однако человеку присуще забывать о том. Нередко суета жизни, сиюминутная благодать затмевают разум, а роскошь порождает пороки, и зло торжествует, гибнет душа человека.

В старости будто от глубокого сна очнется человек, прозреет, и первые слова его — к Богу, прощения молит. Но почему в молодости позабыл заповеди?

…Не отказывай в благодеянии нуждающемуся, когда рука твоя в силе сделать это…

…Не замышляй против ближнего твоего зла, когда он без опасения живет с тобою…

…Не ссорься с человеком без причины, когда он не сделал зла тебе…

…Не будь грабителем бедного, потому что он беден, и не притесняй несчастного у ворот…

…Не делай зла, и тебя не постигнет зло…

Предал человек забвению, а помнить должен:

…И да воздаст Господь каждому по правде его и по истине его…

На восьмой день, покинув Киев, подъезжало посольство к Москве. На беду, разыгралось ненастье, зарядили дожди и дорога сделалась малопроезжей. У возка, в каком везли ученого доктора, дважды рассыпалось колесо. Покуда кузнеца искали, теряли время. Стодол бранился, коней гнали, торопились, а тут на тебе, последние версты едва плелись.

Боярин послал наперед Олексу упредить, что завтра посольство в Москве будет и что везут они лекаря…

Сокращая путь, пробирался гридин лесными тропами, коня не жалел, гнал. Одежда на Олексе насквозь промокла, сделалась тяжелой, а сырые ветки больно хлестали по лицу. С деревьев падали крупные капли, а жизнь в лесу будто замерла, редко птица вскрикнет. Горячее конское тело паровало, но Олекса не давал лошади передохнуть.

Вот лес закончился, и гридин выбрался на широкий луг. Справа от него изогнулась Москва-река, а впереди Олекса увидел город, дома, избы, Кремль на холме, церкви, палаты княжеские и боярские. Звонили колокола. Гридин насторожился. Колокольный звон был редкий и печальный. Олекса пустил коня в рысь. Вскоре въехал в открытые ворота Земляного города. Караульный из гридней узнал его, промолвил:

— Поздно, нет князя Даниила.

Олекса заплакал. Слезы катились по мокрому лицу, но он не замечал этого…

Было лето семь тысяч восемьсот десятое, а от Рождества Христова тысяча триста третье.

Минул год.

Из Орды возвратился великий князь Андрей Александрович, так и не получив ярлык на Переяславское княжество. Тохта прислал послов с грамотой, и в ней писал великий хан, чтобы удельные князья жили в мире и владели теми землями, какие имеют.

Собрались князья в Переяславле, приехал и владыка. Митрополит Максим прочитал на съезде ханский ярлык, призвал князей к разуму.

Вскорости великий князь Владимирский Андрей Александрович отправился в Городец. Никто не знал, что потянуло его в город, где в пору юности начинал княжить. Здесь, в Городце, великий князь и смерть принял, всего на год пережив князя Московского Даниила Александровича.

Хронологическая таблица

1276–1294. Великое княжение Дмитрия Александровича, старшего сына Александра Невского.

1294–1304. Великое княжение Андрея Александровича, среднего сына Александра Невского.

1261. Рождение Даниила Александровича, младшего сына Александра Невского.

1276. Образование самостоятельного Московского княжества. Начало правления Даниила Московского.

1282. В союзе с тверичами и новгородцами Даниил Московский выступает против старшего брата, Дмитрия Александровича, вернувшегося из Орды с новыми требованиями к русским князьям.

1285. Поход вместе с тверичами и новгородцами против вторгнувшихся в русские земли литовцев.

Поход вместе с великим князем Дмитрием Александровичем против вторгнувшегося в русские земли «ордынского царевича».

1292. Разорение Москвы ордынской «Дюденевой ратью».

1296. Княжеский съезд во Владимире и споры с новым великим князем Андреем Александровичем о Переяславском княжестве.

1300. Поход на рязанского князя и присоединение к Москве низовьев Москвы-реки с г. Коломной.

1302. Присоединение к Москве «выморочного» (оставшегося без наследника) Переяславского княжества.

1303 г. 4 марта — смерть Даниила Александровича Московского.

Об авторах

КАРГАЛОВ ВАДИМ ВИКТОРОВИЧ — российский писатель, прозаик. Родился в 1932 г. в г. Рыбинске. В 1954 г. окончил Московский педагогический институт. Доктор исторических наук, профессор. Автор многочисленных работ по истории Древней Руси. В 1982 г. принят в члены СП России. Его художественные произведения на историческую тему привлекают достоверностью и широтой охвата событий: наиболее известны роман-хроника «Русский щит», романы «Святослав», «Юрий Долгорукий», повести «За столетие до Ермака», «Вторая ошибка Мамая» и многие другие.

