Александр Евгеньевич Попов

На высоте поцелуя. Новеллы, миниатюры, фантазии

Посвящается всем женщинам, которых я не целовал…

Автор

Иллюстрации к книге – Юлия Хазина

От автора

Однажды пообещал поэтам подарить книгу стихов без слов. Они возмутились, возразили – быть такого не может. Но в поэзии всё возможно, она старше письменности. Когда поэты получили на руки строки, состоящие из сколов уральских камней, они смирились.

Я ищу поэзию во всем, она соизмерима с миром. Написал «Цифростишия», где вместо букв – цифры, где вместо слов – натуральные числа. Потом вышли «Хулиганские дроби», дробь – это тоже поэзия, танец числителя со знаменателем.

Теперь перед вами новая книга стихов: ведь губы, соединенные в поцелуе, это четверостишия.

Из первых уст

Поцелуй – свидание двух улыбок, танец лиц.

Я филематолог[1], специалист по поцелуям. Цена поцелуя – полуоборот. Не люблю банальности, но поцелуй продляет жизнь. Сам не целуюсь. Клятву дал не делать полуоборотов. Мне позволь, вмиг всех зацелую.

Не стану уверять, что не хочется. Еще как хочется. Поэтому и кольца коллекционирую. Вы целуйтесь между собой, а за кольцами – ко мне. У каждого кольца своя история. Кольцо без истории – что человек без лица, а лица нет – и целоваться нечем.

Без поцелуя – как без зубов, а вам это надо?

Кольцо I

Всё начинается с Земли:

и облака, и птицы, и губы…

Первое кольцо для коллекции – с руки Лили Брик. На его поверхности громоздилось «ЛЮБ», по кругу вечное «люблю» из исполинских уст Маяковского.

– Лиля Юрьевна, разрешите кольцо поцеловать ваше?

– Что вы себе позволяете, извольте покинуть меня!

– Я коллекционер, целую и ухожу.

– Вы с ума сошли, целуйте другие слова. Это слово неприкосновенно. Оно само целует тех, кто любит моего Володю.

Я поклонился великой женщине и вышел несолоно хлебавши.

Кольцо II

Поцелуи – мой хлеб. Вспомнился вьюжный февраль 1916 года. Николай Недоброво читал «Юдифь», Анна Андреевна и слушала его, и не слышала. Ей не давало покоя черное заколдованное кольцо на пальце левой руки, подарок от прабабки, княжны-чингизидки. Подле нее сидел Борис Анреп, его присутствие волновало. Вдруг она не выдержала, сдернула кольцо с руки, протянула Борису: «Вам».

А дальше революция, Борис с кольцом бежал в Англию. Анна на родной земле, без кольца, хлебнула несчастий по горло. В 1965 году ее пригласили в Лондон на вручение литературной премии. Борис, прослышав о визите, бежал в Париж. Анна Андреевна настигла его и там, они провели вместе вечер. Но Ахматова о кольце не сказала ни слова. Анреп при нашей встрече с ним уверял, что ничего не помнит из этого разговора.

– В голове было полное бессмыслие, сердце стучало, горло пересохло…

Когда в конце концов я осмелился озвучить просьбу поцеловать кольцо Ахматовой, он испугался, замахал руками и выкрикнул протяженное «Не-е‑ет!». Опомнился я только в аэропорту Хитроу.

Факт известный: врачам не везет с хворью, филематологам – с поцелуями.

Кольцо III

Что-то я в Париж зачастил. До меня слух дошел, что после смерти Пикассо любимая им Дора Маар вскрыла посылку, полученную от Пабло. Маленький сундучок в упаковке, а там золотое кольцо, похожее на обручальное. И острая игла на внутренней стороне. С обеих сторон иглы выгравированы два инициала. С одной – «Д», с другой – «П». Пабло и Дора.

Добравшись до Парижа, отыскал адрес Доры.

– Я прекрасно понимаю необычность просьбы.

– Говорите, после Пабло всё обычно.

– Позвольте поцеловать кольцо Пикассо!

Она не отказала, приоткрыла сундучок и протянула кольцо. После Доры Маар я был первым, кому позволили коснуться великой ревности мастера.

Теперь, надеюсь, понятно, почему филематологи не целуются.

От буковки к буковке

– А первый поцелуй был?

– Был, и имя у него есть.

– Как зовут тот поцелуй?

– Вода.

– А целовался-то кто?

– Аш да О.

Красота разной бывает: из глаз, из ног. Мне на губы повезло. Они и манили, и жгли, и дразнили, и ждали…

Имелось ли еще что-то на ее лице, не помню. Губы – явление неземное. Они как птицы. Между небом и землей. На банкетах, на вечеринках бегали губами, полуулыбками летали. Приблизиться на расстояние поцелуя случая не выпадало. Потом она куда-то пропала. Спасался в снах, там мы в поездах, в самолетах, в лесах, в полях целовались до тьмы первозданной, без единой звездочки на небе – они от зависти гасли.

Когда вновь встретились, расстояние не препятствовало, а поцелуя не получалось. Губы ее опустили меня на землю:

– Пойми, не могу, я ими сказки внукам рассказываю.

С тех пор живу на Земле, читаю сказки и вижу, как ее губы летают от буковки к буковке.

У истоков

– А кто выше человека?

– Вода.

– А ниже?

– И ниже вода.

– А человек из чего?

– Из воды и поцелуев.

Внутри себя славился тем, что мог представить хоть кого в позе поцелуя. А с ней случился облом: как ни пытался, ничего не выходило. Синий чулок, Будённый в юбке, как только ее ни величали коллеги по работе. Это обстоятельство вынудило усомниться в своих способностях, но любопытство не давало покоя. Желание увидеть, как она с кем-то целуется – жгло. Однажды задержался на службе, вышел в коридор покурить и обомлел. Она целовала поочередно бюсты классиков марксизма.

С этого началась перестройка в стране.

Высота

Наш отряд соревновался с первым. Они были года на два постарше и повыше. Она – пионервожатая, жадная до побед и рекордов. А я в то лето Куприна открыл, зачитывался «Олесей», «Гранатовым браслетом». В общем, всем пионервожатая, кроме меня. Я ее веснушки считал, каждую пылинку сдуть норовил, поправлял пряди волос, складки на платье. Копил внутри решимость на поцелуй.

