Наталия Миронина

Отказать Пигмалиону

© Миронина Н., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014

Конец

Он терпеть не мог Рождество в Нью-Йорке. Неугомонный город не затихал даже в Сочельник – вечер, предназначенный для тихих семейных радостей. На смену жителям предместий заступали туристы, желающие во что бы то ни стало отхватить от огромного города свою часть праздника. Впрочем, Центральный парк, на который он сейчас смотрел, был тих и почти уютен. Почти, потому что Нью-Йорк никто никогда не назовет уютным. В этом городе немыслимый драйв, какой тут может быть уют при таком нерве. А парк был красив даже в сумраке – листва, сохранившая краски осени, изморозь на ветках, зелень газона, поблекшая, оттого ставшая благородной. Зимний вечер превратил пейзаж в акварель размытого темно-лилового тона.

Он стоял у огромного окна с витиеватой рамой, а его плечо касалось тяжелой шторы с изображением «французской лилии». От шторы неожиданно пахло корицей. «Почему она выбрала этот роскошный старый дом-крепость, этот почти что замок Дракулы?! Из-за его славы?! Или потому, что ее слава теперь так велика? Впрочем, что гадать! Я никогда не мог до конца понять ее…» Его мысли закрутились вокруг слова «конец»: «А ведь и правда это – конец. Конец всему, что могло иметь продолжение. Счастливое, спокойное, надежное. Продолжение, которое и не нужно было раньше, а теперь его невозможность представляется мне трагедией. Это – конец. И в нем виноват я. Затея была бессмысленной. Если любовь можно назвать затеей. Коварство? Интриги? Все – не то. Это были любовь и ошибка. Сейчас я за них расплачиваюсь».

Мужчина отошел в глубь огромной гостиной, и на мгновение в тусклом вечернем свете в окне отразился его облик – высокая фигура в темном костюме, узкая строчка белоснежных манжет и треугольник сорочки. Он был красив, статен, но стекло скрыло черты его лица, придав всей фигуре зловещую недосказанность. «Может, это было шуткой? Ценой в несколько лет? Хотел ли пошутить над ним, пошутил над собой. Может, я хотел ему отомстить? Отомстить за то, что он меня не принимал всерьез. Никогда, даже в детстве. Никогда не завидовал, никогда не считал соперником. Он был равнодушен ко мне, а мне сначала хотелось привязанности. Или дружбы. Но такой, настоящей, с секретами и клятвами, c тем самым чувством родства, которое сильнее всех других. Потом захотелось вражды. Тоже настоящей, с привкусом крови. Вражды значительной, долгой. Родственной, тоже с тайнами, но уже иными, некрасивыми. Потом, когда стало понятно, что ни того, ни другого в наших отношениях никогда не будет, захотелось соперничества. Легкомысленного, веселого соперничества. Мне всегда хотелось, чтобы он имел ко мне отношение. Хоть какое-нибудь! Но он меня не замечал. Как глупо сейчас это все звучит. Как по-детски. И не верится, что прошлое могло привести к такому будущему. Но ведь привело. Привело к концу». – Он подошел к большому креслу, на которое был брошен мех, на вид прохладный в своей шелковистости. В какое-то мгновение он наклонился и погладил его рукой. Потом поднес ладонь к лицу. Опять запахло корицей. «Это ее духи. Мед с корицей. Сладкое и пряное…» И в этот момент он понял, что в комнате не один. Как давно она была здесь, он не мог сказать.

– Спасибо, что приехал. Я не хотела объясняться по телефону. – Женщина выступила из мрака, и он залюбовался ею. Она была так хороша, что заныло сердце. Это ощущение внутренней боли его преследовало все время, пока они были вместе. В первые дни знакомства – при взгляде на милое, доверчивое лицо. Затем – от страха потери, от сомнений в ее любви, от предчувствия неизбежной разлуки. Сейчас, в минуту расставания, сердце заболело тяжелой, злой, неизлечимой болью. В этой боли были гнев, бессилие, растерянность.

– Ты все уже решила? – спросил он.

– Да. Только ничего не спрашивай. Вот. – Женщина положила на стол какие-то бумаги. – Это деньги, которые ты мне подарил. Я не истратила ни копейки. Все в банке на счете и в сейфе. Спасибо, что ты так обо мне заботился. Но вложение денег в женщину – не самая лучшая идея. Мы – скрытны, переменчивы, непостоянны. Я не смогла пользоваться этими деньгами, хотя и знаю, что они от чистого сердца.

– Я почему-то догадывался, что эти деньги ты не тронешь. И понимал почему.

– Потому что я не могла обещать тебе будущее.

– Ты даже не старалась!

– Не кричи. Ты не прав. Я старалась. Но ты так устроен: все, что тебе мешало, не нравилось, что ты не мог изменить, ты отодвигал в сторону. Ты это предпочитал не замечать. Впрочем, что я объясняю, и так все понятно. – Она вдруг повысила голос, но тотчас же смягчилась. – Извини. Мы уезжаем сегодня из Нью-Йорка. В том, что произошло, – наша с тобой вина. Не его. Обещаешь мне не злиться? Вам ведь нельзя ссориться.

Мужчина промолчал. Женщина помедлила, взяла с кресла меховую накидку и вышла из комнаты.

«Мать была права, и преступным легкомыслием было чувствовать себя победителем в то время, когда соперник не чувствовал себя побежденным!» – Он опустился в глубокое мягкое кресло и замер, не имея ни малейшего желания двигаться.

Cтаринный респектабельный жилой дом, именуемый «Дакота», принял еще одну человеческую тайну.

Потери и приобретения

Сквозняк гулял по ночной квартире, хотя с вечера все окна были тщательно прикрыты. Сквозь сон Варвара Сергеевна услышала какой-то шорох, тихий стук и характерный звук выдвигаемого ящика старого письменного стола. Открыв глаза, она обнаружила, что постель мужа пуста. Накинув халат, Варвара Сергеевна бесшумно прошла в кабинет. Там, за столом, в пижаме сидел Алексей Владимирович. Перед ним на столе лежали какие-то бумаги, папки, портмоне.

– Варя, попроси всех детей собраться на обед в воскресенье.

– Это еще зачем?!

– Попроси, и все.

Варвара Сергеевна посмотрела на мужа. На его щеках был почти кирпичный румянец, глаза блестели, как у человека с высокой температурой. Она не стала спорить, не стала просить вернуться мужа в постель, а только тихонько вышла из кабинета, оставив Алексея Владимировича наедине с его думами.

Большие бирюзовые сережки с массивными лапками были любимым украшением Варвары Сергеевны. «Мелкономенклатурная бирюза» – так говорила о них ее подруга и соседка Жанна. Сама Жанна носила только бриллианты, причем было совсем не важно куда – на рынок с водителем мужа, в Большой театр или в школу за детьми. «Ну-ну, наступили времена, что мы все стали мелкономенклатурными, а то и вовсе…» – Варвара Сергеевна еще раз посмотрела на себя в зеркало, вздохнула и подошла к окну. Там, за широким, почти во всю стену, стеклом застыли Патриаршие пруды. Была зима, но, против обыкновения, огромная фигура Деда Мороза посреди пруда не стояла, разноцветные фонарики развешаны не были, музыка не играла. Через один горели обычные фонари, и в этом полумраке скользили немногочисленные конькобежцы. Глыбы обмерзшего, похожего на плохую соль снега облепили ограду сквера, загородили проезжую часть Малой Бронной и превратили пешеходные тропинки в опасный аттракцион. «Весь город потонул в грязи, зато новая жизнь и свобода. Да на черта она нужна, эта новая жизнь!» – Варвара Сергеевна в сердцах запахнула плотные шторы, зажгла большой югославский торшер и села в кресло. Она ждала мужа с работы и боялась, что услышит от него самое плохое, что мог услышать партийный чиновник высокого ранга в эти смутные времена. «Хоть бы не уволили, хоть бы не уволили!» – Это заклинание она повторяла уже второй месяц. Эти же самые слова про себя повторяли на всех этажах этого дома – дома, принадлежащего управделами ЦК КПСС и населенного когда-то благополучными, сытыми, уверенными в себе людьми. Дом был светло-желтого кирпича, с большими дубовыми дверями, с огромным холлом на первом этаже, где распоряжалась не какая-нибудь консьержка, а сидели плотные молодые люди в одинаковых серых костюмах, белых рубашках и темных галстуках. Эти молодые люди смотрели за порядком в доме, во дворе, вызывали при необходимости из правительственного гаража машины.

Сейчас все было уже не так. Молодых людей не было, не было машин – ни черных «Волг», ни «Чаек». Снег и лед никто не расчищал с широких мраморных ступенек при входе. Обитатели дома, затаив беспокойство и выказывая раздражение, по вечерам ходили друг к другу в гости, пили из старых запасов дорогой коньяк и виски. Жены в этих собраниях участия не принимали. Они сидели в других комнатах и пытались поддержать себя разговорами о пустяках. Удавалось им это плохо – пример их соседа, внезапно скончавшегося уважаемого Петра Силантьевича, был устрашающим. Петра Силантьевича, пришедшего на работу в свой дубовый кабинет, оставили без секретаря, без света и без телефонной связи. Говорят, на его этаже даже отключили воду в туалетах. Только так, видимо, можно было справиться с несговорчивым влиятельным партийным деятелем. Петр Силантьевич умер на руках у своей жены через два часа после того, как обескураженный вернулся домой. Соседи поговаривали, что его можно было спасти, но «Скорая» то ли застряла в нынешних московских сугробах, то ли вообще не выехала. Вдова и дети покойного после похорон переехали на госдачу, но буквально через неделю вернулись опять в Москву – дачное управление распорядилось их дом отдать какому-то вновь образованному комитету. Из всех жильцов только старый большевик Коткин сохранял язвительное спокойствие и неуместно подшучивал над соседями:

– А что вы хотите? В семнадцатом году мы же всех буржуев повыгоняли, повыселяли…

Соседи на такую бестактность пытались не реагировать. К тому же сам Коткин не мог помнить о событиях одна тысяча девятсот семнадцатого года, поскольку было ему тогда всего два года.

Новая жизнь, наступившая так внезапно, пугала своей неаккуратностью и отсутствием всякого уважения. Варвара Сергеевна, дама практичная, могла бы обойтись без чистых тротуаров, персональной машины, тем более в гараже стояли собственная «Волга» и привезенный из ГДР «Фольксваген», но она с ужасом понимала, что страшное слово «безработный», это клеймящее какую-то другую жизнь определение, может коснуться ее мужа. Сбережения у них были, хотя и наполовину обесцененные, были бриллианты, были дорогие антикварные вещи и картины. Но… «Не буду же я у Большого театра ими торговать, как тетки из Литвы, что сыром копченым торгуют», – ужасалась Варвара Сергеевна и периодически проводила ревизию шкафов. Ее в какой-то мере успокаивали стопки новых, еще в упаковках лежащих вещей – кожаные перчатки, дорогие платки и шарфы, джинсы, меховые шапки. «Какое счастье, что я не слушала Алексея и в ГУМе отоваривалась «с запасом». Варвара Сергеевна помнила, что муж страшно ворчал и стыдил ее:

– Ты что делаешь, зачем тебе столько перчаток? Еще подумают, что я спекулирую вещами!

– Брось! – отмахивалась жена. – Не знаешь, сколько сегодня набрала Величко!

– Что тебе Величко, у них сама знаешь кто там. – Алексей Владимирович многозначительно указывал пальцем вверх.

– Слушай, не ворчи, кому какое дело, сколько я купила перчаток! Что ты в самом деле?!

– Есть кому интересоваться, а потом, извини, по какой цене ты их покупаешь?

Это была правда. В этом волшебном месте цены были такие, словно наступил коммунизм. Не говоря уж об изобилии.

Теперь, глядя на свои запасы, Варвара Сергеевна, понимала, что была права. «С голоду не помрем, еще и дача есть своя, и квартиру успели для Вадима получить. Не пропадем», – успокаивала она себя, но страх перед этой неожиданной волной перемен не проходил. Кроме мужа, ее беспокоили дети. Погодки, они уже все были студентами престижных вузов, но то, что лихие времена скажутся на их судьбе, в этом уже не было сомнения. Первый звоночек прозвенел в Бауманском институте, где учился старший, Вадим. Его практика в какой-то лаборатории в Англии, которую пробил отец, отменилась. Выяснилось, что Бауманский институт не любит посылать в капиталистические страны своих студентов. «А раньше это кафедре было неизвестно? – саркастически подумала Варвара Сергеевна. – Все вы, голубчики, знали, просто раньше вы спорить бы даже не стали. А теперь, пожалуйста!» Больше всего в доме удивились реакции самого Вадима. Он остался спокоен, могло показаться, что даже доволен.

– Я тебя не понимаю, – однажды спросила раздраженно мать, когда сын приехал в воскресенье пообедать.

– Что именно тебе не ясно?

– Почему ты не добиваешься поездки?

– Не хочу, думаю, что здесь сейчас интересней будет. – Вадим невозмутимо уставился в газету «Московские новости».

– Что значит – интересней? Поясни. – Мать удивленно всплеснула руками и вдруг неожиданно зло крикнула: – И убери эту дрянь со стола! Чтобы отец даже не видел, что ты читаешь!

Вадим аккуратно сложил газету, положил ее рядом. Варвара Сергеевна последнее время особенно тщательно оберегала мужа от всего того, что лилось, сыпалось и извергалось из средств массовой информации. Она почти не задумывалась о сути напечатанного там – ее беспокоило то, что муж после очередной статьи долго не мог успокоиться, что-то про себя ворчал или, что хуже всего, сидел в своем кресле молча, не реагируя на домашних. Варвара Сергеевна пыталась отвлечь мужа, но это было почти невозможно. Ее неуклюжая и смешная попытка – она на видное место положила кассету с фильмом «Греческая смоковница», надеясь, что это изменит вектор интереса, – закончилась провалом. Алексей Владимирович, обнаружив эротику среди журналов, газет и телевизионной программы, в сердцах зашвырнул кассету под диван.

– Ты что это?! Анька же здесь вечно в газетах копается!

Возмущенно пыхтя, Алексей Владимирович уселся смотреть обличительную программу «Момент истины». Варвара Сергеевна смутилась, но все равно газеты и журналы с особенно острыми статьями от мужа прятала, а во время телевизионных передач пыталась всячески отвлечь его внимание.

Сейчас, глядя на рассеянно обедающего Вадима, Варваре Сергеевне стало совестно за свой крик. Тем более что женившийся сын уже несколько лет жил в двухкомнатной квартире у Белорусского вокзала. Квартиру выхлопотал отец. Помнится, тогда Варвара Сергеевна огорчалась, что сын будет жить не на соседней Спиридоньевке в таком же престижном доме, как у них, а у Белорусского вокзала в начале улицы Горького.

– Ты совсем заелась! Он что, ее сам заработал? – Муж возмущался громко и неподдельно.

Варвара Сергеевна тушевалась, но сама упрямо думала, что, например, Величко как-то смогли свою дочку отселить в престижный дом.

Варвара Сергеевна сама следила за ремонтом огромной квартиры, настояла на том, чтобы муж позвонил куда надо и сантехнику установили югославскую, паркет настелили новый, дубовый, с замысловатым рисунком из более темных тонких дощечек. Кухонный гарнитур, посуда, постельное белье – все было расставлено, разложено, прибрано и благоустроено. Живи – не хочу. Вадим, вероятно, не очень хотел. Или на то были причины, о которых не очень внимательные родители не догадывались.

– Не понимаю нашего сына: девок, что ль, водить не хочет?! – удивлялся Алексей Владимирович вечером за своей дежурной порцией коньяка.

– Он свою единственную ждет, когда она все экзамены сдаст. А у тебя все на уме девки, – вскидывалась жена, тут же припоминая жгучую инструкторшу из райкома комсомола, с которой Алексей Владимирович когда-то закрутил роман.

– А что? Я в его возрасте…

Что он делал в возрасте своего сына, Алексей Владимирович уже помнил плохо – все силы, весь дух у него ушел на овладение приемами подковерной игры. Без этого умения усидеть в кресле столько лет ему бы не удалось.

Варвара Сергеевна думала о том, что средний сын – Юра – тоже студент, но только уже факультета журналистики МГУ, уж точно ни минуты бы не задержался в родительском доме. Характеры у сыновей были разные – Вадим был «вещью в себе», молчаливым, неприветливым. Юра же легкий, улыбчивый, разговорчивый, всегда находил хорошие слова для всех вокруг без исключения, умел занять беседой как друзей родителей, так и однокурсников и случайных знакомых. Юра так мог рассказать забавный эпизод, что было не только интересно, но становилось очевидно, что сам Юра – человек, умеющий видеть то, что на поверхности не лежит.

– Он светский человек, весь в меня, – любила говорить Варвара Сергеевна, ласково поглядывая на сына. Чего греха таить, Юру она любила больше. Вернее, с ним она всегда находила общий язык, всегда его понимала. В то время как с Вадимом ей было тяжело и непонятно. Его вечная угрюмость ее пугала и раздражала. Красивые девушки Юры пестрой, веселой чередой шли через их кухню и гостиную, оставляя в душе матери гордость за выбор сына и беспокойство из-за его любвеобильности.

– Скажи, ты насколько серьезно относишься к Нине? – пытала она его очередной раз.

– Это к какой? – шутил сын.

– Брось, смотри не наделай глупостей! – притворно гневалась мать.

– Он просто бабник, – резюмировал отец опять же после рюмки коньяка.

Юра в отличие от Вадима учился плохо. У него были «хвосты» по всем основным предметам, но на факультете его любили и прощали очень многое. Большинство думало, что это из-за высокопоставленного отца. И зря, Юра действительно был приятен и обаятелен в своем разгильдяйстве. Наконец, он был просто красив.

Дочке Ане, позднему ребенку, исполнилось восемнадцать лет, и она только поступила на исторический факультет.

– Из нее историк, как из меня балерина, – сказал по этому поводу Алексей Владимирович, – все равно замуж выскочит, пошла бы, где попроще. Например, в педагогический.

– Величко свою Настю в МГИМО пристроили, а наша в учителя податься должна?

Семейство Величко, проживавшее двумя этажами выше, было и соперником Варвары Сергеевны, и ее жизненным ориентиром.

– Так она у них страшна как черт, – рубанул с большевистской прямотой Алексей Владимирович.

Это было не совсем правдой, просто по сравнению с Аней Настя Величко казалась простушкой. Аня же с ее светлыми, почти прозрачными глазами и жгучими темными волосами была эффектна, как кинозвезда. К тому же с идеальной осанкой балерины (четыре года в балетном училище при Большом театре, куда девочку устроили «по звонку»). Варвара Сергеевна дочерью была довольна. В меру начитанная, в меру подвижная, умеет спокойно стоять, сидеть и говорить. Замуж ее хотелось выдать поскорее, и даже жених на примете был. Внешне так себе, но весьма перспективный.

– Ты сошла с ума. Как она в него влюбиться может? – сказал Алексей Владимирович.

– Зато отец просто на деньгах сидит. И сынка в обиду не даст – рядом посадит.

– Посадит – слово при его должности может оказаться ключевым, – грубо пошутил Алексей Владимирович.

Дело в том, что отец предполагаемого жениха возглавлял хозяйственное управление одного министерства.

Аня, видимо, не догадывалась о планах матери, поскольку с периодичностью раз в месяц посещала закрытые культурные мероприятия с этим молодым человеком.

– Как тебе Игорь? – осторожно интересовалась Варвара Сергеевна.

– Да никак! Странный какой-то – молчит, сопит. Даже жалко его, – рассеянно отвечала Аня.

