Александр Попов

Проза Дождя

Есть книги всепогодние. Эта не такая.

Ее и покупают в дождь, и цена на ней

не в рублях, а в каплях дождя. И читать

ее можно тоже только в дождь. Если

его нет, то и текст не тот, и буквы не те.

Книга, как птица, двукрыла.

Человек, что книга, двурук.

Начинается разорванной фразой, заканчивается недосказанностью. Она как жизнь – не знает первого слова, не узнает и последнего. Страницы не нумеруют, время не остановить, оно само за себя. Можно додумывать. А зачем? С прошлым не поспоришь, будущее не догнать. Книга, что песочные часы, – одни страницы перетекают в другие. Есть ли у книги автор? А зачем? Если читатель с глазами, если они голы и голодны, свидетель – помеха.

Авторов – тридцать три. На какой букве остановишься, та и автор.

Есть ли цена книге? А зачем? Цену пишут на том, что портится.

Книгу можно отодвинуть, и она станет другой.

Смена мест разнообразит. Книга без движения – узник. Выбор – великая вещь. Книга знает, в чьих руках раскрыться.

С чего начинается книга? Со слова? Нет! С поклона. Молитва необходима, как воздух. Книга: и окно, и двери, и дом, и тайна тьмы от света.

Книга без читателя – зеркало. Человек из книги вышел, в ней и останется. Всё пишет и всё читается. Понимает мало кто. А зачем? Понимание мешает смыслу. Страницы, что ноги, – если читатель не нравится, книга одна сбежит.

Материнство – смысл света. Тополиная клейкость листов заимствована у весны. Лето в полдень, там читатель задыхается от зноя текста. Осень в каждой строке. Зима за книгой. Книгинями зовут тех, из чьих рук посчастливится взять в глаза, открыть, наклониться и уйти из себя.

Предисловие

Автор неизвестен. Вернее, его все знают.

Он – дождь.

Дождь – жанр. Он не привязан ни к земле, ни к людям, ни к небу.

Пока идет, он – дождь.

Человечество – тоже дождь. Оно то есть, то его нет.

Главные минуты у людей – в дожди. Они их ждут, и те им верят.

Дождь – попытка любви между небом и землей.

Есть автор, тело – текст.

Нет автора – дождь.

Прежде считал, что кроме имени иметь что-то еще нескромно. Сейчас и имя – роскошь. Дело! Дождь – дело, вот и иду.

Поэзия – воздух. Вода – проза. Дождь – между.

Он не единственен. Кроме дождя свободны снег, листопад и пальцы влюбленных.

У авторов первая буква – «я», у дождя она как в азбуке – последняя.

У авторов: книги, гонорар, слава. У дождя – радуга.

* * *

Не в дождь я одинок. Не в дождь даже думать не могу. Одиночеством не думается. Спасают сны.

– Ты кто?

– Копия.

– Копия чего?

– Истины.

– А где она, истина?

– Она тебя забыла.

– А как выглядит, на что она похожа?

– На зеркало.

Той истины, которую ищу, о которой думаю, мечтаю, давно нет. Она ушла, как всё уходит. А на новую осмелиться не могу. Одиночеством не думается. Если истина не ищет меня, значит, кого-то из нас нет. Дождя нет, и меня нет тоже. А истина в прихожей, ей там темно и одиноко.

Я не прав, кроме снов есть еще память. У нас в доме не было зеркала, бабушка считала, что зеркала приносят несчастье.

– Бабушка, а где истина?

– Она всегда с тобой.

– А я ее не видел.

– И не увидишь.

Она была в ненастроении, и я ничего не понял. Когда она уезжала от нас к своей младшей дочери, позвала меня к себе, обняла и прошептала:

– Истина, внучок, это спина.

– Она от меня отвернулась?

– Нет, она всегда у тебя за плечами.

Киоск «Союзпечати»

– Что угодно?

– Ни в линейку, ни в клетку, желательно – в дождь…

– Извините, в него нет.

– Вы высуньтесь – и будет.

Обрывки биографии

Океан – роман. Море – рассказ, я не то и не это. Я – дождь. Для того чтобы прочесть моря и океаны, требуются корабли, они не у всех. Зонт – зов на дождь. Разверните, и я пойду для вас.

Каждые сутки, в сумерки, без одиннадцати восемь, я рождаюсь. Там моя родина во времени. Мне повезло, нынче на календаре 2012 год. Мне всего двадцать три. Я умру молодым.

Пространство пролетел давно. Родина – время. Оно отмерило четыре века, подумало и еще десяток лет накинуло.

* * *

– Какие книги на ваших полках?

– Моря, океаны, реки, озера, пруды, арыки, лужи.

– А вы кто?

– Я – дождь.

Место

На моей стороне никого нет, не идут на мою сторону. А может, и сама сторона отсутствует? Я там, где дождь. Без дождя не выхожу из дому. Он и посох в пути, и друг, и собеседник мой. Мест в мире много, и времени достаточно, да вот только редкие места и нечастое время человеком именуются. Все места под солнцем людьми заняты.

* * *

На воле памятник Мандельштаму изуродовали, руки откололи, сломали нос. Добрые люди починили его и отправили на зону. Там он жив и здоров до сих пор, стоит себе и стоит. Зэки с него пылинки сдувают, почитают за крылья на волю.

Ублюдки

Она лежала на самой верхней полке, я на нижней прятался от холода. Мы только-только начали выходить из детства. Нас лишили свободы и везли в неволю. Мы всё понимали, сказать не могли, слова еще не доросли до нас. Хлеб съеден, кипяток остыл, храп, бормотанье и стыков суд.

– Хочешь послушать, как дождь по крыше ходит?

– Да, а как?

– Поднимись и услышишь.

Было страшно, нас запугали всем на свете. Я представил себя птицей и взлетел туда, к ней, на верхнюю ветку. Мы стали вместе слушать дождь. Она тихо плакала, я гладил ее по голове, вспоминая мамины волосы, она иногда разрешала мне заплетать их в косы.

– Ты знаешь, где закат с восходом встречаются?

– Разве такое возможно?

– А тебе твоя мама не успела этот секрет открыть?

– Нет, я без мамы у тетки долго жила.

– Можно тогда я расскажу?

– Да.

– Они встречаются на лицах добрых людей.

– Я, кажется, догадалась. Верхняя губа – восход, а нижняя, значит, закат.

– А знаешь, что между восходом и закатом находится?

– Нет.

– Слово.

– Какое слово?

– Самое главное слово, оно как пароль.

– Я поняла, а кто из нас его первым скажет?

Мы не успели решить, кто будет первым. Нас обнаружили, полку мою нижнюю ущупали и сказали слово за нас.

– Ублюдки!!!

Песчинка

Мы так тяжело прощались. Я не мог найти слов. Она просила, умоляла, а я не мог. Счастье у меня на два года отбирали, обрекали на две бесконечности: без ее губ, без ее глаз… Хотелось выть, встать на колени перед людьми и просить об одном: «Сделайте что-нибудь, люди, не разделяйте надвое, ну что вам стоит, люди?..» Почему мир так жесток, почему, когда приходит счастье, его, как игрушку, ломают? Я так только думал, произносить такое было стыдно. А когда думаешь одно, – как произнести то, другое, что она ждет от меня?

На вокзал не взял. Обцеловал последний раз в общаге и убежал сломя голову от ее раздирающих душу слёз. За долгую дорогу проглотил все журналы, книги, что нашлись у соседей по вагону. Я не мог без ее рук, без ее голоса, тянуло на колени, на унижение, на просьбу запретную вернуть меня к ней.

Первые дни службы захлестнули муштрой, кроме отбоя и подъема не помнил ничего. Где-то через месяц потянуло на слова. Брал в руки чистый лист и буксовал на первой букве. Запаниковал не на шутку. Она каждый день ждала письма, а я не только говорить, но и писать разучился. Если бы не друг, пропал бы.

– Ты не мучайся, пошли пустой лист, чистый, как наш снег. Это лучше, чем ничего.

– Как пустой? Что ты говоришь? Она слов ждет, а я ей – пустой лист…

– Ладно, не переживай, придумаю, как выкрутиться из этой беды.

И он не только придумал, он спас от безмолвия, любовь сохранил.

– Ты вот что, найди песчинку.

– Какую еще песчинку?

– Симпатичную, на нее похожую, обогрей и пошли вместе с чистым листом.

– Издеваешься, да?

– Эта песчинка за долгую дорогу сама всё напишет.

– Шутишь всё.

– А ты доверься ей, она знает.

– Откуда?

– Старше песчинки на Земле никого нет.

Что оставалось? Исполнил то, что он велел. Отправил в конверте белый лист и песчинку, что всю ночь отогревал в своей ладони, не спал совсем, потерять боялся.

Не верил, что ответ придет, не верил, что песчинка поможет, не верил, что она за меня нужные слова подберет. Но он пришел – ответ – и удивительно быстро. Почту вручали после обеда перед самоподготовкой. Я боялся вскрыть конверт, сунул эту бомбу в нагрудный карман и сидел тихо-тихо, как мешком из-за угла пришибленный. Друг пытался расшевелить, но у него ничего не вышло. Перед ужином отыскал дыру в заборе, выбрался на волю. Я не мог разделить позор ни с кем. Надышался свободой, надорвал конверт, вынул письмо, удивительно красивое от букв, запятых, точек. Долго любовался пустыми клеточками, они не пугали, не сулили опасности, успокаивали пустотой. Когда добрался до букв, разобрал слова, глазам не поверил. Счастье вернулось:

«Я знала, что ты поэт, письмо подтвердило, ты необыкновенный и большой, и настоящий поэт. Я люблю тебя, милый. Служи спокойно. Обязательно дождусь. Эта песчинка – наша судьба».

Слова не сбылись – судьба повернулась боком. Нам даже встретиться было не суждено. А песчинка та нашлась, я за нее уцепился, и живу, и люблю, и судьбу благодарю. Она, слава Богу, не догадывается, что счастье мое в ту симпатичную песчинку величиной.

Не знаю

Как он посмел написать самое точное, самое честное? Его спрашивали об этом, он отвечал: «Не знаю».

Приглашали на торжества, на юбилеи, приемы. Беспокоились, придет ли? Он и тут не задумывался: «Не знаю».

Интересовались, над чем работает: «Не знаю», – звучало в ответ.

Когда его не стало, заметили все. Всполошились, чего так рано? Даже решили в память о нем издать собрание сочинений. Издали. И ахнули! Языков не счесть. Перевод с любого однозначен: «Не знаю».

Пытались хоть что-то вспомнить о нем. Кто больше всех на его глазах пролил чая, кофе, вина, слов? А он? Он что еще произносил, кроме этих своих знаменитых «не знаю»? Скажет, и идет себе дальше.

Так поступает только свет.

– Сколько у тебя было женщин?

– А страниц во всех книгах сколько?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

– Сколько неоткрытых островов?

– Много.

– Как много?

– Так много, что четно.

– Почему четно?

– Потому что не мужского рода.

– Как это? Остров – мужского рода?

– Да-

– А острова?

– Женского.

– Ты про что знаешь?

– Я про точку.

– А точка это что?

– Тень творца.

Меня часто спрашивают:

– Ты зачем библиотеку раздариваешь?

– Мечтаю в детство вернуться.

– А там что?

– Там Тургенев.

– Скажи, а у буден есть антоним?

– У моих – Бунин.

* * *

От синонимов в глазах рябит: совесть, свет, стыд, страх. Я их раб.

На стенах, на лицах,

На окнах царапаю.

Буквами мокрыми:

И правду, и истину,

И ложь,

И имя свое –

дождь…

* * *

У меня три учителя. В литературе – Бунин, в математике – Зенон. По жизни – Параджанов.

* * *

Слова как семена, если нет весны – доставать не стоит. Зима предпочитает жесты.

* * *

Когда почувствовал себя предателем, долго не мог понять, кого предал; догадался, но поздно. Повзрослел. Осудило время. Срок впаяло пожизненный.

* * *

– Я нашел в тебе ошибку.

– Это не ошибка.

– А что это?

– Это я.

– Ты откуда?

– Из четырех согласных.

– А куда?

– Туда, где гласных столько, сколько и согласных.

Инопланетянин

Меня нет, когда не люблю. Если заставляют любить всех, ощущаю себя космонавтом, которого вынудили покинуть Землю. Когда люблю одну единственную, знаю, что на Земле.

Сестра

Жили-были два брата на свете, одного звали Рай, другого Ад. Сестра у них была неуёмная, неудобная, по имени – Жизнь.

Рай, улыбаясь, твердил:

– Прошлое пришло.

Ад командир был еще тот, с утра орал:

– Настоящее настало.

Сестре хватало ума братьев не слушать.

Мнения

Мне ни я. Мне дают других, мое «Я» мешает им. «Я» в «Мы». Ямы. «Мы» могила «Я». Из ям выбираться не просто, мыслей в ямах собственных нет. Остается наслаждаться глубиной других.

Три сезона жизни

Пока есть женщины – это настоящее. Когда приходят бумага с пером, наступает будущее. С прошлым проще – оно всегда.

Непростое занятие

Россия висит на волоске Господа. Порой кажется, ее из стороны в сторону кидает, шатает от нетрезвости, вот-вот сорвется в пасть бездны – и всё с Россией. Господь этим маятником время отмеряет миру.

Для кого-то она – страна, на самом деле Россия – мера риску, терпению, поиску справедливости. Для меня она – Родина, я доля ее секунд. Скоро уходить, пусть на мое место Солнце света еще прольет, пространства в ее амплитуде хоть отбавляй, тепла не хватает людям.

Россия висит на волоске Господа, только он знает, какое это непростое занятие – быть русским в его делах. Мы и полуживые ему служим и никому боле. Русским быть больно, время из нас колокола отливает, другого металла у Господа не нашлось.

Два моря

Ты часто просила рассказать, как всё происходило. Я обычно отнекивался. О чем говорить, если любовь абсолютно гола, без слов, без нарядов тела. В постель ложились два одиноких моря с разных углов Земли, не позволяя ни лишних звуков, ни движений.

Белая простынь тишины скрывала утехи прошлых увлечений. Лежали, разглядывали каждый свой потолок, пытаясь совместить в единый. Ты не выдерживала, переворачивалась со спины на бок и ждала. Я медлил, держал паузу, пока само тело не отзывалось на поворот. А дальше перрон вокзала и жажда поезда, который неторопливо выходил из тайной синевы горизонта. Он накатывал, ослепляя тобой. Его яркие огни завораживали ягодами грудей. Я старался удержать в памяти, запомнить мгновение встречи. Выбор губами огня и… два вагона сцеплены, дальше вместе – до сладостных потерь и горечи обретений.

Ты просила слов, мне было странно это. Кто должен объявлять о приближении поезда в наш с тобой город? Губы заняты, руки Бог знает где, голова воздушным шариком носится по твоему вагону. Когда состав отходил на запасные пути, у меня ничего не оставалось. Нечем было произносить слова о происшедшем. Мы продвигались на кухню, пили чай из граненых стаканов, окаймленных вязью старого серебра, и слушали проводное радио. Губы при деле и уши тоже. А глаза еще там. А когда ты загораживалась платьем, а я натягивал свитер, мы переставали быть близкими. О чем говорить морям с разных углов Земли? У тебя свой берег, у меня свой. Они никогда не сойдутся вместе.

Порой ты просила: «Забери с собой». У меня не было сумки, в которую вместилось бы море, а в твою квартиру моему не влиться.

А дальше, как обычно у дверей уходящего поезда:

– Я пойду?

– Иди.

– Ты как?

– Из берегов вышла.

– И куда?

– Могла бы подняться выше, боюсь затопить собой.

– Кого затопить?

– Тех, кто на моем берегу.

– Вот мы и разговорились.

– Зря, молчать лучше.

– Я пойду?

– Иди.

– Встретимся когда?

– А как поезда встречаются, по расписанию.

Перспектива

Роста он был огромного, и веса в нем поболе центнера скопилось. Преподавал, можно сказать, везде и всё. Приодеться с шиком умел, голос вибрациями приукрасить мог. И выпить был мастак. А уж как запоет, так хоть всю аудиотехнику гаси. Всего не упомнить, из-за комплекции тщедушной я пьянел много раньше его. Однажды он своими изысканиями в вопросах любви так меня огорошил, что как вспомню, до сих пор в пот бросает.

«Понимаешь, друг, первой любви не бывает. Она со второй начинается. Первая из ревности нечеловеческой состоит, дикой, первобытной, там места для любви не остается совсем.

Ревность – первобытная родина. У любви родина – рабство. Человек, если он человек, за свою жизнь все социальные строи человечества проходит. С женой феодального строя вкусит, любовница с капитализмом познакомит. После сорока революцией повеет, на баррикады потянет. Социализм со второй супругой начинается. А если деньги есть, то и до коммунизма рукой подать».

С того разговора много лет минуло, а я всё никак определиться не могу, в каком строе нахожусь и есть ли у меня какая перспектива на прогресс?

* * *

Выбоина на чашке. Дыра на шторе.

Трещина на полу. Пятно на стене.

Царапина на серванте. Пыль на подоконнике.

Стоптанные тапки. Недопитый чай.

Им я верю. Они от меня не уйдут.

Вера… Любовь… Надежда

– Почему одни люди верят, другие нет?

– Если все верят, то я не верю. Вера – сердце, оно то бьется, то нет.