Я не знал, что у них в «педе» психологию учат, принимал все за чистую монету. Она меня мигом раскусила, задачу поставила непосильную – на сколько сантиметров перепрыгну ребят из первого отряда, столько поцелуев в награду и получу.

Тренировался неистово. И вот настал день соревнований. На тренировках выше метра двадцати не брал. Судья в рупор объявил: «Вот последний прыжок второго отряда». А я и метр двадцать пять, и метр тридцать преодолел. Планку подняли на метр тридцать пять, соперник был на голову выше, но все его попытки окончились неудачей. У меня одна оставалась в запасе. Публика ждала прыжка, а я прошел мимо планки. Я искал свою Олесю. Мне хотелось напомнить перед прыжком о пяти поцелуях. Все орали: «Иди прыгай, книгу в подарок дадут». А зачем мне книга?

Нашел Олесю перед отбоем, от нее пахло вином и сигаретами:

– Рано тебе еще целоваться, пацан.

– Я не пацан, а высоту возьму, пусть поцелуи на твоей совести будут.

– Иди спать, дурачок, не до тебя.

Высоту покорил ночью, без свидетелей. Оказывается, на свете нет ничего выше несостоявшихся поцелуев.

История

Любил Алексей Максимович женщин, ни одну мимо не пропускал, зацеловывал до потери пульса. Немолодой уж был, а сдержаться не мог, манило красоту губами потрогать и всё тут. Ну, а девкам каково? Вот и орали, кто с перепуга, кто от удовольствия: «Горький!» Публике казалось, кричат: «Горько!» Ну, а дальше сами знаете. Стали это слово на свадьбах скандировать. Оно по нынешним временам не просто слово, а пароль. Произнес народ, подхватил – и пошло-поехало на раз-два-три, а то и дальше.

Бродский

– Знаете, Иосиф, всё у вас настоящее, кроме сердца.

– Доктор, не говорите загадками.

– Вчерашнее оно, поизносилось.

– Вы настоящий доктор, можно я вас поцелую за это?

– За что?

– За сердце вчерашнее мое.

Бродский отказался от пересадки, он ушел со своим сердцем. Поэты сердец не меняют.

Экзюпери

У Экзюпери был друг, который всю свою жизнь посвятил поиску самого вкусного поцелуя на свете. В 1944 году, перед вылетом Экзюпери на боевое задание, друг открыл ему великую тайну.

– Антуан, поверь мне, вкуснее воды поцелуя нет и быть не может.

Экзюпери с того полета не вернулся. Губы Средиземного моря решили не отдавать людям автора «Маленького принца».

Врун

– А буквы откуда?

– Из поцелуя.

– Чьего?

– Бумаги и пера.

Я шел на свидание с ветром. Он всё поймет. С ним можно из уст в уста. Встреча с ветром – что выход на свободу. Я говорил как думал – он за каждое слово осыпа́л лицо поцелуями. Когда вернулся, жене не понравились губы.

– Ты целовался?

– Да!

– С кем?

– С ветром.

– Врун.

Я не обиделся. Я не лгун, не обманщик. Я врун – меня целовал ветер.

Привет

Любое семечко – поцелуй.

Оно из губ кожуры, из языка ядрышка.

Люди по весне семенами землю целуют.

Я тогда нецелованным ходил. Товарищ по парте попросил под лавкой посидеть во дворе, подежурить. Сильно ему узнать хотелось, целуется девчонка, по которой он вздыхает, или просто дружит. Лежал, лежал и дождался. Сели. Молчали долго, потом шуршание пошло. Что оно означать могло, из-за задниц не было видно.

Если бы лето стояло, – а по осени на боку зябко. Поскуливать от холода стал. Мне бутерброд в щель сунули с колбасой – докторской. Я его в карман как вещественное доказательство. Слышу, заворковали голубки́.

– Съест или нет?

– Съест и спасибо не скажет.

Ну, думаю, враки, на спасибо сил у меня хватит. Разбежались как миленькие от волшебного слова. Выбрался из-под лавки и пошел к другу результаты докладывать.

– Ну, говори скорее, что там?

– Всё нормально.

– Что нормально, целуются или нет?

– Вот просили тебе передать.

…Настоящие друзья познаются в беде. Бутерброд поделили. Хлеб достался ему, колбаса – мне.

Пуля

– А кто Царь слов?

– Поцелуй.

Гумилёва большевики пытали долго. Им нестерпимо хотелось понять, почему тот поэзию ставит выше марксизма. Они попросили его показать путь, по которому поэзия к Богу ведет.

– Я еще и сам до конца не прошел, но если позволите, то попытаюсь.

Позволили. И отправился он туда, но к большевикам не вернулся.

Вы спросите: а поцелуй? Поцелуем пуля была.

Стена

– Молчание высоко сто́ит.

– А как высоко?

– Оно, брат ты мой, на высоте поцелуя испокон веков царствует.

Они не виделись почти вечность. Между ними две жизни возвели стену. Встретились случайно. Поискали слов – и не нашли. Ветер подтолкнул в одну сторону.

Сделали пару неуверенных шагов на ощупь. Решение созрело одновременно. Дальше – вместе. Шли нога в ногу, как на параде, пора хотя бы улыбнуться, но у губ на улыбку сил не наскреблось. Уперлись в обледенелое крыльцо. Домофон ответил им согласием. Прихожая хрущевки на третьего не проектировалась, до дивана в комнате рукой подать, там простыня-самобранка, без ушей подушек, оскорбительно белая от отсутствия одеяла. Обнажались, как две осени на спортивной арене. Победила она. Он сдался, припал головой к ее коленям.

Она ждала оправданий, клятв, упреков. А на него навалилось счастье из поцелуев. Он шел ими по ней, как по земле обетованной, с каждым поцелуем принимая тело ее как утраченную, забытую им родину.

Между грудей губы споткнулись о кулон, хотели было обойти, оскалились, сорвали и двинулись дальше – к шее, с которой открывался самый трудный участок – тропа к ее губам. Губы в губы – это как гимн, всё на свои места ставит. Когда оставался всего лишь шаг, она впервые за все это время разжала губы: «Скажи, у вас чукчи едят сырое мясо?»