– Он хороший мальчик, воспитанный, – гнула свою линию мама.

Теперь, в эти обрушившиеся на их голову времена, женихи подобного сорта теряли в цене. Разговоры о нарушениях финансовой дисциплины в министерствах шли уже не первый месяц, а в газетах печатали раздражающие злорадное любопытство отчеты об обысках в домах хозяйственников.

Все эти беспокойные мысли мучили Варвару Сергеевну, поджидавшую мужа.

Когда звуки, доносившиеся с прудов, стали громче и отчетливее, когда стали слышаться взрывы бесцеремонного смеха, означавшие, что у коммерческих палаток, которые «украсили» периметр старых прудов, собралась шальная молодежь и под пиво, амаретто и спирт «Рояль» начала свой ночной досуг, в квартире Спиридоновых наконец открылась входная дверь.

– Леша, это ты?! – вскочила с кресла задремавшая было Варвара Сергеевна.

– А ты что, кого-то еще ждешь? – Муж аккуратно поставил портфель на пол в прихожей, и по этой старательности жена определила степень опьянения супруга. Степень была высокая.

– Опять?! Да вас только за пьянство надо гнать! У тебя же давление!

– Брось зудеть, накрой на стол! – «Расшифрованный» муж решил подавить возмущение народных масс своей грубостью.

– Я тебе так поразговариваю, – не растерялась Варвара Сергеевна, – я сейчас детей позову полюбоваться, какой ты с работы являешься!

– А я не с работы. Я из ресторана.

Варвара Сергеевна поняла, что случилось то, чего она так боялась. Мужа уволили.

На следующий день, пока спали поздно приехавшие из гостей Юра и Аня, пока Алексей Владимирович долго и негромко разговаривал по телефону в своем кабинете, Варвара Сергеевна вышла за покупками. Она торопливо, не желая ни с кем из соседей столкнуться в лифте, вышла из дома и пошла в магазин длинной дорогой. Во-первых, так было меньше шансов встретить знакомых, а во-вторых, надо же как-то сформулировать семейную легенду, в которую вписалось бы увольнение мужа. Варвара Сергеевна считала, что основой всего являются семья и дом, и от того, что обитающие в этом доме чувствуют, напрямую зависит их нравственное и физическое здоровье. Глядя на старшего сына, она каждый раз убеждалась в правильности своего кредо. Так случилось, что, как раз когда Вадим был в классе пятом, в доме сложилась нервозная обстановка. Алексей Владимирович ждал высокого назначения, злился по пустякам, покрикивал на домашних. Варвара Сергеевна, не проявив тогда должной мудрости, попыталась его приструнить и получила еще одну проблему в виде мелкой любовной интрижки. Супруг, подстегиваемый амбициями, решил, что роман с молоденькой комсомольской активисткой совершенно необходим для сохранения самоуважения. Глядя на вечерние отлучки мужа, на его бесчисленные командировки в какие-то подмосковные пансионаты и дома отдыха, Варвара Сергеевна отправила младших детей в санаторий на юг, а Вадима пришлось оставить дома – он дополнительно, факультативно учился в физико-математической школе и пропускать занятия не имел права. Старший сын и стал свидетелем всех скандалов. «Наверное, поэтому он такой замкнутый», – думала сейчас Варвара Сергеевна и гнала из воспоминаний то письмо, которое она накатала в слезах и в отчаянии. Письмо она сама передала начальнику Алексея Владимировича. Понятное дело, мужа вызвали на ковер, отчитали, назначение сорвалось, роман заглох. Лучше от этого в доме не стало – бойкот, который объявил Алексей Владимирович, как густой удушливый дым, заполонил дом. В этой атмосфере безмолвия Вадим делал уроки, завтракал, обедал. Варвара Сергеевна, мучимая раскаянием за свою несдержанность, внимания сыну уделяла немного. Ей было важно хоть как-то объясниться с мужем. Много позже Вадим, уже будучи студентом первого курса, на настойчивый вопрос матери, как у него дела с экзаменами, равнодушно бросил:

– Ты бы в деканат запрос письменный сделала, если мне не веришь на слово.

Варвара Сергеевна поняла намек.

Сейчас, когда за стенами была зыбкая и непонятная свободолюбивая эйфория, когда неприятности сыпались одна за другой, увольнение мужа надо было представить не как «удар судьбы», а как решительный, осмысленный шаг, несущий исключительно позитивное начало. «Надо сказать, что он решил сменить работу, поскольку в сложившейся ситуации полезен будет на другом посту, – думала Варвара Сергеевна, пробираясь по обледенелой мостовой. – Дура я все-таки! На каком другом посту?! Кто его предложит?! Дети взрослые, голову им заморочить сложно. Просто надо, чтобы дома было уютно, чисто, хорошо. Привычно. Вот, привычно. Надо делать вид, что ничего не случилось!» Варвара Сергеевна обрадовалась, как ей показалось, правильному решению.

Немного успокоившись, она наконец огляделась по сторонам. Вспольный переулок, этот маленький, когда-то уютный «коридорчик» между районом старых особнячков и Садовым кольцом, выглядел уныло. Все тот же серый снег вперемешку с глыбами льда, машины, оставленные на тротуаре, старый фонтанчик во дворе большого сталинского дома превращен в подобие мусорной корзины – пивные бутылки, бумажки. Низенькая ограда, идущая вдоль тротуара, местами покосилась. Больше всего Варвару Сергеевну расстроил старый, еще девятнадцатого века дом, который всегда был аккуратно покрашен. Дочка Аня, когда была совсем маленькая, говорила, что когда она вырастет и станет настоящей принцессой, то будет здесь жить. Сейчас окна дома были заколочены, лепнина по крыше отвалилась и обнажила какие-то железные клыки. Никакой тебе краски или штукатурки – всюду на стенах грязные потеки. «Господи, да что ж это! За каких-нибудь пару лет город превратился в помойку! Это же надо так постараться!» – С этими мыслями Варвара Сергеевна вошла в магазин, который раньше считался молочным, а теперь здесь можно было купить все – от жевательной резинки до стирального порошка. Весь товар каким-то образом умещался в крохотном помещении.

– Почему у вас все ступеньки обледенели и вы ничего с ними не сделаете? – раздраженно спросила Варвара Сергеевна.

– Да все некогда! – весело ответил продавец, он же хозяин, высокий сорокалетний мужик. – Покупатели без конца идут.

– А если кто-нибудь убьется, что делать будете?

– Не убьется! Смотреть под ноги надо, только и всего.

Варвара Сергеевна поняла, что разговаривать совершенно бессмысленно – в отличие от нее мужик вполне оптимистично смотрел вперед и во всем, что его окружало, не видел признаков «падения» или угрозы. Оглядев полки с продуктами, Варвара Сергеевна опять разозлилась – ни одного знакомого названия, ни одного привычного продукта. Ей, кормившей семью спецзаказами, которые доставлял каждую неделю водитель мужа, было немыслимо покупать салями «Золотая» или китайские консервированные сосиски. Потоптавшись у прилавка, она сумела все-таки отыскать нормальную сгущенку, масло и сыр.

– Не переживайте, скоро все будет совсем хорошо, – подбодрил ее продавец. – Зато смотрите, сколько всего интересного, нового появилось.

Его слова Варвара Сергеевна поняла по-своему. «Шоколадки «Марс», «Сникерс» и спирт «Рояль» в ассортименте заслонили все остальное», – подумала она. В душе Варвара Сергеевна понимала, что не права. Что много чего значительного и важного происходит в их жизни, но обида за мужа, за всю их прошлую жизнь, которую они старались прожить честно, страх за детей превратили сегодняшние события в злой фарс.

Обратный путь домой занял у нее совсем немного времени – она старалась не обращать внимания на заснеженные, неухоженные улицы. Благополучно миновав холл на первом этаже, она совсем было уже вздохнула легко, как вдруг откуда ни возьмись появилась чета Величко.

– Ну что, как Алексей Владимирович? – хором спросили одинаково толстые муж и жена.

– Да вроде ничего, – растерялась Варвара Сергеевна, а сама почувствовала, как слезы хлынули из глаз. Она не могла их остановить, хотя ей было стыдно из-за своей несдержанности.

Но Величко не удивились ее слезам, а вызвали лифт и повели к себе. Там Елена Владимировна накапала валерьянки, налила сладкого горячего чая, а Степан Харитонович метался по мягкому, толстому ковру и изредка басил:

– Ну ведь нельзя же быть такими козлами. Надо же думать! Зачем же опытных людей увольнять?! Не волнуйтесь, все образуется, какие наши годы?! А люди с опытом всегда нужны.

Варвара Сергеевна плакала и благодарно кивала. Она вдруг почувствовала огромное облегчение от того, что никому не понадобилось рассказывать об увольнении мужа и сочинять красивую историю, не надо было бодриться и выказывать притворное пренебрежение к случившемуся.

– Я сам уйду, пока не поздно! – вдруг произнес остановивший свой слоновий бег по комнате Величко. Жена его вздрогнула, засопела и присоединилась к Варваре Сергеевне. Теперь рыдали обе. Со стороны казалось, что в их жизни произошло какое-то невосполнимое горе. И если задуматься, то так оно и было. Привычный уклад, достаток, уверенность, то, что называют «жизненным кругом», – все это было уже далеко позади, в настоящем был немолодой возраст, усталость и страх, что сил и духу приспособиться к новой жизни уже не хватит.

Вернулась Варвара Сергеевна домой поздно. На улице уже стало смеркаться. Вырваться из мягкой хватки огромного велюрового кресла в гостиной Величко было непросто. Хотелось сидеть, молчать и слушать, как соседи вспоминают значительные, по их мнению, события, о чем-то спорят, изредка поворачиваясь к Варваре Сергеевне за поддержкой. Та кивала, но слушала их невнимательно – ей было хорошо в компании этих почти что родных людей. «Странно, а я все с ними пыталась соперничать, все мне казалось, что они заносчивые, – думала Варвара Сергеевна. – Не хочу идти домой. Там надо «работать» – успокаивать, придумывать, делать лицо». Она улыбнулась соседям, чувствуя себя, как заболевший ребенок, окруженный заботой.

Когда же она вошла в квартиру, то ее встретила тишина. Из комнат детей не доносилось ни звука. Она уловила какое-то движение из кабинета Алексея Владимировича. Варвара Сергеевна, не раздеваясь, прошла в комнаты, заглянула на кухню и только потом открыла дверь в кабинет. Муж сидел за столом и что-то писал.

– Вы потеряли меня?

– Нет, не мешай мне, Варя, освобожусь, поговорим. – Алексей Владимирович на минуту оторвался от бумаг. – Дети уехали. Велели передать, что ночевать будут у сестры твоей, им ближе от нее к чему-то там.

Жизнь в доме казалась непотревоженной. «Может, я себя накрутила и ничего страшного не произошло? И есть выход из этого?» – Она вздохнула и пошла на кухню.

Сама процедура увольнения Алексея Владимировича заняла совсем немного времени. Он получил в кассе какие-то деньги, стоимость которых была совсем невелика – инфляция в стране съедала заработки. Получил трудовую книжку и отправился оформлять пенсию. В очереди среди обычных смертных, которые никогда не ездили на персональных черных машинах, не получали спецзаказов, не шили себе костюмы из дорогущей импортной ткани в таинственной секции ГУМа, он просидел около трех часов. За это время он наслушался много чего и о партии, работе в которой отдал столько сил, и о демократии, и о воровстве и возмездии. Голова у него разболелась, от сквозняков, которые гуляли по собесовским коридорам, стало ныть ревматическое плечо. Домой он вернулся совсем больным.

Через две недели стало ясно, что у Алексея Владимировича воспаление легких. Это осложнение после перенесенной сильной простуды уложило его в постель почти на месяц. Варвара Сергеевна целиком отдалась уходу за мужем. Она разработала диетическое меню, не спала ночами, просиживая у его постели с какой-нибудь книжкой, бегала по городу в поисках деликатесов.

– Мам, ты отца залечишь! – возмущалась дочь.

– Не трогай ее. Не видишь – это она так переживает все, что случилось. Она пытается отвлечься, да и отцу приятно. – Вадим теперь навещал родителей часто. Он привозил пакеты с заморскими фруктами, хорошую рыбу и икру – все то, что раньше в доме не переводилось, и то, что сейчас Варваре Сергеевне стало сложно покупать.

– Вадим, сынок, откуда у тебя деньги? Наверное, все с книжки снял, – приговаривала Варвара Сергеевна, как будто забывая, что на сберкнижках граждан вообще ничего не осталось благодаря многочисленным денежным реформам.

Вадим по обыкновению что-то тихо бурчал себе под нос, бросал пакеты с деликатесами на кухне и шел к отцу в спальню. Там он, присаживаясь на край постели, сначала молчал, а потом начинал что-то рассказывать об учебе, о преподавателях, о своих статьях в научных журналах. Алексей Владимирович оживал. Он в отличие от жены был душой близок к старшему сыну. Ему нравились основательность и скрытая сила Вадима, которые чувствовались за немногословностью и некоторой угрюмостью. Вадим не торопился уходить от отца. В его поведении сложно было уловить нежность, сочувствие или трепетную сыновью любовь, но эти его посещения оказывали на Алексея Владимировича благотворное действие. Он оживал, с аппетитом съедал какой-нибудь фрукт и, приподнявшись на подушках, начинал давать сыну советы, делиться опасениями и наставлениями. По виду Вадима нельзя было понять, прислушивается ли он к словам отца, а Варвару Сергеевну эти визиты беспокоили. Она начинала заглядывать в спальню и подгонять Вадима:

– Отец устал, иди попей чаю с пирогом, а он пока отдохнет.

Вадим ничего не отвечал и не трогался с места, пока сам отец ему не говорил:

– Ладно, иди, я посплю.

Юра к отцу заскакивал на минуту-другую, рассказывал веселый анекдот и бросал в воздух оптимистично-безликие фразы:

– Так, я смотрю, ты молодцом. Так держать!

Отец кивал:

– Да, да.

Аня все больше помогала матери по хозяйству и с отцом вела беседы на домашние темы.

– Пап, когда поправишься, позвони куда-нибудь, на кухне вытяжка совсем не работает.

Отец начинал беспокоиться, пытался встать с постели, но тут вмешивалась Варвара Сергеевна:

– Не надо! Лежи! Потом! А ты иди, тебя к телефону! – Она заставляла мужа лечь, поправляла одеяло, давала в руки очки и книжку. Алексей Владимирович читал Пикуля. События, описываемые в романе, были так далеки от действительности, что чтение превращалось в полноценный отдых. Посещавший больного врач из районной поликлиники (оформить «пропуск ветерана» в спецуправление Алексей Владимирович не успел) с интересом разглядывал нестандартную номенклатурную квартиру и, выражая немного дерзкое почтение, говорил:

– Нервы, все дело в нервах! Выздоровление зависит от самого пациента. Но рентген больше делать не можем, послушать – послушаем.

Прикладывая холодный стетоскоп к похудевшей груди Алексея Владимировича, он напускал на лицо озабоченность.

– Так, еще лежим, пьем, что прописали, – говорил он в спальне, а в прихожей, запросто принимая от Варвары Сергеевны сверточек с подарком, шептал:

– Сдвигов нет никаких. Ухудшений, к счастью, тоже, но и улучшений. Плохо, что так долго держится температура. Я зайду к вам на днях, хоть и не работаю.

– Спасибо вам большое, – суетилась хозяйка.

Она молчала, что вызывала к мужу знакомого врача из ЦКБ (рекомендация семьи Величко), и тот так же сокрушенно кивал головой:

– Долго температурит.

В душе Варвара Сергеевна превращалась в контрреволюционера. Она искренне считала, что, если бы не вся эта история с увольнением, походом за пенсией и вообще не все эти перестройки и гласности, был бы ее муж здоровым и счастливым. А так… А так муж оживлялся только с приходом старшего сына. Все остальное время он был задумчив, даже суров. Казалось, он намеренно грубил жене, не давая пролиться ее слезам беспомощности и жалости. Варвара Сергеевна видела, что муж понимает про себя гораздо больше, чем все они, суетящиеся и многословно друг друга успокаивающие. В его взгляде, жестах, словах появилось то терпение, которое отличает людей, принявших скорый уход. И эта просьба собрать всех детей на обед была не чем иным, как актом прощания, после которого он мог почувствовать себя свободным от земных дел. Варвара Сергеевна это все понимала, но, будучи женщиной сильной и упрямой, не позволяла усомниться себе ни на минуту в благоприятном исходе болезни супруга.

– Вадим, заезжай на обед в воскресенье. Отцу, кажется, лучше, гуся попросил приготовить. Думаю, дело на поправку идет, – проговорила она тоном, не допускающим каких-либо возражений. То же самое услышали и Юра с Аней.

Через три дня все собрались за большим круглым столом в гостиной. Варвара Сергеевна застелила новую белую скатерть, вытащила парадный сервиз. Дети приехали вовремя, даже Юра, который имел обыкновение опаздывать, сидел уже как полчаса на своем постоянном месте, по левую руку от матери. Аня устроилась на противоположном конце стола, поближе к телевизору, а Вадим, молчаливый и угрюмый, поглядывал в окно.

– Так, а кто гуся будет есть?! – неестественно бодрым голосом воскликнула Варвара Сергеевна.

– Наелись уже. – Вадим тяжело вздохнул и подпер рукой подбородок.

– Мам, скоро пост. Хочу попробовать попоститься.

– Что за глупости?! – Варвара Сергеевна всплеснула руками. – Ты что, крещеная?! Как быстро эта вся глупость в ваши головы забралась.

Дети враз заговорили, не слушая друг друга. За этим немного неестественным оживлением скрывалось недоумение и вопросы – по поведению отца было понятно, что дело было не в гусе, который получился у Варвары Сергеевны отменным. Но никто из них и предположить не мог, почему отец всех просил собраться.

Алексей Владимирович, отведав всего понемногу, молчал. Когда Варвара Сергеевна и Аня поставили на стол чайные чашки, он откашлялся и произнес:

– Я сейчас буду говорить, и никто меня не должен перебивать. Ни единым словом. И обсуждать потом я ничего не хочу. Как я скажу, так вы и должны будете сделать.

После этих слов он встал, прошел в кабинет и вернулся в гостиную с большим тяжелым портфелем. С усилием поставив его на стол, он под всеобщее молчание вытащил из портфеля стопки денег – это было несколько пачек долларов, перевязанных полосатыми банковскими упаковками, потом на свет появилась коробка, заклеенная со всех сторон синей изолентой. Надрезав картон, Алексей Владимирович выложил на стол столбики золотых монет. Столбики от чьего-то неаккуратного движения закачались и рассыпались. Семья, забывшая про чай и домашний торт, не отрываясь смотрела на руки Алексея Владимировича. Глава семейства обвел всех спокойным взглядом.

– Значит, так. Думаю, что все важные дела я должен закончить как можно быстрее.

Семья, растерявшаяся от увиденного, даже и не подумала его переубедить. Только Вадим, нахмурясь, раздраженно произнес:

– Да ладно, папа…

Алексей Владимирович выразительно на него посмотрел, и фраза осталась незаконченной.

Что-то ненастоящее, бутафорское было в этих сокровищах. Золотые монетки, словно шоколадки в фольге, отливали жирным блеском. Тем самым, который присущ только этому металлу. Богатство, которое лежало на столе, превратило их парадную гостиную в небольшую, загроможденную «мелкотравчатыми» предметами комнату.