ТУМАСОВ БОРИС ЕВГЕНЬЕВИЧ (род. в 1926 г. на Кубани) — современный русский писатель. В Великую Отечественную войну шестнадцати летним ушел на фронт. После войны окончил Ростовский-на-Дону университет, затем аспирантуру. Профессор, автор многих исторических романов: «И быть роду Рюриковичей» (о киевском князе Олеге), дилогии «Мстислав Владимирович», «Русь Залесская» (об Иване Калите), «Зори лютые» (о княжении Василия III), трилогии о Смутной поре начала XVII века («Лихолетье», «Землей да волей жалованы будете», «Да будет воля твоя»), «Покуда есть Россия» (о времени царствования Александра II) и других.

Примечания

1

1276 год… Даты приводятся по принятому в те времена летоисчислению.

2

Князья Александровичи — сыновья Александра Невского. Старший — Дмитрий — владел Переяславлем и в 1276 году стал великим владимирским князем. Средней — Андрей — княжил в Городце. Младший — Даниил — получил в удел Московское княжество, выделившееся из Великого княжества Владимирского. До этого Москва управлялась великокняжескими наместниками.

3

Полуденная сторона — юг.

4

Великий князь Василий Квашня в 1273 году позвал из Орды войско для войны с Новгородом. По пути к Новгороду татары дважды опустошали владимирские земли, что привело к бегству оттуда населения. А рязанские земли татары разорили в 1275 году, возвращаясь из похода на Литву.

5

1156 год.

6

1177 год

7

1238 год.

8

Князь Михайло, нарицамый Хоробрит, — одна из самых загадочных личностей русского Средневековья. Тверской летописец называл его московским князем. Возможно, Михаил получил в удел Москву от своего отца, великого князя Ярослава Всеволодовича, в середине 40-х годов ХIII века. После смерти великого князя Ярослава он «согна с великого княженья Владимерского дядю своего великого князя Святослава Всеволодовича», и в 1248 году «сам сяде на великом княжении в Володимери», однако вскоре погиб в битве с литовцами. Больше о князе Михаиле Хоробрите ничего не известно.

9

Мовница — баня.

10

День завершения всех сельскохозяйственных работ, обычный срок уплаты оброков и государственных налогов.

11

Аксинья-полузимница, Аксинья-полухлебница — 24 января. Считалось, что с Аксиньи-полузимницы остается половина срока до нового хлеба.

12

1293 год.

13

Ез — частокол, который рыболовы забивали поперек реки.

14

Древнерусские меры сыпучих тел: половник — 6–7 пудов, четверть — 3,5 пуда.

15

Мыт — торговая пошлина за провоз товара.

16

Тамга — пошлина с цены на товар; весчее — пошлина за взвешивание товара; московская костка — пошлина на городской заставе с воза и с человека; мытник — сборщик торговых пошлин.

17

Прясло — участок стены между двумя башнями.

18

Тумен — отряд монголо-татарской конницы численностью примерно в 10 тысяч человек. Во главе тумена стоял «темник».

19

1294 год.

20

Ордынская рать Кавгадыя и Алчедая в 1281 году и рать Турантемиря и Алына в 1282 году. Во время этих «ратей» Москва не пострадала, хотя значительная часть русских земель подверглась опустошению.

21

1285 год.

22

Бунчук — древко с конским хвостом на конце, которое заменяло в ордынском войске знамя.

23

Темник Ногай захватил власть в Дешт-и-Кипчак (так восточные историки называли Половецкую степь) и фактически стал самостоятельным правителем. В Золотой Орде образовались два военно-политических центра, которые проводили различную политику по отношению к Руси, поддерживая враждующие княжеские группировки. Темник Ногай поддерживал великого князя Дмитрия Александровича, ханы Волжской Орды Телебуга и Тохта — Андрея Городецкого и его союзников.

24

1293 год.

25

Кром — каменный кремль в Пскове.

26

Братинич — племянник.

27

1296 год.

28

Съезд русских князей в Любече на Днепре в 1097 году провозгласил принцип наследования князьями владений своих отцов: «Каждо бо держит отчину свою».

29

Пайцза — табличка, выдаваемая ханами Золотой Орды лицу, которое направлялось с их поручениями. Пайцза служила своеобразным удостоверением; различные виды пайцзы (золотые, серебряные, бронзовые, деревянные, с надписями и без надписей) определяли степень полномочий.

30

Битикчи — писец ханской канцелярии («дивана»).

31

Нукеры (в переводе с монгольского — друзья, товарищи) — дружинники хана и кочевых феодалов, часто выполнявшие ответственные поручения или служившие личными телохранителями; из нукеров обычно назначались десятник и сотники ордынского войска.

