Александр Попов

Нью-Йоркский марафон. Записки не по уму

1

В оформлении книги использованы фотоработы Кристины Грэм, Лины Розиной, а также фотографии с сайта www.sxc.hu

марафон

Хотелось за отпуск написать несколько рассказов от лица женщины, сбежавшей от жизни в тайгу. О трех кольцах на руках, о незакатной улыбке.

Нью-Йорк помешал. Осенью сюда люди со всего света съезжаются бежать марафон[1].

А я не могу, у меня одна нога для бега, другая – для неспешной ходьбы. От марафона не отказываюсь.

Метры заменяю на мысли.

Записки не по уму

Несерьезность свою осознаю.

Марафон – эталон.

Мне интересен метраж мозгов.

Старт

Путь к себе не светит. От себя – как «от винта»!

1-й километр

Человек я довольно известный, мелькаю в печати, на телевидении свечусь. Специализация – здоровый образ жизни. Ум с памятью мой метод не затрагивает, на честь с совестью не посягает.

Говорят, когда-то у человека не только две руки, два глаза и два уха были, но и два сердца, потом правое в аппендикс перевербовали.

Из идеалов знаком с водой, отчасти – с водкой.

Диета всех диет – детство. Остальное в пищу лучше не употреблять.

Самый полезный десерт – сон с собой в обнимку.

Думать диетологи не рекомендуют. Мысли – пища острая.

В человеке прожорливо всё.

Любая тема – тело. Во мне их толпа топорщится.

А вода – небо?

2-й километр

Можно ли человека измерить?

Каков рост в мыслях?

Каков вес в чувствах?

Не судьба – судьи забастовали.

У нас депутаты, дети и дебилы.

С логической точки зрения, есть неподсудная фраза: «Я лгу».

Говорят, государственные деятели в памятниках очеловечиваются.

То, что инопланетяне не вступают в контакт, понятно. Не надо было в космос собак отправлять.

Нельзя! Это Земля!

Лишь бы вода выдержала, не сбежала.

Рыжие – солнечная сторона человечества.

Когда в тарелку упадет улыбка, она станет лицом.

Я имею в виду тарелку.

Если бы человек принял форму ежа, вместо игл у него бы торчали достоинства.

Оказывается, пишу для тех, кого нет географически или вообще, но – пишу, вдруг народятся.

Иногда в свободные от жизни минуты идет дождь…

3-й километр

Облака из губ труб…

Нобеля у нас обидели Пастернаком, унизили Горбачевым. Некрасивая премия.

Проблемы футбола решаются постепенным потемнением кожного покрова.

Шуты сами шумят, за клоунов шумит публика.

Итог губ – улыбка, а в ней зубы, а за ними язык. Вот такой компот.

Россия из понедельников.

Спины самолетов в веснушках от звезд.

На первое – пот, на второе – мозоли, на третье – коктейль из смеха и слез.

Брутто – в брюках, Нетто – в шортах.

Начинка – начало пирога. Человек себя не с того конца измеряет.

От себя за углом не спрятаться – узнают по колпаку.

Я, когда летел к Земле, интересовался: «А женщины на ней есть?» Сказали: «Есть!» Не обманули.

4-й километр

У нас мужик аппарат любопытный изобрел. Он измеряет расстояния, пройденные без единой мысли. Аппарат изъяли, мужика вопросами замучили. Он уже согласился и пол поменять, и прописку.

Сейчас от чтения откупиться просто. Посадил вишню – включили в число почитателей Чехова. Дуб вкопал – к Пушкину прописали.

Человек с газетой, если она не под ним, – явление робкое.

Непоэтам не верю, в них время отсутствует.

И книги, и письма, и карандаши в поиске места в домах престарелых вещей.

Книга, как осень, из аплодисментов. В электронных аналогах буквы есть, а на овации вакансии.

Как-то у Черчилля спросили:

– С кем бы вы могли поделиться Нобелевской премией?

– Естественно, с Пушкиным, – мгновенно ответил Черчилль.

– Почему с ним?

– Мы одного роста, нам по 166 см от пола.

Кроме поваров, ни у кого нет права определять сроки годности прошлого.

Повар выделяется не лицом – теплом рук. У них в любое время суток – 36,9°.

Наш флаг явно не из рук повара. Три коржа без единой изюминки.

Извините, закрываемся на спецобслуживание: у нас сегодня облака обедают.

Когда одна стрелка на часах заходит за другую – это затмение времени.

Поймали, говорят, тень Александра Македонского, долго пытали и всё спрашивали: «Можно ли Западу Восток одолеть?»

Не выдержала тень пыток, тайну великую выдала:

– Младшему старшего не одолеть.

Хотели, было, отпустить, да еще на один вопрос потянуло:

– Отчего у Востока поступь легкая?

– Он рукой одной за небо держится.

5-й километр

Роскошь – быть собой. Всё остальное – притворство.

Год рождения – Гамбург[2].

Место рождения – Апеллесова черта[3].

Знания – продукт просроченный. Извиняются за них звонками в школах.

Думаю, когда не дышу; если дышу, жить хочется.

Господь не из слов. Он из поступков.

Поэта из меня не получилось; попросился в ветра, не взяли из-за отсутствия прав на свободу.

Когда понял, что и математика из меня не выйдет, нанялся радиусом у радуги работать.

Может, ущербность от здорового образа жизни?

Мой цвет кожи – от пощечин, у других от загара или от расовой принадлежности.

По утрам вытягиваю руку к счастью в ожидании другой. Одной его не удержать.

– Вы с чем предпочитаете кофе?

– С африканкой.

– А если ее нет?

– Тогда со сливками.

У аргументов – фрукты, у аргонавтов – факты.

В банях люди ближе.

6-й километр

Отрывок из характеристики: «Две трети тела вскормлено в СССР, одна треть – в России».

Принимая сотрудников на работу, отзывов с прежних мест не требую. Руки прошу… Слушать музыку мозолей. Руки – небо человека.

В России живу на первом, без вида на небо. Тут я баловень судьбы, у меня есть балкон с выходом на него.

Задолго до России, во времена СССР, в один из дней июня я одаривал цветами российского флага женщин: прошлой – незабудки, настоящей – ландыши, будущей – землянику.

Между двух спин – поцелуй.

Жизнь была задумана музыкой без слов. Так бы оно и было, если бы человек не вмешался. Он к каждой ноте, к паузе каждой понавесил ярлыки слов. Песни случаются, но редко. Чаще человек музыку жизни сводит на нет.

Мой кумир проморгал революцию из-за влюбленности. Нет, я не ровня, равняюсь. Проморгал страну по этой же причине.

Если бы не было детей, люди бы оглохли от гула слез.

А капли в струях узнают друг друга?

– Часы на правой руке портят время.

– А на левой?

– На левой ему легче.

– Кто муж слова?

– Соломон.

Если начинаешь раздражать окружающих, значит где-то рядом счастье бродит.

7-й километр

Соседние страны от нас отвернулись. Нельзя, это Земля!

С демографией при нашей географии не ахти.

В последнюю перепись дельфинов с котиками вынудили принять гражданство.

– А был ли Соломон?

– Он есть!

Страна у нас молодая, играет и играет в войну с собственным народом и никак наиграться не может.

Эх, если бы Сахалин на Крым махнуть. Курилы бы от улыбки до экватора растянулись.

Мощность бумагопотока сравнима с гидроресурсами страны. А его всепогодность восхищает до зависти вприсядку.

Памятники убирать нельзя! Пока стоят, место занято. Как только снесут, другие явятся, и похлеще.

Меня не волнует, что первично: материя или сознание. Покоя не дает другое. От кого пошла форма усов над губой: от Гитлера или от Чаплина?

Человек – черта. Переступишь, пиши пропало.

Если бы Земля по форме была схожа с телом, на ее локтях бы высилась Россия.

У человека два сердца: одно нижнее, другое важное.

– Ты что так разглядываешь?

– Жизнь.

– Ну, и как?

– Она тут другого рода.

Говорят, грядет проверка прописки на Земле. Тех, у кого ее нет, отправят на историческую родину.

– А у времени есть господин?

– У всего есть господин.

– А кто он, господин времени?

8-й километр

В день выборов упраздняют деньги в общественном транспорте и в туалетах.

Посуда, на любой полке посуда. У людей не так. Чуть повыше поставил, и Земля на одного человека худеет.

Второй век народ бежит, а жилья всё одно не хватает. Интересно, когда других насытим собой, куда они побегут?

– А человек чем пахнет?

– Светом.

Чай в пакетах победил чифир. Давайте наладим выпуск водки в одноразовых пакетиках. Тарная экономия – раз, карман не тянет – два, про три молчу.

Наша экономика основана на переименованиях городов, улиц, людей, взглядов…

Самое страшное биологическое оружие – власть.

Если на один из необитаемых островов свезти политиков, а на другой уголовников, на каком ангел родится?

Секунды прошлого простят нынешних?

Политика Запада двухцветна – это убожество. России – одноцветна, а это позорище.

Россия – посредник между Западом и Востоком. Посредственность – ее удел?

Птиц по осени на Юг тянет, меня – на Запад. Шаги в ту сторону продлевают осень.

Всем когда-то доктор поставил диагноз «жить!». Доктора нет, а диагноз? Где диагноз?

Русский царь всё пировал, народ бедствовал, до края докатился. А царю всё нипочем, нагрузил людей непомерным. Море черное выпить, расстояние от земли до неба определить да отгадать, о чем царской голове думается. Закручинился народ русский, в смурь впал. Решил из последней пряжи веревку вить, зыркнул на небо из остатних сил, а там облако Конфуция ухмыляется.

– Эй, русский, давай вместо тебя к царю схожу.

– Сделай милость, мне его в тягость видеть.

Переоделось облако в смурь русскую и к царю отправилось.

– Ну что, народ, готов море черное выпить?

– Готов, царь-батюшка.

– Ладно, а каково расстояние от земли до неба?

