Рекс Стаут

Чёрная гора

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Голову на отсечение за полную достоверность описываемых здесь событий я не дам, так как большинство разговоров, при которых я присутствовал, велись в чужой стране и на чужом языке, в котором я ни уха ни рыла не смыслю. Поэтому, даже при всех моих неоспоримых талантах, я не могу кривить душой и притворяться, будто понимал хоть малую толику из того, что слышал. Тем не менее за то, что все здесь — сущая правда, готов поручиться сам Ниро Вулф, который в свободные от безделья минуты помогал мне переводить эту абракадабру на человеческий язык. В тех случаях, когда разговоры велись без его участия, я постарался описать все так добросовестно, как только мог. Возможно, и не стоило во всем этом признаваться, но в противном случае моя совесть была бы не полностью чиста.

Арчи Гудвин

ГЛАВА 1

В тот мартовский четверг Ниро Вулф в первый и последний раз в своей жизни очутился в морге. Вечером я едва успел подойти к телефону. В кармане у меня лежал билет на баскетбольный матч, и я ужинал на кухне, потому что уходить мне надо было без десяти восемь, а Вулф терпеть не может есть за одним столом с человеком, который куда-то спешит. Поесть раньше было нельзя, потому что Фриц готовил к ужину индейку и должен был доставить её в столовую на подносе, чтобы Вулф мог лицезреть птицу в нетронутом виде, прежде чем её сочную мякоть осквернит нож. Иногда, собираясь на очередной матч или в театр, я около половины седьмого сам брал что-нибудь из холодильника и тогда успевал вовремя, но в тот раз мне очень хотелось отведать индюшатинки, не говоря уж о соусе из сельдерея и кукурузных оладьях.

Когда я встал из-за стола и отодвинул стул, то опаздывал уже на шесть минут, а тут ещё зазвонил телефон. Попросив Фрица взять трубку на кухне, я вышел в прихожую, снял с вешалки пальто и уже надевал его, когда меня окликнул Фриц:

— Арчи! С тобой хочет поговорить сержант Стеббинс.

Я пробурчал нечто такое, что не предназначается для ваших ушей, поспешил в кабинет, подлетел к своему столу, схватил трубку и проорал в неё:

— Валяй. У тебя целых восемь секунд.

Однако разговор наш продлился дольше, чем восемьдесят раз по восемь секунд, и вовсе не потому, что на этом настаивал Пэрли Стеббинс, — я сам не мог оторваться от трубки после первой же его фразы.

Повесив трубку, я постоял немного, отстраненно глядя на стол Вулфа. Много раз за эти годы мне приходилось извещать шефа о том, что, мягко говоря, не могло его порадовать, но на сей раз все обстояло совсем никуда. Признаться, я и сам был потрясен. Сначала я даже пожалел, что не ушёл из дома на две минуты раньше, но, осознав, что так было бы ещё хуже — для Вулфа, по крайней мере, — я пересек прихожую, вошёл в столовую и сказал:

— Звонил Пэрли Стеббинс. Полчаса назад некий мужчина вышел из своего дома на Восточной Пятьдесят четвертой улице и был убит выстрелом из стоявшей рядом машины. Найденные документы…

Вулф прервал меня:

— Нужно ли напоминать тебе, Арчи, что дела не должны мешать приему пищи?

— Нет. К тому же речь идёт не о деле. При убитом найдены документы на имя Марко Вукчича. Пэрли говорит, что никаких сомнений в личности убитого нет, поскольку двое сыщиков знали Марко в лицо, но он хочет, чтобы я приехал для опознания. Если вы не возражаете, я поеду. Конечно, это зрелище менее приятное, чем баскетбол, но я уверен, что Марко на моем месте поступил бы так же…

Вулф молча положил нож и вилку на тарелку. Он уставился на меня, уголок его рта дернулся раз, потом другой. Чтобы остановить тик, Вулф стиснул губы.

Наконец он кивнул мне:

— Ступай. Позвонишь.

— У вас есть какие-то…

— Нет. Позвонишь.

Я повернулся и вышел.

Пройдя квартал по Десятой авеню, я поймал такси на Тридцать четвертой улице. Машина быстро пересекла Манхэттен и доставила меня к зданию городского морга на Восточной Двадцать девятой улице. Поскольку меня там знали и ждали, то пропустили без лишних вопросов.

Я никогда не обращал внимания на стоявший там запах. Один из помощников прозектора по фамилии Фабер пытался меня однажды убедить, что у них пахнет, как в больнице, но я не купился на такую дешевку — моё чуткое обоняние провести невозможно. Фабер утверждал, что в самом помещении — не в холодильнике — обычно находится от силы пара трупов, но в таком случае там, наверное, нарочно распыляли какую-то дрянь, чтобы воздух насквозь провонял моргом.

С сыщиком из уголовной полиции, который вёл меня по коридору, я был знаком, хотя и шапочно, а вот прозектора видел впервые. Он возился с чем-то на длинном столе, залитом ярким светом. Рядом хлопотал помощник. Мы с сыщиком остановились и некоторое время наблюдали за ними. Подробное описание этой процедуры пригодится вам только в том случае, если вы, что маловероятно, займетесь поисками пули, угодившей в тело между пятым и шестым ребром, а посему я эту операцию опускаю.

— Ну? — спросил сыщик.

— Да, — кивнул я. — Я подтверждаю, что убитый — Марко Вукчич, владелец ресторана «Рустерман». Если вы хотите, чтобы я подписал протокол, то подготовьте документы, а я пока должен позвонить.

Выйдя из прозекторской комнаты, я прошел по коридору к телефонной будке и набрал номер. Обычно Фриц поднимает трубку после второго или третьего гудка, а Вулф — после пятого или шестого, но на этот раз Вулф взял трубку сразу.

— Да.

— Говорит Арчи. Это Марко. У него две пули в груди и ещё одна в животе. Я думаю, что Стеббинс уже на месте происшествия, на Пятьдесят четвертой улице, да и Кремер, наверное, там. Может быть, мне тоже поехать?

— Нет. Оставайся в морге. Я приеду посмотреть на Марко. Где это находится?

Расследуя убийства в Манхэттене вот уже больше двадцати лет, Вулф до сих пор не знает, где находится морг. Я объяснил… Подумав, что при данных обстоятельствах ему не помешала бы некоторая поддержка, и зная, как Вулф ненавидит поездки в машине, я хотел было предложить свои услуги в качестве шофера, но Вулф уже повесил трубку.

Выйдя из будки, я подошёл к сидящему за столом сержанту Доновану и сказал, что тело опознал, но Вулф хочет приехать и удостовериться сам. Донован покачал головой:

— Мне выдали разрешение только на тебя.

— Ерунда. При чем тут разрешение? Любой житель Нью-Йорка и честный налогоплательщик имеет право взглянуть на останки своих родственников, друзей или врагов. Мистер Вулф живет в Нью-Йорке и исправно платит налоги. Я сам заполняю его налоговые декларации.

— Надо же, а я думал, что ты частный сыщик!

— Да, я частный сыщик, но твой тон мне не нравится. Я, между прочим, ещё и бухгалтер, личный секретарь и заноза в заднице. Ставлю восемь против пяти, что ты никогда не слышал словосочетания «личный секретарь» и уж тем более не видел занозу в заднице.

Он даже не вышел из себя.

— Ну да, конечно, ты у нас образованный. Но мне нужно получить разрешение для Ниро Вулфа. Я ведь знаю его как облупленного. Пусть морочит голову ребятам из уголовки или самому окружному прокурору, но со мной его штучки не пройдут.

Я не нашёлся что возразить. Вообще-то я хорошо себе представлял, с какой публикой Доновану приходится иметь дело. К нему могли заявиться какие-нибудь проходимцы, собирающие сведения для ложного опознания, или истеричная дамочка, которой не терпится узнать, не стала ли она вдовой. От таких кто угодно на стенку полезет. Поэтому я просто попытался растолковать ему, что к чему. Немного рассказал про Марко Вукчича. О том, что Марко был одним из десяти людей, к которым Ниро Вулф обращался по имени. Что в течение многих лет он раз в месяц ужинал у Вулфа, а мы с Вулфом раз в месяц ужинали у него в ресторане. Что они с Вулфом вместе росли в Черногории, которая теперь стала частью Югославии. Донован вроде бы слушал, но особого впечатления мой рассказ на него не произвел. Когда, решив, что я изложил ему ситуацию предельно ясно, я приостановился, чтобы перевести дух, сержант повернулся к телефону, позвонил в уголовную полицию и, с ходу наябедничав на Вулфа, испросил разрешения на его приезд. Потом повесил трубку и заявил, что ему обещали перезвонить.

Копья ломать из-за такой ерунды, на мой взгляд, не стоило. Тем более что разрешение он получил за целую минуту до того, как приехал Вулф. Я сам открыл входную дверь.

— Сюда, — сказал я и провел его по коридору в прозекторскую комнату. Врач уже вынул пулю, которая вошла между пятым и шестым ребром, и собирался доставать ту, что застряла глубже. Я увидел это, остановившись шага за три до стола. Вулф же продолжал двигаться, пока самая выдающаяся часть его тела — живот — не уперлась в край стола. Прозектор узнал Вулфа сразу.

— Насколько я понимаю, покойный был вашим другом, мистер Вулф? — поинтересовался он.

— Был, — сказал Вулф немного громче обычного.

Он придвинулся ближе, протянул руку и, взяв Марко за подбородок, попытался закрыть ему рот. Однако, когда он убрал руку, рот снова открылся. Вулф хмуро воззрился на прозектора.

— Мы это уладим, — заверил его тот.

Вулф кивнул. Он засунул руку в карман, порылся там и показал прозектору две маленькие монеты.

— Это старые динары. Я хотел бы выполнить обещание, данное ему много лет назад.

Врач кивнул и отошёл. Вулф придавил монетами веки своего друга. Голова Марко была чуть наклонена в сторону, и ему пришлось поправить её, чтобы монеты не свалились.

Он отвернулся:

— Вот и все. Больше у меня нет перед ним обязательств. Идем, Арчи.

У выхода болтал с сержантом сыщик из уголовки, сопровождавший меня на опознание тела. Он сказал, что мне подписывать протокол не нужно, и спросил Вулфа, подтверждает ли тот опознание. Вулф кивнул и поинтересовался:

— Где мистер Кремер?

— Извините, не знаю.

Вулф повернулся ко мне:

— Я попросил водителя подождать. Ты сказал, что Марко жил на Восточной Пятьдесят четвертой улице?

— Да.

— Поехали туда.

Должен сказать, что поездка в такси была для Вулфа чем-то из ряда вон выходящим. Недоверие Вулфа к машинам вообще столь велико, что, сидя в любом четырехколесном монстре, он не в состоянии разговаривать, даже если за рулем нахожусь я. Однако на этот раз он преодолел себя. Стал расспрашивать меня о Марко Вукчиче. Я напомнил, что он знал Марко намного дольше и лучше, нежели я, но Вулф ответил, что некоторые темы — например, отношения с женщинами — Марко не обсуждал с ним никогда. Я согласился, но добавил, что, насколько я знаю, Марко вообще не тратил времени на обсуждение своих отношений с женщинами — он только наслаждался ими, — и привёл следующий пример. Пару лет назад, когда я однажды привёл поужинать в «Рустерман» девушку по имени Сью Дондеро, Марко сразу положил на неё глаз и прислал нам в подарок бутылку одного из своих лучших кларетов. На следующий день он позвонил мне и поинтересовался, не дам ли я ему адрес и телефон Сью. Я удовлетворил его просьбу, а сам тут же постарался выкинуть Сью из головы…

— Почему? — перебил Вулф.

— Чтобы дать ей возможность пораскинуть мозгами. Марко, единственный владелец «Рустермана», богатый вдовец — Сью могла бы подцепить его.

— Но не подцепила.

— Нет. Насколько мне известно, что-то у них не вышло.

— Что за чёрт, — выругался водитель, резко затормозив. Он только свернул с Парк-авеню на Пятьдесят четвертую улицу, чтобы пересечь Лексингтон-авеню, как его остановил патрульный. Резкое торможение лишний раз утвердило Вулфа в его нелюбви к машинам.

Таксист высунулся из окна и возмущенно проорал:

— Послушайте, моему пассажиру нужен дом в этом квартале!

— Ничем не могу помочь. Улица перекрыта. Поворачивайте.

Водитель резко вырулил и подвёз нас к тротуару. Я заплатил, выбрался из машины и придержал дверь, чтобы дать возможность Вулфу извлечь свою тушу наружу. С минуту он постоял, чтобы перевести дыхание, и мы направились в восточную сторону. Шагах в десяти от нас высился другой полицейский, немного дальше — ещё один. Центр квартала кишел полицейскими автомобилями, прожекторами, суетящимися людьми и просто уличными зеваками. С нашей стороны часть тротуара была огорожена канатом. Когда мы подошли, полицейский преградил нам путь и рявкнул:

— Переходите на ту сторону и не задерживайтесь!

— Я приехал посмотреть на место убийства, — сказал Вулф.

— Я знаю. Вы и ещё десять тысяч человек. Освободите место.

— Я друг убитого. Меня зовут Ниро Вулф.

— Ага, а меня — генерал Мак-Артур. Отваливайте.

Разговор мог получить интересное развитие, если бы вдруг в свете прожектора я не заметил до боли знакомую физиономию.

— Роуклифф! — завопил я.

Лейтенант обернулся, пристально всмотрелся в моё лицо, вышел из освещенного круга, вгляделся ещё внимательнее и наконец подошёл.

— Ну? — требовательно спросил он.

Из всех сотрудников отдела по расследованию тяжких преступлений, с которыми мы имели дело, от начальников до подчиненных, лейтенант Роуклифф — единственный, от общения с которым я просто сатанею, и уверен, что наши с ним чувства взаимны. Он-то уж точно мечтал бы видеть меня в геенне огненной, где ему как раз самое место. Поэтому, окликнув его, я предоставил право вести переговоры Вулфу.

— Добрый вечер, мистер Роуклифф. Мистер Кремер здесь?

— Нет.

— А мистер Стеббинс?

— Нет.

— Я хотел бы осмотреть то место, где застрелили мистера Вукчича.

— Вы мешаете. Мы работаем.

— Я тоже.

Роуклифф задумался. Он бы с удовольствием приказал парочке помощников отвести нас к реке и утопить, но момент для расправы был явно неудачен. Ведь Вулф едва ли не впервые в жизни вышел из дома по делу. Роуклифф понимал — случилось нечто из ряда вон выходящее, и ему было неясно, как прореагирует начальство, если он даст волю своим чувствам. И, конечно, он знал, что Вулф и Вукчич были близкими друзьями. Сделав над собой усилие, он всё-таки проворчал:

— Идите сюда.

И подвёл нас по тротуару к фасаду дома.

— Конечно, к окончательному выводу мы ещё не пришли, — сказал он, — но полагаем, что дело обстояло так. Вукчич вышел из дома один. Он прошел между двумя стоявшими автомобилями, чтобы поймать такси, идущее с западной стороны. Машина, припаркованная во втором ряду примерно ярдах в двадцати к западу — не наемная, чёрный или темно-синий «Форд» седан, — покатила вперёд. Когда она поравнялась с Вукчичем, сидящий в ней человек начал стрелять. Пока не ясно, стрелял сам водитель или кто-то по соседству с ним. Мы пока не нашли ни единого свидетеля. Вукчич упал вон там, — указал Роуклифф. — Как видите, мы не продвинулись ни на шаг. До сих пор нет никаких сведений ни о личности убийцы, ни о мотиве. Вукчич жил один на верхнем этаже, и, когда уходил, с ним никого не было. Питался он, естественно, у себя в ресторане. Что-нибудь ещё?

— Нет, спасибо.

— Только не сходите с тротуара. Мы хотим осмотреть мостовую при дневном свете.

И он оставил нас.

Вулф постоял минуту, глядя на то место, где недавно лежал Марко, затем поднял голову и огляделся. Свет от прожектора упал ему на лицо, и он моргнул. Поскольку впервые на моей памяти он начал расследовать убийство, лично выехав на место преступления (не считая случаев, когда его вынуждали особые обстоятельства — например, если речь шла о спасении моей жизни), мне было любопытно, какие шаги он предпримет. Слишком редко мне представлялась такая возможность.

Вулф начал с того, что повернулся ко мне и спросил:

— Как пройти к ресторану?

Я показал на запад:

— Четыре квартала вверх по Лексингтон-авеню, потом свернуть за угол. Мы можем поймать такси.

— Нет, мы пойдем пешком, — и он двинулся вперёд.

Я последовал за ним, все больше и больше изумляясь. Смерть его старого и самого близкого друга, конечно, потрясла его. Ведь Вулфу предстояло пройти целых пять перекрестков, где чудовища на колесах поджидали его на каждом углу, готовые к прыжку, но он шагал, не глядя по сторонам, словно всю жизнь только так и поступал.

ГЛАВА 2

То, что происходило в «Рустермане», нельзя было назвать ни естественным, ни нормальным. Швейцар шести футов ростом, с квадратной челюстью впустил нас и вдруг выпалил в широкую спину Вулфа:

— Это правда, мистер Вулф?

Шеф пропустил его вопрос мимо ушей, но я обернулся и кивнул.

Мы прошли мимо гардероба. В большом холле, который нужно было пересечь, чтобы попасть в обеденный зал, и который Марко называл комнатой отдыха, а я — баром, потому что в нём действительно был установлен бар, находились лишь несколько завсегдатаев. Время приближалось к половине десятого, поэтому все клиенты были внутри, в зале, поглощая куропаток, запеченных в горшочке, или седло барашка по-беарнски. Особую обстановку, мягкую, приглушенную, так отличающую «Рустерман» от других подобных заведений, создал, конечно, Марко с помощью Феликса, Лео и Джо. До этого вечера я никогда не видел, чтобы кто-то из них, нарушая правила, хотя бы моргнул. Когда мы вошли, Лео, стоявший у входа в зал, заметил нас и шагнул навстречу, затем вдруг повернулся, отступил и громко крикнул:

— Джо!

Завсегдатаи бара принялись оживленно переговариваться. Лео снова повернулся, прижал ладонь ко рту, подошёл к нам и уставился на Вулфа. Я заметил, что на лбу у него выступил пот — ещё одно серьезное нарушение. В ресторане, где подают голубей по пять или более баксов за штуку, метрдотели и официанты не имеют права потеть.

— Это правда? — прошептал Лео, все ещё прикрывая рот ладонью. Казалось, он съёживается на наших глазах — а он и так был не очень большим, не коротышка, но совсем узкий, только в плечах пошире. Он отнял руку от лица и произнес приглушённо: — Боже мой мистер Вулф, неужели это правда? Должно быть…

Кто-то схватил его за плечо сзади.

Вышибала Джо был специально обучен хватать. Годы, проведенные с Марко, отшлифовали его манеры, и он уже мало походил на профессионального борца, сохраняя, однако, весьма внушительные размеры и облик.

— Держи себя в руках, чёрт побери, — прорычал он. — Не желаете ли заказать столик, мистер Вулф? Марко здесь нет.

— Я знаю, что его нет. Он мёртв. Я не…

— Пожалуйста, не говорите так громко. Пожалуйста. Так вы знаете, что он погиб?

— Да. Я видел его. Мне не нужен столик. Где Феликс?

— Феликс наверху в конторе с двумя полицейскими. Они пришли и сказали, что в Марко стреляли и… он убит. Феликс поручил нам с Лео присматривать здесь, а сам поднялся с ними наверх. Мы никому ничего не говорили, кроме Винсента. Феликс сказал, что Марко не понравилось бы, если бы ужин был испорчен. Меня просто тошнит, когда я смотрю, как они едят, пьют, смеются, но, может быть, Феликс прав — а лицо у него было такое, что лучше не спорить. Вы думаете, он прав? Лично я выставил бы всех и запер двери.

Вулф покачал головой:

— Нет. Феликс прав. Пусть едят. Я поднимусь. Идем, Арчи, — и он двинулся к лифту.

Третий этаж здания перестроили около года назад. В передней части сделали контору, а в задней — три кабинета. Вулф без стука открыл дверь конторы и вошёл, я последовал за ним. Трое мужчин, сидевшие на стульях вокруг стола, обернулись. Феликс Мартин, хорошо сложенный, невысокий седовласый крепыш с бегающими чёрными глазами, встал и направился к нам. Остальные двое продолжали сидеть.

— Мистер Вулф, — заговорил Феликс. У него был удивительно низкий голос для человека его габаритов, даже когда вы к нему привыкали. — Случилось самое ужасное. Хуже не придумаешь. А ведь дела шли так хорошо!

Вулф кивнул ему и обратился к инспектору Кремеру.

— Узнали что-нибудь? — требовательно спросил он.

Кремер и бровью не повёл. Его крупное круглое лицо всегда чуть краснело, а холодные серые глаза становились ещё холоднее, когда он пытался держать себя в руках.

— Я знаю, — признался он, — что вы лично заинтересованы в этом деле. Я даже согласился с сержантом Стеббинсом, что мы должны принять это во внимание. Что ж, произошел как раз тот случай, когда я с радостью приму от вас любую помощь. Поэтому давайте обсудим все спокойно. Принеси стулья, Гудвин.

Для Вулфа я выбрал стул, стоявший за столом Марко, потому что он больше остальных соответствовал габаритам моего босса. Для себя я взял первый попавшийся. Я присоединился к обществу, когда Вулф повторил, крайне раздражённо:

— Узнали что-нибудь?

Кремер сдержался и на сей раз:

— Пока ничего важного. Убийство совершено всего два часа назад.

— Я знаю. — Вулф попробовал усесться на стуле поудобнее. — Вы, конечно, спросили Феликса, не знает ли он убийцу? — Он перевёл взгляд на Мартина. — Знаешь, Феликс?

— Нет, сэр. Я просто не могу в это поверить.

— У тебя есть предположения?

— Нет, сэр.

— Где ты был начиная с семи часов?

— Я? — Феликс посмотрел на Вулфа. — Я находился здесь.

— Все время?

— Да, сэр.

— А где был Джо?

— Тоже здесь.

— Все время?

— Да, сэр.

— Ты уверен?

— Да, сэр.

— А Лео?

— Тоже здесь, никуда не отлучался. Где же ещё мы можем быть во время ужина? Но когда Марко не пришел…

— Если вы не против, — вмешался Кремер, — я все это уже знаю. Мне не нужно…

— Мне нужно, — прервал его Вулф. — Я несу двойную ответственность, мистер Кремер. Я, безусловно, намерен приложить все силы к тому, чтобы убийца моего друга был пойман и привлечен к ответственности в кратчайший срок. Но на мне лежит ещё и другое бремя. Как вы вскоре официально узнаете, согласно завещанию моего друга, я являюсь ad interim[Временно (лат.).] его душеприказчиком и опекуном имущества. Этот ресторан представляет единственную реальную ценность, и он был завещан шестерым из тех людей, которые здесь работают, причём наибольшая часть переходит к тем троим, о которых я уже спрашивал. Об условиях завещания они узнали год назад, когда в него внесли изменения. У мистера Вукчича не было близких родственников, да и вообще в этой стране никого нет.

Кремер посмотрел на Феликса:

— Сколько стоит это заведение?

Феликс пожал плечами:

— Не знаю.

— Вы знали, что в случае смерти Вукчича становитесь совладельцем ресторана?

— Конечно. Вы слышали, что сказал мистер Вулф.

— Ты не сказал нам об этом.

— Боже мой! — Феликс, дрожа, вскочил со стула. Он постоял с минуту, стараясь унять дрожь, снова сел и наклонился к Кремеру. — Требуется время, чтобы говорить о некоторых вещах, мистер. Обо всем, что было между Марко и мной, между ним и всеми нами, я готов рассказать с удовольствием. Таить мне нечего. Да, работать с ним порой было трудно, он бывал суровым, иногда грубым, мог накричать, но он был замечательной личностью. Послушайте, я скажу вам, как я к нему отношусь. Вот я. А здесь сбоку Марко, — Феликс постучал себе пальцем по локтю. — Вдруг появляется некто, наводит на него пистолет и собирается выстрелить. Я бросаюсь, чтобы заслонить собой Марко. Думаете, я герой? Нет. Я совсем не герой. Просто я так к нему отношусь. Спросите мистера Вулфа.

Кремер проворчал:

— Он только что выяснил, где вы были после семи часов. Ну а Лео и Джо? Как они относились к Марко?

Феликс выпрямился.

— Они сами вам скажут.

— А вы как думаете?

— Не так, как я, потому что у них другой темперамент. Но предположить, что они могли навредить ему, — никогда. Джо не бросился бы, чтобы заслонить Марко. Но он напал бы на человека с пистолетом. Лео — не знаю, но, по-моему, он позвал бы на помощь, позвал бы полицию. Я его не упрекаю. Не обязательно быть трусом, чтобы звать на помощь.

— Жаль, что никого из вас не было рядом, когда это случилось, — отметил Кремер.

Это замечание показалось мне неуместным. Было очевидно, что Феликс ему не нравится.

— И вы говорите, что даже не представляете, кто мог хотеть его смерти?

— Нет, сэр, не знаю. — Феликс задумался. — Конечно, у меня есть кое-какие догадки. Взять, например, женщин. Марко был галантным кавалером. Единственное, что могло отвлечь его от работы, — это женщина. Я не могу сказать, что женщина для него была важнее соуса — он не мог быть небрежным по отношению к соусу. Но он был неравнодушен к женщинам. Ему совсем не обязательно было находиться на кухне в разгар ужина; Джо, Лео и я вполне справлялись со столиками и обслуживанием, поэтому, если Марко предпочитал поужинать за своим столиком с дамой, мы не обижались. Но другие могли обижаться. Не знаю. Я сам женат, у меня четверо детей, и совсем не остается свободного времени, но все знают, какие чувства может вызвать женщина.

— Так он был бабником, — пробурчал сержант Стеббинс.

— Пф! — поморщился Вулф. — Галантность совсем не всегда прислужница похоти.

Все это было слишком утонченно для присутствующих, но факт остается фактом: Вулф сам спрашивал меня об отношениях Марко к женщинам. А через три часа этот же вопрос вновь оказался в центре внимания.

Феликса отпустили и попросили прислать Джо. Появились другие сыщики из уголовной полиции, а также помощник районного прокурора. Официантов и поваров допрашивали в отдельных кабинетах, и всем задавали вопросы о женщинах, с которыми за последний год ужинал Марко. К тому времени как Вулф выразил желание прерваться на сегодня, встал и потянулся, было уже далеко за полночь и мы собрали изрядную кучу сведений, включая имена семи женщин, из которых ни одна не пользовалась дурной славой.

— Вы сказали, что приложите все усилия к тому, чтобы преступник был пойман и привлечен к ответственности в наикратчайший срок, — напомнил Кремер. — Я бы не хотел вмешиваться и только напомню, что полиция будет рада помочь вам.

Пропустив ехидное замечание Кремера мимо ушей, Вулф вежливо поблагодарил его и направился к двери. По дороге домой я поделился с ним маленькой радостью — никто не упомянул Сью Дондеро. Вулф не ответил. Он сидел на краю сиденья, вцепившись в ремень, в любой момент готовый спасти свою жизнь.

— Хотя должен заметить, — добавил я, — женщин и без неё набралось предостаточно. Думаю, что им это не понравится. Завтра к полудню их будут обрабатывать тридцать пять сыщиков, по пять штук на каждую. Упоминаю об этом просто так, на тот случай, если вам вдруг втемяшится в голову собрать их всех семерых завтра в одиннадцать в вашем кабинете.

— Заткнись, — рыкнул он.

Обычно я норовлю поступить как раз наоборот, но на сей раз решил подчиниться.

Когда мы подкатили к нашему старому особняку на Западной Тридцать пятой улице, я заплатил водителю, вышел, придержал дверцу Вулфу, поднялся по ступенькам на крыльцо и отомкнул дверь своим ключом. Как только Вулф переступил порог, я закрыл дверь, накинул цепочку, а обернувшись, увидел Фрица, который доложил:

— Сэр, к вам пришла какая-то госпожа.

У меня сверкнула мысль, что я буду избавлен от массы неприятностей, если дамочки начнут заходить без приглашения, но Фриц добавил:

— Это ваша дочь, миссис Бриттон.

В голосе Фрица можно было уловить слабую тень упрека. Он уже давно не одобрял отношения Вулфа к своей приёмной дочери. Темноволосая девушка с Балкан по имени Карла, говорящая с акцентом, в один прекрасный день свалилась на голову Вулфа и умудрилась впутать его в дело, которое отнюдь не способствовало увеличению его банковского счета. Когда все кончилось, она возвестила, что не собирается возвращаться на родину, но также не намерена воспользоваться находившейся в её распоряжении бумагой, которая была выдана ей когда-то в Загребе и удостоверяла, что Карла является приёмной дочерью Ниро Вулфа. Она преуспела в двух направлениях — получив работу в туристическом агентстве на Пятой авеню и выйдя через год замуж за его владельца, некоего Вильяма Р. Бриттона. Между мистером и миссис Бриттон и мистером Вулфом не возникало никаких разногласий, потому что разногласия возникают при общении, а его-то как раз и не было. Дважды в год — на день рождения дочери и на Новый год — Вулф посылал ей огромный букет изысканных орхидей, и это было все внимание, которое он ей оказывал, если не считать его присутствия на похоронах Бриттона, скончавшегося от инфаркта в тысяча девятьсот пятидесятом году.

Всего этого Фриц не одобрял. Он полагал, что каждый человек, будь он даже Вулф, должен хоть изредка приглашать дочь, пусть и приёмную, на ужин. Когда он изложил мне свою точку зрения, как это с ним иногда случалось, я пояснил, что Карла раздражает Вулфа так же, как и он её, поэтому нормальные родственные отношения между ними невозможны.

Я последовал за Вулфом в кабинет. Карла сидела в красном кожаном кресле. Когда мы вошли, она встала и возмущенно сказала:

— Я жду вас уже больше двух часов!

Вулф подошёл, взял её руку и вежливо пожал.

— По крайней мере, ты сидела в удобном кресле, — пробормотал он, направился к своему собственному креслу, стоящему за столом, единственному, которое его устраивало, и уселся.

Карла протянула мне руку с отсутствующим видом; я пожал её.

— Фриц не знал, где вы, — сказала она Вулфу.

— Верно, — согласился он.

— Но он сказал, что вы знаете про Марко.

— Да.

— Я сама услышала об этом по радио. Сначала я собиралась пойти в ресторан к Лео, потом подумала, что лучше обратиться в полицию, а затем решила прийти сюда. Я полагала, что вы будете удивлены, хотя лично меня ничего не удивляет.

Карла говорила с горечью и выглядела расстроенной, но я должен признать, что от этого она не стала менее привлекательной. Она оставалась все той же девушкой с Балкан, чьи пронзительные чёрные глаза так поразили моё сердце много лет назад.

Вулф прищурился и взглянул на неё.

— Ты говоришь, что пришла сюда и ждала меня два часа, чтобы узнать подробности о смерти Марко? Почему? Ты была к нему привязана?

— Да.

Вулф прикрыл глаза.

— Если я правильно понимаю, что означает слово «привязанность», — сказала она. — Если вы имеете в виду особое отношение женщины к мужчине — конечно, нет. Не так.

Вулф открыл глаза:

— А как?

— Нас объединяла преданность великой и благородной цели — свободе нашего народа! И вашего народа! А вы здесь сидите и строите гримасы. Марко рассказывал мне, что просил помочь нам — вашим умом и деньгами, но вы отказались.

— Он не говорил мне, что ты участвуешь в этом деле. Не называл тебя.

— Конечно, не называл, — презрительно сказала она. — Он знал, что тогда вы бы ещё больше глумились над нашими идеалами. Вот вы сидите здесь, богатый, толстый и счастливый, в вашем прекрасном доме с великолепной едой, стеклянными оранжереями наверху, где растут десять тысяч орхидей, чтобы услаждать вас, и этим Арчи Гудвином, который, как раб, делает за вас всю работу и принимает на себя все опасности. Какое вам дело до того, что народ страны, в которой вы росли, стонет под гнетом, свобода задушена, плоды труда отнимают, а детей готовят к войне? Перестаньте гримасничать!

Вулф откинулся назад и глубоко вздохнул.

— По-видимому, — сказал он сухо, — я должен преподать тебе урок. Мои гримасы не имеют отношения к твоим чувствам и к твоему нахальству, а относятся к стилю и дикции. Я презираю штампы, в особенности извращенные фашистами и коммунистами. Такие фразы, как «великая и благородная цель», «плоды труда» или «задушенная свобода», — смердят, изуродованные Гитлером и Сталиным, а также их преступным окружением. Кроме того, в наш век потрясающего прогресса и триумфа науки призыв к борьбе за свободу значит не более того, что он велик и благороден; не больше и не меньше — это основное. Он ничуть не важней и не благородней борьбы за сносную пищу и хорошее жилье. Человек должен быть свободным, иначе он перестает быть человеком. Любой деспот, будь он фашист или коммунист, не ограничен теперь такими допотопными средствами, как дубинка, меч или ружье; наука создала такое оружие, которое может предоставить ему всю планету; и только люди, которые хотят умереть за свободу, имеют право жить.

— Как вы? — презрительно сказала Карла. — Нет. Как Марко. Он умер.

Вулф ударил рукой по столу:

— Я ещё дойду до Марко. Что касается меня, то никто не давал тебе права судить меня. Я сделал свой вклад в борьбу за свободу — в основном финансовый — через те каналы и средства, которые мне кажутся наиболее эффективными. Я не собираюсь отчитываться перед тобой. Я отказался участвовать в проекте, который предлагал Марко, потому что сомневался в нём. Марко был упрямым, доверчивым, оптимистичным и наивным. Он был…

— Стыдитесь! Он умер, а вы оскорбляете…

— Хватит! — прорычал Вулф.

Его рык, казалось, подействовал на Карлу. Голос Вулфа сразу понизился на несколько децибел.

— Ты разделяешь общее заблуждение, а я — нет. Я не оскорбляю Марко. Я воздаю ему должное, относясь к нему так же, как при жизни; было бы оскорблением, если б от страха я мазал его елеем. Он не понимал, какими силами собирался управлять на расстоянии, не мог их контролировать, проверить их честность и преданность делу. Все, что он знал, — это то, что некоторые из них могли быть агентами Тито или даже Москвы.

— Это неправда! Он все о них знал, по крайней мере об их руководителях. Он не был дураком, и я тоже не круглая идиотка. Мы постоянно их контролировали, и я… Куда вы?

Вулф отодвинул стул и встал.

— Может, ты и не идиотка, — сказал он, — но тогда идиот — я. Я позволил нашему разговору превратиться в бессмысленный спор, хотя вполне мог бы это предвидеть. Я хочу есть. Я как раз ужинал, когда пришло известие о смерти Марко. У меня пропал аппетит. Я старался закончить ужин, но не мог проглотить ни кусочка. Я плохо соображаю на пустой желудок, поэтому собираюсь пойти на кухню и что-нибудь съесть. — Он взглянул на настенные часы. — Пойдешь со мной?

Она покачала головой:

— Я ужинала. И не могу есть.

— А ты, Арчи?

Я сказал, что не отказался бы от стакана молока, и вышел за ним. Фриц, отложив при нашем появлении журнал, глубокомысленно изрек:

— Голодающий мертвецу не помощник, — и открыл дверцу холодильника.

— Индейку, сыр и ананас, — заказал Вулф. — Я прежде не слышал это изречение. Монтень?

— Нет, сэр. — Фриц поставил индейку на стол, снял крышку, выбрал кусочек поаппетитнее и протянул его Вулфу. — Это моя собственная мысль. Я знал, что вы пришлете за мной или пожалуете сами, и мне хотелось приготовить для вас соответствующее изречение.

— Поздравляю. — Вулф ловко управлялся с ножом. — Быть принятым за Монтеня — это вершина, доступная очень немногим.

Я собирался только выпить молока, но созданное Фрицем творение из деревенского сыра и свежего ананаса, вымоченного в белом вине, являло собой нечто такое, перед чем не устоял бы даже Вышинский. К тому же Вулф предложил мне крылышко и ножку, поэтому отказываться, сами понимаете, было неудобно. Фриц положил на тарелку всякой вкуснятины и отнес её Карле, но, когда минут двадцать спустя мы вернулись в кабинет, еда стояла нетронутой. Возможно, Карла была слишком расстроена, чтобы есть, но я ей не поверил. Она просто отлично знала, как раздражается Вулф, когда пропадает хорошая еда.

Вулф сел за стол и хмуро воззрился на неё.

— Посмотрим, сможем ли мы обойтись без ссоры. По твоим словам, ты предполагала, что я буду удивлён, тогда как тебя смерть Марко не удивила. Что ты имела в виду? Чем, по-твоему, я был бы удивлён?

Карла ответила, также нахмурившись:

— Я не… да, конечно. Удивлены, что Марко убили.

— А ты не удивилась?

— Нет.

— Почему?

— Потому что была в курсе его дел. А вы о них знали?

— Подробно нет. Расскажи мне.

— За последние три года он вложил в борьбу за свободу Югославии около шестидесяти тысяч долларов своих собственных денег и ещё собрал более полумиллиона. Он семь раз ездил в Италию и совещался там с руководителями освободительного движения, которые пересекали Адриатическое море специально для того, чтобы встретиться с ним. Он отправил отсюда двенадцать мужчин и двух женщин — троих черногорцев, троих словенцев, двоих хорватов и шестерых сербов. Он печатал листовки и обеспечивал их распространение среди крестьян. Он отправил несколько тонн продовольствия и других вещей…

— Оружие? Винтовки?

Она задумалась.

— Не знаю. Это было бы нарушением американского законодательства, а Марко чтил американские законы.

Вулф кивнул:

— И заслуженно. Я не знал, что он был так поглощен этими делами. Значит, ты утверждаешь, что его убили именно из-за них. Что он представлял угрозу для Белграда или Москвы; по крайней мере, постоянно раздражал их, и его решили убрать. Так, что ли?

— Да.

— Белград или Москва?

Карла подумала:

— Не знаю. Конечно, есть люди, которые тайно сотрудничают с русскими, работая по всей Югославии, но в Черногории их больше, потому что она граничит с Албанией, а Албанией управляют русские марионетки.

— Так же, как Венгрией, Румынией и Болгарией.

— Да, но ведь вы знаете, что представляет собой граница между Черногорией и Албанией. Вы знаете эти горы.

— Знаю. Или знал. — На лице Вулфа отразились чувства, вызванные воспоминаниями. — Мне было девять лет, когда я впервые поднялся на Черную гору. — Он пожал плечами. — В общем, Белград или Москва. У них был агент в Нью-Йорке, или его прислали, чтобы разделаться с Марко. Так?

— Конечно.

— Не конечно, если это только предположение. Ты можешь подтвердить его? У тебя есть факты?

— Факт состоит в том, что они ненавидели Марко и что он представлял для них опасность.