32

Петр капустник — 12 июня.

33

Рыбий зуб — моржовые клыки.

34

23 июня.

35

1299 год.

36

4 марта 1299 года.

37

Перша — южная стена каменного псковского Крона — кремля, которая выходила к посаду между реками Великой и Псковой.

38

Гребля — глубокий овраг у подножия Перши, отделявший Псковский кремль от посада. Гребля заменяла крепостной ров и тянулась от берега реки Великой до берега Псковы.

39

Охабень, или захабень — длинный узкий коридор между каменными стенами, примыкавший с внутренней стороны кремля к воротам; на другом конце охабня были еще одни — внутренние — ворота, которые должны были сдержать врага, если он ворвется через наружные ворота в охабень. Охабень обычно покрывался сверху боевым настилом с бойницами для лучников.

40

Запсковье — район древнего Пскова к востоку от Крома, на другом берегу реки Псковы. Завеличье — район к западу от Крома, за рекой Великой.

41

Примерно 8 часов утра по современному счету времени.

42

Сажень — 2,13 метра.

43

Поруб — земляная тюрьма, представлявшая собой глубокую яму, наглухо заделанную сверху деревом.

44

14 сентября 1300 года.

45

Рязанская сторона — земли между Окой, Проней и Осетром, район развитого пашенного земледелия. Кроме того, в Рязанском княжестве было еще две «стороны» — Мещерская и Степная, примыкавшие к Дикому Полю.

46

20 сентября

47

Отъезд — феодальное право перехода вассала на службу к другому сюзерену. На Руси правом отъезда пользовались «слуги вольные» и бояре, и отъезд не считался изменой. Право отъезда было отменено только в XV веке, при великом князе Иване III.

48

Сидоров день — 14 мая, Пахомий-бокогрей — 15 мая, Фалалей-огуречник — 20 мая.

49

Послух — свидетель.

50

15 мая 1302 года.

51

1303 год.

52

В составе Лаврентьевской летописи сохранилось «Поученье» князя Владимира Мономаха (1053–1125), в котором он изложил, в частности, свои представления о княжеской власти, свои требования к «идеальному» князю.

53

Сверстные — ровесники.

54

Ловы — охота.

55

Великий киевский князь Святополк вероломно убил в 1015 году своих братьев Бориса н Глеба, за что получил прозвище «Окаянный». Борис и Глеб были объявлены церковью святыми.

56

Князья Александр и Борис в 1306 году бежали в Тверь, изменив Юрию Московскому. Александр умер в Твери в 1308, Борис — в Новгороде в 1322 году, где был иноком в монастыре.

57

1303 год.

58

1304 год.

59

Для месяца июля это примерно 6 часов утра по современному счету времени.

60

На берегах реки Угры осенью 1480 года русские войска нанесли поражение хану Большой Орды Ахмату (Ахмед-хану), в результате чего было свергнуто монголо-татарское иго.

61

Гридин — воин, телохранитель князя.

62

…первую большую победу над свеями… — имеется в виду победа войска Александра Невского над шведами в 1240 г.

63

Ярл — в раннем средневековье у скандинавов — правитель.

64

…Понизовую Русь… — Юго-Восточная и Юго-Западная Русь с городами Рязань, Москва, Ростов, Тверь, Владимир и другими княжествами.

65

Грудень-месяц — декабрь.

66

…великого князя Ярослава Ярославича. — Ярослав III Ярославич (1230–1271) — великий князь Тверской, брат Александра Невского. В 1255 г. был князем Псковским, затем приглашен в Новгород, но бежал, убоявшись недовольства Александра Невского. В 1258 г. вернулся в Тверь, с 1263 г. — великий князь Владимирский.

67

…кавказских алан… — ираноязычные племена сарматского происхождения, которые с I в. жили в Приазовье и в Предкавказье, предки осетин.

68

Владимир I Святославич (?—1015) — князь Новгородский с 969 г., князь Киевский с 980 г. Ввел на Руси христианство (988–989), покорил вятичей, радимичей и др. В былинах именуется Владимир Красное Солнышко.

69

Владимир II Мономах (1053–1125) — князь Смоленский, Переяславский, Черниговский, с 1113 г. великий князь Киевский, сын Всеволода I и дочери византийского императора Константина Мономаха. Боролся против междоусобицы. В «Поучении» призывал сыновей укреплять единство Руси.

70

Тиун — княжеский слуга, управляющий хозяйством в Древней Руси.

71

Корзно — плащ.

72

Вежа — кибитка, шатер.

73

Берке (1209–1266) — хан Золотой Орды, младший брат Батыя. При нем Золотая Орда обособилась от Монгольской империи.