– Возьми пряжу и измерь, ровнехонько будет.

Дивится царь уму-разуму народному да на последний вопрос надеется.

– Ну, а скажи, о чем я думаю?

– Ты думаешь, перед тобой твой народ стоит, и ошибаешься. Конфуций я, ты понял, Кон-фу-ций!

|

9-й километр

Годам угодны гении.

И человек, и истина – дети. Они то в прятки, то в жмурки играют.

– Причина первой русской революции?

– Чехов умер.

– Второй?

– Толстой ушел тайком из страны.

– А третья будет?

– На нее народа не хватит.

– С чего народ начинается?

– Со спины.

_?

– У евреев она стена плача, немцы свою сломали.

– А у нас как со спиной?

– У нас она кремлевская.

Нельзя систему выборов власти спускать сразу на людей. Нужно ее на собаках опробовать. Если не рехнутся четвероногие, то и двуногие умом не тронутся.

У космонавтов дублеры есть. Почему их нет у губернаторов, у мэров? Сколько бы людей кучеряво зажило.

Интересно, в горбачевский период шампанское о борт разбивали? Неужели корабли в плаванье насухую шли?

Депутат с икрой – бутерброд.

У меня знакомый гримирует голубей под попугаев.

Его как-то спросили:

– Почему ни один из ваших не заговорил?

– Они слишком умны для этого.

Проснулся русский правитель, затревожился и спросил у зеркала:

– Какова цена моя?

Думало, думало зеркало и поморщилось:

– Христа продали за тридцать сребреников, ты не дороже.

Разум разрушает. Разоружение – отказ от разума.

Вывод? Выход в никуда.

10-й километр

Власть менять нельзя. После смены праздники в рост, а за будни обидно.

Пока человек не дотянется до звезд, от неба не убудет.

Одна сторона зеркала приговорена к стене, другой хуже – она осуждена на нас.

В прежние времена книги читал, нынче подсел на новости: кто кого убил, изнасиловал, украл. Уши на осень потянуло. Опадают уши. Надежда на нос, там всегда весна.

У нас в городе театр с химчисткой соединили. Сдал одежку и на спектакль. Публика довольна, актеры при зарплате. Директора от учебника химии не оторвать. Как выразился главреж: «Чистая душа к одежде чистой липнет».

Общеизвестно, к дрессировке тяготеют высокоразвитые животные. Это убаюкивает и позволяет жить в согласии со своим народом.

– Сериалы смотришь?

– Ага.

– По какому каналу?

– По окнам.

Если бы у окон были руки, а еще лучше – ноги…

Люди – актеры. Большая часть из них приговорена. Приговор жуткий: «Быть самим собой».

Я у осени пастух. Листья опавшие пасу на дорогах, погибнуть им не даю под колесами. Люди до листопада не доросли.

Небо в облака побелили. Говорят, завтра и землю побелят.

Как-то довелось посидеть в огромном аквариуме, там меня друзья под камень замаскировали. Битый час наблюдал за людьми в рыбьей компании. Потрясает! За муравьями и то веселее подглядывать.

Если из карты вин выбросить цену, она обернется сборником стихов. Выходит, если стихи стоят, они – вино?

Вот, говорят, «в люди вышел». А как обратно?

Говорят, и там ждут. Говорят, и там мечтают. Говорят, и там видят сны… И все они о жизни.

11-й километр

Во мне погиб диетолог естества: тянет мысленно раздевать женщин до состояния, предписанного природой.

Под Новый год набираю желающих подработать официантами в лифтах. На подъеме пьется славно, на спуске закусывается.

Если бы из меня повар не получился, я бы стал верблюдом. Он герб города и гарант слюны.

У водителей – права, у поваров – право!

Тому, кто родился в рубашке, пиджак ни к чему. Пиджак при галстуке – собачий прикид.

Говорят, Герберт Уэллс любил приворовывать шляпы, после чего отсылал терпиле записку: «Кланяюсь Вашей шляпой. Уэллс».

Бутерброды падают маслом вниз из чувства самосохранения.

Люди необъективны, а зеркала и подавно. Лужи, те лживы. Реки подвижны. Озёра в ряби. На море волны. На себя где взглянуть?

Выписка из медкарты:

«Для уравновешенной психики пациенту необходимо еще 25 % жизни».

Доктора называют прикосновение лба к полудню солнечным ударом, а я это мгновение считаю удачей.

Все вредные привычки из разряда друзей. А дальше – кому что слух ласкает.

Учился ли я? Скорее, сопротивлялся. Мне не по вкусу то разнообразие блюд, что предлагают в школах, институтах. Понятное дело, преподаватели гнобили, но раздражало их другое – в одном из блюд я был недосягаем.

Сузь мысль – вот и лазер.

Читателю без головы шампунь по барабану.

Длина волос – дело вкуса, юбок – моды. Куда короткомыслие пристроить?

Говорят, в одной стране все воровали. Решили даже по этому делу чемпионат устроить. А как путного не осталось, на перьях ворон соревновались. Кто сможет перышки так повыдергивать, что ворона позора не заметит? Подкрался к вороне Большой вор, самый большой и главный, и давай щипать сладострастно. А пока ощипывал, маленький воришка с него штаны спер. С тех пор и стали поговаривать: «А Король-то у нас голый!»

12-й километр

Коллекционирую обладателей счастливых билетов. Городу требуются счастливые лица.

При нашей географии не хватает мест в истории.

Отбыл в отпуск, и город затрясло. Мне намекали, что балласт, но кто мог подумать, что до такой степени.

Есть у моего ресторана и золотые, и платиновые карточки. Не ценят. Придут, выпьют на проценты, слегка закусят, и поминай как звали.

Мой метод здорового образа жизни в чем заключается? Во-первых, рекомендую употреблять в пищу сырые продукты. Там витамины, да и для энергоресурсов страны полезно. Во-вторых, бегом под горячий душ – доводить пищу до кондиции.

Что до медицины, она у нас народная. Что до образования, лучше от него отказаться. Знание – наипервейшая зараза. Культура на лицах нарисована. С политикой проще, одни стирают, другие полощут.

Мы небесную манну перерабатываем в минные поля.

Сальвадор Дали по волосяному покрову коммунистических лидеров от Маркса до Хрущева первым понял, что идея опростоволосилась.

У нас и пост, и чин, и сан лиц не имеют. Звания дают по заду. Перед для другого.

В общепите всё очеловечено. Ложка – ладонь, вилка – пальцы, чашка – попа, чайник – соловей-разбойник. Посудомойки почище банщиц.

Голодный человек не икнёт, не чихнёт, не покашляет. А с чиха культура начало берет. Икота мозги на место ставит. Кашель для профилактики хорош – мух отпугивает.

– Печаль, это что?

– Почта такая.

– Печаль, это что?

– Почерк души.

Когда в одной руке ночь, а в другой день? Когда?

Пыль – сухой плач. По пыли корабли не ходят. Их на ней рисуют указательным пальцем левой руки. В гаванях пыли свет отдыхает.

Мы не спали, мы думали о пыли. У нас першило в горле от пройденных дорог.

13-й километр

Как-то спросил одного из поваров:

– Из чиновника ты бы что приготовить смог?

– Из них, кроме пенициллина, ничего не получается.

Есть люди – стены, есть люди – дворы, есть люди – окна… А дома нет.

Кто о чем – мне о своем пора. Спину следует кормить перьями птиц, там тоска по крыльям чешется.

Однажды, когда был непростительно молодым, возлюбленной захотелось шампанского, много шампанского и хурмы. Денег не было. Повел к морю. Спасибо ему, штормило.

– Представляешь, сколько бутылок шампанского пришлось открыть, чтобы такое устроить?

– А хурма где?

Про хурму понял позднее. Хурма на губах, что нога по тормозам.

Ресторан у меня небольшой. Приходить рекомендуется со своими продуктами и готовить следует самому. Музыка живая круглосуточно. Хочешь петь, не хочешь – научим и плясать заставим. Всему учим: и дебошу, и скандалу. По дебошу у меня парень из Франции ох какой мастер.

При смене блюд производим смену обуви. Вторая обувь идет под второе. Обувь поддерживает нужный температурный режим, жмет, щекочет, к полулипнет. Всё с ног начинается. Мы через ноги воздействуем на аппетит, настроение и кошельки клиентов.

Спросил как-то Кремль у Конфуция:

– Как с коррупцией бороться?

Тот, недолго думая, ответил:

– Соберите караван в рай.

– И что?

– А то, вам в вашем аду полегчает чуть-чуть.

– У всего ли слезы?

– У всего: у людей, у ветра, у камня, у воды…

– А у света?

– Разве он плачет?

– Всё плачет…

– А я думал, он выше слёз.

– Выше слёз – Солнце, но и оно на Земле плачет.

Я тогда так пронзительно любил, что всё было летом. И снега пахли ландышем, а листва опавшая подснежником, а сосульки плакали лепестками незабудок.

Я тогда так пронзительно любил, что даже пуговицы догадались об этом. Их срывало с меня от восторга.

Я тогда так любил, что думали за меня другие, те, кому еще не

Любая мысль – шаг от любви.

14-й километр

Ешь и дышишь для тела. Думаешь зачем? Для того, чтобы вместе с тобой страдали невинные?

Спины людей списаны друг с друга. У лиц на это дело табу.

Сон с рекламой – сериал.

Однажды доктор посоветовал моему другу ходить задом наперед. Утверждая, что такая ходьба продлевает жизнь. Доктор оказался прав.

Голландские исследователи опытами убедили пол-Европы, что те, кто ходит задом наперед, думают лучше.

Оптики японских университетов разработали зеркала заднего хода. Партия опытных образцов поступила в продажу.

Итальянские мастера художественного слова убеждены, что при задней ходьбе читается лучше.

На ряде сайтов выставлены списки книг заднего хода.

Говорят, что когда выйдет в свет «анатомия мозгов», читателей след простынет.