Алексей Владимирович откашлялся:

– Я где-то читал, что наследникам оставляют деньги вовсе не из милосердия или любви. А потому, что просто нет другого выхода. В гроб с собой их не заберешь, отдать случайным людям – противоестественно. Мне и самому так казалось. До тех пор, пока не пришла пора помирать… Подожди, – прервал он всколыхнувшуюся было Варвару Сергеевну. – Дай мне сказать. Так вот. Жалко мне вас – я оставляю свою семью без помощи и совета. Мне жаль вас, моих детей, которым я обеспечил такую беззаботную жизнь. С другой стороны, я чувствую страшную вину за собой именно потому, что вы никогда не знали проблем, ни в чем не нуждались, ни за что никогда не боролись. Что вас ждет в будущем, которое так неожиданно свалилось всем на голову, я уже не узнаю. Могу только сказать, что я жил во времена, может, не очень правильные, но, во всяком случае, ясные. От этой ясности было легко. Теперь же вам самим придется разбираться во всем, и от того, какой выбор вы сделаете, будет зависеть ваша жизнь. Защитить я вас не смогу и помочь тоже, даже советом.

Алексей Владимирович перевел дух и посмотрел на детей. Те сидели, замерев, и не отрывали глаз от отца. Таким они его еще никогда не видели. Сухой, сдержанный, всегда сторонившийся «воспитательных процессов», он сейчас выглядел немного растерянным, взволнованным, и всем его было очень жаль. Аня вдруг всхлипнула, вскочила и уткнулась отцу в шею.

– Анька, садись, ты мне всю шею намочила. – Алексей Владимирович легонько оттолкнул дочь.

– Этих денег бояться не надо, – продолжил он, – эти монеты начал собирать мой дед, немного удалось моему отцу, и я собирал всю свою жизнь. Сначала было интересно, потом по привычке, позже, думая о вас и вашем будущем. Все эти деньги я разделю на три равные части. Тебе, Варя, – Алексей Владимирович повернулся к жене, – достается все, что есть в доме. А это немало. Машины, дача, драгоценности и картины. Не обижайся на меня. Им надо на ногах устоять и вырасти, стать сильными. Эти деньги не для того, чтобы сладко есть и пить. Это деньги – для работы. Старые времена не вернутся, а новые будут тяжелыми. Главное, не «прошляпить» их. Эти деньги я вам отдаю, чтобы вы стали на ноги – открыли свое дело, превратились в собственников, крепко стоящих на ногах. Не пропейте, не прокутите, не проешьте – это ваше наследство. Обратите его в удачу.

– Пап, а сколько здесь денег? – Юра взял в руки пригоршню монет.

– Много. Вы столько никогда не видели. Почти миллион долларов. Монеты здесь разные, есть очень дорогие, по несколько десятков тысяч долларов. Тут все записано. – Отец ткнул пальцем в старую, потрепанную тетрадь.

Алексей Владимирович умер через месяц.

Старшенький

– Ты посмотри, как Саша ведет себя! Сразу ясно, что он и из семьи хорошей, и много видел, и много знает! А ты никогда не можешь толком ни ответить, ни рассказать ничего. Как из деревни! – Варвара Сергеевна резко дернула Вадима за штанину. Вадим залез на верхнюю полку, положил голову на кулаки и стал смотреть на пробегающие за окном болгарские деревни. Они с матерью ехали отдыхать на Золотые пески. В соседнем купе международного вагона ехала их знакомая Александра Александровна с сыном Сашей. Вадим знал, что для мамы – Саша почти идеал. Умеет поздороваться, умеет задать правильный вопрос, умеет говорить со взрослыми. На втором месте для матери стоял младший брат Вадима – Юра. Тот тоже обожал вертеться среди взрослых и вступать в беседы, вызывая умиление. Вадим не любил гостей, шум и разговоры. Он любил молчать, читать, рисовать и решать задачки по арифметике. В свои десять лет он запросто справлялся с учебником для шестого класса. Еще Вадим терпеть не мог брюки со стрелками. Нет, не школьные, а черно-синие, которые мама заставляла его носить в торжественных случаях. К этим брюкам полагались хрустящая белая рубашка и маленький детский черный галстук. Галстук его всегда душил до слез.

– Что ты выдумываешь?! Все люди носят галстуки. Папа, например, каждый день…

Папа не вмешивался в эти разговоры, как и во все события домашней жизни. У папы была работа. Это слово мама произносила торжественно. Папе нельзя было мешать, при нем нельзя было шуметь и бегать. Впрочем, все эти запреты тоже ввела мама. Сам папа был не прочь подурачиться и повозиться. Мама же прекращала все это безобразие одной фразой:

– Так, у тебя давление опять будет. А завтра пленум, сам знаешь.

Папа вздыхал и, отвесив легкий шлепок сыновьям, соглашался:

– Ну да, пленум.

Вадиму нравилось быть с отцом, но времени у того всегда было очень мало.

Хотя Варвара Сергеевна никогда не работала и все свое время посвящала мужу и детям, в доме ощущалось то самое «пространство», которое возникает при отсутствии душевной близости между родителями и детьми. К отцу, пребывающему на своем служебном олимпе, претензий быть не могло, но на мать в раннем детстве Вадим частенько обижался. Рассеянное лицо, ответы невпопад и яростное нетерпение при первых признаках непослушания потихоньку отдаляли и без того замкнутого мальчика.

– Потом дорисуешь, завтра! Ложись спать, – поддерживала режим Варвара Сергеевна, а маленькому Вадиму казалось, что от него хотят отделаться. Став взрослее, он научился обходиться без внимания взрослых. Правда, отцовскому вниманию все равно был рад. В отце чувствовалось спокойствие, доброжелательность и удивительная правильность. Алексей Владимирович, несмотря на свое частое отсутствие, был надежен. В минуты детских обид Вадим думал про то, что он как-нибудь обязательно расскажет о своих огорчениях отцу и тот что-нибудь обязательно придумает, поможет. Впрочем, долго обиды Вадим не помнил и уж тем более не имел привычки жаловаться. Только однажды, когда в наказание за мелкую провинность его раньше обычного отправили спать, он расплакался, увидев зашедшего к нему отца.

– Что приключилось? – Алексей Владимирович присел на постель сына.

– Мама рассердилась. – Вадим стал рассказывать, что он не собирался драться с младшим братом, все вышло случайно и машинка сломалась сама. Отец слушал внимательно, не перебивая, а когда сын закончил, тяжело вздохнул, но не произнес ни одного слова.

– Пап, ты почему молчишь? – наконец спросил Вадим.

– Расстроен.

– Из-за меня? Из-за того, что мы с Юрой подрались?

– Нет, из-за того, что тебе сейчас плохо, – ответил Алексей Владимирович.

Так отец объяснил сыну, что нельзя быть счастливым и довольным, когда другому плохо.

Позже, когда Вадим подрос, общаться чаще с отцом не получалось – тот все больше пропадал на работе. Но сохранялось ощущение надежного тыла. И в этом тылу царили порядок, справедливость и готовность прийти на помощь. С ощущением такой опоры и такого ориентира взрослеть было не страшно и легко – перед глазами был пример.

В детстве же Вадим жалел, что во все поездки они ездили только с мамой. Отец оставался в Москве. Вместо него ездила тетя Александра Александровна, мамина лучшая подруга. С ее сыном Сашей Вадим любил драться или играть в футбол. Но Саша чаще всего оказывался в компании взрослых. Вадим чувствовал, что мама немного смущается, когда он, ее сын, молчаливый и хмурый, как тень, возникал в дверях комнаты, где собирались гости.

– Вот, наш математик появился. – Мама немного улыбалась и как-то смущенно брала его за руку, насильно усаживала рядом с собой. Как будто ей необходимо было срочно изменить мизансцену, отвлечь внимание на себя.

Вадим около мамы чувствовал себя неловко.

С пяти лет Вадима возили на музыку, в бассейн и в Дом архитекторов – учиться рисовать. Рядом всегда был Саша. Мамы – Варвара Сергеевна и Александра Александровна – всегда были вместе. Пока сыновья занимались, они обсуждали мужей, подруг и детей.

– Между прочим, Саша уже свободно играет Бетховена. – Варвара Сергеевна обожала подстегнуть старшего сына.

Впрочем, позже в качестве примера приводились все известные Вадиму сверстники.

В семь лет Вадима отдали в самую лучшую московскую школу во Вспольном переулке. С углубленным изучением английского языка, бассейном, школьным театром и прочими образовательными редкостями. Перед началом уроков переулок перекрывал постовой – сюда на персональных машинах съезжались отпрыски членов правительства, членов политбюро, министерств. Артисты, художники и прочая богема тоже старались отдать сюда своих детей. Школа, возглавляемая директором исключительного терпения Потехиным, принимала делегации, побеждала в многочисленных соревнованиях и конкурсах.

Первое сентября у Вадима вызвало рвоту. Съеденный омлет, бутерброд и какао душили его почти до самого последнего момента. Как только открылась входная дверь и мать, одетая очень нарядно, вышла к лифту, Вадим схватился за живот и помчался в туалет.

– Вадим, ты даже не можешь в школу нормально пойти, – потом выговаривала Варвара Сергеевна, умывая его и переодевая в чистую рубашку. – Все дети как дети, а ты?

Отец, не собиравшийся со всеми идти в школу, но оставшийся дома по случаю легкой простуды, вырвал Вадима из рук разгневанной матери.

– Вадим, ты плохо себя чувствуешь? Говори, не бойся.

Вадим посмотрел на отца и расплакался. Он не знал, как объяснить Алексею Владимировичу, что одна только мысль о необходимости знакомства с будущими одноклассниками вызывает у него резь в животе. Впрочем, отец все понял.

– Ты представь себе, что всех ты уже видел в своем математическом кружке. Видел, но давно. А теперь вы опять все встретились. Не бойся, я тебе по секрету скажу: мне кажется, твоя мама тоже не любит незнакомых людей. Только ты никому не говори об этом.

Вадим затих от этой неожиданной отцовской откровенности.

– Да?

– Да. Поэтому вытирай слезы, поправь рубашку и иди.

Алексей Владимирович серьезно посмотрел на сына. А тот, забыв о своих опасениях, выглянул в другую комнату. Там у окна стояла расстроенная Варвара Сергеевна. Испуга перед однокашниками у него уже не было, осталось удивление от мысли, что взрослые так же могут чего-то бояться.

К удивлению всех, молчаливый, почти угрюмый Вадим в свой класс вписался идеально. Высокий, широкий в плечах, выглядевший лет на десять, первоклассник был сразу же признан лидером. Как это бывает у малышей, помогла комплекция. Но позже стало ясно, что по своему развитию и уровню подготовки мальчик тоже опережает одноклассников. Арифметика ему была скучна – домашние задания он делал на неделю вперед. Одноклассники еще списывать не научились, но уважение уже выказывали бурно. Чтение, русский язык тоже трудностей не представляли. На английском, который в школе начинали преподавать со второго класса, Вадим ленился. Ему этот предмет был тоже неинтересен, но уже по другой причине – он не видел в нем смысла. От арифметических задачек веяло прагматизмом, там все было точно, и можно было применить в жизни. Английский язык казался ему умственной обузой. С грехом пополам ему ставили тройки до четвертого класса, пока отец из командировки не привез ему книжку по занимательной математике. Книжка была на английском языке. Уже через пару месяцев по английскому языку стояла твердая четверка, а к концу четверти можно было побороться за пять. Учительница английского языка, молодая симпатичная выпускница иняза, еще полная благих педагогических идей, авансом поставила ему «отлично». Дома этому обстоятельству удивились и наконец поставили в пример младшему брату Юре. Тот, хоть и болтал бойко по-английски, больше тройки никогда не получал.

Восьмой класс Вадима на семью Спиридоновых обрушился ураганом. Три подряд неприятные истории заставили мать и отца наконец объединить педагогические усилия. В сентябре Вадима застали курящим, а в карманах демисезонного пальто младшей сестры обнаружили открытую пачку сигарет. Было очевидно, что тихоня сестра, учившаяся в четвертом классе, сигареты «Мальборо» курить не могла.

– Нет, это же надо было додуматься! Сестре сигареты подсунуть! Да еще куда?! В пальто, которое понадобится через полгода! – шумела мать.

– Пороть математика! – орал отец.

Через пару месяцев Вадим, катаясь на коньках на Патриарших прудах, выпил водки. Как он дошел домой, который находился буквально через дорогу, он не помнил. Дверь ему открыла Галина Леонтьевна, домработница, которая приходила каждые два дня. Увидев Вадима, она сразу все поняла и принялась спасать парня. Вода в большом количестве, чай и лимон, по ее мнению, должны были замаскировать преступление. Но не тут-то было! Мимо Варвары Сергеевны и таракан бы не пробежал!

– Так, или ответишь, где и с кем ты пил водку, или мы тебя переводим в обычную школу, на класс ниже! И никаких карманных денег! – железным тоном выговаривала Варвара Сергеевна.

Вадиму же было так плохо, что он даже не мог отвечать. Его мутило, в глазах было темно. Ему хотелось, чтобы мать погасила свет, который бил ему в глаза, перестала метаться по комнате и присела рядом с ним. Он сам уже жалел, что, набегавшись с клюшкой в компании одноклассников и победив в стихийном хоккейном матче, подстегиваемый другими, хлебнул какой-то дряни. Ничего приятного он не ощутил. После игры было жарко, сердце почти выпрыгивало, а тут еще обжигающее пищевод пойло. Потом стало совсем дурно. Матери это все объяснить было невозможно. Она была непреклонна в своем гневе. Ей было важно, чтобы сын запомнил это состояние и эту выволочку, как запоминает неприятные ощущения собака академика Павлова. Поздно вечером приехал отец. Вадим слышал, как мать что-то ему рассказывала, как отец что-то резко отвечал. Последними словами, которые уже сквозь сон донеслись до Вадима, были слова отца:

– Вот дураки, пьют черт знает что! Нет чтобы нашу, «пшеничную».

Утром Алексей Владимирович, глядя на зеленое лицо сына, улыбнулся:

– Вадим, ты ерундой не занимайся. И сам себе жизнь испортишь, и нас с матерью в гроб вгонишь. У нас, кроме вас, ведь никого нет.

Если бы эти слова вчера произнесла мать! Вадим посмотрел на осунувшееся лицо отца, на его жестко накрахмаленную рубашку, на его часы, обычно лежащие на скатерти, около масленки. Руки отца, державшие свежую газету, были чистыми, этой его способности – читать свежую прессу и не испачкаться типографской краской – Вадим не переставал удивляться. Отец был какой-то правильный, четкий, ясный, как грамотно выстроенное алгебраическое уравнение. Вопрос с алкоголем был закрыт для Вадима раз и навсегда.

Третья неприятность случилась весной, уже почти в конце восьмого класса. К этому времени внешность Вадима претерпела изменения – он вырос, темные глаза стали еще больше, ресницы вокруг них были невероятно длинные и густые, темные усики скрыли пухлую верхнюю губу. Учительница по литературе однажды вслух произнесла, что он похож на Лермонтова. Класс засмеялся, Вадим смутился и с этих пор стал садиться подальше от учительского стола. Привлекать к себе внимание он не любил. С последней парты Вадим мог спокойно наблюдать за одноклассниками, делал он это внимательно, но без особого желания поучаствовать в школьной жизни. Девочки, видные, красивые, обходили его стороной – он был слишком серьезен, легко смущался, и не было в нем той легкости, которая обеспечивала иным популярность, – его младший брат пользовался у одноклассниц Вадима успехом. Старшего брата это не огорчало – ни одна из девочек класса ему не нравилась. Вадиму сложно было влюбиться в тех, кого он знал почти вечность, в тех, чье взросление со всеми промахами и неловкими коллизиями происходило на его глазах. Он предпочел бы тайну, загадку, а с этими девочками он так за восемь лет сроднился, что роман с одноклассницей казался ему сущей нелепостью. Впрочем, на улице он стал внимателен – красивые женские лица, аппетитные фигурки, яркая одежда, вызывающие жесты – все, что волнует юношу шестнадцати лет, все это его трогало, но волнение это внешне никак пока не проявлялось – стеснительность перебороть он не мог. Оставалось ждать ту, которая сделает первый шаг.

Иногда, наблюдая за отношениями родителей, он с необычной для своего возраста серьезностью задавался вопросом: «Какая у меня будет семья?» Удивительно, не думая о любви, Вадим думал о семье, о том, к чему любовь, по его мнению, должна была обязательно привести. Предаваясь неизбежным подростковым размышлениям о «взрослых» чувствах, он не переставал удивляться тому чудесному преображению, которому подвергается влюбленный – человек, прежде незнакомый, за очень короткое время становится близким и родным. Для Вадима, не способного на скорые привязанности, это было загадкой из загадок.

Предрасположенность к любви – это прежде всего обстоятельства. Апрельский вечер Вадим запомнил из-за запаха. В тот день он в квартире остался один – Варвара Сергеевна с младшими детьми была в гостях, отец – в командировке. Другой бы сбежал на Патриаршие, в компанию ребят, Вадим же остался дома. Он сделал домашнее задание, а когда встал из-за стола, над старыми липами Большой Бронной уже висели светлые весенние сумерки. Вадим распахнул окно, и в комнату проник холод – свежий, пахнущий землей, сырыми ветвями и почками. Дом напротив уже почти скрылся в мелком зеленом мареве, звуки были гулкими, улицы – оживленными. Пустая квартира показалась Вадиму неприкаянной, и он впервые в жизни пожалел, что не пошел в гости вместе с матерью. Два разных чувства завладели им – чувство жалости к себе и томление, предчувствие, желание чего-то таинственного, такого, чего он никогда еще не испытывал и что вот-вот должно с ним случиться. Вадим попытался отвлечься, но не получалось. Он прошелся по комнатам – это был его дом, но чувства «родного гнезда» оказалось недостаточно. Должно же быть в его жизни что-то еще, чем владеть будет только он. Сидя на подоконнике, Вадим смотрел на весеннюю улицу. Вопросы, стучавшиеся в его душу, ответа пока не имели, но он уже точно знал одно – в такие вечера кто-то должен быть рядом с ним. Для Вадима заканчивалось время одиночества.

То, что старший сын влюбился, Варвара Сергеевна поняла по тому, как Вадим стал собираться в школу. Поскольку это была третья и самая серьезная неприятность, которая случилась в этом году, мать принимала меры по усилению контроля, а Вадим тем временем сам наглаживал брюки, придирчиво выбирал рубашки, чистил по два раза на дню обувь, копил карманные деньги, складывая их в большую карандашницу на письменном столе. Когда сумма набиралась приличная, он надевал свои самые любимые джинсы, яркий свитер и исчезал со словами: «Я буду поздно!» Приезжал он действительно поздно, но, как ни принюхивалась Варвара Сергеевна, спиртным от него не пахло. Вид у него был смущенный, радостно-рассеянный, он запирался в своей комнате с телефоном и потом еще полночи с кем-то разговаривал.

Однажды, возвращаясь из магазина, Варвара Сергеевна наконец увидела Вадима с пухленькой девушкой. Девушка была как солнце и луна одновременно – миленькая пепельная блондинка. Веснушки, рассыпанные по лицу, странно контрастировали с холодным цветом волос и вместе с тем делали девушку очень симпатичной. Складывалось впечатление, что она все время проводит на солнце, на берегу моря. Солнце оставило ей веснушки, а ветер и море выбелили волосы. Впрочем, Варваре Сергеевне в момент встречи необходимо было решить две проблемы – превратиться в невидимку и как следует рассмотреть, во что одета девушка. Последнее было очень важно. «Да, туфельки чешские, дешевые. Интересно, кто это?» – завернув в последний момент за угол, отметила Варвара Сергеевна. Она была недовольна. Ее сын выглядел модно (откуда только взялся вкус), ярко. Было видно сразу, что мальчик – непрост. Впрочем, больше всего поразило мать поведение Вадима. Он шел, приобняв девушку, и что-то оживленно говорил. «Дома или в гостях слова не вытащишь, а тут вон…» – подумала Варвара Сергеевна. Девушка, как ей показалось, снисходительно улыбалась.