* * *

Они думали друг в друга. Первая мысль обернулась утром. Вторая днем. Третью вечностью обозначили. Печаль тенью пометили.

У поцелуя нет тени. Времени до поцелуя нет. С Его поцелуя родились время и вера. А до любви еще много воды утечет.

* * *

Он и Океан. И всё. Даже волн не было. Это уже потом пришел ветер и наладил волны разносить лик Его по свету. До каждого острова, до каждого материка докатилось Эхо Лица Человеческого.

С тех пор и запели птицы, и заголосили звери, и травы зашелестели.

А пока: Он – и Океан. И всё.

Третье яблоко

Господь уронил на землю три яблока. Первое тому, кто умеет рассказывать. Оно досталось мне. Второе тому, кто умеет слушать. Оно свободно. Третье тому, кто понимает. Оно у Ньютона.

Ченч

Время такое амебное было. Все и всё делилось на части. Вожди, начиная с Ильича, кепки таскали. В шляпах, удлиняясь, семафорили враги трудового народа. Трудно представить было такое, что кто-то, когда-то, пусть даже не по своей воле, сменит кепку на шляпу. Но – на то она и Россия, что всё невозможное в ней возможно.

Стоял в нашем городе смотрящий за образованием, Максим Горький, стоял, естественно, в кепке, подавая пролетарский пример будущим педагогам. Возвышаться ему в этом головном уборе века отмерили. Шляпных дел мастера в его сторону и взглянуть опасались. Но беда в России всех по очереди бьет. Дошла она и до вождей. Правда, не при жизни она их по темечку тюкает, а чуть попозже. Из мавзолея вынесли, из библиотек изъяли, а в одну из ночей черед и до памятников дошел.

Подъехали служивые, смотрят: мужик в кепке и с усами стоит. Ну и давай раскачивать его из стороны в сторону.

У одного во внутренних органах что-то не так зашевелилось, дочь у него в институте на третьем курсе обучалась. Позвонил он ей из телефона-автомата:

– Дочка, кто у вас перед институтом в кепке и при усах: Сталин или не Сталин?

– Папка, какой он Сталин, это же Максим Горький, друг Ленина.

Испугались служивые, что чуть самого Ленина друга не лишили, доложили наверх. Там кумекали, кумекали по «буревестнику революции» и из-за опасения, что вдруг еще кто-то перепутает, постановили: кепку изъять, а усы оставить. Тюбетейки в городе не нашлось, а шляпа в музее отыскалась. Стоит с тех пор Алексей Максимович перед Педагогическим со своими усами, но без кепки, а в шляпу ему студенты знания после получения дипломов за ненадобностью бросают. Горе от ума больше никому не грозит, весь ум у Горького в шляпе хранится.

Голубая дума

Происходит всё. И это произошло. Свидетелей предъявить не смогу. Не было их. Да и откуда свидетели у диалога.

Встретились двое. Один любопытным был, другой стал.

– А сколько стран на вашей земле?

– Две.

– Как, всего две?

– Да, две.

– Воюют?

– Постоянно, перемирия случаются, но редко.

– А как с расами дела обстоят?

– Сколько стран, столько и рас, вот такой расклад.

– Национальный вопрос остро стоит?

– Больше лежит, чем стоит, но остро.

– А какая из национальностей лежачая?

– Во время перемирия обе лежать горазды.

– Различия у народов значительные?

– На войне не отличить, мама родная и та не узнает.

– В плен берут?

– А как же, ради этого и воюют.

– Государственная граница переменам подвержена?

– Нет, с этим строго. Граница одна, имечко у нее больно забавное.

– Откуда оно пришло?

– От лент, фотовспышек, шампанского, цветов.

– Деньги хождение имеют?

– Само собой.

– А какая монета у вас самая звонкая?

– Тишина.

…И не такое бывает порой. Встретятся два дождя, а разойтись не могут. Так и идут рука об руку. Все думают – дождь. Ан нет. Диалог двух дождей – явление хоть и обычное, да малодоступное. Не всякому дано услышать, о чем они промеж собой речь ведут.

– В мирное время одних от других отличить возможно?

– В мирное да.

– Как?

– Одни – мужики, другие – бабы.

– Ну, что сказать, можно только позавидовать.

– Чему завидовать?

– Тому, что третьего не дано.

– А третье – это что?

– На третье компот подают.

– А какой на вкус компот этот?

– Голубой, но лучше о нем не думать.

– Вы сюда отдыхать приходите?

– Отдохнуть везде можно. К вам дышать идем, у нас от компота воздух не тот.

Происходит всё. Несколько раз моя земля могла увернуться от компота. Не повезло ей. Пьет и на первое, и на второе, а третье само собой запивается.

Лапша с макаронами

После окончания школы сразу поступил работать на завод. Родители огорчились, они мечтали о сыне инженере. Одноклассники, учителя удивились: учился я довольно неплохо. Причину, почему не пошел учиться дальше, хранил в тайне. Я ее стеснялся. Образование мало волновало. В математике, в химии кое в чем кумекал, и ладно. Целоваться страсть как хотелось! Не знал, с кем и как начинать это сладостное занятие. Пацаны во дворе болтали, что в общаге при заводе есть девчата, за деньги готовые не только целовать научить, но и показать – куда дальше двигаться. Выбора не было – без калабашек в общагу не сунешься.

Первой зарплаты как манны небесной ждал. Дни в календаре зачеркивал. С нужной девчонкой парень из бригады за пузырь свел. В комнату к ней силком заволок. Познакомил и сбежал водяру халкать.

– Ты садись, сейчас ужинать будем. Есть хочешь?

– Ладно, так постою.

– Знаешь, давай без так. Начнем с макарон, потом лапша и компот с черносливом.

– Может, погулять сходим, в кино или еще что?

– И не выдумывай. Макароны почти готовы. Не скучай, мигом на кухню сгоняю, и начнем пир на весь мир.

Я бы смылся, но она, уходя, дверь на ключ закрыла. Кинулся к окну – подоконник ощетинился кактусами, пришлось отступить.

– Ну, вот усаживайся напротив и давай за макароны возьмемся: ты с одной стороны, я с другой. Ну, чего тянешь?

– Мне бы вилку.

– Вот еще что выдумал.

Она вытянула рукой из кастрюльки одну макаронину, обдула, один конец сунула в свой рот, другой к моему подставила.

– Может, я куда за вилкой сгоняю?

– Ты в глаза, в глаза гляди и губами ко мне по макаронине двигайся.

– Я не умею без вилки есть.

– Дурачок, макаронина – дорога, мы с тобой губами в гости по ней отправимся. Давай, пока не остыла.

Вспомнил, как в школе, в спортзале, по канату лазил, и пошел, а как встретились, понял: губы вкуснее макарон. Когда очередь дошла до лапши, денег не жалко стало совсем, правда, рукам воли она не позволяла.

– Плати и катись, притомилась я, завтра на смену рано вставать. Ты иди, спать охота.

Заплатил, вывалился из общаги сытым: от макарон, лапши, поцелуев. На улице шел дождь. Мне с ним по пути. Слёз сдержать не мог. Меня становилось всё меньше и меньше, казалось, в следующей луже с головой скроет. Потом, много позднее, дошло, что не всё покупается. В заводской столовке все раздатчицы знали, что с лапшой и макаронами ко мне лучше не соваться.

В комнату прокрался, хотел без света под одеяло юркнуть. Он вспыхнул ослепительно, со всех сторон сразу.

– Ну, где был, сынок, рассказывай.

– Да так, с друганами шлялся.

– А с лица чего спал?

– Дождь на улице сильный идет, а зонта у меня нет.

– Ладно, спи, завтра разберемся.

Все вышли, а бабушка осталась. Разглядывала меня, разглядывала и выдала:

– Ты что, с самой совестью целовался?

Зеркало

Нам было по восемнадцать, когда его забрали на войну. Сейчас мне тридцать шесть. Войны нет, но нет и его. В последнюю нашу ночь, она была и первой, он мне подарил зеркало в ванную комнату. Я смеялась над его подарком, а он обиделся. Последние восемнадцать лет я не люблю мужчин. У меня есть оно. Его зеркало. Светлое и юное, как тот июнь.

Вхожу в ванную комнату, закрываю за собой двери, включаю горячую воду и…

И снимаю халат, и вижу, как оно, как он волнуется, как выступают капельки пота на его теле. Обнажаюсь, довожу его до состояния тумана и…

И ложусь в воду одной волны. Волнуясь, обжигаюсь и тону от его любви ко мне. А потом, как всегда, идет дождь. Мой дождь и его. Из дома выбегаю счастливой, подруги спрашивают:

– Ты опять была с ним?

– Да, всё утро мы были вместе.

– Когда ты наконец познакомишь нас со своим мужчиной?

– И не просите, никогда.

– Почему?

– Он не мужчина, он не может быть им.

– А кто он у тебя?

– Юноша, он даже меня до сих пор стесняется.

Нам было по восемнадцать. Было… Так и осталось навсегда. Завтра опять придет июнь. Спасибо, Господи, что ты не забываешь о нас.

Многократный роман «Данет»

«Я» – редкое однобуквенное слово. Есть ли еще однобуквенные слова, мое «я» сомневается.

У каждого «я» собственный дом. У моего в дому пол мужской. Стены – смысл. Смысл – мы со словом. «Мы» – это мое «я» мычит. Потолка нет. «Я» небо обожает.

Замедли мысль, и увидишь смысл. Замедлил? Сегодня мое «я» расскажет о двух словах: «да» и «нет». Они состоят из пяти букв, что для пяти чувств достаточно. Мужские буквы «а» и «е» – их две. Об этом еще Пифагор знал, Фрейд потом понял. Женских три, они согласные: «д», «н» и «т». Сложно? Попробую попроще. «Да» – два, мужская частица. «Нет» – три, хоть третьего и не дано, а хочется, поэтому она женская.

Думаю, достаточно подготовил к восприятию «да» и «нет». Пора!

Первая глава

Согласие

– Нет?

– Нет!

Он – Адам из тьмы. Она – Ева из света.

Вторая глава

Стресс

– Нет?

– Да!

Свет после тьмы – хуже не придумать.

Третья глава

Свадьба

– Да?

– Да!

Два света – свадьба.

По правилам умножения, согласие и свадьба – явления положительные.

Глава четвертая

Любовь

– Да?

– Нет!

– Да??

– Нет.

– Да???

– Нет…

Любовь и стресс по правилам умножения результат дают отрицательный.

Если взаимодействие «да» и «нет» считать игрой, то в согласии и в стрессе побеждает Она, в свадьбе – ничья, в любви победа за Ним.

С точки зрения поэзии, любовь – эхо. Проза полагает, что согласие, стресс и свадьба – далеко не эхо.

Зато оптики считают, что Ее и во тьме, и наяву в два раза больше, чем Его. Любовь у них из разряда мерцаний.

Всё. Улыбнитесь в два паруса. Хотите причалить к одной из пристаней?

Ее зовут – «Прости». Есть не только имена собственные, но и буквы тоже. «А» и «Е» – собственные буквы моего «я».

Слова – дожди, буквы – капли. «Я» – облако.

Если вы ничего не поняли, значит, под зонтом стояли.

Глава пятая

Нерешительность

Нерешительность

– Да… Нет…

– …?

Пять букв, пять чувств, как и обещал.

Эпилог

Да – День. Нет – Ночь. Встречаются они утром и вечером.

Экант

Правды в три раза меньше, чем кривды.

Пифагор

Когда он появился на свет, родители хотели в честь частицы света Квантом назвать. Да писарь в ратуше букву на пол обронил. Наклонился, но кроме брюк своих и ботинок ничего не обнаружил, да и все остальные буквы запамятовал. Уперся в пол от стыда, произнес: «Э», добавил, что на глаза попалось, и выдал: «Экант!» Так одним махом новорожденного света в имени лишили.

С детства и до глубокой старости было у Эканта три друга: Истина, Добро и Красота. Странные ребята. Добро думало, что оно Истина. Истина себя Красотой считала. Красота, та вообще думать не умела. Дрались, в прятки играли, секретничали, мечтали в один прекрасный день Правду найти. Зачем она им, никто не знал. Взрослые из-за нее в тюрьмы сажали, убивали друг друга. Как подросли, Истина в университет поступила, училась там, потом преподавала. Добро костёл облюбовало, пело, молитвы творило, других неволило. И у Истины, и у Добра языки появились. Истина язык звала наукой, Добро свой святым величало. А у Красоты ни места не было, ни языка. Так молча и жила.

Однажды друзьям взбрело в головы узнать правду у Эканта: кого он уважает больше. С тех пор потерял он покой, затерзали друзья. Пробовал отнекиваться – не вышло. Требуют, за грудки хватают: «Скажи, кто из нас к тебе ближе?»

Думал, думал Экант и надумал. Решил от каждого друга на память отщипнуть частичку и бежать куда глаза глядят, чтобы голову не морочили. Начал с Добра: отхватил от него щепоть, а оно не только уменьшилось – добром перестало быть. Огорчился Экант задруга, но характером он был упертый, не закончив дела, остановиться не мог. Пришлось и от Истины отщипнуть чуть-чуть. Заверещала бедняга, и ничего после щипка от нее не осталось.

Совсем опечалился Экант, подошел к Красоте и начал ее от расстройства ощипывать. Щиплет и глазам не верит: Красоты меньше не становится, не убывает от нее совсем. Хотел было людям об открытии поведать. Прикинул в светлой голове и решил – не стоит. После этого университеты с костёлами закроют, столько людей без работы останется, что им не до красоты будет.

Какое-то время спустя буква та на полу обнаружилась. Имя Квант свету вернули. Ищут кто Добро, кто Истину, кто Правду. Понятное дело, не находят, в честь Эканта «Эврика» орут. Хотите послушать: «Э! Ври-ка!»

И Добро, и Истина – частицы эха. А эхо – это просто красиво, как дождь, как снег, как цветы на могиле Эканта, от которой и Истина, и Добро отойти не могут: хочется им о Красоте спросить, а как? Ни языка, ни места у Красоты нет. Время есть…

* * *

Я познакомился с ним в библиотеке. Он не только не читал книг, но еще и прятался от них под зонтом.

Когда мои глаза, память и совесть уставали, шел к нему. Оказывается, полнеба не так уж и мало, там много чего есть.

Точка в начале предложения

Беспризорником сызмальства был. Обитал с дружками-малолетками в теплораспределительном колодце. Питались по-королевски – пряниками. Каждый из нас в любой момент мог прикинуться глухонемым, вот бабы с пекарни и жалели, подкармливали по четным дням медовыми, по нечетным – мятными. Если бы не случай, так бы и думал, что мир из кругов медовых и мятных состоит, а начинается с люка колодца, главной точки бездомных.

В поселке переполох: милиция, общественники в повязках на рукавах, мужики за выпивку, ребятишки за конфеты искали неизвестного, что листовки о справедливости на стенах бараков развешивает.

Все кому не лень мечтали его поймать, сдать испуганным властям и насладиться призом.

Мне повезло, и неизвестному со мной подфартило – после теплых ароматных пряников карамель в мятой обертке сущий пустяк.

Пригрел бедолагу в колодце, пряниками накормил за слова его необычные: «Справедливость – борьба добра со злом. В такой борьбе победителя нет, а дышать становится легче».

Дрался я часто: бил, меня колотили нещадно, и действительно – дышалось на всю катушку.

В колодце тепло, как на экваторе, темень непроглядная, как в точке, что на столбах красуется: «Не влезай, убьет».

– Учиться, парень, надо, глаз у тебя сметливый.

– Учатся, дядя, на свету, к нам он сюда не заглядывает.

– Свет в голове. Тьма не помеха. Хочешь, учителем буду.

– Чему учить, дядя, и так всё знаю.

– Всё знает черт.

– А я чего не знаю, по-твоему?

– Математику.

– А зачем она мне?

– Ты ей нужен, соскучилась она по тебе.

Через год он привел меня в школу на районную олимпиаду. Я там всех огорошил. Еще год не верили, проверяли учебниками, задачниками, а как убедились, завели в кабинет директора, руку пожали, аттестат о зрелости выдали. После в институт приняли, одолел и его. Полвека детишкам математику преподаю. Уходить пора, знаю свое место – оно в колодце. Но уйти и не поделиться – как предать учителя моего! Рассказать не смогу, не поверят, да и кому – в институтах люди серьезно штаны просиживают. Решил писать, вдруг прочтут. В жизни надо мной больше смеялись, даст Бог – после смерти не будут. С чего книгу начать, знаю, чем закончить, не ведаю.

– Учитель, чему учить станешь?

– Точке. Важнее точки ничего на свете нет. Ее из уважения не в конце предложения надобно ставить, а в самом начале.

– А точка – это что?

– Точка – тень Творца. В ней всё сосредоточено. Возьми ее в себя и никогда не расставайся с ней.

– Учитель, а у тебя она откуда?

– Мне мама в сказках подарила.

– А у меня не было сказок.

– Ну, так слушай.

«Есть на свете такой колобок, что не только лисе не по силам, но даже если все звери сбегутся на помощь, им не одолеть.

– А если птицы прилетят?

– Пусть прилетают, сынок, им не склевать.

– А люди могут съесть?

– Люди много чего могут, но колобка не победить.

– Мама, а как его зовут?

– По-разному зовут, кто как, у кого на что ума хватает.