В глубине зеркал лица со спины не стареют.

– Смотри, кто-то ползет.

– Польза.

– Кто ей крылья оборвал?

– Она родилась такой.

Повадилась ворона на крест гадить. А кому на птицу пожаловаться? Вдруг она иудейка? Кинули сало – клюет, значит, не иудейка. Водки налили – пьет, не мусульманка. А раз на крест гадит – не христианка. Спросили нищего на паперти:

– Скажи, ворона кто?

– Тварь божья.

А где изглоданные совестью? Кто их видел?

15-й километр

Тут тоже полно людей, у которых каждый день понедельник.

Ограниченность ограниченности рознь. Я за ограниченно ограненных. Они занимают мало места на Земле, этим и украшают.

Возили на базу, где обучают птиц дрессировке облаков на дожди. Вернулся и реву, слезы сами из меня текут и текут. Как это ловко у них получается.

В руководстве у нас подростки.

– Кто такие мамонты?

– Трамбователи жизни.

– А вымерли почему?

– Людям опять асфальт подкинули.

У книг осень насовсем, в ломбардах золото страниц не принимают.

Если бы мне отказали в человеческом облике, я бы дал согласие на сумерки весны.

Записки не по уму, проверка на вшивость.

Второй год сотрудников к музыке приобщаю, начал с окрошки. Окрошка-хороший старт. Одну кастрюлю готовлю без музыки, вторую под шансон. Подходят, пробуют, где какая окрошка зарыта. Насобачились, черти полосатые, отвечают. Со следующего года начнем клиентуру к музыке привязывать.

Можно ли любить заведение, где над собаками издеваются, обезьян, свиней мучают? Ответ понятен, а я свою страну люблю.

Нельзя партиям давать нескромные имена: «Единая Россия», «Справедливая Россия». Россия не партия, она – Родина.

Текст только тело.

У нас власть стрелки времени принимает за бантики. Для них время – что елка новогодняя, которую хочется украсить собой.

Люди однажды уже разбегались. Кто в птицы, кто в насекомые, кто в слоны, кто в крокодилы. Те, что остались людьми, предательства не простили. Они отлавливают перебежчиков и дают им пожизненные сроки в клетках зоопарков.

Слово «гном» от греческого «гносиз» – знание.

Как только не наказывают за знания. Этих наказали ростом.

16-й километр

Как был сделан флаг международного общества Красного Креста? Взяли швейцарский, вывернули наизнанку, и готово.

Читал местные газеты. Пустые, как наши, с точностью до цвета.

Шекспира как-то спросили, сколько ему лет?

– Мне тридцать один на данный момент.

– Как же так? – не выдержал один из любопытных.

Раньше я был младше вас, а сейчас, выходит, стал старше?

– Видите ли, милейший, я, в отличие от вас, Господин слова.

Водка в России не алкоголь – средство от рабства.

Конечно, лучше бабы, чем свобода, не сыскать. Беда в том, что охоту отбили.

А если вынуть из карманов все фиги?

Только уложив себя на лопатки, становишься Атлантом с Землей на плечах.

– Кто живет на Земле?

– Люди.

– А есть место на ней, где человеком быть невозможно?

– Есть.

– На полюсах?

– Нет, в России.

– Почему?

Мечтаю на следующий год заявить на Нобелевскую премию бельгийца Ноэля Година. Не знаю, правда, кто его усилия по достоинству оценить сможет. Химики, физики, экономисты?

Думаю, скорее всего медикам по плечу.

Година – идеолог швыряния тортов в людей излишней серьезности, страдающих избытком собственной важности.

Среди его клиентов числятся Билл Гейтс, Жан-Люк Годар, Николя Саркози.

А если в наших магазинах начать продажу тортов для подобных акций? Думается, после каждого броска жить станет веселее.

Что-то боязно за торты. Заблатуют, до дефицита доведут или еще хуже…

Есть на нашей планете место, где готовят невозвращенцев на Землю. И деньги выделены, и желающие есть, и дата намечена.

Если не поэт, значит, инопланетянин.

Мне ведомо самое загадочное, самое таинственное существо. Тело его мгновенно. Одной руки уже нет, другой нет еще.

Говорят, Буратино поумнел, в полено просится.

Время в величавости завечерело. Люди суетятся от глупости. Время на своем месте стоит. У людей места нет…

17-й километр

Есть такой светлячок внутри, он не растет, а убывать умеет. Его бы беречь, а как беречь, если жить мешает. Зовут того светлячка Совесть.

– Скажи, Адам, кто был до нас?

– Боль и удовольствие.

– Они любили друг друга?

– Да.

– Откуда ты знаешь?

– Мы тому доказательство.

У природы один неверный шаг, и тот человек.

До Ньютона человеку уютнее было, он законами сильно ограничил. Хуже Ньютона Станиславский со своим «Не верю!».

Тень утонула. Все всполошились. Кто-то догадался погасить свет. И всё встало на места.

Я в отпуске – раз. Не в своей стране – два. У меня есть время думать о нюансах. Сегодня – это выемка над верхней губой.

Как только человек рождается, к нему прилетает ангел, дотронуться до этого места указательным пальцем. Оставив след, ангел улетает, а только что пришедший на Землю забывает всё, что было с ним прежде.

Кому пришло в голову прикрывать место ангела полоской усов?

– Почему голова женского рода?

– Ей во время дождя юбка требуется.

В давние времена в первую брачную ночь даже звезды занавешивали.

Когда ветер и солнце заигрывают с ее юбкой, с ее волосами… я понимаю: вот он, флаг государства, в котором хочется жить.

– Что такое патриотизм?

– Твердо стоять на Земле, когда все голосуют за небо.

Есть на свете тюрьмы, где не только исправляют, но и выводят в большие люди.

Штат Техас, г. Остин. Осужденный за растрату Уильям Сидни Портер через три года отсидки вышел известным писателем О.Генри.

Ищут следы Атлантиды. А она в зеркалах. Ее за разум наказали.

18-й километр

Затосковал. Взглянул глазком на Родину, а там в один из домов после годичной отлучки кошка вернулась.

Родина у меня из губ бабушки: «Вставай, внучок, я тебе солнышко испекла».

Родина у меня из рук мамы: «Иди сюда, сынок, малина покраснела, нас заждалась».

Родина у меня!

Давным-давно обычай был: на месте счастья ставить крестик белый. Нынче крестики стали снежинками.

Ветрено. Улицы переполнены людьми с полиэтиленовыми мешками. Они наполняют их ветром и несут в квартиры. Запасаются на долгое лето. Откроешь, осенью пахнёт…

Союз не союз, а есть у нас такая маленькая компания влюбленных по уши в дело. Каждый пишет книгу рецептов своей кухни. Мир не перевернем, но вкуса к жизни добавим.

В прежние времена переживали по-стайерски, нынче спринт в моде.

– Земля круглая?

– Нет.

– Почему?

– Круглое не делят.

Она бунт. Она мятеж. Она побег. Настоящая красота незаконна.

Я был на Земле давным-давно, еще до людей. Как в первый, так и во второй раз оказывался на ней случайно. Удивлен, как всё очеловечили. Деревья не те, травы в другую сторону глядят, реки приуныли, обезьяны поглупели. Зачем воду довели до посинения? Из дорог задумчивость исчезла, люди полысели.

Очеловечиваюсь, черт возьми. Цветы рву, к женщинам пристаю, в буквах копаюсь. Скрипкам, виолончелям завидую, в разговоры пустые вступаю. Печалюсь по-человечьи, собаку с рук купил. Эх, люди, зачем вы так со мной?

Во докатился! В друзья набиваюсь. Всё, сворачиваюсь в слезу и начинаю сохнуть. Дуйте, пока не передумал.

Пыльца пауков – пыль, а мед их – сети.

19-й километр

Здоровый образ жизни – аппетит: к пище, к женщинам, к словам…

Соломон созвал приближенных и промолвил:

– Что-то не так. Что с народом?

– Аппетита нет.

– Кто мешает?

– Форма.

– Всем по колпаку и на кухню.

– Адам кто?

– Он – орёл.

– А Ева – решка?

– Нет, она – ребро.

Если говорить о великих поварах современности, то из соотечественников вне всяких сомнений – Ленин. Он заварил такую кашу, что еще всему миру расхлебывать долго придется. Плох он или хорош, не нам, кулинарам, судить. Мы вкус ценим. Раз до сих пор жуют, значит, он есть.

Как музыка Вагнера действует на слух израильтян, так в нашем городе орган – на православные уши.

Один человек поделился со мной, как он восхищался домом крупного чиновника. А когда узнал, что дом для прислуги, растерялся. Ходит, руками хлопает, а взлететь не получается.

Помню, бабушка сказку о Правоте с Неправотой сказывала. Как спорили они промеж себя, на чьей стороне Истина. Спорили, спорили, да и охрипли разом. Так и хрипят до сих пор.

Вот как в животе у тебя от голода забурчит, знай: то Правота с Неправотой спор ведут. А как поешь, так спор тишиной обернется. Почему, как думаешь? А потому, что насытились красавицы. А раз сыты, о чем спорить?

Нагота у ног, у остального немота.

Раньше Господь Бог талантом одаривал. Нынче нобелевский комитет заграбастал это дело в свои руки. И нет больше Шекспиров, и Врубелей не видать.

– Отчего вдруг свечи погасли?

– Где-то сверчок из жизни ушел.

20-й километр

Полтора столетия назад мумиями в Египте топили печи, из обматывающего их полотна бумагу изготавливали. Лишь малая часть мумий дождалась бессмертия, попав в неприкасаемые залы лучших музеев мира.

А у нас в России так и не научились хранить величие времени.

– Доро́ги, стоянки, собаки, помойки, кошки, крышки…

– А люди?

– Да, еще и люди.

Список способных на «спасибо» полысел.

В букетах – брак ума.