Вулф покачал головой:

— Не это. Что-нибудь конкретное — имя, поступок, какие-то слова.

— Нет.

— Очень хорошо. Я принимаю твоё предположение как заслуживающее внимания. Сколько человек в самом Нью-Йорке и в окрестностях было связано с Марко? За исключением тех, кто давал ему деньги?

— Ну, всего около двухсот.

— Я имею в виду тесно связанных. Кому он доверял.

Она подумала.

— Четверо или пятеро. Шестеро со мной.

— Назови мне их имена, адреса и номера телефонов. Арчи, запиши.

Я достал блокнот и ручку и приготовился, но зря. Карла сидела, уставившись на Вулфа своими тёмными черногорскими глазами, задрав подбородок и сжав губы.

— Ну, — потребовал он.

— Я не верю вам, — сказала она.

Конечно, ему очень хотелось попросить меня выставить её, и, должен сказать, я бы его не осудил, но она не была многообещающим клиентом с чековой книжкой. У неё было или могло быть что-то, чего ему не хватало для оплаты личного долга. Поэтому он просто заорал:

— Тогда какого чёрта ты сюда явилась? Они свирепо уставились друг на друга. Это зрелище уж точно не заставит меня поспешить с женитьбой и завести дочь, особенно приёмную. Карла первой нарушила эту далеко не идиллическую картину.

— Я пришла к вам только потому, что должна была хоть что-то сделать. Я знала, что в полиции первым делом потребуют, чтобы я все рассказала про нашу организацию. Вот вы спрашивали о продаже оружия. — Она махнула рукой. — Но Марко был вашим хорошим другом, вы — знаменитый сыщик, ловите убийц, к тому же у меня все ещё есть бумага, подтверждающая, что я ваша дочь. Поэтому я и пришла к вам, не задумываясь. А теперь я в растерянности… Вы отказались дать деньги на борьбу; когда я говорю о свободе и гнете, вы строите гримасы; да, в вас течет кровь черногорца, вы принадлежите к потомкам тех, кто пятьсот лет боролся с кровожадными турками, но подумайте о тех, кто сейчас живет в горах и целует кровавые ноги тирана. Я не могу прочесть, что у вас на сердце… Откуда я знаю, кому вы служите? Откуда я знаю, что вы тоже не получаете приказы из Белграда или Москвы?

— Не знаешь, — согласился Вулф.

Она уставилась на него.

— Ты отнюдь не дура, — заверил он её. — Напротив, ты была бы дурой, приняв на веру мою неподкупность, так как мало обо мне знаешь. А из того, что ты знаешь, вполне допустимо, что я подлец. Чтобы проверить твоё предположение относительно смерти Марко, мне нужны от тебя некоторые факты. Но что это за факты? Имена, адреса, даты: все это уже и так известно врагу. Я не в состоянии убедить тебя, что я не предатель, поэтому я вношу следующее предложение. Я буду задавать тебе вопросы. Ты можешь предположить, что я коммунист, хранящий верность Белграду или Москве, неважно. Ты можешь допустить даже — этого требует моё самолюбие, — что я играю не последнюю скрипку в этих отвратительных кознях Советов. Когда я задаю вопрос, спроси себя, существует ли вероятность того, что я уже знаю ответ или он мне доступен. Если да, скажи мне. Если нет, не говори ничего. Моя реакция на полученные сведения покажет тебе, можешь ли ты мне доверять. Но это неважно.

Девушка задумалась:

— Это ловушка.

Вулф кивнул:

— И достаточно хитрая. Формально я говорю, что твоё недоверие ко мне беспочвенно; но, исходя из предположения, что я враг, я, конечно, постараюсь вытащить из тебя что-то, чего не знаю, поэтому ты должна соображать. Ну что, посмотрим, как получится?

Ей не понравилось.

— Вы можете донести на нас в полицию. Мы не преступники и имеем право на некоторые секреты, а полиция может поставить нас в трудное положение.

— Вздор. Я не могу быть одновременно коммунистическим агентом и полицейским информатором. Если ты превращаешь все в пародию, можешь уходить. Я справлюсь без тебя.

Она продолжала изучать его лицо.

— Хорошо. Спрашивайте.

— Сначала съешь что-нибудь.

— Нет, спасибо.

— Хочешь пива? Стакан вина? Виски?

— Нет, спасибо. Ничего.

— Я хочу пить. Арчи, принеси, пожалуйста, пива. Две бутылки.

И я отправился на кухню.

ГЛАВА 3

Прошло три недели и восемь часов. Во вторую пятницу апреля, в одиннадцать утра, Вулф спустился на лифте из оранжереи в прихожую, прошествовал в кабинет и опустился в своё огромное, рассчитанное на слона, кресло.

Как обычно, я просматривал утреннюю почту, которую клал на его книгу для записей под пресс-папье.

— Самое верхнее письмо не терпит отлагательства, — сказал я. — Картрайт из «Консолидейтед продактс» снова жульничает. Или пытается водить нас за нос. Хотя в последний раз он заплатил по нашим векселям двенадцать кусков и даже не пикнул. Вам надо поговорить с ним.

Вулф оттолкнул пресс-папье с такой силой, что оно прокатилось по столу и свалилось на пол. Потом схватил кипу почтовой корреспонденции, бешено смял и швырнул в корзину для бумаг.

Конечно, это было мальчишеством, так как он прекрасно знал, что чуть позже я выну письма оттуда, но жест был красивым, и я его оценил. Судя по его настроению, я бы не удивился, если бы он взял другое пресс-папье, вырезанное из чёрного дерева (оно уже однажды было использовано неким человеком по имени Мортимер, чтобы раскроить череп жене), и запустил им в меня. А настроение у меня было такое дрянное, что я мог бы и не увернуться.

За прошедшие пятьсот двенадцать часов была проделана колоссальная работа. Сол Пензер, Фред Даркин и Орри Кэтер — все были созваны в первое же утро и отправлены на задание. С тех пор им заплатили 3143 доллара 87 центов, включая расходы. Я сам вкалывал по шестнадцать часов в сутки, частично головой, но в основном ногами. Вулф общался с тридцатью разными людьми, главным образом у себя в кабинете, но к пятерым из них, которые не могли прибыть к нему, он сам выходил и даже выезжал, чего никогда не сделал бы прежде ни за какой гонорар. Он часами сидел за телефоном и за это время шесть раз звонил в Лондон, пять — в Париж и три — в Бари, в Италию.

Конечно, все это были пустяки по сравнению с тем, что пришлось проделать полицейским. Дни проходили за днями, версия отпадала за версией, и дело уже заглохло бы, если бы велось как обычно, для проформы. Однако полицейские сыщики трудились, не покладая рук. По двум причинам: во-первых, они опасались осложнений международного характера и хотели избежать их; во-вторых, не хотели стать всеобщим посмешищем. В самом деле, убит лучший друг Ниро Вулфа, к расследованию привлечен сам Ниро Вулф, однако до сих пор не задержан ни один подозреваемый. Поэтому бумаги продолжали накапливаться, а блюстителям порядка не удавалось ни на минуту расслабиться. Кремер звонил Вулфу пять раз, Стеббинс ещё больше, а Вулф дважды принимал участие в совещаниях у окружного прокурора.

Мы девять раз ужинали в «Рустермане», причём Вулф неизменно настаивал на том, чтобы расплатиться по счету, и расплачивался. Несмотря даже на то, что был душеприказчиком всего имущества Марко. Вулф приходил рано, чтобы провести часок на кухне, и дважды крупно поспорил с её поварами — в первый раз по поводу морнейского соуса, а затем они разошлись во мнении, как готовить деволяй. Я бы заподозрил его в брюзгливости, если бы вытянутые физиономии шеф-поваров не свидетельствовали о том, что он абсолютно прав.

Конечно, Кремер со своей армией выполняли всю рутинную работу. Автомобиль, из которого стреляли, оказался украден часом раньше со стоянки на Западной Пятьдесят шестой улице, а затем брошен на Второй авеню. Эксперты, начиная от дактилоскопистов и кончая специалистами по баллистике, напустили тумана, с тем же результатом работали три-четыре дюжины людей, отрабатывавших «женскую» версию, которая через пару недель разрослась и включала ещё больше женщин в дополнение к первым семи, охватывая знакомых Марко уже не за год, а за четыре. Однажды Кремер сказал Вулфу, что он, если хочет, может пройти всю цепочку, просмотрев около трехсот записей бесед с восьмьюдесятью четырьмя опрошенными, и Вулф посмотрел их. Он провел за ними у окружного прокурора одиннадцать часов. В результате сделал девять предположений, по всем была проведена работа, но дело не сдвинулось с места. Он оставил в покое женщин и те чувства, которые они вызывали у копов, и переключил Сола, Фреда и Орри, уж не говоря обо мне, на международное направление. Была проделана колоссальная работа. Мы многое узнали о тех десяти организациях, которые перечислены в манхэттенском телефонном справочнике и названия которых начинаются со слова «югославский». Мы узнали также, что сербам глубоко наплевать на боснийцев, не говоря уж о хорватах, которых они вообще за людей не считают. Что преобладающее большинство югославов в Нью-Йорке настроены против Тито, и практически все — против русских. Что восемь процентов швейцаров на Парк-авеню — югославы. Что жители Нью-Йорка, которые сами или через родителей ведут свой род из Югославии, категорически уклоняются от любых разговоров с незнакомцами и могут полностью прекратить общение, если им покажется, что вы что-то вынюхиваете. И ещё кучу других сведений, из которых только немногие вселяли слабую надежду навести наконец на след того негодяя, который всадил три пули в Марко Вукчича. Словом, поиски зашли в тупик.

В первые четыре дня мы видели Карлу ещё дважды. Она явилась в субботу днём и спросила Вулфа, правда ли то, что, как было объявлено, похороны не состоятся. Он сказал, что да, в соответствии с последней волей Марко, изложенной в письменном виде, его тело кремируют, причём без всяких церемоний. Она возразила, что сотни людей хотели бы выразить ему уважение и любовь, а Вулф ответил, что если уважать убеждения, которые имелись у человека, но которого уже нет в живых и который не может настоять на своём, то он должен хотя бы иметь право диктовать, как распорядиться собственным телом. Единственное, чего Карла смогла добиться, так это обещания, что прах Марко отдадут ей. Затем она поинтересовалась успехами в расследовании. Вулф ответил, что непременно сообщит, как только будет что сообщить. Этот ответ её явно не удовлетворил.

Карла снова пришла в понедельник вечером. Мне надоело реагировать на проклятый дверной звонок, и я поручил это Фрицу. Войдя в кабинет, она решительно прошагала к столу Вулфа и выпалила:

— Вы донесли на нас в полицию! Они продержали Лео целый день, а днём пришли за Полем и забрали его! Я знала, что не должна вам доверять!

— Пожалуйста, уймись… — начал было Вулф, но её уже прорвало.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Карла продолжала поносить и обвинять его, пока не устала и не остановилась, чтобы перевести дыхание.

Вулф, открыв глаза, осведомился:

— Ты закончила?

— Да! И заодно закончила с вами!

— Тогда не о чем говорить. — Он дернул головой. — Вон дверь.

Она подошла к красному кожаному креслу и уселась на самый краешек.

— Вы же говорили, что не донесете на нас в полицию…

— Я не доносил. — Вулф казался усталым и возмущенным. — Если ты мне не доверяешь, ты не поверишь ничему, что я скажу, так к чему лишние слова?

— Я хочу их услышать.

— Очень хорошо. Я ничего не сказал полиции ни о тебе, ни о твоих соратниках, ни о предположениях относительно убийства Марко. Но в полиции служат отнюдь не дураки. Они, я точно знаю, умеют добираться до сути. Я удивлён, что этого ещё не случилось. Они приходили к тебе?

— Нет.

— Придут, совершенно точно. В моем распоряжении только четверо сотрудников, и то мы не справляемся. У них — сотни. Если ты им скажешь, что приходила ко мне в четверг вечером, они обидятся, что я утаил это от них, но это неважно. Можешь рассказать им или не говорить, на твоё усмотрение. Что касается сведений, которые ты мне предоставила, поступай с ними, как сочтешь нужным. Может быть, лучше предоставить полицейским самим докопаться до них, потому что в процессе поиска они могут обнаружить нечто такое, о чем ты даже не подозреваешь. Поскольку ты здесь, я могу также сказать тебе, каких успехов я достиг. Так вот — никаких. — Он повысил голос: — Никаких, ясно?

— Совсем ничего не нашли?

— Ничего.

— Я не скажу полиции то, что сказала вам. Но это не имеет значения. Если вы этого до сих пор не сделали, так сделаете. — Вдруг она вскочила, ломая руки. — Что же мне теперь делать?! Мне нужно спросить вас — мне нужно сказать вам, что я должна сделать. Но я не скажу! Не скажу! — Она повернулась и выскочила.

Карла унеслась с такой быстротой, что, когда я вышел в прихожую, она уже открывала входную дверь. Когда же я приблизился к двери, Карлы и след простыл. Я только посмотрел в одностороннее стекло и проследил взглядом, как она спускается по ступенькам, уверенная, гибкая, как фехтовальщица или танцовщица, что было вполне справедливо, поскольку она занималась и тем, и другим.

Больше мы с Вулфом её не видели, хотя услышать про неё нам пришлось ещё не раз. Разговор о Карле зашёл совсем неожиданно через четыре дня, утром в пятницу. Мы с Вулфом проводили очередное совещание с Солом, Фредом и Орри, стараясь придумать, какие бы камешки ещё приподнять, чтобы посмотреть, что под ними, когда раздался звонок, и через минуту Фриц объявил:

— Сэр, вас хочет видеть мужчина. Мистер Шталь из Федерального бюро расследований.

Брови Вулфа полезли вверх; он взглянул на меня, я кивнул, и он велел Фрицу пропустить посетителя. Все помощники, включая меня, переглянулись. Шталь был отнюдь не рядовым сотрудником ФБР, в его распоряжении имелся немалый штат сотрудников, и ходили слухи, что к Рождеству он займет большое угловое здание на Бродвее. Он редко выполнял роль мальчика на побегушках, и потому его появление было событием; мы все это знали и оценили по достоинству. Когда Шталь вошёл, пересек кабинет и, приблизившись к столу Вулфа, протянул руку, Вулф даже оказал ему честь, приподнявшись, чтобы ответить на рукопожатие. Впрочем, для меня это свидетельствовало лишь об одном: ситуация была совершенно безнадежной.

— Давно мы с вами не встречались, — заявил Шталь. — Года три?

Вулф кивнул:

— Пожалуй, так. — Он указал на красное кожаное кресло, которое освободил Фред Даркин: — Садитесь.

— Спасибо. Можем мы поговорить наедине?

— Если нужно.

Вулф взглянул на троицу, и сыщики, все как один, поднялись, вышли и закрыли за собой дверь. Шталь уселся в кресло. Среднего роста, начинающий слегка лысеть, он не производил большого впечатления, если бы не челюсть, которая опускалась вниз на добрых два дюйма, а затем резко выступала вперёд. На мой взгляд, он мог запросто протаранить ею дубовую дверь. Взглянув на меня, он перевёл взгляд на Вулфа и сказал:

— Я имел в виду — совсем наедине.

Вулф нахмурился.

— Вам наверняка известно, что мистер Гудвин в курсе всех моих дел, в том числе самых личных. Он — мои глаза, уши и руки.

Шталь не мог этого знать, потому что это была неправда. Тем не менее он кивнул:

— В некотором смысле вы можете считать это личным делом — личным для вас. Мы хотели бы встретиться с вашей дочерью, миссис Карлой Бриттон.

Плечи Вулфа поднялись на одну восьмую дюйма и опустились.

— Так встречайтесь. Её адрес — Парк-авеню, девятьсот восемьдесят четыре. Номер телефона — Поплар три-три-ноль-четыре-три.

— Я знаю. Её там нет уже три дня, начиная со вторника. Она никому ничего не сказала о своих планах. Никто не знает, где она. А вы?

— Нет, сэр.

Шталь провел кончиком пальца по подбородку.

— Что мне в вас нравится — это ваша прямота и откровенность. Я никогда не видел комнату наверху, ту, что прямо над вашей, которую вы называете Южной, но я слышал о ней. Известно, что вы её используете время от времени для гостей, клиентов, да и в некоторых других случаях. Вы не будете возражать, если я поднимусь и взгляну на неё?

Вулф снова пожал плечами:

— Вы только зря потратите энергию, мистер Шталь.

— О, не волнуйтесь. У меня её в избытке.

— Тогда поднимайтесь. Арчи…

— Да, сэр.

Я встал, открыл дверь в прихожую и вместе со Шталем, следовавшим за мной по пятам, поднялся по ступенькам на два этажа. У двери в Южную комнату я посторонился и вежливо предупредил:

— Идите первым. Она может выстрелить.

Шталь открыл дверь и вошёл, а я встал на пороге.

— Здесь приятно и солнечно, — сказал я, — и кровать первоклассная. — Я показал пальцем: — Это дверь в ванную, а эта — в уборную. Одна девушка по имени Присцилла Идз как-то сняла её за пятьдесят «зеленых» в неделю, но её убили. Я уверен, что мистер Вулф снизил бы плату для такого выдающегося деятеля, как вы.

Шталь нетерпеливо дернулся, и я решил временно оставить его в покое. Он знал, что потерпел неудачу, но пошёл и открыл дверь в ванную и заглянул туда, а затем не поленился посмотреть и в уборной. Когда он повернулся, чтобы уйти, я сказал ему в спину:

— Жаль, что вам здесь не понравилось. Не хотите ли взглянуть на мою комнату — она как раз над прихожей? Или на оранжерею?

Я продолжал издеваться, пока он спускался по лестнице.

— Может быть, вам больше придётся по душе комната мистера Вулфа — там на кровати лежит роскошное чёрное шелковое покрывало. Буду рад вам его показать. А если хотите что-нибудь подешевле, то в гостиной есть кушетка.

Шталь вошёл в кабинет, сел на стул, уставился на Вулфа и спросил:

— Где она?

Вулф посмотрел на него:

— Я не знаю.

— Когда вы её видели в последний раз?

Вулф выпрямился.

— Вы ведёте себя грубо, сэр. Если это допрос, то покажите ордер.

— Я говорю, что её три дня не было дома и мы не можем её найти.

— Это не оправдывает ваше поведение в моем доме, как и то, что вы посмели назвать меня лжецом.

— Я этого не делал.

— Нет, делали. Когда я сказал, что не знаю, где она, вы посмели обыскать мой дом. А не найдя, требуете, чтобы я сказал, где она. Пф!

Шталь дипломатично улыбнулся:

— Ну, Гудвин поквитался за вас, вдоволь поиздевавшись надо мной. Я полагаю, лучше начать все сначала. Вы знаете, как мы ценим ваши способности и ваши достоинства. Мы знаем, что вам ничего не нужно разжевывать и расшифровывать. Я думаю, вы прекрасно понимаете, что мой приход сюда и вопросы про миссис Бриттон означают одно — что нас всерьез интересуют некоторые аспекты в расследовании убийства Марко Вукчича. У нас есть причины полагать, что он занимался деятельностью, которая непосредственно интересует федеральное руководство; мы знаем также, что ваша дочь была связана с ним, поэтому её исчезновение нас беспокоит. У нас пока нет доказательств, что вы каким-то образом связаны с этим родом деятельности Вукчича — лояльной или подрывной, не знаю.

Вульф фыркнул:

— Индульгенцией я не располагаю.

— Правильно. И необходимости в её получении у вас нет. Могу также добавить, что, прежде чем идти к вам, я советовался с инспектором Кремером. Мы узнали об участии миссис Бриттон в этом деле только прошлой ночью. Если учесть все обстоятельства, то по поводу её исчезновения можно высказать два предположения: первое — она была вовлечена в эту деятельность тем же человеком или теми же людьми, что и Вукчич, и второе — она вела с Вукчичем двойную игру, работая на коммунистов. Если так, то она могла принять участие в организации его убийства, после чего оставаться здесь стало для неё слишком рискованно. Как вы теперь считаете, у меня достаточно оснований, чтобы задать вам вопрос: когда вы её видели в последний раз?

— Мой ответ вам мало поможет. Я видел её четыре дня назад, в этой самой комнате, в понедельник вечером, около половины седьмого. Она была здесь не более десяти минут. Она и слова не сказала ни о своём намерении исчезнуть, ни о какой-либо причине для такого намерения. Из представленных вами двух предположений я советую отбросить второе, но это не обязательно оставит только первое; есть ещё и другие.

— Почему отбросить второе?

Вулф поднял голову:

— Мистер Шталь, миазмы недоверия, отравляющие воздух, которым мы дышим, распространились так широко, что заставили вас совершить бессмысленный поступок — пойти и осмотреть мою Южную комнату. Я бы хотел предложить вам уйти, но не могу позволить себе такой роскоши, потому что я — последняя дубина. Я охочусь за убийцей Марко Вукчича уже восемь дней и барахтаюсь в болоте, поэтому, если есть хоть какой-то шанс, что вы можете протянуть мне соломинку, я хочу этого и поэтому расскажу вам всё, что знаю, о причастности миссис Бриттон к этой истории.

Он так и сделал и не стал возражать, когда Шталь вынул записную книжку и начал делать пометки. Под конец он сказал:

— Вы спрашивали, почему я советовал вам отбросить второе предположение, — вот вам мой ответ. Вы можете сделать скидку на то, что вам диктует ваша предусмотрительность. Что касается меня, то мне сейчас остро недостаёт соломинки, за которую я бы мог ухватиться. И, поверьте, зная, какими неограниченными правами и возможностями вы располагаете, я был бы весьма признателен за вашу помощь.

Я никогда ещё не видел и не слышал, чтобы Вулф так унижался, несмотря даже на тяжелейшее положение, в котором он находился. Шталь, по-видимому, тоже был ошарашен. Он довольно ухмыльнулся, так что мне захотелось врезать ему по физиономии. Затем он взглянул на наручные часы и поднялся. Даже не соизволил сказать, что опаздывает на какую-нибудь вымышленную встречу.

— Это что-то новое, — заявил он, — Ниро Вулф, цепляющийся за соломинку. Мы подумаем над этим. Если вы услышите что-то от вашей дочери или о ней, мы будем очень признательны за любые сведения.

Проводив его, я вернулся в кабинет и сказал Вулфу:

— Иногда мне жаль, что я такой учтивый и обходительный. С каким удовольствием я спустил бы с крыльца этого остолопа!

— Прекрати, — проворчал он. — Мы должны её найти.

Но мы её не нашли. Хотя очень пытались. Это верно, что Шталь и Кремер превосходили нас в отношении прав и возможностей, но Фред Даркин умеет копать, Орри Кэтер — настоящий молодец, Сол Пензер — лучший оперативник к северу от экватора, а я — хорошая ищейка. Следующие шесть дней мы пытались найти хоть какой-нибудь её след, но с таким же успехом могли оставаться в моей комнате и играть в пинокль. Ни проблеска. Именно тогда Вулф и названивал в Лондон, Париж и Бари. Я думал, что он просто барахтается в болоте, и до сих пор думаю, что он делал все наугад, но должен признать, что именно Хичкок из Лондона и Боден из Парижа в конце концов навели его на Телезио в Бари; без помощи Телезио мы все ещё искали бы Карлу и убийцу Марко. Во вторник после посещения Шталя он уже звонил в Бари. И если бы не счёт на сорок «зеленых», то никогда бы не дождался ответных звонков от Телезио.

Их было три. Первый раздался в четверг вечером, когда я отсутствовал, отрабатывая версию, которая, по мнению Фреда, могла нас куда-нибудь вывести. Когда незадолго до обеда я вернулся, Вулф раздражённо сказал:

— Собери их вечером — будут новые инструкции.

— Да, сэр.

Я подошёл к своему столу, сел и обернулся:

— А что для меня?

— Посмотрим. — Вулф выглядел сердитым. — Думаю, ты должен знать. Мне звонили из Бари. Сейчас в Италии ночь. Миссис Бриттон приехала в Бари в полдень и уже через несколько часов вышла на небольшом судне в Адриатическое море.

Я вытаращил глаза.

— Какого черта её понесло в Италию?

— Не знаю. Мой информатор, возможно, это знает, но считает необходимым соблюдать осторожность в разговорах по телефону. Я принял к сведению, что она там. Пока ни с кем не делись.

— Сол все равно разнюхает.

— Или нет. Потом, он не узнает, где она, а если и узнает, то это не так важно. Кто из вас более надежен, Сол или ты?

— Наверное, Сол. Мне ведь приходится постоянно себя контролировать.

— Да. Что касается мистера Кремера и мистера Шталя, мы ничего им не скажем. Если они продолжат её поиски, то смогут найти ещё что-нибудь.

Вулф вздохнул, отодвинулся назад и закрыл глаза, по-видимому, для того, чтобы составить программу действий.

Итак, первый звонок от Телезио не приостановил оперативные действия и лишь смог повлиять на стратегию. Все изменилось после второго звонка. Он раздался в половине третьего ночи в понедельник. Конечно, в Бари это половина девятого утра, но я был не в состоянии осуществить этот подсчёт, когда вдруг проснулся и осознал, что это не сон и телефон действительно звонит. Я скатился с постели и схватил трубку. Услышав, что звонят из Бари, Италия, мистеру Ниро Вулфу, я попросил телефонистку подождать, зажёг свет и отключил сигнализацию, которая начинала истошно трезвонить, стоило какому-либо ночному гостю подобраться к двери комнаты Вулфа ближе чем на десять футов, затем спустился на этаж и постучал. Услышав голос шефа, я открыл дверь, вошёл и включил свет. Вулф выглядел очень величественно, лежа под одеялом-грелкой и щурясь на меня.

— Ну? — произнес он.

— Звонок из Италии. Соберитесь с мыслями.

Вулф не допускает даже возможности, что ему когда-либо придётся говорить по телефону лежа в постели, поэтому единственный аппарат в его комнате стоит на столике у окна. Я подошёл и включил его. Он откинул одеяло, поёрзал по кровати, встал, прошлёпал босиком к столу и взял трубку. Даже в этих обстоятельствах я был поражен чудовищными размерами его пижамы. Я стоял и слушал тарабарщину, в которой ничего не понимал, но это длилось недолго. Не прошло и трёх минут, как он положил трубку, посмотрел на меня с неприязнью, прошагал к кровати, опустился на край и произнес несколько слов, которые я не смог бы воспроизвести.

— Звонил синьор Телезио. Он так осторожен, что понять его почти невозможно. Он сказал, что у него есть для меня новости, но настаивал на строжайшей конспирации, поэтому зашифровал их. Вот что он сказал, дословно: «Человек, которого вы ищете, находится в окрестностях горы». Он не стал ничего объяснять, а давить на него было бы неосторожно.

Я сказал:

— Никогда ещё не видел, чтобы поиски кого-либо давались вам с таким трудом, как поиск убийцы Марко. Телезио знает об этом?

— Да.

— Тогда весь вопрос в том, какую гору он имел в виду.

— Можно смело предположить, что Лофхен — Чёрную гору, по имени которой получила название Черногория.

— Этот Телезио заслуживает доверия?

— Да.

— Тогда дело яйца выеденного не стоит. Убийца Марко находится в Черногории. Найти его там для нас — раз плюнуть.

— Спасибо.

Вулф положил ноги на кровать, засунул их под одеяло и вытянулся в длину, если можно так сказать о человеке с его габаритами. Он натянул одеяло в жёлтом пододеяльнике до подбородка, повернулся на бок и, приказав мне выключить свет, закрыл глаза.

Должно быть, он заснул, пока я ещё поднимался по лестнице.

Эти четыре дня были самыми худшими за последнее время. Хоть я и знал, что Вулф упрям, как стадо онагров, но в этот раз он побил все рекорды. Он чертовски хорошо знал, что объект ускользнул от него, что он полностью побежден и единственно разумным было бы передать дело Кремеру и Шталю с тайной надеждой, что оно заинтересует ЦРУ, и, если вдруг у них объявится в тех краях турист, любующийся пейзажем, они сочтут возможным дать ему соответствующее задание. Более того, существовало по крайней мере два особо важных лица в Вашингтоне, причём один из них в Госдепартаменте, к которым Вулф мог обратиться с просьбой. Но нет. Не для этого упрямца. Когда — кажется, это было в среду вечером — я представил ему соображения, перечисленные выше, он отверг их по следующим причинам. Во-первых, Кремер и Шталь решат, что он все выдумал, если он не назовет своего осведомителя из Бари, а этого он сделать не может. Во-вторых, они непременно схватят миссис Бриттон, если она вернётся в Нью-Йорк, и предъявят ей такое обвинение, что она полностью в нём увязнет. И в-третьих, ни полиция Нью-Йорка, ни ФБР не могут добраться до Югославии, а ЦРУ заинтересуется делом только в том случае, если это будет связано с их планами и проектами, что чрезвычайно нежелательно.

Между тем — и это производило жалкое впечатление — он продолжал платить Солу, Фреду и Орри, регулярно давал им инструкции и читал их отчеты, а я должен был участвовать в этом цирке. Не думаю, чтобы Фред и Орри догадывались, что их водят за нос, но Сол сообразил, и Вулф понял это. В четверг утром Вулф сказал, что Солу не обязательно докладывать непосредственно ему, отчёт могу взять я.

— Нет, сэр, — твёрдо сказал я. — Я сначала уволюсь. Я согласен выполнять свою роль в этом проклятом фарсе, если вы настаиваете, но не собираюсь убеждать Сола Пензера в том, что я слабоумный. Он и так знает.

Не знаю, сколько это могло продолжаться.

Рано или поздно Вулфу пришлось бы прервать эту деятельность, и я предпочитаю думать, что это случилось бы рано. Стало заметно, что он не выдерживает напряжения; пример тому — сцена в кабинете на следующее утро, в пятницу, о которой я уже рассказывал. Что касается меня, я старался его не раздражать. Я просто предоставил ему возможность освободиться от этого дела, сообщив, что письмо Картрайта из «Консолидейтед продактс» требует немедленного ответа, и напомнил, что однажды Картрайт заплатил за вексель двенадцать кусков и не пикнул; сцена, когда он сгреб бумаги со стола и швырнул их в корзину, выглядела многообещающе. Я как раз решал вопрос, что делать дальше, когда зазвонил телефон. Я с удовольствием поступил бы с ним так же, как Вулф с почтой, однако пересилил себя и взял трубку. Женский голос спросил, приму ли я неоплаченный звонок из Бари, Италия, для мистера Ниро Вулфа; я согласился и позвал шефа. Он снял трубку.

На этот раз разговор был ещё короче, чем в то воскресенье ночью. Я не умею разделять итальянский на отдельные слова, но, насколько понимаю, Вулф не произнес и пятидесяти. По его тону я понял, что новости опять неприятные, и выражение его лица, когда он повесил трубку, подтверждало это. Он сжал губы, свирепо глядя на телефон, потом перевёл взгляд на меня.

— Она мертва, — мрачно сказал он.

Его всегда раздражало, когда я говорил таким образом. Он вдолбил мне в голову, чтобы при сообщении информации я использовал четкие формулировки, в особенности при описании людей или предметов. Но поскольку звонок был из Бари, а в той части света находилась только одна интересующая нас женщина, я не стал протестовать.

— Где она? — спросил я. — В Бари?

— Нет, в Черногории. Оттуда сообщили.

— Что послужило причиной смерти?

— Источник сказал, что ничего не знает, кроме того, что смерть была насильственной. Он не сказал, что её убили, но это так. Может быть, ты сомневаешься?

— Не сомневаюсь. Что ещё?

— Ничего. Просто факт, и больше ничего. А если бы я и выудил из него дополнительные сведения, то, сидя здесь, все равно не знал бы, что с ними делать.

Вулф посмотрел на свои ноги, затем перевёл взгляд на правый подлокотник кресла, потом на левый, как будто хотел убедиться, что в самом деле сидит. Потом вдруг, резко отодвинув кресло, встал. Он подошёл к телевизору, постоял немного, глядя на экран, затем повернулся и передвинулся к самому крупному, не считая его самого, предмету в кабинете, тридцтишестидюймовому глобусу, крутанул его, остановил и на одну-две минуты погрузился в изучение. Потом повернулся, подошёл к своему столу, взял книгу, которую дочитал до середины, — «Но мы родились свободными» Элмера Дэвиса, — приблизился к книжному шкафу и поставил её между двумя другими. Обернулся ко мне и спросил:

— Сколько у нас на счету в банке?

— Чуть больше двадцати шести тысяч после уплаты недельных счетов. Чеки вы выбросили в корзину.

— А в сейфе сколько?

— Сто девяносто четыре доллара двенадцать центов мелочью, а также, на крайний случай, резервные тридцать восемь сотен.

— Как долго идёт поезд до Вашингтона?

— От трёх часов двадцати пяти минут до четырёх часов пятнадцати минут, в зависимости от поезда.

Он недовольно поморщился:

— А самолёт?

— От шестидесяти до ста минут, в зависимости от направления ветра.

— Самолёты летают часто?

— Каждые полчаса.

Он взглянул на настенные часы.

— Можем мы попасть на тот, что улетает в полдень?

Я поднял голову:

— Вы сказали «мы»?

— Да. Нужно быстро получить паспорта — ты должен съездить за ними.

— Зачем нам паспорта?

— Чтобы попасть в Англию и в Италию.

— Когда мы уезжаем?

— Как только получим паспорта. Лучше вечером. Так можем мы попасть на самолёт, который улетает в Вашингтон в полдень?

— Погодите, — сказал я. Можно рехнуться, наблюдая, как статуя неожиданно превращается в динамо-машину. — Это действительно необходимо?

— Нет.

— Сколько раз вы мне говорили, что ни в коем случае нельзя действовать под влиянием порыва! Почему вы не сядете и не сосчитаете до тысячи?

— Это не порыв. Мы должны были уехать намного раньше — как только узнали, что она там. Теперь этого требуют обстоятельства. К черту все; так можем мы попасть на этот самолёт?

— Нет. Ничего не поделаешь. Одному богу известно, что вы будете есть в течение недели или, может быть, года, — а Фриц готовит к ужину мусс «Покахонтас» из молок макрели, и если вы его не съедите, то потом выместите злость на мне. Пока я позвоню в аэропорт и достану из сейфа ваше свидетельство о натурализации и своё свидетельство о рождении, вы можете пойти и помочь Фрицу, раз уж у нас такая спешка.

Он хотел что-то сказать, но передумал, повернулся и пошёл на кухню.

ГЛАВА 4

Мы вернулись домой в девять часов вечера. У нас были не только паспорта, но и билеты на самолёт, улетающий из Айдлуайлда в Лондон завтра, в субботу, в пять часов пополудни.

Вулф вёл себя не так, как подобает мужчине. Я надеялся, что раз уж он решил пересечь океан и добрую часть континента, то с нелюбовью к машинам покончено, и расслабился, однако видимых изменений в его поведении не произошло. В такси он сидел на краешке сиденья, вцепившись в ремень, а в самолёте все его мускулы были напряжены. По-видимому, это укоренилось в нём так глубоко, что помочь ему мог только психоанализ, а на это не было времени. На эту процедуру ушло бы, пожалуй, не двадцать часов, а двадцать лет.

В Вашингтоне все было просто. «Особо важная персона» из Госдепартамента, которую мы прождали всего десять минут, поначалу пыталась объяснить, что вмешательство в дела паспортного отдела на высоком уровне неблагоразумно, но Вулф прервал его, и вовсе не так дипломатично, как можно было бы ожидать в таком учреждении. Вулф заявил, что он просит не о вмешательстве, а только о том, чтобы ускорить дело; обратился он за помощью в Вашингтон только потому, что крайняя необходимость профессионального характера требует его присутствия в Лондоне в кратчайший срок. Он предполагал, что может рассчитывать на выражение благодарности за некие оказанные услуги и изъявление готовности ответить взаимностью на столь скромную и невинную просьбу. Так и вышло, но все равно формальности отняли какое-то время.

Всю субботу мы провозились с делами. Неизвестно было, на сколько мы уезжаем. Мы могли вернуться через несколько дней, но Вулф считал, что надо рассчитывать на неопределенный срок, поэтому дел у меня было невпроворот. Фреду и Орри было заплачено, а Солу предписано находиться в кабинете и спать в Южной комнате. Натаниэль Паркер, наш адвокат, был уполномочен подписывать чеки, а Фриц — присматривать за «Рустерманом». Теодору выдали целую кучу ненужных инструкций по поводу орхидей. Помощник управляющего в отеле «Черчилль» должен был оплатить наличными чек на десять тысяч десятками, двадцатками и сотнями, и я потратил добрый час на то, чтобы аккуратно уложить их в пояс, который купил в магазине Аберкромби.

Единственная за целый день ссора произошла в последнюю минуту, когда Вулф стоял в кабинете в пальто и шляпе, а я открыл ящик своего стола и вытащил «марли» 32-го калибра и две коробки с патронами.

— Ты это не возьмёшь, — заявил он.

— Естественно, возьму. — Я сунул пистолет в плечевую кобуру, а коробки — в карман. — Разрешение у меня в бумажнике.

— Нет. Из-за него могут быть неприятности на таможне. Ты сможешь купить пистолет в Бари. Вынь его.

Это прозвучало как приказ, и он был начальником.

— Хорошо, — сказал я, вынул пистолет и положил его в ящик. Затем уселся на стул. — Я не еду. Как вам известно, я уже много лет взял за правило не выходить на дело, связанное с убийством, без пистолета. Я не собираюсь гоняться за убийцей вокруг Черной горы, на чужой земле, имея в качестве оружия лишь отвратительный пистолет местного производства, о котором я ничего не знаю.

— Вздор. — Он посмотрел на часы. — Пора ехать.

— Езжайте.

Молчание. Я положил ногу на ногу. Он сдался:

— Очень хорошо. Если бы я так не зависел от тебя, я бы сделал это сам. Идем.

Я снова взял «марли», положил его куда надо, и мы вышли. Фриц и Теодор проводили нас на улицу, где за рулем седана уже сидел Сол. Вещи лежали в багажнике, и все заднее сиденье было в распоряжении Вулфа. Глядя на физиономии Фрица и Теодора, можно было подумать, что мы уезжаем на фронт; они на самом деле ничего не знали. Только Сол и Паркер были в курсе дела.

В Айдлуайлде мы без помех преодолели формальности и сели в самолёт. Я подумал, что Вулфу не повредит небольшая доза юмора, чтобы отвлечь его от ужасов перелета, и пересказал ему забавную фразу, произнесенную кем-то сзади нас, когда мы поднимались по трапу:

— Боже мой, они содрали с меня тридцать долларов за лишний вес багажа, а посмотрите только на этого типа!

Видя, что это не произвело желаемого эффекта, я пристегнулся и оставил Вульфа наедине со своими страданиями.