– Мама, а имя у колобка есть?

– Всё у него есть, и имя тоже.

– Скажи.

– Будешь спать, скажу.

– Буду.

– Имя его – Земля».

Думал, подзабыл. Нет, первого урока из памяти не стереть. Многих удивляло, почему я точки в конце предложения не ставлю. Жизнь начинается с Земли. Господь о людях писать с этой точки начал.

– Учитель, сегодня чему учиться будем?

– Мне учить больше нечему, главное ты знаешь, точку ставят перед предложением, а не после. Остальному не у меня, у тени Творца учись.

– У точки что ли?

– У нее, милый, в ней, как в бездне, всё есть. Обронил ее как-то Творец, упала она, и круги пошли.

– Для кого круги, учитель?

– Для тех, кто сверху и снизу. А для тех, кто сбоку, прямыми зарябило.

– А прямая – это что?

– Это то, на что и двух глаз не хватит.

Этими словами он свой второй урок начал, ими и закончил. А глаз так и не хватило. И в телескопы смотрел, и микроскопами пользовался, прямую увидеть так и не довелось. Не дослужился до третьего глаза.

На следующем уроке учитель познакомил с коленом прямой.

– А дальше просто: как согнет прямая колено, для тех, кто сверху и снизу, углом обернется, а для тех, кто сбоку, лучом засверкает. Любят люди луч на отрезки-фонарики делить.

– Учитель, а отрезок – это что?

– Отрезок – отказ от бесконечности.

– А если я не хочу от нее отказываться, нравится мне эта бесконечность?

– Она не может нравиться или не нравиться. Мы не вправе ее выбирать. Она из нас выбирает. Выбирает и ведет за собой. Но об этом позднее. Давай об анатомии математики поразмышляем. С сердцем ты знаком.

– Да, учитель, точка – сердце всего.

– Легкие математики – логика. Логикой она дышит и нас тому учит.

На этом закончился третий урок.

С тех пор любуюсь изяществом ветров. Многие от непогоды прячутся, логика проходит мимо них. Учитель в любое ненастье гнал из темного тепла колодца на улицу – учиться мыслить на ветру: у трав, деревьев, птиц, знамен.

Четвертый урок был веселым: мы из отрезков мастерили крестики, квадраты, треугольники, ромбы, звезды. На нем учитель впервые познакомил с человеком, которого бесконечность позвала за собой. Имя ему – Евклид. Бог даровал ему возможность не взрослеть, до конца дней оставаться ребенком.

– Учитель, разве такое возможно?

– Всё возможно, если есть во что играть.

– А какие игры были у Евклида?

– Игру для себя он придумал сам, и правила для этой игры создал. За это его бесконечность и позвала за собой. А мы за ним пойдем.

На этих словах закончился четвертый урок.

На пятом нам понадобились три пары прямых.

– Зачем столько, учитель?

– В них всё: и мечта, и счастье, и разлука.

– А что есть мечта, учитель?

– Мечта – скрещение. Счастье в пересечении. Разлука в параллельности.

Этими словами закончился пятый урок, вернее, начался и не заканчивается до сих пор. Мечтал о счастье, а оно разлучало. Боялся разлуки, а она преподавала логику. На шестом уроке учитель рассказывал о правилах Евклида. Об игре, в которую играю всю жизнь и не могу наиграться.

«Через два зрачка, кому бы они ни принадлежали: воину, царю, рабу, фараону, – проходит одна и только одна прямая.

Если две плоскости не в вечной разлуке, то местом их общения служит одна и только одна прямая.

Через око, взирающее на прямую, можно провести одну и только одну прямую на вечную разлуку с данной».

Эту песню Евклида об «одной и только одной прямой» пронес через всю жизнь, пропел тысячу раз, но так до конца и не понял, о чем она?

Как-то на одном из уроков спросил у учителя:

– А что было до сердца?

– До сердца правого с левым не было, а так всё было. И до точки всё было, да никто этого не замечал. А ставить ее в начале предложения необходимо, иначе никто и ничего не увидит.

– Скажи, учитель, если соединить несоединимое, что получится?

– Горизонт.

– Он тоже точка?

– Он – ее праздник.

На седьмом уроке учитель познакомил еще с одним человеком, которого бесконечность позвала за собой. Имя ему – Пифагор. Он убедил меня, что кривизны на Земле почти в три раза больше, чем прямоты. Отец кривизны – конус.

– А кто родители конуса?

– Мать конуса – ладонь, отец – песок. Наберешь в горсть песка на берегу моря, чуть приоткроешь ладонь, и на твоих глазах родится Царь кривизны – конус. Он первым из всех начал точку ставить в начале, а не в конце.

Восьмого урока не было.

– Восемь – это слишком. Дальше иди сам. Главное, не забывай ставить точку в начале предложения, глаза всему нужны до, а не после.

В том, что стал учителем, моей заслуги нет. Ставь точку в начале предложения, делай его зрячим, и дети всё прочитают сами и поймут всё, а тех, кто, как отрезок, не откажется от бесконечности, она позовет за собой.

Мне повезло с колодцем – в домах, квартирах, дворцах точки не живут. А я побывал, и учитель ко мне туда пришел и учил меня в ней, не в классе. Всё, ухожу, вернее, возвращаюсь. Хотите спросить, куда? Спросите.

В точку.

Буковка

Живу между фабриками. Мужики на мебельной работают, бабы – на кондитерской. Девки на поселке сладкие, парни стройные. У меня всё как не у людей. После армии в институт поступил. Девчонки сладкие во снах являлись – наяву не перепадало. Любопытство подводило. В институте все на джинсе помешаны. Ни парни, ни девки – студенты, одним словом.

Юбку носила самая строгая девочка на курсе. И косы, и банты, и кофточки с пуговичками. Звали ее Буковка. Какая – никто не уточнял. Буковка и Буковка. На танцы не ходила, в библиотеке с книгами общалась.

Солнце ее коленей не знало выходных. В пасмурные дни меня тянуло в библиотеку. Как подкатиться, не знал. На поселке с этим делом просто: тискали, по визгу определяли – по вкусу пришелся или нет. Эрудицией хромал на обе ноги. С каких слов разговор начать, как ресницы ее от книг приподнять?

Буковкой за глаза звали. Имя ее на первую букву начиналось, на последнюю заканчивалось. Аня.

Однажды решился, подсел поближе:

– Человек по образу и подобию Божьему создан, а книга?

– Вас что, это серьезно интересует?

– Очень.

– Знаете, я людей сторонюсь, если когда-нибудь поверю в вас, расскажу.

Так познакомились. После провожаний на ты перешли.

– Ты какая буковка из тридцати трех?

– Зачем тебе это знать?

– Я всё хочу знать о тебе.

– Когда станем ближе, может, и скажу.

Пришлось книги читать, правда, из-за солнца ее коленей почти ничего не запомнил. Целоваться начали через год.

– Положено со щек.

– Там у тебя очки.

– Ты скажи, я сниму.

– Буковка, мне солнца не хватает.

– Чем я могу помочь?

– Молчи, всё сделаю сам.

Чем больше целовал ее колени, тем ярче они светили мне. Со своих почти не вставал.

– Ты какая буковка?

– Предпоследняя.

– А дальше?

– А дальше не скажу.

Отчислили за неуспеваемость. Дальше трех страниц ни в одной книге не продвинулся. Мне хватало двух коленей.

– Ты пойми, люди книги у птиц подсмотрели: не читая, не полетишь.

До губ, до щек и не дотянулся, – до коленей, дальше не вырос.

Свадьбу справляли в общаге. Пришел с огромным букетом, спасибо июлю, у него в полях цветов красивых много.

– А ты чего тут?

– Спросить пришел.

– Спрашивай.

– Ты какая буковка?

– «Ю».

– А он?

– Глупый, «Ю» только «Л» подходит.

– Значит, я не «Л»?

– Это еще ничего не значит, там и «Ю» две, и «А» столько же.

Напророчила.

Пусть

Пусть – хорошее слово. В нем и писк, и пуск, и путь в безволие. Вечер воскресения. Возвращение домой от скуки других в свою скуку. Порой паузой между скук оказывается сказка. Электричка – продолговатая банка консервов из людей, яблок и букетов. Банку встряхивает смена скоростей, шатают повороты, она вздрагивает на стыках и от разговоров о предстоящих ужасах понедельника.

Я неудачник, двоечник и тупица. Родился без рубашки, сердце слишком выпирает. В вагон не попал, приютил тамбур, и то слава богу. Бока помяли корзинками, лицо букетами подмели, не на раз объяснили ненужность рук. Пусть. Пустили, и то ладно. Многолюдье – что млечный путь, со стороны красиво, внутри потно и липко. Хотя полезно себя потерять на время. На вокзале обнаруживаешься, радости на пару секунд хватает. Вы не знаете, на какой стороне Луны рай? А я, кажется, знаю. На обратной. Никто не видит, не думает никто, а на спине вдруг яблоки начинают расти. И ты молишься на машиниста, на стыки, на соседей. Не срывайте яблоки, люди, пусть они растут там. Молитва на какое-то время срабатывает. Наплевать на корзины, локти, что торчат из живота и груди. Спина в раю, ровно без помех. Жаль, электричка не поезд дальнего следования, положено на каждой платформе тормозить. Спину лишают рая, она счастьем мешает всем. Впасть в уныние не успеваю, яблоки, сменив адрес, остаются на мне. Глаза закатываются от блаженства, нос утыкается в рыжий аромат спелой ржи, руки соображают, что они руки. Хороводятся, окольцовывая рай собой. Я не знаю первое слово между Адамом и Евой. В моем раю оно звучит: «Пусть». Как благодарный писк птенца за гнездо из прутьев рук. Толкают, пихают, колют, царапают дужками ведер, корзин, очков. А оно полушепотом утверждает: «Пусть». Это молитва такая в раю: «Пусть».

Тот поезд спас от ада одиночества. На вокзале ее рука продлила «Пусть» моей. Дальше пошли вместе до ее дома.

– Отпусти, мне пора.

– Скажи, как тебя зовут?

– Ты не догадался?

– Нет.

– Как и тебя.

Больше мы не встречались. Если меня спрашивают: «Был ли в раю?» – отвечаю: «Был, и даже знаю одно слово оттуда». Молюсь часто и подолгу. В моей молитве писк птенца, и путь птицы, и безмолвие, и всё в одном слове: «Пусть!»

Три слова

У нас было всё. У нее – я. У меня – она. Большего зажелалось. Хорошо помню тот вечерний час, то место проклятое, где жадность обуяла. Каждая секунда того сентября до сих пор колом стоит. Место то обхожу стороной. На следующий день нас отняли друг у друга. Иногда она звонила. Я дулся. Двенадцать лет минуло. Дни не считал, пальцы загибал с очередной зазнобой. Метил, стирал, зарубцовывал.

А она возьми и приснись. Обнаженной на многолюдной улице. Такая красивая, как строка из стиха, где каждое слово желанно. На языке просит подержать, губами потрогать. Испугался за наготу, прикрыть пытался, не позволила.

К нам подходили, интересовались номером дома, временем, улицей. Наготы никто не замечал, да и она не стеснялась своей обнаженности.

Мне хотелось спросить:

– Где ты была эти двенадцать лет?

Знал, что ответит, потому и не спрашивал.

– Выходила замуж, рожала, работала, ждала.

Решил, как она, раздеться до последней нитки. Сбросил всё, и стало легче. Люди начали шарахаться, пальцами у висков крутить.

– Ну, вот и поравнялись с тобой. Говори, что хотел спросить.

Вопросов в голове топорщилось уйма, слов не нашлось, подевались куда-то мои слова. Разглядывал наготу и не мог наглядеться.

– Ты хотел, ты знал, что приду. Не молчи. Понимаю, пробовал жить без меня, искал на меня похожих. Ты остановился, и я пришла.

Как ни силился, не получилось вспомнить ни единого слова. Так и промолчал до утра.

Поднялся разбитым. Потянуло к окну. Подошел, дождя не было, стекла изнемогали от капель и с той, и с другой стороны. Сон не уходил.

– Ты слышал, как плачет песок на берегу моря, когда вода уходит от него? Ты слышал. Не притворяйся, слышал.

Ошарашенный, поплелся в ванную. Воды в кране не оказалось. Он про нее забыл. А я уткнулся в зеркало и обомлел. Губы до крови зацелованы. Дни не считал, они занимались мною. С работы уволили. Друзья, родственники, соседи прекратили общаться, моя немота раздражала. Я лишился слов, всех кроме трех. Эти со мной до самой смерти будут, а Бог даст, и дольше.

У нас было всё. У нее – я. У меня – она.

Текст

Пришла, взмахнула алыми парусами губ – и поплыл, вернее, попал. Поцелуй – что счастливый трамвайный билет. Дела замотали и меня, и билет. Когда разгрузился, она позвонила и выдохнула:

– А я тебя ждала.

Пришлось соответствовать. Пригласил на ближайший вечер к себе домой. Женщины, пока не в постели, что письма в конверте. Порой и конверт дорогой, и марок импортных прорва, вскроешь, а там ни строчки. Бывает и хуже. Тусклые тексты, в них рукам тесно, глазам от тоски выть хочется.

Пили, закусывали тем, что в супермаркете под руку подвернулось. Болтали ни о чем, думали об одном. Бедные тексты – будни тел. Не выношу буден. Если тело не праздник, украшенный тайнами, от обиды кулаками по столу стучу.

Вечер удался. Белое великолепие плеч, пальцев взлеты. Спина окончательно сняла сомнения. Не крашеная. Блондинка на все сто! Каждая родинка, каждый волосок восклицали о подлинности. А как обернулась, куда там датской русалке. В ключицах сказки заворачивались в ночь. Такой текст не читать, перечитывать слаще.

Казалось, вот-вот вырвется на волю и улетит мой билетик трамвайный. Чем я ей приглянулся? По молодости грезилось, что лучше меня любить никто не смеет. Жизнь пообломала, две несчастные любви за плечами, текст тела – тиски, а неудачи мужчин не украшают.

Билет трамвайный не подвел. Всё складывалось лучше некуда. Конвертами не совпадали, тексты от восторгов прозу проигнорировали. От наших фантазий сама «Кама-сутра» бледнела. Нам суток не хватало. Простыней, пальцев, влаги на губах. Соседи по квартире сочувствовали, а я себе завидовал. Глупо, конечно, но так вышло, билет такой трамвайный выпал.

Ей кто-то лишнее сболтнул. Они правы, его во мне полно. Она замкнулась, на звонки не отвечала. Я рвал и метал, снег вокруг ее дома утаптывал. Чуть не принялся за составление толкового словаря ее тела.

Спасибо делам, замотали. Когда разгрузился, она позвонила. Ждал нежного, интерес к ее текстам вырос. Другие не только не читал, перелистывать не тянуло.

– Я тебя не ждала.

– Как понимать?

– А понимай как хочешь, не ждала и всё.

Езжу много на трамваях, поездах, на самолетах летаю, и всё зря. Нет там больше счастливых билетов. От конвертов в глазах рябит, из тисков ее текста не вырваться на волю.

Встретились случайно. Попытался улизнуть, за хлястик ухватила, чуть не оборвала совсем.

– Хочешь еще одну ночь со мной, только одну?

Так бы и хотел до сих пор. Черт за язык дернул. Не смолчал. Читатель хренов.

– Хочу!

Пришла. Не пили, не ели, не до этого.

– Ты за прошлым?

– Там посмотрим, вскрывай конверт и читай, если помнишь.

Текст густой-густой, а слово одно.

– Разобрал?

– Да.

– Ты помнишь, кто написал?

– Да.

– А я нет.

Слово слов

Слова всему виной, до слов людьми были. Понавыдумывали слов, они и сгубили.

С ними мысли дурные в голову полезли, а от мыслей до греха не больше шага.

Всё сызнова начинать надобно. Есть одно слово, на нем ни пятнышка, понятно оно каждому, до любого смысл его доходит. С него жизнь берет начало, им и заканчивается она.

Как отказаться от других слов? Как с одним святым словом по жизни пройти?

Это слово – пароль, произнес и живи, а как во рту другое зашевелилось, уходи из жизни, не достоин ты ее.

Дело за малым осталось.

– Люди добрые, кто дальше жить хочет, подходи, пароль говори и живи, если знаешь слово великое, а неведомо оно тебе – тогда извини, в небытие возвращайся.

– Правда!

– Дружба!

– Судьба!

– Нет, далеко и холодно.

– Долг!

– Любовь!

– Родина!

– Горячо и близко, но нет.

Так и без людей недолго остаться. Забыли, видно, они самое главное слово на свете.

– Честь!

– Бог!

– Спасибо!

Бежали дни, складывались в годы. Уже казалось, что никто не войдет во врата жизни. Да несчастье накатило, беда навалилась, и все разом вспомнили его.

– Стойте, люди, рядом с этим словом, не отходите от него ни на шаг. Не берите в уста других слов. Букв в нем всего две, одна согласная, другая гласная, повторите их дважды, и жизнь состоится.

9:20

Мы встречаемся в дни, кратные любви. Их пять в каждом месяце. Этот выпал на пятницу. Я в который раз безуспешно пытался закрыть ее от всего и всех поцелуями. У нас с ней нет слов, нам хватает губ и пальцев. Я ловил ее глаза в свои – у нас игра такая, кто чьи глаза догонит. В этот раз произошло невероятное: она заговорила, осыпала меня словами, поразила их изобилием и смыслом.