Марафон завершен. Из шести призовых мест четыре у Кении, одно у Эфиопии, одно у Америки. Меня в списках не нашли. А бежать еще больше половины.

Странное чувство, когда пишу, будто кто-то приглядывает за мной. Пишу ли? Пишу!

У обнажения две дороги. Одна к осени, другая к любви.

Перед войной Константину Симонову зажелалось знакомства с Ахматовой. Он – сталинский лауреат, орденоносец. Она табу. Без жилья, без работы. Королева без свиты, без мужа, без сына.

Перед тем, как войти к Ахматовой, Симонов снял орден с груди. У каждого времени свои подвиги.

В те годы снять орден – подвиг.

Симонов в войну написал настоящее, единственное, неповторимое: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди». Это таинство шептала страна. И шепот принес победу.

21-й километр

Поздней весной 31 года приехал в наш город сам Пастернак. Влюбленный, переполненный поэзией второго рождения. Он изменил лица наших улиц, деревья после него по-другому шелестят, камни и те стоят по-иному.

С тех пор появились на Южном Урале свои Пастернаки. С одним из них дружу, правда, не на почве поэзии. Мы едим. На нас публика глазеть ходит. Хорошо поесть – искусство.

И Сологуб у нас был, и Бальмонт, и Жуковский чуть-чуть не добрался, и Кюхельбекер недалеко проживал от нашего города. Вот!

Надо признаться, стихов не читаю. Моя поэзия – сервированный стол на парус репертуаром песенным.

Друзей, знакомых помню по еде. Ни о чем говорили, ни как себя вели, не помню. А вот что в тарелках и как оно расположено, помню. Каюсь.

С первой женщиной, у которой пропадал сутки напролет, кроме поцелуев ничего не помню. Может, мы совсем не ели?

– Ты хочешь о чем-то спросить?

– Давай в зеркало смотреться.

– Зачем?

– Если вместе, оно венчает.

Есть языки, на которых жизнь не имеет единственного числа.

Уткнусь в подушку, вот я и дома.

– У кого сердце больше: у паука или у человека?

– Человеку хватает двух ног для транспортировки, у паука оно на восьми ходит.

У мужика путь – от обезьяны до человека. А баба как была бабой, так бабой и останется.

Любовь однорука.

Если Земля – глаз, то люди на ней кто?

22-й километр

– Давай твоей побуду, а ты моим?

– Как это?

– За руку меня подержи.

Когда-то Господь всем давал возможность выбора крыльев. Мой далекий предок поднял с Земли два кленовых листка.

Себя из прошлого не соскоблишь, и настоящим не украсишь.

Первая книга – как птица из двух страниц.

– Почему у нас Церковь не уважают?

– Она с себя абсолют сняла, играя в игры власти.

Хуже строя сон, что ты там.

Мода – эталон сухом.

После засоса Маркса, Европа зацеловывает политкорректностью.

Птолемей с Коперником в ошибках покаялись, Кремль позиций не сдает.

Праздники по приказу хуже холеры.

– Если время из вымя, то пространство откуда?

– Из пупа.

– Что есть звезда Давида?

– Тень.

– Чья?

– Человека.

23-й километр

В прежние времена счастье мерили на время, потом мерой стали деньги. У нас его по блату дают.

Окна, раскрыв рты, дразнят языками занавесок.

А я обогреваю локти лавок от разлуки.

Господи, как давно я не обводил свою руку, рисуя время.

Из длинных лун дынь день уходит.

Море многогубо… А у меня пальцы…

Во сне предложили на выбор снег, смех, стыд.

Выбрал стыд. Мудрость советует смех. А выпал снег..

На первое – свет, на второе – тепло, на третье – компот из поцелуев.

У нас был чайник. Когда мы ссорились, он закипал сам…

– Что есть крест?

– Тень.

– Чья?

– Человека.

24-й километр

– Какой грех для здоровья вреден?

– Тот, которым пользуются.

Всё ответы: и люди, и звери, и камни, и реки…

А вопросы на что?

Отлистайте осень, у воды ладони судорогой свело.

Все пальцы, кроме большого, пропитаны временем. Указательный – секундами, средний – минутами, безымянный – часами, мизинец – годами. А большой – это голова, которая питается сказками времени. Указательный рассказывает о свежести весеннего утра, средний – о полдне лета, безымянный – об осеннем вечере, мизинец – о зимней ночи.

А когда большой, указательный и средний собираются вместе, они молятся о всех пальцах, несущих свет.

В прошлом веке умельцы из рая райкомов с райсобесами намастрячили, у нынешних ад под рукой, они – администрации.

Не следует на женских ногтях восходы с закатами лаком замазывать – реальность уходит из рук.

Дождь крыши машин обклеивает опавшей листвой. Вам нравятся конопатые такси?

Люди за века много чему научились. Яблоки, огурцы с помидорами хранят так, что позавидуешь.

Нелюдям – овощам.

А еще кому? Пиджакам, шубам, обувке… Уход за ними потрясает.

Мебели, транспорту личному, кольцам, брошкам, фарфору…

А я кому завидую? Страшно признаться. Завидую, но неживому.

Репей из реплик.

25-й километр

Мне как-то один древний дед сказывал, как в прежние времена к смерти отходили.

Ежели собирался человек помирать, разрешения у родных, у соседей на смерть спрашивал.

А те, прежде чем ответ дать, интересовались:

– А была ли в твоей жизни любовь?

– Да.

– Тогда иди с Богом, всего тебе доброго.

А как оказывалось, что не было любви, то, невзирая на старость, хвори, поднимали миром и отправляли, благословляя, на поиски любви. Без любви из жизни уходить – грех великий.

В декабре дни – что малые дети.

Отсутствие навыков в поэзии – беда власти. Прогнать бы их всех через курсы поэтические, тогда бы нам жизнь заулыбалась.

В давние-то времена справедливость между болью и удовольствием руками праведников мерили. Потом Шопенгауэр глупость сморозил о тождестве этих понятий, приведя в пример двух животных, когда одно поедает другое.

Тёзки по тоске прописку меняют.

Дежурю по дружбе, а дрожжи где взять?

Не ясно одно, зачем птицы летают? Небо не кормит.

26-й километр

Из-за того что Земля – не шар, службу выгодно нести на Севере, а квартиру иметь – на Юге.

– Какая единица измерения у несвободы?

– Человек.

Встретились двое неразговорчивых. Руки пожали. Один подбородком в небо указал. Другой земле кивнул. Откланялись и разошлись каждый в свою сторону. Без единого слова, а поговорили обо всем.

У таких людей слово – праздник.

Свобода – высшая грань интима. Она почти невидима, а вкус ее с губ не сходит.

И сплетни, и молва, и слухи – фастфуды.

В России у добра и зла другие имена. Добро – подвиг. Зло – подлость.

Человек – черновик. Господь нас перепишет заново.

У нас, кроме Пушкина, все сидят, он один за нас стоит.

Феномен в ремесле – Фидель Кастро. Настоящий шеф-повар! Он столько свежести внес в унылое блюдо современности. И жив до сих пор, курилка, дай ему Бог здоровья!

На манифест Михалкова:

Господи, растолкуй им, что и Карла назвали Великим, и Екатерину Великой нарекли – за мысль одну, но Великую: «Не стоит лезть, остальные ума имеют поболе моего».

Он-лайны власти – лай в одну калитку.

Отпуск, как космос.

27-й километр

Столкнулся как-то со своим учителем.

– Как я рад, твои фото по всему городу висят. Знал – знал, что в люди выбьешься.

– Не мои это фото, а верблюда, он герб города, учитель.

– Поганец ты и есть поганец, как же я в тебе ошибся, морда твоя верблюжья.

Подоконники приручают кошек, цветы в горшках и локти…

Был на выставке бабочек. Их там сотни – легких, прозрачных, как воздух утра. Необычайно нежные, незамысловатые линии восторга. У меня правило – посмотрел, уходи, глаза больше, чем уши. Замешкался – пришлось слушать. Оказывается, женщина коллекционировала мужские профили, а потом заколдовала их в замкнутые контуры бабочек.

Человечество – это сон, а сны порой сбываются.

– Кто на выборы не ходит?

– Тот, кто книги читает.

– А кто ходит на выборы?

Средства массовой информации стирают лица с людей.

Самый честный вопрос: «Почему?»

Самый точный ответ: «Не знаю!»

У кого больше места на земле: у людей или у следов от них?

Свобода – это свадьба с самим собой.

28-й километр

Из доклада: «Итак, об успехах. Раньше у нас был один писатель, сейчас сотни».

Голос из зала: «Кто он, этот, который один?»

– Толстой.

Неудобная тишина.

Чуковский собрал словарь ругательств собратьев по перу на Леонида Андреева. Завершил бочку дегтя ложкой меда от Толстого: «Я с удовольствием читаю Ваши рассказы».

Вывод: один в России больше, чем один.

С остальными числительными всё в порядке.

Нашему народу хоть кол на голове теши, а он всё будет утешать себя, что это прическа такая.

– Эй, птицы небесные, отчего город мой трясет?

– Людей с весом маловато, вот и трясет.

Что чуда ждать? Есть человек, вот и чудо. Нет – значит рожать пора.

Ум – последний бастион независимости. Когда падёт, численность домашних животных увеличится.

Люди у нас хорошие, а живем, хуже не придумаешь.

Думаю, дело в географии. Пора африканцам на наше место, позагорали и буде. А мы всем скопом в Африку махнем.

С экономикой и там не выгорит, а в футбол будем гонять круглый год. Фурсенко не оконфузим. В 2018-м станем чемпионами если не мира, то Африки.

Глупо? А жить так – не глупо?

А я бы в Африку не поехал, и поселок свой, где мама меня родила, не пустил. Мы бы сажали картошку, жарили бы ее по вечерам, сдабривая зеленым лучком подоконников, рвали бы души от тоски, крутили бы на ночь «Последний бой майора Пугачева». Там вера у всех одна – свобода.