Я признаю, что он старался их не показывать. Первую пару часов я вообще не видел его лица, потому что он сидел, уставившись в окно на морской горизонт или на облака. Мы попросили, чтобы нам подали еду на подносах; шеф нормально управился с фрикасе и салатом с приправами, без капризов и выкрутасов. Потом я принес ему две бутылки пива, он вежливо меня поблагодарил, и это было поступком, если учесть, что, с его точки зрения, все движущиеся части любой машины подвержены непредсказуемым прихотям и, если дурь овладеет вдруг нашим самолетом, мы плюхнемся глухой ночью в пучину Атлантики. На этой мысли я крепко заснул. Часы показывали половину третьего, когда я проснулся, но было совсем светло, пахло жареным беконом, а в ушах звучал голос Вулфа:

— Я хочу есть. Мы летим, опережая время, и через час уже будем на месте.

— Вы спали?

— Немного. Я хочу завтракать.

Он съел четыре яйца, десять ломтиков бекона, три булочки и выпил три чашки кофе.

Я так и не увидел Лондона, потому что аэропорт находится за городом, а Джеффри Хичкок ждал нас у выхода. Мы не видели его с тех пор, как он был в последний раз в Нью-Йорке, три года назад. Он приветствовал нас очень сердечно для англичанина, пригласил к угловому столику в ресторане и заказал булочки, повидло и чай. Сначала я хотел воздержаться, но подумал: какого чёрта, должен же я привыкать к чудной иностранной пище, — и взял свою долю.

Хичкок вынул из кармана конверт.

— Здесь ваши билеты на самолёт до Рима. Он улетает через сорок минут, в двадцать минут десятого, и прилетает в три часа по римскому времени. Поскольку ваш багаж едет прямо туда, здешние таможенники вас не касаются. У нас есть полчаса. Этого хватит?

— С избытком. — Вулф намазал повидло на булочку. — В основном меня интересует Телезио. Тридцать лет назад, будучи мальчиком, я доверил бы ему свою жизнь. Могу ли я доверять ему теперь?

— Не знаю.

— Я должен знать, — резко сказал Вулф.

— Конечно, должны. — Хичкок вытер салфеткой тонкие бледные губы. — Но в наши дни человек, которому вы можете доверять, — редкая птица. Могу сказать только, что имею с ним дело восемь лет, и я доволен, а Боден знает его гораздо дольше — со времен Муссолини, и он ручается за него. Если у вас…

Хриплый металлический голос из громкоговорителя, кажется женский, сотряс воздух. Мне показалось, что голос говорил о чем-то весьма срочном. Когда динамик умолк, я поинтересовался у Хичкока, не случилось ли чего, а тот изумленно ответил, что пассажиров девятичасового рейса на Каир попросили собраться у выхода номер семь.

— Да, — я кивнул, — мне тоже показалось, что я расслышал слово «Каир». А на каком языке она говорила? На арабском?

— На английском.

— Прошу прощения, — сказал я вежливо и отпил немного чая.

— Я говорил, — обратился Хичкок к Вулфу, — что если вам нужно довериться кому-то, то сомневаюсь, что на этом берегу вам удастся найти кого-нибудь лучше Телезио. Можете мне поверить, потому что я очень осторожный человек.

— Это лучше, чем я надеялся, — проворчал Вулф. — Ещё вопрос: как обстоит дело с самолетом от Рима до Бари?

— Сейчас скажу. — Хичкок прокашлялся. — Его арендовали, и он должен быть в полной готовности. — Он вынул из кармана потертый кожаный бумажник, порылся в нём и достал листок бумаги. — Вас встретят по приезде, но если случится накладка, то здесь вы найдете фамилию нужного человека и номер телефона. — Он передал бумагу Вулфу. — Это стоит восемьдесят долларов, причём вы можете расплатиться именно долларами. Агент, с которым я имею дело в Риме, Джузеппе Дрого, — хороший человек по римским стандартам, но способен постараться извлечь личную пользу из контакта со своим знаменитым другом. Конечно, он должен знать ваше имя. Теперь, если с Римом все, я снимаю с себя ответственность.

Вулф не выразил удовольствия, что свидетельствовало о том, насколько он сосредоточен на своей поездке. Любой человек, обладающий десятой частью его самомнения, напыжился бы как индюк, узнав, что его известность докатилась до Рима.

Немного позже громкоговоритель произнес, по-видимому на английском, что объявляется посадка на самолёт до Рима, и наш хозяин проводил нас к выходу. Когда мы выруливали на взлетную полосу, шеф помахал ему на прощание рукой.

Вулф снова занял место у окна, и мне пришлось вытянуть шею, чтобы впервые взглянуть на Европу. День был хороший и солнечный, у меня на коленях лежала карта, и, после того как мы пересекли Ла-Манш, было очень интересно смотреть на Брюссель, остающийся слева, Париж справа, затем Цюрих слева, Женева справа или Милан слева, Генуя справа. Я легко узнал Альпы и даже разглядел Берн. А вот Флоренцию, к великому сожалению, пропустил. Пролетая над Апеннинами, мы угодили в воздушную яму и падали добрую милю или около того, пока не выровняли курс, что, в общем-то, было достаточно неприятно; некоторые пассажиры даже выразили неудовольствие. Но не Вулф. Он только закрыл глаза и сжал губы. После такой встряски я счёл вежливым заметить:

— Это ещё цветочки. Вот, помнится, когда вы отправили меня в Калифорнию, я пролетал над скалами…

— Заткнись, — проворчал он.

Итак, Флоренцию я прошляпил. Мы приземлились в римском аэропорту в три часа пополудни; стоял приятный и теплый день, воскресенье, но в ту минуту, когда мы спустились по трапу и направились к зданию, наши отношения с Вулфом резко изменились к худшему. Всю мою жизнь, едва возникала необходимость сориентироваться в новой обстановке, мне достаточно было посмотреть на указатели или, в крайнем случае, спросить местного жителя. Теперь же я пропал. Увы, вывески были не для меня. Такое впечатление, что итальянцы понимали только по-итальянски и считали, что других языков в мире не существует. Я остановился и бросил беспомощный взгляд на Вулфа.

— Сюда, — сухо произнес он, — на таможню.

Основа наших взаимоотношений была нарушена, и мне это не пришлось по душе. Я встал рядом с ним у стола и безмолвно внимал диким звукам, которыми он обменивался с басовитым молодцем в униформе, причём моё личное участие в беседе ограничилось тем, что я протянул паспорт, когда меня попросили об этом по-английски. Я стоял рядом с ним у стойки в другой комнате. Вулф на этот раз обменивался любезностями с черноволосым тенором, хотя, признаюсь, здесь я играл более важную роль, поскольку мне доверили открыть чемоданы и закрыть их после осмотра. И опять звуки, обращенные к красной фуражке с усами, которая передала вещи другой — синей — фуражке. Затем толстый синьор в зелёном костюме с красной гвоздикой в петлице. Вулф любезно сообщил мне, что толстяка зовут Дрого и что частный самолёт на Бари ждет нас. Только я собрался выразить благодарность, что меня наконец заметили, как к нам подошёл холеный молодой человек, похожий на студента, одетый так, будто он собрался на свадьбу или похороны, и обратился, слава богу, на хорошем американском языке:

— Мистер Ниро Вулф?

Вулф вытаращился на него:

— Могу я узнать ваше имя, сэр?

Он любезно улыбнулся:

— Я Ричард Коуртни из посольства. Мы подумали, что вам может что-нибудь понадобиться, и были бы рады предложить свои услуги. Можем ли мы чем-то помочь?

— Нет, спасибо.

— Вы долго пробудете в Риме?

— Не знаю. А вам надо знать?

— Нет, нет… — Он запнулся. — Мы не собираемся вмешиваться в ваши дела — только дайте нам знать, если вам будет нужна какая-нибудь информация или содействие.

— Я дам вам знать, мистер Коуртни.

— Пожалуйста. И я надеюсь, вы не будете возражать. — Он вынул из внутреннего нагрудного кармана своего безупречно сшитого пиджака, купленного явно не в магазине, маленькую черную книжку и ручку. — Мне бы очень хотелось иметь ваш автограф. — Он открыл книжку и протянул её. — Если можно.

Вулф расписался. Хорошо одетый мальчик-студент поблагодарил его, повторил, чтобы мы обращались в посольство при первой необходимости, одарил всех, включая Дрого и меня, благовоспитанной улыбкой и ушёл.

— Вас проверяют? — спросил я у Вулфа.

— Сомневаюсь. Зачем?

Он что-то сказал Дрого и синей фуражке, и мы двинулись вперёд, причём Дрого возглавлял группу, а синяя фуражка с вещами замыкала её. После прогулки по бетону, а затем по гравию странного цвета, которого я никогда не видел, мы подошли к ангару, перед которым стоял маленький голубой самолёт. По сравнению с тем, на котором мы пересекали Европу, он выглядел игрушкой. Вулф постоял, сердито глядя на него, затем повернулся к Дрого и что-то произнес. Он говорил все громче и горячей, затем слегка поостыл и в конце концов велел мне заплатить девяносто долларов.

— Хичкок сказал — восемьдесят, — возразил я.

— Он просил сто десять. Что касается платы вперёд, то тут я его прекрасно понимаю. Когда мы вылезем из этой штуковины, может быть, мы будем не в состоянии заплатить. Дай ему девяносто долларов.

Я заплатил, затем получил указание дать доллар синей фуражке, что и сделал, после того как она передала наш багаж пилоту, и подержал переносную лестницу, пока Вулф водружал себя на место. Затем я залез в самолёт сам. Там было место для четырёх пассажиров, но не для четырёх Вулфов. Вошёл пилот, и мы покатили на взлетную полосу. Я бы предпочёл не прощаться с Дрого, учитывая, что он обманным путем выманил у нас лишнюю десятку, но во имя спасения общественных связей помахал ему рукой.

Полет на небольшой высоте над Волчанскими холмами (если интересуют подробности — посмотрите на карту) в самолёте объемом в пинту — далеко не идеальное место для дружеской беседы, но до Бари оставалось только девяносто минут, а некоторые вопросы требовали безотлагательного решения. Я перегнулся и прокричал Вулфу, перекрывая шум:

— Я хочу обсудить один вопрос!

Он повернулся ко мне. Лицо его было мрачным. Я наклонился ближе к его уху:

— Я про общение с туземцами. На скольких языках вы говорите?

Вулф подумал, потом сказал:

— На восьми.

— А я на одном. И понимаю только один. Мне это не по зубам. Наше дальнейшее сосуществование абсолютно невозможно, если вы не согласитесь на одно условие. Когда вы разговариваете с людьми, я не могу требовать, чтобы вы переводили все подряд, но вы должны это делать при первой же возможности. Я постараюсь быть благоразумным, но, если уж прошу, значит, это нужно. В противном случае я могу вернуться в Рим на этой штуковине.

Он стиснул зубы:

— Место для ультиматума выбрано идеальное.

— Великолепно! С таким же успехом вы могли взять с собой куклу. Я же сказал, что постараюсь быть благоразумным, и потом, я столько лет вам докладывал, что могу рассчитывать в обмен на ваши сообщения.

— Очень хорошо. Я подчиняюсь.

— Я хочу полностью быть в курсе дела.

— Я же сказал, что подчиняюсь.

— Тогда мы можем начать сейчас. Что сказал Дрого об организации встречи с Телезио?

— Ничего. Дрого было известно только, что мне нужен самолёт, чтобы добраться до Бари.

— Телезио будет нас встречать в аэропорту?

— Нет. Он не знает, что мы прилетаем. Я сначала хотел спросить о нём Хичкока. В тысяча девятьсот двадцать первом он убил двух фашистов, которые загнали меня в угол.

— Убил чем?

— Ножом.

— В Бари?

— Да.

— А я думал, вы черногорец. Как вы очутились в Италии?

— В те времена я был очень мобильным. Я подчинился твоему ультиматуму, как ты настаивал, но не собираюсь давать тебе отчёт о том, что я делал в молодости, по крайней мере не здесь и не сейчас.

— Какой план действий у нас в Бари?

— Не знаю. Раньше там не было аэропорта, и поэтому я не знаю, где он находится. Посмотрим.

Он отвернулся и выглянул в иллюминатор. Минуту спустя сказал:

— Мне кажется, мы летим над Беневенто. Спроси у пилота.

— Не могу, чёрт возьми. Я вообще никого ни о чем не способен спросить. Спросите сами.

Он пропустил моё предложение мимо ушей.

— Это, должно быть, Беневенто. Полюбуйся на него. Римляне разбили здесь самнитов в триста двенадцатом году до нашей эры.

Он пускал пыль в глаза, и я это оценил. Всего лишь два дня назад я поставил бы десять против одного, что, находясь в самолёте, он не сможет вспомнить вообще ни одной даты, а тут он болтал про то, что было двадцать два века назад. Я повернулся к окну, чтобы взглянуть на Беневенто. Вскоре я увидел море впереди и слева и познакомился с Адриатикой; мы приближались, и я видел, как вода блестит и переливается на солнце, а затем появился Бари. Часть его была беспорядочно разбросана по косе, убегающей в море, и, судя по всему, не имела улиц, а другая, расположенная вдоль берега к югу от косы, равномерно пересекалась прямыми улицами, почти как в центре Манхэттена, только без Бродвея.

Самолёт приземлился.

ГЛАВА 5

А теперь, пожалуйста, вспомните предупреждение, которое я сделал вначале. Как я уже упоминал, самые важные события изложены со слов Вулфа.

Итак, было пять часов вечера апрельского воскресенья, Вербного воскресенья. Конечно, наш самолёт прилетел вне расписания, и Бари не столица государства, но даже в этом случае можно было надеяться увидеть признаки жизни в аэропорту. Но нет. Он вымер. Конечно, кто-то находился на контрольной вышке, и ещё кто-то — в крохотном зданьице, куда вошёл пилот, вероятно, доложить о прибытии, но больше никого, за исключением трёх мальчиков, швырявших камнями в кошку. Вулф узнал у них, где находится телефон, и вошёл в здание позвонить. Я караулил вещи и наблюдал за паршивыми мальчишками. Коммунисты, должно быть, решил я, нельзя же обижать честных кошек в Вербное воскресенье. Потом я вспомнил, где нахожусь, и подумал, что они с таким же успехом могут оказаться фашистами.

Вулф вернулся и сообщил:

— Я дозвонился до Телезио. Он сказал, что дежурный охранник перед этим зданием знает его и не должен видеть нас вместе. Он дал мне номер телефона, по которому я позвонил и договорился, что за нами прибудет машина и отвезёт на встречу.

— Да, сэр. Нужно время, чтобы я сумел привыкнуть к такому положению. Полагаю, года мне хватит. Давайте войдем, чтобы не стоять на солнце.

Деревянная скамья в зале ожидания была не слишком удобной, но, думаю, Вулф не поэтому встал через несколько минут и вышел. Проделав четыре тысячи миль и сменив три самолёта, он был по горло сыт передвижением. Невероятно, но факт: я сидел в помещении, а он был на ногах — и снаружи. Может быть, места, где он провел молодость, неожиданно вызвали у него приступ сентиментальности, но, подумав, я решил, что едва ли. В конце концов он появился и сделал мне знак рукой. Я поднял вещи и вышел.

Нас ждала длинная чёрная «Ланчиа» с водителем в красивой серой форме, отделанной зелёным. Здесь было достаточно места и для вещей, и для нас. Когда мы тронулись, Вулф дотянулся до ремня безопасности и крепко вцепился в него, что свидетельствовало о его нормальном состоянии. С площади мы повернули на гладкую асфальтированную дорогу, и «Ланчиа» совершенно бесшумно понеслась по ней, а спидометр показывал восемьдесят, девяносто и больше ста, когда я сообразил, наконец, что это километры, а не мили. Всё равно это была классная машина. Вскоре домов стало больше, дорога превратилась в улицу, затем в авеню. Мы повернули направо, где движение было более интенсивным, сделали ещё два поворота и остановились у тротуара напротив здания, напоминавшего железнодорожную станцию. Вулф поговорил с водителем и обратился ко мне:

— Он просит четыре тысячи лир. Дай ему восемь долларов.

Я мысленно произвел подсчёт, пока доставал бумажник, нашёл его правильным и протянул шоферу деньги. Чаевые были приемлемыми, поскольку он придержал Вулфу дверь и помог мне вынуть багаж. Затем он сел в машину и уехал. Я хотел спросить у Вулфа, не станция ли это, но не смог. Он напряженно следил за чем-то, и, проследив за его взглядом, я понял, что он наблюдает за «Ланчией». Едва она завернула за угол и исчезла из виду, он заговорил:

— Нам надо пройти пятьсот ярдов.

Я поднял вещи:

— Andiamo [Пошли (ит.)].

— Где, чёрт возьми, ты это выкопал?

— В опере с Лили Роуэн. Хор не уходит со сцены, не спев этого слова.

Мы пошли рядом, но вскоре тротуар сузился, и я пропустил его вперёд, а мы с вещами тащились сзади. Я не знаю, может быть, он в молодости измерил шагами именно эту дорогу, которая состояла из трёх прямых участков и трёх поворотов, но если так, то, значит, память его подвела. Мы прошли больше полумили, и чем дальше, тем тяжелее становились вещи. После третьего поворота на улицу, которая была уже, чем все остальные, мы увидели припаркованную машину, возле которой стоял мужчина. Когда мы подошли, он сурово уставился на Вулфа. Вулф остановился прямо против него и сказал:

— Паоло.

— Нет! — Мужчина не мог поверить. — Боже, это правда. Садитесь.

Он услужливо распахнул дверь автомобиля.

Это был маленький двухдверный «Фиат», который мог бы служить прицепом к «Ланчии». Мы всё же втиснулись в него: я с вещами — назад, а Вулф с Телезио — на переднее сиденье. Пока машина ехала по узкой улице, Телезио то и дело поворачивал голову к Вулфу, и я смог внимательно рассмотреть его. В Нью-Йорке полно таких, как он, — с жёсткими густыми волосами, большей частью седыми, смуглой грубой кожей, быстрыми чёрными глазами и большим ртом, всегда готовым к улыбке. Вулф, естественно, был не в состоянии отвечать на его вопросы, и я не мог его в этом упрекнуть. Я хотел бы удостовериться, что Телезио можно доверять как брату, поскольку меньше чем через милю мне стало ясно, что ему нельзя доверять как водителю. Судя по всему, он был твёрдо убежден, что все препятствия, возникающие на его пути, одушевленные или неодушевленные, должны исчезнуть, прежде чем он до них доберётся, а когда одно из них все же не успело вовремя увернуться и Телезио почти столкнулся с ним, это вызвало у нашего водителя искреннюю радость. Когда мы наконец доехали, я вылез из машины и обошел её, чтобы взглянуть на крылья. Ни царапины, ни вмятины. Я подумал, что, слава богу, таких водителей один на миллион.

Пункт назначения представлял собой маленький двухэтажный оштукатуренный дом, позади которого находился двор, огороженный с трёх сторон забором, с цветами и маленьким бассейном.

— Не мой, — сказал Телезио, — моего друга, который уехал. У меня дом в старом городе, где вы были бы слишком заметны.

На самом деле мне перевели эту фразу только спустя два часа, но я стараюсь передавать события в том порядке, в котором они происходили. Это единственная возможность получить о них четкое представление.

Телезио настоял на том, чтобы самому внести вещи, хотя ему пришлось их поставить, чтобы открыть дверь ключом. В небольшом квадратном холле он взял наши пальто и шляпы, повесил их и провел нас в большую комнату. В ней все было выдержано в розовых тонах, и одного взгляда на мебель и другие предметы было достаточно, чтобы понять, какого пола его друг, по крайней мере, мне так показалось. Вулф оглянулся в поисках подходящего стула, не нашёл его и сел на кушетку. Телезио исчез, но вскоре вернулся с подносом, на котором красовались бутылка вина, стаканы и вазочка с миндальными орешками. Он наполнил стаканы до краев и провозгласил тост.

— За Иво и Гарибальди! — воскликнул он.

Выпив, они с Вулфом оставили немного вина в стаканах, и я последовал их примеру. Вулф снова поднял свой бокал:

— В ответ можно сказать только одно: «За Гарибальди и Иво».

Мы допили до конца. Я нашёл себе удобный стул. Около часа они говорили, пили и ели миндаль. Когда Вулф позже мне все пересказывал, я узнал, что первый час был посвящен личным воспоминаниям, не относящимся к делу, о чем явно свидетельствовал тон их беседы. Потребовалась вторая бутылка вина и вторая вазочка с миндалем. Они вернулись к делу после того, как Телезио поднял свой стакан и произнес:

— За упокой души вашей маленькой дочери Карлы, женщины столь же смелой, сколь и прекрасной.

Они выпили. Вулф поставил стакан и заговорил совсем другим тоном:

— Расскажи мне о ней. Ты видел её мертвой?

Телезио покачал головой:

— Нет, я видел её живой. Однажды она явилась ко мне и попросила помочь ей переправиться на тот берег. Я знал о ней от Марко, и, конечно, она знала все обо мне. Я пытался объяснить ей, что это не женское дело, но она ничего не хотела слушать. Она сказала, что, раз Марко погиб, она должна увидеть людей с того берега и решить, что делать дальше. Я привёл к ней Гвидо, и она ему очень много заплатила, чтобы он перевез её на тот берег, и в тот же день уехала. Я старался…

— Ты знаешь, как она добиралась сюда из Нью-Йорка?

— Да, она сказала мне — стюардессой на пароходе до Неаполя; это достаточно просто при наличии связей, а из Неаполя — на машине. Я пытался позвонить тебе до её отъезда, но возникли трудности, и, когда я дозвонился, она уже уехала с Гвидо. Вот и все, что я могу тебе сказать. Гвидо вернулся через четыре дня. Он пришёл ко мне рано утром вместе с одним из тех — Йосипом Пашичем. Ты знаешь его?

— Нет.

— Действительно, он слишком молод, чтобы ты его помнил. Он передал сообщение от Данило Вукчича, племянника Марко. В сообщении говорилось, что я должен тебе позвонить и сказать: «Человек, которого вы ищете, находится в окрестностях горы». Я знал, что тебя будут интересовать подробности, и постарался узнать их, но это всё, что сказал мне Йосип. Он знает меня не так хорошо, как другие. Поэтому больше я ничего не смог узнать. Естественно, я подумал, это означает, что там находится человек, который убил Марко. А ты?

— Да.

— Тогда почему ты не приехал?

— Хотел получить что-нибудь поточнее криптограммы.

— Я тебя помню другим, но теперь ты постарел, да и я тоже. Ты стал слишком толстым, и тебе нужно больше двигаться. Впрочем, я не удивлён, потому что Марко рассказывал мне о тебе и даже привёз фотографию. Во всяком случае, сейчас ты здесь, а твоя дочь умерла. Я не понимаю, как тебе удалось сюда добраться. Я тебе позвонил в пятницу, прошло всего сорок восемь часов. Йосип приезжал ещё раз, но уже без Гвидо, на другой лодке и с другим посланием от Данило. Я должен был сообщить тебе, что твоя дочь погибла насильственной смертью в окрестностях горы.

И снова это было все, что он сказал. Если бы я знал, что ты приедешь, я постарался бы задержать его, но сейчас его здесь уже нет. В любом случае ты, наверное, захочешь сам увидеть Данило. Мы пошлем за ним Гвидо. Данило доверяет только Гвидо. Он приедет, скорее всего, во вторник ночью. Тогда рано утром в среду вы сможете увидеться с ним здесь. Марко тоже пользовался этим домом. Я думаю, что на самом деле он заплатил за это вино и не хотел бы, чтобы мы его экономили.

Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с другой бутылкой, уже откупоренной. Наполнив стакан Вулфа, он повернулся ко мне. Я бы предпочёл пропустить, но выражение его лица, когда я отказался в первый раз, не оставляло сомнения, что человек, который отказывается от вина, не вызывает у него доверия. Поэтому я взял стакан с вином и горсть миндаля.

— Это место вполне пристойное, — сказал он Вулфу. — Даже для тебя, привыкшего к роскоши. Марко предпочитал готовить сам, но завтра я могу найти женщину.

— Не нужно, — сказал Вулф. — Я уезжаю.

Телезио возразил:

— Нет. Ты не должен.

— Напротив, я должен. Где мы можем найти Гвидо?

Телезио нахмурился:

— Ты действительно едешь?

— Да. Мне необходимо найти человека, который убил Марко. Я не могу легально попасть в Югославию, но среди этих скал и ущелий — какое это имеет значение?

— Большое. Самое худшее, что Белград может сделать Ниро Вулфу, — это выслать его из страны, но скалы и ущелья — это не Белград. И они не те, какими ты их помнишь. Например, там, у этой горы, находится убежище головорезов Тито, а через границу — албанских бандитов, которыми управляют русские. Они смогли убить Марко в Америке. Они убили твою дочь через несколько часов после того, как она ступила на этот берег. Возможно, она была неосторожна, но то, что собираешься сделать ты — появиться среди них в собственном обличье, — намного хуже. Если тебе так хочется совершить самоубийство, я помогу достать нож или ружье, что тебе больше нравится, тогда не нужно будет предпринимать рискованное путешествие по нашему морю, которое, как ты знаешь, часто бывает свирепым. Вот скажи мне — я трус?

— Нет, ты не трус.

— Это верно. Я очень смелый человек. Иногда я сам поражаюсь, сколько во мне отваги. Но ничто не заставит меня появиться днём или ночью между Цетинье и Скутари, в особенности к востоку, где граница проходит через горы. Был ли Марко трусом?

— Нет.

— Это правда. Но он никогда даже не помышлял о том, чтобы разворошить это гнездо предателей. — Телезио пожал плечами. — Это все, что я хотел сказать. К сожалению, тебя не будет в живых, чтобы подтвердить мою правоту. — Он поднял свой стакан и осушил его.

Вулф посмотрел на меня, чтобы увидеть мою реакцию, но сообразил, что я ничего не понимаю, и тяжело вздохнул.

— Все это хорошо, — сказал он Телезио, — но я не могу охотиться за убийцей, оставаясь на противоположном берегу Адриатического моря, и теперь, когда я забрался так далеко, я не собираюсь возвращаться домой. Мне надо подумать и обсудить это с мистером Гудвином. В любом случае мне нужен Гвидо. Как его фамилия?

— Гвидо Баттиста.

— Он лучше всех?

— Да. Не хочу сказать, что он святой; если составлять список святых, которых сегодня можно найти в округе, не наберешь и вот столько. — Он показал кончик мизинца.

— Ты можешь привести его сюда?

— Да, но на это уйдёт время. Сегодня Вербное воскресенье. — Телезио встал. — Если вы голодны, кухня к вашим услугам и в буфете кое-что найдется. Вино есть, но нет пива. Марко рассказывал мне о твоём пристрастии к пиву, которое я не одобряю. Если позвонит телефон, подними трубку, и, если это я, я заговорю первым. Если в трубке молчат, то и ты не отвечай. Никто не должен сюда прийти. Прежде чем включить свет, плотно задерните занавески. О вашем приезде в Бари никому не известно, однако они достали Марко в Нью-Йорке. Моему другу не доставило бы удовольствия увидеть кровь на этом прекрасном розовом ковре. — Вдруг он засмеялся. — Особенно в таком количестве. Я найду Гвидо.

Он ушёл. Раздался стук наружной двери, а затем дверцы «Фиата». Телезио развернулся во дворе и выехал на улицу.

Я посмотрел на Вулфа.

— Это очаровательно, — горько сказал я.

Он меня не слышал. Глаза его были закрыты. Он не мог удобно откинуться на кушетке, поэтому наклонился вперёд.

— Я знаю, вы что-то обдумываете, — сказал я ему. — А я сижу рядом, и мне обдумывать нечего. Вы много лет учили меня делать информативные доклады, и я оценил бы, если бы вы подали мне пример.

Он поднял голову и открыл глаза.

— Мы попали в неприятное положение.

— Мы в нём находимся уже месяц. Мне нужно знать, о чем говорил Телезио, с самого начала.

— Не имеет смысла. Около часа мы просто болтали.

— Хорошо, это может подождать. Тогда начните с того места, когда он поднял тост за Карлу.

Вулф так и сделал. Пару раз я заподозрил, что он что-то пропускает, и обращал на это его внимание, но в целом я оценил его доклад как приемлемый. Закончив, он взял свой стакан и выпил. Я откинул голову назад и посмотрел на него свысока:

— Учитывая выпитое, я, возможно, буду выражать свои мысли не очень четко, но, похоже, у нас три варианта. Первый — остаться здесь и никуда не ехать. Второй — вернуться домой и все забыть. И последний — поехать в Черногорию, чтобы нас убили. Никогда не оказывался перед менее привлекательным выбором.

— Я тоже. — Он поставил стакан и вынул часы из жилетного кармана. — Сейчас половина восьмого, и я голоден. Пойду посмотрю, как дела у нас на кухне.

Он поднялся и вышел в ту же дверь, которой пользовался Телезио, когда ходил за вином и миндальными орешками. Я пошёл за ним.

Конечно, это не было кухней с точки зрения «Спутника домохозяйки» или «Домоводства», но там была электрическая плита с четырьмя конфорками, а кастрюли и сковородки, висевшие на крючках, блистали чистотой. Вулф открыл дверцы буфета, ворча что-то себе под нос о консервных банках и цивилизации. Я спросил, нужна ли ему помощь, он отказался. Поэтому я ушёл, взяв свою сумку, чтобы привести себя в порядок, и только тут сообразил, что не знаю, где ванная. Она оказалась наверху, но горячей воды в ней не было. Возможно, аппарат, стоявший в углу, был титаном, но прикрепленная к нему инструкция требовала знания языка, и, чтобы не звать Вулфа для её расшифровки, я предпочёл обойтись без воды. Вилка моей электробритвы не подходила к розетке, но даже если бы и подходила, было неясно, какое тут напряжение, поэтому я воспользовался безопасной бритвой. Когда я спустился вниз, в комнате было темно, но я задернул занавески, прежде чем включить свет. На кухне я нашёл Вулфа, который при ярком свете лампы и открытом окне был занят приготовлением еды. Мне пришлось влезть на стул, чтобы задернуть занавески, но предварительно я не удержался от соответствующего замечания.

Мы ели на кухне за маленьким столом. Молока, разумеется, не было. Вулф сказал, что не советует пить воду из-под крана, но я рискнул. Сам он пил вино. В меню было только одно блюдо, которое он выкладывал из кастрюли. Попробовав его, я спросил, что это такое. Он ответил, что это соус «Тальярини», приготовленный из анчоусов, помидоров, чеснока, оливкового масла и перца, которые он нашёл в буфете, сладкого базилика и петрушки из сада и римского сыра, обнаруженного в погребе. Я поинтересовался, как он нашёл погреб, а он ответил: случайно, вспомнив местные обычаи. На самом деле он просто раздулся от гордости, и когда я положил себе третью порцию, то был готов согласиться, что он имеет на это право.

Пока я мыл посуду и прибирал на кухне, Вулф поднялся наверх со своей сумкой. Спустившись снова в комнату, он остановился и осмотрелся с тайной надеждой, что в его отсутствие кто-нибудь принес стул подходящего размера, не обнаружив такового, подошёл к кушетке и сел на неё с кислым выражением лица.

— Мы приняли решение? — спросил я.

— Да.

— Хорошо. Какой же из трёх вариантов мы выбираем?

— Никакой. Я еду в Черногорию, но не под своим именем. Меня зовут Тоне Стара, я из Галичника. Ты никогда не слышал про Галичник?

— Как вы догадались?

— Это деревня у вершины горы, рядом с границей Сербии и Албании, со стороны Югославии. Она находится в сорока милях к юго-востоку от Цетинье и Черной горы. Она известна тем, что одиннадцать месяцев в году в ней живут одни женщины; мужчин нет совсем, кроме глубоких стариков и маленьких мальчиков. И так было веками. Когда пятьсот лет тому назад турки захватили Сербию, ремесленники из долин поднялись со своими семьями в горы, думая, что турки вскоре будут изгнаны. Но захватчики остались. Прошли годы, и беженцы, построившие на скалах деревню и назвавшие её Галичник, поняли, насколько безнадежно их существование на бесплодных склонах. Некоторые мужчины, искусные мастера, стали уходить на заработки в другие земли, где работали большую часть года, но в июле они всегда возвращались домой, чтобы провести месяц с женами и детьми. Так поступали все мужчины из Галичника, и так продолжалось пять веков. Каменщики и каменотесы из Галичника работали на строительстве Эскуриала в Испании и дворцов Версаля. Они строили Храм мормонов в Юте, замок Фронтенак в Квебеке, Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке, Днепрогэс в России. — Он переплел пальцы. — Итак, я Тоне Стара из Галичника. Я один из немногих, кто не вернулся однажды в июле — много лет назад. Я сменил много мест жительства, включая Соединенные Штаты. В конце концов я стал тосковать по дому. Мне стало интересно, что же случилось с моей родиной, деревней Галичник, находящейся на границе между титовской Югославией и русской марионеткой Албанией. Мною овладело желание узнать это, и вот я вернулся. Однако в Галичнике я не нашёл ответа на свой вопрос. Там не было мужчин, а напуганные женщины отнеслись ко мне с подозрением и не сказали, где находятся их мужья. Я проделал путь на север через горы, тяжёлый путь через перевалы, и вот я здесь, в Черногории, с твёрдым намерением выяснить, где правда и кто достоин моего рукопожатия. Я отстаиваю своё право задавать вопросы, чтобы иметь возможность выбрать какую-либо сторону.

— Ну-ну. — Все это не вызвало у меня энтузиазма. — Я так не смогу.

— Я знаю, что не сможешь. Тебя зовут Алекс. Это в том случае, если ты идешь со мной. Существует много причин, по которым тебе лучше остаться здесь, но к черту их, мы слишком давно и тесно связаны. Я слишком завишу от тебя. Однако решение за тобой. Я не имею права подвергать тебя смертельной опасности и вовлекать в авантюру с неопределенным исходом.

— Да. Только мне не очень нравится это имя. Собственно, почему Алекс?

— Мы можем выбрать другое. Может быть, будет меньше риска, если оставить твоё собственное имя — Арчи, но мы должны проявить бдительность. Ты мой сын, родившийся в Соединенных Штатах. Я должен просить принять тебя это допущение, потому что иначе никак не объяснить, почему я привёз тебя в Галичник. Ты мой единственный ребенок, и твоя мать умерла, когда ты был маленьким. Это уменьшит подозрения на тот случай, если мы встретим кого-нибудь, кто говорит по-английски. До недавнего времени я подавлял в себе все чувства к родине, поэтому не научил тебя сербскохорватскому языку и сербским обычаям. В какой-то момент, пока я готовил ужин, я решил, что ты будешь глухонемым, но потом передумал. Это принесет больше трудностей, чем пользы.

— Это идея, — заявил я. — Почему бы и нет? Я и так практически глухонемой.

— Нет. Кто-нибудь может услышать, как мы разговариваем.

— Пожалуй, — неохотно уступил я. — Я хотел бы в это поиграть, но вы правы. Итак, мы собираемся в Галичник?

— Слава богу, нет. Было время, когда шестьдесят километров по горам было для меня ерундой, но не сейчас. Мы отправимся в одно место, которое я знаю, или, если там что-то не так, туда, куда Паоло…

Зазвонил телефон. Я машинально вскочил, но осознал свою профнепригодность и стал ждать, пока Вулф подойдёт и снимет трубку. Через минуту он заговорил, значит, это был Телезио. После короткого разговора он повесил трубку и повернулся ко мне:

— Это Паоло. Он ждал, когда Гвидо вернётся на лодке. Он сказал, что должен ждать до полуночи или ещё дольше. Я сообщил ему, что мы составили план и хотим обсудить его с ним. Он сейчас приедет.

ГЛАВА 6

Суда бывают разные. «Куин Элизабет» — настоящее судно. Держу пари, что штуковина, на которой я августовским вечером катался по озеру в Центральном парке с Лили Роуэн, возлежащей на корме, тоже называлось судном. Судно же Гвидо Баттиста, которое должно было перевезти нас через Адриатику, было чем-то промежуточным между ними, но более близким тому, прогулочному, нежели «Куин Элизабет». Двенадцать метров в длину — тридцать девять футов. Его не мыли с тех пор, как древние римляне контрабандой перевозили пряности из Леванта, однако снабдили двигателем и винтом. Во время нашего путешествия я в основном занимался тем, что пытался представить, где на такой посудине сидели галерные гребцы, но эта задача оказалась мне не по силам.

Мы отчалили в понедельник в три часа пополудни, так как подойти к противоположному берегу необходимо было в полночь или чуть позже. Это казалось вполне возможным, пока я не увидел «Чиспадану» — так она называлась. Представить, что это сооружение может преодолеть сто семьдесят миль в открытом море за девять часов, было настолько тяжело, что я не смог произнести ни слова. Тем не менее путешествие действительно заняло девять часов двадцать минут.

Мы с Вулфом не вылезали из нашего оштукатуренного убежища, но Телезио был занят и ночью, и днём. Выслушав план Вулфа, возразив по ряду пунктов и в конце концов согласившись, потому что Вулф стоял на своём, он снова уехал за Гвидо, привёз его, и Вулф с Гвидо достигли взаимопонимания. Телезио отбыл вместе с Гвидо и в понедельник ещё до полудня вернулся с вещами. Каждому из нас он принес на выбор четыре пары брюк, три свитера, четыре куртки, кучу рубашек и несколько пар ботинок. Все вещи, за исключением обуви, были ношеные, но чистые и целые. Я примерил их, чтобы убедиться, что они подходят по размеру, не обращая внимания на цвет, и в итоге остановил свой выбор на синей рубашке, каштановом свитере, темно-зелёной куртке и светлых брюках. Вулф, облаченный в жёлтое, коричневое и темно-синее, выглядел ещё живописнее. Рюкзаки были старые и грязные, но мы их выстирали и начали упаковывать вещи. Поначалу у меня случился перебор с нижним бельем, пришлось пойти на попятный и начать все сначала. В перерывах между приступами смеха Телезио дал мне разумный совет: выкинуть все нижнее белье, взять две пары носков и забрать весь шоколад. Вулф перевёл мне его слова и сам последовал этому совету. Я ожидал новой ссоры из-за оружия, но получилось наоборот. Мне было разрешено взять не только «марли», но я ещё получил в придачу «кольт» 38-го калибра, который выглядел как новый, и пятьдесят патронов к нему. Я попробовал засунуть его в карман куртки, но револьвер был слишком тяжёлым, и я пристроил его на бедре. Кроме того, мне предложили восьмидюймовый нож, блестящий и острый, но я не согласился. Телезио и Вулф настаивали, утверждая, что бывают ситуации, когда нож полезней пистолета, но я сказал, что скорее проткну им себя, чем противника.

— Если нож так нужен, — заявил я Вулфу, — почему бы вам не взять его себе?

— Я беру два.