– Милый, на тебя солнце упало. Прости, мне хотелось разглядеть тебя всего до последней капельки. А оно услышало и свалилось мне на помощь. Не пугайся, лежи и не двигайся, я сейчас сниму его с тебя.

Я замер от необычности слов, от бега пальцев на спине, от солнца.

А глаза мои ее глаза поймали и тонули в них от счастья. Очнувшись, с восторгом стал уходить от себя, проникая во все ее глубины. Чуть-чуть бы – и успел. Мы взорвались. Дрожали окна, с потолка, со стен пошел снег, жесткий, сухой, колючий. Стонали двери, шкафы плакали посудой, заблажил кот, собака волком завыла. За окном машины давились сигналами. Послышались испуганные крики людей. И тут меня прорвало:

– Солнышко мое, прости, так сильно, как я тебя люблю, любить нельзя. Видишь, что любовь моя натворила.

– Ну и пусть, всё пусть.

– Нет, нет! Так не должно быть.

– Ну, что ты такое говоришь, успокойся, обними меня. Это где-то там взорвалась машина или газ, не уходи, не смей думать.

– Нет, пойду, кажется, там из-за нас пострадали люди.

Я мигом оделся, выскочил на улицу. Она была полна

людьми и небом, свалившимся на них.

– Что случилось, что?

– Самолет взорвался там.

– Его ракетой сбили.

По низкому небу шел огромный белый шов. Хотелось вернуться к ней, в ее тепло. Дозвониться не смог, сотовая связь пропала. Было страшно и стыдно перед людьми, что наша любовь сотворила такое. Кто-то кричал об инопланетянах, о комете, которой давно грозили. Люди не знали, что это мы с ней осмелились так любить друг друга.

Я шел и каялся, а под ногами скрипели выпавшие из окон стекла. Не терпелось хоть кому-то признаться в вине, но слов не находилось, голова была пустой, звонкой от вины и счастья.

Неделя минула, а я до сих пор не могу понять кто, как, откуда в меня сказал: «Места в мире много и времени у него достаточно, да вот только редкие места и нечастое время любовью именуется, а так всё люди, люди, люди…»

В разных частях тела время по-разному течет, руки и губы из счастья слеплены, а сердце о людях ломит.

Простите нас, если сможете, мы с того утра громкость в любви поубавили. Особенное спасибо администрации города и страны, не наказали, не преследуют и окна не за наш счет вставляют.

Те, кто догадался, подходят, благодарят, жить при новых стеклах светлее стало.

Балкон

Кому что на роду написано. На моём – губы.

Когда родилась, папа ничего, кроме губ, на лице не обнаружил:

– Младший сержант получился.

Мама обиделась.

– Ты не на службе, мог бы что-то другое придумать.

– Они у нее – как две лычки на погонах.

В детстве я перецеловала всех кошек и собак. Меня стращали всякими болезнями, но рук на любовь не хватало. А влюблялась я каждый день. В плюшевых мишек, в кукол, в цветы, в букашек, но острее всего – в собак и кошек. Они были живыми и теплыми, реагировали на меня, визжали, мяукали от радости. Люди проходили мимо, да и я до них не доросла. Влюбилась на выпускном в своего одноклассника. Он, кроме губ, ничем не выделялся из остальных, они у него пол лица занимали. Яркие, как звезды на маршальских погонах. Четко очерченные и величавые до головокружения. Он ими целовал другую девчонку. А я не завидовала, не ревновала, я мечтала о них, как солдат мечтает о лампасах на штанах генеральских.

Мечты сбываются, сбылась и моя. Я так любила его губы, что он из-за меня даже поесть толком не мог. Вырывала ложку из рук, отодвигала тарелку и принималась целовать великолепие его лица. Он никогда не сопротивлялся, всегда сдавался без боя. Моя мама пробовала вставать на защиту, но всякий раз не выдерживала и отступала. Так мы лет пять процеловались взахлёб. У сверстников появлялись дети, а у нас губы, губы… и всё, ничего кроме губ. В кровати дальше кроликов не продвинулись. Раз – и готово. Бедно и бытово. Пустота она и есть пустота. Меня потянуло в Италию, в город влюбленных, в Верону. Взяла билет, ему не сказала и улетела бродить по улочкам Ромео и Джульетты. Там дошло, что пока Ромео не поднимется на балкон – до Джульетты, ничего не будет. Вернулась, выдумала свой балкон и стала ждать чуда, когда мой Ромео поднимется до меня. У него получалось плохо, ему было просто лень, он спотыкался и падал по пути к балкону. Однажды в октябре я ему сказала:

– Когда идешь ко мне, развяжи хотя бы шнурок на одном ботинке.

– Зачем?

– У Гагарина шнурок развязался, и он покорил космос.

– Я не Гагарин.

– А ты стань им!

Так я забеременела. Двенадцатого апреля меня увезли на скорой. Долго возились со мной, шушукались и решили, что ребенка не спасти. Выдумали вырезать матку, превратить меня в ничто.

И явилось чудо в виде старой докторши, она, как солнце, взошла в палату и скомандовала:

– Сегодня такой необычный день. Будем все вместе за ребенка бороться, и он обязательно выживет, смерть отступит от него.

Она родилась даже не семимесячной, всего кило двести. Маленький синий комочек. Когда ее на минуточку принесли ко мне, я увидела, что она прекрасна, как божий день. Глаза на всё лицо, и огромные ресницы, и ярко очерченные черные брови.

Кому что на роду написано, моей Господь глаза выделил, такие, как в сказке, глубины которых не измерить.

Когда муж пришел за нами, губ на его лице не обнаружила, две лычки младшего сержанта, не больше.

– Ну, как вы?

– Мы нормально, а ты зря в шнурок Гагарина не поверил.

– Я квартиру новую купил.

– Какую квартиру?

– С балконом для тебя.

Второй шаг

Отходил последний поезд марта. Я безуспешно пытался попасть хотя бы в один из его вагонов. Поезд был так перегружен, что надежда увяла прежде отправления. Из окна выпала женщина, из дверей – ребенок. Они пытались подняться с мокрого от слез и дождя асфальта, но им не позволяли, ими забавлялись люди. Мне нестерпимо захотелось помочь им.

Странно, услышали сразу, запросили цену. У поезда, оказывается, отсутствовал голос. А без голоса поезда с вокзалов отправлять запрещено. И еще не хватало зеленых глаз семафору. Я, не торгуясь, согласился. Нас впустили в вагон, и места на полках нашлись.

– Внимание, внимание, отправляется скорый поезд по маршруту с этого света на тот.

Так я стал глухонемым, а женщина и ребенок ослепли, пообщаться мы не успели.

На новом свете глухонемых, слепых, калек и уродов и без нас немало. Меня свои встретили, женщину с ребенком приняли тоже свои.

Хотелось поинтересоваться у машиниста, что это за поезд, но как? Слава Богу, догадался по губам. Голос у поезда человеческий.

Март – ретро-месяц из черно-белого кино. Я знаю вокзалы, откуда отходят поезда с одного света на другой, только назвать не могу. Света хватает и там и тут, глаз у людей мало осталось, и голоса пропали, и с билетом с того света на этот туго.

Скоро апрель, а поделиться не с кем. Я могу предвидеть всё на один шаг. Тревожит не это. От второго шага отказался. Чернота во всю прыть глазищами пялит, а снег от испуга присел. У него тоже право на голос отняли.

Думальщик

– Ты кто?

– Думалыцик.

– Для чего ты нужен?

– Я безработным словам работу даю.

– Любым?

– Абсолютно любым.

– Тик и Так.

– Пространство – ёмкость, в которой варится время. У времени два сына: Тик и Так. Когда они берутся за руки, рождается секунда.

– А пространство из чего?

– Оно из шагов.

– А шагу работу можешь дать?

– Конечно. Обыкновенным людям нечего и нечем измерять. Необыкновенные, страдая от переизбытка, ищут у людей меру. Если удается, происходит шаг.

– Придумай занятие для злобы и зависти.

– Зависть и злоба – излишества. Если этот переизбыток энергии снять, в душах просветлеет. А нефти и углю не придется покидать родину свою – недра.

– Ты и числительные делом можешь занять?

– Конечно. Называй.

– Тридцать три.

– Тридцать три бусинки, тридцать три буковки. Тридцать три ока языка. Круг не азбука, он справедлив, на нем каждая буква – первая. Перебираю и радуюсь. Тридцать три секунды вечности. Вселенная из тридцати трех планет в ожидании Солнца. Когда оно взойдет, родится текст. Те, кто прочитают, назовут его молитвой.

* * *

Если тебя разбили, не переживай. Ты дождь. У тебя свой путь. Иди.

Мечта

У меня было три мечты: побывать в Париже, посидеть с похмелья на берегу Антарктиды и еще одна. Очень хотелось, чтобы кто-то сказал моей маме, что сын ее поэт.

Париж сам себя изжил. В Антарктиду взять обещали, да забыли про то. А маме никто так и не скажет – ее нет.

* * *

– Мама, а Земля это что?

– Глаз божий.

– А мы?

– Мы его соринки.

– Мы мешаем ему?

– Нет, сынок, мы занимаем мало места на Земле.

Сказки

– Мама, а зачем детям сказки рассказывают?

– После каждой сказки, сынок, они подрастают на один сантиметр.

– Мама, а сколько нужно лет, чтобы сочинить сказку? – Два.

– Два года, да?

– Нет, два голых глаза, сынок.

Друг Солнца

Попросила лиса зайчика:

– Пусти погреться, озябла совсем.

Тот пустил ее в свой домик. А она взяла и выставила его за дверь.

– Мама, зайчик стал бомжом, да?

– Нет, сынок.

– А кем?

– Желанным гостем в каждом доме.

– А у нас он где?

– А везде: на полу, на стенах, на потолке.

– Мама, а он чей друг?

– Он, сынок, друг Солнца.

Время

– Мама, а у времени есть руки?

– У него только ноги, сынок.

– А почему оно без рук?

– Одной уже нет, другая еще не выросла.

– Мама, а кто самый сильный на земле?

– Тот, кто полоску света с пола поднимет.

– А как его зовут?

– Время.

– Оно какое?

– Настоящее.

Последняя сказка

– Мама, а крылья птицам зачем?

– Они ими думают, сынок.

Ручные книги

– Ты книги пишешь?

– Пишу.

– О чем они?

– О кораблях, о ягодах, о самолетах.

– А твои книги читают?

– Да, руками.

– Почему руками?

– Руками пишу, руками и читают.

– А разве руки умеют читать?

– Весной они из моих страниц делают кораблики, летом мастерят самолеты, кульки под землянику, зимой вырезают снежинки.

Холодный стыд

Жара стояла – спасу нет. Последние крохи тени воробьи склевали. Трава волновалась редкими волосами на лысых головах газонов. Листва июля забеременела сентябрем.

Ждал автобуса на остановке. С ума сходил от пекла этой сковороды. За моей спиной у кого-то хватало сил на слова.

– А ты можешь в такую жару холодными слезами плакать?

– Могу.

– Поплачь. Не то помру. Мочи совсем нет.

– И издали изумителен, и вблизи прекрасен. И лежит божественно, и идет славно. А падает так, что дух захватывает. И чист, и числа ему не счесть.

– А еще, еще…

– Всё.

– Как всё?

– А кроме него никого больше нет давно.

– И где он?

– Тут!

– А зовут-то его как?

– Снегом зовут, белым снегом.

Обычно люди от стыда сгорают – я остыл. Стою и дрожу от холода.

– Гляди, мужик в снегу. С чего бы это?

– Скажу – не поверишь.

– Говори, постараюсь.

– Это мы греемся об него.

– А он?

– А его в автобус не пустят.

Преступление

– Вы почему так любите острова?

– Потому что они – дети.

И конфеты дети,

И веснушки,

И родинки,

И пальцы,

И ресницы,

И дождь.

Там каждая капля – ребенок.

И снег до земли,

И буквы до слов,

И смех,

И сосульки,

И свет,

И Господь…

Как, когда люди позволили себе повзрослеть?

Как они не понимают: быть взрослым – преступление.

Острие

У меня всего много: и бумаги, и черного не счесть, и белого до боли. Задыхаюсь, задумываюсь. Зачем столько? Я не сто´ю вещей, и они меня не стоят. У острия всё в прошлом: и пошлость, и позор, и занудство нитей. Острие – остров, которого нет ни на одной карте мира. Корабли есть. Капитаны не те, они из карманов, в их головах ветры отказываются гулять.

Вчера был на приеме у врача, любопытным, черт, оказался. Спросил, сколько воздушных шариков лопнуло по моей милости.

Свободно

То, о чем человек не думал, то и свободно. А что свободно? Оказывается, не только думать, но и вопросы задавать – что в рабство вляпаться. И думать, и вопрошать грех великий. Ветер не думает, дует себе и дует. Эхо твердит одно и твердит. Так и мы живем, на воду дуем и твердим из года в год, чего велят, другим не во вред и себе на пользу. Ползать хоть и не опрятно, а приятностей в этом деле хоть отбавляй.

То, о чем человек не думал, то и свободно. Пусть оно себе дышит и нам не мешает сопеть

В тени дня

– Давай на цыпочки встанем.

– Зачем?

– Дотянемся до тишины, и я скажу тебе что-то очень важное.

Вечернее

– Если два заката, то это ее колени, и два восхода тоже они.

– Ты чего ворчишь?

– Я молчу.

– О чем?

Утро

Пальцев птенцы прошлись по кромке одеяла, настроили свет на двоеточие глаз:

– Здравствуй, жизнь моя!

– Здравствуй, она у нас по-прежнему одна?

– Да!

Ида

Ее звали Ида. Какими только ветрами занесло их семью в наш забытый богом поселок. У нас у всех глаза обуты. Грязь кругом непролазная, шагу не ступить, как вляпаешься. У Иды глаза обуви не знали. Вы когда-нибудь видели голые глаза? И я до Иды глаз таких не встречал. Может, голые глаза у тех, кто много читает? А еще она сама писала стихи.

«Ты ими говори И смейся ими,

И иди, иди, иди…»

Я иду, Ида, иду. А тебя всё нет и нет. Говорят, ты уехала в такую страну, где у всех глаза голые.

Тридцать девять

В середине дня вдруг ни с того, ни с сего настроение поднялось. Пытался понять, с чего бы? Перебрал каждую минутку. Догадка удивила. Число – тридцать девять. С него заулыбалось, потеплело как-то. До самого вечера шептал про себя, выводил, где мог: на бумаге, на снегу, на замерзших окнах трамвая. Позднёе, освободившись от дел, задумался, что меня связывает с ним? Год рождения? Нет. Температура – не самая приятная. Адрес? Не припомню такого. Телефон? Да, да! Тридцать девять – две его последние ноты. Это номер ее телефона. Он – песня моей юности. Там была еще пятерка и два глаза нулей. Город в ту пору состоял из островов телефонных будок, на которых каждая царапинка, каждый бугорок знали меня и сочувствовали. В телефонных трубках обитало таинство ее волшебного голоса, я глупел, она смеялась. Потом замуж вышла. Город потускнел. Забывал мучительно, казалось, не смогу. Время подсобило. И на тебе – тридцать девять. Так хочется уткнуться указательным пальцем в диск, наиграть мелодию ее номера и услышать заветное:

– Ты кто?

– Яты.

– А ты?

– Тыя.

Завучи

Что мужики – сволочи, а бабы – завучи, слышал не раз. Задуматься случая не перепадало. Забежал отдохнуть, перекусить, оглядеться. Отдохнуть не вышло, а удила закусил надолго.

– Географию стоит ставить на первое место, физика потом хорошо вторым планом идет.

– Нет, подруга, история важнее, после химия, без нее ни шагу.

– Милые дамы, извините за вторжение, вы, видно, в школе завучами работаете?

– Кто дал вам право так оскорблять?

– Позвольте, чем я вас задел? Завуч – достойная должность, уважаемая, звучит гордо.

– Мы что, плохо одеты, косметики на грош?

– А как же тогда география с физикой?

– Мужчина, они не из школьного курса.

– А откуда, позвольте полюбопытствовать?

– Вы, перво-наперво, извинитесь как следует. А дальше решим: открывать секрет или не стоите вы того.

Пришлось потратиться. Заказал шампанское, фрукты, за цветами сбегал, отзаикался междометиями.

– Ладно, на первый раз прощаем. Мы о телах беседу вели.

– Значит, все-таки физику преподаете?

– Ой, какой вы глупый, – хором воскликнули мои собеседницы, – Нас интересует не только физика тел, но и история, и химия, и география.

– Что-то новенькое, такие красивые ухоженные дамы – и философини, восхитительно! Я в восторге!

– Мужчина, вы так тупите или заигрываете?

– Скорее, и то и это. А кто вы на самом деле?

– Хорошо, только для вас. Вам знакомо понятие взаимоотношения тел?

– Конечно, взаимодействие тел вещь весьма любопытная и в физике, и в инженерии.

– Ну, и какие еще вопросы будут? Столько слов, а шампанское уже тю-тю.

Пришлось заказать вторую бутылку и тарелку с бутербродами.

– Я понял, милые дамы, всё понял. Про географию тел просветите, что это: адрес, местонахождение или что-то иное?

– Нет, дорогой наш собеседник. География тел – это, прежде всего, рельеф.