Не знаю, добегу ли…

Если настоящее безгрешно, значит, во власти. Отчаиваться не стоит. Будущее восполнит…

И черепахи, и улитки способны передвигаться с достойной скоростью. В медлительности повинны люди, что до сих пор не могут прочесть тайные письмена на панцирях спин.

29-й километр

– А есть самый-самый красивый цветок?

– Есть.

– Как его имя?

– Имя ему – Любовь.

– В каких садах он растет?

– В любых, кроме садов благодарности.

С образом и подобием человека всё понятно. Откуда размеры взялись? Говорят, в древние времена жил великий путешественник по имени Фидий. Мог он глубоко в микромир проникать, мог и в глубины космоса заходить. Вот ему Господь и поручил заняться размерами человека. Не каждому дано с заданием Господа справиться. Фидию такое счастье выпало. Господь это счастье назвал золотым сечением.

Все дни отпуска – имена собственные, и имя им – суббота.

Люблю под конец октября на огороды заглядываться. Всё там убрано, опрятно. Библиотеки побоку. Строки качанов вкуснее любого текста.

И белые зайцы, и блондинки, и белые вороны – строки одной биографии.

В той революции мыслями был и на красной стороне, и на белой. В этой, если случится, останусь собой.

Те, кого обидел я, те, кто меня обидели… Знаку суммы каков?

На закате закатываю рукава и иду к ней. У нас есть завтра.

– А можно хоть о чем, но не о человеке?

– А о чем?

– А что, разве вся земля очеловечилась?

– Нет, пока еще самое красивое на ней – не человеческих рук дело.

Я – зрачок на балконе.

– Материалисты – это кто?

– Те, кто захватил наши недра.

– А идеалисты?

– Эти веру приватизировали.

– А остальные тогда кто?

– Остальные – люди.

– А у людей хоть что-то есть?

– Возможность.

– Какая?

– Стать человеком.

– А зачем?

– Затем, что выбора нет.

30-й километр

Говорят, где-то там, в Непале, ведется учет: и зверств, и человечности. Оказывается, их сумма – величина постоянная. Одному европейскому журналисту позволили задать вопрос – и то только один.

– Скажите, человечность со временем растет?

– Посчитай птиц всех, животных, что вы, приручив, одомашнили, и ответь на свой вопрос.

– А каково ваше мнение?

– Спрашивать можно – отвечать человек обязан сам.

В моем сне были Он и Она. Мне хотелось быть им, но я им не был.

– Отчего мы так разнимся с тобой?

– Пространство породило мужчину, женщина – дитя времени.

– А чего больше: времени или пространства?

– Всё как обычно: времени чуть больше, пространство чуть позже.

– А ты откуда знаешь?

– От тебя.

– Я ничего не говорил.

– А такое и не говорят.

– Ты птиц любишь?

– Люблю.

– Тебе какая больше нравится?

– Не скажу.

– Скажи.

– Она – голос твой.

Вода сегодня – царевна, льдом коронуется.

Человек высказал в сердцах Паскалю:

– Ты слишком гордый, а ноги твои корявые, в волосах и мозолях.

– Голову приходится держать высоко, чтобы не замечать уродства ног, а ты смотри, другого не будет.

Она замерзла у дверей. Двери не знали, что он жил этажом выше.

– Ты на Земле живешь?

– Нет, они живут на Земле, а я в них и ими.

– Они – книги?

– Бери выше.

– Дома?

– Еще выше.

– Облака разве на Земле?

– Земля в облаках, когда они идут по ней.

31-й километр

В печати Царя Давида тридцать один правильный треугольник. Почему тридцать один? 30-ламед, 1 – алеф. Ламед – «учиться». Вот в чем секрет печати: «алеф ламед» – я учусь!

– Скажи, Соломон, как обучить народ?

– Нужно, чтобы он слышал.

– Как?

– Петь песни. Если ты не знаешь песен народа, он тебя никогда не услышит.

– Скажи, Соломон, сколько шагов до совершенства?

– Мало. Два.

– Каков первый шаг?

– Не делить на два.

– А второй?

– Не делить натри.

– Спасибо, Соломон, я пошел.

– Куда ты собрался?

– Как куда? К совершенству.

– А как дойдешь, не зная главного?

– А что, есть главное?

– Главное знать, что не следует делить.

– Извини, Соломон, за нетерпение мое, подскажи, что делить нельзя?

– Число и Слово неделимы, помни об этом.

– И всё?

– И еще время. Неделимо оно, пусть неделимо и будет.

– Спасибо за науку, торопиться пора, я пошел.

– Куда ты опять?

– К совершенству, Соломон.

– Не ходи.

– Почему?

– Оно само придет к тебе, главное – недели.

Церковь опоздала. На век припозднилась. Оттолкнула от себя гениев. С большевиками общий язык не нашла, а там были люди, способные понять, что христианство России как воздух необходимо.

Неверие в вечность свою – вот беда моей Родины.

Если бы нынешняя Церковь была гонима властью, шанс, может быть, и был бы… Но…

– Иногороден?

– Да.

– Иноземен?

– Не знаю.

32-й километр

Впервые не книгу читаю – электронный заменитель. Как-то не по себе, всё не так. Изменяю… Книге изменяю!.. Начинал с самиздата, смакуя с мятой бумаги каждую буковку.

Мою Россию в мире за ледокол держат. Милая, глупая моя Родина, кораблем пора становиться.

Предлагают остаться, горы золотые сулят. Не могу-у-у!

И всё из-за баб. У нас баба в любых условиях бабой остается. Ау них помани, и забудет о бабьем предназначении. Я им так и сказал. Не поверили, доказательств попросили. Ладно, говорю, будут доказательства. Допустим, у вашей бабы отец – гений, муж-гений и любовник-гений. Нет, не бывает столько гениев, да еще в одном месте. Ну, а если как следует по всей Америке поскрести? Уговорил. Служить она будет им, не покладая рук, с утра до ночи.

А наша не такая, сидит себе беременная перед зеркалом и слезами горькими обливается, и заметьте себе, не по мужикам плачет, а по красоте своей уходящей, вот так! Заорали свое «импосибл», нет, мол, такой бабы, и точка. А я им имя ее на стол, бац! Люба ее зовут, вы поняли, Люба-а!… А они давай о фамилии пытать. Стыдно, говорю, господа хорошие, фамилия эта у всего мира на слуху.

В давние времена на шее маятники времени носили. Нынешние маятники от глупости в галстуки перешили.

Правда по проводам.

33-й километр

Золотари от запаха роз в обморок падают. Мы от редких секунд справедливости в ступор входим.

Во власть не поднимаются. Место власти – бункер. Там слух теряют, правда, речь четче становится.

А царствуют надо всем страх и рык…

Равнодушие центра привычно. Но страна у нас не круглая, она к эллипсу ближе. Вот такие фокусы.

Есть у меня знакомый, зовут – Принц. Он добрый, люди ходят к нему за словами. Выслушивает, вздыхает так, что бегемот позавидует.

– Почему всё несправедливо устроено, Принц?

– Принцип такой.

– А делать-то что?

– Как что? Спрыснуть.

Когда совсем невмочь, в ванную иду, душ горячий включаю до упора, шпарю кипятком грудь и ору «Дубинушку», и думаю, как «ухнуть», думаю…

У женщин глаз в два раза больше, чем у мужчин. У них еще колени. Древние доктора об этом знали, нынешние опасаются, что офтальмологам работы прибавится.

Аппендикс у людей в головах, а они в кишках совесть ищут.

Когда приспичило, обратился к отцу:

– Отец, помоги невесту сыскать.

– А чего искать, они за порогом. Одну Истиной зовут, другую Правдой.

– Отец, какую взять посоветуешь?

– Пойдешь с Истиной под венец, смысла жить не будет. Возьмешь Правду, сума сдвинешься. Выбирай, сынок, сам.

– Знаешь, отец, погожу.

– Ну, смотри, тебе виднее.

– И закончится всё чем?

– Лесом.

– Как это?

– А как уже было не раз. Будет последний вор сидеть на куче денег. Жрать захочется, выть начнет. Повоет, повоет, да и сдохнет.

– Значит, пропадут денежки зазря?

– Не пропадут. Осени разноцвет к лицу.

– Русские на какой овощ похожи?

– На огурцы соленые.

– А чем они на них смахивают?

– Гнётом. Стыд на нас двойной. За себя и за руководство наше.

Ближе голого – кожа.

34-й километр

Говорят, тридцать пятый второе дыхание дает…

У всего шанс:

У стола-локти.

У плеча-лампа.

У меня?

При коммунистах слыл второсортным, у этих не выше котируюсь. А на морду вроде как все.

А есть ли такая власть на свете, при которой будут за своего принимать?

Холодно что-то. Не думать теплее.

Ноябрь. Дома боками жмутся. Очеловечиваются, черти.

Властям людей не хватает, начали деревья валить. Сдались двуногие. Одноногие в бой идут.

А листья от слов вянут.

А сам я кто? Сон о себе? Неужели всё мое – у них?

Люди пообвыклись. Спрятаться бы им. Может, тогда что-то изменится?

– А шаги им зачем?

– Для шума.

Если женщину любишь и орешь об этом на каждом углу, пытаешь других, как смеют они не любить ее, – кто ты после этого?

Почему, почему они унижают и себя, и нас, и Бога? В любви посредников нет.

Давным-давно, так давно, что уже и слов об этом не сохранилось, обиделся Господь на людей за лень ума, за глупость. И наказал одноногостью со многими руками по бокам, без ярко выраженного места для голов. Часть от наказания увильнула: кто попрятался, кто прикинулся. Нынче двуногие одноногих деревьями зовут. А они нас за людей считают?

Правая рука – княгиня, книги пишет.

– Что случилось с тобой?

– Счастье ко мне явилось.

– Так бери его и радуйся.

– Не могу, стыдно.