Один, в чехле, он засунул за пояс, а второй, более короткий, привязал к левой ноге пониже колена. Тут я стал лучше понимать, на какое дело мы собрались, потому что, насколько я знаю Вулфа, он никогда не носил другого оружия, кроме маленького перочинного ножичка. Ситуация ещё больше прояснилась, когда Телезио вынул из кармана две маленькие пластиковые трубочки и протянул одну Вулфу, а другую мне. Вулф нахмурился, что-то спросил, и они заспорили.

Шеф обернулся ко мне:

— Он говорит, что в трубочке находится капсула с «колыбельной» — так они в шутку называют цианистый калий. Он сказал — на крайний случай. Я ответил, что нам это не нужно. А он рассказал, что в прошлом месяце несколько албанцев, агентов русских, поймали черногорца, три дня держали его в погребе и там бросили. Когда его нашли товарищи, у него были перебиты все суставы на пальцах рук и ног, выколоты глаза, но он все ещё дышал. Паоло говорит, что, если мы хотим, он нам ещё расскажет о таких же случаях. Кстати, ты знаешь, как пользоваться капсулой с цианистым калием?

— Конечно. Это каждый дурак знает.

— Куда ты собираешься её спрятать?

— О господи! Я никогда не пользовался такой штукой. Зашить в свитер?

— Свитер могут отнять.

— Прикреплю под мышкой.

— Слишком заметно. Её могут найти и отобрать.

— Ладно, ваша очередь. Куда вы спрячете свою капсулу?

— Во внутренний карман. При угрозе ареста и обыска зажму в руке. При более явной угрозе — вынимаю капсулу из трубочки и кладу в рот. Её можно держать во рту очень долго, если не раздавить зубами. Вот, кстати, причина, чтобы не брать её, — существует риск, что в панике можно употребить её преждевременно. Я, пожалуй, рискну. — Он положил трубочку в карман. — В любом случае, если ты её используешь, то никогда об этом не узнаешь, так что не стоит волноваться.

«Колыбельные» дополнили нашу экипировку.

Было решено, что Телезио не стоит появляться с нами в порту, поэтому прощание за бутылкой вина состоялось в доме, а затем он отвёз нас на «Фиате» в центр города, высадил и уехал. Нам пришлось пройти квартал до стоянки такси. Судя по всему, мы не так бросались в глаза, как я предполагал, но ведь жителям Бари не с чем было сравнивать. Я привык видеть Вулфа сидящим за столом на стуле, сделанном на заказ, открывающим бутылку пива, когда слева от него стоит лелиокаттлея Джакетта с четырьмя цветами, а справа доносится запах дендробиума нобилиус; и теперь, глядя, как он бредёт по улице в синих брюках, жёлтой рубашке и коричневой куртке, с синим свитером на руке и рюкзаком за плечами, — я не переставал удивляться, что никто не оборачивается ему вслед. На мой взгляд, в этом обмундировании и я был достаточно хорош, но никто не обращал на нас внимания. Водитель также не проявил никакой заинтересованности, когда мы залезли в его машину и Вулф сказал ему, куда ехать. Он относился к встречным препятствиям с той же небрежностью, что и Телезио, но тем не менее довез нас до старого города и по его узким улочкам — к концу причала, ни с кем не столкнувшись. Я расплатился с ним, пошёл за Вулфом и тут впервые увидел «Чиспадану», стоявшую у причала.

Около неё стоял Гвидо и с кем-то разговаривал. Увидев нас, он подошёл к Вулфу. Здесь, в привычном окружении, он выглядел лучше, чем в розовой комнате. Он был высоким, худым и широкоплечим, слегка сутулился и двигался как кошка. Он сказал Вулфу, что ему шестьдесят лет, но его длинные волосы были чёрными как смоль. Однако щетина на лице была седой, и тут возникали вопросы. Она была длиной в полдюйма. Если он никогда не брился, то почему она не была длинней? А если брился, то когда? Я собирался расспросить его, когда мы познакомимся, но не получилось.

Телезио пообещал, что за триста баксов, которые я ему отдал, он берёт на себя все — наше оснащение, Гвидо, охрану порта, — и, по всей видимости, сдержал слово. Не знаю, как официально именовалось наше путешествие, во всяком случае, никто поблизости нами не интересовался. Парочка типов, стоявших на причале, наблюдала, как мы карабкаемся на борт, а двое других отвязали и оттолкнули наше судно от причала, когда Гвидо завёл двигатель и дал им знак. Я предполагал, что один из них прыгнет на борт, пока мы отплываем, но этого не случилось. Мы с Вулфом уселись в кубрике.

— А где экипаж? — спросил я.

Он сказал, что экипаж — это Гвидо.

— Он один?

— Да.

— Боже мой, я ничего не понимаю в морском деле. Если с ним что-нибудь случится, кто поведёт судно?

— Я.

— О! Так вы моряк?

— Я переправлялся через это море восемьдесят раз. — Он возился с пряжкой ремня на рюкзаке. — Помоги мне расстегнуть эту штуковину.

У меня с языка готово было сорваться замечание насчёт деловых способностей человека, который не может сам снять рюкзак, но я подумал, что лучше промолчать. Если сломается машина и мы попадем в шторм, а он спасет наши жизни, проявив умение управлять судном, мне придётся это проглотить.

Однако во время пути ничего не произошло. С двигателем было всё в порядке. Шторма не случилось. Поздно вечером с востока появились облака и подул лёгкий ветер, но море было спокойным. Я даже задремал, вытянувшись на сиденье в кубрике. Пару раз, когда Гвидо уходил по делам, Вулф становился за штурвал. В третий раз, за час до захода солнца, Вулф пришёл, облокотился на узкий борт, положил руку на штурвал, глядя вперёд. Впереди вода была голубой, а сзади, там, где солнце садилось над Италией, — серой, за исключением тех мест, где от неё отражались солнечные лучи.

Гвидо так долго отсутствовал, что я спустился в каюту посмотреть, не случилось ли чего, и обнаружил, что он колдует над старой чёрной кастрюлькой на спиртовой горелке. Что он делает, выяснилось позже, когда появились старые глиняные тарелки, полные дымящихся спагетти, политых соусом. Я удивился. Он принес вино и металлическую миску с зелёным салатом. Это не шло ни в какое сравнение с тем произведением, которое Вулф создал накануне, но даже Фриц не заправил бы салат лучше. В общем, это было абсолютно съедобно. Гвидо встал за штурвал, пока мы с Вулфом ели, затем его снова сменил Вулф, а Гвидо отправился в каюту. Нам он сказал, что не любит есть на свежем воздухе.

Когда он снова появился, стало уже совсем темно, и он зажёг огни, прежде чем встать к штурвалу. Облака разошлись, появились звезды, и Гвидо запел. За последние два дня я перенес столько потрясений, что не удивился бы, если бы Вулф присоединился к нему, но он этого не сделал.

Стало прохладно, и я надел под куртку свитер. Я спросил Вулфа, не хочет ли он последовать моему примеру, но он сказал, что скоро и так согреется от упражнений, которые нам предстоят. Чуть позже он спросил, который час, — у моих часов был люминесцирующий циферблат. Было десять минут двенадцатого. Неожиданно звук двигателя изменился, и я подумал, что сбылись мои худшие опасения, но двигатель продолжал работать: очевидно, Гвидо намеренно уменьшил обороты. Вскоре после этого он вновь обратился к Вулфу, и тот встал к штурвалу, а Гвидо погасил огни и вернулся на место. Теперь мы плыли в полной темноте. Я встал, чтобы осмотреться, и только подумал, что все равно ничего не смогу разглядеть, как впереди что-то замаячило. Я повернулся к Вулфу:

— Мы приближаемся к чему-то очень большому.

— Естественно. Это Черногория.

Я посмотрел на часы.

— Пять минут первого. Значит, мы приплыли вовремя?

— Да. — Но восторга в его голосе я не услышал. — Помоги мне, пожалуйста.

Я помог ему надеть рюкзак и надел свой. Звук двигателя снова изменился и стал ещё тише. Когда мы приблизились к берегу, Гвидо, оставив штурвал, выключил двигатель, скользнул на нос, и через минуту раздался сильный всплеск. Вернувшись на корму, он развязал канаты, которыми к борту была привязана шлюпка. Мы спустили её на воду и поставили у борта. Этот маневр был обсужден заранее, и Вулф поставил меня в известность о принятом решении. Учитывая габариты Вулфа, Гвидо было бы проще перевезти его на берег первым, а потом вернуться за мной, но эта процедура отняла бы лишние двадцать минут. Мы же должны были учитывать вероятность появления сторожевых катеров югославской береговой охраны, а в таком случае Гвидо лишился бы не только судна, но и возможности когда-нибудь увидеть Италию. Поэтому мы решили уложиться в один рейс. Гвидо влез в шлюпку, я взял Вулфа за руку, чтобы помочь ему перебраться через борт, но он оттолкнул меня, достаточно ловко проделал это сам и уселся на корме. Я приземлился на носу. Гвидо, лёгкий как перышко, опустился между нами, достал весла и начал грести. Он что-то проворчал, и Вулф сказал мне вполголоса:

— Вода на двенадцать сантиметров выше ватерлинии. Не делай резких движений.

— Слушаюсь, сэр.

Весла Гвидо, гладкие, как бархат, двигались в воде совершенно бесшумно, слышен был только слабый скрип уключин, прорезанных в планширах. Поскольку я сидел на носу спиной вперёд, об окончании путешествия шепотом сообщил мне Вулф:

— С левой стороны скала, Арчи.

Я не увидел скалу, но секунду спустя почувствовал её локтем — плоскую плиту, которая поднималась на фут выше планшира. Ухватившись за неё, я подтянул к ней шлюпку и держал в таком положении, пока Гвидо не смог дотянуться до скалы. Получив соответствующие инструкции, я вскарабкался наверх, растянулся на животе и протянул руку Гвидо. Поскольку мы держали шлюпку плотно прижатой к берегу, Вулф ухитрился выбраться сам. Гвидо отпустил мою руку, оттолкнулся, и шлюпка исчезла в ночи.

Я встал. Говорить было запрещено, но я прошептал:

— Я зажгу фонарик.

— Нет.

— Мы свалимся ко всем чертям.

— Держись за моей спиной. Я здесь каждый дюйм знаю. Постой, привяжи это к моему рюкзаку.

Я взял его свитер, засунул рукава под ремни и связал их вместе. Он спокойно двинулся по скалистой плите, и я последовал за ним. Я выше Вулфа на три дюйма, поэтому мог идти за ним и при этом видеть, что находится впереди, хотя все равно в свете редких звезд практически ничего не было видно. Ровная поверхность кончилась, мы начали подниматься вверх, потом спустились вниз. Камень под ногами сменился гравием. Когда дорога стала круче, Вулф пошёл медленнее, он часто останавливался, чтобы отдышаться. Я хотел предупредить его, что за милю слышно, как он дышит, и что мы спотыкались бы гораздо меньше, если бы зажгли фонарь, но решил, что момент для замечаний выбран неудачно.

Наша задача состояла в том, чтобы до рассвета уйти как можно дальше в глубь материка. Поскольку предполагалось, что мы идем из Галичника через горы на запад к Цетинье, было нежелательно, чтобы нас заметили у берега. Кроме того, в десяти милях к юго-востоку от Цетинье находилось место, где мы хотели кое-что сделать до рассвета. Пройти десять миль за четыре часа совсем несложно, но не в горах в кромешной тьме и с Вулфом в качестве ведущего. Он вёл себя странно. Поняв раньше меня, что мы добрались до гребня горы, он остановился так неожиданно, что мне пришлось резко притормозить, чтобы в него не врезаться. Поначалу я решил, что он просто чудит. Он остановился и несколько минут стоял, наклонив голову и поворачивая её из стороны в сторону. Я шепотом спросил его, в чем дело, и он проворчал:

— Память меня подвела.

Он ориентировался по звездам, а я в это не верил. Тем не менее он, по-видимому, знал, где мы находимся. Спустившись со склона, после того как мы отмахали не меньше восьми миль, он резко свернул вправо, еле протиснувшись между двумя огромными валунами, прошел через россыпь зубчатых камней и, остановившись перед скалой, вертикально вздымавшейся вверх, вытянул руки вперёд и поднес их к лицу. Я догадался по звукам о том, что он делает. Он подставлял руки под струйку воды, падающей вниз, и пил. Я тоже попробовал эту воду и сделал вывод, что она значительно вкуснее той, что текла из крана в Бари. После этого я пришёл к заключению, что мы всё-таки не заблудились.

До рассвета было ещё далеко, когда на довольно ровном участке пути Вулф значительно замедлил темп, наконец остановился, повернулся ко мне и спросил, который час. Я посмотрел на часы и сказал, что четверть пятого.

— Давай фонарь, — сказал он.

Я вытащил фонарь из петли на ремне и зажёг его. Вулф сделал то же самое.

— Может быть, тебе придётся искать это место без меня, — сказал он. — Поэтому лучше тебе в это вникнуть. — Он направил луч света вниз по склону: — Похоже, вон тот камень с завитком, как петушиный хвост. Направь свет на него. Другого такого не найдешь нигде между Будвой и Подгорикой. Запомни его.

Камень находился в тридцати ярдах, и я подошёл, чтобы лучше его разглядеть. На высоте в три моих роста один из углов образовывал дугу и при большом воображении был похож на хвост петуха. Я поводил лучом фонаря вверх-вниз, из стороны в сторону и, вернувшись к Вулфу, увидел, что мы находимся на тропе.

— Хорошо, — сказал я. — Куда дальше, шеф?

— Сюда.

Он отошёл от тропы, и вскоре мы карабкались по круче. В пятидесяти ярдах от неё он остановился и направил луч вверх под острым углом.

— Ты можешь забраться на этот выступ?

Выступ находился на отвесной скале в двадцати футах над нашими головами.

— Могу попробовать, — опрометчиво пообещал я, — если вы будете стоять здесь, чтобы смягчить падение, когда я сорвусь.

— Начинай справа, — сказал он. — Вон там. Если, вскарабкавшись на выступ, ты встанешь на колени, то на уровне глаз увидишь горизонтальную расщелину. Мальчишкой я залезал туда, и тебе это будет по плечу. Через двенадцать дюймов она пойдёт слегка под уклон. Положи все как можно дальше и задвинь поглубже фонариком. Чтобы это вытащить, тебе придётся воспользоваться палкой. Палку принесешь с собой, потому что поблизости её не найти.

Пока он говорил, я расстегнул брюки и стащил свитер и рубашку, чтобы добраться до пояса с деньгами. Мы все заранее приготовили в Бари — восемь тысяч долларов были разложены в пять небольших упаковок, каждая обернута клеенкой и перевязана резиновой лентой. Я положил их в карманы куртки и снял рюкзак.

— Зовите меня Тенцингом[Тенцинг Норгэй — знаменитый шерп, совершивший первое восхождение на Джомолунгму в 1953 году вместе с Эдмундом Хиллари.], — сказал я, подошёл к указанному месту и полез. Вулф встал так, чтобы освещать мне путь фонариком. Я ухватился за узкий край трещины так высоко, как только мог дотянуться, поставил ногу на выступ на высоте двух футов, подтянулся, и на десять процентов дело было сделано. Дальше я легко переставил ногу на другой выступ, но вдруг она соскользнула, и я сорвался вниз.

— Сними ботинки, — сказал Вулф.

— Хорошо. И носки.

Так было легче. Выступ, на который я в конце концов залез, оказался в ширину меньше десяти дюймов. Я крикнул сверху:

— Вы сказали, что здесь можно встать на колени. Залезайте сами и встаньте, а я на вас посмотрю.

— Потише, — сказал он.

Уцепившись за расщелину одной рукой, я достал пакеты из карманов и засунул их в трещину так глубоко, как только смог, потом с помощью фонарика пропихнул их ещё глубже. Сунуть фонарь на место одной рукой было невозможно, я положил его в карман куртки и, посмотрев вниз, сказал:

— Мне никогда не спуститься. Найдите мне лестницу.

— Прижмись плотнее к скале, — приказал Вулф.

Конечно, спускаться было намного труднее, чем подниматься, но я справился. Когда я снова оказался на одном уровне с Вулфом, он пробурчал:

— Приемлемо.

Не удостоив его ответа, я сел на скалу и направил луч фонарика на ноги. Они не везде были порезаны до кости, всего несколько синяков и царапин, и кровь не лилась ручьем. На пальцах сохранились остатки кожи. Надев носки и ботинки, я почувствовал, что моё лицо покрыто потом, и достал платок.

— Пошли, — сказал Вулф.

— Послушайте, — заявил я, — вы хотели спрятать деньги до рассвета, и я это сделал. Но если существует возможность, что мне придётся доставать их одному, лучше дождаться, пока рассветет. Я узнаю петушиный хвост, но как я найду его, если мы подходили к нему в темноте?

— Найдешь, — заявил он. — Здесь всего две мили до Риеки, а идти все время по тропе.

Я бы сказал, что ты заслуживаешь оценки «удовлетворительно». Пошли.

Он двинулся вперёд. Я встал и пошёл следом. Было ещё совсем темно. Через полмили я почувствовал, что мы все время идем вниз. Ещё через полмили мы вышли на ровное место. Где-то недалеко залаяла собака. Вокруг нас теперь было открытое пространство, я это скорее чувствовал, чем видел, и под ногами у нас находились не скалы и гравий, а плотная земля.

Вскоре Вулф остановился и сказал:

— Мы вошли в долину Морачи. — Он зажёг фонарик и посветил вперёд. — Видишь, тропа разветвляется? Если пойти налево, она выходит на дорогу, ведущую в Риеку. Позже мы ею воспользуемся. А сейчас надо найти подходящее место, чтобы поспать. — Он выключил фонарик и зашагал вперёд.

Пока все шло по плану. В Риеке, которая была просто деревней, не оказалось даже гостиницы, поэтому мы стали искать стог сена. Ещё несколько минут назад нам пришлось бы зажечь фонарик, чтобы его найти, но теперь, когда тропинка перешла в дорогу, вдруг стало достаточно светло, чтобы разглядеть дорожные колеи, и где-то шагов через сто Вулф свернул в поле. Стог был странной формы, но времени искать другой у нас не было. Я зашёл со стороны, противоположной дороге, встал на колени и начал вытаскивать сено охапками. Вскоре образовалась ниша, достаточно глубокая для Вулфа. Я спросил:

— Не желаете ли поесть, прежде чем отправитесь в свои покои?

— Нет. — Он был мрачен. — Я слишком долго шёл.

— Кусок шоколада сделает вас человеком.

— Нет. Помоги мне.

Я выпрямился и помог ему снять рюкзак. Вулф снял куртку, натянул свитер, снова надел куртку, опустился сначала на одно колено, потом на другое и лег плашмя. Залезть в нишу было не так-то просто, но в конце концов ему это удалось.

— Я сниму с вас ботинки, — предложил я.

— Ни в коем случае. Я никогда не смогу их снова надеть.

— Хорошо. Если захотите есть, вызовите горничную.

Я начал готовить другую нишу и сделал её подлиннее, чтобы поместились рюкзаки. Устроившись в ней и высунув голову наружу, я сообщил Вулфу:

— Над албанскими Альпами, где-то в десяти милях за долиной на востоке, видно розовое зарево. Очень красиво.

Вулф не ответил. Я закрыл глаза. Пели птицы.

ГЛАВА 7

Впервые взглянув на Черногорию при дневном свете спустя восемь часов, когда я выкатился из ниши, я увидел много интересного. Где-то в десяти милях от места, где я находился, прямо по курсу виднелся острый пик, возвышающийся над другими. Очевидно, это и была гора Лофхен — Чёрная гора, — находившаяся на северо-западе; по солнцу так и выходило. На востоке простиралась широкая зелёная долина, за ней горы, уже на территории Албании. К югу, примерно в двадцати ярдах, виднелся дом, расположенный среди деревьев. А на юго-западе недвижимый и монолитный, как утес, возлежал Ниро Вулф.

— Доброе утро, — приветствовал я его.

— Который час? — спросил он. Голос его звучал хрипло.

Я взглянул на часы:

— Без двадцати два. Хочется есть и пить.

— Не сомневаюсь. — Он закрыл глаза и снова открыл их. — Арчи!

— Да, сэр.

— Конечно, у меня болят ноги и спина; у меня все болит, но я предполагал, что так и будет, и могу это вынести. Что меня волнует, так это ступни. Нагрузка на них в сто раз больше, чем на твои; они были изнежены за многие годы; боюсь, что я переоценил их возможности. Они, наверное, стерлись, но я пренебрег опасностью и не снял ботинки. Теперь я их не чувствую. Мои ноги кончаются у колена. Сомневаюсь, смогу ли я стоять, не то что идти. Ты что-нибудь знаешь о гангрене?

— Нет, сэр.

— Она развивается на конечностях при нарушении артериального и венозного кровообращения; правда, я думаю, что нарушение должно быть длительным.

— Конечно. Восьми часов явно недостаточно. Очень есть хочется.

Он закрыл глаза.

— Я проснулся от тупой боли, но теперь она просто невыносима. Я хотел пошевелить пальцами, но не уверен, что они у меня есть. Мысль о том, чтобы выкарабкаться отсюда и попробовать встать, полностью неприемлема. Я не вижу другой возможности, кроме как попросить тебя вытащить мои ноги наружу и снять с них ботинки и носки; и это ужасно, потому что я никогда не смогу их снова надеть.

— Да. Вы это уже говорили. — Я подошёл ближе. — В любом случае надо смотреть правде в глаза. Если вы не можете идти, нечего и пробовать. Попытаетесь завтра или послезавтра, чтобы предупредить гангрену. Однако вон там виден дом, я пойду и позову на помощь. Как сказать по-сербскохорватски: «Продайте мне, пожалуйста, двадцать свиных отбивных, ведро картошки, четыре каравая хлеба, галлон молока, дюжину апельсинов, пять фунтов…»

Вне всякого сомнения, именно слова «свинина» и «хлеб» заставили Вулфа предпринять отчаянную попытку сдвинуться с места. Он с большой осторожностью выбрался наружу. Лежа на спине, он медленно согнул сначала правую ногу, затем левую. Ничего страшного не произошло, и тогда он начал поднимать их по очереди, делая сначала десять махов в минуту, а затем постепенно ускоряя темп. Я отодвинулся, чтобы не мешать ему, но решил остаться поблизости, чтобы помочь ему, если он попробует встать. Однако мне не пришлось ему помогать, потому что он встал сам, опираясь на стог. Оказавшись на ногах, шеф прислонился к нему и торжественно произнес:

— Небеса помогли мне.

— Аминь. Скажите, это Чёрная гора?

— Да. Вот уж не думал, что увижу её снова. — Вулф повернулся к ней спиной и посмотрел в сторону дома, окруженного деревьями. — Какого чёрта мы так долго возились? Думаю, что старого Видина уже нет в живых, но ведь этот стог кому-то принадлежит. Пойдем посмотрим. Давай рюкзаки.

Я достал рюкзаки из своей ниши, и мы пошли прямо по колее. Походку Вулфа нельзя было назвать изящной, но тем не менее он не хромал. Колея вывела нас к серому каменному дому, низкому и длинному, с соломенной крышей и двумя маленькими окнами. Направо находилось ещё одно каменное строение, поменьше, совсем без окон. Все это выглядело довольно мрачно. Не видно было никаких признаков жизни — ни человека, ни животного.

К дому вела дорожка, вымощенная каменными плитами. Вулф подошёл и постучал в дверь. Сначала ответа не было, но после второй попытки дверь приоткрылась и мы услышали женский голос. Вулф что-то спросил, и дверь снова закрылась.

— Она говорит, что муж в сарае, — сказал Вулф.

Мы направились через двор к другому строению. Оттуда появился мужчина. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и спросил, что нам нужно. Вулф ответил, что мы хотим есть и пить и готовы заплатить за это. Мужчина заявил, что еды у него нет, а для питья — только вода. Вулф сказал: «Хорошо, начнем с воды» — и двинулся к колодцу, расположенному возле дома.

На колодце был ворот с веревкой, на каждом конце которой висело по ведру. Я достал свежей воды, наполнил кружку, стоявшую на камне, и подал её Вулфу. Мы выпили по три полные кружки, и он передал мне свой разговор с хозяином.

— Это хуже, чем нелепость, — заявил шеф, — это абсурд. Посмотри на него. Он похож на старого Видина и, наверное, приходится ему родственником. Он определенно черногорец. Шести футов ростом, челюсть как скала, орлиный клюв вместо носа, он создан, чтобы выдержать любую бурю. Десять столетий турецкого ига не смогли его сломить. Во времена деспота Черного Георгия он высоко держал голову, как и подобает человеку. Его сломал коммунистический деспотизм. Двадцать лет назад незнакомые люди, поломавшие его стог, должны были бы ответить за это; а сегодня, застав нас за нарушением границ его владений, он оставляет жену в доме, а сам прячется в сарае с козами и курами. Знаешь ли ты, какие стихи посвятил Теннисон черногорцам?

— Нет.

— Вот послушай:

…пусть время и судьба

Нас подточили, но закал все тот же,

И тот же в сердце мужественный пыл —

Дерзать, искать, найти и не сдаваться[Перевод Г. Кружкова.].

Он взглянул на отважного горца, стоящего у двери сарая.

— Пф! Дай мне тысячу динаров.

Вытаскивая из кармана сверток, приготовленный Телезио, я прикинул, что тысяча динаров — это 3,33 доллара. Вулф взял деньги и подошёл к нашему хозяину. Вот их разговор, пересказанный мне позже.

— Мы платим вам за повреждение стога, которое вы можете исправить за пять минут. И за еду. У вас есть апельсины?

Хозяин выглядел одновременно испуганным, подозрительным и мрачным.

— Нет, — покачал он головой.

— Кофе?

— Нет.

— Бекон или ветчина?

— Нет. У меня совсем ничего нет.

— Вздор. Мы вовсе не шпионы из Подгорики или Белграда. Мы…

Черногорец прервал его:

— Вы не должны говорить «Подгорика». Нужно говорить «Титоград».

Вулф кивнул:

— Я знаю, что город переименовали, но ещё не решил, согласен ли с этим. Мы недавно вернулись из-за границы, мы политически нейтральны и очень голодны. При необходимости мой сын, который вооружен, может покараулить вас, пока я войду в сарай и возьму пару цыплят. Но будет проще и приятней, если вы возьмете деньги и попросите жену накормить нас. У вас есть бекон или ветчина?

— Нет.

— Козье мясо?

— Нет.

— Что же, чёрт возьми, у вас есть? — заорал Вулф.

— Немного колбасы, — неприязненно ответил хозяин. — Может быть, яйца. Хлеб и немного сала.

Вулф повернулся ко мне:

— Еще тысячу динаров.

Я безропотно достал их, и он протянул обе бумажки негостеприимному хозяину:

— Вот, возьмите. Мы в вашей власти. Но не надо сала. Я переел его в детстве, и теперь мне плохо от одного запаха. Может быть, ваша жена найдет немного масла?

— Нет. О масле не может быть и речи.

— Очень хорошо. Столько стоят два хороших обеда в лучшей гостинице Белграда. Пожалуйста, принесите нам таз, кусок мыла и полотенце.

Мужчина не спеша прошагал к двери и вошёл в дом. Немного погодя он принес все, о чем его просили. Вулф поставил таз, старый, но чистый, на каменную плиту у колодца, наполнил его наполовину водой, снял куртку и свитер, закатал рукава и умылся. Я последовал его примеру. Вода была такая холодная, что у меня окоченели пальцы. Но я проявил чрезвычайное мужество. Серое льняное полотенце, выглаженное и аккуратно сложенное, оказалось двух футов в ширину и четырёх в длину. Мы причесались, почистили зубы. Упаковав в рюкзак расчески и зубные щетки, я налил в таз свежей воды, поставил его на землю, сел на камень, снял носки и ботинки и опустил ноги в воду. Резкая боль пронзила каждый мой нерв. Вулф стоял, внимательно глядя на таз.

— Ты собираешься вымыть их с мылом? — тоскливо спросил он.

— Не знаю. Ещё не решил.

— Ты бы сначала их растер.

— Нет, — сказал я. — У меня другая проблема — я содрал кожу.

Он сел рядом со мной на камень, внимательно наблюдая за тем, как я плескаюсь в тазу. Я осторожно вытер ноги полотенцем, надел чистые носки, постирал грязные и повесил их сушиться на солнышке. Когда я начал мыть таз, Вулф вдруг выпалил:

— Подожди минутку. Я, пожалуй, рискну.

— Хорошо. Но как бы вам не пришлось идти в Риеку босиком.

Однако эксперимент осуществить не удалось, потому что появился хозяин и что-то произнес. Вулф встал и направился к дому, я за ним.

Потолок в комнате оказался не таким низким, как я ожидал. Обои на стенах были зелёные с жёлтым, но их почти не удавалось разглядеть, так как стены были увешаны огромным количеством картинок одинакового размера. На полу лежали коврики, стояли шкафы и стулья и большая железная печь. У окна я увидел стол, покрытый красной скатертью. Он был накрыт на двоих — лежали ножи, вилки, ложки и салфетки. Мы с Вулфом сели, и в дверь с аркой наверху вошли две женщины. Одна из них, средних лет, с острыми чёрными глазками, в одеянии, сделанном не иначе как из старого брезента, несла нагруженный поднос. Вторая, которая шла следом, заставила меня забыть о голоде на целых десять секунд. Я не видел её глаз, потому что они были опущены, но при виде всего остального авторитет Черногории взлетел в моих глазах гораздо выше вершины Черной горы. Когда они поставили еду и ушли, я спросил Вулфа:

— Как вы думаете, их дочь всегда носит эту белую блузку и расшитый зелёный жилет?

Он фыркнул:

— Конечно, нет! Она услышала, что мы говорим на иностранном языке и невероятно много заплатили за еду. Может ли черногорская девушка упустить такой случай? — Он снова фыркнул. — Или любая другая девушка? Поэтому она переоделась.

— Это зависит от отношения, — возразил я. — Мы должны отдать должное её хлопотам. Если вы хотите снять ботинки, действуйте, и мы можем арендовать стог на неделю, пока у вас не спадет отек.

Он не удостоил меня ответом. Через десять минут я спросил его:

— Почему они добавляют в колбасу бензин?

На самом деле еда оказалась совсем неплохой. Яйца были превосходны, чёрный хлеб кисловат, но вполне съедобен, а вишневый джем из глиняного горшочка оказал бы честь любому ресторану. Позднее кто-то сказал Вулфу, что в Белграде свежие яйца продаются по сорок динаров за штуку, а мы съели по пять, то есть оказались не такими уж транжирами. После первого глотка я отставил чай, хотя вода была вполне приличной. Когда я намазывал джем на хлеб, вошёл хозяин и что-то сказал Вулфу. Я полюбопытствовал, в чем дело. Вулф ответил, что телега готова.

— Какая телега? — спросил я.

Он ответил:

— Чтобы ехать в Риеку.

— Впервые слышу о телеге, — пожаловался я. — Было договорено, что вы мне пересказываете все разговоры полностью. Вы же всегда утверждали, что, если я что-то пропускаю, вы никогда не можете знать, ухватили вы рациональное зерно или нет. А теперь я чувствую то же самое.

Думаю, Вулф меня не слышал. Теперь он был сыт, но нужно было снова вставать и идти, и он слишком этого боялся, чтобы ещё спорить со мной. Когда мы всё-таки встали, отодвинув стулья, в дверях появилась дочь хозяина и что-то сказала.

— Что она говорит? — спросил я.

— Sretan put.

— По буквам, пожалуйста.

Вулф повторил по буквам.

— Что это значит?

— Счастливого пути.

— А как сказать: «Путь был бы намного счастливее, если бы вы были с нами»?

— Не надо. — Он уже шёл к двери. Не желая быть грубым, я подошёл к дочери и протянул ей руку. Её рукопожатие было приятным и сильным. На мгновение она взглянула на меня и тут же опустила глаза.

— Розы красные, — отчетливо произнес я, — фиалки синие, сахар сладкий, а все вместе — это вы.

Я легко сжал ей руку и вышел. Вулф стоял в ярде от дома, скрестив руки на груди и поджав губы, глядя на повозку, которая действительно этого заслуживала. Лошадь была ещё ничего — низкорослая, скорее пони, чем лошадь, но в хорошей форме, однако телега, в которую она была впряжена, представляла собой простой деревянный ящик на двух колесах, обитых железом.

— Хозяин говорит, — горько сказал Вулф, — что положил сена, чтобы было помягче.

Я кивнул:

— Вы не доедете живым до Риеки.

ГЛАВА 8

При строительстве домов в Риеке были использованы обломки скал, которые просто скатили в долину, уложили прямоугольниками и накрыли соломой. Это было примерно в то же время, когда Колумб уплыл через Атлантический океан в поисках короткого пути в Индию. Единственная улица покрылась грязью глубиной в целый фут, сохранившейся после апрельских дождей; однако с одной стороны улицы была проложена каменная дорожка. Когда мы шли по ней гуськом, у меня сложилось впечатление, что местные жители нам не особенно рады. Впереди маячили какие-то фигуры, несколько детей носились по низкой каменной стене, вдалеке шла женщина с метлой; но все они исчезали при нашем приближении. Даже в окнах никого не было видно.

— У нас что, чума? — спросил я Вулфа.

Он остановился и обернулся:

— Нет. Это у них чума. У них высосали все жизненные силы. Пф!

Он зашагал вперёд. Пройдя центр городишки, он сошёл с дорожки и повернул направо через пролом в каменной стене. За ней находился дом, побольше и повыше, чем остальные. Дверь наверху была украшена аркой, а по бокам отделана красивой резьбой. Вулф поднял кулак, чтобы постучать, но дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился человек.

— Вы Джордж Билич? — спросил Вулф.

— Да, это я. — У него был низкий бас. — А вы кто?

— Это неважно, но вам я могу сказать. Меня зовут Тоне Стара, а это мой сын Алекс. Вы сдаете напрокат машину, а нам нужно добраться до Подгорики. Мы заплатим сколько надо.

Глаза Билича сузились.

— Я не знаю такого места — Подгорика.

— Вы называете его Титоград. Я не совсем удовлетворен этим переименованием. Мы с сыном хотим выразить властям наше сочувствие и предоставить в их распоряжение некоторые средства. От вас требуется услуга, за которую мы хорошо заплатим. Кстати, из уважения к вам я согласен называть город Титоградом.

— Откуда вы и как сюда попали?

— Это наше дело. Вам достаточно знать, что мы заплатим две тысячи динаров или шесть долларов, если вам так больше нравится, за расстояние в двадцать три километра.

Узкие глаза Билича сузились ещё сильнее.

— Мне не нравятся американские доллары и не нравится ваше предложение. Откуда вы узнали, что я сдаю машину напрокат?

— Это известно всем. Вы это отрицаете?

— Нет, но она не в порядке. Мотор барахлит.

— Мой сын может её починить. Он хороший специалист.

Билич покачал головой:

— Я не могу на это согласиться. Вдруг он её совсем сломает.

— Вы правы. — Вулф был предельно доброжелателен. — Вы нас не знаете. Но у вас есть телефон, мы войдем в дом, и вы позвоните в Белград, звонок мы оплатим. Позвоните в Министерство внутренних дел, попросите соединить вас с комнатой девятнадцать и спросите, стоит ли сотрудничать с человеком, который называет себя Тоне Стара. Опишите мои приметы. Только не мешкайте — мне надоело стоять под дверью.

Этот блеф не был таким уж бессмысленным, как кажется. Вулф знал от Телезио, что Билич не станет рисковать, оскорбляя незнакомого человека, который может быть связан с тайной полицией, или привлекать к себе внимание начальства из Белграда глупым звонком. Блеф не только сработал, он произвел эффект, который показался мне совершенно несоразмерным словам Вулфа. Билич неожиданно побледнел, будто разом потерял половину крови. Одновременно он пытался улыбаться, и все вместе выглядело весьма неприятно.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он совсем другим тоном, отступая назад и кланяясь. — Я уверен, вы понимаете, что осторожность необходима. Входите и садитесь, давайте выпьем вина.

— У нас нет времени, — Вулф говорил отрывисто. — Вы должны позвонить немедленно.

— Это будет смешно, — Билич изо всех сил старался улыбнуться. — В конце концов, вы же только хотите, чтобы вас отвезли в Титоград, что вполне естественно. Вы не хотите войти?

— Нет. Мы спешим.

— Очень хорошо. Уверяю вас, я знаю, что такое спешить. — Он обернулся и крикнул: — Жубе!

С таким же успехом он мог произнести имя шёпотом, поскольку Жубе, очевидно, прятался не далее, чем в десяти футах от него. Он вышел из-за занавески, высокий и костлявый юнец лет восемнадцати, в голубой рубашке с открытым воротом и линялых джинсах.

— У моего сына каникулы в университете, — пояснил Билич. — Он возвращается завтра, чтобы заняться изучением вопроса совершенствования Социалистического союза трудящегося народа Югославии под руководством нашего великого и любимого президента. Жубе, это мистер Тоне Стара и его сын Алекс. Они хотят, чтобы их отвезли в Титоград, и ты…

— Я слышал, о чем вы говорили. Мне кажется, ты должен позвонить в Белград, в министерство.

Жубе мне сразу не понравился. Я понял не все, что он произнес, но тон его был злобным. Я разобрал слова «министерство» и «Белград» и поэтому догадался, о чем идёт речь. Вся надежда была на то, что отец заставит его послушаться, и, к счастью, он так и поступил.

— Возможно, настанет день, мой сын, когда ты будешь поступать так, как считаешь нужным. А пока я думаю, что следует отвезти этих джентльменов в Титоград, и, поскольку я занят, это сделаешь ты. Если у тебя есть другие соображения, мы обсудим их позже, а пока я поручаю тебе отвезти в Титоград мистера Стара и его сына. Согласен ли ты выполнить моё поручение?

Они пристально посмотрели друг на друга. Победил отец. Жубе опустил глаза и пробормотал:

— Да.

— Так не разговаривают с отцом.

— Да, сэр.

— Хорошо. Пойди и заведи машину.

Парень вышел. Я вынул югославские деньги. Билич объяснил, что выехать из деревни можно только по дороге, которая проходит позади дома, потому что по улице нельзя проехать из-за грязи, и провел нас через дом к задней двери. Если у него имелись другие члены семьи, кроме Жубе, они остались вне нашего поля зрения. За домом был красивый газон с цветочными клумбами. Узкая дорожка привела нас к каменному строению, из него выехал автомобиль, за рулем которого сидел Жубе. Я застыл в изумлении. Это был «Форд» седан выпуска 1953 года. Потом я вспомнил, что рассказывал мне Вулф про Югославию — Америка перевела ей через Всемирный банк около пятидесяти восьми миллионов «зеленых». Меня заинтересовало, как Биличу удалось получить машину в личное пользование, потому что я тоже плачу налоги, но я решил отложить этот вопрос на потом. Когда мы сели в машину, Вулф попросил Билича сообщить сыну, что за поездку будет заплачено две тысячи динаров.