Он не нашел ответа, стал спускаться к коленям, поскользнулся на шее, свалился к ключице, закашлялся, груди обошел стороной, поперхнулся у бедра, сел на пол, опустил голову.

Она ответила за него: «А у нас едят».

Трубач

Во втором классе у меня обнаружили слух. В третьем поняли, что руки не из того места растут. У меня всё не из того места, кроме губ. Так я стал трубачом.

Мы, трубачи, молчуны, нас губы кормят, поят, женщины не понимают. Начальство из-за отсутствия мозгов нервничает, думает, мы их выдули. Может, и так. Одно знаю: се́рдца внутри нет, оно снаружи в виде губ на лице находится. Спросить хочу у всех дам:

– А вас когда-нибудь трубач целовал в губы?

Диалог

– Мама, а дядьки с дядьками целуются?

– Целуются, сынок.

– А какие?

– Большие.

– Баскетболисты что ли?

– Выше бери.

– А кто баскетболистов выше?

– Политики.

Пятый

– Он не твердый, не жидкий, не газообразный и не плазма…

– Поцелуй!

– Целую.

– А можно еще, за те четыре?

Первый

Цифры в числах не целуются, а буквам в словах – можно. Их этому в первом классе, на уроках учат.

С первым конфуз вышел. Прицеливался долго, а как прицелился, глаза от страха закрыл. Сунулся и вроде попал, правда, она хихикать стала как-то странно. Мысль мелькнула, что хихикать нечем, но как мелькнула, так и пропала из-за торжества момента. После полюбопытствовал:

– Почему язык у тебя такой?

– Какой такой?

– Твердый очень.

– Дурак, это нос был.

Виза

Филематологи и экологи знают: потепление климата на Земле связано с уменьшением количества поцелуев. Экологи от этого почему-то краснеют.

Целовал девчат в Харькове, в Риге, в Рустави… Всё было – пока страну не раскололи. Нынче живу в России. Поцелуи за спиной остались. Кого из нас выслали и за что?

Думал, в Латвию визу дадут. Спросили о цели – признался. Не поняли.

Обратился к Грузии. Грузия – библейская страна.

– Не до тебя, парень, – ответили, – люди делом заняты, голоса отдают.

– За кого голоса?

– За президента, за депутатов.

– А Бог?

– Бог за людей голосует, но люди перестали верить в Бога.

Багаж

– Мама, смотри, стрелки на часах целуются!

– Это время, сынок, пример нам подает.

Мы не целовались. Ее и мои родители убедили нас, что рот создан для еды и разговоров. Мы поверили им. Ели из одной тарелки, пользовались одной ложкой, пили из одной кружки и говорили, говорили…

На выпускном ослушались и поняли, что родители не совсем правы. Мы поцеловались на цыпочках и от этого повздорили. Скоро в школу. Мы не боимся: у нас за спиной – поцелуй.

Пари

– Ты обещал целовать в мою весну. У меня весна, целуй!

– У тебя на губах весна, у меня – осень.

– И что?

– Через лето не целуются.

Мы поспорили на выпускном вечере, при всем классе поспорили. Она заявила, что ни при каких обстоятельствах не поцелует меня. Я – что поцелуй состоится.

Меня ни в один вуз не приняли, она поступила в медицинский. Обычное дело – те, кто из неудачников, ближе к поэзии, и изнашиваются быстрее. Вот и я поизносился, не один пиджак сердцем поистер. Выскочило оно в купе поезда. Я уже было и попрощался с ним. А глаза взяли и открылись опять. Смотрю – и не верю новым глазам, и губам не верю. Меня целовала моя одноклассница, и не горько ей от поцелуя, а смешно.

– Ну что, поэт, выиграл пари. Проси, что хочешь, уговор дороже денег.

– Возьми свои слова обратно.

Колени

– Как Вы думаете, меня Бог простит – что я так многих целовала?

– А Вы думаете – Бог считал?

– Я – тоже не считала.

Марина Цветаева. «Повесть о Сонечке»

Он подобрал ее на панели синюю от мороза. Завел в номер, напоил чаем, усадил на колени, убаюкал в давно забытое тепло сна. Проснувшись, она стала искать святое место. Что-то подсказывало, что это пальцы его правой руки. Поцеловала сплетение пальцев поэта и вышла на холод зимы. Кто-то из товарок вздохнул завистливо: «Он – Блок!» Буква «л» от стужи до ушей не дотянулась. А она всю свою короткую жизнь молилась, благодарила Бога за то, что Он не побрезговал взять ее на свои колени.

Место

Лицо – книга, страницы ее из поцелуев собраны.

Есть ли такое место на Земле, где все вместе: и Мао Цзэдун, и Хо Ши Мин, и старший Ким, и Кастро, и Хусейн, и Каддафи, и Громыко, и Рейган?..

Есть! И небольшого размера, всего-то пять квадратных сантиметров. Уникальное местечко. Частная собственность Имельды Маркос. Мадам Имельда, «Мисс Манила», супруга президента Филиппин Фердинанда.

Ее философия восхищает: «Нельзя стать плодом, минуя стадию цветка. Женщины – цветы, мужчины – плоды. Миром правит красота и сила».

– Скажите, госпожа Имельда, что чувствуют ваши руки?

– О правой говорить не могу – левую целовал мой Фердинанд.

– Что же будет с вашей правой, когда жизнь вас покинет?

– Она останется с ней.

Иуда

Готовился долго. Залез в музей ночью. Нашел на ощупь. По мерке вырезал овал. Сунул в карман, с тем и вышел. Деть куда это, не знаю. За несколько дней от тяжести ноши ростом стал ниже. Если бы хоть кто-то намекнул, что настанет такое время: маяться со своим поцелуем в кармане, – может быть, я бы осмелился что-то предпринять. Но поздно. Родины больше нет. Поцелуй из знамени полка вырезан. От подлой фразы, что «один в поле не воин», отрекся давно. Стыд подсказал. Если кого-то интересует, какой цвет у поцелуя Иуды, подходите, расскажу.