35-й километр

Выхожу на работу – темно, возвращаюсь – опять темно. Отпуск по утрам светом кормит.

Проверяют нас, поваров, жестко. Помню, как-то вывезли на переподготовку, в номерах отдельных поселили. Шкафы с холодильниками от продуктов ломятся.

Утром хотел перед завтраком прогуляться, ан нет. То ли дверь неисправна, то ли еще что. Выпустили через сутки и, минуя завтрак, в зал лекционный погнали. Оказывается, всё это время снимали скрытой камерой. Тех, кто дрых, питался на скорую руку, по домам отправили без оплаты командировочных. Осталось нас человек шесть за то, что для себя, как для серьезных клиентов, добрые блюда ладили. Выдали по грамоте и отправили в Италию ума набираться.

Мы им класс показали. Они визжали от восторга и пальцы итальянские облизывали. Особенно понравился им суп из топора. Из их топоров и компота не сваришь.

В армии довелось служить авиамехаником. Любил я под самолетами стоять во время взлета и посадки. Нечеловеческая мощь возводила в такую степень восторга, что растворяла в воздухе до небытия, а затем тишиной возвращала к жизни. Мешало одно – самолеты в небе, а у меня туда входа нет.

Земле, как всякой женщине, тепла не хватает, на полюсах зябко.

Мы встречались несколько вечеров, и всё вычитали из себя и вычитали…

– Зачем мы этим занимаемся?

– Если после всего что-то в нас останется, мы этими остатками сможем без греха соприкасаться.

– А дальше, что дальше? Мы же всё из себя вычли?

Перепись населения – лишь количество. Качество в седине. Сравнение седины нынешней с предыдущей подскажет о качестве жизни.

Была бы воля, седина к подсчету готова.

Из нашей гармошки – и компьютер, и телефон сотовый. Монитор, правда, с лица другой. Но главное, воздух там наш!

– Деньги из России текут и текут.

– Деньги что? Ум утек. Палат уйма, а ума в них нет.

Вопрос-выстрел: «А есть ли смысл?»

На ответ-подвиг подготовленных нет.

З6-й километр

Сексопатолог проговорился. Тайну производственную выдал. Правда, под шафе был бедолага.

«Обычной женщине приписывается коэффициент один, утех, кто имеет показатель меньше, сексапильность слабая».

– Постой, постой, доктор, откуда единицу взял, колись, явно не с потолка?

Вот тут он и проболтался:

– Площадь женского тела, которую тянет покрывать поцелуями, составляет один квадратный метр.

– Доктор, каков рекорд сексапильности?

– Два квадратных метра, но у кого, не скажу, подписку давал о неразглашении.

С утречка звонит: «О чем мы, милейший, с вами вчера беседовали?»

– О политике, доктор, только о ней, родимой.

– Я так и думал, всего вам хорошего.

– И вам не хворать.

– Откуда выражение пошло: «голову держи в холоде»?

– От белой фаты невест.

Знание сыто, незнающий голоден. Голова у человека от голода выросла.

Вечность из согласия.

Наука – остановка на пути к истине.

Спросил жену: «Как тебе не надоело со мной мучиться?»

– Ты взрывоопасен, я при тебе огнетушителем служу. Почему свет дальше порога не идет?

У палки два конца, у правды на один больше.

Говорят, Соломон мог по ответу на один единственный вопрос всё сказать о человеке, о народе, о государстве. Вот он, вопрос Соломона: «Скажи, какое время тебе более послушно: прошлое, настоящее или будущее?»

37-й километр

– Коктейль «Вечер» у вас из чего?

– Из брака дня с ночью.

Когда-то земля снегом была покрыта. Куда ни ступи, везде царь белый. Собрались люди на совет и решили: кому несладко живется, пусть соль делают. Кому совсем невмоготу – соду. Остальные, понятное дело, сахар производят. Вопрос: чего на Земле больше? Соли, соды, сахара или снега?

В городе есть человек, которому мой ресторан надоел до чертиков. С утречка сам за ним заезжаю.

С похмелья он грозный товарищ, страшней Царя Ивана. Через полчаса шофер мой начинает чертыхаться, и мотор глохнет посреди чистого поля. Товарищ мой – само страдание – проклинает меня и всю мировую политику. Я беру из багажника лопатку и иду копать картошку, хворост собирать для костра. Друг мой похмельный бегает кругами в надежде, что авто заведется. Зову к костру картошечкой печеной перекусить. Он насухую даже жить отказывается. Силком вынуждаю копать яму для захоронения всей брани, что он произнес. Костерит, но копает. И вдруг звон металла по стеклу, и вопль торжества: «Мужики, тут кто-то бутылек заныкал! Ой, не могу, мужики, и грибочки, и оливки, и термос впридачу».

Мы с шофером морды удивленные строим, руками машем, пытаемся ламбаду танцевать.

– Признайся, гад, ты все подстроил?

– Не пори чушь, просто пруха.

Садимся у костра, пьем из горла, картошечкой горяченькой закусываем, грибочками подсаливая.

– Может, термос откроем?

– Ты нашел, ты и открывай.

– О, ё-мое, тут соляночка, аж дух заходит… И что это, пруха, по-твоему?

– С днем рождения, милый ты наш дружище!

– Ну, мужики, угодили так угодили, век буду помнить. Прошлый день рождения на телевышке справляли, но это другая история.

Знают ли поляки, что после России Польша слаще, чем Париж?

Если конфискуют все мысли по списку, жизнь покажется конфеткой.

Не всякий кекс рыжий, а жаль.

О времени пишу, как о любовнице! О вечности, как о жене…

38-й километр

Меня никто никогда не кормил. Я самокормящийся. Итак, расположились мы на кухне, на кондовых табуретках времен социализма.

– Вы повар?

– Почти. Берем воду, ставим на плиту, перчим.

– Зачем?

– Перец – веснушки. Любое варево начинается с весны.

– С мытья рук!

– Не беспокойтесь, руками продуктов не коснусь. Солим, вроде как последним снежком припорашиваем.

– Вы что готовить собираетесь? Поделитесь, может, и я пригожусь?

– Сидите смирно, счастливым сделаю. Коронуем варево лавровым листом и любуемся осенью в кастрюле.

– Что делать-то будете?

– Сейчас в варево поместим сердце, и вода оживет.

– Что за сердце, чье оно?

– Сердце любого варева – лук. А вы не знали?

– Про лук знал, про сердце не догадался.

– Как забулькает, значит, сердце забилось.

– Все-таки кто вы, если не повар?

– Поэт!

– Какой еще поэт?

– По пельменям. Опускаем их в живую воду. Гляди, они туда, как невинные овечки, бегут. Сейчас хоровод устроим. Завертелись, пусть погуляют на воле, после пакета тут раздолье.

– Мне как-то неудобно не у дел.

– Доставай тарелки, стакашки, вилочки. У меня тут от Дмитрия Ивановича Менделеева подарочек имеется. Как вытащим, обсушим беляночек, масличком подрумяним. И…

– И?

– И зеленью поприветствуем, ушастеньких.

Удивительно, но с тех пельменей все у меня в жизни на лад пошло: и с начальством, и с женщинами, и с друзьями.

Под финиш собрат по столу преподнес свою книгу, в которой я ничего не понял, даже название забыл. Оно из четырех великолепных нот «Ма» состоит. Смотрю на эти ноты, и мне не есть-пить хочется, а петь. Чего в жизни отродясь не делал.

В Евангелии от Эвклида сказано, что число – чистое слово, и от числа человек произошел.

Не совпал праздниками – попал в оппозицию.

У нас, у поваров, на локтях мозоли от мыслей, на пальцах – от проб.

39-й километр

– От гениев и героев Россию избавили.

– Сколько времени ушло?

– Век потребовался.

– А вдруг где выскочат?

– Не на чем выскакивать.

Время остановилось. Оно на секунды каждые сутки останавливается, всматриваясь в себя.

Всё, слава Богу, пошло, вспять не повернуло.

Самолеты – глаза над домами слов, над улицами в снегу. Левый – взлет, правый – посадка.

Птицы нам пишут и пишут о небе в надежде, что когда-нибудь научимся читать.

Сто лет спустя после смерти анафему с Толстого не сняли.

Спрос на посредственность вырос.

Как заявил недавно известный офтальмолог, у поэтов на всем розовые очки, не только на глазах. Если сможем понять, как их устанавливать на частях тела не-поэтов, жизнь изменится к лучшему.

И зачем бежать? Стоя проще не думать.

В 53-м к Пастернаку в Переделкино пришел учитель, только что выпущенный из лагеря. Он пришел просто посмотреть на Пастернака. Пастернак отдал ему свое пальто. Таривердиеву, который замерзал, бегая из общежития в консерваторию, Пастернак подарил пальто с условием, что тот в свою очередь тоже кому-то поможет своим пальто. Сколько еще пальто Пастернака до сих пор гуляет по России?

– Всё – небо.

– А Земля?

– И она – небо.

Рабство вросло в Россию. Сколько земли нужно перепахать, сколько семян в нее бросить, сколько урожаев собрать, чтобы оно ушло от нас?

Ни спин, ни затылков не обогнать и на лица не обернуться.

Книга – круг, радиус – страница.

Не единожды наступать на грабли, не единожды награбленное делить, будьте вера, строй социальный и даже собственный народ.

– А почему правду никак найти не могут?

– Женщина она.

Дальтонизм мысли – болезнь власти.

Одни из самых дорогих квартир в Париже те, окна которых выходят на памятник самому большому «большому пальцу» в мире. Его высота составляет двадцать метров. Счастливчики утверждают: стоит с утра помахать ему из форточки рукой, на весь день везение обеспечено.

40-й километр

Когда люди поумнеют, до них дойдет: на Солнце не пятна, а веснушки.

Правду не едят – ложь съедобна. Вот и получается, жизнь состоит из дырок правды и бубликов обмана.