Дорога на Титоград шла через долину и вверх по реке Мораче. Она была ровной почти на всем протяжении, но у нас ушло больше часа, чтобы проехать двадцать три километра — четырнадцать миль. Сначала я уселся с Вулфом на заднее сиденье, но после того, как машина ухнула в парочку выбоин, передвинулся вперёд к Жубе. На ровных участках пути Вулф рассказывал о Титограде, но, учитывая, что Жубе мог немного знать английский, ему приходилось изображать Тоне Стара, который беседует с сыном, родившимся в Америке. В свою бытность Подгорикой город являлся торговой столицей Черногории. Был переименован в Титоград в 1950 году. Население — около двенадцати тысяч человек. В городе был старый турецкий мост через Морачу. Река отделяла старый турецкий город, в котором тридцать лет назад жили албанцы, а может быть, живут и поныне, от нового, черногорского, который построили во второй половине девятнадцатого века.

Глядя на профиль Жубе, я силился понять, знает ли он английский лучше, чем я сербскохорватский, но не мог прийти ни к какому выводу.

Торговая столица Черногории явно пребывала в упадке. Я не ожидал, что городок с двенадцатью тысячами жителей представляет собой одно из чудес света, да и Вулф предупреждал меня, что при коммунистах Черногория пришла в упадок; с другой стороны, они же сами переименовали его в Титоград, а разве не был Тито человеком номер один? Поэтому я чувствовал себя обманутым, когда мы болтались и подпрыгивали на ухабах мостовой, проезжая между двумя рядами старых серых двухэтажных домов, у которых даже не было соломенных крыш, чтобы оттенять их двери. Я решил, что если я когда-нибудь стану диктатором, то сначала приведу город в порядок, расширю улицы, покрашу дома, а затем уже переименую его в Гудвинград. Только я принял это решение, как машина подкатила к тротуару и остановилась у каменного здания, на вид побольше и почище тех, мимо которых мы проезжали.

Вулф что-то сказал сквозь зубы. Жубе повернулся к нему и произнес небольшую речь. Хотя его слова воспринимались мной как шум, тон и выражение мне не понравились, и я сунул руку в куртку, чтобы ощутить пальцами спусковой крючок «марли».

— Не волнуйся, Алекс, — сказал Вулф. — Я просил его подвезти нас к северной части площади, но он рассудил иначе. Он утверждает, что приезжающие в город должны предъявить бумаги для проверки, поэтому он привёз нас сюда — в местное управление национальной полиции. Возьмешь рюкзаки?

Он открыл дверь и вылез. Поскольку единственными бумагами, которые имелись у нас, были доллары и динары, у меня возникло подозрение, что состояние ног отразилось на его центральной нервной системе и парализовало мозг, но я был бессилен. Я даже не мог остановить прохожего и спросить дорогу в ближайшую больницу и никогда в жизни не чувствовал себя таким глупым и никчемным, как сейчас, когда с рюкзаком на каждой руке двигался за Жубе и Вулфом к входу в это каменное здание.

Войдя внутрь, Жубе повёл нас по грязному и тёмному коридору. Мы поднялись по ступенькам на следующий этаж и вошли в комнату, где два человека сидели на стульях за конторкой. Они приветствовали его, назвав по имени, но явно без особой радости.

— Вот двое приезжих, — сказал Жубе, — которые хотят предъявить документы. Я только что привёз их из Риеки. Не знаю, как они туда попали. Толстяк говорит, что его зовут Тоне Стара, а другой — его сын Алекс.

— В некотором смысле, — возразил Вулф, — это заявление не соответствует действительности. Мы не хотим предъявить документы, и по определенной причине: у нас их нет.

— Ага! — радостно воскликнул Жубе.

— Самые обычные документы, ничего особенного. Вы же не можете жить без документов, — рассудительно заметил один из мужчин.

— У нас их нет.

— Тогда где они?

— Это дело не для клерков, — заявил Жубе. — Доложите Госпо Стритару, и я отведу их к нему.

То ли им не понравилось, что Жубе назвал их клерками, то ли не по годам наглый юнец им вообще не нравился, а может, сыграли роль оба фактора. Они злобно посмотрели на него, что-то проворчали, и один из них исчез за внутренней дверью, прикрыв её за собой. Вскоре он вынырнул снова и придержал открытую дверь. Я не заметил, что Жубе тоже приглашали, но он всё-таки вошёл следом за нами.

Комната была большой, но такой же тёмной. Создавалось впечатление, что стекла в высоком узком окне мыли в тот день, когда город был переименован в Титоград, то есть четыре года назад. Один из двух больших столов был пуст, за другим сидел широкоплечий нестриженый детина с впалыми щеками. Он о чем-то совещался с личностью, сидевшей на стуле у края стола, — помоложе и пострашней, с плоским носом и лбом, скошенным прямо над бровями под острым углом. Бросив быстрый взгляд на меня и Вулфа, детина уставился на Жубе без малейших признаков сердечности.

— Где ты их взял? — спросил он.

— Они появились в доме моего отца неизвестно откуда и попросили, чтобы их отвезли в Подгорику. Толстяк так и сказал — Подгорика. И добавил, что заплатит две тысячи динаров или шесть американских долларов. Он знал, что у нас есть машина и телефон. Когда ему отказали, он предложил моему отцу позвонить в Министерство внутренних дел, в комнату девятнадцать, и спросить, должен ли он сотрудничать с человеком по имени Тоне Стара. Мой отец решил, что звонить необязательно, и приказал мне отвезти их в Титоград. По дороге они разговаривали на иностранном языке, которого я не знаю, но думаю, что на английском. Толстяк просил отвезти их к северному концу площади, но я привёз их сюда, и теперь вижу, что был прав. Они утверждают, что у них нет документов. Интересно послушать их объяснения.

Жубе подвинул стул и сел. Детина посмотрел на него:

— Я тебе предлагал сесть?

— Нет, не предлагали.

— Ну так вставай. Я сказал — вставай. Вот так-то лучше, мой мальчик. Ты учишься в университете в Загребе и даже был три дня в Белграде, но я что-то не слышал, чтобы тебе присвоили звание народного героя. Ты правильно поступил, приведя сюда этих людей, и я поздравляю тебя от имени нашей великой Народной Республики, но если ты будешь вести себя не так, как положено в твои годы и с твоим положением, тебе перережут глотку. А теперь возвращайся домой, займись самоусовершенствованием и передай от меня привет твоему уважаемому отцу.

— Вы несправедливы, Госпо Стритар. Я останусь и послушаю.

— Убирайся!

С минуту я думал, что мальчик заупрямится; он, похоже, тоже так думал, но в конце концов сдался, повернулся и вышел. Когда дверь за ним закрылась, субъект, сидевший у края стола, поднялся, явно собираясь уйти, но Стритар что-то ему сказал, и он подошёл к другому стулу и сел. Вулф уселся у конца стола, а я сел на стул, который освободил Жубе.

Стритар посмотрел на Вулфа, потом перевёл взгляд на меня и снова уставился на Вулфа.

— Что это за разговоры про отсутствие документов? — спросил он.

— Это не разговоры, — сказал Вулф. — Это факт. У нас их нет.

— Где же они? Что за дела? Кто их украл?

— Никто. У нас нет документов. Я думаю, наша история покажется вам необычной.

— Она уже кажется мне необычной. Лучше вам все рассказать.

— Меня зовут Тоне Стара. Я родился в Галичнике и с шестнадцати лет начал, следуя обычаю, выезжать в разные места на заработки. Семь лет я возвращался в Галичник в июле, но на восьмой год не вернулся, потому что женился в чужой стране. Моя жена родила сына и умерла, но я все равно не вернулся. Я бросил ремесло отца, занялся другими делами и преуспел. Мой сын Алекс вырос, начал мне помогать, и мы преуспели ещё больше. Я думал, что порвал все связи с родиной, все забыл, но, когда шесть лет назад Югославию исключили из Коминтерна, у меня вновь появился к ней интерес, и у моего сына тоже, и мы все пристальней следили за развитием событий. В прошлом июле, после того как Югославия порвала отношения с Советским Союзом и маршал Тито сделал своё знаменитое заявление, моё любопытство достигло предела. Я пытался спорить, не столько с другими, сколько с собой. Я старался собрать побольше информации, чтобы прийти к определенному решению о том, кто прав и кто виноват и каковы истинные интересы и благосостояние народа на моей родине. Мой сын, как и я, очень интересовался этими проблемами, и в конце концов мы решили, что нельзя судить на таком большом расстоянии. Мы не располагали достаточными сведениями и не могли проверить, соответствуют ли они действительности. Я решил приехать, чтобы разобраться на месте. Сначала я думал поехать один, потому что мой сын не знает языка, но он настаивал на том, чтобы сопровождать меня, и я согласился. Естественно, существовали трудности, потому что мы не могли получить паспорта для въезда в Албанию или Югославию, поэтому мы решили плыть на корабле до Неаполя, а потом лететь в Бари. Оставив багаж — документы и некоторые другие вещи — в Бари, мы договорились через агента, которого мне рекомендовали, чтобы нас переправили на лодке на албанский берег. Причалив ночью в окрестностях Дрина, мы прошли пешком через Албанию в Галичник, но уже через несколько часов поняли, что там ничего не узнаешь, и перешли границу назад в Албанию.

— В каком месте? — спросил Стритар.

Вулф покачал головой:

— Я не хочу причинять неприятности людям, которые нам помогли. Я склонялся к мысли, что русское руководство — это лучшая надежда для народа на моей родине, но после нескольких дней, проведенных в Албании, я в этом не уверен. Люди не хотели говорить с иностранцами, но я достаточно видел, чтобы у меня возникло убеждение, что условия жизни могут быть лучше под руководством Тито. Кроме того, до меня дошли слухи, что наибольшие перспективы связаны не с русскими и не с маршалом Тито, а с неким подпольным движением, которое осуждает их, и в итоге я запутался ещё больше, чем когда уезжал с моей новой родины в поисках правды. Все это время, как вы понимаете, мы были в некотором роде в подполье, потому что у нас нет документов. Естественно, я намеревался посетить Югославию и теперь хочу узнать как можно больше о движении, которое, как мне сказали, называет себя Духом Черной горы. Я полагаю, вы слышали о нём?

Стритар ухмыльнулся:

— О да, я слышал о нём.

— Я знаю, что обычно его называют просто Духом. Никто не хотел назвать мне имена руководителей, но по некоторым намекам я понял, что один из них находится в окрестностях Черной горы, что довольно логично. Поэтому мы прошли с севера через горы, перешли югославскую границу и по долине вдоль реки добрались до Риеки, но там поняли, что нет смысла идти в Цетинье, пока у нас не будет дополнительной информации. В детстве я был однажды в Подгорике — навещал товарища по имени Грудо Балар. — Вулф резко повернулся и посмотрел на человека с плоским носом и скошенным лбом, сидевшего у стены. — Когда мы вошли, я обратил внимание, что вы на него похожи, и подумал, что, может быть, вы его сын. Скажите, пожалуйста, ваша фамилия не Балар?

— Нет, — ответил плосконосый низким, еле слышным голосом. — Меня зовут Петер Зов, если это вас интересует.

— Вовсе нет, раз вы не Балар. — Вулф обернулся к Стритару: — Поэтому мы решили добраться до Подгорики — я, наверное, научусь называть её Титоградом, если мы останемся в этой стране, — во-первых, чтобы попробовать отыскать моего старого друга, а во-вторых — посмотреть, как здесь идут дела. Мне сказали, что у Джорджа Билича из Риеки есть машина и телефон, поэтому мы обратились к нему и предложили две тысячи динаров за то, чтобы он довез нас до города. Вы спросите, почему, когда Билич отказал нам, я предложил ему позвонить в Министерство внутренних дел в Белграде? Это всего лишь ход, признаюсь, не очень тонкий, который я использовал раз или два в Албании, чтобы оценить обстановку. Если бы Билич позвонил, это бы значительно расширило мои познания в этой области.

— Если бы он позвонил, — сказал Стритар, — вы бы сейчас сидели в тюрьме и кто-нибудь из Белграда ехал сюда, чтобы разобраться с вами.

— Все к лучшему. Это говорит мне о многом.

— Может быть, и больше, чем вы хотите знать. Вы посоветовали Биличу обратиться в комнату номер девятнадцать. Почему?

— Чтобы произвести на него впечатление.

— Если вы только что приехали в Югославию, как вы можете знать про комнату номер девятнадцать?

— Про неё несколько раз упоминали, когда мы были в Албании.

— В каком смысле?

— Как о логове зверей, возглавляющих тайную полицию, следовательно, являющемся сосредоточением власти. — Вулф протянул руку. — Разрешите мне кончить. Я попросил Жубе Билича отвезти нас к северной части площади, но, когда он привёз нас сюда, я подумал, что это то, что надо. Вы бы все равно о нас узнали, от него или от кого-нибудь другого, поэтому лучше было увидеть вас и рассказать все самим.

— Еще лучше было бы сказать мне правду.

— Я сказал вам правду.

— Так. Почему вы предлагали Биличу американские доллары?

— Потому что они у нас есть.

— Сколько?

— Больше тысячи.

— Где вы их взяли?

— В Соединенных Штатах. Это удивительная страна, где можно делать деньги, и мы с сыном этим воспользовались. Но там не знают, на кого ставить, и слишком много слов говорится впустую. Поэтому мы приехали, чтобы разобраться на месте. В чьих руках лучше сосредоточить власть в Югославии — русских, Тито или Духа Черной горы?

Стритар задрал голову и сощурил глаза.

— Все это очень интересно и чрезвычайно глупо. Мне сейчас пришло в голову, что из тех миллионов, которые были направлены в Югославию Всемирным банком, я имею в виду — Соединенными Штатами, только один дошёл до Черногории — на постройку плотины и электростанции в трёх километрах от Титограда. Если Всемирный банк интересуется тем, истрачены ли деньги на те цели, для которых они предназначались, разве не могли они прислать вас, чтобы это проверить?

— Могли, — согласился Вулф. — Но не меня. Мы с сыном не обладаем нужной квалификацией.

— Вы не можете рассчитывать, — заявил Стритар, — чтобы я поверил в вашу невероятную историю. Я признаюсь, что не понимаю, на что вы рассчитываете. Вы должны знать, что без документов вы подлежите аресту и тщательной проверке, которая вам явно не понравится. Вы можете быть агентами русских. Вы можете, как я уже сказал, быть агентами Всемирного банка. Вы можете быть иностранными шпионами бог знает откуда. Вы можете быть американскими друзьями Духа Черной горы. Может быть, вас даже прислали из пресловутой девятнадцатой комнаты, чтобы проверить лояльность и бдительность черногорцев. Но почему, кем бы вы ни были, вы не запаслись документами? Это просто смешно!

— Совершенно верно, — Вулф кивнул. — Какое удовольствие встретить умного человека, мистер Стритар. Вы можете объяснить отсутствие у нас документов, только поверив, что мой рассказ является правдой. Что касается нашего ареста, не буду убеждать вас в том, что был бы рад провести год или два в тюрьме, но он явился бы ответом на ряд вопросов, которые нас интересуют. Что касается вопроса о том, на что мы рассчитывали, почему бы не предоставить нам возможность получить информацию, которая нас интересует, в пределах разумного времени, например месяца? Я бы не стал делать такого предложения в Белграде, но ведь здесь Черногория. Турки веками безуспешно пытались свалить эти скалы, поэтому маловероятно, что нам с сыном это удастся. Чтобы доказать, что я с вами полностью откровенен, скажу, что у нас значительно больше тысячи американских долларов, но с собой мы взяли лишь небольшую часть. Основную часть этих денег мы спрятали в горах, и, заметьте, не в Албании, а в Черногории.

Это свидетельствует о том, что мы склоняемся в сторону Тито, а не русских, — вы что-то сказали, мистер Зов?

Петер Зов, издавший непонятный звук, покачал головой:

— Нет, но мог бы.

— Так скажи, — обратился к нему Стритар.

— Эти доллары не должны попасть к Духу.

— Риск существует, — признал Вулф, — но сомневаюсь, что их можно найти, а при том, что я слышал об этом движении, очень сомнительно, чтобы мы его поддержали. Вы ведь человек действия, мистер Зов?

— Да, я кое-что умею. — Низкий ровный голос стал вкрадчивым.

— У Петера серьезная репутация, — сказал Стритар.

— Это хорошо. — Вулф повернулся к Стритару. — Но если он предполагает вытрясти из нас информацию о том, где находятся доллары, то это неразумно. Мы американские граждане, и применять к нам насилие было бы неосторожно; кроме того, основная часть нашего состояния находится в Соединенных Штатах, вне вашей досягаемости, пока вы не заручитесь нашей симпатией и поддержкой.

— В каком месте Соединенных Штатов?

— Это неважно.

— Вас там тоже зовут Тоне Стара?

— Может быть, да, а может, и нет. Я понимаю, какого рода власть представляет комната девятнадцать, и это меня интересует, но я предпочитаю не привлекать её внимания к моим друзьям и союзникам в Америке. Могут возникнуть затруднения, если я решу вернуться сюда и остаться.

— Вам могут не разрешить вернуться.

— Это верно. Но мы сознательно идем на риск.

— Вы пара идиотов.

— Тогда не тратьте на нас время. Все, что идиот может сделать в Черногории, — это упасть со скалы и сломать себе шею. Если я приехал, чтобы найти здесь свою судьбу, и привёз с собой сына, чего вам беспокоиться об этом?

Стритар засмеялся. Смех его показался мне искренним, я удивился, что же такого смешного мог сказать Вулф. Петер Зов угрюмо молчал. Вдоволь насмеявшись, Стритар посмотрел на часы, взглянул на меня — в восьмой или девятый раз — и сказал Вулфу, нахмурившись:

— Вы должны знать, что мне будет известно все — где вы были в Титограде, что говорили и что делали. Это не Лондон и не Вашингтон, и даже не Белград. Я не буду устанавливать за вами слежку. Если вы мне будете нужны через час, пять или сорок часов, я достану вас — живыми или мертвыми. Вы сказали, что понимаете, какую власть олицетворяет комната девятнадцать. Если не понимаете, то поймете. Сейчас я разрешаю вам уйти, но, если я передумаю, вы узнаете об этом.

Его голос звучал сурово, поэтому я удивился, когда Вулф встал, сказал мне, что мы уходим, и направился к двери. Прихватив рюкзаки, я двинулся за ним. В приёмной сидел один из клерков, и он лишь мельком взглянул на нас, когда мы проходили мимо. Не будучи осведомленным о нашем статусе, я ждал, когда последует команда остановить нас и схватить за шиворот, но коридор был пуст. Выйдя из здания, мы остановились на тротуаре под любопытными взглядами прохожих. Я отметил что «Форда» выпуска 1953 года, принадлежавшего Биличу, нигде не видно.

— Сюда, — сказал Вулф, поворачивая направо.

Следующий инцидент доставил мне большое удовольствие, и бог знает, как мне это было необходимо. В Нью-Йорке, где я живу, знаю все вокруг и могу прочесть любые надписи, я обычно предчувствую возможный удар, но здесь, в Титограде, я ощутил большой подъем, когда понял, что моя нервная система по-прежнему работает, несмотря на перенесенные испытания. Мы прошли четверть мили по узкому тротуару, избегая столкновений с прохожими, когда у меня возникло четкое ощущение, что за нами следят. Я быстро оглянулся и сказал Вулфу:

— За нами идёт Жубе. Не случайно, потому что, когда я обернулся, он нырнул в подъезд. Чем скорее вы меня поставите в известность о том, что произошло, тем лучше.

— Не здесь же, на улице, в этой толчее. Как бы я хотел, чтобы ты знал языки!

— Но я не знаю. Стряхнем Жубе?

— Нет. Пускай позабавится. Я хочу посидеть.

Он шёл, я следовал за ним по пятам. Через каждые пятьдесят шагов я оборачивался, но нашего студента больше не замечал, пока мы не дошли до парка, тянувшегося вдоль берега реки. На этот раз он спрятался за деревом, которое для него оказалось слишком тонким. Ему явно не хватало квалификации. Вулф направился к деревянной скамейке, стоявшей на краю дорожки, посыпанной гравием, сел и сжал губы, пытаясь выпрямить ноги и поставить их на пятки, чтобы дать отдохнуть ступням. Я сел рядом и сделал то же самое.

— Можно подумать, — сказал он, — что у тебя они болят сильнее.

— Да. Вы карабкались босиком по обрыву?

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Немного погодя, открыл их и заговорил:

— Вода в реке сейчас на самом высоком уровне. Это Зета, видишь, где она сливается с Морачей. Выше этого места находится старый турецкий город. Когда я был мальчиком, там жили только албанцы, и, по словам Телезио, лишь немногие из них уехали оттуда после разрыва Тито с Москвой.

— Спасибо. Когда вы закончите рассказывать про албанцев, давайте поговорим о нас. Я думал, что в коммунистической стране людей без документов обрабатывают по полной программе. Как вам удалось оседлать его? Пожалуйста, с самого начала и подробнее.

Он начал рассказывать. Место, где мы сидели, было окружено деревьями, покрытыми свежей листвой, кругом росла трава, на которой выделялись пятна красных, жёлтых и синих цветов; шум реки заглушал наши голоса, отвлекая внимание случайных прохожих.

Когда он закончил, я обдумал положение и задал несколько вопросов, а затем сказал:

— Отлично. Все, что я мог, — это наблюдать за вами, не лезете ли вы в карман за «колыбельной песенкой». Как вы думаете, это Стритар натравил на нас Жубе?

— Не знаю.

— Если это так, то ему нужно срочно менять персонал. — Я посмотрел на часы. — Сейчас начало седьмого. Что дальше — поищем хороший стог сена, пока не стемнело?

— Ты же знаешь, зачем мы приехали в Подгорику.

Я небрежно положил ногу на ногу, чтобы показать ему, что могу это сделать.

— Я хотел бы вам заметить, что с вашим необыкновенным упрямством все в порядке, когда вы сидите дома в безопасности, за дверью, закрытой на засов. Когда мы вернемся назад, говорите «Подгорика», если вам так нравится, но здесь постарайтесь называть его Титоградом.

— Эти варвары не имеют права разрушать историю и деформировать культуру!

— Да. И они не имеют права взять в оборот двух американских граждан, но они вполне могут это сделать и, возможно, хотят этого. Вы можете орать им: «Подгорика!» — когда они начнут вас обрабатывать. Чего мы ждем?

— Ничего.

— Может, я пока привяжу Жубе к дереву?

— Нет. Не обращай на него внимания.

— Тогда почему мы не идем?

— Проклятье! Бедные мои ноги!

— Все, что им нужно, — сказал я с чувством, — это упражнения, чтобы стимулировать кровообращение. Через пару недель, если вы будете постоянно ходить или лазить по горам, вы просто забудете, что они у вас есть.

— Заткнись.

— Слушаюсь, сэр.

Он закрыл глаза. Через минуту открыл их, медленно согнул левую ногу, потом правую.

— Очень хорошо, — сердито сказал он и встал.

ГЛАВА 9

Двухэтажный каменный дом находился на узкой мощеной улице в трехстах ярдах от реки, окруженный деревянным некрашеным забором. Если бы я был президентом Югославии, то обязательно истратил бы на краску часть тех пятидесяти восьми миллионов, которые предоставил ей Всемирный банк. Мы прошли немного больше трехсот ярдов, сделав крюк, чтобы расспросить про Грудо Балара в доме, где он жил в молодости, много лет назад. Вулф объяснил, что мы должны это сделать, потому что он упомянул про Балара в разговоре с Госпо Стритаром. Человек, который открыл нам дверь, сказал, что живет здесь всего три года и никогда не слышал о таком, и мы ушли.

Когда перед нами открылась дверь двухэтажного дома на узкой мощеной улице, я замер от изумления. Передо мной снова стояла дочь владельца стога сена, которая переоделась в честь нашего приезда. Повторный осмотр показал мне, что эта дама выглядит постарше и попышней, но в остальном точная копия давешней красотки. Вулф что-то сказал, она ответила, повернулась и крикнула что-то в глубину дома. Через минуту оттуда вышел мужчина, встал на пороге и заговорил по-сербскохорватски:

— Я Данило Вукчич. А вы кто?

Не могу сказать, что я обратил бы на него внимание в толпе, потому что внешне он не очень походил на своего дядюшку Марко, но явно относился к той же породе. Он был немного выше Марко, не такой плотный, глаза у него сидели глубже, но голова была поставлена точно так же, и у него был тот же большой рот с полными губами — хотя и не такой, как у Марко, потому что Марко часто смеялся, а на племянника это было не похоже.

— Может быть, вы выйдете? — предложил Вулф.

— Зачем? Что вам нужно?

— То, что я хочу вам сказать, не предназначено для посторонних ушей.

— В моем доме нет ушей, которым я не доверяю.

— Поздравляю вас. Но я их не проверял, поэтому, может быть, вы мне сделаете одолжение?

— Кто вы?

— Тот, кому предназначались сообщения по телефону. В первый раз, восемь дней назад, было сказано: «Человек, которого вы разыскиваете, находится в окрестностях горы». Четыре дня назад я получил другое послание, в котором говорилось, что человек, которого я знал, погиб насильственной смертью в окрестностях горы. Для быстрой связи на расстоянии нет ничего лучше телефона.

Данило уставился на него, нахмурившись, не веря своим ушам.

— Это невозможно. — Он перевёл изумленный взгляд на меня. — А это кто?

— Мой помощник, который приехал со мной.

— Входите. — Он отошёл в сторону, чтобы пропустить нас. — Входите быстрей. — Мы вошли, и он закрыл дверь. — В доме нет никого, кроме моей семьи. Сюда. — Он провел нас в комнату, крикнув по дороге: — Все в порядке, Мета! Иди сюда и покорми их. — Он остановился и посмотрел на Вулфа. — У нас двое маленьких детей.

— Я знаю. Марко беспокоился о них. Он считал, что вы с женой рискуете сознательно, но дети здесь ни при чем. Он хотел, чтобы вы прислали их к нему в Нью-Йорк. Я знаю, что Ивану пять лет, а Зоше три. Здесь вопрос не о доверии, но они уже достаточно большие и могут проболтаться.

— Конечно. — Данило закрыл дверь. — Они не могут нас услышать. Назовитесь.

— Ниро Вулф. А это Арчи Гудвин. Марко, наверное, говорил о нём.

— Да. Но я не могу в это поверить.

Вулф кивнул.

— Разумеется. — Он оглянулся. — Можно нам сесть?

Ни один из стульев, стоявших в комнате, не соответствовал его габаритам, однако некоторые из них годились для выполнения основной задачи — дать его ногам отдохнуть.

Я бы никогда не догадался, что большой шкаф в углу, облицованный кафелем, — плита, если бы не имел обыкновения изредка просматривать иллюстрации в «Нэшнл джиогрэфик» и других журналах, где помещают картинки с изображением мебели. Она была разрисована по синему фону красными и жёлтыми розами величиной с мою голову. Только варвар мог перетаскивать через неё стул, поэтому я поднял свой и поставил его ближе к остальным, после того как Вулф уселся на самый широкий из них.

— Я думаю, — начал Вулф, — что прежде всего следует рассказать вам, как мы сюда попали.

И он приступил к изложению событий, начиная с того самого дня, когда был убит Марко. На протяжении всего рассказа Данило упорно смотрел на него, не прерывая, полностью игнорируя моё присутствие. Он был хорошим слушателем. Когда Вулф закончил, Данило окинул меня тяжёлым взглядом и снова перевёл его на Вулфа.

— Я и в самом деле слышал от дяди Марко про Ниро Вулфа и Арчи Гудвина, — сказал он, — но как вы могли решиться на такое опасное и дорогое путешествие и почему пришли именно ко мне?

Вулф недовольно хмыкнул.

— Значит, вы всё-таки не удовлетворены моим рассказом. Я понимаю, что осторожность необходима, но это уж чересчур. Если я обманщик, то я и так уже знаю достаточно, чтобы уничтожить вас, — это связи Марко в Нью-Йорке, сообщения, которые вы мне посылали через Паоло Телезио, дом в Бари, где вы встречались с Марко, и десятки других деталей. Кем бы я ни был — агентом вашей службы или Ниро Вулфом, — я не понимаю вашего недоверия. Какого чёрта вы посылали мне эти сообщения, если не думали, что я начну действовать?

— Я послал только одно. Самое первое, в котором говорилось, что приехала Карла, было от Телезио. Второе — о том, что человек, которого вы ищете, находится здесь, — было послано потому, что Карла просила это сделать. Последнее — о том, что её убили, — послал я, потому что, по-моему, ей хотелось бы, чтобы вы знали об этом. После того что рассказывал про вас Марко, мне и в голову не пришло, что вы можете приехать. Когда он был жив, вы отказывались поддерживать Дух Черной горы, почему же мы могли ожидать от вас помощи после его смерти? Если я правильно понимаю, вы приехали, чтобы помочь нам?

Вулф покачал головой.

— Нет, — сказал он грустно. — Не для того, чтобы помочь вашему движению, нет. В моем отношении к нему нет ни неодобрения, ни презрения, но в этом отдаленном краю, в горах, вы можете только погибнуть в борьбе за свободу, а для тирана это все равно что щекотать ему пятки. Если каким-нибудь чудом вам удастся уничтожить Тито, русские прикончат вас. Я приехал, чтобы найти убийцу Марко. В течение многих лет я занимаюсь тем, что изобличаю преступников, в основном убийц, и не собираюсь предоставлять возможность скрыться тому, кто убил Марко. Я надеюсь, что вы мне поможете.

— Тот, кто убил Марко, является лишь орудием. Наши планы шире.

— Не сомневаюсь. И мои тоже, но это мои проблемы, однако сейчас, по крайней мере, они работают на вас. Это полезно — дать им понять, что нельзя безнаказанно убивать ваших друзей. Я не предлагаю вам взятку, но по возвращении в Америку, как душеприказчик имущества Марко, обещаю принять во внимание, что его соратники заслуживают уважения и помощи.

— Я не думаю, что вы когда-нибудь сможете туда вернуться. Здесь вам не Америка, и вы не знаете, как тут действовать. Вы уже допустили пять грубых ошибок. Например, вы раскрылись перед этим крысенком, Жубе Биличем, и привели его за собой сюда.

— Но, — возразил Вулф, — Телезио сказал, что для вас не опасно, если нас увидят. Он сказал, что вам платят и Белград, и русские, что вам никто не доверяет, но и убивать вас никто не собирается.

— Никто никому не доверяет, — резко сказал Данило. Он встал. — Но этот Жубе Билич слишком шустрый для своего возраста. Даже такие черногорцы, как Госпо Стритар, который работает на Тито, увешивает стены его портретами и носит его образ в сердце, презирают таких крысят, которые шпионят за собственными отцами. Презрение — это хорошо, это здоровое чувство, но иногда оно переходит в страх, а это уже слишком. Я правильно понял, что Жубе следил за вами до моего дома?

Вулф повернулся ко мне:

— Он хочет знать, следил ли Жубе за нами, когда мы вошли в этот дом?

— Да, — заявил я, — пока не споткнулся и не упал где-то в двухстах ярдах отсюда. Я видел его на углу этой улицы.

Вулф перевёл.

— В таком случае, — сказал Данило, — извините, но мне нужно кое-что сделать. — Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Что случилось? — спросил я Вулфа. — Он пошёл звонить в комнату девятнадцать?

— Возможно, — раздражённо буркнул Вулф. — Очевидно, он хочет что-то сделать с Жубе.

— Где мы?

Он рассказал мне. На это ушло немного времени, потому что большую часть их разговора занимал рассказ Вулфа о том, как мы добрались до Югославии. Я спросил его, какое значение имеет то, что Данило дважды обманывает движение, получая деньги и от Белграда, и от Москвы, а Вулф сказал, что не знает, но что Марко полностью доверял племяннику. Я ответил, что это замечательно, но если он такой двуличный, то интересно знать, какую сторону он продает нам, а у нас нет времени, чтобы разобраться. Вулф что-то проворчал, я не понял — по-английски или по-сербскохорватски.

Ждать пришлось долго. Я встал и начал разглядывать комнату, периодически задавая Вулфу вопросы. Позже я пришёл к выводу, что, если вдруг решу жениться и обосноваться в определенном месте (хотя в ту минуту такое предположение выглядело как дурная шутка), моё жилище будет обставлено предметами ручной работы с небольшим вкраплением импортных вещей, чтобы придать им колорит, как, например, голубая скатерть с кистями, лежавшая на столе. Я рассматривал картины на стене, когда дверь позади меня открылась, и, признаюсь, когда я поворачивался, моя рука автоматически легла на бедро, поближе к «кольту». Но это была всего лишь Мета Вукчич. Она что-то сказала, Вулф ответил, и она вышла. Он сообщил мне, хоть я его и не спрашивал, что тушеная баранина будет готова через час, а тем временем мы могли бы выпить козьего молока или водки, но он отказался. Я возразил, что хочу пить, а он ответил: «Ну и хорошо, скажи ей сам», хотя прекрасно знал, что я даже не знаю, как произнести слово «миссис».

Я спросил его:

— Как сказать «миссис Вукчич»?

В наборе звуков, которыми он меня угостил, не было ни одной гласной.

— К чертям собачьим, — сказал я, потрусил на кухню, где наша хозяйка накрывала на стол, и изобразил жестами, будто пью из стакана. Она что-то спросила, и я кивнул.

Пока она снимала с полки кувшин и наливала в стакан белую жидкость, я осмотрелся: кроме плиты, на которой стояла закрытая кастрюля, в кухне было ещё несколько шкафчиков, расписанных цветами, стол, накрытый на четверых, сверкающие кастрюли и сковородки, висящие на стене. Когда она протянула мне стакан, я подумал, не поцеловать ли ей руку, которая была неплохой формы, но красноватая и с загрубевшей кожей, решил этого не делать и вернулся в комнату.

— Я немножко поболтал с миссис Вукчич, — сообщил я Вулфу. — Мясо пахнет очень вкусно, стол накрыт на четверых, но карточек нет, так что молитесь.

Однажды Лили Роуэн заплатила пятьдесят долларов врачу с Парк-авеню только за то, что он сказал, что козье молоко полезно для её нервной системы, и, пока она этим развлекалась, я несколько раз его пробовал. Поэтому жидкость, которой угостила меня Мета Вукчич, не была для меня сильным потрясением. Пока я пил, в комнате стало совсем темно, и я включил лампу, стоявшую на столе, покрытом голубой скатертью с кистями. Дверь открылась, и вошёл Данило. Он подошёл к стулу, который стоял напротив Вулфа, и сел.

— Извините, что меня так долго не было, — сказал он, — но возникли некоторые трудности. Вы сказали, что ждете от меня помощи. Какой?

— Это зависит от ситуации, — ответил Вулф. — Если вы можете назвать мне имя человека, который убил Марко, и сказать, где он находится, то это, пожалуй, все, что мне нужно. Можете?

— Нет.

— Вы этого не знаете?

— Нет.

Голос Вулфа стал более жестким:

— Я должен вам напомнить, что в прошлую пятницу, четыре дня назад, Йосип Пашич передал Телезио сообщение от вас, что человек, которого я ищу, находится в окрестностях горы. Вы передавали это сообщение?

— Да, но, как я уже говорил, потому, что об этом просила Карла.

— Она просила вас передать это сообщение и не сказала, кто этот человек, а вы её даже не спросили?

— У меня не было такой возможности. Вы же не знаете, как это было.

— Я проехал четыре тысячи миль, чтобы узнать. Я твёрдо надеялся, что вы сообщите мне имя этого человека.

— Не могу. — В голосе его звучала злость. — Я привык к тому, что здесь на меня все смотрят с недоверием, мне так даже лучше, но я не ожидал этого от вас, самого старого и близкого друга моего дяди. Карла приехала одиннадцать дней тому назад, нет — двенадцать, в прошлую пятницу. Она не поехала, как вы, в Титоград, у неё не было документов, и, в отличие от вас, она предпринимала меры предосторожности. Она добралась до места в горах у албанской границы, которое она знала, известила меня об этом, и я пришёл к ней. У меня были срочные дела, и я смог пробыть с ней только один день. Она хотела уладить дела, которыми занимался Марко, но ей не надо было приезжать сюда. Она должна была прислать за мной из Бари. Это место в горах — одно из самых опасных. Я старался убедить её вернуться в Бари, но она не захотела. Вы же её знали.

— Да, знал.

— Она была слишком упрямой. Мне пришлось оставить её в горах. Через два дня, в воскресенье, я получил от неё известие, в котором она просила передать вам сообщение, и я послал.

— Кто передал его?

— Йосип Пашич. В тот момент мне больше некого было послать к Телезио в Бари, и я послал его. Дела удерживали меня в городе, и я не мог уйти до вторника — как раз неделю тому назад. Я пошёл в горы ночью — ночью идти всегда лучше, — но Карлы там не было. Мы нашли её тело на следующее утро у подножия утеса. У неё было несколько ножевых ранений, но, учитывая повреждения, которые она получила при падении с утеса, невозможно было сказать, подвергали ли её пыткам. В любом случае, она была мертва. Поскольку у неё не было документов и по некоторым другим причинам, трудно было организовать христианские похороны, но её тело было погребено подобающим образом. Могу вам сообщить, что мы пытались преследовать и уничтожить тех, кто её убил, но в горах это сложно, и, кроме того, необходимо было срочно принять меры предосторожности, касающиеся тайника. Возможно, что перед тем, как её убить, они заставили её выдать его расположение. Мы занялись этим в среду ночью, а в четверг мы с Йосипом Пашичем вернулись в Титоград; ночью он отплыл в Бари, чтобы отправить в Нью-Йорк сообщение о гибели Карлы. Я считал, что должен известить вас об этом, потому что она была вашей дочерью. Вот так обстоят дела. У меня не было возможности спросить её, кто убил Марко.

Вулф нахмурился.

— У вас была возможность расспросить Йосипа Пашича.

— Он не знает.

— Он же был с ней в горах!

— Не совсем так. Она пыталась сделать кое-что одна, вопреки здравому смыслу.

— Я хочу его увидеть. Где он?

— В горах. Он вернулся туда в субботу ночью.

— Вы можете послать за ним?

— Конечно, могу, но не собираюсь, — выразительно сказал Данило. — Здесь очень сложная ситуация, и он должен оставаться на месте. Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы Иосип встречался с вами в Титограде, после всего, что вы тут натворили, навлекая на себя подозрения. Заявиться в управление тайной полиции! Болтаться днём по улицам, везде, где вам нравится! Конечно, Титоград не столица, это всего лишь маленький бедный городок, окруженный горами, но и здесь есть люди, которые бывали за морем. Что, если кто-то из них узнал вас? Неужели вы думаете, что я такой дурак, что поверил, будто вы Ниро Вулф, потому что вы пришли в мой дом и сказали мне это? Меня бы уже давным-давно не было в живых, если бы я был столь неосторожен. Однажды — это было прошлой зимой — дядя показал мне вашу фотографию в американской газете, и я вас сразу узнал. В Титограде есть и другие люди, которые могут вас узнать, но нет, вы идёте прямо к Госпо Стритару и говорите ему, что вы Тоне Стара из Галичника!