Право на ветер

Известно, что когда астрономы подглядывают за звездами в свои телескопы, губы у них вытягиваются в трубочку. У биологов с микроскопами та же беда.

Я по утрам хожу на крышу – слушать, откуда ветер дует. Там и думаю заодно. А тут на другом краю обнаружил девушку с открытым ртом. Подошел поговорить о праве на ветер:

– Ты чего тут делаешь?

– Солнце собираю губами.

– Зачем тебе его столько?

– Поцелуи без света слепы.

– Свет им зачем?

– А как любовь разглядеть?

У меня с любовью туго. Вернулся на свой край. Постоял в ожидании ветра, рот сам открылся. Вы когда-нибудь стояли на краю крыши с открытым ртом? Все бы ничего, да солнце за тучу зашло.

Конфуз

Средний возраст трудный. Что ни день, то конфуз.

– Ты куда, старая, так торопишься?

– Целоваться, милок, спешу.

– Чем целоваться? У тебя губы высохли давно.

– Глуп ты, раз думаешь, что только губами целуются.

– А чем еще?

– Веки – губы глаз. Ими, почитай, весь мир зацелован…

Ну и как, скажите, после этого не задуматься? Сели со старухой вместе на лавочку и стали мир зацеловывать.

Минус

Всё хорошее от первой, плохое от остальных…

Однажды в класс пришла новенькая. С тех пор живу ее руками. Удивительным продолжением прекрасного, по-восточному тонкого, изящного лица. Когда она входила в класс, начиналось свечение вокруг ее рук, которое переходило в аромат ранней сирени. Я воровал ее варежки, тетрадки, ручки. Вдыхал, ждал чуда. Мечтал в вальсе коснуться ее пальцев, учился танцевать, но всё – с другими. Казалось, дотронусь – и ее руки перестанут пахнуть сиренью.

В армию призвали весной. Утренние кроссы изматывали, но цвела сирень, и я летал, не ощущая дороги.

Прошли годы, и однажды, в самом начале марта, вдруг вновь уловил струение знакомого аромата. Она шла навстречу. Попросил разрешения поцеловать пальцы. Позволила.

Они пахли не сиренью, борщом. С тех пор борщ не ем. Это единственный минус первой любви.

О, Бог мой

Кнопки, крючки, молнии – синтаксис платья, пуговицы – поцелуй.

– Скажите, доктор: если не хватает дыхания… надобность в словах отпала… весной пахнет…

– Всё понятно, пациент.

– Со мной что-то страшное произошло?

– Не знаю, страшное или нет, но произошло.

– А помочь чем-нибудь можно?

– Есть одно средство.

– Какое, доктор?

– Дыхание в дыхание.

– Это что-то новое?

– Это поцелуй.

– С кем?

– Со мной.

– А вы кто?

– Я твоя любимая, дурачок.

– О, Бог мой.

Бывает…

Хотя поцелуи и нарушают закон сохранения энергии, однако ни у кого из физиков рука на них не поднялась.

Срок дали большой. Он было приуныл. Смысл-то за стеной остался. Начальство тюрьмы нарадоваться не могло, – такого парня сломать удалось. А месяц-другой спустя узник взял да и запел, а на щеках его следы от поцелуев проступили.

Камеру тщательно обшмонали, но ничего не нашли. От песен охрана стала сходить с ума, контролеры запили, руководство от зависти зазеленело. А следы от поцелуев с каждым днем становились все ярче и ярче, им уже было тесно на теле узника. Обыски, допросы результата не приносили. Все углы тюрьмы сотрясало от песен. От жара поцелуев краска на стенах потрескалась. Снег во дворах травой зазеленел, на ощип не хватало рук.

Не выдержал начальник тюрьмы, чуть в петлю не залез, оттого что духом свободы по коридорам запахло.

– Открой тайну, и дам тебе волю.

– Я и сам точно не знаю, что за чудо произошло, только догадываюсь. А намекнуть смогу, когда за ворота выйду.

И вышел, и песни с собой забрал, и поцелуи все до единого, а начальнику шепнул, что да как.

Вбежал тот в кабинет, глянул в книгу учета заключенных, задрожал от гнева, понял всё, да поздно. Мысли о поцелуях срока давности не имеют, их не отмыть, не соскоблить…

День и ночь

– Вечером что происходит?

– День Ночь целует.

– А утром?

– Она отвечает Ему.

И так бывает

Наркологи продолжают упорно скрывать, что алкоголизм успешно лечится поцелуями.

Что молодость? Ее у наших не видать. Если бы не губы, я бы и не догадался. Пылали по ночам так, что спасу нет. Зашевелилось во мне из жизни что-то, из той. Я свои две полоски рта стал перед сном из полторашки обихаживать, рукавом пытался в норму их привести. Она, видно, почувствовала что-то. Встретились, сухотой нашивок лиц потерлись, испугались – ведь если вдруг кто почует, до смерти захохочут. Переждали чуток – вроде тихо, храпят так же. Пооблизывались каждый на свой лад и на второе свидание. Сладко-то как, куда сивухе до этого. Всю ночку губами и прогуляли. А как из колодца толпой повалили, нас с ней и не признали. Испугались губ, помолодевших разом. Еле отбились. С тех пор вдвоем бедствуем. И всё нам нипочем. Главное дело, знаем, зачем живем. У нас губы есть!

Щит

Высокие каблуки – трамплин для поцелуя.

В конце 90‑х годов прошлого столетия поклонницы Оскара Уайльда завели традицию целовать надгробие на кладбище Пер-Лашез в Париже. За несколько лет памятник покрылся толстым слоем губной помады. К 111‑летию со дня смерти писателя поклонники обнесли памятник стеклянным ограждением.

Былое без дум

Реже всех целуются стоматологи,

Бог им судья.

В прежние-то времена календарей настенных не было, да и нынче они из моды вышли. Ладно, про «нынче» лучше молчать…

А прежде – обычай замечательный был: пока поцелуй не сорвешь – ночь день не сменит. Парни на улицу за поцелуями, как на охоту, шли. У кого облом случался, тому день в зачет не ставили. Недоростками дразнили, в армию таких не брали. Оно и понятно, в те времена витаминов в аптеках не продавали. Целуйся – и здоровье из тебя не уйдет.