74

Михаил Ярославич (1271–1318) — князь Тверской (с 1285 г.), великий князь Владимирский в 1305–1317 гг.

75

Сурожское море — Азовское море, старое название произошло от г. Сурожа.

76

Сакма (тюркск.) — название конных степных путей.

77

Хвалисское море — Каспийское море.

78

Усмошвецы — сапожники, чеботари.

79

Погост — селение с церковью и кладбищем.

80

Аксамит — бархат.

81

Биргер ярл (?—1266) — правитель (ярл) Швеции в 1248–1266 гг. Потерпел поражение в бою с Александром Невским в 1240 г. (Невская битва).

82

Прелагатай — лазутчик.

83

…по «Русской правде». — При великом князе Киевском Ярославе Мудром (около 978—1054) была составлена «Русская правда» — свод древнерусского феодального права, включающий «Правду» Ярослава Мудрого, «Правду» Ярославичей, «Устав» Владимира Мономаха и др.

84

Ертаул — передовой или разведывательный отряд.

85

…чтил закон Ясы… — Яса — название уложения Чингисхана (от тюркск. запрет, наказ, закон, а также подать, налог). По преданию, он издал его на Великом всемонгольском куралтае. В полном виде не сохранился, известен по сообщениям и выдержкам из произведений персидских, арабских и монгольских историков.

86

Касоги — адыги.

87

Танаис — древнегреческое название реки Дон.

88

Саркел — город на Дону в IX–XII вв., был хазарским, в 965 г. взят Святославом и стал г. Белая Вежа (ныне на этом месте Цимлянское море).

89

Андрей Ярославич (?—1263) — князь Суздальский, в 1250–1252 гг. — великий князь Владимирский, был третьим сыном великого князя Ярослава Всеволодовича и братом Александра Невского. В то время как Александр Невский, съездив в Орду к сыну Батыя Сартаку, получил ярлык на великое княжение Владимирское, Андрей искал спасения от татарской Орды в Новгороде, потом в Швеции. Возвратившись в 1256 г., он помирился с Александром Невским и княжил в Городце и Суздале.

90

Припомни Святое Писание: когда пропоют петухи… — в Новом Завете пение петуха имеет символическое значение (см. Еванг. от Матфея, Еванг. от Марка). Когда Христос был схвачен и приведен к первосвященнику Кайафе, апостол Петр, последовавший за учителем и узнанный людьми, трижды отрекся от него. Пение петуха напоминает Петру пророчество Христа и вызывает слезы раскаяния.

91

Кафа — старое название Феодосии.

92

Русское море — древнерусское и арабское название Черного моря.

93

Миндовг (Миндаусгас;?—1263) — великий князь Литовский. После войны с немецкими рыцарями поддерживал дружеские связи с Даниилом Галицким и Александром Невским. В 1260 г. разгромил войска Ливонского и Тевтонского орденов у озера Дурбе.

94

Новгородок — название эстонской крепости Вастселлина в русских летописях.

95

Низовская рать — Северо-Восточная Русь называлась Низовской землей в XII–XVI вв., название дано новгородцами.

96

…земля тмутараканская — Тмутараканское княжество существовало в X — ХII вв. на Таманском полуострове.

97

Ярослав Владимирович — Ярослав Мудрый (около 978 — 1064) — великий князь Киевский (с 1019 г.), сын Владимира I. Успешно воевал и обезопасил южные и западные границы Руси, установил династические связи со многими странами Западной Европы.

98

Посадник — высшая государственная должность в Новгороде в XII–XV вв.

99

Покров Пресвятой Богородицы — христианский праздник, отмечаемый 1 (14) октября.

100

Починок — вновь возникающее поселение.

101

Иордань — название проруби в водоеме, сделанной к христианскому празднику Крещения для совершения обряда водосвятия.

102

Порок — стенобитное орудие, таран.

103

Лалы — драгоценные камни (изумруды, рубины).

Content

ДАНИИЛ МОСКОВСКИЙ

Вадим Каргалов У ИСТОКОВ РОССИИ Исторический роман

Пролог

Глава 1. «Дюденева рать»

Глава 2. Смерть Великого князя

Глава 3. Ордынский посол

Глава 4. Слава Довмонта Псковского

Глава 5. Гжельская застава

Глава 6. Кому стоять на Оке-реке?

Глава 7. Переяславское наследство

Глава 8. О чем думают правители, завершая дни свои?

Глава 9. Неудержимый бег времени

Борис Тумасов КНЯЖЕСТВУ МОСКОВСКОМУ ВЕЛИКИМ БЫТЬ Исторический роман

Вместо пролога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Хронологическая таблица

Об авторах

Примечания