– Кто это был с тобой? – не удержалась она вечером, когда Вадим в задумчивости пил чай.

– Где?

– На Бронной.

– Ты нас видела?

От слова «нас» мать передернуло.

– Случайно.

– А почему не подошла?

– Не хотела смущать.

– А ты бы не смутила. Что особенного?

– И кто эта девушка?

– Из двадцатьчетверки.

– Из двадцать четвертой школы? – Варвара Сергеевна была неприятно удивлена. В этой школе учились «обычные» дети.

– Да, тоже из восьмого.

– А живет она где?

– На Китай-городе, точнее в Котельниках.

– Да? – всей своей интонацией Варвара Сергеевна дала понять, что она слегка разочарована.

– Ага, в высотке.

Варвара Сергеевна навострила ушки.

– Вот как?! – Теперь интонация выражала заинтересованность. – А как ее фамилия?

– Мам, ну зачем тебе?

– Что такого странного ты находишь в моем вопросе?

– Да ничего. – Вадим допил чай и, уже выходя из столовой, бросил: – Бадрова. Зовут Галя.

«Галя – это не имя, это диагноз», – подумала про себя Варвара Сергеевна. Дело в том, что так звали молодую инструкторшу из райкома комсомола, с которой у ее мужа когда-то были «отношения», так звали строгую свекровь, мать Алексея Владимировича, и нерасторопную, неуклюжую домработницу тоже звали Галей.

В этот же день, вечером, Варвара Сергеевна делилась с мужем:

– У Вадима роман с девочкой.

Муж посмотрел поверх очков:

– Вот удивительно!

Варвара Сергеевна сарказма не расслышала.

– Роман серьезный.

– На шарабанах катаются, леденцы едят?

– Перестань. Вадим – жених выгодный, любая постарается примазаться.

– Варя, им по пятнадцать лет.

– Вот именно, дураки еще! Не дай бог что! Ты должен с Вадимом поговорить.

– О чем?

– О том самом!

– Господи, Варя! Со мной никто ни о чем не разговаривал! Сам до всего своим умом дошел!

– Тебе повезло, ты встретил меня!

В чувстве юмора Варваре Сергеевне отказать было нельзя!

– Ну это конечно! – Не уловить иронию было сложно. – Так что там за девица?

Алексей Владимирович отложил газету, приглушил программу «Время» и посмотрел на жену.

– Слава богу! – отреагировала та. – Ее зовут Галя Бадрова.

– Бадрова? Не дочка ли министра речного транспорта? Бадров Николай Кузьмич, хороший мужик, я его знаю, встречались. Живут в высотке, соседи Улановой.

– Да, он сказал, что живет там.

– Вот видишь, сын-то сам не дурак!

– Только она так одета. Туфли какие-то дурацкие, чешские. В школу двадцать четвертую ездит.

– А Николай и сам мужик скромный, и своим распускаться не позволяет. Не балует их. – Алексей Владимирович со значением посмотрел на жену.

Варвара Сергеевна значительность взгляда не уловила. Она подумала, что если такие порядки в семье заведены, то толку не будет. Ей мечталось, что произойдет, так сказать, слияние социалистических капиталов. Дети «сделают» выгодные партии, все вопросы с жильем, работой, поездками за границу будут решены в лучшем виде объединенными усилиями. Варвара Сергеевна забыла на минуту, что сыну всего пятнадцать лет, что это его первая влюбленность, что рано еще строить планы, огорчаться или радоваться по таким поводам. «Рубить сплеча не буду, но надо потихоньку Вадима отговорить от этих встреч. Мало ли девочек в своей школе хороших. И вообще, почему они живут в Котельниках, а учиться девочку послали в двадцать четвертую? Странно как-то. Надо узнать у Вадима».

Через несколько дней, сохраняя на лице притворное равнодушие, мать спросила:

– Как Галя? Ей не тяжело ездить в такую даль в школу?

– А она и не ездит. На Бронной у нее бабушка живет, почти рядом со школой. Правда, бабушка сейчас в санатории, – ответил сын.

– Ты хочешь сказать, что она живет сейчас одна?

– Да. А что такого? Она готовить умеет, старшая сестра иногда приезжает, помогает.

«Господи, да они могут такого натворить! Она же одна дома! Что за родители, которые так вот дочь пятнадцатилетнюю бросили?» – В голове Варвары Сергеевны возникали картины разврата, в который может быть вовлечен ее сын.

– И ты часто бываешь у нее в гостях?

– Ну да, иногда, а что? – В голосе сына послышался вызов.

– А то, что я боюсь, как бы мне не стать бабушкой преждевременно! – Варвару Сергеевну понесло. – У тебя два самых сложных года впереди! Поступление, а ты шляешься по квартирам…

Вадим смотрел на мать, не понимая, чем вызван ее гнев.

– Мама, ты чего кричишь?!

– Я не только кричать буду, я отцу все расскажу!

– Да что расскажешь?

– Все! Про твои шляния, про притон, куда ты ходишь!

– Мам, какой притон?! – Вадим наконец вышел из своего обычного полусонного состояния. – Ты что такое говоришь?

– Я знаю, что я говорю! Я все знаю!

– Да ничего ты не знаешь!

Вадим выскочил из кухни, Варвара Сергеевна услышала, как хлопнула входная дверь. Слезы злости и какой-то обиды душили ее. Ее гнев был направлен против тех обстоятельств, которые нарушали порядок, придуманный ею для своей семьи. Что-то совсем чужое, противное ей Вадим принес в дом. И он сам, и эта Галя, и эта неизвестная квартира казались Варваре Сергеевне чем-то непорядочным, грязным и гадким.

В этот день к ужину Вадим не пришел. Варвара Сергеевна не решилась рассказать мужу о случившемся скандале. Алексей Владимирович был усталый, немного раздраженный. Юра и Аня, приехавшие из бассейна и занятые своими проблемами, отсутствия брата не заметили. Варвара Сергеевна, уже немного раскаивающаяся в своем поступке, начала волноваться. Мысленно она себя подстегивала всякими придуманными доводами, но здравый смысл подсказывал, что она перегнула палку. Около двенадцати ночи Алексей Владимирович вдруг вспомнил о Вадиме.

– Где математик? На свидании? Не поздно ли?

– Скоро будет, он сегодня ушел уже к вечеру, – небрежно ответила жена, но муж ее непривычное спокойствие понял правильно.

– Что случилось? Говори.

В следующие пятнадцать минут, запинаясь и краснея, Варвара Сергеевна все рассказала.

– Ты сам понимаешь, чем это все может закончиться!

– Понимаю, – неожиданно спокойно ответил Алексей Владимирович. – Тем, что сын, и так забитый твоими дурацкими амбициями и оттого заполненный комплексами, совсем превратится в «филина». Будет в своем дупле сидеть и глазами сверкать. Что ты прицепилась? Не могла как-то хитрее, ловчее? Пригласила бы их к нам, разговорила бы, может быть, и эта Галя понравилась бы? Во всяком случае, все было бы спокойнее. А теперь что? Где он?

– Я не знаю. – Варвара Сергеевна совершенно потерялась. Ей хотелось, чтобы Вадим вернулся домой, а все сказанное в запале забылось.

– Я могу, конечно, сейчас позвонить Николаю Кузьмичу, но ты представляешь, как это будет выглядеть. Он мужик порядочный, он слова никому не проронит. Но…

Варвара Сергеевна все понимала. Оставалось только надеяться на сознательность Вадима.

А Вадим, поругавшись с матерью, пошел в сторону зоопарка. Это место было связано у него с отцом – туда первый раз привел его Алексей Владимирович. Весь тот летний день, который Вадим запомнил навсегда, они провели вместе. Ходили от вольера к вольеру, ели мороженое и бублики. Газированной воды было выпито столько, что пуговица на шортах Вадима постоянно расстегивалась. Алексей Владимирович полдня носил сына на плечах. Это было так восхитительно! С тех пор ни разу столько времени вместе они не провели. Став старше, Вадим заимел обыкновение приходить сюда и сидеть на скамейке. Здесь читал книжки, здесь иногда с друзьями они замысливали проказы, сюда они приходили вместе с Галей. Почему заволновалась так мать, Вадиму было понятно. Он был сообразителен и обладал способностью просчитывать людей и ситуации, как иные просчитывают коммерческую выгоду. Будучи наблюдательным и взрослым не по годам, он отлично понимал, что мать боится. Это чувство определяло все ее с ним отношения. Раньше она боялась, что он скажет что-то невпопад или промолчит, когда надо рассыпаться в звонких детских словах. Потом она боялась, что он не так оденется, не так ответит в школе, не туда будет ходить, не с тем будет дружить. Вадим поначалу удивлялся разнице в отношениях – к младшему брату Юре мать была снисходительна, ему прощалось очень многое. Повзрослев, он понял, что Юра был матери понятен, в то время как он оставался для нее загадкой. Поменяться Вадим не мог, как ни старался. Ему было хорошо с учебниками математики, с другом Бочкиным, а теперь еще и с Галей Бадровой.

С Галей он столкнулся случайно. Как-то на зимнем обледенелом асфальте Вадим нашел связку ключей. Связка было большая, он ее сразу заметил, поднял и оглянулся вокруг, ища куда бы повесить, – было ясно, что ключи кто-то потерял. Связку он пристроил на высокую тополиную ветку. Потоптавшись еще немного у дерева, он понял, что тот, кто ключи потерял, на этой ветке их никогда не найдет – просто не догадается посмотреть наверх. Пока он размышлял, что предпринять, на дороге появилась девочка с тем самым выражением лица, с которым заядлые грибники бродят по лесу. Она пытливо смотрела себе под ноги, заглядывала под снежные комья, оставленные нерадивыми дворниками, и что-то бормотала.

– Ты, что ли, ключи потеряла? – Вадим смущенно улыбался.

– Я, что ли, – рассмеялась счастливо девочка.

Веснушки на ее носу запрыгали, а челка прикрыла глаза. Девочка была такая счастливая, что Вадим тут же расплылся в широкой улыбке.

– А ты-то что радуешься? – спросила девочка.

– А фиг знает, ключи у тебя смешные, как от амбара.

– Это специально для бабушки, ей больными пальцами маленькие ключи тяжело держать, мы замки поэтому поменяли, вот и ключи большие и удобные.

– А, тогда понятно. – Вадим посмотрел в сторону. – Ты из двадцатьчетверки?

– Ага, – кивнула девочка, – из восьмого.

– И я из восьмого, только из двадцатки. – Вадим вдруг подумал, что ведет себя несолидно, и поэтому добавил: – Возьми и не теряй больше! А то все вынесут вместе с бабушкой.

Он вложил ключи в ладошку девочки и зашагал в сторону дома. Вадиму очень хотелось оглянуться, узнать, куда пошла девочка, но гордость и какое-то смущение не позволили ему это сделать. Вечером он пару раз обошел вокруг двадцать четвертой школы, потянул друга Бочкина зачем-то в Некрасовскую библиотеку, словом, крутился вокруг того места, где первый раз увидел девочку, потерявшую ключи. Поздно вечером он выглянул из окна и увидел, как по аллейке рядом с прудами идет та самая девочка. Свет фонарей, качающиеся ветки, вечерний снег мешали ее разглядеть, но Вадим для себя решил, что это она. Он вдруг почувствовал себя таким счастливым, что неожиданно для всех решил младшему брату задачу по математике, сестре аккуратно разрисовал тетрадь наблюдений, а Варваре Сергеевне рассказал о всех последних школьных новостях. Мать почувствовала, что ему хочется выговориться, но истолковала это по-своему.

– У тебя в школе все в порядке? Случайно к завучу не вызовут? – спросила она, рассеянно прислушиваясь к необычно многословному сыну.

– Все в порядке, – вздохнул Вадим и, совершенно не расстроившийся от невнимательности матери, пошел спать.

Десятый и одиннадцатый классы пролетели быстро – наполненные учебой, материнской беспокойной сварливостью и состоянием сумасшедшей влюбленности. Вадим к своему чувству подошел основательно, математически – был составлен график занятий – обязательных, школьных, дополнительных, репетиторских. Каждый день был расписан буквально по минутам, и все ради того, чтобы в эти восемь – двенадцать часов обязательно вместились два-три часа, посвященные Гале. Вадим не позволял себе задержаться у телевизора, за обеденным столом, на улице с ребятами, он невероятным образом научился запоминать учебный материал и решать задачи. Он точно знал расписание городского транспорта на своих маршрутах. Он не терял ни минуты, а из этих минут складывались счастливые часы его теперешней жизни.

Галя Бадрова выросла в многодетной министерской семье – такой вот оксюморон. У коллег Бадрова-старшего было максимум по двое детей, а отец Гали, Николай Кузьмич, любил говорить, что «жить надо большим колхозом – выжить легче», и управлял своим семейством строгой рукой. Порядки, заведенные в их доме, нигде записаны не были, никто их вслух не декларировал и не обсуждал. Просто в порядке вещей считалось, что каждый из пяти детей – три девочки и два мальчика – в состоянии обеспечить уход за младшим по возрасту, а все вместе по мере сил помогали родителям. Помощь эта была примитивная – любая домашняя работа вплоть до чистки картошки и мытья посуды. Домработницы у Бадровых отродясь не было. «Черт его знает! Не могу я так, чтобы кто-то чужой по квартире ходил и за мной убирал», – Николай Кузьмич был искренен в своих чувствах – присутствие человека из числа обслуживающего персонала лишало его аппетита и вообще вкуса к жизни.

– Нас столько народу в доме – что, не справимся? – вопрошал он домочадцев.

Старшая дочь как-то осмелилась намекнуть, что не справятся, и тут же была поставлена на место.

– У нищих слуг нет! – пробасил Николай Кузьмич, и никто ему не смог возразить. Министр речного транспорта был действительно человеком небогатым – пятеро детей, которых надо было кормить, обувать, одевать, и патронирование кучи родственников с обеих сторон. Жена министра Бадрова взирала на все это спокойно, не сетуя на домашний аскетизм. По привычке она солила на зиму капусту, огурцы, варила варенье и делала соки. На «мадам министершу» она была совсем не похожа. Она помнила удивительно быстрый карьерный взлет мужа и внутренне была готова к такому же головокружительному падению. «Все правильно Коля делает, если что случится, дети не пропадут, к жизни приучены». Самым главным достижением семьи Бадровых была на редкость ранняя самостоятельность детей и полное отсутствие контроля со стороны родителей. Мать и отец так себя поставили, что сыновьям и дочерям даже в голову не приходило обманывать родителей. Даже в мелочах. Единственно, что позволял себе Николай Кузьмич, это попросить аргументировать целесообразность того или иного детского поступка.

– Миша, ты сегодня не пошел на тренировку? Думаешь, ничего, обойдется? Нагонишь? – Вопрос задавался доброжелательным тоном, без иезуитской родительской иронии.

Миша, четвертый по счету ребенок, защищал свою точку зрения почти с таким же пылом, с каким ученые мужи защищают научные гипотезы. Отец слушал внимательно, и, если сыну удавалось его убедить, на этом разговор и заканчивался. Если же доводы были слабы, следовало короткое: «Не убедил». И Миша еще долго мучился от того, что понимания с отцом по данному вопросу не найдено.

Старшее поколение Бадровых занимало в семейной иерархии почетное место. Министр речного транспорта самый подробный отчет о своих действиях давал не начальству, а своей маме Елизавете Филипповне. Эта дама пребывала в состоянии борьбы с несовершенным миром. Николай Кузьмич выслушивал ее бесконечные претензии внимательно, без малейших признаков нетерпения.

– Папа, бабушка очень часто ворчит не по делу, – не выдерживала старшая дочь.

– Знаю, но слушать я бабушку буду столько, сколько надо. И когда я стану таким же старым, как она, ты будешь слушать меня. И не перебивать.

– Почему?

– Так надо, – отрезал Николай Кузьмич.

Если бы старшая дочь была понастойчивей, то услышала бы от отца слова, которые ему сказал один врач: «Наши старые родители должны гневаться, сердиться, воспитывать нас и окружающих. Недовольство миром – это единственное, что им оставила жизнь. Это их последняя социальная роль. Терпите, зато у вашей матушки не будет маразма. Это я вам как врач говорю».

Галя с Елизаветой Филипповной дружила с малолетства. И при этом между ними не наблюдалось этакого женского кокетливого междусобойчика. Бабушка не изображала подружку, а Галя всегда помнила, что бабушка – это целых два поколения назад и говорить с Елизаветой Филипповной обо всем, как с приятельницей, значило бы ставить ее в неловкое положение.

– Переезжай ко мне, к школе ближе, мне веселее, да и отдохнешь от вашего столпотворения, – предложила как-то Елизавета Филипповна, глядя, как Галя нехотя собирается домой.

Отец с матерью не спорили – дочь можно было отпустить хоть к пингвинам и точно знать, что пингвины через месяц будут аккуратно застилать кровать и держать в чистоте уши и шею. Галя была на седьмом небе от радости. При всей необъятности квартиры на Котельнической набережной, уединение найти там было сложно – братья, сестры, их друзья, обязательный родственник или родственница, гостившие подолгу. Галя из всех детей была самая серьезная и обстоятельная – любительница серьезного чтения, долгих занятий, она нуждалась в одиночестве.

Переезд был скорым – водитель Николая Кузьмича перевез три большие сумки с одеждой, обувью и книгами.

Елизавета Филипповна жила в старом доме. Дом когда-то был доходный, потом коммунальный, потом с отдельными квартирами, особенностью которых были прихожие в виде одиннадцатиметрового коридора. У Елизаветы Филипповны все это пространство было заставлено узкими темными шкафами, отчего квартира приобрела вид мрачного пенала. Впрочем, комнаты, а их было две, были светлыми – по два окна в каждой. Маленькую отвели внучке. Галя посмотрела внимательно на углы, на пол и устроила ремонт. Свежие обои, отциклеванный паркет, побеленные потолки – и после этого даже одиннадцать метров темного дерева при входе стали выглядеть веселее. Что удивительно, Елизавета Филипповна, боявшаяся всяческого движения вокруг себя, все эти хлопоты восприняла доброжелательно.

– Правильно, скоро к тебе будут молодые люди ходить, а тут стариковским духом пахнет.

– Бабушка, не выдумывай, просто у тебя по углам уже паутина висела.

– Она не просто так висела. Там, где живут пауки, не водятся тараканы. Запомни это на всю жизнь. Я как биолог тебе это говорю. Впрочем, где грязи нет, там тоже тараканы не заведутся.

Когда бабушка, в прошлом ученый-биолог, говорила про паутину, Галя ей верила, а когда речь заходила о молодых людях – нет. Не верила Галя, что к ней в гости будут ходить молодые люди. Но с бабушкой не спорила и не рассказывала ей, что этот переезд из Котельников на Бронную для нее, пятнадцатилетней московской школьницы, был все равно что отъезд тургеневской барышни на воды Баден-Бадена. Галя с готовностью сбежала к бабушке, потому что безответно влюбилась в своего соседа Андрея Тишкова. Этот молодой человек с орлиным взором серо-голубых глаз был начинающим хоккеистом. На два года старше Гали, он сумел вскружить ей голову своим решительным броском шайбы в ворота противника. Отец, случайно смотревший матч юниоров, произнес:

– Смотрите-ка, Андрюша-то наш звездой скоро станет!