Я тут приболел как-то, захожу в поликлинику и говорю:

– Доктор, можно я вас поцелую.

А она сдуру охрану вызвала, больная, одним словом, а значит – нецелованная.

Это сто́ит!

Он – брюнет, она – Светлана, Суламифь рыжеволосая. По его сценариям фильмы ставили, а она еще в школе училась. Гуляли по ночной Москве, за руки держались, мечтали. За ними неустанно двигались тени, но им не до этого было.

Однажды он не сдержался и поцеловал ее в рыжие от жажды губы. Наутро за ним пришли люди в форме, арестовали, впаяли страшную 58‑ю статью.

В лагерях тайн нет, люди знали, что Алёшка за поцелуй сидит. Все сидели ни за что, а он – за поцелуй. Почитали его и политические, и уголовники за это дело. И то правда: отдать свободу за поцелуй дочери вождя народов – поступок мужчины.

Другая цена

Страстность поцелуя зависит от количества в нем элементов из таблицы Менделеева.

Ему отвалили пять за талант, за небывалый юмор. В его-то годы, с диабетом – и лагерный срок. Люди пытались помочь, но что могут люди? Лиля помогла. Брик – и готово. С сестрой Эльзой самого́ Арагона уговорила приехать в Союз.

Арагон сопротивлялся упорно:

– Поймите, дамы, он ведь целоваться полезет, а я не голубой.

– Ты – Луи, твой поцелуй свободы сто́ит.

Женщины, в отличие от людей, всё могут. Пришлось Арагону и партийные, и мужские принципы на время забыть. Сел в самолет, прилетел в СССР, поцеловал Брежнева. Да так, что тот за страстный поцелуй выпустил Сергея Параджанова на свободу.

Надо было дать Нобелевскую!

Всякая читка вслух считается поцелуем.

Такой коллекции наград, как у Брежнева, в мире нет ни у кого. Если бы не скупость Европы, она могла бы стать просто уникальной. Недодала, недодарила старушка нашего генсека. Молва о Нобелевской премии слух народу поласкала и умолкла. А зря! Европейское супружество с чего начало берет? С поцелуя! Справедливо было бы отчеканить этот поцелуй на монетах Евро. В Брюсселе памятник поцелую Брежнева с Хонеккером установить. Эй, вы, там, в Осло! Нельзя такими ослами быть! Русско-немецкий поцелуй покрепче любого цемента. Эх, Европа, Европа…

Губы

Горизонт – след от поцелуя Земли с Небом.

Не стану называть имени этой очаровательной американской астронавтки. Она взяла без спроса в длительный полет губную помаду. Больше того, пользовалась ей. У одного из коллег вырвалось неуставное: «Боже, как вы прекрасны!» Она не нашла слов, ответила поцелуем.

Оказывается, в невесомости поцелуй не в состоянии удержаться на щеке. Он летал по кораблю и сводил всех с ума. На внешней стороне иллюминаторов от зависти выросли силуэты невиданных цветов. Полет пришлось прервать до срока. Корабль спешно приземлили. Явилась высокая комиссия, а поцелуй пропал.

Как водится, факт засекретили. Полеты многоразовых челноков запретили. Но тем, у кого глаза есть, при закате солнца поцелуй этот иной раз подмигивает и нашептывает.

И еще говорят, что после этого случая на Луне обнаружили воду объемом в одну слезу.

Пушкин что ли это сделал?

Место человеку не между дат. Он от поцелуя до поцелуя. Первый от мамы, последний от Земли.

В горсаду Пушкина соорудили памятник поцелую. Он из одной пары губ. Тот, кто такое выдумал, явно не целовался. Вот если бы он свое изваяние назвал «воздушным поцелуем», тогда другое дело, а так…

Пушкина дилетантство оскорбило. Александр Сергеевич опытным путем проверил, и не раз – поцелую требуется две пары губ. Всю ночь поэт думал, как наказать легкомысленного художника. Под утро не выдержал, позаимствовал алую краску у восхода и вывел свое хулиганское резюме: «Писькин дом».

Администрация парка забыла, что Пушкин забияка еще тот, и стерла слова великого поэта. Пушкинисты, естественно, в шоке. Как можно? Есть мнение! Лишить парк имени!

Говорят, бюст Пушкина после этого в парк Гагарина подался. И вроде бы Юра не против. А народу нашему палец в рот не клади, между собой он уже парк по-пушкински величает.

«С ним была плутовка такова»

Всякий раз он покупал плавленый сырок, разворачивал, затем ломал на мелкие части, тяжело вздыхал и удалялся. Когда любопытство перевалило через край, и состоялся этот диалог:

– Мужчина, зачем вы его ломаете?

– Я ищу ее поцелуй.

– Вы считаете, что она его в сыре спрятала?

– Могла. Она хитрая.

– А вы?

– А я ворона.

Переходы

В прежние времена «позолотить ручку» означало не монетку в ладонь сунуть, а поцелуй в ней оставить. Поцелуй в зажатой руке – клад, оберег от напастей. Потом право на поцелуй церковь присвоила себе. Людей вынудили ввиду отсутствия поцелуя брать в ладонь монетки. Возможно, с этого момента и возникла коррупция.

Инь и Ян

А был ли первый поцелуй? За последним дело не станет. А был ли первый поцелуй?

Всё было… И поцелуй первый был. Где впервые солнце взошло, там он и родился: из двух точек, что догадались на цыпочки встать.

Счастье случилось. И назвали то счастье – поцелуем.

А то, что люди забыли, как счастье зовут, означает – оно у них есть. Первое счастье – поцелуй, второе у каждого свое.

Чайная церемония

– Слушайте, так ничего не получится. Ну, сделайте же что-нибудь.

– Можно в грудь поцелую?

– Целуйте на здоровье, но извольте разговор вести.

Я приспустил ворот кофточки, приподнял чашечку ажурного лифчика, прихлебнул чаю и с наслаждением впился в ее взволнованную грудь.

– Знаете, думаю, без карамели обойдемся, чего зубы портить.

– Мне тоже поднадоела карамель эта чертова.