Однажды Солнце припозднилось из-за разборок с соляриями. Возвращаться было поздно, вот и забралось оно в пустую коробку из-под торта. Кондитер утром открывает коробку, а ему навстречу Солнце встает. С тех пор самая солнечная профессия на Земле – повар.

Ахматова утверждала, что она из прошлого проездом. Маяковский был из будущего, но его туда не пустили.

Сто лет назад из России ушел Толстой. Потом все из нее ушли: и Цветаева, и Ахматова, и Пастернак…

Израиль относительно Вагнера нашел Соломоново решение. Как перед композитором – снимать шляпу, как перед человеком – напяливать обратно.

Пронумерованные спины – мишени мыслей.

Запрещать ум в России любимое занятие и царей, и коммунистов, и демократов. Они по этому делу родственники. Пустить бы обоснованный слух, что ум у народа в гландах. И власть бы их, как когда-то ваучеры, меняла на деньги. Гланды за гирлянды мишуры. Всё подобие праздника.

Входа два: «Ж» и «М», выход один. Мужик в России декоративен.

Бабы наши еще дадут дрозда: и Чаадаева родят, и Герцена. И будут письма, и колокол будет!

Лежачих полицейских, которые неплохо справлялись со своими обязанностями, решили сделать сидячими и стоячими заодно.

Наконец-то повезло. Выходец из нашей области побывал в космосе. Все удивлялись, почему награду подзадержали. Дело в том, что вещь он открыл удивительную: ложь в невесомости хорошо себя ведет, а правда вес имеет, несмотря на отсутствие сил тяготения. Пока смекали что к чему, время на месте не стояло. Говорят, со следующих полетов на орбиту будут доставлять кипы документов на экспертизу. Те, до кого дошло, дрожат, но дружат.

41-й километр

К брелковому типу относятся цепи, галстуки, поводки…

Соответственно, братство брелковое состоит не только из ключей, но и…

– Лицо грязью мазали?

– Вы в своем уме?

– Я в своем, а у вас паспорта нет.

Женщины утра кошек кормят, женщины дня подают голубям, женщины вечера – украшение окон, величие ночи – от остальных.

Помню времена, когда язык состоял только из глаголов. Послеледникового периода нарисовались существительные. Может, кому-то стало удобнее, но сдвиг по фазе языка и времени – беда людей.

Был великий Египет! И Китай был.

Греция великой была! И Китай был.

Был великий Рим! И Китай был.

Нет величия ни у Египта, ни у Греции, ни у Рима, а у Китая есть!

Была великая Россия! И Китай был.

Нет величия у России – у Китая есть…

Вот такая песня комом в горле.

Наблюдая за властью, лишаешься мысли.

– Что такое политика?

– Это когда несколько человек хотят, а у остальных люмбаго.

– У вас пуговицы есть?

– Есть.

– Какие?

– Девственницы.

Первые люди были размером с ладонь Господа.

– Весь мир отметил столетие со дня смерти Толстого. В России тишина. Почему?

– Умный – значит, не наш!

Народ уже бежал и от православия, и от капитализма. Не прошло и века – вернули. Будет снова побег, и погоня будет…

Что объединяло власть и народ в то столетие? Травля поэтов. Пакостно и сладостно!

Объявить бы день траура, перечислить бы имена: от Пушкина до Пастернака. Покаяние за содеянное – вот что должно нас объединять в первую очередь и во вторую.

Поэт – сердце. А моя страна колошматит по нему, не переставая, и удивляется, что со здоровьем не важно.

Неужели скоро финиш, и можно не думать и дышать, не связывая себя мыслью?

– Что-то изменилось в говоре ворон.

– Они перестали подражать людям.

Те, кого не поняли, ослонели, онасекомились, в летучих мышей зажмурились.

Обреченные на смерть предсказывают будущее.

Все обречены, а будущего нет.

Время не остановить. С социализма свернули на капитализм. А его тропа в России короткая. Феодализмом из всех щелей несет. Пора у Польши Коперника покупать.

42-й километр

Понедельник – это маленький подвиг

Налево – осень. Направо – весна. Прямо – в зиму упрешься, лето в затылок дышит. Куда податься?

Человек себя раньше услышал или углядел?

Что первично: зеркало или эхо?

Набираюсь невесомости…

Поэт не рифмы и не ритм. Поэт – сохранение индивидуальности, данной Богом.

Первыми заговорили поэты:

– Кто там шагает правой?

– Мы – это повара, и наше дело правое.

Из дискретного текста – печенье, из непрерывного – колбаса.

– А куда красота уходит?

– На ноги.

– Кому?

– Женщинам, лошадям и деревьям.

Ночь у всех одна. И день один. А закат с восходом у каждого свой. Не о человеке это – об окнах его.

– Кто самый лучший повар на свете?

– Любовь.

– Почему она?

– То, что может любовь, никому не по силам.

– И какие блюда у любви?

– Мед уст и соль слез.

– Из живущих от кого пользы больше?

– От Аистов с Капустой.

– А не думать, это как?

– Гороху много потребуется.

– Горох-то зачем?

– А чтобы любовью огорошило.

Сон – свидание без свидетелей.

Инопланетян искать не надо. Инопланетяне – мы! Уши занавешены сотовыми, глаза – розовыми, уста – жвачками, носы время от времени в мокрые тряпочки суём. В домах, машинах под кондиционеры дышим, воду фильтруем, пищу химичим. Отгораживаемся от Земли всеми способами. Гробим, как не свою, изощряясь на все лады. Успокаивает одно: инопланетян искать не надо. Инопланетяне – это мы!

У политиков результат нулевой – нимб.

Еще мысль, и финиш! Улыбнуться или отказаться от нее?

Мысль – единственное место, где человек свободен.

– А улыбка какого цвета?

– Белого.

– А алого?

Финиш

Сколько лент в косах финиша?

Марафон напоминает макароны по-флотски…

Метры – в ногах, у мыслей где пристанище?

Мысли – капли. На дождь не потяну. Поплакал, утер слезу и молчи в тряпочку. Все плачут в тряпочки: у кого-то она платок носовой, у кого-то рукав, подол, штора, стол, столб, ветер;у меня – полотенце кухонное.

– Мальчик, кто в тебя заразу эту внес – думать?

– А что, разве есть кто не думает?

– Думать в одну сторону – не зараза. Ты, паршивец, думаешь на все четыре. А это болезнь.

– И что делать, доктор?

– Есть хорошее средство «скотч», но его еще не придумали.

С демократами не знаю, что делать, я им Сократа простить не могу.

Пора домой, вспомнить пора, как не думать. Как быть, как жить без греха мысли?

Парк. Скамейка. Листопад. Закрываешь глаза, руки прячешь поглубже в карманы. Настраиваешь уши на листья и слушаешь шаги, и пытаешься отгадать, которые из них к тебе. И клонишься ниже, ниже, и вдруг, почти у самой земли, ловишь музыку шагов ктебе, и не хватает ушей, открываешь глаза, и глаз не хватает, вынимаешь руки. И их не хватает, и ты начинаешь музыкой шагов дышать, и листья, подхватывая дыхание, замирают. Останавливаются машины, люди замедляют шаги.

Спасибо, почти семь секунд не думал – был!

Переступаешь порог, отключают свет во всем квартале. Идут поспешные рукопожатия: где теплее, где суше, где с холодком, где с дождинкой. Но всё не то, не то, не то… И вдруг ладонь, которую не хочется выпускать… Тут не спрашивать, не думать, а держать ее, как самую большую драгоценность на свете.

Заходишь в помещение и чувствуешь, как тесно от запахов. Скидываешь пальто, пытаешься снять пиджак, расслабить галстук, расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, а всё одно тесно, хоть рукава закатывай. Поднимаешься по лестнице, идешь по коридору, от тошноты теснота подступает к горлу и… Вроде как бабочка влетает в окно, раздвигает крыльями стены, потолок поднимает, открывает двери. Откуда бабочка в декабре? Пытаешься отыскать ее глазами, а нос подсказывает, что не бабочка это, а восторг от аромата тела. И ты благодарен за эти сказочные минуты вне мысли.

Ты на каком-то собрании, где все комарами правды покусанные. Пытаются ее друг другу сообщить, и правды становится так много, что голоса сливаются в один жужжащий летний зной. Уши умоляют указательные пальцы занавесить их тишиной. И ты колеблешься – заткнуть их или погодить, и вдруг из жужжания голос, похожий на вздох песка из ладони. И тебе хочется отыскать его и сказать, что этот голос и есть правда, и не стоит так напрягать мозги.

Ты получил двойку, которой никак не должно быть, уронил голову на парту, закрылся руками от несправедливости и ревешь, зная, что слез хватит до конца жизни. Тебя пытаются гладить, трясут, тормошат, говорят какие-то слова, ты отмахиваешься, ища защиты у парты. И тут руки, и их тепло… и несправедливость сбегает. Поднимаешь голову, рядом мама, и ты так богат, что ни говорить, ни думать не надо. Есть мама, и всё есть!

Ты опоздал. В зале темно. На сцене играется поздний вечер. Пробираешься на ощупь сквозь суровый строй плеч к месту. Шипят вслед пресмыкающимися с насекомыми впридачу. Хочется провалиться до первого этажа, укрыться пальто, и затаиться от страха неминуемого наказания. И вдруг под рукой ручейком затрепетала ключица, хрупкая, как подснежник. И ты понимаешь, что вся жизнь, все мысли – ничто в сравнении с этой ключицей. И тут тебя кто-то толкает в спину, и ты спотыкаешься на поцелуй.

За бугор не отдыхать летаем – думать. На Родину возвращаемся быть собой. Я с детства не мог понять птиц, зачем они к нам весной прилетают? Дошло. Видно, мы больше птицы, чем люди. И всё у нас кроме песен не так.

Зима на носу, на Родину тянет. А тут дворники по утрам смеются. Эй, вы, там, крупные птицы, оторвитесь от важных государственных дел, ответьте на вопрос: «Почему дворники в России по утрам не хохочут?»