Галя рассеянно посмотрела на экран телевизора и поняла, что пропала. Соседу, с которым она еще вчера бегло здоровалась, рукоплескали трибуны, относительно его дальнейшей спортивной карьеры комментаторы состязались в самых смелых прогнозах, а он только небрежно отталкивался от щербатого бортика и стремительно скользил в гуще противников. Иногда камера выхватывала его лицо, усталое, с темным румянцем и горящими глазами. Было видно, что он захвачен игрой, что ему нет дела до того, как он сейчас выглядит, и до возможно скорой славы. Галя только на экране увидела, как красив ее сосед.

– Привет, я тебя по телевизору видела! Ты отлично играл! – Галя встретила парня через несколько дней и не могла не остановиться. Она даже не понимала, что говорит и как выглядит. Сердце у нее билось до боли в горле. Сосед остановился и улыбнулся:

– Ты не видела, как я играл на первенстве Европы! Вот это была игра! Мне самому понравилось. А это – так, разминка!

Тишков махнул рукой и заспешил было из подъезда.

– Ты что – болельщица? В хоккее петришь?! – приостановился он вдруг на мгновение. – Так я тебе билеты достану. На любую игру, только скажи, какого числа! Сейчас многие девчонки увлекаются.

Галя, находясь в том же оцепенении, только кивнула:

– Достань, пожалуйста! На любой.

– Что, на любой?

– На любой матч.

– Заметано. Завтра зайду к тебе, ты же в 86-й квартире живешь?

– Да, – кивнула Галя, чувствуя, как краснеет.

– Пока. – Тишков махнул рукой и исчез за массивными входными дверями.

«Понятно, что многие девчонки увлекаются, – по-женски язвительно подумала Галя, – когда такие хоккеисты играют».

И Андрей Тишков принес ей билеты, а она, одетая совсем не так, как обычно, напоила его чаем, краснея, пыталась вести какой-то разговор, а когда в комнату прилетели младшие братья и влезли в беседу, прикрикнула на них так, что один даже обиделся до слез. Галя, раздраженная, что и двух слов нельзя сказать с гостем без посторонних, вдруг пожаловалась:

– У нас просто вокзал! Ты же будешь играть, да? Можно будет поговорить потом?

Тишков улыбнулся довольно:

– После игры? Поговорим, попробуем!

Через несколько месяцев, когда уже Галя по именам знала не только сборную страны по хоккею, но и сборную Канады, раздался ночной телефонный звонок.

– Галю можно? – Женский голос в трубке был встревожен.

Николай Кузьмич, поднявший трубку спросонья, с перепугу перебрал всех своих родных сестер.

– Маша, ты?! Нет, по голосу не узнаю! Надя? Что случилось, слышно так плохо!

– Нет, извините, это знакомая Гали. Она мне срочно нужна!

Николай Кузьмич детям доверял, а потому без лишних вопросов передал дочери трубку:

– Галка, тебя спрашивают! Говорят, что-то случилось!

Галя, почти ничего не соображая, подскочила к телефону:

– Алло! Я слушаю!

– Галя! Вас срочно просит прийти Андрей! Он заболел, ему очень плохо, но он не у себя дома. Он на Солянке, дом номер четыре, квартира двенадцать. Он очень просит прийти именно вас.

– Сейчас же… – Галя осеклась. С Андреем что-то случилось, ему нужна помощь, а она думает про то, который сейчас час.

– Папа, мне нужно срочно уйти. Я тут, недалеко, на Солянку.

– Дочь, ты с ума сошла, я тебя не пущу.

Николай Кузьмич был отличным отцом. Он посмотрел на Галю, понял, что ничего не понимает, но сказал:

– Я тебя провожу. Только до дома. И подожду, все-таки два часа ночи.

Галя не стала спорить, быстро собралась, и они пошли на Солянку. На улице было морозно и оттого торжественно – снег был крахмально-белым, старая церковь, освещенная снизу, главенствовала над остальными домами, шаги в тишине подчеркивали пустоту ночного города. Галя вдруг вспомнила, что совсем недавно, точно в это же время суток, только в новогоднюю ночь, они с Андреем гуляли вокруг высотки. Вернее, они даже не гуляли, они столкнулись в подъезде – Галя спустилась угостить консьержку Жанну Павловну новогодним тортом, а Андрей вошел с улицы.

– С Новым годом! – в один голос поздравили они друг друга.

– Ты откуда? – опять почти в унисон задали они вопросы друг другу и тут же рассмеялись. А затем решили немного побродить вокруг дома.

– Сейчас хорошо – все уже наелись и глазеют телевизор. Еще час-другой, фейерверки запускать кинутся, и прощай, тихая ночь. – Андрей вытащил из куртки пачку сигарет.

– Ты что, куришь? – Галя с ужасом уставилась на него.

– Иногда, вернее, не курю, а сейчас просто захотелось прогуляться и покурить. Как будто нет тренировок, сборов, соревнований.

Галя кивала – она очень хорошо его понимала. Она видела, какой это труд, какое напряжение. Ничего страшного, если он немного расслабится. Она запахнула куртку, натянула варежки. Как приятно было идти рядом с Андреем, слушать его шутки! Она чувствовала, что он оживлен, легок в настроении, куда-то исчезла его резкость, которая обычно проявлялась даже не в словах, а в интонациях. Сейчас он был почти ласков. «Какой он красивый и близкий… Никуда не спешит и даже не пошел домой, а остался со мной». – Галина душа поддалась соблазну иллюзий…

Сейчас она шла по тем же улицам с отцом. Было видно, что Николай Кузьмич взволнован, но не рассержен, а скорее озадачен:

– Дочка, если хочешь, пойдем вместе! Вдруг моя помощь понадобится?

– Нет, пап, спасибо. Подожди меня у подъезда. Я в квартиру двенадцать. И не волнуйся.

– Хорошо, – кивнул отец, сам себе удивляясь, – только недолго.

Галя поднялась на нужный этаж и позвонила в двенадцатую квартиру. Дверь открылась. В ярко освещенной квартире загремела музыка, что-то вроде бравурного марша, находящиеся в ней девушки и парни столпились в прихожей и громко засмеялись, загалдели, зашумели.

– Ты глянь, Андрюха, из пяти только одна явилась. Это – лю-ю-бовь! – Какая-то девушка с длинными волосами обняла за шею Андрея Тишкова, который стоял в центре компании. Красивая рубашка была расстегнута на его груди, светлые волосы растрепались, а глаза стали темно-синими. Галя, ничего не понимая, молча смотрела на смеющихся людей. «Он красивый, а она, наверное, его девушка. Тоже красивая». – Галя вдруг почувствовала зависть к этой темноволосой красавице, которая была так уверена в себе, в том, что ее жесты, ее слова будут поняты правильно не только окружающими, но и Андреем. «Он тоже ее любит. Зачем тогда со мной на Новый год гулял?» – подумала Галя, развернулась и стала молча спускаться по широкой лестнице.

Между тем первым матчем, когда она увидела начинающего хоккеиста, и этой ночью были их долгие разговоры, якобы случайные встречи в широких вестибюлях родной высотки, множество звонков «по делу»: «Ты не скажешь, в каком году мы выиграли у канадцев?», прогулки по Яузскому бульвару, два чаепития у Тишковых дома, посещение матчей с его участием. («Тиш-ков! Тиш-ков! Тиш-ков!» – кричала она со всеми трибунами вместе, а потом ждала его у служебного подъезда, но ехали домой они порознь – он на автобусе с командой, она – на метро, счастливая от того, что целый вечер могла его видеть.) Между тем первым взглядом и этой ночью пролегла ее первая влюбленность полудевочки, полуженщины. Влюбленность наивная и разрушительная из-за своей безнадежности.

– Ну что, все хорошо? – министр речного транспорта таился у подъезда, как воришка на шухере.

– Да, почти, – ответила Галя, а когда они вышли из двора-колодца и подошли на угол Солянки, она посмотрела на темную махину дома и расплакалась.

– Вот так, – проговорил Николай Кузьмич, – вот так! И зачем? И почему?

Он приговаривал, а сам обнимал свою выросшую дочь. Он все понял, но помочь ничем не мог, а потому только сопел и гладил овечий воротник ее дубленки.

Елизавете Филипповне Галя не верила – молодые люди еще очень не скоро придут к ней в гости, а если и придут, то выглядеть будут они совсем не так, как Андрей Тишков. Ей больше такие истории не нужны. Синица в руках – вот ее счастье. Пусть небольшое, скромное, но свое. Как домашний творог – без красивой упаковки и не такой вкусный, зато не отравишься.

Когда Галя первый раз увидела Вадима, детали жестокого розыгрыша почти забылись. Она даже не думала о восходящей хоккейной звезде. Она все это забыла, как забывают страшное, поскольку мозг отказывается помнить унижение, помнить то, что может разрушить весь организм.

– Он – странный. Человек не может молчать целый вечер, если он здоров и воспитан. – Елизавета Филипповна поджимала губы. Только что их дом покинул молодой человек, которого внучка пригласила на чай. Ну, конечно, предлогом были занятия по алгебре, но вечер закончился чаепитием и черничным пирогом. Молодой человек мрачно просидел над своей чашкой целый вечер, на вопросы отвечал односложно и только иногда поднимал свои большие глаза и внимательно рассматривал стену над головой Елизаветы Филипповны. Отчаявшись завести легкий светский разговор, бабушка Гали замолчала и, выразительно посмотрев на внучку, произнесла:

– Так, ну пора кроссвордами заняться! Память потренировать.

Она было уже поднялась с кресла, но в этот момент гость произнес:

– Лучше задачки решать математические. От них больше проку. Я вам могу написать несколько. Они интересные, головоломки такие.

– Я, молодой человек, биолог в прошлом, но вряд ли я справлюсь с математикой!

– Справитесь. У вас есть способности, – серьезно произнес пятнадцатилетний гость.

– Вы думаете? – снисходительно произнесла бабушка.

– Да. Вы очень интересно разрезали пирог. Как будто заранее рассчитали. А пирог был круглый, на глаз его разделить сложно.

Елизавета Филипповна наконец-то улыбнулась.

Но все равно он был странным. Немногословным, застенчивым, скорее мрачным, чем серьезным. Для юноши его лет он был слишком заторможенным. Галя и сама видела все это. Но еще видела и другое. Мальчик был правильным – его вежливость была продиктована не правилами этикета, а искренней заботой. Мальчик был вдумчивым и внимательным, он умел слушать и слышать. С ним возникало чувство надежности и покоя. Но самое главное, мальчик был в нее влюблен, она это видела. Эта влюбленность сквозила во всем – в скупых словах, неловких движениях, застенчивости. Неизбежно сравнивая Вадима с Андреем, Галя вздыхала – на фоне успешного и яркого хоккеиста Вадим проигрывал, но рядом с ним она чувствовала себя свободно и уверенно.

– Бабушка, я выйду замуж за такого, как Вадим, – поделилась с Елизаветой Филипповной десятиклассница Галя.

– И когда же свадьба? – Бабушка не удержалась от язвительности.

– Думаю, после школы. Сразу же. – Галя была серьезна.

– Ты уверена?

– Да. Он мне сделает предложение.

– Он – тяжелый человек. С таким в жизни будет непросто.

– Он – порядочный.

– Он очень не уверенный в себе.

– И пусть. Лучше так, чем глупость и пустозвонство.

– Галя, не рано ли мы обсуждаем так серьезно кандидатуру в мужья? Вам еще учиться и учиться. И ты можешь встретить другого человека.

– Могу. Но не хочу никого больше встречать. Вадим мне нравится, и потом, бабушка, я хочу выйти замуж и… успокоиться. Понимаешь, сделать дело и успокоиться. Не думать больше ни о чем. Не переживать, не волноваться. Я ведь не красавица, и хвост поклонников не стоит у моей двери. Ты, бабуля, меня не успокаивай – я не переживаю по этому поводу. Я знаю, что в конце концов это все рано или поздно должно случиться – семья, дети. Так, может, не откладывать…

– Галя, желательно еще любить.

– Вот он и будет любить меня.

– А ты?

– Я тоже. Но потом, позже.

Елизавета Филипповна промолчала. Характера внучке было не занимать, силы воли и упрямства – тоже, но чтобы вот так, в таком возрасте распланировать жизнь?! Бабушка с удивлением наблюдала, что отношения между Галей и все чаще и чаще появляющимся в ее доме юношей становятся похожи на супружеские. Словно они, еще десятиклассники, договорились негласно о том, что жить будут вместе, хозяйничать тоже, потом, может быть, появятся дети. Фейерверка страсти бабушка не наблюдала. «Я была не права. Мальчик хороший и в нашу Галку влюблен. Но уж слишком она прагматичная». – Елизавета Филипповна вздыхала про себя.

– Мама, я перееду в свою квартиру в конце первого курса, – сказал как-то Вадим озадаченной Варваре Сергеевне. Он только не объяснил, что сейчас ему удобней жить здесь, ближе к Гале, которая, как и он, изо всех сил готовилась к поступлению в институт и совсем не имела свободного времени для свиданий.

– Вад, – как-то сказала Галя замерзшему влюбленному, который прождал ее сорок минут у дверей института, где занимались абитуриенты, – не глупи, не смотри на меня, переезжай. Будешь сам себе хозяин. Это же так здорово.

Вадим понятия не имел, что он будет делать с этой свободой без Гали.

– Перееду. Сразу, как только мы поступим и поженимся.

Так Вадим сделал предложение руки и сердца.

– Господи, договорились. Только поженимся через год. В конце первого курса. Я так хочу, – ответила невеста.

Оба они, совершенно взрослые, не сговариваясь, решили, что должное испытают только тогда, когда станут мужем и женой. Впрочем, Галя иногда нерешительно произносила:

– Если ты хочешь, мы можем…

Вадим, задыхающийся от неумелых поцелуев, мотал головой – упрямый и выдержанный, не сбитый с толку циничными приятелями, Галю он был готов ждать вечность.

Свадьбы у них не было.

– Это единственное, о чем я тебя прошу. Давай без всего, без этого… – Вадим с ужасом представил ту помпу, с которой его мать обставит это и так не простое мероприятие.

Галя мысленно представила себя в белом платье и фате, тяжело вздохнула и ответила:

– Черт с тобой. Давай без этого. Но от разговора с моим отцом тебе не отвертеться.

– А я и не возражаю.

Результатом продолжительного, спокойного разговора с Бадровым-старшим была договоренность об обязательной скромности предстоящих свадебных мероприятий.

– Понимаю тебя. Сам не люблю этого звона. С твоими постараюсь договориться, – сказал будущий тесть.

Молодые расписались в ЗАГСе, затем оба семейства собрались в хорошем ресторане отметить торжество.

– В конце концов, вы почти одного уровня. – Варвара Сергеевна поправила запонку на рубашке мужа. – Он – министр. Твой пост можно приравнять к министерскому.

– Варя, нельзя. – Алексей Владимирович попытался выдернуть руку в манжете. – Он – действительно министр. Так что ты с уважением к нему. Не задирай нос. И, кстати, мужик он очень хороший, я тебе уже говорил. Скромный. И вообще мы уже опаздываем, думаю, что все уже собрались.

– Вот и хорошо, – протянула Варвара Сергеевна. – Лучше, чтобы тебя ждали, а не ты ждал.

Алексей Владимирович покачал головой – светские амбиции жены иногда его очень раздражали. Ему нравился выбор сына. «Конечно, рановато, мог бы еще и погулять, но Галина – то, что ему надо. Без завихрений и надежна, как страховка альпиниста. С такой по жизни идти, может быть, и скучно, но зато без неприятностей», – думал он, поглядывая на скромно одетую невесту и совершенно потерявшего голову сына. Вадим так волновался и так радовался, что выглядел немного по-дурацки.

– Парень далеко пойдет. – Бадров-старший обратился к Алексею Владимировичу. – Рад, что породнились. Если что, поможем, подтянем, плечо подставим. Главное, чтобы сами глупостей не совершали.

– Ну по-моему, для них все уже сделано, – вступила в разговор Варвара Сергеевна. – Я родила третьего ребенка, прежде чем мы переехали в сносное жилье. А у них, пожалуйста, квартира в центре Москвы, да еще в таком доме.

Алексей Владимирович поперхнулся – намек был такой очевидный: мол, мы со своей стороны уже все сделали, жильем обеспечили, теперь ваша очередь удивлять нас и помогать молодым.

– Да, Галя нам говорила. Ей очень понравилась квартира, все очень красиво сделано и оформлено. И мы еле-еле уговорили их жить там. «Варвара Сергеевна всю душу вложила в этот дом, а вы так отмахиваетесь», – я Вадиму так и сказала. А они ведь собирались снимать комнату или с бабушкой на Бронной жить. – Мама Гали с добрым лицом жаловалась на детей.

– Как? – Варвара Сергеевна чуть не упала в обморок. – Как с бабушкой? Мы же столько туда труда вложили! Что они, по-человечески не хотят жить?!

– Ну почему же, с бабушкой – это как раз по-человечески, – вмешался Алексей Владимирович. – Наверное, они самостоятельность хотели проявить. Это хорошо. Вадим всегда поступал не так, как ожидаешь.

– Что ты говоришь?! – не стесняясь окружающих, воскликнула Варвара Сергеевна. – При чем тут самостоятельность?! Им такую квартиру предлагают, а они…

– Не обижайтесь, дорогая сватья. – Николай Кузьмич хитро улыбнулся. – Иногда молодым надо почувствовать себя совсем взрослыми, пережить трудности, преодолеть неприятности. Это хорошо, что у них есть те, кто поддержит в любую минуту, но важно, что они не хотят садиться на шею.

«Сватья» – архаизм какой-то! Не хватало этого мне!» – Варвара Сергеевна чуть не расплакалась – с этой девицей и ее семьей она никогда не найдет общий язык.

Алексей Владимирович взял под руку жену – ему не понравилось то, что Вадим счел возможным не обсуждать с родителями подобный вопрос. «А что удивительного, мне было бы некогда вникать, а мать бы истерику закатила!» – размышлял он.

Сидя в ресторане, куда они опоздали на целых полчаса, Варвара Сергеевна подумала, что в иных случаях скромность не к месту. «Почему нельзя было устроить настоящую свадьбу, как у людей? С «Чайками», кортежем и прочими красивостями. Почему вместо этого куцее сборище в ЗАГСе и небольшой обед в рядовом ресторане?», – думала она, ни минуты не сомневаясь, что против пышных торжеств была сторона невесты. Она не поверила ни единому слову Вадима, будто именно он упросил Галю отказаться от церемонии в белом платье. Варвара Сергеевна посчитала, что все из-за нетребовательности и стремления сэкономить Бадровых-старших. Надев на себя самую высокомерную мину, она просидела весь ужин молча, иногда лишь вставляя замечания. К ее сожалению, этот демарш окружением замечен не был – молодые стеснялись своего нового статуса и, конфузясь, без конца о чем-то шептались между собой. Бадровы и Алексей Владимирович говорили о политике, знакомых и между делом желали Гале и Вадиму счастья и много детей.

Для Вадима этот день был испытанием – внимание посторонних он, как известно, терпеть не мог, к тому же боялся, что мать позволит какую-нибудь бестактность по отношению к родственникам жены. Но больше всего он боялся первой брачной ночи. И сейчас Вадим, безумно уставший от суеты, волнений, ожиданий, хотел только одного – чтобы все это, включая и брачную ночь, быстрей закончилось и жизнь вошла в привычное русло. Галя, чутко улавливающая настроение мужа, успокоила его:

– Как только мы выйдем из ресторана, все будет так, как раньше. Ну, за исключением некоторых деталей.

Она посмотрела на озадаченного Вадима и рассмеялась.