– Так пейте же, пейте свой чай, а то как-то зябко, остываю совсем.

Я начал неистово хлебать и страстно после каждого глотка целовать теплеющие груди.

– Вы сколько стаканов обычно пьете?

– Чего?

– Да чаю, Господи, чаю!

– А сколько положено?

– Два, дурачок, всего два для полноты ощущения.

Когда заканчивал второй, она пылала, как медный бабушкин самовар.

– Ну, довольно, милый, довольно.

– Почему, я бы еще с удовольствием…

– Сладкого много вредно, вы бы чем болтать, обдули меня со всех сторон, не то сгорю от поцелуев.

Я опустился на колени и стал обдувать пылающие груди. Дул до помутнения сознания, до слез из выпученных глаз.

– Поплачь еще, дурачок, поплачь…

Цыганское

Не знаю, откуда это во мне? Может, эхо донесло. Может, от сна костров досталось. Вначале были пальцы. Они подсказали глазам. А как глаза дали, так с тех пор и иду… До губ иду. Бог даст, может и дотянусь до царапинки царской на лице. Имя которой… Да думаю, вы и сами догадались. И на том спасибо.

Не знаю, откуда это во мне? Ветер знает, но в эту пору и он спит. Давайте и мы отправимся туда, за ним. А как солнышко поспевать начнет, глядишь, и приснится это имя.

Коржик

Однажды он догнал ее и огорошил:

– Вы в кафе не доели коржик?

– Я, а что?

– Не обидитесь, если возьму себе?

– Зачем вам обглоданный?

– На память о вас.

Вся ее жизнь состояла из поисков необычного. Работала она в цирке клоуном. Про цирковых знала от и до. А тут коржик. С него и начался гражданский брак.

Ему хотелось целовать ямочки на ключицах, клевать носом крошечные грудки, она противилась, убегала в ванную, выходила замотанной в простыни и мгновенно засыпала.

Однажды, не выдержав, отправился поговорить о гражданском браке с директором цирка.

– Ну что вы хотите, молодой человек, она у нас зацелована зрителями. Извините, на вас не остается. Наберитесь мужества, терпите до выходных.

А по выходным его губы были заняты важной работой. Он надувал шарики для ее выходов на арену, потом бездыханный до полуночи приходил в себя. Вот такие коржики в гражданском браке.

Перед вечерним представлением она забегала к нему, просила чего-нибудь нового, как малые дети вкусненькое просят. Он рассказывал о поцелуях голубей, о поцелуях чаек на лету, о засосах озерных уток.

– Скажи, бегемоты целуются?

Он не знал о бегемотах.

– Понимаешь, они похожи на нас неуклюжестью.

– Фу, какой глупый, фантазии ни на грош.

В цирк он не ходил из-за ревности, и еще там пахло по́том адского труда. В его учреждении благоухало бездельем и зевотой.

В один из выходных, не выдержав гражданского брака, воздушные шарики полопались. Он сидел на куцей табуретке, облепленный казенной резиной, и горько плакал.

– Какой ты неловкий, что скажу директору? Может, я их съела, да? Как по-твоему? Съела?

– Давай я буду твоим воздушным шариком.

– А не лопнешь от ревности?

– Постараюсь.

Она выходила на арену с единственным шариком, смешила публику, та захлебывалась от оваций и поцелуев. Его роль на арене была бессловесной, резиновой и глупой.

Однажды он достал коржик, тот, обглоданный, из целлофанового мешочка, посмотрел на него и всё понял.

Неизреченное

– У вас на лице рана.

– Нет, не рана, это губы мои…

Она работала у гостиницы. Каждый год за три. Мужики потрепали изрядно. В тридцать у баб лето пышет. Синяки, морщины да ссадины не украшения – нашивки за боевые заслуги.

У меня период такой шел, все отвернулись, а тепла хотелось, вот и снял ее на пару часов. Взял в номер вина, фруктов, шоколада. Разделась, легли, и заминка вышла. Привычка с поцелуя начинать подвела.

– Ты не знал, что мы не целуемся?

– Давай доплачу, у меня без поцелуя де́ла не будет.

– Если бы так… Целоваться я совсем не умею.

– Как не умеешь? Все умеют, а ты нет?

– А так, не целовалась никогда и не понимаю, зачем целоваться тем, чем ешь, пьешь, разговариваешь?

– Ну, ты даешь, я как-то не задумывался об этом.

– Если бы скинуть с себя годков пятнадцать…

– А ты сбрось их, окно пошире отворим, глядишь, и улетят. Между маркой и конвертом – и то поцелуй. А мы что с тобой, не люди?

– Странный ты, мужики так себя не ведут. Эх, была не была, чего деньгам зазря пропадать, учи!

И зубы мешали, и носы на бок сворачивало, и лбы поотшибали, а все-таки приладились, получаться что-то стало. Потом лежали бездыханные от неожиданной нежности.

– А когда ничего не было, что было?

– Был поцелуй.

– А потом?

– Потом целое раскололось на части.

– А «был»?

– «Был» обернулся в бал.

– Чего бал?

– Поцелуев.

– Ты не будешь смеяться, если я тебе что-то скажу? Понимаешь, оказывается, у губ лучшее слово – не «любовь».

В магазине

Его выбор был слишком странным, чтобы не заметить. Пачка самых крепких папирос и тюбик горчицы.

Однажды он припозднился, начал в дверь тарабанить, я было уже домой собралась.

– Откройте немедленно, мне надо.

– Скажите зачем, открою.

– Мне от ее поцелуев горько.

– А папиросы с горчицей причем?

– Пусть и ей горько будет.

Открыла, куда деваться, товар подала. Ясности захотелось.

– Извините, но я ничего не поняла.

– А чего тут понимать, разводимся каждое утро, вечером мириться тянет.

– А горчица зачем вам?

– «Горько» кричать некому.

Руки

Начинается он с креста,

заканчивается двуязычием.

Трубки, провода убрали. Однако сердце старика продолжало работать. Потом от аппарата отключили и старуху. И ее сердце не останавливалось. Потушили свет, вышли. Какое-то время спустя заглянули – не дышат старики, а сердца их бьются.

– Разве так бывает?

– Руки разнимите им.