– Славные вы мои, сжальтесь, запутался в теме тел окончательно.

– Ладно, поясним, мужик ты вроде нормальный, хотя все вы, мужики, – сволочи. Мы действительно в каком-то смысле завучи. Зовут, вот и идем на зов.

– А зовут куда?

– Ты случаем не голубой?

– Нет, скорее всего, другая треть флага.

– Соображаловкой явно страдаешь. Мы занимаемся непосредственным взаимодействием тел. Цена зависит от нашей географии с химией, физика – второй вопрос, а если до третьего доходит, математикой приходится пользоваться.

– Математикой-то зачем, она совсем не женское дело.

– Дело не женское, но после вас, сволочей, всё пересчитывать приходится.

– Ты, мужик, двигай от нас потихонечку, не нашего поля ты ягодка, помять можем.

Пришлось отвалить подобру, поздорову, огонь какой-то в их глазах засверкал, завучам несвойственный.

Когда коротко выразиться не получается, то в этом всегда какая-то неправда кроется. Правда – маленького роста. Большой правды не бывает. Правда – ребенок. Взрослая правда – грубая ложь.

Вроде и не дурак, а как дамы с хохотом удалились, потянуло к официанту разузнать ладом.

– Милейший, не сочтите за труд, поясните, о какой географии, физике тел болтали две симпатичные дамочки?

Тот после моих слов покраснел, руками всякое начал выделывать. Сурдопереводчика не оказалось. В общем, выстрелили мной, выставили – если кому не понятно.

Интересно, откуда такие грамотные дамочки берутся, будто и поговорить больше не о чем. Завучи, одним словом. Я, сволочь, зачем не в свое дело полез?

И здесь, и сейчас…

Когда я дождь, меня много. В три раза больше, чем позволено. У меня две жизни, две жены и одна любовница. Первую зовут Верой.

– Скажи, жена, у тебя есть время для меня?

– Отстань.

– А место?

– И места нет.

– Обидно!

– Вера в замужестве, в девичестве я Вечность. А у вечности ни времени, ни места отродясь не было. Дошло?

– Да.

Вторую величают Надеждой.

– Скажи, жизнь моя, у тебя времени не найдется?

– Опять о пустяках?

– А места?

– Слушай, это перебор.

– Почему так грубо?

– Надежда я в замужестве, до него – Пустота. Понял?

– Да.

Не осуждайте, люди, но и у дождей бывают любовницы.

– Скажи, любимая, у тебя есть место для меня?

– Да!

– Где?

– Здесь.

– А время найдется?

– Конечно.

– Когда?

– Сейчас!

А как там?

Был призван. И не жалею. Работодатель доволен. Признал незаменимость. Всё есть: и инвентарь, и конура для проживания, спецодежда на любой сезон. Мастерство передать некому, вот беда. Уйду в мир иной и тайну великую унесу. Воровать грешно. Пришел ни с чем, с тем же уходить полагается. Не мастак писать, руки не перо – лопату, метлу, грабли держать приучены. Но, как говорится, назвался груздем, полезай в кузов. Может, и правда не в свое дело лезу? Как от дворника, люди от меня большую пользу имели, чистоту умею наводить идеальную. Бумагомарательство как поперек горла. Ладно, лучше писакой прослыть, чем вором. Открою тайну великую, а там будь что будет. Записи велю после кончины вскрыть, а похоронят пусть в чистом поле.

Эх, была не была, главное первые слова вымолвить, дальше как по маслу пойдет. Чего только с асфальта не соскребал, многократной практикой знание досталось. По первой-то, как понял, чуть голову не снесло. Но опыт за опытом убедили, что догадка верна. Пора сказать, а боязно: вдруг от слов моих кому плохо станет. В общем, извините, если что не так. Доскребся, короче, до самой до истины.

Женщина – тень мужчины. Для кого-то, может, все тени на одно лицо, но это далеко не так. Есть женщины утра, есть дня, вечера, ночи. Тени лета, осени, весны, зимы. Отсюда и окрас у баб разный: блондинки, шатенки, брюнетки, рыжие. Те мужики, что на одной женаты, вызывают сожаление, обделены крупно. Хоть вечер и прекрасен, но всю жизнь с ним в обнимку спать – скука зеленая. Или, скажем, с блондинкой обручился – как обрек себя на Антарктиду. Сам всяких теней опробовал, оттого и кругозор имею.

Нынче однополые браки в моду вошли, а мне смешно: тень с тенью сношаются – цирк, одним словом.

Мужики голубые – это болезнь. Родиться, и тень от себя не увидеть – куда хуже. Вот и лезут друг на друга, болезные. Я, правду сказать, умею так по хребтам лопатой шарахнуть, что тень из любого выскочит. Сидел за это не раз, хватит. Тень, она, в отличие от нас, мужиков, тонкая материя. Я своих баб не обижал, не обделял лаской. Они у меня ухоженными по двору туда-сюда шастали.

Ну, вот и полегчало, как высказался. Зря в себе столько лет держал. Меня одно беспокоит: а в раю, в аду есть тени или нет? Если нет, то и помирать не стоит.

Анна

– В целлофан завернуть?

– Да, если вам нравится быть в целлофан завернутой.

– Зачем, я и так одета.

– И напрасно.

– Почему?

– Женщине и букету один наряд к лицу. Голый, но об этом позднее. Скажите, вы кофе пьете?

– Да, с сахаром и лимоном.

– Как можно? Кофе и мужчины соперников не терпят.

– Сдачу возьмите.

– Возьму, не деньгами.

– Другой у меня нет.

– Есть! Ваше имя?

– Анна.

А потом?

– Зачем тебе женщина?

– А дождь зачем?

– Он смывает никчемность.

– Женщина тоже.

– Что «тоже»?

– Что и дождь.

– А потом?

– А потом радуга

Честное что-то

Мужики на грудях кололи, а мы ими в детстве клятву давали суровую. «Честное сталинское, честное ленинское, честное всех вождей». И следили: не дай Бог, кто не сдержит слово. Оно было на вес золота, дороже жизни ценилось.

Первый раз за вождей отдубасили октябренком. Мысль засела в голове, с родителями, с учителями поделиться не мог, сверстники до нее не доросли. Подошел к старшим дворовым ребятам, те в карты резались и тут же гадили, и заявил, что Ленин со Сталиным в туалет не ходили ни по большому, ни по маленькому. Все побросали карты и принялись хохотать. Я не мог остановиться и продолжал: «Эй, вы, засранцы, вожди никогда не ссут». Эти слова их взбесили, они отловили меня, поколотили, как положено, и зашвырнули в кусты сопли жевать.

В тех кустах вырос в собственных глазах, понял: когда за правду бьют – не больно.

Потянуло в пионеры, они в войну становились героями. Приняли со второго раза, синяки под глазами помешали.

В пионерах отмутузили за Хрущёва, я в очереди за хлебом объяснял, что ракета важнее желудка, а кукуруза похожа на нее обличьем.

В комсомоле не били. Я боготворил Маяковского, Павку Корчагина, мечтая перекроить комсомол по их высоким лекалам. Не сбылось.

Партию старался не замечать, там большевиков не осталось.

Я не политик, обыватель. Мысли в чувства обуваю. Знаю, что Ленин со Сталиным осуществили вековую мечту Архимеда: «Дайте мне рычаг, и я переверну мир». Им дали, и они его перевернули. Хорошо это или плохо, не моего ума дело. Мир до сих пор живет перевернутым. Ругают их все кому не лень. Жаль, Архимеда нет, тот бы позавидовал, а то и спасибо сказал.

.. Может, этого всего и не вспомнил бы, жизнь сейчас другая, слово и гроша ломаного не стоит. Да парень с нашего двора отыскал, один из тех, что отшлепал тогда.

– Слушай, никак забыть не могу слова твои тогдашние, по-пацански правильные.

– Какие еще слова, Гена? Всё быльем поросло…

– Вожди не ссут.

Махра

Оно не отпускало. Мы в него заигрались. Если бы не армия, оно бы до старости длилось, а то и дольше.

Сунули в поезд скопом, привезли в другой город, обрили.

Уставали от муштры страшно, руки его во снах искали в подушках. Но сержанты со старшиной бдительно охраняли нас от него, даже на почту за посылками строем водили.

Я одного боялся, что первой придет посылка от мамы. Делиться мамой с сержантами я бы не смог. Спасибо другу по двору, выручил. Вскрыли, рылись, гоготали, чертыхались, чихали, но кроме махры ничего не обнаружили.

– Зачем тебе ее столько, салага?

– Не хочу, чтобы здесь моим детством пахло.

– Два наряда за махру и за «не хочу» парочку.

– Хоть десять, с махрой не пропадем.

– А кому нужна твоя махра?

– Одногодкам моим она важнее всего на свете.

Запах счастья

Она мне нравилась со второго класса. Почему именно она, не знал до пятого. В пятом появился новый предмет – «История древнего мира», и я понял. У нас в поселке с красотой не ахти. Народ всё простой, курносый,

в копоти и в веснушках. Она на меня ноль внимания, но я не переживал. Математичка каждый урок успокаивала: «Пойми, олух царя небесного, с нуля всё начинается». На некоторых страницах учебника мы с ней были вместе. Она – и я над ее головой. В седьмом она влюбилась не в меня, пришлось срочно взрослеть. Упросил родителей пальто купить. Купили, в нем выглядел постарше. Однажды на уроке физкультуры повезло, ее и меня освободили, и мы сидели рядышком на лавке. Я был в пальто из-за солидности, а она зябла. Вот тут счастье и привалило.

– На, накинь.

– А тебе не жалко?

– Мне даже жарко в нем.

– Спасибо тебе, дружок.

Последние слова зазвучали во мне песней на долгие годы.

Решил взрослеть дальше, купил сигареты, спички и пошел на улицу подальше от дома курить втихаря. Иду, курю, в голове песня, хорошо, хоть шар земной лобызай. Вдруг вижу – тетка моя навстречу идет. Выбрасывать сигарету было жаль, сунул в карман и с чистой совестью здороваться попер. А она давай расспрашивать, что да как.

– Что-то от тебя, племянничек, дымком несет?

– Это, тетя Нина, не дым.

– А что?

– Так счастье пахнет.

– Ладно, куришь поди, а?

– Нет, что вы.

Отошел, и осенило, что горю от счастья. Скинул пальто в снег, не хотелось, а пришлось тушить. Левого кармана и подкладки как не бывало. Дома запах счастья залил отцовским одеколоном. Но мать обнаружила, показала пальто отцу. Тот снял ремень и выпорол, как Сивку-Бурку. Так впервые узнал, что счастье не только пахнет, – за него и бьют. Правда, отец больше не колотил, жизнь оказалась щедрее.

Сёстры

Ее много. Нас мало. Ей на нас начхать, она выше нас. Темпом размножения умы потрясает. Мы не дорастаем до нее, не верите, табурет возьмите. Борьба с ней малопродуктивна, она падает не синхронно.

Под стандарт ее не уложить, диапазон настолько широк, что никаких глаз не хватит. С какого размера она начинается и каким заканчивается, не знает никто. Я – специалист по ней, занимаюсь вопросами ее синхронизации на Земле. Все лезут, а помощи настоящей мало от кого дождешься. Если бы не друг мой – Олдрин, и я бы не догадался, в чем тайна ее.

– Понимаешь, когда ставишь ногу, оттиск получается идеально четким. Делаешь шаг, она встает перед тобой, потом опускается полукругом абсолютно синхронно.

– Как ты думаешь, кто там так воспитал ее?

– Мне думать не положено, я даже подуть на нее не имею права.

– Ладно, дружище, и за это спасибо.

У нас она ведет себя нахально, но это не ее вина, а наша. Бить не надо, с глаз стирать, как унизить. Мы с тенью обращаемся лучше, чем с ней. А тень ее сестра родная, и преданы они нам обе, и не сказать, какая больше.

– Олдрин, а там она на что похожа?

– Она там не похожа, она сама по себе, в ней свет и холод и стыд за нас.

– Ты извини, но кроме тебя о ней говорить не с кем, все избегают этой темы.

– Слушай, а табурет ты почему за собой таскаешь?

– Он мой инструмент, даю возможность встать на него и познакомиться с ней, не тронутой ни руками, ни глазами.

– А там и табурет не нужен, она везде не тронутая.

Притомился что-то. Отдыхать от трудов праведных пора. Ох! Грехи наши тяжкие. Ее много, нас мало. Я – специалист по ней, мой друг Олдрин – астронавт, ему на Луне довелось побывать. Он любит ее, я уважаю, изучаю, лекции читаю о ней. Она – это тень, но поплотнее и погуще. Попробуйте стряхнуть ее с себя: если падает синхронно, значит вы на Луне, если нет, вам просто опять не повезло.

Люди

– Зачем мы знакомимся?

– Чтобы не расставаться?

– А это возможно?

– Давай проверим.

И дали нам с ней целые сутки. Кто дал? А люди и дали, поняли что-то и не мешали нам. Как только входили в вагон трамвая, все покидали его, даже кондуктор. В столовой мы набрали всякой еды на целых два подноса, наелись, хотели рассчитаться, но так и не дозвались, не докричались, все куда-то попрятались. На улицах по нашей стороне не ходили, в подъездах, когда целовались, не делали замечаний. На лавочках в горсаду никто не сидел, мы думали, их только покрасили, оказалось, совсем нет. Скажете, такого быть не может? Может. Люди не дураки. Глупости, конечно, вытворяют, и порядочные, но порой им хочется видеть любовь своими глазами, и они делают всё, чтобы она состоялась. Нам ее хватило на целую жизнь, хоть и длилась всего сутки. Терпения у людей маловато, да и других дел по горло.

– Ты говори.

– Что?

– Как любишь меня.

– А я разве не сказал?

– Намекал, я слышать хочу.

Был непростительно молод, голоден и глуп. Потом жизнь набросала слов с лихвой, правда, говорить некому.

– Я тебя люблю всю до последнего кусочка.

– А какой кусочек последний?

Я задумался так надолго, чего со мной не случалось, она даже испугаться успела.

– Что с тобой?

– Ты не обидишься?

– Нет.

– Все кусочки последние.

Ровно через сутки люди опомнились и сжили с белого света. Мы не в обиде на них. Порой встречаемся, вспоминаем, людей благодарим: счастья у них мало, на всех не хватает, спасибо, на нас наскребли.

Левые люди

Они больше ничего не умеют, им заняться нечем. Готовятся, передохнут и опять. Меня втянули в эту круговерть. И за деньги, и по понятиям. И вот и я как все.

Мы наступали тогда, велено было все бумаги в штаб полка сдавать. У него под кителем я обнаружил тетрадь с дыркой в верхнем углу. Тетрадь оказалась дневником,

дырку на ней я сделал. В штабе дневник не взяли. Почему я не избавился от него? Может, потому, что записи там на моем языке и дыра там моя.

В следующем бою мне оторвало правую руку. Очнулся в госпитале, впал в уныние. Жить не хотелось, ползал глазами по потолку и мечтал сдохнуть. К жизни хирург вернул грубо, прямо.

– Дурак, тебя Бог пометил, ты больше убивать не будешь.

Навалялся на койках, начитался всякой белиберды, что под левую руку попадала, и дошел до дневника. Стал листать и попался. Понял, что парень, которого убил, брат по мысли. Если бы он был рядом, мы бы горы свернули. Но я убил его, и горы останутся стоять на месте, а люди, которые говорят на одном языке, будут продолжать убивать друг друга. Он знал, что дневник достанется мне, и на последней странице кричал: «Прочитай и пойми, поймешь – продолжи».

Вы читаете продолжение дневника моего брата по мысли, которого я убил, а познакомился после его смерти.

Бог наказал за это, забрал правую руку. Дневник продолжаю левой, на ней нет крови, левой я не убивал людей.

Люди правыми голосуют за войну, правыми убивают братьев по языку, по мысли, по складу души.

Господи, оставь нам левые, жить будем хуже, но жить…

Мне кажется, Господь услышал. С правыми у моего народа что-то произошло, они перестали быть правыми. Руки у всех левые, обе руки левые, а левыми не убивают.

Здесь

Забрали 15 мая, знал, что поздно или рано это произойдет. За неделю до этого встретились с ней в прицепном вагоне двенадцатого маршрута. Встретились, познакомились, влюбились, проехали вместе от первой остановки до последней. Адреса у нее еще не было, у меня должны были вот-вот отобрать. Мы поклялись, что отныне местом свиданий, сколько бы времени ни прошло, станет прицепной вагон трамвая двенадцатого маршрута. Вернулся через два года, каждый божий день начинал с трамвая, им, как молитвой, заканчивал его, завтракал и ужинал счастливыми билетами, а ее так и не встретил. Трамваи по этому маршруту до сих пор ходят, а вот вагоны прицепные упразднили. Получилось, что вошел к ней на время, а вышел навсегда. Кто я у него? Знает ли оно меня? Дорасту ли до капли дождевой? Смогу ли до слезы дотянуться? Даст ли оно возможность пробежать напоследок по ее окну? Заслужу ли путь по ее лицу, смахнет ли она меня рукой или высушит на память на солнце? Часы, минуты, года – человеческих рук дело, время неделимо, пусть неделимым и будет. Его, как надежду, как веру, как любовь, не измерить. Помню, как всё началось. Мы улыбнулись одновременно. Она заметила родинку на моей левой щеке, и я на ее левой родинку увидел.