Что же мы за люди? Американцы на юбилей Толстого ставят фильм о нем, немцы делают новый перевод «Анны Карениной», а мы гордо подтверждаем анафему великому соотечественнику своему? Что же у нас за Родина такая, из которой сам Толстой уходит на вокзал умирать? Как же мы дожили до того, что вся наша огромная страна большим вокзалом стала?

Когда начинают сжиматься кулаки от ненависти к глупостям власти… И ощущаешь их не кулаками, гранатами с вынутыми чеками… И понимаешь, что еще чуть-чуть и эти два зла могут взорваться, и пострадают невинные… Как важно иметь угол на земле, куда можно прибежать с бедой…

И человека в этом углу, который разожмет смерть кулаков до ладоней… И вложит вместо гранат поцелуи… Если бы у каждого был угол… Если бы у каждого был человек, зло меняющий на поцелуи…

Поэты, повара и потребители…

Поэты от бога, повара от рук, потребители из остального.

Нужен ли ум? Хотя бы на ужин.

А зачем?

Ты спишь и видишь, как какое-то маленькое тело кружится над тобой… И не тело оно – текст из шепота бабочек… Кто-то собирает этот шепот на полянах и посылает в твой сон… Ты пытаешься прочитать, а он уходит из тебя… Даже если крепкокрепко сожмешь ресницы, все равно не удержать…

Так и жизнь – не больше сна: кто-то нашептал, а ресницы рук не удержал и…

Сейчас сердца пересаживают. Говорят, скоро головы пересаживать начнут. Всё пересадить можно, кроме рук.

В руках-души. Руки – их кров. Когда человек уходит из жизни, освобождая место другому, душа улетает на крыльях рук в июль. Он самый теплый, поэтому в нем души живут.

Если бы мы все вытащили камни из-за пазухи и возвели Эверест, он бы живой водой ответил.

Состою из теток: сибирячки по отцу, ленинградки по матери. Они никогда не встречались. Место их свидания ношу в себе. Одна в лагере под Минусинском, другая в блокаду независимо друг от друга наколдовывали книгу «Рецепты на счастье». Тетки писали для своих будущих детей. Они знали, от какого супа светло, от какой каши на улыбку тянет, какие блины в сон клонят. Одного не ведали, что ребенок-поваренок у них будет один единственный – племяш, и книга эта станет его судьбой. Меня мать по ней читать учила. Она и букварь мой, и родная речь, и история, и география…

«Как только солнышко затеплится, водичка колодезная оживает, в ведерко звонкое плескаться просится. Наберешь полнехонькое да в чугунок перельешь, а остаточками сам полакомишься. Усадишь чугунок на плиту, косточек мясных в него подкинешь, щепотью соли повеселишь, и пусть на здоровье варится. Можно возле печи душу до песен отогреть, покемарить часок-другой. А там, глядишь, сердечный луковичку запросит. Подашь, он и успокоится, пока морковочкой полакомиться не потребует, а тут очередь и до картошечки дойдет. Дух такой, аж язык пьянеет, во рту заплетается. Пора царского выхода настала. Царь варева щавель-батюшка, он свои права хорошо знает, свиту за собой ведет, яйцо вкрутую да сметанку тугую.

А на столе тарелки-кораблики да ложки-лодочки часа своего заветного дожидаются. Да глазом одним на хлебушек косятся, и от счастья предстоящего в мелкие колокольчики позванивают».

Вот такие пироги с ватрушками. Голготишьу плиты с утра до ночи, мысли всякие в голову лезут. Не мои, тех, кто рядом со мной.

Тут как-то на банкете заспорили: кто сможет с завязанными глазами и ушами определить, в каком городе находится. Повозили меня по разным городам. В общем, дал шороху, без осечки с первых секунд и Москву, и Петербург, и Самару с Нижним Новгородом угадал. До сих пор думают, нос у меня собачий, на службу зовут. А я Маяковского люблю, он-то секрет и приоткрыл – клопы в каждом городе по-своему кусаются.

Театр – занавес с тайной за ним. У нас с точностью до наоборот. Тайна на столе, за ней занавес. Кстати, почему бы театральный занавес в скатерть-самобранку не переименовать, а актеров в самобранцев?

Вернусь в квартиру и пойму, что в ней кто-то был. Те, кто с умом, не догадаются, кто и сколько раз заходил. А я знаю, у меня тридцать пять раз гостил свет.

Плисецкая любила наблюдать за лебедями. На гастролях, в любой стране, находила возможность посетить пруд, озеро. Первым заметил рыжего лебедя ее муж и заревновал. Рыжие среди лебедей – явление редкое. Он признал руки Майи, она его кормила дольками апельсина.

Однажды и слышал, и видел, как одна бабка вылезла из троллейбуса, перекрестилась на дождь, глянула на народ под зонтами и от души рявкнула: «Безбожники зонтатые».

Мысль – соло, дуэтом не думают.

У нас на душу населения со снегом порядок. Деда Мороза пора в депутаты.

Из сугробов – занозы заборов, из почты – дым печной, из плеч – незакрытой калитки плач.

Если все придут из тебя вычитать и не вычтут, значит из мечты.

Человеку дают одну попытку на опыт, вторую – на пот, и, если обе заканчиваются неудачей, возводят в ранг поэта.

Повар – это верность своему пути. Путь повара из песен, этим он и прекрасен.

Форма в России – крепость. У нас по одежке встречают.

И у поваров она есть.

Осенью переписывали. Переписались не все. Тех, кто не переписался, объявили несознательными. А кто они на самом деле? У Бёлля есть рассказ, как поставили парня у моста считать, сколько людей туда проходит, сколько обратно. А он красивых девушек в счет не брал. Может, несознательные на самом деле красивые?

Если у женщины давно не было мужчины, по походке заметно; мужчину голос выдаёт.

Не хочу говорить где, но запрет на сексуальные овощи набирает силу.

«Португальцы гордятся не только футболом, но и тем, что их партизаны побили Наполеона натри года раньше русских партизан. Если бы Денис Давыдов знал об этом, он бы наверняка стихов не написал». Из записок чемпиона мира по шахматам Алёхина. Кстати, записи эти еще не найдены.

Однажды она спросила: «Мы расстались. Как думаешь, тени наши тоже?»

Тогда не ответил. Сейчас знаю: тени любимых не меняют.

У нас в городе стоят памятники Глинке и Прокофьеву, но бывать они у нас не бывали. А вот Шостакович ездил к Елизарову, у него проблемы были с руками. Елизаров уверял, что однажды пригласили Шостаковича быть третьим и спросили: «Ты кто?»

Он честно ответил: «Композитор».

– Ладно врать, не хочешь – не говори.

Это по-нашему – по-уральски.

– У вас из несерьезных блюд есть что-нибудь, кроме селедки? – Дети ее – кильки.

К сожалению, я не Дон Жуан: больше тарелки гладил, чем женщин.

Мне приснился сон из последней ночи Колумба перед Америкой.

– Колобок, колобок, я тебя съем!

– Не ешь меня, Колумб.

– Это еще почему?

– Я земля твоя.

Туда, где стадо, или туда, где стыдно?

– Мысли – маски.

– А марафон?

– Маскарад.

Слово – косметика и от мыслей, и от морщин.

Есть мнение, косметологами считать тех, кто занимается лицом, словом и кулинарией. Косметология – культура в кубе.

А куб, он от Платона.

Из рецептов райских блюд

И простит, и голову на колени, как дитя малое, уложит, и руками от невзгод защитит…

Лишить себя воды надень, на два, а потом ползком к водоему осеннему, к кораблям разноцветных мыслей, несущих к берегу неувядающий аромат жизни.

Снится сон – свет исчез, тьма кругом кромешная царствует. Страшно не за себя, за всех страшно. От испуга вскакиваешь, ас балкона на тебя огромными глазищами утро июньское таращится. Комната светом до краев наполнена. И ты начинаешь собирать его: в глаза, в уши, в рот, в руки… И вдруг осознаешь, что источник света-это ты! И неудержимо тянет к людям.

У истины, как у человека, две руки. Левая-логическая, правая – историческая. Истина от рождения леворука.

А людей к правде тянет. Их право. Хотя жизнь, как известно, асимметрична в левую сторону.

И первая книга, и последняя у всех одна – руки. И Родина у всех одна – обнаженное женское тело.

Примечания

1

Нью-Йоркский марафон впервые прошел в 1970 году и с тех пор ежегодно проводится в первое воскресенье ноября. Один из крупнейших в мире.

2

Вероятно, автор заметок отсылает читателя к крылатому выражению «по гамбургскому счету». Источник этого выражения – пересказанное В. Шкловским цирковое предание о том, что раз в году борцы всего мира, проводившие на публике преимущественно договорные поединки, собирались в одном из отелей Гамбурга и там, при закрытых дверях и плотно занавешенных окнах, выясняли реальную силу каждого.

3

Апеллес – один из наиболее именитых древнегреческих живописцев, друг Александра Великого. По рассказу историка Плиния, соревнуясь с родосским художником Протогеном, провел немыслимо тонкую линию, которая почти растворялась в воздухе.

Content

Александр Попов
Нью-Йоркский марафон. Записки не по уму

1

марафон

Старт

1-й километр

2-й километр

3-й километр

4-й километр

5-й километр

6-й километр

7-й километр

8-й километр

9-й километр

10-й километр

11-й километр

12-й километр

13-й километр

14-й километр

15-й километр

16-й километр

17-й километр

18-й километр

19-й километр

20-й километр

21-й километр

22-й километр

23-й километр

24-й километр

25-й километр

26-й километр

27-й километр

28-й километр

29-й километр

30-й километр

31-й километр

32-й километр

33-й километр

34-й километр

35-й километр

З6-й километр

37-й километр

38-й километр

39-й километр

40-й километр

41-й километр

42-й километр

Финиш

Из рецептов райских блюд

Примечания