– Тут какой-то листок выпал.

– Он просит ее руку к губам своим поднести.

Поднесли. И вдруг стало так тихо, что все услышали, как уходит жизнь из рук, которые всю жизнь были вместе.

Рана

Мне в ту пору лет тринадцать-четырнадцать ёкнуло, ей раза в два больше. Она доводилась подругой родственницы моей матери. В те времена душ в квартире – роскошь. Вот она и ходила к нам мыться. В общественной бане на поселке не протолкнуться, мат-перемат да пьяные разборки.

Звали ее удивительно – Валя, у нынешних такого имени и в помине нет. Чистая, ухоженная, замужняя. Муж пил, детишек у них не было. Утром от нее веяло в любое время суток.

Девчонками-одногодками я не увлекался, балаболки костлявые, потные от нескончаемых пионерских сборов. Днями был обычным пацаном: дрался, в карты играл на деньги, над учителями издевался. Пол по ночам зашкаливал. Сны всякие снились, вязкие, как варенье. Просыпался мокрым, пугался мужского семени, думал, силы выходят, пытался удержать, да куда там. А совесть за сладкие минуты грызла.

И какой черт дернул меня в тот день на наготу Валину посягнуть? Голова кру́гом, ноги без колен, руки в трясучке, внутри тяга неведомая к тайнам тела. Туалет с ванной комнатой у нас разделены стенкой, а в ней окошко крохотное. Я руками ухватился за трубу, подтянулся, глянул и обмер от невиданной роскоши спелого женского тела. На второй попытке попался, она заметила меня, погрозила, но как-то не строго, так не грозят. Груди, бедра были, будто ягодами, усыпаны мелкими капельками воды, тело ее земляникой светилось. Оторваться от изобилия красоты был не в силах, всё ушло в глаза.

Вдруг раздался голос матери, я испугался, вмиг слетел на пол и горячим от волнения ртом то ли пот жевал, то ли слезы, а казалось, ягоды с ее тела.

– Валентина, слышишь, помоешься, подотри, белье мокрое на балконе оставь.

– Слышу, сделаю всё, не беспокойся.

– Пока, я по делам пошла, вернусь не скоро.

Подвернувшаяся свобода душила, комком к горлу подкатывала, прокашляться боялся, казалось, всё счастье вывалится. Сил подтянуться не осталось, а светоносное тело там за стеной манило неудержимо. Выдохнул из себя лишнее: слабость, трусость, – напрягся, вот-вот жилы лопнут, но до окошка заветного дотянулся. Валя одной рукой оглаживала маленькие груди, другая трепетала возле слепящего гнездышка рыжих волос. Она заметила меня и вроде даже ждала. Я глазел с ее согласия, а она разгоралась утренним солнышком. Руки не выдержали, сорвался с позором, зашиб всё, что мог. Тело пело от боли, какой-то радостью преступной переполнялось.

Поднялся – шаг, второй и я у двери. Дернул, оказалось на защелке.

– Тетечка Валя, на минутку.

– Что случилось, пожар?

– Да, нет. Да! Да!

Дверь подалась, пахнуло теплом снов, ароматом земляничного мыла и откровением тела. Шалый от близости, вошел, уставился ошарашено и пил, и задыхался, понимая, что счастья такого ни у кого быть не может. Соски грудей у нее удивительно маленькие и такие розовые-розовые, как малина в июне. Правой рукой она прятала нежную прелесть рыжего совершенства.

– Ну, все мои тайны разглядел или нет?

Помимо воли вырвалось первое в жизни признание.

– Всю, всю до капельки.

Я понимал, ей хочется еще слов, и выдавил из себя без остатка:

– Вы такая красивая, как из сказки…

– Спасибо, давно слов хороших не слыхала, думала, и нет их совсем.

– Можно пойду?

– А ломился-то сюда за каким лешим?

– Поцеловать вас всю хотел.

– Так уж и всю?

– Я никому, честное слово.

– Один поцелуй, пожалуй, заслужил. Ну, чего стоишь, целуй, раз такой смелый.

Сил хватило на полушаг, попал губами в левую грудь и поплыл. И не стало меня, окатило давно забытым, далеким, самым важным на свете. Руки всё помнили, и знали, и умели, обхватили влажное, теплое тело, и до меня дошло, что и я ему нужен! Валя осторожно убрала из моих кипящих уст левое лакомство и подставила к ним правую грудь. Я рождался вновь и вновь, рождался невообразимо красивым и сильным. Мешала, не давала дышать, загораживала вход в рыжее счастье рая ее правая неудобная рука. В восхищенном изнеможении пал на колени, отстранил последнее препятствие от сокровища, впился в него округлым, горячим от грудей ртом и почти сразу потерял сознание. Очнулся от крика. Слаще крика того ничего больше в жизни слышать не доводилось. Она вздохнула вольно-вольно, как птица после полета, отстранила меня и, поцеловав в губы, прошептала:

– Уходи, мальчик, быстрее уходи и никогда не приближайся ко мне.

Выскочил, вбежал на балкон, выхватил из пепельницы недокуренную отцом папиросу, спички нашарил и задохнулся от счастья. Не помню, сколько оно длилось. Вернула ее рука, холодная-холодная. Валя стояла надо мной и горько плакала.

Если бы я смог сохранить хоть одну из тех слезинок…

Прости, Мастер

Перед поцелуем, как перед весной – тишиной пахнет…

Однажды в Метрополитен-музее я бродил по залу Родена. Как вдруг глаза такой красотой полоснуло, что сам Роден померк. А я упал, на колени упал перед невообразимым сиянием двух лун. Двигаться не мог, ослеп, руки немотой свело. Все тело мое обернулось губами, я состоял только из них.

Стало страшно, не за себя, за Родена. Губы выбрали не его. Они прилунились на голых коленях, их бросало от одной луны к другой. Хозяйка коленей лупила меня по голове книгой скульптур Родена. Зал замер. А она уронила книгу и расплакалась.

Я поднялся, снял салфеткой с коленей свои поцелуи, завернул их в нее и вложил в руку Родена. «Прости, мастер, в мраморе коленям проще».

Между

– Вот два мгновения: одно твое, другое мое.

– А между?