– Две родинки – это уже созвездие, как вы думаете?

– Я уже не думаю, я согласна…

Она первой назвала имя, я в ответ отдал свое. До сих пор ношу его при себе, как кольцо обручальное.

– А вы мое носите или сняли?

Оно у нас одно: и у людей, и у животных, и у насекомых, и у трав. Оно нас делит или мы его дробим? Оно царь всего и всех. Хотелось бы думать, что это вера, но это не так. Время – его имя, время.

Трамваи не ходят вспять, да я и не езжу, некуда больше ездить. В последний декабрьский вечер, когда трамвай отправлялся в депо, я нацарапал на окнах: «Ты где? У какого окна? В городе каком? В какой стране? Ты на Земле?»

Вышел, потоптался на морозе, и до меня дошло, что главного не написал, вернулся и добавил: «Я еще здесь!»

Новость

Раньше вопрошали: «Орел или решка?» Сейчас на слова мода другая. Орут: «Брутто или нетто?» Это я так, для разминки мозгов. Новость во мне несказанная. Кому ни скажу, все руками машут и бегут сломя головы. А неразделенная новость покруче неразделенной любви будет.

Была не была. Шекспир, спасибо ему, и спустя столетья не дает нам покоя. Оказывается, слова Гамлета «Быть или не быть?» переведены в корне не верно. Видно, время для настоящих слов не подходило. Слава Богу, отыскался переводчик честный. Клятву дал на всех трагедиях великого драматурга, и зазвучала истина с уст его: «Не быт! Я брат небыта». Услышат ли люди?

Три вечера на родине Ильича

В прошлом веке довелось побывать в Ульяновске. Командировочные дела решал в светлое время. Вечера коротал в музеях. С тех пор туда не ходок. Травмирован ленинской темой. Если бы не сосед по номеру.

Подселили его после скандала: соседей довел до белого каления. Увезли их на скорой в такую больничку, справки которой биографии пачкают, о чем администратор гостиницы честно предупредила. Но после Владимира Ильича и черт не страшен, согласился. Купили коньячку по поводу, уселись за шахматы. Три вечера – три бутылки. Три партии за шахматной доской. Ну вот и всё. Когда уезжал, администратор благодарила за тихие вечера, хотела письмо отправить моему начальству – отказался. Для меня они тихими не были, во мне бурлило. После тех вечеров много в жизни поменять пришлось. Из Ульяновска уезжал другим человеком. Первой заметила жена, начальник понял и уволился, друзья зауважали.

Вот что произошло на родине Ильича.

Мы условились: на своем ходу говори, сколько душе угодно, а как сделал ход, так молчи. Он над каждым шагом корпел, я по природе спринтер. Он меня словом победил, и убедил, и побил основательно, разгромил по всем статьям. У меня ни ума, ни времени на ответные слова не нашлось.

– Я скажу важное, ты попробуй понять; те двое приняли слова в штыки, на них и накололись.

– Говори, раз молчать нет охоты.

– Вот какой национальности Чингиз-хан по-твоему?

– Монгол.

– Не смеши, он – калмык.

– Сам ты калмык.

– Я – да, настоящий, без примеси. А у Суворова, знаешь, какая национальность?

– Суворов – русский.

– Сам ты русский. Суворов калмык. Ты еще скажи, что Наполеон – француз.

– Что, и он – калмык?

– А как же, чистых кровей, от пяток до макушки калмык. И Кутузов наш, и Багратион.

– Ври, да не завирайся.

– Ничегошеньки ты не знаешь. Жуков с Рокоссовским тоже калмыки.

Хотелось его бутылкой из-под коньяка по башке треснуть, да что-то подсказало – следующий вечер еще интереснее обещает быть. Так оно и оказалось.

– Ладно, убедил. А Ленин?

– В Ленине нашей крови мало, трещит его теория по швам. Ты одно пойми, все великие воины – калмыки.

– Что, и Кастро калмык?

– Этот наш до косточки. Некалмыков много, вот ты не калмык.

– Ну и что?

– Как что? Вы все битвы проигрывали нам и проигрывать будете впредь.

– Почему? Объясни, если такой умный калмык.

– Никому не говорил, тебе скажу.

– За что честь?

– Есть в твоих глазах что-то наше, зацеплюсь: поймешь – калмыком станешь.

– Цепляйся, раз охота.

– Всё дело в мясе. Некалмыкам лишь бы пожрать, вот и бьют скотину, та пугается, страх в кровь приходит, из нее – в мясо. А как поешь мясо такое, так трусости в тебе на кусок добавится.

– А вы какое мясо едите?

– Мы полуголодные, настоящее мясо, где страха нет, добывать трудно. С солнцем, с ветром приходится дружить. Джейран должен из жизни уходить гордым, ни на секунду не осквернив себя страхом. Только такое мясо едят калмыки. Среди нас нет трусов. Мы воины в каждой капле своей крови.

Вот так закончился второй вечер. А ночь спросила: «Кто ты?» Я ничего не ответил ей. Я еще не знал. На третью бутылку коньяка не было денег, да и не до того. Но она стояла на столе, и шахматы рвались в бой. Белыми играл он. Я сделал свой ход и победил, но слов «сдаюсь» не услышал в ответ. Мой сосед был предельно краток в последний вечер:

– Ты калмык.

– Я?

– Да.

Живу не в степи, и коня нет, и глаза не раскосы. Я не охотник, мясо покупаю в магазине. Друга два – ветер и солнце, национальность одна.

Я – калмык.

Так

– Тебя за сколько обкромсали?

– За так!

– «Так» это что?

– «Так» – справка из ЖЭКа.

– И кому она выдается?

– Тем, у кого в течение месяца не было горячей воды.

– У меня нет, и когда была, не помню.

– А стричься тебе давно пора, сходи в свой ЖЭК. Дадут справку, прикрепят к парикмахерской, а там и голову, и шею помоют и постригут за «так».

Разговор этот недели две назад состоялся, звоню – и всё без толку. Может, у него денег нет, а то еще хуже – потерял сотовый?

Объявился месяца через полтора лысый и тихий.

– Как у тебя со справкой, лады?

– Да, справка есть.

– А голову мыли?

– И голову мыли, и в жопу кололи.

– А туда зачем?

– Спрашивали, кто надоумил.

– А ты?

– А я тебя не выдал.

– Почему?

– Потому, что воды горячей так и нет.

Букет лука

Был у нас на проспекте ресторан. Не ресторан даже, скорее кафе испанской кухни, «Чико» назывался. Как-то пригласил отобедать девушку. На углу старушки овощами торговали. И так мне пучок лука приглянулся, не выдержал, купил. Зашли, уселись за столик. Не успели словом обмолвиться, официантка подскочила.

– Со своим товаром не обслуживаем.

– Это не товар.

– А что?

– Букет для дамы, будьте добры вазу под него.

– Вот еще, она луком пропахнет.

– Вы наталкиваете на мысль съесть букет.

– Не положено не наше есть.

– А что делать? Завянет.

– Пусть вянет.

Букет все-таки съели, под танго лук хорошо идет. Через несколько дней оказался в «Чико» с другом. Подходит эта же официантка, мило улыбаясь.

– Вы чему улыбаетесь?

– Как чему? Нам положено.

– А мне улыбаться не хочется. Вы меня помните?

– Помню. Вы в прошлый раз с девушкой были, симпатичной такой.

– Бросила она меня по вашей милости.

Баба без костей

Познакомился с женщиной, симпатичная, в варежках. Разве увидишь, какие мозоли под ними, от рояля или от лопаты. Да что говорить, когда вляпался. Катал на санках в парке, чаем из термоса поил с лимоном. Она хохотала, зубами белыми слепила. Зима, темнеет рано, ладом разглядеть не успел, сдружились, сблизились, одним словом. Лежим довольные под одеялом, минут пять так лежим, я могу вообще не разговаривать, ее на откровенность потянуло:

– Копали бронзовый век, нашли в одном из курганов женский скелет, ты слышишь или своей головой занят?

Мне дремалось, на кухне капал кран, за окном собаки лаяли, за стеной соседи мебель двигали.

– Весь во внимании, нашли и что?

– Мне сразу показалось, он кого-то напоминает, кости, череп, зубы до боли знакомы.

– Ты права, скелеты на одно лицо.

– Не хочешь слушать, так и скажи, а я радовалась, дура, что человек появился близкий.

– Кто близкий, тот скелет?

– Ты.

– Это что, намек?

– Какой намек, я места себе найти не могла. Голова кругом, трясет всю.

– Ты о каком месте?

– Слушай, не перебивай. Главное совсем рядом. На вечернем костре парень, один из наших, смотрел, смотрел на меня, побледнел и выдал: «Ты, вернее она – вылитая ты». Тут и дошло, что это действительно я, вернее, там кости мои.

– А парень как мог с костями твоими познакомиться?

– Мы не дети, у нас роман был с ним, да ты ревнуешь?

– Теперь и не знаю, какую из вас ревновать?

– Тебе шуточки, а я в обморок упала. Прихожу в себя от нашатыря, ощупываюсь – вроде кости на месте.

– Ты чьи кости щупала?

– Свои, естественно. Потом фонарик взяла, пошла на раскоп – взглянуть на ту себя… Представляешь, а там пусто.

– Может, коллеги для науки изъяли или собаки, они кости любят глодать?

– Спрашивала – не брали, и собаками не пахло.

Дремать охота пропала, думать я не мастак, оно и так

понятно, что влип, вспомнить бы, чего в таких случаях вспоминают, и бежать куда глаза глядят.

– И чем вся эта история закончилась?

– Коситься стали, парень бросил, если бы не ты, я бы с ума сошла. А ты нежный, теплый такой. Спасибо тебе, милый, за всё.

С этого момента в меня мысли полезли. Она какая-то вся подозрительно мягкая, вроде как без костей. Решился проверить, потянулся трогать. А она как взорвется:

– Не щупай, ты такой же.

– Да ладно, всё нормально, дыши глубже, всякое бывает.

– Было, уходи, ты ничего не понял.

Ушел, а потрогать до сих пор хочется. Баба без костей – это же мечта любого мужика. Упустил я мечту из рук, из-под самого носа ушла. С тех пор и маюсь. Кости мне у баб мешают, подавиться боюсь.

Слеза сентября

В сентябре дождей много. Особенно до рассвета. Люди от них по квартирам прячутся, под козырьками подъездов, в самолетах, в поездах, в машинах. Дожди не остановить, слава Богу, до этого не додумались. Они стучат по крышам, по окнам бьют, сочувствуют листьям, асфальт серебрят. Целого в природе нет – она из половин устроена. До любви люди не совсем люди и дождь из полукапель. Жизнь штука редкая, малоприметная. Полужизней на земле полно. От дождей сентября сухого места не найти. От полукапель куда прятаться? Они в душу лезут, от них сердца за горизонт заходят. А как сердца лишишься, так и остальное ни к чему.

У полулюдей всё есть: и пара глаз, и пара рук, и полу-жизни длиннота. У полукапель выбора нет. Они рождены

падать. Падение не порок. Мгновения полета – праздник. А если на окно, праздник вдвойне.

Пока сердца блуждали за горизонтом, одна из полу-капель попала на окно. Это не так больно, как о землю. Даже сладко видеть и страх свой, и восторг. Полулюдей вынуждают быть порядочными, заставляют отказываться от себя. Отказ – измена. Дождь от своих полукапель измен не требует, он доверяет им быть собой до самого конца. Там, на окне, полукапли встречают свои половины. Время капель короче мгновения. Они опережают в скорости даже свет, бегут от счастья разбиваться о землю.

Брызги шампанского

Ее закрывали от меня. Не выпускали после семи. Балкон спасал. Она поливала цветы, я прятался в радуге дождя. Разговаривали по вертикали, а нас все предавали и предавали… Вылетала из подъезда ее мать, стыдила на все лады:

– Ну, кем ты будешь, кем?

– Мама, доставлять людям радость – профессия.

Мои письма из армии оставались без ответа. Вновь встретились двадцать лет спустя. Сидели на кухне, пили чай и говорили, впервые говорили горизонтально.

Перепугав нас до смерти, нарисовалась матушка, понизила в росте, лишила голоса и выдала:

– Вы взрослые, а всё сидите и сидите. Вам лежать давно пора.

– Мама, как можно?

– Всё уже можно, давайте пить шампанское.

Мы пили, а оно смеялось. Перед уходом мамаша добила окончательно:

– А ты завтра с вещичками приходи.

Шел, во мне шампанское шепталось о счастье. Столкнулся с приятелем, тот подозрительно оглядел меня и подытожил:

– У тебя очки заплеваны.

– Дурак, это брызги шампанского.

Русалка

Я девушка скромная, велосипед и всё. Он в отместку в неудобное положение ставит. Фонарю по берегу карьера, раздумываю, как раздеться, чтобы без разглядов. Окунуться и опять в седло: сидя сподручнее на мир взирать, ему, я думаю, тоже.

Смотрю и глазам не верю: без педалей и руля русалка из воды прямо на меня прет. Груди унять не может, рвутся на волю, солнцу радуются. Она и так, и эдак, и плечиками, и животом, а им хоть бы хны. Трусики на ней зеленые, полупрозрачные, хвост под водой скрывается. Я и про-моргаться не успела, как она огорошила:

– Только не говори, что сигарет нет, по глазам вижу – куришь.

Сигареты, конечно, есть, они после велосипеда вторая слабость. Протягиваю пачку, зажигалку сую. Она их все до фильтра вымочила, что не помешало прикурить и колечками дыма побаловаться.

– Представляешь, подруга, затащил на пруд! Я ему говорю, только не сюда, тут топиться тянет. А ему до лампочки. Лифчик, гад, отнял, знает, с грудями без него не справиться, и пользуется, обормот.

Что тут ответить, велосипед лежит, я стою, помощи ждать не от кого. Кричать не умею, скромная, вся из шепота шин скроена.

Гляжу, батюшки мои, он нарисовался, с улыбкой на полпруда и с лифчиком в руке.

– На, втискивай, лохудра, не то люди с пляжа разбегаться начнут.

– Сам вталкивай, раз такой умный, я уморилась от них, мне бы на бережку поваляться.

Как они с грудями управились, не знаю и знать не хочу. Застеснялась и умотала подальше. Спасибо двухколесному, не подвел. И педали что надо, и руль на месте. Мне бы такие груди, я бы и курить бросила, и с велосипеда слезла. Тоже мне русалка, а ноги кривые. Я девушка скромная, велосипед и всё!

Созвучие

Однажды поинтересовался у преподавателя:

– Отчего мысли с маслом созвучны?

– Всё просто. Мысли на масле – живопись. А есть ли мысли у масла – это философия.

Ни живописца, ни философа из меня не получилось. Масло есть стыдно почему?

Храм

Он, уходя, не хлопал дверью. Он уносил ее с собой. Он строил дом без стен, без потолка. Он строил его из дверей. Когда дом был готов, двери хлопали ему.

Первое слово

В одной из лабораторий в ходе долгих экспериментов была воспроизведена гортань первобытного человека, за зубами дело не стало. Как заметил один из авторов гортани:

– Колокол готов, язык любой подмастерье сладит.

Журналисты всего мира не спали несколько суток, жаждали услышать первое слово, заключали пари, спорили до хрипоты. Вдох был и выдох состоялся. Слово услышали все, и дошло оно до всех. Повторить никто не решился.

Мирика

– Учитель, я хочу познать этот мир. Скажи, что нужно для этого?

– Немного невозможного.

– Немного – это сколько?

– Немного – это три.

– Три чего, учитель?

– Еще три раза родиться.

– Как это?

– Человек рождается один раз, он одномерен. Бог – дважды. А у мира четыре координаты.

– Значит, всё напрасно.

– Напрасно, но интересно.

– Кому?

– Всем, кто остался.

Вечер

Вечер вдвоем. Вдвоем его быть не может. Вечера вдвоем – пожалуйста, а вечер вдвоем, что чай из одной чашки. Очарование неделимо. Каждый раз надеюсь на бесконечность, а она подводит.

Сама позвала.

– Тебе где удобнее?

– Мне неудобно везде.

– Может, чего-нибудь хочешь?

– Молчать.

– Фу, вдвоем это неприятно.

– Давай сказку расскажу.

– О чем?

– О чем сказок не бывает.

– У них что, совсем слов нет?

– Нет.

– А из чего сказки?

– Из губ.

Люди не понимают друг друга по простой причине. Одна их часть живет в раю, другая в аду мучается. Прописка из рая в аду не действительна.

Не все ищут вечер помолчать, но все его находят.

Голубая напасть

Она бросила меня в самый разгар любви. Через три года пригласила на рыбу под маринадом, поговорить пригласила и простить. Если бы не буквы, я бы после рыбы погрустил и жил бы дальше. Но буквы, буквы, приходится слушать и говорить ими.

– Представляешь себе, за три года вздыхателей больше, чем за ту жизнь.

– Не проинформируешь, насколько?

– Не это главное, милый, главное – больше в разы.

– Ладно, с количеством разобрались, поясни почему.

– Там у моря много солнца, и меня разглядели. А здесь кто? Ты и муж бывший. Вы недооценили, вот и сбежала от вас.

– А те, которых больше, чем лучше?

– У них нет денег, но на слова не скупятся. Я с ними на себя, как в зеркало, нагляделась.