— Я приношу извинения, — жестко сказал Вулф, — если я подверг вас опасности.

Данило отмахнулся:

— Не в этом дело. Русские знают, что я получаю деньги от Белграда, а Белград знает, что я получаю деньги от русских, причём и те и другие знают, что я связан с Духом Черной горы, поэтому ваше поведение для меня не опасно. Я ускользаю из пальцев, как ртуть — или грязь, как они думают. Но не Йосип Пашич. Если я устрою ему встречу с вами в Титограде, и по несчастной случайности… нет. В любом случае, он не может прийти. И потом, что он вам скажет? Если бы он знал… Да, Мета?

Дверь открылась, и в проеме возникла миссис Вукчич. Она подошла к мужу и что-то сказала. Данило поднялся; мы с Вулфом последовали его примеру.

— Я сказал жене, кто вы, — сообщил Данило. — Мета, это мистер Вулф и мистер Гудвин. Я не вижу причины, почему бы тебе не пожать им руку. — Её рукопожатие было твёрдым и дружественным. Данило продолжал: — Я знаю, джентльмены, что, как и мой дядя, вы привыкли к утонченным блюдам и деликатесам, но я могу предложить только то, что у нас есть, в крайнем случае, хлеб.

Ужин оказался приятным. Между Вулфом и мной на столе стояла электрическая лампа под большим розовым абажуром, поэтому мне приходилось поворачиваться, чтобы его увидеть, но это было не так сложно. Миссис Вукчич была великолепной хозяйкой. Ни Вулф, ни Данило не обращали никакого внимания на то, что я не понимаю ни слова из их разговора, но Мета относилась к этому иначе и то и дело поворачивалась ко мне, как бы включая меня в их беседу. Я вспомнил про обед, который Лили Роуэн давала у «Рустермана» и где одним из гостей был эскимос, и старался припомнить, была ли она к нему так же внимательна, как миссис Вукчич ко мне. Но ничего не мог вспомнить. Наверное, потому, что сам совершенно не обращал на него внимания. Я решил, что, если когда-нибудь вернусь в Нью-Йорк и буду приглашен на обед, где будет присутствовать какой-нибудь эскимос, я буду улыбаться ему каждые пять минут.

Тушеная баранина таяла во рту, редис был свежим и крепким, но самым вкусным оказался хлеб, испеченный миссис Вукчич в виде булок, широких и длинных, как моя рука. Мы съели две штуки, и я воздал им должное. Масла не было, но можно было макать хлеб в подливку, а когда она кончилась, то с яблочным джемом булки были ещё вкуснее. В итоге я только выиграл, не принимая участия в разговоре, потому что мог без помех предаваться чревоугодию и обмениваться взглядами с Метой, да и Вулф позже сказал мне, что их разговор за столом был беспредметным.

После ужина подали кофе — по крайней мере, таково было предположение Вулфа, когда я спросил его, что это. Мы прихлебывали странное пойло из аляповатых жёлтых чашек, когда Данило неожиданно встал и быстро вышел, закрыв за собой входную дверь. Учитывая дальнейшие события, наверное, этому предшествовал какой-то сигнал, хотя я ничего не заметил. Данило отсутствовал минут пять. Затем, войдя в дверь, он широко распахнул её, и до нас донесся холодный ветер. Данило сел, положил на стол сверток в мятой тёмной бумаге, взял свою чашку и залпом допил кофе. Вулф что-то спросил у него, очень вежливо. Данило поставил чашку, развернул сверток и положил на стол между собой и Вулфом. Я уставился на предмет, лежавший на бумаге. Несмотря на хорошее зрение, я не сразу поверил своим глазам. Это был человеческий палец, отрезанный у основания.

— Надеюсь, это не десерт, — сухо сказал Вулф.

— Мы могли бы отравиться, — заявил Данило. — Он принадлежал этому крысенку, Жубе Биличу. Мета, дорогая, можно мне ещё горячего кофейку?

ГЛАВА 10

Хотя Мета не подала вида, что появление отрезанного пальца на обеденном столе ужаснуло её, она здорово перепугалась. Это особенно бросилось в глаза, когда она, наполнив чашку мужа, отнесла кофейник на печку, даже не предложив кофе кому-либо из гостей, что было на неё не похоже.

Когда Мета села на место, Вулф заговорил:

— Впечатляюще сработано, Данило. Разумеется, вы ждете от меня вопроса — и я его задам. Где все остальное?

— Там, где никому не найти, — резко ответил Данило, прихлебывая из чашки. — Сами знаете, это не черногорский обычай — извещать таким образом о казни. Русские несколько лет назад впервые ввели его здесь, и он прижился.

— Все же меня это поразило. Я имею в виду казнь, а не палец. Полагаю, что вы, покинув нас, известили кого-то о том, что Жубе околачивается в окрестностях, и отдали приказ его устранить.

— Совершенно верно.

— Только из-за того, что он проследил за нами до самого дома?

— Нет. — Данило взял палец, завернул его в бумагу и бросил в печку. — Чуть-чуть повоняет, — предупредил он, — но не больше, чем ломоть баранины. Жубе стал совершенно невыносим с тех пор, как поступил в университет. Он целый год осложнял мне жизнь, пытаясь убедить Госпо Стритара, что я должен хранить верность Духу Черной горы. У меня есть причины подозревать, что он убеждал в том же и Белград. Так что он был уже приговорен, а следя за вами, всего лишь упростил нашу задачу.

Вулф приподнял плечи на одну восьмую дюйма, потом опустил их.

— Что ж, значит, приведя за собой «хвост», мы ничего не испортили. Не стану притворяться: я восхищен вашей решимостью. — Он посмотрел на Мету. — И заверяю вас, миссис Вукчич, что это абсурдное угощение, поданное вместе с кофе, отнюдь не повлияло на нашу благодарность за превосходную трапезу. Я говорю также от имени мистера Гудвина, поскольку он не владеет вашим языком. — Вулф повернулся к Данило и заговорил уже более серьезным тоном: — Позвольте вернуться к нашим делам. Я должен встретиться с Йосипом Пашичем.

— Он не сможет прийти, — отрезал Данило.

— Прошу вас помочь мне.

— Нет.

— Тогда я буду вынужден пойти к нему сам. Где его найти?

— Это невозможно. Я не могу вам сказать.

Вулф уточнил:

— Не можете или не хотите?

— Я вам не скажу. — Данило хлопнул ладонями по столу. — Прошу вас ради моего дядюшки, мистер Вулф. Да, мы с женой поздоровались с вами за руку и разделили с вами скромную пищу. Но ради всего, во что верил и за что боролся мой дядя, я не могу подвергнуть риску нашу тайну. И дело вовсе не в том, что мы вам не доверяем, — напротив, вы зарекомендовали себя прекрасно. Просто вас уже могли узнать.

— В таком диком одеянии? — фыркнул Вулф. — Вздор! К тому же я организовал отвлекающий маневр. Паоло Телезио переписывается с вами, используя этот адрес, а тайная полиция перехватывает все послания, прежде чем они попадают в ваши руки; вы же, зная о действиях полиции, время от времени используете это в своих целях. Верно?

Данило насупился:

— Похоже, Паоло доверяет вам больше, чем я.

— Он знал меня, когда вас ещё на свете не было. Надолго задерживается доставка перехваченной корреспонденции?

— Нет. Там подобрались сноровистые ребята.

— Вы сегодня не получили письмо от Телезио?

— Нет.

— Тогда, наверное, получите завтра. Вчера днём он отправил его из Бари. В письме сказано, что он только что получил каблограмму из Нью-Йорка за моей подписью, в которой говорится следующее: «Сообщите проживающим за Адриатикой, что всеми делами и обязательствами Вукчича занимаюсь я. Вскоре получите двести тысяч долларов. В следующем месяце высылаем в Бари нашего человека для переговоров». В письме Телезио будет сказано, что каблограмма написана на английском, а он перевёл её на итальянский. Как я уже говорил, это всего лишь отвлекающий маневр, чтобы сбить с толку полицию. Для вас это не имеет ровным счетом никакого значения. Я пообещал Телезио, что предупрежу вас. А ваши полицейские узнают, что Ниро Вулф сейчас в Нью-Йорке и приезжать не собирается.

Данило, все ещё хмурясь, возразил:

— У Белграда в Нью-Йорке свои агенты. Они пронюхают, что вы исчезли.

— Сомневаюсь. Я редко покидаю дом, а человек по имени Сол Пензер, который сидит в моей конторе, способен обвести вокруг пальца Тито и Молотова, вместе взятых. Каблограмма может сослужить нам и другую службу, но только при определенном стечении обстоятельств. Теперь по поводу Йосипа Пашича. Я твёрдо намерен встретиться с ним. Вы не хотите рисковать тайной, но если это то, о чем я думаю, то я уже её знаю. Марко никогда не признавался мне, что вам контрабандой переправляются оружие и боеприпасы, но я сам уже давно догадался. Он сказал, что в горах, менее чем в трёх километрах от того места, где я родился, хранится нечто очень важное и дорогостоящее. Мы с ним оба с детства прекрасно знаем это место. Должно быть, именно там и погибла Карла. Думаю, что где-то там находится и Йосип Пашич, раз вы так упорно отказываетесь помочь мне встретиться с ним. Поэтому моя задача предельно проста. Мне вовсе не улыбается шататься по горам ещё одну ночь, так что переночуем мы в Титограде, а утром отправимся в путь. Никаких тайн мы постараемся не выдавать, но повидать Пашича мне необходимо.

Вулф отодвинул стул и встал.

— Еще раз благодарю, миссис Вукчич, за ваше гостеприимство. И вас, Данило, за все, что вы для нас сделали. — Он заговорил по-английски: — Возьми рюкзаки, Арчи. Мы уходим. Который час?

Я посмотрел на часы, поднимаясь на ноги:

— Без четверти десять.

— Сядьте, ненормальные! — прорычал Данило.

Вулф даже ухом не повёл.

— Вы можете сделать нам ещё одно одолжение? — спросил он. — Есть в городе гостиница с хорошими кроватями?

— О боже! — рявкнул Данило. По-сербскохорватски это прозвучало как «boga ti» — очень удобно рявкать. — Вы хотите устроиться в гостиницу, не имея на руках документов! Кровать вы, конечно, получите. В тюрьме! Госпо Стритар, должно быть, решил, что на свободе вы представляете для него больший интерес, не то вас бы уже давно арестовали. Вы заявляете мне, что знаете, где находится наш тайник, а завтра при свете дня отправитесь туда и станете во все горло звать Йосипа Пашича!.. — Он взял себя в руки и продолжил: — Нет, вас все равно убьют ещё до того, как вы приблизитесь к тому месту, так что я зря разорался. Возможно, вы умеете жить у себя в Америке, но здесь вам не поздоровится. Во всей Черногории только двадцать два человека знают местонахождение тайника с оружием, а поскольку вы не из наших, значит, вам придётся умереть. Сядьте же, чёрт побери!

— Мы уходим, Данило.

— Вам нельзя идти. Когда я выходил, я договорился не только о Жубе. Дом окружен надежными людьми, и, если вы выйдете без меня и я не подам условного сигнала, далеко вам уйти не удастся. Так что сядьте.

— Маленькая задержка, Арчи, — сказал мне Вулф и сел. Я последовал его примеру.

— Я бы хотела кое-что сказать, Данило, — попросила миссис Вукчич.

Данило нахмурился.

— Чего тебе нужно? — спросил он.

Мета посмотрела на Вулфа, потом на меня и снова перевела взгляд на мужа.

— Эти люди вовсе не ненормальные, — сказала она. — Во всяком случае, не такие, как мы. И они не обречены, в отличие от нас. Мы можем только молиться, чтобы у Ивана и Зоши была когда-нибудь нормальная жизнь, в то время как мы с тобой — люди конченые. Нет, нет, я не жалуюсь! Ты знаешь, как я люблю тебя и уважаю за то, что ты бьешься, не щадя себя, а не сдаешься врагу, как другие. Я горжусь тобой, Данило! Но я не хочу, чтобы ты с такой легкостью приговаривал этих людей к смерти, потому что они и такие люди, как они, — единственная надежда для Ивана и Зоши. Я понимаю, что ты был вынужден убить Жубе Билича, но эти люди — наши друзья. Ты хоть кого-нибудь любишь?

— Да. Я люблю тебя.

— И детей, я знаю. А кого-нибудь ещё?

— А кого я должен любить?

Она кивнула.

— Именно это я и имела в виду. А вот эти люди устроены по-другому. Они приехали сюда за тысячи миль, подвергая себя опасности, потому что они любили твоего дядю Марко и хотят найти человека, который убил его. Разве ты этого не понимаешь? Вот почему ты не имеешь права обрекать этих людей на смерть.

— Ну да, — хмыкнул Данило. — Ты говоришь как баба.

— Я говорю как мать, а ты, надеюсь, ещё не забыл, кто сделал меня матерью?

Веселья больше явно не предвиделось. Не понимая ни единого слова, я развлекал себя тем, что следил за выражениями их лиц и интонациями голосов, пытаясь хотя бы приблизительно догадаться о том, что творится. Кроме того, мне приходилось следить за левой рукой Вулфа, поскольку мы условились, что в том случае, если разговор примет слишком крутой оборот, он разожмет и снова сожмет левый кулак — знак для меня, что пора воспользоваться «марли» или «кольтом». Сказать, что я страдал от того, что ни черта не понимал в их речи, значит не сказать ничего. Я вполне мог допустить, что Данило орет на жену из-за того, что она просит его всадить кинжал мне в спину, чтобы она могла перешить мой пиджак для Ивана или Зоши. Во всяком случае, имена детей упоминались трижды — это я разобрал.

— Да, Данило, вам не позавидуешь, — сочувственно произнес Вулф. — Если вы нас отпустите, мы можем случайно расстроить ваши планы. Если прикончите, то оскверните память о Марко и обо всем, что он для вас сделал. Если же послушаете совета своей супруги, то утратите мужской авторитет. Предлагаю компромиссное решение. Вы дали понять, что лучше добираться туда ночью. Отведите нас сами. Если не можете — прикажите кому-нибудь проводить нас. Обещаем вести себя крайне осторожно.

— Да, Данило! — сказала Мета. — Так будет лучше…

— Тихо! — цыкнул Данило и вперил колючий взгляд в Вулфа. — Никто ещё не приводил туда чужаков.

— Пф! Чужак в своих родных краях! — фыркнул тот.

— Я проведу вас на побережье и договорюсь, чтобы вас переправили в Бари. Там подождете, пока я с вами свяжусь. Я обещаю, что найду убийцу Марко и сам с ним разделаюсь.

— Нет. Я дал себе слово, а это самое главное. Это я должен сделать сам, лично. К тому же, если вы потерпите неудачу, мне придётся возвращаться. Кроме того, если вы пришлете мне отрубленный палец, как я узнаю, кому он принадлежал? Нет, Данило, вам меня не переубедить.

Данило встал, подошёл к печке, открыл дверцу и посмотрел на огонь. Видимо, слова Вулфа о пальце напомнили ему о кремации и он хотел проверить, как она проходит. Должно быть, что-то ему не понравилось, поскольку Данило взял из ящика несколько поленьев и подбросил в топку. Потом встал, сделал несколько шагов и остановился прямо за моим стулом. Так как последние слова Вулфа прозвучали ультиматумом, а мне по-прежнему не улыбалось, чтобы мне в спину воткнули кинжал, я развернулся, чтобы не выпускать хозяина из поля зрения. Данило стоял, заложив руки в карманы.

— Вы же едва держитесь на ногах, — сказал он Вулфу. — Как вы пойдёте?

— Я дойду, — недрогнувшим голосом ответил Вулф. — А мы должны проделать весь путь пешком?

— Нет. Двадцать километров вдоль Сийевны мы можем проехать по дороге. Дальше уже придётся добираться на своих двоих.

— Знаю. Я пас коз в тех местах. Выходим прямо сейчас?

— Нет. Около полуночи. Я должен найти машину и договориться, кто нас отвезёт. Не выходите на улицу, пока меня не будет.

И он ушёл. Следует отдать ему должное — решение Данило и впрямь принимал сразу, не мешкая. Едва дверь за ним хлопнула, я обратился к Вулфу:

— И что теперь? Он отправился за очередным пальцем?

Вулф что-то сказал Мете, та ответила, он отодвинул стул и встал, слегка поморщившись.

— Выйдем в другую комнату, — сказал он мне и грузно зашагал к двери.

Я вошёл следом за ним в соседнюю комнату, оставив дверь приоткрытой, чтобы не показаться хозяйке невежей. Вулф опустился в кресло, в котором уже сидел прежде, оперся ладонями о колени и тяжело вздохнул. Потом бегло обрисовал мне положение.

Когда он закончил, я ещё с минуту сидел и переваривал услышанное. Да, знавал я куда более привлекательные проекты. Наконец я разлепил губы и спросил:

— А есть здесь ещё такая штука, как металлический динар? Монета.

— Сомневаюсь. А что?

— Я бы хотел его подбросить и посмотреть, что выпадет, — только так можно определить, на чьей стороне на самом деле Данило. Его жена считает, что ей это известно, — но так ли оно в действительности? Сейчас же дело обстоит так, что я мог бы назвать добрую дюжину головорезов, с которыми я бы предпочёл прокатиться в глухой ночи вместо племянника Марко.

— Я уже повязан по рукам и ногам, — мрачно пробормотал Вулф. — А ты — нет.

— Я хочу увидеть то место, где вы появились на свет, чтобы установить там стелу.

Вулф не ответил. Он снова вздохнул, встал с кресла, пересел на софу, потом улегся на спину, подложил под голову подушку и вытянулся. Места не хватило, и он перевернулся на бок. Зрелище было настолько трогательное, что я не выдержал и, отвернувшись к противоположной стене, снова принялся разглядывать картины.

Думаю, что Вулфу удалось подремать. Во всяком случае, когда вернулся Данило, мне пришлось приблизиться к софе и прикоснуться к руке Вулфа, прежде чем он открыл глаза. Шеф обжег меня злобным, взглядом, не менее свирепо посмотрел на Данило, свесил ноги, сел и провел пальцами по волосам.

— Мы можем идти, — провозгласил Данило. Он успел облачиться в кожаную куртку.

— Очень хорошо. — Вулф встал. — Рюкзаки, Арчи.

Когда я нагнулся, чтобы взять рюкзаки, из дверного проема послышался голос Меты. Данило ответил, Вулф что-то добавил, а потом обратился ко мне:

— Арчи, миссис Вукчич спросила, не хотим ли мы на прощание взглянуть на детишек, и я ответил, что хотим.

Я с трудом промолчал. В тот день, когда Вулф и вправду захочет подняться по лестнице, чтобы посмотреть на каких-нибудь детей, я босиком вскарабкаюсь на Эверест и побратаюсь со снежным человеком. Я выпрямился и лучезарно улыбнулся Мете. Она провела нас под сводом и первая поднялась по деревянным ступенькам. Мы с Вулфом следовали за ней, а замыкал шествие Данило. На верхней площадке Мета остановилась, что-то приглушённо сказала Вулфу, потом на минуту отлучилась и вернулась, держа в руке горящую свечу.

Мы осторожно вошли следом за ней в детскую — в наших ботинках не так-то легко было не громыхать, но бедняга Вулф так старался не топать, ступая на цыпочках, что ему и впрямь удалось произвести меньше шума, чем табуну мустангов. Диких, само собой разумеется.

Дети лежали в деревянных кроватках, стоявших вдоль противоположных стен. Зоша раскинулась на спине, её чёрные кудряшки разметались по лицу. Во сне девочка скинула одеяло, и Мета заботливо укрыла её. Иван лежал на боку, свесив ручонку. Когда Мета со свечой повернулась к двери, Данило задержался возле постели спящего мальчугана, и нам пришлось подождать его на площадке.

Внизу, в гостиной, Данило что-то сказал Вулфу, а тот перевёл его слова для меня:

— Мы пойдем первыми по дороге, которую я знаю, а Данило нас догонит. Не забудь рюкзаки.

Мы попрощались с Метой и вышли в звездную ночь. Было уже за полночь, и окна домов на безлюдной улице темнели, как пустые глазницы. Лишь неподалеку справа сиротливо горел тусклый уличный фонарь. Мы двинулись в противоположном направлении. Отойдя от дома шагов на пятьдесят, я остановился и оглянулся.

— Это бесполезно, — проворчал Вулф.

— Будь по-вашему, — согласился я. — Просто я доверяю этому Данило только тогда, когда вижу его, а теперь это, увы, невозможно.

— Тогда тем более нечего оглядываться. Пошли.

Я повиновался. Звезды сияли так ярко, что вскоре я уже приспособился и стал различать предметы, отстоящие от нас футов на тридцать. Пройдя второй перекресток, мы повернули налево, потом ещё раз налево и вскоре вышли на проселочную дорогу, испещренную выбоинами. Дома остались позади, но впереди на фоне неба вырисовывался тёмный силуэт, и я спросил у Вулфа, знает ли он, что это за сооружение.

— Мельница. Машина ждет нас там.

Мне бы его уверенность, подумал я. Впрочем, Вулф не ошибся. Вскоре я уже и сам различил и мельницу, вокруг которой высились штабеля досок и поленницы, и стоявшую на обочине машину. Когда мы подошли вплотную, я разглядел, что это старенький седан «Шевроле», причём внутри никого не было. Я потрогал капот — теплый.

— Какого черта? — спросил я. — Куда делся шофер? У меня нет местных карт.

— Придет, — сказал Вулф. Он уже открыл заднюю дверь и принялся втискиваться внутрь. — Нас будет четверо, так что тебе придётся сесть рядом со мной.

Я запихнул рюкзаки под заднее сиденье, стараясь не отдавить Вулфу ногу, но сам залезать в машину не спешил. Освободив руки, я с трудом боролся с искушением зажать в одном кулаке «кольт», а в другом «марли». В итоге я пошёл на уступку самому себе и переложил «кольт» в боковой карман.

Первым подоспел Данило. Заслышав шаги, я оглянулся и увидел, как он приближается по дороге. Данило молча миновал меня, заглянул в машину, перекинулся несколькими фразами с Вулфом, потом повернулся и произнес какое-то слово, похожее на «Стефан». Тут же откуда-то с неба спрыгнул человек (как оказалось, он прятался на поленнице), который, должно быть, все это время наблюдал за нами. Насколько я мог видеть в темноте, Стефан (если это и впрямь был он) уступал мне в росте, но был плотного телосложения и широкоплечий, с вытянутым узким лицом. Он забрался в «Шевроле», который явно знавал лучшие годы, и запустил мотор. Я сел рядом с Вулфом, а Данило уселся впереди.

Про первые три мили, или пять километров, которые мы протряслись по этому жуткому тракту, рассказать мне вам нечего — тьма была хоть глаз выколи. В конце концов я не выдержал и обратился к Вулфу:

— Если вы велите этому молодчику остановиться, я готов вылезти и дальше тащиться за вами пешком.

Я ожидал, что Вулф промолчит, но он ответил. Голос его прерывался всякий раз, когда седан проваливался в очередную яму:

— Главные трассы ведут из Подгорики на юг и на север. Эта же — просто дорога в никуда.

Опять Подгорика! Стефан наконец соблаговолил включить фары, и при их свете я разглядел то, что Вулф только что назвал дорогой, — будь даже она вся залита неоновым светом, машина не проваливалась бы реже. Примерно милю спустя тракт пошёл в гору, извиваясь как змея. Вулф сообщил, что мы едем вдоль Сийевны, — я и сам уже время от времени различал справа от машины белеющие взвихрения стремительной горной речки, но мотор ревел так громко, что заглушал шум потока. Я припомнил, как однажды вечером после ужина Марко с Вулфом вспоминали, как удили форель, причём Марко божился, что выловил рыбу длиной в сорок сантиметров — я перевёл их в дюймы и получил аж целых шестнадцать. Я повернул голову и спросил Вулфа, не здесь ли случилось то памятное событие, и Вулф ответил, что да, именно на берегу Сийевны. Однако голос его прозвучал так, что от дальнейших приставаний я воздержался.

Дорога постепенно сужалась, а уклон становился все круче, и вскоре Сийевна исчезла — во всяком случае, различить её очертания мне уже не удавалось. Стефан переключился на вторую передачу и ехал довольно медленно, поскольку повороты следовали все чаще и преодолевать их приходилось с повышенной осторожностью. Воздух ощутимо посвежел, а кусты и подлесок окончательно исчезли, так что нас окружали теперь только абсолютно безжизненные голые скалы. Я уже начал было думать, что Вулф в детстве обитал в орлином гнезде, когда внезапно впереди открылось довольно широкое и ровное пространство, а невдалеке, в каких-то пятидесяти футах от нашего «Шевроле», возникло каменное строение. Стефан резко затормозил, и машина остановилась. Я как раз пытался убедить себя в том, что перед нами действительно дом, а не причудливая скала, когда Стефан выключил фары, и нас окружила тьма.

Данило что-то сказал на своём тарабарском языке, и мы выбрались наружу. Я прихватил рюкзаки. Стефан зашагал к дому, но вскоре вернулся, неся канистру, приподнял капот, открутил крышку радиатора и залил внутрь воду. Потом залез в машину, которая с визгом и скрежетом развернулась и укатила поочь.

Вулф заговорил:

— Арчи, дай мне, пожалуйста, мой рюкзак.

ГЛАВА 11

Если верить фосфоресцирующему циферблату моих наручных часов, то до Йосипа Пашича мы добрались в восемнадцать минут четвертого. Ни тогда, ни после я так и не уразумел, каким образом Вулфу удалось выбраться живым из этой передряги. Конечно, крутых утесов нам покорять не пришлось — как-никак то, по чему мы карабкались, считалось горной тропой, — но даже я на последних трехстах ярдах раз пятьдесят помогал себе руками. Данило вёл себя как истый джентльмен. Хотя он передвигался в темноте с легкостью и проворством горного козла, всякий раз, как мы отставали, он останавливался и терпеливо поджидал, пока вскарабкается Вулф. А вот у меня такого выбора не было. Я держался за спиной шефа, и в том случае, если бы Вулф сорвался, он неминуемо увлек бы меня за собой.

Поскольку разговаривать не возбранялось, во время остановок Данило давал Вулфу дополнительные наставления, которые Вулф любезно переводил для меня, если успевал отдышаться. Оказывается, нас вели не к настоящему тайнику, а к ложному, устроенному для отвода глаз. Оружие и боеприпасы переправили в другое, более безопасное место, а старый брошенный тайник остался охранять сам Пашич с пятью преданными людьми. Судя по разведывательным данным, нападения можно было ждать со дня на день. Мне это поначалу показалось диким: полдюжины вооруженных до зубов бойцов охраняют пустой склад и ждут, пока их прикончат, но потом, попав на место, я сумел лучше понять, что ими двигало.

Мы ещё продолжали восхождение — по меньшей мере, это относилось ко мне с Вулфом, — когда Данило остановился и кого-то окликнул. Ему тотчас ответили. Данило сказал:

— Это я. Со мной ещё двое, но я подойду один.

Нам с Вулфом пришлось ждать там, где мы остановились. Наконец Данило позвал нас, а сверху тропу осветил яркий луч фонаря.

Когда мы поднялись на неширокий уступ, я увидел в скале зияющую темную пасть — вход в пещеру. Перед пещерой стоял Данило, а рядом с ним незнакомец, которого Данило представил как Йосипа Пашича. В свою очередь Данило представил нас Пашичу, назвав подлинными именами — Ниро Вулфом и Арчи Гудвином. Очевидно, он не мог сказать своим друзьям, что привёл к ним Тоне Стара с сыном Алексом, и оправдать при этом наш интерес к Карле. Руку нам Пашич не протянул, как, впрочем, и Вулф, который вообще страдает аллергией на рукопожатия. Данило сказал, что он уже объяснил Пашичу, кто мы такие и с какой целью пожаловали. Вулф в ответ сказал, что хотел бы присесть. Данило ответил, что в пещере есть одеяла, но сейчас на них спят его люди. Я почему-то подумал, что, окажись я на месте его людей, спал бы под одеялами, а не на них. Холод уже пробрал меня до костей.

— Черногорцы сидят прямо на камнях, — произнес Пашич.

Так мы и поступили, рассевшись по камням полукругом. Пашич выключил фонарик.

— Мне нужно только одно, — произнес Вулф. — Я хочу выяснить, кто убил Марко Вукчича. Он был моим самым старым другом. В детстве мы с ним любили лазить по этой пещере. Данило говорит, что вам неизвестно, кто убил Марко.

— Это правда. Я не знаю, кто убийца.

— Но девять дней назад вы доставили Данило послание от Карлы, в котором говорилось, что убийца находится здесь.

— В послании речь шла совсем о другом.

— Но смысл был такой. Послушайте, мистер Пашич, я не собираюсь мучить вас расспросами. Мне нужно только получить от вас как можно более полные сведения об этом послании и о том, что с ним связано. Данило может за меня поручиться.

— Карла была его дочерью, — подтвердил Данило. — Он имеет право знать.

— Знавал я одного мужика, у которого тоже была дочь, — хмыкнул Пашич. — Только она заложила его полиции.

— Тут дело другое, Йосип. Я сам привёл его сюда. Или ты уже и во мне сомневаешься?

Как я ни старался, разглядеть Пашича мне не удавалось. Он был всего лишь расплывчатым пятном в темноте — крупный, повыше меня, голос резкий, озабоченный. Мне показалось, что от него разит потом, но, принюхавшись, я понял, что запах идёт от меня — я совершенно взмок от непривычного скалолазания.

— Что ж, — произнес Пашич, — случилось следующее. Карла приехала домой — это большой дом у дороги, который вы видели…

— Знаю, — прервал его Вулф. — Я в нём родился.

— Да, мне уже сказали. Мы не знали, что она приедет, нас не предупредили. Она хотела поговорить с Данило, я сходил за ним и привёл к ней. Они проговорили весь день. О чем они говорили, мне неизвестно.

— Я сказал тебе, о чем мы говорили, — вмешался Данило. — Главным образом речь шла о том, будто Карле удалось выяснить у Марко, что среди нас затесался шпион, и она пыталась выяснить, кто это. В нашем обществе, как в любом другом движении, могут быть шпионы, но, по словам Марко, этот лазутчик приближен к самым сокровенным тайнам. Карле нужно было поговорить с кем-то, кого она знала, и её выбор пал на меня. Как я уже говорил, помочь я ей не успел. Вот и все.

— Да, я знаю, после твоего ухода мы тоже с ней разговаривали. И тоже безрезультатно. Она никому из нас не доверяла и поплатилась за это жизнью. — Пашич повернул голову в сторону Вулфа. — Она решила сама разоблачить шпиона, в одиночку. Поскольку вы здесь родились, вам должно быть известно, что в двух километрах отсюда проходит албанская граница, а прямо за ней находится старая римская крепость.

— Разумеется. Я гонялся в ней за летучими мышами.

— Сейчас там уже не осталось летучих мышей. Албанцы, которых постоянно понукали русские, вычистили крепость и устроили в башне сторожевой пост, с которого держат границу под наблюдением. Одно время там держали целый взвод, сейчас же там не бывает больше полудюжины солдат. Я сказал Карле, что, если к нам затесался вражеский агент, который работает на русских, албанцам должно быть про это известно и они наверняка держат с ним контакт. Теперь я раскаиваюсь в этих словах, потому что они-то наверняка и подтолкнули Карлу к этому безрассудному поступку. Она решила, что сама придёт в крепость и предложит албанцам свои услуги в качестве шпиона. Я уверял её, что это не просто опасно, но и нелепо, но она меня не послушалась. Тем более что, насколько она знала, я тоже мог оказаться шпионом.

— И она пошла, — сказал Вулф.

— Да. Рано утром в воскресенье. Удержать её я не смог, но мы кое о чем уговорились. Я неплохо изучил крепость. В ней есть где спать и где готовить, но канализация отсутствует полностью. Для отправления естественных надобностей у них приспособлена крохотная комнатенка, скорее даже келья, в которую не проникает дневной свет, — в ней нет окон.

— Знаю.

— Вы, кажется, все знаете. Только в ваше время там, наверное, не стояла деревянная скамья с прорубленными в ней дырами.

— Нет.

— А теперь стоит. Я рассчитывал на то, что, если Карле разрешат свободно передвигаться, в эту клетушку она попадет наверняка. В нескольких метрах от уборной по другую сторону коридора расположена другая комната, внешняя стена которой обрушилась, и поэтому комната не используется — впрочем, вам это тоже известно. Мы уговорились, что вечером в девять часов я приду в эту комнату, а Карла пройдет мимо неё в уборную. А дальше — как получится. Решать должна была сама Карла. Мы также договорились, что если она не придёт, то я попытаюсь сам выяснить, что ей помешало.

Пашич прокашлялся и продолжил:

— Сразу после её ухода я выслал своего человека, Стана Косора, с биноклем. Бинокль, кстати, замечательный — все, что присылал нам из Америки Марко Вукчич, было отменным. Так вот, Стан Косор занял удобный наблюдательный пост на вершине горы и провел там целый день. Сейчас он спит в пещере, но утром вы можете сами поговорить с ним, если захотите. Ничего примечательного он не увидел. Никто в крепость не приехал, и, самое главное, никто её не покидал. Меня просто интересовало, не увезли ли они Карлу в Тирану, до которой от крепости всего полторы сотни километров. Я рассказываю вам все так подробно потому, что вы сами попросили…

— Да, — прервал его Вулф. — Рассказывайте дальше.

— Кроме Стана Косора, со мной здесь ещё четверо. В воскресенье вечером, едва стемнело, мы спустились по тропе к границе, где нас встретил Косор. Он сказал, что Карла находится в крепости. Мы разулись и дальше шли босиком — не из-за албанцев, которых и пушечным выстрелом не разбудишь, а из-за пса, который, как мы давно выяснили, с наступлением темноты укладывался спать на валуне возле тропы. Я проделал крюк, чтобы обойти валун, и подкрался с подветренной стороны, чтобы пес меня не учуял. Я прирезал его, прежде чем он успел проснуться. Бедняга даже тявкнуть не успел. Потом я приблизился к крепости и прислушался. Свет горел только в четырёх окнах, из которых слышались голоса, и мне показалось, что один из голосов принадлежит Карле.

Пашич приумолк, и мы погрузились секунд на десять в самую беззвучную, пустую и давящую тишину, которую я когда-либо слышал. Затем он продолжил:

— После того как мы избавились от пса, дальше все было просто. Я приблизился к проему в обрушившейся стене и пролез в ту комнату, где мы уговорились встретиться. Девяти ещё не было. Я решил ждать до десяти, а потом, если Карла не появится, сходить за своими людьми и привести их на выручку. Насчёт албанцев мы не волновались — их было всего трое или четверо.

Однако долго ждать мне не пришлось. Ровно в девять в коридоре послышались шаги, и я, заглянув в щель, увидел Карлу, которая приближалась, держа в руке маленький фонарик. Она остановилась напротив двери и шепотом произнесла моё имя. Я отозвался. Она сказала, что все в порядке и что на следующий день она рассчитывает вернуться. После этого она и передала это послание…

— Если не возражаете, — вмешался Вулф, — я хотел бы знать её точные слова. Постарайтесь вспомнить.

— Мне не нужно стараться. Дословно она сказала вот что: «Со мной все в порядке, не беспокойтесь. Завтра я, наверное, вернусь. Скажите Данило, чтобы он передал Ниро Вулфу, что человек, которого он ищет, находится здесь, неподалеку от горы. Слышите?» Я ответил, что да. Она добавила: «Передайте сегодня же вечером. Вот и все, мне пора возвращаться». Она пересекла коридор и вошла в уборную. Конечно, меня так и распирало от желания расспросить её, но последовать за ней я не мог. Не только по соображениям приличия, но и потому, что не хотел подвергать её опасности. Я вернулся к остальным, обулся, и мы двинулись в обратный путь. Я сразу пошёл в Подгорику и передал Данило все, что узнал от Карлы. Это то, что вы хотели знать?

— Да, благодарю вас. И больше вы её не видели?

— Живой уже нет. Вчера утром мы с Данило нашли её тело. Я бы тоже хотел задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста.

— Мне сказали, что вы классный сыщик, который в состоянии раскусить любую загадку. Как по-вашему, я виновен в смерти Карлы? Не могли ли они убить её из-за того, что я прирезал собаку?

— Это глупо, Йосип, — сухо произнес Данило. — Я был сам не свой, когда сказал это. Постарайся выкинуть мои слова из головы.

— Он хочет знать моё мнение, — произнес Вулф. — Вот оно. В смерти Карлы повинны несколько людей, но вам, мистер Пашич, корить себя не в чем. Мне же ничего другого не остается, как утром самому отправиться в эту крепость… Если я буду в состоянии идти, конечно. — Вулф приподнялся было, потом глухо застонал и бессильно опустился на скалу, на которой сидел. — Чёрт побери, я и встать-то не могу. Данило, вы не можете одолжить мне одеяло?

Со следующей попытки ему всё-таки удалось принять вертикальное положение.

ГЛАВА 12

Продрог я почти до смерти.

Одеял на всех не хватило. Должно быть, в том случае, если бы тайник не перенесли в другое место, запасные одеяла нашлись бы, но эта мысль меня не согревала. Пашич уступил своё одеяло Вулфу и, как истый горделивый черногорец, предложил вытащить из-под одного из спящих одеяло для меня, но я отказался. Через переводчика, разумеется. Оставшееся до рассвета время я провел в мечтах об этом одеяле. Вулф сказал, что мы находимся на высоте в пять тысяч футов, но он, безусловно, имел в виду метры, а не футы. Охапка соломы, которую любезно выделил мне Пашич, совершенно отсырела, так что, зарывшись в неё, я вообще промерз до костей. Впрочем, на несколько минут я, должно быть, все же задремал — во всяком случае, я точно помню, что видел во сне стаю собак, которые тыкались в меня холодными и влажными, как лягушки, носами.

Разбудили меня голоса. Продрав глаза, я увидел, что снаружи ярко светит солнце. Стрелки моих наручных часов показывали десять минут девятого, так что мерз я больше четырёх часов. Лежа, я обдумывал своё положение: если я вконец окоченел, то пошевелиться не смогу; если смогу — значит, не совсем окоченел. Набравшись храбрости, я дрыгнул ногой, потом изогнулся, вскочил и поковылял к выходу из пещеры.