– Что – между?

– Там есть еще место. Как имя его?

– Имя ему – поцелуй.

Полет

Люди до сих пор поцелуи комаров принимают за укусы.

Поцелуи людям нравились давно, но они не знали, как о них говорить. Пробовали заменить вином, не вышло… Почтой – не получилось. Камни Родена Камиллу свели с ума. Почерк поцелуя ни музыкой, ни живописью не передать. Он – полет, полет двух улыбок.

Тени

– Когда люди спят, тени чем занимаются?

– Ты не поверишь, но без нас они уходят в такую страну, где всё – из поцелуев.

Полнеба

Помню, в дневниках у Зощенко прочитал, как мужик умирал. Три дня мучился, всех извёл. Сжалились люди, спросили:

– Что не добрал, старик, чего с собой взять потянуло?

– Грудь женскую поцеловать, а больше-то ничего доброго в жизни и не встречал.

И нашлась в избе баба понятливая, полустянула кофтенку, обнажила грудь, как полнеба вынула. А поднесла просто, буднично. Он лишь коснулся желтыми то ли от солнца, то ли от табака губами и… соседи впервые на его лице улыбку увидели. С той улыбкой земле и предали. Вот такая минута недолгая выпала…

Бабуля

– Пишу, бабуль, пишу, а поймут ли?

– Те, кто по губам читает, поймут.

Я, когда влюбился, испугался очень, думал, что-то с Землей не так. Бабуля углядела, увела подальше от всех и на всю жизнь то ли нашептала, то ли вышила на щеках, на лбу, на шее:

– Люди есть везде, губы не у всех есть. А Земля такая из-за губ. В губах и руки, и ноги, и сердце в губах. Люди есть везде, губы не у всех губы.

– А как же слова?

– Слова для уст. Люди – доро́ги, ты губами иди, иди и иди…

– Докуда идти-то?

– До поцелуя.

– А потом куда?

– А потом возвращайся, каждый с красной строки начинай.

– А как же слова?

– Слова для уст. Для письма губы. Пиши и пиши…

Сказка

Все языки, кроме поцелуя, иностранные.

Мать не видела сына много лет. Он попал в плен. Она молилась за него, писала письма своими слезами.

Страна, за которую воевал ее мальчик, владеет великой тайной: «Нет на свете ничего важнее, чем счастье матери». Противник за свободу солдата потребовал выпустить из тюрем множество заключенных. Возможно, они совершат множество преступлений. Но счастье матери превыше всего!

Октябрьский полдень стал свидетелем того счастья. Великий поцелуй сотворил чудо, он дал народу такую неведомую силу, что никакой враг не страшен. Скажете, сказка?

Нет, быль. Сказка в другом: у этого библейского народа есть свое государство. И будет! Долго еще будет – потому, что тайной великой ведает: «Счастье матери превыше всего».

Сардины

Если бы все мужики умели целовать женщин, как Дон Жуан, как Казанова, на войны бы времени не хватало.

Он любил жареные сардины. А кто их не любит?

И судьба вознаградила за любовь необыкновенной женщиной. Она лучше всех в Каталонии могла приготовить их.

Казалось, наслаждению не будет конца, но любопытство выше всех наслаждений на свете.

– Я знаю, вкуснее тебя этого блюда никто не сделает. Открой его секрет.

– Он прост. Собери вместе сумасшествие, расточительность, жадность.

– Разве такое возможно?

– Съешь еще порцию и поймешь.

Он ел ее сардины и на завтрак, и на обед, и на ужин.

Желудок говорил: «Да!» – но от желудка до головы далёко.

– Объясни, иначе умру – не от переедания умру, от любопытства.

– Сумасшествие – в огне, расточительность – в масле, жадность – в воде.

Он на время ушел в себя. Объявился сказочно сумасшедшим, обворожительно расточительным. Упал на колени перед женщиной и заплакал.

– Вода и жадность не дают мне покоя.

– Ты прав: сумасшествие и расточительность не имеют границ, мера таланта не в них, в воде таится.

– А как, где ты берешь капли живой воды?

– Всё просто – пот и слезы.

– Ты смеешься, там меры нет.

– Роса.

– В ней нет тепла.

– Ну, делай последний шаг.

Он поклонился, поцеловал руку и ушел к себе…

Ее давно нет на свете, и имени никто не помнит. Его знает весь мир.

Он – Сальвадор Дали. Кудесник времени и пространства, сумасшедший, сказочно расточительный, владеющий тайной таланта.

Он очень любил жареные сардины. А кто их не любит? Но он отличался от многих тем, что часто оставался голодным. Голод подсказал: мера воды – в мягком времени. А мягкое время – это поцелуй.

Пора

Когда Господь заселял Землю, он спросил людей:

– Ползать, летать или целоваться?

Те люди сделали верный выбор. Нынешние подкачали. Одних ползать повлекло, других порулить потянуло. Вот и пожинаем плоды. Хотя, какие они люди? Улетайте, уползайте к чертовой бабушке с Земли нашей матушки. Нам целоваться пришла пора!

Примечания

1

Филематология (philematology, от греч. «philema» – поцелуй) – научная дисциплина, изучающая фундаментальные физиологические, психологические и иные особенности человеческого поцелуя.

Content

Александр Евгеньевич Попов
На высоте поцелуя. Новеллы, миниатюры, фантазии

От автора

Из первых уст

Кольцо I

Кольцо II

Кольцо III

От буковки к буковке

У истоков

Высота

История

Бродский

Экзюпери

Врун

Привет

Пуля

Стена

Трубач

Диалог

Пятый

Первый

Виза

Багаж

Пари

Колени

Место

Иуда

Право на ветер

Конфуз

Минус

О, Бог мой

Бывает…

День и ночь

И так бывает

Щит

Былое без дум

Это сто́ит!

Другая цена

Надо было дать Нобелевскую!

Губы

Пушкин что ли это сделал?

«С ним была плутовка такова»

Переходы

Инь и Ян

Чайная церемония

Цыганское

Коржик

Неизреченное

В магазине

Руки

Рана

Прости, Мастер

Между

Полет

Тени

Полнеба

Бабуля

Сказка

Сардины

Пора

Примечания