– И что там, в зеркале?

– Моложе на жизнь. Как до свадьбы, сверкаю. Мужики облизываются, бабы завидуют.

– Понятно про баб, мужики отчего облизываются?

– Ты что, не помнишь: я, как Ева, из яблок и колен.

– О как, а дальше?

– Дальше лучше: знаешь, никто не разобрал, что я хоть и блондинка, но всё же крашеная чуть-чуть.

– Обалдеть.

– А у тебя кто-то был?

– Ты о ком?

– О женщинах, ты без них дня прожить не можешь.

– Не поверишь, оказывается, можно без них.

– Ты случаем не болен?

– В смысле секса – нет; на голову, как обычно.

– Неужели одной работой живешь?

– Не одной, есть еще кое-что.

– Говори, не томи девушку.

– Мужиками.

– Зачем они тебе?

– Пытаюсь понять, за что ты их так любишь.

– И как успехи?

– Кое-что начинает вырисовываться.

– И что, интересно?

– Ощущаю себя твоей старшей сестрой, и становится легче.

– Значит, не в обиде, да?

– С каждым новым мужиком обида уходит.

– Ты всё выдумал, негодяй.

– Хотелось бы, но не повернуть.

– Ты меня имеешь в виду?

– Нет, конечно, мужиков своих.

Слов много, а от рыбы под маринадом остались подрумяненные кости. Издать бы закон, который бы запрещал мужикам и бабам в общении использовать буквы.

– Знаешь, поняла, море – жидкое мы.

– Может, оно и так, мне на службу пора.

– Я улетаю завтра, помнишь об этом?

– Помню.

– Скажи, что наврал.

– Ты о чем?

– О мужиках.

– О наших?

– Не пойму, когда ты шутишь. Не шути, я не заслужила.

– Дорогая, не до шуток.

– Дурак, какой ты дурак.

С дороги прислала СМСку: «Всё прощаю!!!»

Не ответил. Не потому, что букв не нашлось, они еще есть, – деньги кончились. Не выдержала, позвонила.

– Слышишь ты, это последний разговор, мужиков тебе не прощу, всё прощала, их не прощу, понял?

Эх, если бы не буквы, я бы такое брякнул. Телефон разбил, осколки затоптал. Потер подошвами об асфальт и пошел на все тридцать три буквы.

Плач пальцев

Тихо. Слышу, как пальцы плачут, плечи зябнут от холода слов. Она-а-а согласила-а-а-сь! Фамилию мою взять согласилась. До свадьбы секунды остались, а там сам черт не страшен. Столы ломятся, гости у дверей заждались.

– Пойдем, солнышко мое.

– Погоди, не торопи меня.

– Чего ждать, я – муж, ты – жена моя.

– Боюсь.

– Кого?

– Себя боюсь… Спросить хочу.

– Спрашивай.

– Отойдем, тут не могу – собьюсь, скажу не то.

Если бы знал, куда зовет. Бросил бы и свадьбу, и гостей, и целовал бы, целовал, до самой смерти целовал.

Отошли. Мне бы обнять ее, чтобы воздуха на слова не хватило. Но тянуло туда, где полно людей, цветов и света. Она пыталась что-то разглядеть в моих глазах, но не смогла и выдохнула то, чего больше всего боялся:

– Скажи, ты мне всё простишь? Не молчи!

– Значит, всё-таки что-то было, да?

– Нет, я не о том. Ты скажи, простишь или нет?

Мял галстук, слова, пуговицами рулил.

– Прости, не обращай внимания, просто что-то сорвалось.

Нас искали, мы не отзывались, и мне дураку поверилось, что всё обойдется.

– Ну, вот и всё!

– Что всё? Идем, да?

– Всё это всё.

Тихо. Слышу, как пальцы плачут.

Признание

Свадьбы шум ушел. Их оставили вдвоем. Они разошлись. По углам разошлись, обнажаться до Адама и Евы. Потом легли в белое облако, он с левой стороны, она – с правой. Она ждала, ждала объятий, слов, поцелуев ждала. Он замер. Ни шороха, ни звука. Она понимала, что облако – праздник тех, кто остался на Земле.

Ожидание капля за каплей уходило из нее. Мгновения мяли мгновения. Музыка тишины лепила из тела сосульку льда. Она отчаялась ждать, она умирала от стужи безысходности. И вот, когда казалось, что всё уже кончено: и свадьба, и жизнь… – он наконец признался ей во всем.

– Я не умею.

А люди на Земле заметили, что пошел дождь: глупый, слепой, несмышленый.

Жена

Всё знает: и размер головы, и обуви. Без зарплаты, без отпуска на руки просится. Фамилию ей дал. Имя бы еще какое придумать.

Прикосновение

По паспорту холостой, по характеристикам – бездетный. Детектор определил: дети имеются, жена в наличии. Любопытство людское не имеет границ. Попросили предоставить адрес семьи. Открыться – что приговор подписать. Правду мою ни один ум не примет. Взяли пробу на ДНК. Дело до журналистов дошло, стали разнюхивать, что да как. Покоя лишили, так и волю потерять недолго. В стране проживания семью не обнаружили. Интерпол подключили, прошерстили континенты, и там нет. Наблюдают за мной, как за кроликом подопытным. Им понять охота, кто врет: детектор или я. А никто, каждый по-своему прав.

Противно, проводами обмотали, как трансформатор какой-то. Думать боюсь, вдруг мысли прочитать смогут. А не думать как? От головы избавиться не просто. Под краном с холодной водой держу, вода не только грязь с лица смывает, но и мысли из головы. Насморк с чихом одолели, чихаю так, что клопам тошно. Чих мысли из головы начисто соскабливает. Думать окончательно разучился, скукотища. Еле до октября дотянул. Октябрь – мой месяц, мой остров, мой возраст. В нем меня не найти, следов не обнаружить. До семьи, чтобы не замерзнуть, жег костры, они грели. Потом запреты пошли. Всё прекрасное под табу. Осенью – костры, весной – сосульки. Лишь бы до снов не дотянулись, если запретят сны зимой, у жизни смысла поубавится. Октябрь – не время, он – место. Месяц – часть луны. Октябрь – частица света и тепла. Как попал в него, трудно сказать. Попал.

Я полосатый, то нравлюсь, то нет. Детей Бог дал. До этого тоже жил, видел много, но не себя. Голос слышал, тень замечал. А тут вижу родинки на телах, узнаю форму ушей, плеч, глаз. В их глазах столько меня. Я знаю, самое прекрасное на свете – прикосновения. Я прикасаюсь. Ко мне прикасаются. Я нужен. Я – осень. Там, где они живут, осени нет совсем. Всё есть, а осени нет. Они говорят на другом языке, ни слова из которого не понимаю. Выглядят иначе. По первой смущало, потом понял: глаза составляют всего лишь два процента тела, дырочки в ушах – и того меньше. Есть тепло и свет, всё остальное второстепенно. Слова из тени, а где тень, там нет ни тепла, ни света. С появлением детей из меня ушло лишнее, я заметил в себе признаки осени, меня стало больше. Зимой возвращаюсь обратно, люди оглядываются, не выдерживают, спрашивают:

– Почему от тебя осенью несет?

Не знаю, как объяснить, во мне нет времен года. Я не пригоден для повседневности. Я часть осени, я – октябрь ее.

Опять обмотали проводами, пытаются понять, кто врет, детектор или я. У них декабрь, им холодно от себя и темно от слов. Самое прекрасное на свете – это прикосновения, они там, где осень.

Русские вопросы

– Кто виноват?

– Мы.

– Что делать?

– Знакомиться с людьми заново.

Муму

Все ушли, меня с умом оставили. И куда с ним?

Ум хуже Муму, люди не Герасим, они и стакана воды не подадут.

Дуэль

– Ты в прошлый раз спрашивала о поведении пуль во время дуэли.

– Да, ты что-то узнал?

– Не о всех, лишь о тех, что дают осечку.

– И как они?

– Как и мы с тобой.

– А мы причем?

– Мы в лифте застряли.

– Ой.

Лавочник

– «Лавки» – от собачьего лая?

– Нет, от английской любви.

Родиться в средние века – что в середке очереди стоять. Надеешься, а остаешься с носом. От надежды одышка. Так что мы все на одно лицо, друг друга сходу узнаём; нас мало, кто поумнее – там остались. Мы от глупости в чужой век, что не в свой карман залезли.

Ладно, пора о себе. Я – лавочник. С утра до вечера на лавочке сижу, советами делюсь, кто лаской благодарит, кто масла на кусок хлеба намажет.

Мужики нынче не в почете, домино из дворов изъяли, пиво подростково. Дома отдыха в прошлом веке издохли. Пенсия – посмешище. Торгую втихаря. Буковка – что семечко. Рассказ – стакан. Ведро – повесть, мешок за роман сойдет.

– Скажи, лавочник, а жить как?

– Приворовывая.

– Воровать-то что?

– Самое необходимое: солнце, воздух, воду.

– А дальше?

– Посредственность всё равно верх возьмет.

– Это как?

– Дни средой станут, календари упразднят.

– Мудрено что-то. Сам что по этому поводу думаешь?

– Я не думаю, я на лавочке сижу.

– Лавочник, а лицо человеку зачем?

– Для обозначения переда. Я себя с недавних пор к людям искусства причислил. Пользы нет, а спрос существует. Ладони у меня теплые, люди туда солеными семечками плачут.

– Лавочник, а когда ты догадался, что молодость ушла?

– А как вечер в глазах застрял, понял – на лавочку пора, там мое место.

– Завидую я тебе, лавочник.

– Зависть, милый, заслужить надобно, выше ее награды не придумали. Мир – что сыр. Пока живешь, сыр у англичан сэр, у французов – сир, а как помрешь – на одну дыру станет больше.

– Скажи, лавочник, ты кому завидуешь?

– Учителям и покойникам.

– Почему?

– Им цветы дарят, чтобы не беспокоили. Истины на свете две. Всё, что между, – тишина. Любой шум – насмешка над ней. Шуметь нельзя, иначе не заметишь, что живешь. Вот и сижу на лавочке, и жизнь слушаю. Не свою. Моя, если и была, там осталась.

– Лавочник, ты где ума набрался, в институтах не учился, при должностях не бывал, откуда он в тебе?

– Ум – интим, в тоску вогнать может.

– Поделись, лавочник.

– А зачем тебе?

– Жил без него, и ладно, а вот помереть по-умному хочется.

– Вечером я на бабий лад перехожу. Ухмылки, ужимки, повадки их вспоминаю. В кресло устраиваюсь, брюки подобрав, как подол, и за книгу.

– А книга причем?

– В книге сила. Она и есть мужик. Постоянных у меня два – Довлатов и Параджанов. От таких, как они, умом забеременеть не стыдно.

– Ну, ты даешь, лавочник, по тебе не заметно.

– К утру бабий дух испаряется. Интим, одним словом.

– Ты так только с ними?

– Нет, с Кантом пробовал – не покатило, Борхес сам бросил.

– Значит, лавочник, голова бабья, а телом мужик?

– Выходит так.

– Не стыдно?

– Кентавр я, голова человечья, а ноги от лавочки приделаны. На лавочке весело, гребешь мыслями-веслами к своему берегу, волны людей на тебя накатывают, хочет-ся-не хочется, а улыбаются.

– Лавочник, как государство устроено?

– Государство – предложение. Люди – части речи, судьи – прилагательные. Власть – существительное. Мы, работяги, – глаголы.

– Какие глаголы, лавочник, что ты несешь?

– Какие-какие… Голые. Глаголы все голые.

От будущего интерес пропадает. Перед прошлым стыдно. В настоящем жить невозможно, да его и нет почти. Я на лавочке сижу.

– Скажи, лавочник, почему у власти со здоровьем нелады?

– При здоровой власти таланту нет места. А без таланта мы не Россия. Выбирать приходится, вот и выбираем

его, а не ее.

– Лавочник, а ты кого любишь?

– Крашеных.

– Это как понять?

– В пасху – яйца, в будни – баб, а так – лавочку свою.

* * *

Эту книгу можно купить только в дождь, без зонта она на руки не выдается.

Стена

Они не виделись почти вечность. Между ними две жизни возвели стену. Встретились случайно. Поискали слов – и не нашли. Ветер подтолкнул в одну сторону.

Сделали пару неуверенных шагов на ощупь. Решение созрело одновременно. Дальше – вместе. Шли нога в ногу, как на параде; пора бы улыбнуться, но у губ на улыбку сил не наскреблось. Уперлись в обледенелое крыльцо. Домофон ответил согласием. Прихожая хрущёвки на третьего не проектировалась, до дивана в комнате рукой подать, там простыня-самобранка, без ушей подушек, оскорбительно белая без одеяла. Обнажались, как две осени на спортивной арене. Победила она. Он сдался, припал головой к ее коленям.

Она ждала оправданий, клятв, упреков. А на него навалилось счастье. Он шел им как по земле обетованной, с каждым шагом принимая тело ее как утраченную, забытую родину.

Между грудей губы споткнулись о кулон, хотели было обойти, оскалились, сорвали и двинулись дальше – к шее, с которой открывался самый трудный участок – тропа к губам. Губы в губы – как гимн, всё на свои места ставит. Когда от его губ до ее остался шаг, она впервые с момента встречи раскрыла свои: «Скажи, у вас чукчи едят сырое мясо?» Он не нашел ответа, стал спускаться к коленям, поскользнулся на шее, свалился к ключице, закашлялся, груди обошел стороной, поперхнулся у бедра, сел на пол, опустил голову.

Она ответила за него: «А у нас едят».

Помощь гуманитарная

Меня сбросили с гуманитарной помощью. Вернее, сам туда влез, закопался среди палаток, одеял, сухих пайков, крупы. Знал, что долечу; как приземлюсь, не задумывался, слава богу, обошлось. Вылез в шишках, в ссадинах, с помятыми боками, ныли ребра, голова трещала. Принимающая сторона матюгалась на чем свет стоит, но отбрехался, наврал с три короба. А тут машина с красным крестом и полумесяцем подкатила, санитары вылезли и заорали на всё летное поле:

– Наш груз, восемьдесят пять кг в нем, расписку дать или так сойдет?

– Не надо, забирайте придурка этого поскорее к себе, он тут достал всех.

– Хромай сюда, восемьдесят пять кг полезного веса.

– А он вам зачем, этот псих?

– Не нам, баба одна без любви подыхает.

– А он что, спец по этому делу?

– Она орёт, что другого не надо.

Уложили на носилки и повезли. Знать бы еще, кто она, вдруг страшная какая, а у меня и так башка раскалывается. Привезли, отмыли в ванне казенной, халат выдали, в общем – всё как положено, побрили, ногти постригли. Заводят в палату, а там под одеялом кто-то ревет так, что сердце от испуга в пятки ухнуло.

– Идите, ребята, дальше справлюсь.

– Ну, зови, если что, на помощь.

Крадусь к кровати, на окно кошусь, двери за собой они на ключ заперли. Рев стихает, высовывается симпатичная мордашка из-под одеяла и лупит словами, как из пулемета.

– Ты прости, парень, у нас тут такое творится, такое творится, все чего-то просят, жалобы строчат. А мне, кроме любви, ничего не нужно.

– Да ладно, я не против. Только как обратно? Завтра с утра на смену выходить.

– Глупый, в любви обратного хода нет. Мне тебя доктор прописал.

– Врешь, кудрявая.

– Все знают, и ты поймешь – врать не умею. Ложись, больничный на три дня дали.

Вас, конечно, интересует, кто она, и мне до поры до времени любопытно было, но трое суток спустя понял – не это главное. А вот что, не скажу. Подписку она с меня взяла, не на бумаге.

Ну, вы поняли, о добрых делах не говорят, только ухмыляются. Попробуйте, может и у вас получится.

Нагота

Наготы две, одна правая, другая левая. Почему они никого не смущают? Их близость, откровенность потрясают. Всё, что рукотворно, с их согласия. Без брака, без развода, с сердцем одним, на одном дыхании…

Ступни стыдятся быть ближе, нагота им лишь во снах доступна. Глаза видят вместе и всё, ресницы не пальцы, ласки всплеск не их удел. Но люди, люди не в свое влезли. Они вынуждают одну голосовать, другую в кулак сжиматься и хлопать, хлопать, хлопать… А разве наготой хлопают?

Боль библиотек

– Воровать перестали совсем.

– Вот и хорошо, радуйтесь на здоровье.

– Чему радоваться? Книги воровать перестали.

– У вас еще читают?

– Да.

– Где?

– В гардеробе.

– Кто?

– Пальто.

Плакат: «Книги не собаки, не кусаются».

Поехали!

Людей таскаю с места на место. Летчикам за сбитые самолеты на кабинах звезды рисуют. Нам, таксарям, шашечки за просто так малюют, хоть ты ас, хоть рядовой извозчик. В поддавки любой дурак играть может. Мы тут потолковали, на нотах сошлись. Нота на кабине – особый знак. Вы, верно, уже заметили: в городе несколько машин ноты украшают. Уважают наш знак, повыше синих мигалок котируется, зазря на постах не тормозят, и честь отдать не гнушаются.

Порой приезжие интересуются:

– У вас все водители музыканты?

– У нас дворники все художники, а в школах фокусники с клоунами вместо учителей трудовую вахту несут.

– А как власти на это реагируют?

– Власть наша вся из общества глухонемых набрана.