Вадим женился так, словно решил сложную задачу из высшей математики, – сделал это спокойно, уверенно, не сомневаясь в правильности конечного ответа. Самым тяжелым для него оказалось свадебное торжество.

– Вот, Вадим, мы с отцом сделали для вас все, что могли. Живите, будьте счастливы и нас радуйте, – сказала на прощание молодым Варвара Сергеевна. Она не могла понять всего происшедшего, но спорить с Вадимом и этой странной девушкой уже не было сил.

Счастье Вадима пахло новыми обоями, беспокоило откуда-то снизу, с Тверской, автомобильными сиренами и имело вид тоненького льняного халатика в мелкую ягоду-клубнику. Когда этот халатик падал на пол рядом с большой двуспальной кроватью, Вадим обмирал от неистовства и покорности одновременно.

– Я тебя так люблю, – сказал он однажды ночью Гале, – я даже не представлял, что способен так любить.

– А ты вообще не представляешь, на что ты способен… – Голос молодой жены прозвучал ровно, спокойно и уверенно.

– Ты думаешь?

– Я знаю, – ответила Галя. Она давно все знала про своего мужа – человека очень одаренного и ранимого. Она с чисто женской прозорливостью уловила уязвимые места, втихомолку осудила свекровь за явное непонимание сына и пообещала себе сделать его счастливым. И известным.

В тот необычный день, когда Вадим принес домой гору золота, Галя прикидывала недельный бюджет. Выходило, что самостоятельным молодоженам стоило отложить даже первоочередные покупки – инфляция, отсутствие недорогих продуктов и всеобщая нестабильность держали в напряжении.

– Послушай, я не хочу обращаться за помощью к родителям. У меня стипендия через две недели, твою мы уже почти потратили, деньги за рефераты раньше чем через десять дней ты не получишь. Давай пельменей купим и успокоимся… – Галя весело смотрела на вошедшего мужа. Она сама, привыкшая к скромным условиям родительского дома, не особенно переживала из-за подобных проблем. Но ей не хотелось, чтобы муж бросал научную работу и кидался в омут скорых и непрофильных заработков.

– Давай пельмени. Я что-то не помню, сколько они стоят, но вот этого хватит, – с этими словами Вадим рассыпал перед онемевшей Галей золотые монеты.

– Хватит, даже сдачу дадут, – шепотом ответила она…

Всю ночь они не спали. Монеты такой же россыпью лежали на столе, а Вадим и Галя шептались между собой, словно богатство их может услышать или их громкие голоса могут его разбудить.

– Ты представляешь, это хранилось у твоего деда. И никто об этом не знал.

– У прадеда. А он тайком передал деду. А тот – отцу.

– Я только понять не могу – отец твой такой пост занимал, и что, никто не знал, что он из семьи священника?

– Не забывай, тогда была война. И церковь тоже воевала, только по-своему. И людей поддерживала, и деньги собирала, и сокровища продавала.

– Откуда же у него эти монеты?

– Отец сказал, что прадед был известным коллекционером. Он и картины собирал, и книги редкие, и иконы… Только это все не сохранилось. А монеты маленькие.

– Что ты хочешь с ними сделать? – Галя приподнялась на локте и посмотрела на стол.

– Что мы хотим с ними сделать? – Вадим обнял жену.

– Это огромные деньги и… память о семье. Мне кажется, что Алексей Владимирович возлагает на тебя особые надежды. Хотя никогда об этом не говорит. И ты ближе ему, чем твой брат.

– Мы не успели с ним поговорить по душам. Только совсем немного теперь, когда он заболел. Я сейчас жалею об этом. Он очень плох, и я боюсь показать, что чувствую его уход.

– Постарайся об этом не думать – ничего не изменишь. Твой отец был столпом вашей семьи. Во всех смыслах. И именно ты должен занять его место. Не потому, что ты старший, а потому, что Алексею Владимировичу хотелось бы этого. Но он тебе этого никогда не скажет. Даже теперь. – Галя помолчала, а потом произнесла: – С этими деньгами ты начнешь свое дело. Настоящее большое дело. Думаю, что Алексей Владимирович одобрит это решение.

Через два месяца Вадим зарегистрировал свою компанию. Галя была полна надежд, Варвара Сергеевна – скепсиса, сестра Аня – удивления, а младший брат – неожиданной зависти.

Младшенький

Так он и не понял, брат завтра будет играть с ним или опять усядется за свои книжки. Юра послонялся по детской и тихонько заглянул в гостиную. Там за большим столом сидел Вадим и решал задачки. Вся жизнь пятилетнего Юры складывалась из двух дел – поиграть в «войнушку» и запустить немецкую железную дорогу, которая была установлена в детской комнате. Родители строго-настрого запретили Юре подходить к ней в отсутствие старшего брата.

– Запомни, во-первых, это электричество. Маленькие не должны с ним баловаться, а во-вторых, это очень дорогая игрушка. Здесь ведь не только рельсы и вагончики, здесь и станция, и строения всякие, и деревья, и даже люди. Папа ее собирал целых два дня. Так что только с Вадиком.

Юра кивал и терпеливо ждал, когда освободится старший брат. Но брат не спешил – он приходил из школы, обедал и усаживался за домашнее задание. Уроки он делал быстро, но не вставал из-за письменного стола. Он открывал одну книжку за другой, что-то писал, считал, шевеля губами.

– Вадик, давай поиграем в войну. – Юра осторожно входил комнату.

Ответа обычно не следовало – Вадим сосредоточенно смотрел в тетрадь.

– Ну, Вадик, ну давай, – начинал тоненьким голоском выводить Юра.

Вадим молчал. И только на четвертый раз он, не поднимая глаза, бурчал:

– Не хочу, я терпеть не могу эту игру!

– Тогда железную дорогу позапускаем? – с готовностью отзывался Юра, поскольку такого ответа только и ждал.

И в самом деле, Юра давно понял, что старший брат не любит играть в обычные игры. Он терпеть не мог мяч, ружье, пистолеты, которые привозил им отец из командировок. Вадим не любил изображать побеждающих красноармейцев и умирающих фашистов. Всему этому брат предпочитал книжки. Юра попытался сам читать, но выходило пока это у него плохо, да и усидчивости не хватало. Вот и получалось, что целыми днями Юра скучал.

– Может, его в детский сад отдать? Парень мается, занять себя ничем не может. Вадим – тот всегда найдет что делать, хоть газету вверх ногами читать будет, – предложил однажды Алексей Владимирович.

– С ума сошел. Наши дети будут воспитываться дома, – ответила Варвара Сергеевна высоким голосом.

– Тогда ты с ним больше времени проводи! Займи чем-нибудь!

– Я и так его с собой везде беру.

– Вот по гостям бы я его не таскал. Нечего ребенку делать среди теток.

– Он учится с людьми общаться. Вадим вырос букой, слова не может вымолвить.

– Зато голова у него соображает.

– Вот и отлично, пусть Вадим с ним иногда занимается, играет. Ты все время на работе, а я вижу, что Вадим к Юре относится иногда плохо. Он не понимает, что тот еще маленький и ему требуется внимание.

Отец ничего не ответил, а Юра расстроился. Конечно, если бы отец приказал Вадику, то он бы играл с младшим братом. Но он больше на эту тему не разговаривал ни с кем, и Юра опять целыми днями слонялся по квартире. Правда, иногда мама брала его в гости, там было много взрослых, которые его все время дергали и удивлялись, что он совсем не похож на старшего брата.

– Папа, что, все люди должны быть похожи на Вадима? – спросил он потом отца.

– С какой стати? – удивился тот.

– Значит, и я не должен быть похож?

– Ты должен. Вы же братья. Ближе родственников нет, понимаешь. Вот мы станем старенькими, вы – большими и будете помогать другу другу, заботиться друг о друге, беречь друг друга.

Юра задумался. Он представил, как отдает самые вкусные конфеты Вадиму. Картинка выходила очень приятная. Он – добрый, Вадим – бедный, у него конфет нет. Потом Юра попытался представить, что Вадим отдает ему конфеты. Картинка не получалась – Вадим всегда такой насупленный, что добрым и щедрым его представить было сложно. Даже за обеденным столом, когда мама давала жареного цыпленка, Вадим поджаристую кожицу не ел, а оставлял на краешке тарелки. А что ему стоило сказать:

– Юра, хочешь самую вкуснятину?

И если папа говорит, что ближе людей нет на свете, почему Вадик с ним никогда не играет. Вернее, один день они самые лучшие друзья и паровоз запускают, и смеются над каждым пустяком, и печенье из вазочки делят пополам до последнего кусочка, и даже одно яблоко старший брат отдает ему. А на следующий день его не узнать – даже «привет» не скажет, молчит. Юра помнит вчерашний такой веселый и дружный день, заговаривает, а Вадим молчит, хмурится, как будто его подменили.

Или вот еще. Юра разбил коленку. Кровь текла, мама охала, папа хмурился и успокаивал его, а Вадим даже слова не сказал. Правда, потом он Юру, которому велено было лежать на диване с тугой повязкой, фокусами развлекал…

Юра вздохнул – совершенно непонятно, близкий ли ему человек старший брат.

– Привет, на Патриках будешь вечером?! – Девочка с челочкой и в голубых джинсах кокетливо щелкала замочком сумки.

– Не знаю! Что там делать?!

– Все наши собираются. Сандра будет.

– Она что, приехала уже?

– Да, с родителями. И уже звонила и спрашивала про тебя.

– Ну и…

– Что – ну и? Что передать ей?

– А сама мне позвонить не может?

– Так вы же поссорились перед ее отъездом!

– Мало ли… Я уже и забыл.

– А она помнит.

– А чего тогда про меня спрашивает?

Разговор зашел в тупик. Девочка с челочкой покачала головой, еще раз щелкнула замочком и, махнув рукой, пошла в сторону Вспольного переулка. Ее собеседник, высокий красивый светловолосый юноша, улыбнулся и двинулся в сторону дома.

– Мама, я пришел!

– Почему так долго?!

– Ленку Хохлову встретил!

– Леночку? Она разве в Москве?

– И она в Москве, и Сандра с родителями приехала!

– Что ты говоришь, надо позвонить им! – Варвара Сергеевна покачала головой. – Сколько же из вашего класса ребят уехало за границу?

– Человек шесть. Не так много. Почему отца не могут отправить куда-нибудь? И мы бы с ним уехали.

– Юра, отец высокий пост занимает, партийный. Ему надо в Москве быть. А чем тебе здесь плохо?

– Да нормально, но мир хочется посмотреть.

– Еще успеешь! Поступишь в институт, все сделаем, как надо, – уедешь.

Варвара Сергеевна была откровенна с сыном – он все понимал и в житейских коллизиях отлично ориентировался. Более того, для своего возраста был достаточно циничен. Мать это не пугало – она считала, что цинизм в малых дозах – необходимый компонент взросления.

– Мам, боюсь, что отец заставит трудовой путь проходить «как положено»!

– Успокойся, не заставит. Только не запускай учебу. Аттестат, хоть и формальность, но должен быть красивым. Давай обедать!

– Вот у кого будет аттестат, так это у Вадима!

– Да, но проку от этого?! Характер такой, что непонятно, где и с кем он уживется и сработается. – Варвара Сергеевна на минуту замешкалась, обсуждать старшего сына с младшим было не очень красиво, но доверие к Юрочке и желание посудачить взяли верх. – И никак не могу добиться, чтобы при людях себя вел нормально. Может, ты хоть как-нибудь ему намекнешь?

Юрий приосанился – несмотря на возраст, детское соперничество жило в нем. Более того, оно с каждым годом усиливалось. Молчун Вадим своей скрытностью будил в Юре подозрения – за скрытностью чудилось превосходство, «козырь в рукаве». И с некоторых пор Юра старался сказать что-то плохое о Вадиме, так, на всякий случай…

Варвара Сергеевна тем временем поставила на стол две тарелки, положила приборы и стала наливать суп. Обеды вдвоем с младшим сыном были ее любимым временем. Утром все спешили, хватали на ходу бутерброды, ужин у всех был в разное время, и поздно вечером приезжал усталый муж, которому Варвара Сергеевна посвящала все свое внимание. А обед был самым лучшим временем. Дела сделаны, все разъехались, и только Юрий, который к этому времени приходил из школы, располагался за столом. Обедали со вкусом, обсуждая всевозможные вопросы. Школьными занятиями мать интересовалась редко. Чаще всего она что-нибудь рассказывала о знакомых, о том, как они съездили в очередную туристическую поездку, расспрашивала о друзьях и знакомых девочках. Юре все эти разговоры нравились – в обществе матери ему было хорошо. Варвара Сергеевна обсуждала с ним почти все домашние проблемы и встречала полное понимание пятнадцатилетнего сына. «Странно, Вадим, такой способный и одаренный, в житейском смысле абсолютный ребенок! В то время как Юра усердием не отличается, читает мало, очень практичен и сметлив. А главное, не теряется ни в какой ситуации – умеет и любезным быть, и полезным», – замечала про себя Варвара Сергеевна.

А еще мать не могла не нарадоваться тому, каким красивым стал ее сын. И действительно, Юра пошел в мать – светлые волосы, румянец во всю щеку, глаза большие, синие. Крепкое телосложение было результатом долгих тренировок в плавательном бассейне.

– У пловцов и баскетболистов самые красивые фигуры, – как-то сказала Варвара Сергеевна.

Сын на эти слова обратил внимание и купил абонемент в бассейн. Три раза в неделю, в любую погоду, он ездил через всю Москву в спортивный комплекс «Динамо». Отношение к собственной внешности у него было самое серьезное, он искренне полагал, что красивым жить легче.

– Почему Вадим такой нелюдимый?! – не уставала восклицать Варвара Сергеевна. Юра внимательно рассматривал брата и приходил к выводу, что все дело во внешности: «Он – некрасивый, поэтому и стесняется!»

– Мам, не дергай его. Такой уж он у нас! – говорил Юра, а за этими словами читалось: «Его можно только пожалеть!» Варвара Сергеевна младшего сына не одергивала.

Повзрослевший Юра теперь не задавался вопросом, насколько близок ему Вадим. Время детской доверчивости, жажды верного защитника и крепкой родственной дружбы прошло. Он обманулся в ожиданиях – как ему казалось, Вадим так и не признал его близким человеком. От старшего брата не исходило никаких теплых импульсов, которые могли бы сохранить Юрин интерес. Если бы Варвара Сергеевна была внимательнее, она постаралась бы объяснить, что дело не в неприязни, а в свойствах характера Вадима. Но она ни разу не произнесла:

– Юра, Вадим – твой брат, просто он так устроен. И, несмотря на его поведение, вы все равно остаетесь близкими людьми.

Варвара Сергеевна сама удивлялась и порой даже обижалась сдержанности старшего сына.

– Как ты предлагаешь с ним иметь дело, если из него полслова не вытащишь иногда, – однажды пожаловалась она мужу.

– Не имей, – отрезал Алексей Владимирович, – веди себя, как мачеха.

Больше Варвара Сергеевна не позволяла себе подобного, но наедине с младшим сыном не могла удержаться от обсуждения Вадима. Юра вступил в заговор не без удовольствия – по всему выходило, что, несмотря на возраст и способности старшего, он, Юрий, оказывался доверенным лицом матери.

Девочки стали обращать на него внимание еще в четвертом классе. Выражалось это в основном в дразнилках, толкании и обидных кличках. В пятом классе в него влюбилась главная отличница класса и скатилась до троек в четверти. По этому поводу заседал педсовет и даже вызывали в школу Варвару Сергеевну.

Ей было приятно слушать, что «мы все видим – мальчик не только способный, но и очень обаятельный. Когда приезжала английская делегация, он читал приветствие, и все были удивлены его произношением, а также свободной и достойной манерой держаться. Но, сами понимаете, возраст… Девочки… Родители…».

Варвара Сергеевна, с одной стороны, понимала абсурдность выговора – как-никак детям по двенадцать лет, а с другой – ее не покидало предчувствие, что всю жизнь Юру буду преследовать подобные претензии. Сделав брезгливое лицо, она сказала:

– Надо как следует воспитывать дочерей!

Педагогический коллектив школы с ней согласился.

Как раз именно до пятого класса никаких особых увлечений или пристрастий у Юры не было.

– Ветряк в голове, – говорил по этому поводу Алексей Владимирович, – просто пропеллер. Сквозняк. Ничего не задерживается.

И действительно, читал Юра мало, а если и читал, то что-то легкое, ничего из прочитанного не запоминал. Любил ходить в кино, но на вопрос, понравился ли фильм, отвечал неизменное: «Не знаю».

– Зачем тогда ходил? – спрашивал отец.

– А делать было нечего.

– В доме что-нибудь бы сделал. Матери помог бы.

– Хорошо, – спокойно отвечал сын, но все равно ничего не делал. Во-первых, мать не позволяла, во-вторых, чтобы что-то делать, нужно проявить хоть какую-то инициативу, заинтересованность. Юра благодушествовал, много и разнообразно рассуждал, но палец о палец не ударил.

А Варвару Сергеевну праздность сына умиляла.

– Творческая натура. С такими надо осторожно. Такие присматриваются, впитывают жизнь, изучают ее. А потом открывается талант, и…

– И они всю жизнь сидят на шее у родителей. – Алексей Владимирович оценивал ситуацию иначе.

В отличие от вечно занятого Вадима Юра слонялся по дому, отвлекал всех болтовней и не мог сосредоточиться на чем-то более пяти минут. Иногда же он вдруг загорался какой-то идеей и мог часами рассказывать, как можно и нужно претворить ее в жизнь.

К всеобщему удивлению, в самом начале одиннадцатого класса Юра увлекся рисованием. Увлечение началось с похода в Пушкинский музей. Веселое, легкомысленное мероприятие, во время которого можно было болтать и заигрывать с девочками, закончилось покупкой альбома русских художников начала двадцатого века. Дома, перелистав книгу, Юра вдруг почувствовал почти физическое желание взять в руки кисть. Казалось, что, будь у него под рукой масляные краски, он тут же бы изобразил вид из окна – старые липы, чугунные фонари и уток-мандаринок на водяном каре прудов. Ждать, размышлять и взвешивать Юра не любил, он поддавался импульсам, а потому на следующее утро обратился к Варваре Сергеевне:

– Мам, дай денег! Хочу купить краски и холсты.

Варвара Сергеевна возликовала и выдала приличную сумму со словами:

– Хочешь, договорюсь со знакомым художником – будет давать уроки?

– Потом, я попробую сам.

Теперь в комнатах пахло олифой, растворителем и масляными красками. Теперь пальцы Юры были испачканы, свет горел допоздна, а вернувшись из школы, он уже не садился обедать с матерью, а спешил дописать то, что не успел ночью. Были забыты друзья и подружки, Варвара Сергеевна умирала от любопытства, но сын не показывал наброски. Наступил день, когда Юрий принес в столовую несколько холстов и расставил их вдоль стены.

– Это что за кляксы? – У Алексея Владимировича не всегда получалось быть деликатным.

– Это осеннее небо в тучах, а по бокам кроны деревьев. – Юра не обиделся.

– Я поняла! Это ракурс снизу. Человек лежит на земле, среди деревьев, смотрит в небо. Так очень любят фотографировать! – воскликнула Варвара Сергеевна.

– Да, мам, ты права.

Несмотря на скепсис отца, Варвара Сергеевна видела, что у сына картина получилась. Она была написана примитивно, но очень верно были переданы перспектива и настроение. Одиночество, которое возникает наедине с огромным небом, Юра выразил через многослойные глубокие облака и уходящие ввысь тонкие ветви деревьев. Было очевидно, что способности у него есть, есть и чувство цвета.