Увы, оказалось, что солнце ещё до него не добралось. Чтобы подставить своё промерзшее до позвоночника тело под солнечный свет, мне пришлось бы спуститься по козьей тропе и потом ещё свеситься с обрыва! Я же мечтал о том, чтобы никогда больше моя нога не ступала на эту мерзкую тропу. И тут меня осенило: ведь мы же и не собираемся возвращаться, а, наоборот, пойдем вперёд, по направлению к римской крепости. Вулф объяснил мне это, прежде чем я успел смежить очи.

— Доброе утро, — произнес Вулф. Он сидел на валуне в той же позе, что и ночью.

Если я изложу вам во всех подробностях, как мы провели последующий час, вы подумаете, что я вконец превратился в брюзгу, который видит в жизни одну лишь изнанку. Но вот вам лишь некоторые факты, а дальше — судите сами. Итак, солнце все извертелось и взошло по совершенно немыслимой траектории, лишь бы не обогревать площадку перед пещерой. Во фляге хранилась лишь вода для питья, умыться было нечем. Мне сказали, что для того, чтобы умыться, достаточно спуститься по козьей тропе до плато, а там всего километр до ручья. Умываться я не стал. На завтрак нам дали хлеб (насмешка над тем хлебом, которым угощала нас Мета), холодную кашу и банку американских бобов. Когда я поинтересовался у Вулфа, почему бы не развести костер и не вскипятить воду для чая, он ответил, что разводить костер нечем. Я огляделся и понял, что Вулф прав, — нас окружали голые скалы без малейших признаков растительности или следов того, что когда-то ею являлось. Одни скалы и камни. Более того, мне и словом перекинуться было не с кем, я мог только слушать бессвязную галиматью, которой обменивались на непонятном языке Вулф и югославы.

Позже мы поспорили с Вулфом, и я выиграл. Этот спесивец почему-то вбил себе в голову, что справится с задачей лучше, если пойдёт к албанцам один, без меня. Аргументировал он этот вздор тем, что, оставшись с ним с глазу на глаз, албанцы будут более откровенными, чем в присутствии ещё одного лица. Собственно говоря, спором я бы это не назвал, потому что препираться не стал. Я просто сказал — ничего не выйдет, поскольку в пещере к обеду подадут только холодную кашу, а в крепости, если верить Пашичу, могут готовить вполне приличную пищу.

Потом меня постигло разочарование. Лишь нацепив рюкзак, я сообразил, что для того, чтобы спуститься в указанном направлении к албанской границе, нам придётся сначала воспользоваться треклятой козьей тропой. А я-то, одурев от холода, почему-то решил, что возвращаться нам уже не придётся. Впрочем, провожаемый семью парами глаз, не считая Вулфа, я преисполнился решимости не ударить в грязь лицом и постоять за честь американских мужчин-первопроходцев, так что стиснул зубы и показал все, на что был способен. Мое счастье, что я спускался спиной к любопытной публике. Оказывается, карабкаться по крутому откосу над зияющей пропастью куда проще в кромешной тьме, чем при дневном свете. Хотя ещё проще вообще не карабкаться.

Потом, когда спуск закончился, было уже легче. Физическая нагрузка и солнечные лучи сделали своё дело — я понемногу оттаял. Достигнув ручья, мы устроили привал и перекусили. Я сказал Вулфу, что за пять минут успею ополоснуть в ручье ноги и надеть свежие носки, — Вулф возражать не стал, сказав, что торопиться нам некуда. Вода, как и следовало ожидать, оказалась ледяной, но все же это была вода. Вулф сел на валун и принялся жевать шоколад. Он сказал, что до Албании осталось метров триста, но граница до сих пор не размечена, поскольку спор о том, по какой речушке её провести, тянется уже несколько столетий. Он также указал мне место, с которого Косор наблюдал в бинокль за жизнью в римской крепости, и добавил, что сегодня Косор почти наверняка будет снова вести наблюдение с той же точки.

Я осведомился о состоянии его ног, и Вулф ответил:

— При чем тут ноги? Каждая мышца, каждый нерв в моем измученном теле вопят и стенают о пощаде. Никакими словами не описать моих мук, так что говорить об этом я не стану.

Потеплело уже настолько, что мы сняли свитера, прежде чем двигаться дальше. Пять минут спустя мы оказались на албанской территории, завернули за выступ скалы, и я увидел крепость. Она высилась напротив громадного скалистого пика, с которым почти сливалась. Тропинка, по которой мы шли, исчезала в крепости. Впереди журчал ручей, а в стенах зияли внушительные щели.

Никаких признаков жизни не наблюдалось. Поскольку Вулф решил, что мы должны войти в крепость и представиться, объяснив, что мы всю жизнь мечтали работать на Кремль и теперь наши мечты наконец сбываются, мы направились прямиком к большой деревянной двери, стоявшей нараспашку. Когда нам оставалось пройти ярдов пятнадцать, изнутри послышался истошный вопль, громкий и протяжный. Кричал мужчина. Мы остановились как вкопанные и переглянулись.

Вопль повторился.

Вулф мотнул головой влево и двинулся в сторону бреши в стене. Я последовал за ним. Мы забрались в разрушенную комнату и приблизились к двери, о которой рассказывал Пашич. Дверь была чуть приоткрыта, и из коридора слышались голоса. Почти в ту же секунду раздался очередной пронзительный вопль.

— Они внизу, — шепнул Вулф. — Пойдем посмотрим.

Я пожалел, что не прихватил с собой кинокамеру. Трудно даже описать, на что походили движения Вулфа, который отчаянно старался идти на цыпочках, чтобы не шуметь. Дойдя до конца коридора, мы свернули направо, сделали шагов десять по узкому тёмному проходу и оказались на площадке перед уходящей вниз лестницей. Голоса и впрямь слышались снизу. Вулф принялся спускаться бочком, по-крабьи, прижимаясь спиной к стене. Какая удача, что ступеньки высечены из монолитного камня, подумал я, представив протестующий скрип деревянных ступенек, по которым топала бы носорожья туша массой в одну седьмую тонны. Спуск на цыпочках занял у нас минут десять — так мне показалось. Хотя потом я пересчитал: пятнадцать ступенек, секунд по пятнадцать на каждую — нет, всего две с половиной минуты.

У основания лестницы было ещё темнее. Мы повернули налево, туда, откуда слышались голоса, и увидели пятнышко света, пробивавшееся сквозь стену. Приблизившись вплотную, мы разглядели, что свет проникает через круглую дырочку в деревянной двери. Вулф склонился к двери и заглянул в отверстие, стараясь не слишком приближать к нему лицо. Оттуда доносился громкий мужской голос. Вулф чуть посторонился и приложил к двери ухо. Восприняв его жест как приглашение, я в свою очередь приник к отверстию.

В комнате находились четверо мужчин. Один из них сидел на стуле спиной к нам. Второй не сидел, не стоял и даже не лежал. Он висел. Веревка, туго обмотанная вокруг его запястий, была привязана к свисающей с потолка цепи, а ноги болтались дюймах в шести над полом. К каждой лодыжке тоже были привязаны веревки, за концы которых тянули двое молодчиков — один вправо, другой влево. Ноги несчастного были растянуты на добрый ярд. Его лицо распухло до неузнаваемости и было так искажено, что прошла почти минута, прежде чем я сумел его опознать. Это был Петер Зов, человек с расплющенным носом, покатым лбом и низким вкрадчивым голосом, которого мы встретили в конторе Госпо Стритара и который сказал Вулфу, что он человек действия. Что ж, что касается действия, Петер в нём как раз участвовал, а вот голос его, надорванный дикими воплями, впредь наверняка лишится по меньшей мере части медоточивости.

Человек, сидевший на стуле спиной к нам, замолчал, а двое палачей снова потянули за веревки. Расстояние между ступнями несчастной жертвы расширилось до четырёх футов, потом до четырёх с половиной, до пяти — теперь уже никто на свете не опознал бы Петера Зова. Ещё дюйм, ещё — и Петер снова истошно закричал. Веревки ослабли.

— Так не пойдёт, Петер, — укоризненно произнес сидевший. — Ты, похоже, уже сообразил, что достаточно тебе как следует завопить — и тебя отпускают. Сейчас ты перестарался и крикнул преждевременно. Кстати, твои вопли звучат не слишком музыкально, и нам, пожалуй, придётся заткнуть твою пасть кляпом. Ты не возражаешь?

Петер Зов промолчал.

— Повторяю, Петер, — произнес сидящий на стуле, — ты зря думаешь, что все уже кончено. Вполне возможно, что ты нам ещё пригодишься, но для этого ты должен убедить меня, что говоришь правду. Я человек терпеливый. Большинство сведений, которыми ты нас пичкал, оказались никуда не годными, а попросту — ложными. Ты провалил ответственное задание, которое мы тебе поручили, и твои оправдания кажутся мне неубедительными.

— Это не оправдания, — пробормотал Петер Зов.

— Нет? А что же тогда?

— Это факты. Я говорю правду.

— Ерунда. Отвяжи его, Буа.

Человек слева от говорившего отпустил веревку, повернулся к стене, отвязал обмотанную вокруг крюка цепь и стал постепенно отпускать её, пока ноги Петера не коснулись пола.

— Отдохни немного, — сказал сидящий. — Я понимаю, что тебе приходится убеждать этого болвана Госпо Стритара, что ты работаешь на него, так же как тебе приходится доказывать мне, что ты служишь нам. Последнее гораздо сложнее, поскольку я отнюдь не дурак. Ты мог выполнить эту операцию без малейшего риска разбудить в нём подозрения, а вместо этого отправился по его заданию в Америку. И теперь у тебя хватает наглости явиться сюда, да ещё потребовать денег! Вот, считай, мы с тобой и расплачиваемся. Если ты сумеешь удовлетворительно ответить на мои вопросы, то оплата больше придётся тебе по вкусу.

— Я был вынужден ехать, — пролепетал Петер. — Я думал, что вы это одобрите.

— Врёшь! Не такой ты идиот. Эти враги прогресса, которые называют себя Духом Черной горы, они ведь борются вовсе не с нами, а с Белградом, и нам выгодно, чтобы они всыпали Белграду по первое число. Маловероятно, конечно, что им удастся сбросить Тито, хотя это сыграло бы нам на руку. Тогда мы вошли бы в Белград под барабанный бой и легко захватили бы власть. Нет, мы лишь прикидываемся, что настроены по отношению к Духу Черной горы враждебно, и ты это прекрасно понимаешь. Чем больше им помогает Америка, тем лучше для нас. Если бы этот лакей Марко Вукчич, который нажил состояние на том, что кормил прожорливых американских империалистов, посылал Духу в десять раз больше, мы бы только выиграли. А что сделал ты? По команде Белграда отправился в Америку и убил его! Или ты рассчитывал, что мы не узнаем? Тогда ты ещё больший идиот, чем я думал. Вечером четвёртого марта ты высадился в Гориции, на итальянском побережье, имея при себе бумаги на имя Вито Риццо, и отправился в Геную. Оттуда ты отплыл шестого марта на борту «Амилии», где устроился стюардом. «Амилия» прибыла в Нью-Йорк восемнадцатого марта. В тот же вечер ты сошёл на берег, убил Марко Вукчича и уже к девяти вернулся на судно. Не знаю, с кем ты там ещё встречался и помогал ли тебе кто-нибудь украсть машину, но это уже мелочи. До двадцать первого марта ты оставался на борту, а второго апреля сошёл на берег в Генуе и в тот же вечер возвратился в Титоград. Я это всё говорю, чтобы ты понял: от нас ничего не скроешь. Ничегошеньки. А в воскресенье четвёртого апреля ты приехал сюда и начал уверять, что не смог выполнить задание из-за того, что тебя посылали за границу. Ты застал здесь женщину, которая распивала водку с моими людьми, что тебя удивило, но ещё больше тебя удивило, что здесь уже знают о том, где ты был и что делал. Согласен, мы тоже понаделали ошибок — я сам понял это, только когда прилетел из Москвы в Тирану. Мои люди признались мне, что после твоего ухода по пьяной лавочке разболтали про тебя этой женщине. Они склонны винить в случившемся водку, но пьянство не может служить оправданием такому разгильдяйству. Им пришлось исправить ошибку самим — они убили эту женщину. Но урок им все равно преподать придётся.

Он внезапно повысил голос:

— Но это подождет. Вздерни-ка его, Буа!

Петер Зов что-то залопотал, но его никто не слушал. Буа приподнял его за цепь на прежнюю высоту и намотал цепь на крюк.

— Ответь мне, Петер, — заговорил человек на стуле, — сколько судов у них в Дубровнике и как их охраняют?

— Черт побери! Я не знаю! — завопил Петер.

— Мое терпение заканчивается. Растяните-ка его!

Вулф опустился на корточки и потянул меня за рукав. Я пригнулся. В его руке блеснул тесак. Вулф зашептал:

— Мы войдем, когда он заорет. Ты откроешь дверь, я войду первым. Возьми в одну руку револьвер, а во вторую — капсюль.

В ответ я прошептал:

— Я пойду первым. Не спорьте. Освободить его?

Вулф кивнул. Я потянулся за «марли». Этот револьвер не обладает убойной силой «кольта», но я к нему больше привык. Левой рукой я нащупал в кармане капсюль, но вынимать не стал, предпочитая оставить руку свободной.

Петер испустил дикий вопль. Я толкнул ногой дверь и ворвался внутрь. Шум открываемой двери утонул в истошном крике Петера, но Буа увидел меня, бросил веревку и вытаращился на нас; его товарищ последовал его примеру. Сидевший на стуле спрыгнул с него и повернулся. Поскольку он был ко мне ближе всех, я прицелился в него. Вулф, вытянув вперёд нож, заговорил, но его прервали. Рука моего противника нырнула к бедру. Не знаю, был ли он круглым болваном или отчаянным храбрецом, но мешкать я не стал и с девяти футов выстрелил ему в грудь. Краешком глаза я заметил, что рука человека справа от меня метнулась назад, и судорожно отпрянул в сторону. Нож просвистел на волосок от моего уха, но враг уже надвигался, на ходу доставая что-то из-за пояса, так что мне пришлось остановить его выстрелом в упор.

Я развернулся влево и остолбенел. Буа, привалившись спиной к стене, по-волчьи ощерился, держа перед собой нож, а Вулф, вытянув вперёд руку с тесаком, наступал на него в классическом боевом полуприседе. Когда я позже спросил Вулфа, почему Буа не бросил в него нож, Вулф объяснил, что в поединках на ножах не принято прибегать к подобной тактике, — если противника сразу не прикончишь, то, оставшись без оружия, окажешься в его полной власти. Знай я это тогда, я мог бы пальнуть Буа в плечо или в ногу, но я не знал и стремился лишь как можно скорее всадить в него пулю, прежде чем он успеет уложить Ниро Вулфа. Я выстрелил, и Буа судорожно дернулся, но руку с ножом не опустил. Я спустил курок ещё раз, и он мешком свалился на пол.

Вулф прошел мимо меня к стулу, сел и сказал:

— Не выпускай их из вида.

Петер Зов, по-прежнему висевший под потолком, что-то хрипло выдавил. Вулф перевёл:

— Он просит, чтобы его опустили. Только сперва проверь этих. Кто-то из них может притворяться.

Никто не притворялся. Дольше всех я подозревал Буа, поскольку пушинка, которую я положил ему на ноздри, слетела. Однако две повторные попытки показали, что её просто сдуло сквозняком.

— Никто не прикидывается, — провозгласил я. — Я стрелял в упор. Если вы хотели, чтобы…

— Ты слышал, чего я хотел. Опусти его.

Я размотал цепь и опустил Зова. Должно быть, я немного отвлекся и не следил за ним, потому что, когда я выпустил цепь из рук, он мешком свалился на пол. Я вынул из кармана складной нож, раскрыл его и склонился над Петером, чтобы перерезать его путы, но Вулф остановил меня:

— Подожди. Он жив?

— Конечно, жив. Он просто потерял сознание, и я его прекрасно понимаю.

— Он умрет?

— Вот ещё. Вы захватили с собой нюхательную соль?

— Проклятье! — взорвался вдруг Вулф. — Ты и на собственных похоронах будешь паясничать! Свяжи ему ноги, и мы поднимемся наверх. Сомневаюсь, чтобы снаружи были слышны выстрелы, но мне всё-таки будет спокойнее, когда мы выберемся отсюда.

Я повиновался. Веревок в комнате оказалось сколько душе угодно, так что управился я быстро. Когда я покончил с Зовом, Вулф уже стоял у двери с фонариком в руке. Я тоже взял с полки фонарик и вышел следом за Вулфом к лестнице, а затем поднялся по ней. На сей раз мы преодолели пятнадцать ступенек быстрее, чем в первый раз. Вулф сказал, что нужно проверить, не остался ли в крепости ещё кто-нибудь, и я согласился. Вулф знал в крепости все укромные места и закоулки, как будто сам её построил. Он даже заставил меня подняться на сторожевую вышку, в то время как сам караулил у её основания с моим «кольтом» в руке. Убедившись, что в крепости нет ни души, мы вышли наружу, и Вулф присел на валун возле тропы. Я заметил, что на поверхности камня рядом с Вулфом буреет пятно.

— Здесь Пашич зарезал пса, — сказал я.

— Да. Сядь. Как тебе известно, когда я беседую с людьми, я должен смотреть им в глаза, а ты вынуждаешь меня крутить шеей.

Я уселся прямо на пятно.

— Я и не знал, что вы хотите поговорить.

— Я не хочу — я вынужден. Петер Зов — убийца Марко.

У меня отвалилась челюсть.

— Это шутка?

— Нет, это истина.

— Откуда вы знаете?

Вулф пересказал мне слова человека, сидевшего в кресле.

ГЛАВА 13

Добрую минуту я переваривал полученные сведения, щурясь на солнце.

— Если бы вы сказали это перед тем, как мы ворвались в камеру пыток, я потратил бы на одну пулю больше, — хмуро произнес я.

— Пф! Ведь ты не стал бы стрелять в повешенного?

— Нет.

— Тогда нечего вешать мне лапшу на уши.

Я ещё немного пораскинул мозгами.

— Он убил Марко. Я пришил негодяев, которые убили Карлу.

— В честном бою. И потом — у тебя не было выбора. Сейчас выбор есть.

— Какой? Вы спуститесь и вспорете ему ножом брюхо? Или я пристрелю его? Или один из нас бросит ему перчатку в лицо и вызовет на дуэль? А может, зашьем его в мешок и сбросим с утеса? Или замуруем в стену и оставим подыхать от голода? — Тут меня вдруг осенило. — Нет, ни вам, ни мне это по вкусу не придётся. А вот как насчёт того, чтобы передать негодяя в руки Данило и его головорезов и рассказать о том, что мы узнали? И дело в шляпе.

— Нет.

— Хорошо, теперь ваша очередь. Только учтите, копаться нам некогда — могут нагрянуть нежданные гости.

— Мы должны увезти его с собой в Нью-Йорк.

Признаться, на несколько мгновений я лишился дара речи.

— И вы ещё говорите, что я паясничаю!

— Я сказал, что выбор у нас есть, но я ошибся. Мы повязаны по рукам и ногам.

— Чем?

— Обязательством, которое и привело нас сюда. Если бы речь шла только о мщении, мне бы ничего не мешало спуститься туда и воткнуть в него нож. Но в таком случае мне пришлось бы согласиться с абсолютно неприемлемой для меня доктриной, согласно которой человек несет ответственность единственно перед собственным «эго». Этой доктрине свято следовал Гитлер, а теперь на неё молятся Маленков, Тито, Франко и сенатор Маккарти. Все они враги подлинной свободы и демократии. Я их решительно осуждаю. Нечего ухмыляться. Так вот, поскольку Марко убили в Нью-Йорке, я считаю, что приговор его убийце должен вынести нью-йоркский суд, а не я. Наша задача в том, чтобы доставить его в Нью-Йорк.

— Ура, да здравствуем мы! Правда, есть только один способ, как это сделать, — нужно добиться его экстрадиции [Экстрадиция (юр.) — выдача иностранному государству лица, нарушившего законы этого государства].

— Ничего подобного. Ты, как всегда, небрежен в терминологии. Единственным способом экстрадиция является лишь в том случае, если вывозить его отсюда законным образом. Нам же главное — доставить его в Америку, где он предстанет перед законным судом.

— Допустим. Каким образом?

— В том-то и дело. Ходить он в состоянии?

— Думаю, что да. Кости вроде бы целы. Пойти и выяснить?

— Нет. — Вулф, кряхтя, поднялся и выпрямился. — Я должен поговорить с этим человеком… Станом Косором. Я не хочу оставлять тебя здесь одного, поскольку ты можешь разговаривать только на языке выстрелов. Поэтому я сначала попробую по-другому.

Он повернулся лицом к Черногории и начал призывно размахивать руками. Я прикинул, что его шансы на успех равны примерно десяти процентам: во-первых, Косор мог не оказаться на своём посту, а во-вторых, я сомневался, что он настолько доверяет Вулфу, что с готовностью откликнется на его призыв. Но я проиграл. Я ещё толком не начал вычислять, сколько времени ему может понадобиться, чтобы до нас добраться, как вдруг уголком глаза заметил за ручьем какое-то движение и в следующий миг узнал Косора, который с ловкостью ящерицы выскользнул из-за скалы. Когда он подошёл поближе, я понял, что ошибся, — это был вовсе не Косор, а Данило Вукчич. Он окликнул Вулфа, тот отозвался, и Данило быстро зашагал к нам.

Завязался оживленный разговор. Данило поглядывал в мою сторону, причём, как мне показалось, с куда большим уважением, нежели накануне. Сознавая, что столь высокой чести я обязан своей ловкости в обращении с огнестрельным оружием, я со скучающим видом зевнул и принял небрежную позу. Пусть видит, что для меня ухлопать троих головорезов — пара пустяков. Потом вспыхнул жаркий спор. Уладив его, дальше Вулф по большей части говорил сам, а Данило внимательно слушал, время от времени вставляя отдельные реплики. Наконец они вроде бы поладили миром — во всяком случае, обменялись рукопожатием, после чего Данило пожал руку мне. Выглядел он совершенно преобразившимся. По крайней мере, уходя, он дважды оглянулся, а напоследок, прежде чем исчезнуть за скалой, даже помахал нам рукой.

— Он совершенно изменился, — сказал я Вулфу. — Чем вы его очаровали?

— Сейчас нам уже некогда, — отмахнулся Вулф. — Нельзя терять ни минуты. Я должен поговорить с этим человеком, после чего мы сразу уходим. Я рассказал Данило обо всем, что случилось. Он хотел пойти туда и взглянуть на них, но я отказал. Если бы он пошёл в одиночку, то вернуться мог с целой коллекцией отрубленных пальцев, включая палец Зова; а если бы мы пошли вдвоем, Зов решил бы, что мы действуем вместе, а этого допустить нельзя. Поэтому мы забираем Зова с собой, а Данило попытается нам помешать, но потерпит неудачу.

— Надеюсь, мне не придётся пристрелить Данило?

— Нет, если он не нарушит данного мне слова. Я бы предпочёл не возвращаться в крепость. Ты сходишь один? Если Зов в состоянии идти, приведи его сюда.

— Руки оставить связанными?

— Нет, развяжи его.

Я вошёл в крепость через парадный вход, разыскал нужный коридор, зажёг фонарик и спустился по лестнице. Почему перед тем, как войти в комнату, я взял в руку револьвер, я ума не приложу, но я его вытащил и взвел курок. Войдя, я обошел всех троих мертвецов, убедился, что никто не начал дышать, и повернулся взглянуть на Зова. Он лежал неподвижно с закрытыми глазами, но не в той позе, в которой оставался перед нашим уходом. Я вытащил нож и перерезал путы, связывавшие его лодыжки и запястья.

Я смотрел на Зова и размышлял о том, как бы я мог упростить нашу задачу, если бы на пару минут позабыл о всех доктринах. И вдруг меня как громом поразило. А не мог ли Вулф иметь в виду именно это, когда послал меня сюда? Но по зрелом размышлении я решил, что ошибаюсь.

— Открывай зенки! — прикрикнул я на Зова. — Нечего прикидываться!

Безрезультатно. Тогда я ухватил его за ухо и начал немилосердно выкручивать. Зов застонал и открыл глаза. Я рывком приподнял его и подтолкнул к выходу. Он зашагал как миленький, и до валуна, на котором сидел Вулф, мы добрались без приключений.

— Что ж, мистер Зов, я рад, что вы можете ходить.

— Товарищ Зов, — поправил его недавний пленник.

— Пожалуйста, раз вам так больше нравится. Товарищ Зов, нам надо идти. Могут нагрянуть незваные гости, а мой сын уже достаточно потрудился сегодня.

Зов посмотрел на Вулфа.

— Вы же вчера днём были в Титограде. Как вы сюда попали?

— Это подождет. Мы должны выбраться отсюда.

— Я хочу знать.

— Вы слышали, что я говорил про Дух Черной горы. Мне сказали, что одного из их главарей можно найти здесь, возле границы, вот мы и приехали сюда. Нам удалось с ним встретиться, но результат меня разочаровал. Мы решили пересечь албанскую границу, увидели эту крепость и уже хотели было войти в неё, как вдруг услышали крик. Приняв все меры предосторожности, мы спустились вниз, чтобы выяснить, в чем дело, и… Сами знаете, что мы увидели. Мы вмешались, потому что мы против пыток. Насилия, конечно, зачастую избежать трудно, как, например, во время вашего задания в Нью-Йорке, но пытки…

— Откуда вы знаете про моё задание в Нью-Йорке?

— Мы слышали, о чем говорил вам этот русский. Если русские всегда прибегают к подобным методам, то мы их не одобряем. Мы собираемся в Титоград, чтобы встретиться с Госпо Стритаром. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Пойдемте.

— Мы не можем путешествовать по горам при свете дня. Мы должны где-нибудь затаиться… Я знаю подходящее место — мы пересидим там до темноты.

— Нет. Мы должны идти сейчас.

— Это невозможно. Живыми мы до долины не доберемся. Даже ночью это довольно опасно.

Вулф похлопал его по плечу:

— Вы просто напуганы, товарищ Зов, и это неудивительно. Но я вынужден настаивать. Вы сами видели, каков мой сын в деле, и вы можете вполне на него положиться. Сам же я больше ни за что не соглашусь путешествовать ночью по вашим горам. Вас в таком состоянии я тоже бросить не могу. У вас было оружие?

— Да.

— Пистолет?

— И нож. Они положили их в ящик стола. — Зов оперся руками о поверхность валуна, пытаясь приподняться. — Я схожу и принесу их.

— Нет, вы должны беречь силы, — остановил его Вулф. — Пусть мой сын сходит. Алекс, пистолет и нож товарища Зова находятся внизу, в ящике стола. Сходи и принеси их.

— А что за пистолет?

Вулф спросил Зова, тот ответил, но переводить Вулф не стал. Слово «люгер» одинаково звучит на сербскохорватском, на албанском и, наверное, на всех остальных языках. Нужный стол с ящиком я нашёл сразу. Кроме пистолета и складного ножа, в ящике лежали также наручные часы в корпусе из нержавеющей стали и кожаный бумажник с документами.

Когда я вернулся, Вулф сказал:

— Пистолет оставь у себя. Отдай ему только нож.

— Я нашёл ещё часы и бумажник с документами.

— Отдай их ему. — Он повернулся к Зову: — Ваш пистолет пока будет храниться у моего сына. После того, что вы перенесли, вам не следует подвергать себя ненужному риску.

Зов рассовал по карманам переданные мной вещи и угрюмо сказал:

— Отдайте мне пистолет.

— Отдадим. Он трофейный?

— Да. Я снял его в войну с убитого немца.

— Немудрено, что вы им дорожите. Должно быть, вы его и в Нью-Йорк брали?

— Да. В Нью-Йорк и на другие задания тоже. Отдайте мне его.

— Позже. Ответственность за благополучный исход нашего путешествия я беру на себя. Вы с моим сыном сверстники — жаль, что вы не можете общаться. Вы совсем не знаете английский?

— Почему — несколько слов знаю. «Доллар», «о’кей», «сигарета».

— Я жалею, что в своё время не обучил его сербскохорватскому. Как-никак мы уже здесь довольно давно. Я пойду вперёд, а мой сын будет прикрывать наш тыл. Пошли.

Будь у Зова пистолет, он, пожалуй, мог и заупрямиться, но без пистолета крыть ему было нечем, и он повиновался. Мы напились из ручья и двинулись в путь. Зов подволакивал ногу, хотя было не похоже, что ему очень больно. Когда мы забрались на вершину горы и Вулф остановился, чтобы перевести дух, я спросил его:

— А где нас ждет засада? Вы мне не сказали.

— Это ни к чему. Старайся говорить поменьше. Разговоры о слабых лингвистических познаниях могут оказаться блефом. Я скажу тебе, когда выхватывать револьвер.

Путешествие возобновилось. Шагая следом за Зовом, я размышлял о том, что Вулф преподнесет окружному прокурору убийцу тепленьким, прямо на тарелочке. Вместе с орудием убийства. Пулю, извлеченную из тела Марко, насколько я знал, давно приобщили к делу. Я припомнил отрывок из классического учебника по криминалистике, в котором говорилось о том, что после поимки преступника и предъявления уличающих его доказательств работу можно считать завершенной.

Черта с два завершенной, подумал я. Мне бы сюда автора этого учебника, я бы заставил его проглотить целую главу собственного сочинительства.

Памятуя о предостережении Вулфа, я старался не слишком глазеть по сторонам, но все же, когда мы приближались к знакомой козьей тропе, держался настороже. Никто на нас так и не напал. Стрелки моих наручных часов показывали уже десять минут второго, когда мы остановились у ручья, чтобы утолить жажду и закусить шоколадом. Товарищ Зов слопал столько шоколада, сколько мы с Вулфом, вместе взятые.

Полчаса спустя мы вышли на широкое плато и внезапно очутились невдалеке от дома, в котором появился на свет Вулф. Я чуть поотстал, чтобы поглазеть на это диво. Судя по всему, задней стеной дому служила скала. Два этажа, четырехскатная коническая крыша, в каждой стене с той стороны, откуда я смотрел, прорезано по четыре окна. В трёх окнах стекла разбиты. Деревянная дверь.

Я уже повернулся к Вулфу известить его о том, что собираюсь заглянуть внутрь, как вдруг он рявкнул:

— Пистолет, Арчи!

Я одним движением выхватил из кармана «кольт». Чуть поодаль от нас в противоположной стороне от дома Вулфа стояли Данило, Йосип Пашич и ещё двое, которые, похоже, прятались за валуном. Данило сжимал в руке револьвер, у остальных в руках ничего не было.

— Не стреляйте, — сказал Данило. — Вы можете идти на все четыре стороны. Нам нужен только Петер Зов.

Вулф загородил Зова своим телом:

— Он идёт с нами, и мы его не отдадим.

— Куда вы денетесь. Он наш.

Я расставил ноги поудобнее и нацелил «кольт» в живот Данило. Вулф произнес:

— Этот человек находится под нашей защитой. А мы — граждане Соединенных Штатов, и если с нами что-то случится, вам несдобровать.

— С вами ничего не случится. А Зов — предатель. Он предал нас албанцам, и мы имеем право разобраться с ним.

— Что вы собираетесь с ним сделать?

— Я хочу выяснить, что он рассказал албанцам.

Скорее всего, они обменивались экспромтами, ведь времени на то, чтобы так подробно обговорить роли, у них не было.

— Я вам не верю, — отрезал Вулф. — Время, которое я провел в вашем обществе, дает мне право сказать, что я вообще не верю ни единому вашему слову. Если вы и в самом деле югославский патриот, то идите с нами.

Только вы — ваши люди останутся здесь. Если Зов действительно предал свою родину, то разбираться с ним должен Госпо Стритар в Титограде, куда мы его и ведем. Если вы согласны присоединиться к нам, бросьте оружие. Вы согласны?

— Нет.

— Тогда попытайтесь отнять его силой. Товарищ Зов, я сейчас повернусь к дороге. Держитесь прямо передо мной, и мы с вами медленно пойдем вперёд. Алекс, прикрывай нас. Будешь пятиться спиной вперёд, ориентируясь по моему голосу.

Вулф повернулся спиной к неприятелю и положил обе руки на плечи Зову. Я отступил, пропуская их, а сам бдительно держал Данило на мушке. Потом начал медленно отступать.

Мы покинули открытое пространство и вышли на проселочную дорогу. Поскольку Зов не мог меня видеть, я с трудом сдержался, чтобы не ухмыльнуться и не помахать Данило, подобно тому как он недавно помахал нам возле крепости. Мне даже пришлось прикусить губу, чтобы подавить порыв. Данило мог неправильно истолковать мой жест и все испортить.

Вулф принялся читать наизусть статьи Конституции. Когда он дошёл до четвертой, я не выдержал.

— Остановитесь, пожалуйста, — взмолился я. — Не думаете же вы, что я буду пятиться до самого Титограда!

— Дай мне закончить статью. Именно из-за четвертой статьи мы и оказались втянутыми в эту передрягу.

Томясь, я выслушал эту галиматью.

— Это все?

— Да.

Я повернулся и зашагал к ним.

ГЛАВА 14

В Титоград мы прибыли по-королевски — на стареньком грузовичке «Форд», который Зов потребовал и получил на первой же ферме, попавшейся нам по пути. В двадцать минут четвертого наш грузовичок остановился перед зданием управления полиции, куда ровно двадцать два часа назад нас привозил Жубе Билич. По просьбе Вулфа я заплатил водителю три тысячи динаров. Потом я взвалил на себя рюкзаки, прихватил наши свитера и последовал за Вулфом и Зовом в здание. Мы прошагали по мрачному коридору, поднялись по лестнице и вошли в комнату, в которой сидели на табуретах два писаря. Зов что-то сказал Вулфу, и Вулф перевёл для меня, что нас просят подождать здесь.

Зов отправил одного из писарей к начальству. Минуту спустя писарь вернулся и сказал Зову, что его вызывают. На сей раз ждать пришлось довольно долго, так что я даже начал прикидывать, не собирается ли Госпо Стритар сам учинить над Зовом расправу и тем самым избавить нас от лишних хлопот. Такое развитие событий не было лишено привлекательности, однако я встревожился — если Зова могли сурово наказать за дружеский визит к албанцам, то чем могла грозить аналогичная провинность Тоне Стара и его сыну Алексу? Я был бы рад задать Вулфу несколько животрепещущих вопросов, но бедолага сидел, уронив огромную голову на грудь, и так тяжело дышал, что я решил его пожалеть и оставить в покое.

Вскоре я услышал, как зовут какого-то Алекса, повторяя его имя вновь и вновь, и про себя обругал этого болвана, который упрямо не откликался. Потом кто-то потряс меня за плечо. Я открыл глаза, узнал Вулфа и встрепенулся.

— Ты уснул, — сварливо сказал он.

— Вы тоже. Причём вы — первым.

— Нас зовут. Возьми рюкзаки.

Я подобрал рюкзаки и последовал за Вулфом в кабинет Стритара. Встретивший нас Зов закрыл за нами дверь и уселся в углу. Стритар, не вставая со своего места, жестом пригласил нас рассаживаться. Он так и не постригся. Он внимательно посмотрел на Вулфа, а потом придирчиво уставился на меня. Не будучи уверенным в том, как себя вести, я не стал в ответ ни ухмыляться, ни хмуриться, а просто сел и чинно уставился перед собой.

Стритар обратился к Вулфу:

— Жаль, что ваш сын не говорит по-нашему. Я бы хотел задать ему несколько вопросов.

Вулф кивнул:

— Я тоже жалею, что не обучил его. Ничего, я с радостью послужу вам переводчиком.

— Это не одно и то же. Товарищ Зов рассказал мне о том, что сегодня случилось. Вы и ваш сын проявили отвагу, как настоящие мужчины. Я вам очень признателен и обязательно извещу вышестоящих лиц. Я буду также благодарен, если вы расскажете мне обо всем, что случилось с вами с тех пор, как вы уехали отсюда.

Вулф приподнял брови:

— Удивлен, что вы об этом спрашиваете. Вы же сказали, что вам становится известно все.

— Возможно. Но я хотел бы услышать из первых уст.

— Пожалуйста. Сначала мы зашли в дом, где много лет назад жил мой друг Грудо Балар. Теперь в доме проживает незнакомый мне человек, который никогда даже не слышал про Балара. Затем мы отправились по одному адресу, который я узнал в Албании. Мне сказали, что некий Данило Вукчич, если захочет, может много мне рассказать о Духе Черной горы.

— Кто именно дал вам его адрес?

Вулф потряс головой:

— Я же сказал вам вчера, что не буду подвергать неприятностям никого из тех людей, что согласились помочь мне. Нам удалось разыскать этого Данило Вукчича, и он в самом деле знает все, что нас интересует. Правда, у меня создалось впечатление, что он не горит желанием поделиться этими сведениями с первым встречным. Я держался с ним довольно откровенно. Вы, возможно, помните, что я рассказывал вам о том, что мы спрятали в горах солидную сумму в американских долларах. Так вот, я ему тоже рассказал об этом, но теперь уже раскаиваюсь. Не стоило мне так откровенничать. Думаю, что именно поэтому он предложил отвести нас в горы к одному из руководителей Духа Черной горы. Сейчас я даже не представляю, как я выдержал это путешествие. После мучительного…

— Минуточку. Вы где-нибудь видели Жубе Билича? Юнца, который вчера привёл вас сюда?

Вулф казался озадаченным:

— Где? В горах?

— Видели ли вы его где-нибудь с тех пор, как ушли отсюда?

— Нет. А что?

Стритар отмахнулся:

— Ничего. Продолжайте.

— До пещеры мы добрались — мне сказали, что она находится возле албанской границы, — глубокой ночью. В пещере было пятеро. Вукчич сказал, что один из этих пятерых и есть предводитель Духа Черной горы, хотя впечатления на меня тот совсем не произвел.

— Как его зовут?

— Имен мне не называли. Я тогда уже начал подозревать, что дело нечисто. Они настаивали, чтобы я раскрыл им, где находится наш тайник. Мне даже начало казаться, что они собираются силой выпытать у меня эти сведения. Да и сам Вукчич вызвал у меня недоверие, хотя ему я, конечно, в этом не признался. В противном случае мы могли просто не выбраться оттуда живыми. Я ломал голову, как выпутаться из этой истории, и, как мне кажется, справился с задачей достаточно успешно. Утром я сказал, что мы хотели бы взглянуть на границу с Албанией, и Вукчич проводил нас до границы — она ведь никак не помечена. Когда мы до неё добрались, мы просто двинулись вперёд и оказались на албанской территории. Вукчич пытался нас задержать, но мы не послушались. Он некоторое время сопровождал нас, но, когда мы вышли к крепости, остановился. Мы подошли к крепости поближе и вдруг услышали крики. Остальное вам известно от товарища Зова.

— Я бы хотел услышать это от вас. Все, что можно, — каждое слово.