– Вы серьезно или это шуточки водительские?

– Так удобнее, разочарование не грозит.

– А мэр кто у вас?

– Мы никогда не видели, наверно – Бог.

Заболтался совсем, от главной темы в сторону ушел.

В общем, ноты за баб награда, за поддатых, бухих, при бутылке с немудреной закусью. Они обычно парами садятся, не подумайте чего плохого, бабы настоящие, таких на руках носить надо.

– Шеф, врубай, погнали.

– Куда гнать, милые?

– А куда глаза глядят, туда и гони.

– Кого слушаем?

– Круга ставь. Миша парень что надо!

И понеслось-поехало: и «Владимирский централ», и «Кольщик», и «Кресты». Круг поет, бабы пьют, ревут в два голоса. А ревут так, что тормоза отказывают.

– Вы чё, бабы, одурели?

– Жить, мужик, хочется, а не с кем, мужиков не осталось.

Думаете, с баб деньги берем? На свои докупать приходится. Так что ноты на кабинах нам за души рваные рисуют.

– Скажи, мужик, где в России света не хватает?

– Думаю, во дворах.

– Дурак ты, в головах света нет.

– А чего ему там делать?

– Темный ты. Без света в голове чемпионами мира по футболу не стать.

– А вам, бабы, футбол к какому месту?

– Ты не обижайся, водила. Давай тебя бабой нарядим,

с нами гулять будешь? Понимаешь, мужиком быть стыдно…

Всё, приехали, давлю на тормоза, а те не слышат, отказывают.

– Не напрягайся, мужик, пропили мы твои тормоза, крути баранку и не мешай Мише петь.

Кручу, время от времени догоняет машина с мигалкой, делает дозаправку баб и бака, и несемся дальше. «Бардак молчит. Здравствуйте, я говорю вам, здравствуйте».

Не знаю, чем поездка закончится и закончится ли.

Вам решать, заслужил я ноту на кабину или нет…

Сидельцы

Я не так шел. Не туда. Не в свое время, не по их правилам шел. Идти оставалось совсем немного, когда меня повязали. Допрашивали нудно, долго, ненасытно, со скрипом стульев, полов, пальцев. Их было семь, как дней в неделе, каждый норовил непониманием отметиться, унижением полакомиться.

– Родился когда?

– Не помню.

– Зачем?

– Не знаю.

– Проживаешь где?

– Там, где иду.

– А адвокат у тебя свой есть?

– Моим шагам он не нужен.

– Это еще почему? Всем нужны, а ему без надобности.

– Людям – да, они необходимы, как воздух.

– А ты что, не человек?

– Когда-то был им, но отказался.

– Один или в компании с кем-то?

– Нет, я не один такой. Всё, что и сейчас считается прекрасным, отказалось быть среди вас.

– Фамилии соучастников назвать можешь?

– Вы их сами с детства знаете.

– Мы всё про тебя знаем, а назвать все-таки придется.

– Когда вы были совсем маленькими, ваши мамы знакомили вас с ними.

– Ты зубы не заговаривай, называй сообщников.

– Пожалуйста: северное сияние, снег, иней, радуга.

– Погоняла понятны, а по паспорту как?

– У нас паспортов нет.

– А права имеются?

– У меня право одно.

– Какое у тебя право?

– Идти.

– А погоняло какое?

– Погоняла нет, имя имеется. Я – дождь.

Мне предъявили обвинение за лужи вокруг околотка и дали подписку о невыезде. Так я стал невыездным дождем. Иду и иду в одном городе, а в других без меня сухо. Тут проклинают, бранят на все лады, каждую каплю охаивают. Из-за меня все вынуждены брать по адвокату в руки и прикрываться ими от моих строк. В основном сидят, кто в машинах, кто в квартирах, кто в околотках. На улицах, во дворах один царствую. Уйти не могу – дал подписку о невыезде. Когда возьмут ее обратно, на мое место явится радуга. А пока иду! Иду, потому что знаю главное. Если бы не знал, из людей в дожди бы не вышел. И радуга знает, и северное сияние, и иней, и снег… Вечность – это ветер такой между жизнью и смертью. Я иду, а вы сидите. Вы кто, люди? сидельцы? или, может, тоже явление какое?

Фиолетовые галифе

У деда образования не было. Да на беду кто-то буквы показал. Книг он прочитал уйму, а угомониться не мог – главную книгу искал. А так как таковой нет, писал ее сам. Только бабка в огород, он шмыг в подпол, ковшиком из кадушки бражки почерпнет, приложится, огурчиком похрустит и на лавочку перед домом усядется – в сети словес народ заманивать.

Взрослый люд, конечно, его стороной обегал: от его лапши уши у всей округи вяли. А мы с пацанами, бывало, окружим и слушаем, разинув варежки.

– Поспать, ребятки, не удается. Сегодня ни свет, ни заря Котовский разбудил. Толкает и толкает в бок. Я спросонок спрашиваю его:

– Чего надо?

– Спасибо сказать хочу за галифе фиолетовое.

– Ну, раз разбудил – говори.

– Где ты их раздобыл, черт окаянный?

Послал его куда подальше, не хотелось, ребята, герою гражданской войны в воровстве признаваться.

– Дедушка, а у кого ты те штаны спёр?

– Дело было так. Рты закройте, а то мух наглотаетесь, охламоны. Зашел в кабак чарочку пропустить, а там беляки на фиолетовой скатерке пир горой устроили. Не стерпел хамства, выдернул материю, крошки стряхнул, свернул аккуратненько, кулаком погрозил харям вражьим и вышел, чарочки не пригубив. Иду и думаю: а на что она мне, эта скатерка? – дома-то своего нет. Смотрю, ателье по пошиву галифе; зашел, заказал по размерам аховым. Прикорнул с устатку, просыпаюсь, а мастер мне галифе фиолетовые протягивает, от денег наотрез отказывается. Я бегом в расположение части. Гляжу, командир наш, Котовский, в рванье по плацу разгуливает.

Подхожу, протягиваю. Он смутился, но взял, правда без слов. И вот – чрез сколько лет вспомнил, что поблагодарить тогда не успел. Аж в сон ворвался, поспать не дал. Да ладно, мне тех галифе не носить, от фиолетового у меня, как от лука, глаза слезятся. Пойду я, ребята, бабка поди давно хватилась…

Не знаю, кто из пацанов проговорился нашей училке, но та ко мне как банный лист прилипла:

– Пригласи да пригласи на сбор деда-героя.

Пришлось бабке всю правду выложить, она у нас в доме главнокомандующий.

– Ох, беда, внучок, беда. Что делать, ума не приложу.

– А чё, баб, пусть выступит, дед поговорить мастак.

– Дурак твой дед, не язык у него, ботало коровье. Иди, зови говоруна.

Заходит дед, голову опустил, коленами в пол уставился, руки не знает куда деть.

– Чего звала, старая?

– Скажи, скажи внучку, у кого служил, окаянный.

– Да ладно, чего там вспоминать, что было, то прошло.

– Где служил, гад, говори!

– Честно? У Колчака лямку тянул. Про Котовского сбрехнул. Грешен, одним словом. Прости, внучок.

– А с чем я завтра в школу явлюсь?

– Ложись спать, утро вечера мудренее.

Лёг в слезах, соплях, в обиде. Всю ночь снился Котовский на коне в галифе фиолетовых. Просыпаюсь, а они передо мной на стуле висят и ширинкой, полной белых пуговиц зубов, скалятся.

– Неси, внучок, училке, дед, скажи, захворал совсем.

Сбор прошел отлично, звеньевым выбрали. Про штаны в местной газете прописали, школа их торжественно в краеведческий музей передала. Висят там под стеклом с медной табличкой: «Фиолетовые галифе героя Котовского». Раньше пионеры честь отдавали, сейчас нервные дамочки хихикают.

Хочется сказать, что мерку на штаны с моего деда снимали. Да боюсь, не поймут, а бабка моя понимала.

Революция в тех штанах бурлила, – нынче спит она праведным сном на улице Труда, где река время на волнах носит.

Прием

Вызвали. Не знаю по какому делу.

Ночь не спал. Гадал. Помылся, побрился, лучшую рубаху напялил. Явился ни свет ни заря. Уселся скромненько на стульчик в приемной. Жду.

– Вы не первый, – секретарь обласкала.

– А какой?

– Не первый и всё!

– Ладно, лишь бы приняли.

– Вот так-то лучше. Примут, всех примут.

Повалил народ, кто не зайдет – на меня пялятся. Малость, а приятно; значит, не последний человек. Здороваться не здороваются, видно, до этого не дорос, а разглядывают. Сижу, расту в глазах. Ну, думаю, дам дрозда, как зайду: запоют у меня, затанцуют. Хорошо, что вызвали, понимают, кто я и что.

Сижу, а народ так и прёт, в основном женщины со всех сторон разглядывают, но и мужчины вниманием не обходят. Жаль, знакомые, родня не видят, кто я. Час прошел, другой, время к обеду клонит.

Сомнения закопошились. Ну, кто я, шишка на ровном месте? Может, и не меня разглядывают, а какую оплошность на мне. Галстук проверил, пуговицы на рубашке, всё вроде ровно. Шнурки на ботинках не болтаются, строчки на брюках живы. Ах ты, боже мой, аж вспотел. Может, ширинка не застегнута?

Ощупал втихаря, нет, интим на замке. И чего им от меня надо? Обыкновенный я, совсем обыкновенный, даже хуже. Позвать позвали, а как принять, так в последнюю очередь.

Ну, дудки. Пойду, раз не угоден. Встаю, оглядываюсь, и доходит, из-за чего меня все рассматривали.

Под зеркалом угораздило сесть.

Зоопарк

Меня на работу взяли. Зарплата так себе, социалка на зависть. Трехразовое питание, медицинское обслуживание. Комнату небольшую выделили – двенадцать квадратов, мебель не ахти какая – стол, стул и кушетка на дерматине. Сигнализация установлена, кнопка тревожная есть. Если честно, повезло. Конкурс на место был. Выдержал, не подкачал, показал себя с хорошей стороны, завтра к работе приступаю. Форма одежды обычная. С собой велели стопку книг взять, правда, авторов не указали, и то хлеб. Ну вот вроде и всё. Пора баиньки, носки постирал, будильник завел. В девять инструктаж, полдесятого развод по рабочим местам.

Пришел штык в штык. Слушаю и ушам не верю. В клетке придется сидеть весь световой день, между верблюдом и медведем. Почему их мною разбавили? Рычать не умею, плевкам не обучен.

– Книги взял?

– Туточки, как велели.

– Сиди там и читай.

– И вся работа?

– Почти, табличка на клетке твоей: «Читающий мужик».

– А читать как прикажете, вслух или про себя?

– Вслух, медведь на одно ухо глуховат, а верблюду он на оба наступил.

– А поймут?

– Читай с выражением, поймут. Ну, всё, хватит лясы точить, полезай на место.

– Скажите, курить разрешается?

– Нет, на тебя будут дети глазеть.

Сижу, читаю, пальцами тычут, хохочут, за животы держатся.

– Смотри, сынок, мужик книгу читает, значит, ни на что не годен. Не дай Бог, и ты до такого состояния докатишься.

– Не боись, мамка, училка за такое нас по рукам бьет.

– Хорошая она у вас, хоть и строгая.

Этих с достоинством вынес и прав оказался: все мамашки не велят детям в руки бяку брать. Читаю дальше, чувствую, кто-то по спине похлопывает, оборачиваюсь и глазам не верю.

– Слушай, мужик, дай почитать.

– А разве медведи читают?

– Не читают, но прикидываться могут.

– На, у меня еще есть.

Читаю дальше. Вдруг кто-то по голове: «тук-тук», поднимаю глаза, орел крылом машет:

– Мужик, книгу давай, не то глаз один съем, подмигивать не сможешь.

– На, читай, если охота напала.

К обеду зоопарк стал на публичку смахивать, читали во всех клетках; где хохотали, где плакали. Меня повязали. Лишили всего, все блага статьей заменили – за развращение зверья. Судьи так орали, что верблюд под себя сделал, и не раз.

– Мы людей отучили читать, а этот выродок зверей до книг довел. Толстого им подавай, Достоевскому памятник просят установить. Оглашаю приговор: высушить до единой капли и в Краеведческий музей на пожизненное, в зал к первобытным. Этих книгой не испортить.

Стою. Чисто тут, тепло, всё путем. Хотел было таблички почитать, соседи так отдубасили, что, слава Богу, не тянет. Две трети срока отстою, попрошусь на досрочное освобождение. По зоопарку скучаю, не научился у верблюда плеваться, а зря, тут бы пригодилось: от пыли помогает и вообще.

* * *

Откуда можно сойти? С креста, со слезы, с сердца? Нет, с креста не сходят, со слезы не слазят.

Сойти можно только с ума, если он есть!

А если нет, то остановки не предвидятся.

Куда можно взойти?

На крест, на слезу, на сердце.

А на ум восходят? Там места мало. А те, что есть, давно заняты.

Стадо

И дождь – стадо. И люди – стадо… И лишь та капля, что оступилась и осталась в облаках, – человек. Господь на таких каплях радугу рисует.

Необходимо идти и мне, и человечеству необходимо. Когда кто-то из нас останавливается, несчастья и беды являются в гости.

Стена стыда

Учитель и ученик сидели по разные стороны стены. Кто из них на свободе, а кто в неволе, не сказать. Память с тех пор помяли.

– Что есть стена?

– Стон остального.

– А в стоне том что?

– Стыд.

– Стыд это что?

– Отсутствие множественного числа.

– А число?

– Мечта.

– О чем?

– О бесконечности тьмы.

Кто из них был учителем, а кто учеником, не сказать, память с тех пор помяли.

– А у кого самая светлая мечта на свете?

– У тьмы.

Когда учитель и ученик встретились по одну сторону стены? На свободе это было или в неволе? Не сказать. Память помяли.

– Чем богатые отличаются от бедных?

– У каждого свой Бог. У богатых он в аду.

Говорят, с тех пор они принялись разбирать стену.

– О чем нельзя рассказать?

– О тишине.

И разбирают ее до сих пор.

– Расскажи тогда мне о красках.

– Краски – праздник глаз.

– А красота?

– Красота их талант.

Однажды учитель разрешил ученику обозначить себя.

– Учитель, когда разберем стену, чем она станет?

– Дорогой.

– А что такое дорога, учитель?

– Место для встреч.

– А если не встретишь никого?

– Тогда это путь.

С последним камнем ученик задал учителю последний вопрос.

– Ты где, учитель?

– В старости.

– А старость это что?

– Скопище стыда.

* * *

У слепого дождя поводырь – Солнце.

У грибного – Надежда.

У первого – Весна.

У последнего поводырь – Песня.

И слова у той песни есть,

И мелодия в наличии.

А вот людей нет,

Слезли люди со слезы.

Последняя точка

Сегодня у мухи выходной. По выходным она не летает. Ходит по столу, присматривает за каждой буквой. На гласных чешется, согласным кивает, вздрагивает на знаках препинания. А я жду свидания с ней у последней точки.

Зеркало

Ни утра у него, ни вечера. В день люди глядятся, в ночь – стены. Оно поцелуй одиночества.

Много и мало

Человек смотрит на дождь и думает, как его много, а он один. А дождь идет себе и идет и удивляется, как много людей на свете, а он на всех один.

Всего много, но всё одно.

Когда наоборот, когда всего мало, – оно вместе.

Жизни мало, любви мало…

* * *

Есть книги всепогодние. Эта не такая. Ее и покупают в дождь, и цена на ней не в рублях, а в каплях дождя. И читать ее можно тоже только в дождь. Если его нет, то и текст не тот, и буквы не те.

Content

Александр Попов
Проза Дождя

Предисловие

Киоск «Союзпечати»

Обрывки биографии

Место

Ублюдки

Песчинка

Не знаю

Инопланетянин

Сестра

Мнения

Три сезона жизни

Непростое занятие

Два моря

Перспектива

Вера… Любовь… Надежда

Третье яблоко

Ченч

Голубая дума

Лапша с макаронами

Зеркало

Многократный роман «Данет»

Первая глава Согласие

Вторая глава Стресс

Третья глава Свадьба

Глава четвертая Любовь

Глава пятая Нерешительность

Эпилог

Экант

Точка в начале предложения

Буковка

Пусть

Три слова

Текст

Слово слов

9:20

Балкон

Второй шаг

Думальщик

Мечта

Сказки

Друг Солнца

Время

Последняя сказка

Ручные книги

Холодный стыд

Преступление

Острие

Свободно

В тени дня

Вечернее

Утро

Ида

Тридцать девять

Завучи

И здесь, и сейчас…

А как там?

Анна

А потом?

Честное что-то

Махра

Запах счастья

Сёстры

Люди

Левые люди

Здесь

Новость

Три вечера на родине Ильича

Так

Букет лука

Баба без костей

Слеза сентября

Брызги шампанского

Русалка

Созвучие

Храм

Первое слово

Мирика

Вечер

Голубая напасть

Плач пальцев

Признание

Жена

Прикосновение

Русские вопросы

Муму

Дуэль

Лавочник

Стена

Помощь гуманитарная

Нагота

Боль библиотек

Поехали!

Сидельцы

Фиолетовые галифе

Прием

Зоопарк

Стадо

Стена стыда

Последняя точка

Зеркало

Много и мало