– Юра, давай-ка походи на занятия к Борису Ивановичу, он художник известный, дает уроки редко, но для меня – согласится.

– Мам, потом, позже. – Сын был доволен впечатлением, которое произвело его «творчество». Алексей Владимирович, оставшись наедине с картиной, признался себе, что «он сам бы так нарисовать не мог, а потому, чем черт не шутит, вдруг у сына талант».

В студию художника Юра ходил старательно и даже написал множество этюдов на заданную тему. Самым неприятным занятием для него был рисунок. Тщательность, аккуратность и кропотливость этой работы его раздражали. «Я никогда не буду так рисовать! Каждый рисунок – это настроение, а значит, его можно выразить цветом, мазком, общей экспрессией», – думал он, читая замечания, которые на полях ватмана оставлял ему преподаватель.

– Тебе надо определиться – если ты будешь заниматься живописью, придется осваивать разные техники. Без этого ты никогда не сможешь изобразить главное, ради чего многие живописцы берутся за кисть, – человека, обнаженную натуру.

Обнаженную натуру Юре писать не хотелось. С большим удовольствием он просто рассматривал красивую рыжую девушку, которая иногда приходила в студию к художнику. Это происходило под вечер, когда занятия уже заканчивались, когда уже слышались смешки и все начинали переговариваться, когда в студии возникала атмосфера непринужденности. Эта девушка открывала дверь, проходила вдоль стены и, скинув верхнюю одежду, усаживалась на низкий диван. Обычно она была одета в темные узкие эластичные брюки, которые больше были похожи на непрозрачные колготки, длинный свитер и высокие черные ботфорты. Волосы она не закалывала, и они, прямые, шелковые, мягко ложились на ее плечи, спину, грудь. Выглядела девушка очень аккуратно – в глаза бросался алый маникюр на узких ногтях, всегда свежий, яркий, словно ягоды барбариса. Она терпеливо ждала, пока закончатся занятия, листала книгу или журналы, которые были разбросаны повсюду в мастерской. Иногда она по-хозяйски наводила порядок на широких подоконниках, где стояли различные предметы для натюрмортов – гипсовые головы классиков, вазы, искусственные фрукты и цветы. По ее поведению было ясно, что она здесь свой человек. Юре нравились ее волосы, густые и яркие, еще он посматривал на художника и замечал, что тот с появлением девушки как-то менялся – оживал, подтягивался, голос его становился громким, требовательным. Девушка иногда бросала взгляд на учеников, но он ничего не выражал, на Бориса Ивановича, как показалось Юре, она смотрела иначе – «со значением».

– Это его телка. Он ее рисует, а потом… – со знанием дела произнес Николай, мобилизовавшийся из армии реставратор мебели. Он, слегка подзабывший полученные в реставрационном училище навыки, пришел подучиться, с тем чтобы потом пойти работать в один крупный музей. Среди всех, ходивших на занятия, он был самый старший и, видимо, опытный. Юра не одобрял подобный лексикон, и еще ему не хотелось думать, что эта красивая девушка, почти его ровесница, имеет отношения с их преподавателем. Борис Иванович был приятным моложавым стариком, старше его родителей, и Юра знал его жену, Полину Аркадьевну, ровесницу и подругу матери. Полина Аркадьевна Юре очень нравилась – она была не только красивой, но и очень компанейской. «Она – комфортный человек, – говорила Варвара Сергеевна, – и большая умница. Никто так не разбирается в европейской архитектуре, как она». Впрочем, беседы дам больше касались моды, знакомых и детей. Разговоры эти были остроумными, веселыми и Юре из-за этого никогда не казались скучными. А взрослые его никогда не прогоняли.

«Врет этот Николай, не может этого быть! И потом, Борис Иванович меня знает. Вряд ли…» – думал Юра, тайком разглядывая девушку. И хотя ничего предосудительного заметить было невозможно, присутствие девушки тревожило, вносило беспокойство, мешало сосредоточиться. В один из вечеров девушка по обыкновению появилась к концу занятий. Бросив плащ на спинку дивана, она не устроилась с журналом, а достала из сумки расческу и стала собирать все волосы в высокий узел. Юра невольно повернул голову, задержал взгляд, увидев грациозный силуэт и тонкие руки, поднятые вверх. Волосы теперь не скрывали фигуру, и стало ясно, что у девушки тонкая талия, высокая грудь, которая упруго выделялась под тонким джемпером. И ее жесты, жесты женщины, которая знает, что ею любуются, были медленны, словно в игре, в спектакле. Юрий мельком взглянул на преподавателя и вспыхнул. Он не понял, он почувствовал связь этих двоих, и от этого стало и стыдно, и страшно, и отчаянно горько. Было неловко за этого старика, у которого такая хорошая жена, стало жаль Полину Аркадьевну, и появилась злая зависть.

В этот вечер Юра не стал ужинать, а заперся у себя в комнате. Перед глазами стояла рыжая девушка, а в ушах звучали слова Бориса Ивановича:

– Юра, а мы с вами увидимся раньше, чем со всеми остальными. В субботу будем у вас в гостях.

Юра краем глаза уловил, что девушка на диване потянулась, повела плечами и, бросив взгляд на Бориса Ивановича, нетерпеливо покашляла.

– Ладно, ладно, до скорой встречи. Маме – привет! – заторопился художник.

«Что они там будут делать?! Не портрет же он пишет ее. Почти каждый вечер». Юра сидел за письменным столом и бесцельно смотрел в общую тетрадь с задачами по химии. На душе скребли кошки – хотелось с кем-то поговорить, поделиться тем настроением, которое никак его не оставляло. Но мать вряд ли бы его поняла, да и как все расскажешь про Бориса Ивановича, про рыжую девушку и собственное плохое настроение. Из соседней комнаты слышался шум – это старший брат разбирал свою библиотеку. «Вот если бы с ним можно было поговорить! Но ведь не поймет! Да и неинтересно это ему. Он, по-моему, помешался на этой своей «мыши», – Юра расстроился еще больше. Когда Вадим привел в дом свою Галю, младший брат только диву давался. Он никак не мог понять, что можно найти в этой невзрачной простушке. Юре нравились яркие, колоритные девушки. Ради хохмы Юра попытался пококетничать с подругой Вадима, но, к своему удивлению, получил отпор.

– А в десятом классе отметку за поведение ставят? – спросила тихо Галя, намекая тем самым на разницу в возрасте, которая не позволяет серьезно относиться к попыткам доморощенного ловеласа.

Вадим же так и вовсе не заметил потуг брата. «Ничего, все еще впереди. Я ведь вырасту!» – подумал Юра обидчиво. Обижаться на брата ему очень нравилось – возраставший счет претензий открывал перед ним возможности для родственной мести. Ну конечно, в рамках невинных проказ.

Накануне гостей Варвара Сергеевна затеяла уборку, сама пекла торт, перемывала дорогую посуду. Обычно Юра ей не помогал, но, как правило, присутствовал, занимая разговорами. В этот раз он все больше отмалчивался.

– У тебя все хорошо? – удивленно спрашивала мать, гадая, отчего сын такой сумрачный.

В субботу, когда дом сиял и аппетитные запахи распространились даже на кладовую, Юрий предупредил родителей:

– Мама, я буду заниматься. Контрольная скоро. Ужинать со всеми не смогу.

– Вот еще! Не хватало этого. Вадим номер два! Нет уж, ты, пожалуйста, помоги встретить гостей, поговори с ними, посиди для приличия, а потом можешь хоть всю ночь гулять, – воскликнула Варвара Сергеевна, но, увидев расстроенное лицо сына, мягко добавила: – Юрочка, как же я без тебя?! Кто гостей поможет мне принять, поговорить с ними. Папа, сам знаешь, все больше о политике, Вадим – молчун, Анюта стесняется всех.

Юра посмотрел на мать – она была искренне огорчена. «Хорошо гостей принять, чтобы всем приятно было, чтобы люди уходить не хотели, – это тяжелый труд. Не у всякого это получается». Он слышал, как это часто говорила мать, и, хотя сейчас ему не было никакого дела до традиций и условностей – так было плохо на душе, он кивнул.

– Ладно, только недолго.

Борис Иванович с женой появились в доме шумно, с цветами, кучей свертков и большим тортом. Все сразу заохали, одновременно произнесли множество ничего не значащих приятных слов, засуетились. Юрий помог раздеться Полине Аркадьевне, поставил цветы в вазу, проводил в гостиную.

– Юра, ты стал таким видным, красивым и совсем взрослым. – Полина Аркадьевна окинула его взглядом. – Вот если бы у нас была дочь, я ее за тебя выдала бы замуж. Но…

У Бориса Ивановича и его жены детей не было, и Юра слышал, как мать успокаивала подругу:

– Зато ты выглядишь на десять лет моложе. А я со своими тремя и здоровье, и красоту подрастеряла.

Юра знал, что мать лукавит, просто надо было утешить подругу. Ко всем троим детям Спиридоновых Полина Аркадьевна относилась ласково и заботливо, словно возмещала нехватку собственного материнства.

Пока в доме царила эта суета, Юра отвлекся от своих мыслей и даже стал развлекаться наблюдениями. Было что-то новое в его положении – знал чужую тайну и смотрел, как она меняет поведение человека. Было очень странно уличить, нет, скорее, подозревать Бориса Ивановича в измене и наблюдать, как он с преувеличенной заботой хлопочет вокруг жены.

– Полина у меня молодец, по утрам трусцой бегает, – горделиво говорил Борис Иванович, – не в пример мне. Впрочем, что я? Я старик. Мне скоро на завалинке сидеть.

Тон, с которой была произнесена эта фраза, Юру покоробил. Будучи с малолетства близок к миру взрослых, проводящий много времени с матерью и ее знакомыми, он быстро научился распознавать тонкие эмоциональные сигналы. В определенном смысле он повзрослел рано, узнав массу нюансов в отношениях между людьми. К тому же интерес к рыжей девушке, стремительно перерастающий во влюбленность, сделал его пристрастным слушателем и наблюдателем всего, что имело отношение к объекту внимания. И теперь Юра ясно прочитал в словах Бориса Ивановича и горделивое мужское бахвальство, и снисходительность, и затаенную радость от того, что есть «что-то», о чем знает только он, Борис Иванович, и это «что-то» делает его щедрым, добрым, великодушным. «Нет, он же старый, совсем старый! – Юра перевел взгляд на Бориса Ивановича. – У него и шея дряблая над воротником рубашки, и руки жилистые. Он молодым кажется только издали. Не может быть, чтобы они…»

– Извините, я забыл, мне надо еще кое-что сделать. – Юра неожиданно встал из-за стола. Варвара Сергеевна удивленно подняла голову, но потом, вспомнив уговор, ласково кивнула:

– Конечно, приходи чай пить. Мы с Полиной Аркадьевной такие торты испекли!

Целый час он просидел в своей комнате, пытаясь заниматься, – листал тетради и учебник, что-то выписывал, но делал это механически, ничего не запоминая. В голову лезли только мысли о рыжеволосой девушке: «Как они познакомились? Интересно, где она сейчас? Чем занимается или тоже с кем-то в гостях? Он сейчас изображает заботливого мужа, а она?» Злость от невозможности обладать женщиной, невозможности так просто совершить то, что многие его сверстники уже совершили, то, чем этот старый художник тайно гордится, переполняла его.

Пытаясь отвлечься, он начал вспоминать Сандру, ту самую девочку, которая ему нравилась еще год назад и с которой он уже целовался темными вечерами на Патриках, но и Сандра, и сами свидания с поцелуями казались теперь ненужной тратой времени, чем-то дурацким, от чего с легкостью можно отказаться. Ему сейчас нужна была эта рыжая – с ее тайнами (а они обязательно должны были быть), с ее историей, с ее жизнью.

Юра посмотрел на темное окно, за которым ничего не было видно, и чуть не заплакал от бессилия. Казалось, он сейчас стремительно взрослел, вырастая из отношений с матерью, из школьных забав и дружбы, из юношеской доверчивости. Все, чем наполнялись прежние дни, все это теперь тянуло назад, в детство, в прошлое, и все это хотелось бросить – таким теперь это все казалось пресным. Хотелось освободиться и зажить полной новых ощущений жизнью.

Он почувствовал, как стали влажными ладони, как зашумело в ушах. Чувство, которое он испытал, которое полностью его поглотило, было новым и называлось «желанием обладать женщиной». Преградой были возраст и статус. Он – старшеклассник, но все же – школьник. Школяр, ребенок. Юра со злостью захлопнул учебник. Помыкавшись с геометрией, из которой ровным счетом ничего не понял, он решительно встал, умылся и опять появился в гостиной.

– Вот наконец-то хоть один молодой человек появился! – воскликнула Полина Аркадьевна. – А то мы тут уже утомились от воспоминаний, любимого занятия стариков.

– Какая же вы старуха! – неожиданно с чувством произнес Юра. – Я теперь занимаюсь рисунком, нам Борис Иванович рассказывал о пропорциях, так вот я скажу: у вас молодое, удивительно гармоничное лицо.

Варвара Сергеевна с изумлением посмотрела на сына – он был учтивым юношей, но сейчас в его восклицании было чувство, искреннее, живое. Это был не просто светский комплимент.

– Кстати, как твои успехи? Борис Иванович, говорит, что у тебя есть способности, – улыбнулась Полина Аркадьевна.

– Да, есть, немного рисунок хромает, но все остальное выше всяких похвал. Я очень доволен, – включился в разговор Борис Иванович.

– Боря, спасибо тебе. – Варвара Сергеевна встала, приобняла за плечи художника. – Очень важно, чтобы в таком возрасте ребенок понял, к чему душа лежит.

– Какой он ребенок? Это уже жених. Твои сыновья стали совсем большими, а ты, Варя, и не заметила, – рассмеялся Борис Иванович.

– Ну, до женихов они еще не доросли. Учеба вся еще впереди.

– Борис Иванович, а какие у нас еще занятия будут? Кроме рисунка. Мы будем ездить на этюды? – Юра повернулся к художнику.

– Конечно, только позже. Нам еще многое надо освоить..

– И портреты мы будем рисовать? – Юра положил себе кусок торта и теперь ел его, стараясь не смотреть на родителей и гостей. Он решил зайти издалека, чтобы хоть намеком, хоть какой-то маленькой зацепочкой проложить себе путь к дальнейшим действиям.

– Конечно, но, боюсь, тогда ты уже будешь готовиться в институт, и времени на живопись будет мало. Ну а потом, студенческая жизнь, девушки…

– А я, может, в художественный поступать буду.

– Юра, это надо обдумать. – Варвара Сергеевна все, что касалось младшего сына, воспринимала очень серьезно. Даже простой разговор.

– Конечно, – Юра кивнул. – А было бы здорово! У вас бы смог продолжать учебу. Или дополнительно. У нас ведь в группе есть ваши студенты?

– Нет, – рассеянно ответил Борис Иванович.

– А эта, которая приходит уже к самому концу занятий?

Юра специально не закончил фразу, потянулся к чашке и вдруг услышал странную тишину, которая разлилась по гостиной.

– Ах, эта?! Да, но она… Нет, она… Она уже на втором курсе…

Борис Иванович пустился в долгие объяснения, Варвара Сергеевна, порозовев, стала сметать крошки со стола, чего никогда при гостях не делала, Полина Аркадьевна еще улыбалась, но это была улыбка испорченного настроения. Алексей Владимирович пытался перебить художника, а у Юры выпрыгивало сердце. Он уже знал, куда завтра пойдет вместо первого урока.

Нельзя сказать, что поздняя осень подходящее время для подобных мероприятий. Выходя из дома в семь тридцать, в восемь Юра уже был на «Кропоткинской» в переулке Сивцев Вражек, где в старом особняке располагалось художественное училище. Походив вдоль ограды, он потом перебирался ближе к входной двери и, делая вид, что вот-вот пройдет в здание, рассматривал плотный поток студентов. Юра обратил внимание, что среди учеников с мольбертами и папками было много симпатичных девушек, но рыжей не было. Он обычно ждал до десяти часов – многие приезжали ко второй паре, и только потом ехал в школу. В школе теперь держался особняком, после уроков быстро шел домой и мысленно торопил время – быстрей бы наступило утро, и можно было бы опять поехать на Сивцев Вражек. Всем своим поведением он сейчас очень напоминал старшего брата. Кстати, Вадима он однажды встретил на углу Смоленской площади. Тот посмотрел на брата, но не улыбнулся. Юра же от неожиданности быстро и возбужденно заговорил:

– А ты куда? По делам? Когда зайдешь? – Он частил словами, не слушая ответов. Впрочем, ответа бы все равно не последовало. Разойдясь же в разные стороны, каждый осудил другого. «Шалопай!» – почти равнодушно подумал Вадим. «Зануда и медведь. Мама права, не умеет ни говорить, ни вести себя». Юру задело равнодушие брата. Было бы приятно, если бы он заговорщицки спросил, что тот тут делает. Можно было намекнуть на тайну или даже поделиться ею по-мужски, совсем по-взрослому. Впрочем, в равнодушии было одно преимущество – Вадим ничего никогда не скажет родителям. «А я бы проболтался. Это точно!» – вдруг самокритично подумал Юра.

На занятия к Борису Ивановичу он тоже перестал ходить: «Ничего страшного, мама меня не убьет, что-нибудь придумаю. Не надо, чтобы эта рыжая меня заметила там, в студии. Лучше всего познакомиться где-нибудь в нейтральном месте. А там я словно под колпаком, маменькин сынок».

Ее он увидел рано утром, на пятый день. Приехав раньше обыкновенного, Юра решил было пройтись до угла переулка. В домах еще горели электрическим светом окна – осеннее утро было пасмурным. Юра поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и пошел по переулку. Наверное, только он один в этот утренний час никуда не торопился. Он дошел до угла, прочитал текст на мемориальной доске, которая выступала с фасада крайнего дома, развернулся и пошел назад. И в это время его обогнала она. В своем плаще, черных мягких сапожках, с закрученными волосами, которые казались мокрыми. Она шла быстрым шагом, а он, растерявшийся, не знал, что делать. Вот сейчас она скроется в дверях училища, и придется ему целый день караулить ее. Он перебросил с плеча на плечо рюкзак с книгами, ускорил шаг, а у самых ворот закричал:

– Девушка, скажите, вы не здесь учитесь?

Она обернулась, и Юра увидел, какие у нее глаза. Они были карими с рыжим отливом. Лицо круглое, немного широкое в скулах, немного смуглое. Вблизи, в утреннем свете, девушка не была красавицей, но Юра этого даже не понял. Он только почувствовал глухие удары где-то в области селезенки.

– Да, учусь, – ответила она и продолжала спокойно смотреть на него.

– А вы не подскажете, где деканат? В этом же здании? Я специально пораньше приехал, но все закрыто…

Они тем временем дошли до двери, девушка потянула за отполированную руками ручку и произнесла:

– Уже открылись. Пойдемте покажу, мне тоже туда надо. А ловить их надо только с утра. Это вы правильно сделали, что приехали рано.

Они вошли в вестибюль. Вахтер, глядя сквозь них, спросил, куда они, и, не дожидаясь ответа, отвернулся к свежей газете.

– Нам на второй этаж. Сейчас, секундочку, волосы поправлю, а то высушить не успела, – произнесла девушка и остановилась у большого зеркала. Юра последовал за ней и тоже остановился. Стараясь не смотреть, как она расчесывает волосы, он перевел взгляд на свое отражение, и сердце его упало: рядом с девушкой стоял совсем мальчишка, в форменном пиджаке с эмблемой школы, рюкзак с учебниками за плечами. Выражение лица у него было совсем детским – растерянность, утренний недосып и смущение.