Вулф рассказал Стритару обо всем, что случилось, умолчав только о наших с ним переговорах и о том, что Данило заходил в крепость. Закончил он так:

— Мы с сыном не ждем от вас особой благодарности за наши заслуги, однако кое о чем мне хотелось бы вас попросить. Мой сын давно мечтает о пистолете системы «люгер», и он говорит, что тот пистолет, что принадлежит товарищу Зову, находится в прекрасном состоянии. Он готов поменять его на свой «кольт», если товарищ Зов не возражает.

Я, конечно, не знал, что именно Вулф сказал, но сразу понял, что он допустил ошибку. Зов тут же вскочил и принялся орать и размахивать руками, а Стритар насупился и поджал губы. Окажись Стритар умнее и проницательнее, не сносить бы нам с Вулфом головы.

Впрочем, Вулф, заметив, какую бурю поднял, мигом пошёл на попятный:

— Что вы, товарищ Зов, не волнуйтесь так. Я же просто предложил. Я думал, это будет вам приятно. Алекс, верни товарищу Зову его пистолет.

Я вынул из кармана «люгер», отдал его Петеру и вернулся на своё место.

Стритар, похоже, успокоился.

— Что ж, ваш рассказ полностью совпадает с тем, что я узнал от товарища Зова, — сказал он. — Конечно, вы могли как-то договориться, времени у вас было достаточно, но у меня нет причин подозревать вас. Можете сказать своему сыну, что человек, которого он убил, — Дмитрий Шувалов, один из главных русских боссов в Албании.

Вулф перевёл для меня его слова, и я радостно осклабился.

— Зову несказанно повезло, что вы подоспели, — продолжил Стритар. — Вы заслуживаете награды. Что вы собираетесь делать дальше? Не хотите съездить в Белград? Не исключено, что мы могли бы устроить вам встречу с маршалом Тито.

— У нас же нет никаких документов!

— О, это ерунда, после того, что вы сделали.

— Не знаю… — с сомнением в голосе протянул Вулф. — Мы с сыном уже выполнили то, ради чего приехали. Мне не нужно много времени, чтобы отличить овец от козлищ. Я убедился, что нынешний режим печется о моем народе и заботится о благе для моей страны. Мы были рады вам помочь, но нам гораздо легче оказывать вам помощь из Америки. Кстати, в том тайнике в горах, о котором я вам говорил, спрятаны восемь тысяч американских долларов. Я хотел бы, чтобы вы приняли их в знак нашего доверия к власти и желания поддержать её.

При этих словах Вулфа Стритар и Зов переглянулись. Зов, должно быть, подумал, что денежки нужно поделить пополам, поскольку он привёл нас сюда, а Стритар наверняка прикинул, что с Зова хватит и десяти процентов.

Вулф продолжал:

— Я, конечно, понимаю, что это пустяки, но пусть это будет просто жестом доброй воли. Когда мы вернемся в Америку, мы подумаем, что ещё можно для вас сделать.

— Нам нужны друзья в Америке, — кивнул Стритар.

— Разумеется. Мы постараемся оказать вам всяческое содействие. Может быть, вы хотите, чтобы мы вступили в коммунистическую партию и попытались склонить американских коммунистов в вашу пользу?

— О господи! — Стритар ошалело вскинул голову. — Они же давно продались Москве, это любому ребенку известно. Нет, с этой мразью мы связываться не будем. А где вы живете в Америке?

— В Филадельфии.

— Где это?

— Это город с двухмиллионным населением в девяноста милях к юго-востоку от Нью-Йорка.

— Два миллиона жителей! Невозможно представить. А там вас тоже зовут Тоне Стара?

— Нет. — Вулф чуть замялся. — Дело не в том, что я вам не доверяю, товарищ Стритар. Просто я не хочу, чтобы до моего возвращения кто-то наводил справки обо мне среди моих друзей и коллег. Когда я вернусь в Америку, я тут же сообщу вам, как меня зовут там, и дам свой адрес. Скажите мне только следующее. Я буду высылать вам деньги, но хочу быть уверенным, что они попадут по назначению. Как это лучше сделать?

Стритар поджал губы.

— Я обдумаю и дам вам знать. Вы правы, это нужно организовать как следует. Когда вы отбываете и как?

— У нас нет документов.

— Я знаю.

— Откровенно говоря, мы хотели бы уехать как можно скорее. Дело в том, что здесь нам грозит опасность. Я знаю, что полиция находится в вашем подчинении и служат в ней настоящие профессионалы, но мы слышали, как этот русский сказал товарищу Зову, что тот был вынужден прийти в крепость, поскольку прекрасно знал, чем грозит ему ослушание. Следовательно, они могут не только посылать сообщения в Титоград, но могут принимать определенные меры, если эти сообщения игнорируются. Они, безусловно, не простят нам гибели Дмитрия Шувалова, не говоря уж о двух других людях. В Титограде нам определенно грозит опасность.

— Но вас никто не видел. Никто не знает, что вы здесь.

— Данило Вукчич знает. И его друзья тоже. Возможно, я его подозреваю напрасно, но лучше подстраховаться. Кто знает, может быть, он как раз сейчас докладывает албанцам о том, что случилось. И в этой связи я хотел бы ещё кое-что добавить, хотя, возможно, это и не наше дело.

— Что именно?

Вулф посмотрел на Зова, потом перевёл взгляд на Стритара.

— Это имеет отношение к товарищу Зову. Мне кажется, что он находится в ещё большей опасности, чем мы. У меня есть одно предложение, которое, возможно, позволит избежать этой угрозы.

— Какое?

— Отправьте товарища Зова в Америку. Он может поехать с нами сейчас или потом сам приедет к нам, а мы обещаем его устроить. Я вижу здесь сразу несколько преимуществ: во-первых, в Америке товарищу Зову ничего не угрожает; во-вторых, рядом с нами будет человек, который знает про ваши нужды и поможет мне передать вам деньги и конфиденциальную информацию. Если по какой-либо причине вам это представляется неудобным, я, конечно, настаивать не буду.

Стритар и Зов переглянулись. Стритар сказал:

— Что ж, стоит подумать. Мне кажется, что в этом что-то есть.

— Мне тоже, — произнес Вулф. — Тем более что Зов совсем недавно побывал в Америке. Именно поэтому я и предложил вам этот вариант. Возможно, вы даже придумаете для него ещё какое-нибудь поручение. В таком случае ему может понадобиться помощь, а на нас вы всегда можете рассчитывать — мой сын сегодня это доказал.

Стритар посмотрел на Зова. Потом перевёл взгляд на Вулфа. Затем взглянул на меня. По общему духу беседы, по взглядам и по ряду иных признаков я уже догадался, что речь идёт о чем-то весьма серьезном, поэтому выдержал его взгляд уверенно и с достоинством. Наглядевшись на меня вдоволь, Стритар повернулся к Вулфу и спросил:

— Вам не доводилось слышать о человеке по имени Ниро Вулф?

Меня следует представить к высшей награде — я даже глазом не моргнул. Пусть произношение Стритара и оставляло желать лучшего, словосочетание «Ниро Вулф» я в состоянии разобрать на любом наречии. Представьте себе моё состояние: я знал, что пахнет жареным, и вдруг этот головорез называет Вулфа по имени. Как моя рука не нырнула к кобуре — до сих пор ума не приложу. Да, на лице Вулфа не дрогнул ни один мускул, но для меня это было слабое утешение. Вулф не потеряет присутствия духа, даже если ему посулят круглую сумму.

— Разумеется, слышал, — сказал он. — Если вы имеете в виду знаменитого сыщика из Нью-Йорка. Вы не найдете ни одного американца, который бы про него не читал.

— Вы с ним знакомы?

— Нет, не имею чести. Но я знаю одного человека, который с ним на короткой ноге. Кстати, по его словам, я немного похож на Вулфа. Правда, я видел Вулфа на фотографии, и мне кажется, что единственное сходство состоит в размерах наших животов.

— А не знали ли вы человека по имени Марко Вукчич?

— Нет, но его имя я уже сегодня слышал. Оно упоминалось в беседе Шувалова с Зовом. Он имеет какое-то отношение к Данило Вукчичу?

— Да, это его дядя. Он владел роскошным рестораном в Нью-Йорке. Теперь ресторан отошёл к Ниро Вулфу, который, по нашим сведениям, собирается помогать деньгами и оружием Духу Черной горы. Причём в больших количествах.

— Значит, не стоило убивать Марко Вукчича, — пробурчал Вулф.

— Я с вами не согласен. Мы же не знали, что у него есть друг, который так быстро займет его место. Мне только сегодня рассказали об этом.

— И теперь вы хотите убить Ниро Вулфа?

— Я этого не говорил, — резко сказал Стритар.

— Но имели в виду. Я отношусь к категории тугодумов, но это для меня очевидно.

Я предложил, чтобы вы поручили Зову что-нибудь ещё, а вы тут же спросили про Ниро Вулфа. Это шито белыми нитками. Итак, вы хотите убить Вулфа.

— Ну и что? — огрызнулся Стритар.

— Ничего. Нужно подумать. А какие у вас имеются основания подозревать, что Вулф будет помогать Духу Черной горы?

Стритар выдвинул ящик стола и вынул листок бумаги.

— Позавчера один человек в Бари получил от Ниро Вулфа телеграмму следующего содержания: «Сообщите проживающим за Адриатикой, что всеми делами и обязательствами Вукчича занимаюсь я. Вскоре получите двести тысяч долларов. В следующем месяце высылаем в Бари нашего человека для переговоров».

Стритар убрал бумагу в ящик и задвинул его.

— Вы удовлетворены?

— Да, похоже, вы правы. А кто этот человек из Бари?

— Это не имеет значения. Вы хотите знать слишком много.

— Я так не считаю, товарищ Стритар… если я могу так вас называть. Поскольку я с вами предельно откровенен, я вправе рассчитывать на взаимность. Нам с сыном на обратном пути придётся проехать через Бари, чтобы получить свои вещи и документы, и мы можем повстречать этого человека. Кто он?

Стритар пожал плечами и сказал:

— Паоло Телезио.

Вулф выпучил глаза.

— Что?!

— А в чем дело? — в свою очередь удивился Стритар. — Вы о нём слышали?

Вулф нахмурился.

— Дело в том, что именно у него мы оставили свои вещи и документы. Мой знакомый из Филадельфии отрекомендовал мне его как надежного человека, который поможет нам переправиться через Адриатическое море. И он работает на Дух Черной горы! Кто бы мог подумать! Что же нам теперь делать?

— Ничего особенного, — ответил Стритар. — Самое главное — не говорите Телезио, что я видел телеграмму. Вы поняли?

— Разумеется, — обиженно ответил Вулф. — Мы же не дураки, хотя вчера вы назвали нас именно так. Или вы по-прежнему так думаете?

— Возможно, я ошибался. Я согласен, что в Америке вы можете принести нам гораздо больше пользы, чем здесь. А что касается доказательств намерений Ниро Вулфа помогать Духу Черной горы, мне кажется, что я сумел вас убедить. Вы согласны?

Вулф замялся.

— Пожалуй, да.

— Значит, его нужно устранить. Вы согласны помочь?

— В зависимости от того, что придётся для этого делать. Убить человека в Америке — это не то же самое, что убить человека здесь. Сам бы я за это не взялся.

— Я вас и не просил. Я только спросил, согласны ли вы помочь. Петеру Зову потребуется помощь. Вы говорите, что Филадельфия находится в девяноста милях от Нью-Йорка — то есть в ста пятидесяти километрах, — это даже хорошо, потому что в Нью-Йорке Зову было бы опасно.

Вулф чуть призадумался, потом сказал:

— Есть одна сложность. Как бы мы ни таились, Зова могут арестовать. Что, если он нас выдаст?

— Вы уже видели, каков он под пытками. Неужели американская полиция тоже применяет такие методы?

— Нет. — Вулф посмотрел на меня. — Алекс, товарищ Зов должен ехать в Америку, и нас просят помочь ему организовать убийство Ниро Вулфа. Я согласен взяться за это дело, если ты не против.

Я напустил на себя серьезный вид. Я готов был отдать восемь тысяч центов за то, чтобы сказать, что всю жизнь мечтал прикончить этого типа, но не был уверен в том, что Зов со Стритаром и в самом деле не понимают английского. Поэтому я ограничился тем, что сказал:

— Я согласен, папочка. Я готов взяться за любое дело, в котором участвуешь ты.

Вулф посмотрел на Стритара:

— Мой сын согласен. Мы должны уехать как можно быстрее. Вы можете переправить нас в Бари?

— Да. Но Зову придётся воспользоваться другим маршрутом. — Стритар взглянул на часы. — Дел у меня по горло. — Он повысил голос: — Джин!

Открылась дверь, и вошёл один из писарей. Стритар обратился к нему:

— Найди Трумбича и Левстика и приведи сюда. Я буду занят ещё час. Не мешать мне без крайней необходимости.

Зов любовно погладил «люгер».

ГЛАВА 15

Всё-таки нас арестовали за отсутствие документов, и это едва не нарушило все наши планы. Правда, случилось это не в Черногории. Стритар решил не рисковать — на случай если мы всё-таки передумаем и захотим заехать в Белград, где могли бы проболтаться насчёт восьми тысяч долларов, — и ни на минуту не упускал нас из вида. Он накормил нас мясом, сыром, хлебом и изюмом, а с наступлением сумерек вывел на улицу и усадил в новенький «Форд». Нас отвезли в Будву, деревушку на самом побережье, расположенную, по словам Вулфа, всего в пяти милях к северу от того места, где два дня назад нас высадил Гвидо Баттиста. За полтора часа, которые понадобились ему на то, чтобы проехать тридцать миль, водитель не перекинулся с Вулфом и дюжиной слов, а меня и вовсе не замечал. Высадив нас у самой пристани, он что-то буркнул встречавшему нас незнакомцу, и в ту же минуту хлынул проливной дождь.

Дождь не утихал всю ночь, однако катер, на котором нас переправляли, оказался на несколько столетий новее, чем посудина Гвидо. В нём нашлась даже каютка, в которой я прилег. Вулф попытался последовать моему примеру, но койка была такая узкая, что ему приходилось держаться за железную скобу, чтобы не упасть. В конце концов, отказавшись от борьбы, Вулф растянулся прямо на полу. Обратный путь через Адриатику на катере, который с резвостью скакуна рассекал волны, занял у нас на три часа меньше, чем путешествие на корыте Гвидо. Ещё не рассвело, когда катер бросил якорь, нас бесцеремонно запихнули в какой-то ялик со смуглым гребцом и высадили на берег, после чего ялик тут же развернулся и отчалил.

Вулф выкрикнул ему вслед:

— Где мы находимся, чёрт возьми?

— Там, где надо! — последовал ответ.

— Вежливый мерзавец, — заметил я.

Мы натянули свитера, вооружились фонариками и двинулись в глубь суши. Если нас и в самом деле высадили в условленном месте, то в двухстах метрах от берега должна была проходить дорога на Мольфетту, рыбачью деревушку. Вскоре мы наткнулись на эту дорогу, повернули налево и пошлепали по ней, проклиная дождь. Я думал только о том, как заставить Вулфа перевести мне инструкции на водяном отопителе, когда мы доберемся до оштукаренного домика в Бари.

Доковыляв до Мольфетты, мы постучались в дверь ближайшего выбеленного домика, обсаженного деревьями, и Вулф, поговорив с хозяином, просунул ему через щель листок бумаги.

Итальянец, столь же любезный, как и гребец с ялика, согласился довезти нас до Бари за пять тысяч лир. В дом он нас не пригласил, и мы дожидались его под развесистым инжиром. Наконец он появился, выкатил из-под навеса маленький «Фиат», и мы взгромоздились на заднее сиденье.

Ерзая в промокших насквозь брюках, я пытался размышлять. Кое-что мне было не по душе — например, я никак не мог уразуметь, зачем Вулфу понадобилось отдавать восемь кусков этим висельникам. С другой стороны, я готов был признать, что Вулф пытался сделать так, чтобы его предложение выглядело как можно более соблазнительным для Стритара. Смущало одно: Зова мы с собой не прихватили и никакой гарантии на то, что он и в самом деле заявится в Штаты, у нас не было. В Италию он должен был пробраться через Горицию, как и прежде, а встретиться мы договорились в Генуе.

Я продолжал обмозговывать сложившееся положение, когда «Фиат» затормозил, левая дверца открылась, и в лицо водителю брызнул луч фонаря. Снаружи стоял некто в плаще до пят. Он задал несколько вопросов, потом открыл заднюю дверцу, посветил на нас и что-то спросил. Вулф ответил. Завязалась оживленная беседа, причём плащ настаивал, а Вулф не уступал. Наконец плащ захлопнул нашу дверцу, обошел машину справа, открыл переднюю дверцу, забрался на сиденье справа от шофера и повернулся лицом к нам. В его руке я разглядел пистолет, вороненый ствол которого смотрел на нас с Вулфом.

— От меня что-нибудь требуется? — спросил я Вулфа.

— Нет. Он хотел проверить наши документы.

— Куда мы едем?

— В тюрьму.

— Господи, разве мы не в Бари?

— Уже подъезжаем, да.

— Так скажите ему, чтобы отвёз нас в тот дом, и мы покажем ему эти идиотские документы!

— Нет. Я не хочу рисковать — завтра по ту сторону Адриатики узнают, что я был здесь.

— Что вы ему сказали?

— Что я хочу встретиться с американским консулом. Разумеется, он отказался тревожить консула в такое время.

Я попытаюсь протолкнуть новый закон, согласно которому в любом городе должно быть по два консула — дневной и ночной. Уверен, что любой из вас, которому доводилось провести ночь или хотя бы её часть в итальянской кутузке, поддержит меня. Нас — вернее, Вулфа — допросили. Сначала за нас взялся прилизанный красавчик в безукоризненном мундире, потом пару часов усердствовал жирный гиппопотам в засаленной рыбацкой робе. Отобранные у нас ножи и пистолеты не прибавили им доброжелательности. В конце концов нас запихнули в крохотную камеру с двумя койками, уже заселенными примерно пятьюдесятью тысячами душ. Двадцать тысяч обитателей представляли блохи, ещё двадцать тысяч — клопы, а остальных я и по сей день не могу классифицировать. После ночи в стогу сена и второй ночи, проведенной в обледеневшей пещере, можно было посчитать любое новшество улучшением, но на деле вышло не так. Я вдоволь нагулялся от стены до стены (целых десять футов), стараясь не наступить на какую-нибудь часть Вулфа, который сидел прямо на бетонном полу. Про завтрак могу сказать одно — мы от него отказались. Шоколад — то, что от него осталось, — был в рюкзаках, которые, естественно, у нас отобрали.

В одной из первых же статей нового закона о дневных консулах должно быть требование о том, чтобы на службу они приходили к восьми утра. Лишь в начале одиннадцатого дверь в нашу камеру распахнулась, и вошедший тюремщик что-то сказал. Вулф велел мне следовать на ним, и мы прошагали по коридору, затем поднялись по лестнице и вошли в залитую солнечным светом комнату, в которой сидели двое. Долговязый субъект с сонной физиономией и оттопыренными ушами размером с суповую тарелку проскрипел по-английски:

— Я Томас Арнольд, американский консул. Мне сказали, что вы изъявили желание встретиться со мной.

— Я хочу поговорить с вами, — Вулф бросил взгляд на второго человека, — с глазу на глаз.

— Это синьор Анжело Бизарро, надзиратель.

— Спасибо. И тем не менее я вынужден настаивать на своей просьбе. Мы не вооружены.

— Да, я знаю. — Арнольд повернулся к надзирателю, и после непродолжительного обмена репликами синьор Бизарро встал со стула и вышел, оставив нас наедине с лопоухим консулом. — Слушаю вас, — сказал он. — Вы американцы?

— Да. Если вы позвоните в американское посольство в Риме и попросите соединить вас с мистером Ричардом Коуртни, то избавитесь от нас в самые короткие сроки.

— Сначала вы должны объяснить мне, почему вы оказались ночью на дороге, без документов и с оружием.

— Хорошо, — согласился Вулф. — Только вы должны гарантировать, что о нашем присутствии здесь не узнают газетчики. Меня зовут Ниро Вулф, я частный сыщик из Нью-Йорка. А это мистер Арчи Гудвин, мой доверенный помощник.

Консул улыбнулся:

— Я вам не верю.

— Тогда позвоните мистеру Коуртни. Или даже проще… Вы знаете Паоло Телезио, брокера и торгового агента из Бари?

— Да. Мы встречались.

— Если вы позвоните ему и позволите мне поговорить с ним, то он привезёт сюда наши документы, должным образом проштампованные в Риме четыре дня назад. Он также удостоверит, что мы — те, за кого себя выдаем.

— Черт побери, так вы и в самом деле Ниро Вулф?

— Да.

— Тогда какого чёрта вы шляетесь по ночам с оружием и без документов?

— Согласен, это неосмотрительно, но другого выхода у нас не было. Мы здесь по крайне щекотливому и конфиденциальному делу, и никто не должен узнать, что мы в Италии.

Я мысленно восхищался Вулфом. Он дал понять Арнольду, что мы находимся здесь по секретному заданию американского правительства, и даже в том случае, если консул решит позвонить послу в Рим и услышит в ответ, что это не так, то подумает только, что наше задание и правда сверхсекретное.

В посольство звонить консул не стал. Во всяком случае, при нас. Он позвонил Телезио, передал трубку Вулфу и потом сидел и оживленно беседовал с нами до тех пор, пока Телезио не принес наши документы. Вулф настолько сумел внушить ему, что никто не должен знать, кто мы такие, что Арнольд не назвал наших имен даже надзирателю.

Телезио привёз нас к себе домой. В прихожей Вулф сказал мне:

— Мы разденемся здесь, а эти мерзкие тряпки выбросим на улицу.

Так мы и сделали. Спрашивать Вулфа про устройство обогревателя мне не пришлось, потому что предусмотрительный Телезио уже включил его.

Два часа спустя, в четверть второго, мы сидели с Телезио на кухне и уплетали грибной суп, потом спагетти с сыром, запивая их вкуснейшим вином. Мы уже были чистые, переодевшиеся и сонные, как мухи. Вулф позвонил в Рим Ричарду Коуртни и договорился о встрече в пять часов. Телезио позвонил в местный аэропорт и сказал, что самолёт вылетает в половине третьего. Мы слегка поспорили на двух языках, что несколько осложняло беседу. На чемодане Вулфа инициалов не было, а вот на сделанных по его заказу рубашках и пижаме они были вышиты. Не мог ли Зов каким-то образом увидеть их и сообразить, что его пытаются заманить в ловушку? Вулф считал, что риск ничтожно мал, но мы с Телезио так на него насели, что он сдался. Рубашки и пижаму было решено оставить у Телезио, который пообещал выслать их в Нью-Йорк в самое ближайшее время. А вот мой чемодан был помечен моими инициалами, но мы решили, что «А.Г.», благо меня зовут Алекс, не столь рискованно, как «Н.В.».

Телезио отвёз нас в аэропорт на своём «Фиате», который по-прежнему выглядел целехоньким, несмотря на то, что его владелец делал все от него зависящее, чтобы посшибать все встретившиеся на пути деревья и телеграфные столбы.

Приземлившись в Риме, мы сели в такси, которое доставило нас в американское посольство. Теперь я могу похвастать, что знаю Рим как свои пять пальцев. Его население составляет один миллион шестьсот девяносто пять тысяч четыреста семьдесят семь человек, и в нём полно древних строений.

Когда мы зашли в одно из таких строений — я имею в виду здание посольства, — до назначенной встречи оставалось ещё десять минут, но ждать нам почти не пришлось. Молодая женщина, выглядевшая как конфетка, но рискующая через несколько лет обзавестись вторым подбородком, поинтересовалась, кто мы такие. Вулф представляться не стал, сказав лишь, что нас ждет мистер Коуртни. Секретаршу, видимо, проинструктировали, потому что она что-то сказала в телефонную трубку, и пару минут спустя к нам вышел сам Ричард Коуртни. Он любезно приветствовал нас, не произнося вслух наших имен, и провел к себе по длинному, непозволительно широкому коридору. Пожалуй, целых три кошки могли пройти по нему бок о бок, хотя четвертой было бы уже тесновато.

В каморке, служившей кабинетом, стояли три стула. Коуртни пригласил нас занять два из них, а сам направился к третьему, который стоял за столом, заваленным бумагами. За четыре дня, прошедших после нашей первой встречи, Коуртни не слишком изменился.

— Вы сказали по телефону, — начал он, глядя на Вулфа, — что хотели попросить меня об услуге.

— О двух услугах, — поправил его Вулф. — Первая заключалась в том, чтобы мы могли попасть к вам, не называя своих имен.

— Это уже сделано. А вторая?

— Постараюсь быть кратким. Мы с мистером Гудвином прибыли в Италию по личному, но очень важному и абсолютно конфиденциальному делу. За время пребывания на итальянской земле мы не нарушили ни одного закона, если не считать того, что при нас не было документов. Наше дело благополучно завершено, однако возникла одна загвоздка. Мы хотим завтра отплыть из Генуи на борту «Базилии», но нужно, чтобы мы плыли инкогнито. Успех нашего дела окажется под серьезной угрозой, если станет известно, что мы находимся на борту этого судна. Мне удалось, позвонив из Бари в Рим, забронировать для нас двухместную каюту на имя Карла Гюнтера и Алекса Гюнтера. Я бы хотел, чтобы вы сейчас позвонили в компанию и сказали, что я приду за билетами.

— Чтобы подтвердить, что по прибытии в Нью-Йорк вы с ними расплатитесь?

— Нет, я заплачу сейчас наличными.

— Тогда зачем?

— Чтобы заверить, что мы именно те, за кого себя выдаем.

— И только?

— Да.

— Господи, какая ерунда! — Коуртни вздохнул с облегчением. — Тысячи людей путешествуют инкогнито. На это вам не требуется разрешение посольства.

— Возможно. Однако я предпочитаю подстраховаться. Я должен исключить всякий риск, пусть даже он ничтожно мал. Кроме того, я не хотел бы пускаться в пространные объяснения при разговоре с чиновниками. Вы позвоните?

Коуртни улыбнулся.

— Я приятно удивлён, мистер Вулф. Конечно, я позвоню. Хотел бы, чтобы все наши соотечественники обращались ко мне только за подобными услугами. А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы, в свою очередь, попросить вас об одном одолжении. Я уведомил посла о том, что вы придёте на приём, и посол изъявила желание познакомиться с вами. Вы сможете уделить ей несколько минут?

Вулф нахмурился:

— Это женщина?

— Да.

— Я вынужден просить у вас прощения. Я смертельно устал, а нам ещё нужно успеть на семичасовой самолёт до Генуи. Если только… вы не обидитесь и не передумаете звонить…

Коуртни от души расхохотался.

— Нет, я не передумаю, — сказал он, утирая слезы. Потом снова захохотал, запрокинув голову назад.

Мне показалось, что для дипломата подобного ранга он ведёт себя чертовски неприлично.

ГЛАВА 16

На следующий день, в пятницу, мы сидели в нашей каюте второго класса на борту «Базилии». Отплытие было намечено на час дня. Все было замечательно, кроме одного. В генуэзском отеле «Форелли» мы всласть отоспались (я проспал одиннадцать часов кряду как убитый) и вкусно позавтракали. Вулф уже ходил не волоча ноги, да и мои синяки поджили. Зарегистрировали нас как Карла и Алекса Гюнтеров, не задавая лишних вопросов. Посадка тоже прошла без сучка без задоринки.

Каюта с иллюминаторами наружу была в два раза больше нашей камеры в тюрьме Бари, и, кроме двух коек, в ней оказалась ещё пара кресел, в одно из которых Вулф ухитрялся протискиваться, хотя и не без труда. Все было замечательно.

Но куда подевался Петер Зов?

Зов сказал Вулфу, что, высадившись в Гориции, доберётся до Генуи через Падую и Милан, а на борт «Базилии» взойдет в качестве стюарда в четверг вечером. Вулф поинтересовался, под каким именем поплывет Зов, но Стритар сказал, что они решат это позднее. И вот мы сидели в каюте и мучились неизвестностью, не зная, путешествует ли Зов с нами.

— До отплытия остался ровно час, — произнес я. — Попробую сходить на разведку. Стюарды снаружи так и кишат.

— Проклятье! — прорычал Вулф и стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Нельзя было отпускать его от себя!

— Стритар почуял бы неладное, если бы вы упорствовали. Да и в любом случае он не пошёл бы на это.

— Пф! Зачем мне тогда голова? Я должен был что-нибудь придумать. Я последний болван! Нет, я не могу плыть в Америку без него!

В дверь постучали, и я сказал:

— Войдите.

Дверь открылась, и в проеме возник Зов, который нес наши чемоданы.

— О, это вы, — произнес он по-сербскохорватски. Потом поставил чемоданы на пол и повернулся, чтобы идти.

— Подождите минутку, — попросил Вулф. — Я должен вам кое-что сказать.

— Позже скажете. Сейчас нет времени.

— Всего одно слово. Не старайтесь убедить нас, что вы не понимаете английского языка. Вас бы не взяли стюардом, если бы вы не говорили по-английски.

— А вы догадливый, — сказал Зов по-сербскохорватски. Потом добавил, уже по-английски: — Хорошо.

И был таков.

Я запер за ним дверь и повернулся. Вулф сидел с закрытыми глазами и шумно сопел. Минуту спустя он открыл глаза, посмотрел на чемоданы, перевёл взгляд на меня и только тогда поведал, о чем они говорили с Зовом.

— Нужно выяснить, под каким именем он здесь устроился, — сказал я.

— Выясним. Ступай на палубу и следи за сходнями. Вдруг он что-то заподозрит и решит улизнуть.

— С какой стати?

— Не знаю. Люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы. Отправляйся.

Вот так и получилось, что до самого отплытия я простоял на палубе, опираясь о фальшборт и любуясь на генуэзские горы, к которым прилепились тысячи домиков. Впечатление было бы куда более сильным, если бы я не вернулся только что с прогулки по черногорским скалам.

К тому времени как «Базилия» покинула гавань и вышла в открытое море, большинство пассажиров уже спустились в обеденный салон. Я, в свою очередь, спустился в нашу каюту и сказал Вулфу:

— Пора уже и пообедать. Пожалуй, вы поступили правильно, решив, что в течение всего путешествия не будете выходить из каюты. На борту может оказаться кто-нибудь, способный узнать вас. Что же касается меня, то я, пожалуй, имею право принимать пищу в общем салоне. Вы не возражаете?

— Нисколько. Я уже заказал Петеру Зову, что принести на обед.

У меня отвалилась челюсть.

— Петеру Зову? — глупо переспросил я.

— Да. Он наш стюард.

— О боже! Он будет приносить вам еду, а вы будете её есть?

— Разумеется. Это, конечно, испытание, и аппетита оно мне не прибавит, но в нём есть и определенные преимущества. У нас будет достаточно времени, чтобы обсудить наши планы.

— А вдруг ему взбредет в голову подмешать вам в пищу мышьяк?

— Вздор! С какой стати?

— Дело в том, что люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы.

— Иди обедать.

Я отправился в салон. Меня усадили за семнадцатый стол, накрытый на шестерых. Один стул пустовал и должен был пустовать всю дорогу. За столом сидели: немец, который считал, что разговаривает по-английски, но явно ошибался, женщина из Мэриленда, которая разговаривала по-английски, но лучше бы молчала, и ещё парочка — мать с дочерью, которые не знали даже слов «доллар», «о’кей» и «сигарета». Семнадцатилетняя итальянка-дочь, внутри у которой явно бушевал вулкан латинской страсти, могла бы стать объектом моего внимания, если бы не мамаша, которая ходила за ней по пятам словно приклеенная.

За двенадцать дней пути возможностей для знакомства и ухаживаний было, конечно, хоть отбавляй, однако на третий день выяснилось, что все три наиболее вероятные кандидатуры, включая вулкан с дуэньей, отпадают. Одна, черноглазая шепелявящая красотка, плыла в Питтсбург, чтобы сочетаться браком. Вторая, высокая стройная скандинавка, которая обходилась без косметики (впрочем, она ей и не требовалась), обожала играть в шахматы. И точка. Третья, миниатюрная блондиночка, начинала поглощать коктейли за час до обеда и не останавливалась до вечера. Как-то раз я решил поупражняться вместе с ней и довольно скоро выяснил, что любительница коктейлей шельмует: у неё оказалась сестра-двойняшка, причём обе парили в воздухе. Я обиделся, бросил надувательниц в баре и вернулся к себе в каюту, едва не пересчитав по дороге лбом все ступеньки. Вулф бросил на меня взгляд исподлобья, но от комментариев воздержался. В Генуе он закупил несколько дюжин книг, разумеется на итальянском, и, похоже, заключил сам с собой пари, что проглотит их все до того, как прямо по курсу появится статуя Свободы.

Во время плавания мы с ним время от времени перебрасывались отдельными фразами, но не слишком учтиво, поскольку разошлись во мнениях. Я категорически отвергал план, который Вулф хотел при первом же удобном случае обсудить с Петером Зовом. Первая перепалка по этому поводу вспыхнула у нас ещё в Генуе, в номере отеля, и с тех пор то и дело возобновлялась. Я поначалу хотел первым делом, как только мы выйдем в море, уведомить капитана о том, что на борту у нас вооруженный убийца, совершивший в Нью-Йорке тяжкое преступление, чтобы остаток пути Зов провел под замком. Кроме того, я предложил послать радиограмму инспектору Кремеру, чтобы подготовить Зову достойную встречу. Вулф отверг мой замысел под смехотворным предлогом, что в нью-йоркской полиции никогда не слыхали про Зова и нам не поверят; более того, уверял этот упрямец, капитан предупредит Зова и тот каким-то образом улизнет с корабля, прежде чем тот войдёт в территориальные воды Соединенных Штатов. В открытом море власть и закон сосредоточены в руках одного человека — капитана судна.

Тогда я решил сменить тактику и предложил следующее. Как только наш корабль войдёт в Норт-Ривер, все на борту, включая капитана, окажутся под юрисдикцией нью-йоркской полиции, и тогда Вулф сможет прямо с борта «Базилии» позвонить Кремеру, обрисовать ситуацию и предложить встретить судно прямо на причале. Тут уж, казалось бы, вариант железный — комар носа не подточит.

Так нет же, представьте себе, Вулф даже не пытался препираться, а просто напрочь зарубил моё предложение — и баста! Дело не только в его ослином упрямстве. Он должен был непременно сесть в своё рассчитанное на дюжину слонов кресло, обставиться батареей пивных бутылок, приказать мне позвонить Кремеру и уж потом взять трубку и безмятежным тоном проговорить: «Мистер Кремер? Я только что возвратился из одной поездки. Я привёз вам убийцу Марко Вукчича вместе с орудием убийства, а также готов предъявить свидетелей, которые подтвердят, что он находился в Нью-Йорке восемнадцатого мая. Вы можете прислать кого-нибудь, чтобы его арестовали?.. Ах, вы даже сами приедете? Как вам угодно. Мистер Гудвин, который сопровождал меня, пока присмотрит за ним».

План этого честолюбца был таков. «Базилия» должна пришвартоваться в среду около полудня. Мы сойдем на берег и отправимся домой. Вечером после наступления темноты мы встретимся с Зовом в баре на набережной, а потом заедем домой к моему другу, который одолжит нам свою машину, чтобы мы поехали в Филадельфию. Дом этот расположен на Западной Тридцать пятой улице. Я поведу Зова в дом и познакомлю с Ниро Вулфом, предварительно приняв все меры предосторожности, чтобы Зов не сумел тут же на месте выполнить своё задание.

Вулф был непоколебим, как скала. Он придумал этот план, и, что бы я ни говорил о риске, возможных опасностях и прочих подводных камнях, упрямец отказывался даже слушать. К концу двенадцатого дня мои аргументы приняли настолько личный и обидный для Вулфа характер, что мы почти перестали разговаривать, и Вулф даже не обратился ко мне за помощью, когда у его чемодана заело застежку-«молнию». Я же благополучно закрыл собственный чемодан и со словами: «Увидимся после иммиграционного контроля» — вышел из каюты.

Навстречу по коридору шёл Зов.

— Все в порядке? — спросил он.

— Ага, — ответил я и двинулся на палубу.

Когда офицеры иммиграционной службы сошли на берег, Вулф вернулся в каюту, а я остался на палубе наслаждаться нью-йоркским воздухом, пялиться на статую Свободы и любоваться небоскребами. Миниатюрная блондиночка, покачиваясь, выбралась на палубу и встала рядом. Солнце припекало. Мы уже миновали Баттери и вползали в устье реки, а я все думал о том, что сейчас самое время позвонить Кремеру, — если этот бабуин, конечно, пожелает прислушаться к голосу разума. Уж очень обидно будет, если в последнюю минуту что-то испортит наши планы — например, Зов решит, что у него в Нью-Йорке есть более приятная компания, чем мы. Я уже решил было спуститься в каюту и в последний раз попытаться уломать Вулфа, когда сзади послышался его голос. Я обернулся. Он выглядел спокойным и даже довольным. Посмотрев по сторонам, он кому-то кивнул. Я вытянул шею, выглянул поверх голов пассажиров, которые как сумасшедшие махали руками, и увидел Зова, стоявшего с тремя другими стюардами возле трапа.

— Приемлемо, — произнес Вулф.

— Угу, — кивнул я. — Пока.

И вдруг из толпы встречающихся донесся вопль:

— Ниро Вулф!

Я подскочил как ужаленный. Кричал фоторепортер, который уже проталкивался к нам, расплывшись до ушей и расталкивая пассажиров.

— Мистер Вулф! Одну секундочку, — заворковал он, прилаживая фотоаппарат.

Следует воздать Зову должное — колебаться он не стал. Мне никогда ещё не приходилось видеть, чтобы человек с такой скоростью выхватывал пистолет. Я едва успел нащупать в кармане свой «марли», когда Зов уже выстрелил. Вулф качнулся вперёд и упал. Я прицелился, но стрелять не стал, потому что остальные стюарды всей гурьбой навалились на Зова. Я перепрыгнул через Вулфа, чтобы им помочь, но Зова уже надежно скрутили, а один из стюардов завладел его пистолетом. Я повернулся посмотреть на Вулфа и увидел, что он привстал, опираясь на локоть. Вокруг сгрудились зеваки, которые оживленно обсуждали случившееся.

— Лежите и не шевелитесь, — велел я Вулфу. — Куда вас ранило?

— В ногу. В левую ногу.

Я присел на корточки. В его левой брючине, дюймах в десяти над коленом, зияло отверстие. Даже не знаю, как мне удалось сдержать смех. Должно быть, испугался присутствия фотографа.

— Возможно, задета кость, — объявил я.

— Его поймали?

— Да.

— А пистолет?

— В надежных руках.

— Это тот самый «люгер»?

— Да.

— Приемлемо. Весьма. Найди телефон и позвони мистеру Кремеру.

Вулф распростерся на спине и закрыл глаза.

Content

Рекс Стаут
Чёрная гора

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16