– Ну все, пойдем? – девушка, даже не поглядев на него, двинулась дальше.

– Вы знаете, я завтра зайду! Я совсем забыл, что паспорт нужен. Я завтра…

Он развернулся и помчался к выходу.

На улице он прошел быстрым шагом несколько кварталов и остановился. «Дурак, полный идиот! Идти искать ее и надеть школьную форму. Еще бы мешок со сменной обувью взял! Словно первоклашка».

На следующий день его вызвали к завучу, где мягко отругали за прогулы и посоветовали сходить на дополнительные занятия по физике. Юра терпеливо выслушал и произнес:

– Меня завтра тоже не будет. Я еду в институт – надо взять документы. – Юра помолчал и соврал с вызовом: – Мама договорилась еще на прошлой неделе.

Завуч кивнула:

– Конечно, конечно. Только послезавтра не опаздывай.

На следующий день встал он еще раньше – надо было решить вопрос с одеждой. Просто одеться в джинсы и свитер было рискованно. Мать могла в любой момент заглянуть в шкаф, увидеть школьный костюм и заволноваться, а вопросы и придирки ему были ни к чему.

– Юра, что так рано! – Варвара Сергеевна все равно услышала его возню.

– Мам, как ты думаешь, если сегодня не буду надевать форму, а пойду в джинсах в школу? Ты ведь не будешь сердиться, если классная на меня «накатит»? – Юра решил идти ва-банк.

– Не буду. Один день можно. – Варвара Сергеевна на кухне уже варила какао.

– Или два дня. Или три. Ты бы знала, как я устал от этой школы, формы, класса…

– Потерпи, осталось чуть-чуть. Осень скоро пройдет, потом зима и весна. Мгновение, можно сказать. Потом жалеть будешь.

– Не буду. – Юра проглотил бутерброд и выскочил из дома.

«Кому он морочит голову? Своей маме. Влюбился, и захотелось пофорсить». Варвара Сергеевна смотрела из окна, как сын идет вдоль прудов. Она вдруг увидела, что Юрочка стал взрослым. Вот так незаметно из симпатичного мальчика превратился в красивого парня. «Да он лет на двадцать выглядит! Интересно, кто она!» Варвара Сергеевна дождалась, пока Юра исчез за поворотом, и пошла будить мужа.

– Ну что, попал в деканат? – Голос раздался откуда-то сбоку. Юра обернулся и увидел рыжую, которая курила в стороне, у мрачного сиреневого куста, не успевшего по осени сменить листву.

– Нет еще. Сейчас вот пойду.

– Это ты зря. Сегодня там никого нет. У них сегодня выходной, даже секретаря нет.

– Как, опять?! – Юра комично развел руками. – Ну уж это никуда не годится. Придется пожаловаться в министерство!

Сегодня он чувствовал себя совсем по-другому – уверенно, даже немного нахально. Вот что значит другая одежда!

Девушка рассмеялась. Ее волосы были заплетены в косы, и лицо от этого стало еще круглее.

– Жалуйся, может, порядок наведешь, а то с ними сладить никто не может.

– Ты… – Юра на мгновение запнулся. – Ты тоже не можешь?

– А я и не пытаюсь. Для меня главное, чтобы не приставали. А они, когда надо, не шевелятся, когда не надо, все мозги вынут. – Рыжая неловко бросила окурок в кусты.

– Так пожары случаются, – хмыкнул Юра.

– Может, оно и к лучшему. Так, пора идти, пара сейчас начнется, – она направилась к двери, Юра решительно двинулся следом. – А ты куда? Говорю же, деканат закрыт.

– А я за тобой.

– В смысле?

– Посмотреть надо, из какой ты группы. Как же я буду тебя встречать – имени не знаю, где учишься – тоже. Вот только известно, что на втором курсе.

– А это откуда известно?

– Догадался.

– А может, и имя угадаешь?

– Нет, это не смогу. Ресурс слабоват у меня.

– Понятно. Встречать меня зачем?

Юра вытащил козырного туза – улыбнулся. Девушка замерла, потому что улыбка делала этого молодого человека неотразимым.

– Глафира я.

– Как солидно звучит!

– Пожалуйста – Глаша, Фира.

– Мне нравится твое имя, звать я тебя буду…

– Понятное дело, Иваном Ивановичем.

Юра рассмеялся. Он уже ее рассмотрел, она была не красавицей, но очень яркой и женственной.

– Нет, я хотел сказать, что звать буду тебя Глашей. Хорошее имя.

– Не утешай.

Они вошли в здание, прошли мимо зеркала – Юра увидел свое отражение – высокий, красивый блондин, одет модно, а рядом с ним девушка – худенькая, рыженькая, похожая на статуэтку. На душе было ликование – он увидел ее, познакомился, и она даже не против, чтобы он ее встречал.

– Ты за мной в аудиторию не ходи. Если хочешь увидеться – подходи сюда вечером, часов в шесть.

«А что, ты разве к Борису Ивановичу не идешь сегодня?!» – чуть не вырвалось у него. Но он промолчал, сейчас нужно было благодарить бога за саму встречу. Пройдет время, и он все про нее узнает, а пока не надо пугать удачу и счастье.

– Ты почему за мной ходишь? Не теряй времени, мне некогда глупостями заниматься.

– Я за тобой не хожу. Я встречаю тебя, провожаю тебя, мне хорошо с тобой.

– Ты странный. И мне кажется, я тебя где-то видела.

– Видела. Я же в деканат приходил. Тогда, первый раз, без паспорта. А на следующий день ты сама меня окликнула.

– Не обольщайся, скучно одной было курить под кустом.

– А я думал, ты влюбилась.

– В кого?

– В меня, ты же меня окликнула.

– Мальчик, ты явно нездоров.

– Здоров, только нахальный. Глаша, ты завтра вечером что делаешь?

– Завтра вечером я занята. Позвоню сама тебе. Послезавтра.

Он терпеть не мог эти вечера. В груди поселялась такая тоска, что хотелось выть. Он знал, что она сейчас в студии, что сидит на диване, что ждет, пока окончатся занятия. Юра больше не ходил к Борису Ивановичу, на вопросы отвечал, что много занятий и надо готовиться к поступлению. На самом деле он не мог переносить этой картины – старик художник и Глаша, терпеливо дожидающаяся его на диване. «Что она нашла в нем? Известность, деньги. Все-таки у нее дурацкое имя, крепостное какое-то!» – злился он в эти вечера. На следующий день он, позабыв о школе, мчался к училищу и подсматривал за ней. «Бледная, плохо выглядит, не выспалась», – терзался он и мучился от придуманных им же самим непристойных картин. А однажды, стащив у отца большой бинокль, он помчался к студии Бориса Ивановича. Расположившись с биноклем на лестничной клетке дома напротив, Юра попытался разглядеть, что же происходит после того, как ученики покидают студию. Но ему не повезло – в бинокль он увидел, как Борис Иванович собственноручно задернул тяжелую штору, а потом там погас верхний свет, и осталась гореть небольшая лампа. «Неужели она его любовница?! Как она может?!» Ночи его теперь походили на кромешный ад.

– Юра, ты совсем заучился. Тебе надо поменьше бегать по всяким там занятиям и больше заниматься дома. – Варвара Сергеевна с тревогой наблюдала за сыном. Он как будто вытянулся, похудел, на подбородке появилась светлая щетина, которая делала его старше. «Слава богу, усов чернявых нет! Все-таки они разные с Вадимом. Очень разные! – Варвара Сергеевна одобрительно смотрела на младшего сына. – Хорош! Хоть и выглядит усталым. Но видимо, учеба, подготовка, все-таки последний год в школе. Слава богу, с влюбленностью не сильно зацепило, вроде никаких телефонных звонков нет!» – Она заметила, что сын переменился – не стало задушевных разговоров, не обедали они вдвоем, как бывало, не ездили в гости. Юра отдалился, замкнулся, но при этом в нем чувствовалось какое-то напряжение, натянутый нерв.

А Юра «прилепился» к девушке, которая была на четыре года старше, училась расписывать ткани и жила в однокомнатной квартире на Юго-Западе.

– Ты в гости меня когда пригласишь? – каждый раз спрашивал Юра, когда они подходили к дверям ее дома.

– Зачем? – смеялась Глафира.

– Чаем напоить, накормить ужином.

– Дома чай надо пить. И ужинать тоже. Кстати, готовить я не умею.

– Я умею. Видел, как мать кое-что делает.

– Маменькин сынок?

– Да, – ответил Юра просто, – я люблю с мамой. Мы как-то очень быстро научились друг друга понимать. Она у нас генерал домашний. А отец – главнокомандующий.

– А, понятно. Главнокомандующие часто не знают, что в войсках творится. Ладно, пойдем, я тебя чаем угощу. А ты мне ужин приготовишь.

Так он впервые попал к ней в дом. Скромность убранства компенсировалась идеальной чистотой и художественной выдумкой – собственные работы на стенах, большая шляпа на углу мольберта, вместо занавесок на окнах были полотняные экраны с яркими цветами. Но больше всего Юре понравилась кухня – на пяти метрах был воссоздан изящный интерьер – крашенная в фисташковый цвет мебель, сиреневые занавески, цветочные горшки, скатерть. Множество забавных мелочей, расставленных повсюду, добавляли уюта.

– Здорово!

– Прованский стиль, если знаешь, что это такое. Сама все сделала. Из подручных, почти «помоечных» средств. Что-то соседи отдали, что-то нашла на свалке – тут дома старые рушили. Отмыла, почистила, покрасила. Тряпочки все сама сшила, – ответила она горделиво.

Глядя на Глафиру, нельзя было догадаться, что она обитает в такой «миленькой» обстановке. Внешний вид девушки, ее манеры скорее наталкивали на мысль о жестком, «необитаемом» минимализме.

– Уютно у тебя. – Юра уже внимательно успел оглядеть дом, и его дотошному взгляду влюбленного человека не бросилось ничего, что могло бы напоминать о присутствии мужчины.

– Ты одна живешь? – все же не удержался он.

– Иногда таракан забегает от соседей сверху. А так одна. – Глафира скривила лицо. – А тебя это так волнует?

– Волнует даже больше, чем ты можешь представить. – Юра с самого первого дня непроизвольно выбрал тон, который позволял ему говорить о своей любви как о чем-то само собой разумеющемся и давно известном. И все, что он говорил, звучало так, с такой интонацией, будто бы объяснение уже состоялось.

– Других проблем нет? – отозвалась Глафира иронично, но по лицу было заметно, что эта игра ей начинает нравиться. Она, уже почти признавшая в нем своего поклонника, в душе была насторожена. Да, парень был красив, неглуп и умел себя вести. Конечно, в поступках была заметна избалованность, но, в конце концов, это проблема его матери и будущей жены, а она, Глафира, замуж за него не собиралась. Да и углублять отношения не очень-то хотелось, все-таки еще школьник, ребенок, хоть и совершеннолетний. Она понимала, что никаких серьезных отношений еще у Юры не было и эта влюбленность вполне может превратиться в обременительную роковую страсть.

– Проблемы есть, но нас с тобой они не касаются. – Юра сделал ударение на словосочетании «нас с тобой».

– Послушай, ты не спеши. Мы – это еще не про нас с тобой.

– Не буду спешить, но и тормозить не буду. Не хочу.

– Какой ты…

– Какой?

– Господин «Вынь, да положь!».

– Нет, я просто знаю, почему я с тобой. Ты мне нравишься, очень. Только не спрашивай почему, а не то я наплету всяких глупостей про глаза, фигуру, волосы, а это будет враньем.

– А я и не буду спрашивать, я и так знаю ответ на этот вопрос.

Расставшись в тот день, каждый из них думал над словами другого.

Варвара Сергеевна в школу зашла случайно – шла мимо и вспомнила, что обещала зайти по поводу предстоящего выпускного вчера. Да, сейчас был только апрель, и все важные организационные вопросы вроде бы решены, но были детали, которые требовали внимания.

– Варвара Сергеевна, хорошо, что вы зашли! – Классная руководительница была крайне возбуждена.

– Да, я же обещала.

– Ну как? Как ваши дела?

– Хорошо, насколько возможно в эти времена.

– Да, конечно, сейчас все непросто! Но результаты уже известны? Мы Юру не трогаем, у него сейчас тяжелый период, пусть все закончит, а об оценках не волнуйтесь.

Варвара Сергеевна внимательно посмотрела на учительницу:

– Вы это о чем?

– Как же, о поступлении Юры в университет. О его досрочном поступлении. Мы поэтому ему и разрешили пока не посещать занятия.

Варвара Сергеевна не моргнула глазом:

– Все нормально, спасибо за понимание. Очень тяжело сейчас поступить в высшее учебное заведение.

Задав для проформы несколько пустяковых вопросов, Варвара Сергеевна вышла на улицу. Она не помнила, как дошла до ближайшего сквера, как присела на первую же скамейку, как засунула под язык валидол. Из всего, что она услышала в школе, было ясно одно: Юра, ее любимый сын, врет. И врет дважды – родителям и преподавателям. И в школу он не ходит почти месяц. А до этого у него были, как сказала классная руководительница, «эпизодические пропуски». А еще до этого он, как выясняется, собирал документы для досрочного поступления, поэтому не приходил на первые два урока и отпрашивался с двух последних. «Юра не учится почти полгода, ну, не полгода, а месяца четыре, и никто из школы даже не позвонил мне, даже не поинтересовался, где пропадает ребенок!» Варвара Сергеевна тихо закипала. Она совсем забыла, что всегда была самым лучшим адвокатом своих детей и все выпады педагогов возвращались к ним бумерангом. Она забыла, что всегда намекала на положение мужа и делала все, чтобы к ее сыновьям было особое отношение. Она забыла, что преподаватели просто-напросто ее боялись. «Так, и что же теперь делать? Алексею об этом говорить нельзя ни в коем случае. Во-первых, будет нервничать, а во-вторых…» Варвара Сергеевна подумала, что запросто может превратиться в обвиняемую. Муж всегда укорял ее за то, что она слишком снисходительна к Юре. Теперь, после всего, что она узнала в школе, надо было выработать линию поведения. Во-первых, совершенно не хотелось ругать Юру. Надо было разобраться, в чем тут дело, тем более – а это Варвара Сергеевна припомнила только сейчас – в последние две недели он все больше дома, нигде не задерживается, большей частью занимается. Даже их задушевные разговоры возобновились. Когда от большой таблетки валидола на языке остался лишь привкус ментола, Варвара Сергеевна поднялась со скамейки и пошла домой. Она решила, что с Юрой будет разговаривать наедине, когда дома никого не будет. «Психику надломить легко можно, а вот доверие не вернешь потом!» – говорила она себе. И в это время вспомнила, как старший, Вадим, недавно ей сказал:

– Юрке кажется, что за него в этой жизни кто-нибудь что-нибудь да сделает. Как же он будет огорчен, когда поймет, что это не так. Хоть бы ты ему это объяснила.

Тогда она, помнится, пожалела, что братья не дружны.

– Мам, брось, ты же сама видишь, что двоек почти нет. Ну, тройки, но у меня их всегда было полно. Мам, я ничего не говорил, поскольку и говорить, как выяснилось, нечего!

– Что ты такое говоришь. Ты забросил уроки живописи. Ты почти полгода в школу не ходишь! Как еще отец об этом не узнал!

– Мам, ну не узнал же. И потом на моей успеваемости это почти не сказалось.

– Юра, нельзя же в троечниках ходить! У тебя же выпускной класс!

– В том-то и дело, мам! Уже ничего не изменишь, как ни старайся. Отличником я не буду все равно!

– Так ты мне объяснишь, в чем дело?

Варвара Сергеевна задала главный вопрос. Юра его ждал давно и даже приготовил ответ.

– Мам, объясню, только немного позже, когда пройдет время.

– Юра, это – девушка?! Да? Она из твоего класса?

– Мам!!!

Варвара Сергеевна поняла, что угадала.

– Юрочка, как жаль, что ты мне сразу не сказал. Ты же знаешь…

– Да, мама, я знаю… Ты у меня лучше всех. Но уже все прошло. Я позже обязательно все расскажу.

Причин не делиться с мамой переживаниями было две. С момента знакомства с Глафирой прошел почти год. За это время Юра успел влюбиться в девушку, завоевать, влюбить ее в себя и бросить. Стремительность событий вряд ли порадовала бы Варвару Сергеевну. Вторая причина заключалась в том, что Глафира была старше. «Соблазнила моего мальчика!» – Юра так и слышал в материнском голосе ужас от происшедшего. А ужаса никакого не должно было быть. История была скучная в своей сути.

Первая близость между ними случилась перед Новым годом.

– В пятницу не поеду на занятия. Хочу дома побыть. Этюды сдавать надо, а у меня еще конь не валялся. Поработаю, поваляюсь, словом, передохну от езды и людей.

– От меня тоже?

– Нет, ты приезжай, поможешь ткань натянуть.

– Во сколько?

– Да лучше пораньше.

Юра с радостью согласился. В их паре он был ведомым, несмотря на внешнюю решительность. Глафира никогда ничего ему не объясняла, ни о чем не предупреждала, не спрашивала его мнения. Она ставила перед фактом и поступала так, как ей было удобно. На этот раз ей было удобно, чтобы он ей помог.

– Привет, что надо делать? – Юра положил на кухне коробку конфет и пакет с фруктами. Он никогда не приходил к ней с пустыми руками. Мать приучила его к тому, что в дом надо обязательно что-то принести.

– Ты уже завтракал?

– Нет, сразу к тебе.

– Вот и отлично, я тоже. Тогда выпьем кофе. Я сама только проснулась.

Говорить это было излишне – Юра сразу обратил внимание, что она одета в короткий халатик, под которым явно ничего не было. Помедлив немного, Юра забрал у нее турку, поставил ее на стол, повернул к себе и спросил:

– Я так понимаю, что на сегодня намечено совращение школьника?

Глафира неожиданно покраснела и рассмеялась:

– Откуда ты это взял?

– Глядя на этот халатик и полное отсутствие чего-либо под ним.

– Может, я просто не успела одеться?

– Может, я просто пойду в душ?

– Вот так – по-деловому? Никаких тебе взглядов, стесненного дыхания, смущения…

– Все впереди, когда ляжем в постель. Я ведь ничего не умею, будешь учить, а я буду смущаться.

Они друг друга стоили. Глафире ничего не оставалось делать, как забраться под одеяло и ждать, пока юный любовник выйдет из душа. Он ей нравился, пожалуй, она даже влюбилась в него, но небольшой опыт за плечами подсказывал, что будущего, да и, впрочем, настоящего у них почти нет.

Если бы она знала, как близка к истине. Прошло полтора месяца. Это время было наполнено свиданиями не то чтобы страстными, но весьма бурными и полными сексуальных изысканий. Юра хотел научиться всему и сразу. Глафиру иногда коробила такая «образовательная» меркантильность.

– Ты готовишься к чемпионату среди выпускников?

– В смысле?

– Я себя чувствую гетерой, которая просвещает отпрыска знатной семьи.

Юра про себя усмехнулся – сейчас, когда они уже стали любовниками, его страсть, пыл, желание обладать этой рыжей девушкой были уже не такими сильными. Но правила игры требовали соответствующего поведения, поэтому он произнес:

– Знаешь, меня тоже кое-что напрягает.

– Что именно? Неужели у тебя ко мне могут быть претензии?

– Могут. Мне не нравится, что ты поддерживаешь отношения с Борисом Ивановичем. Да, я заметил, что теперь это скорее эпизоды, но они все равно есть. Мне это не может нравиться. Я давно тебе хотел сказать, но боялся признаться, что я о них знаю.

– А ты о них знаешь? – Глафира приподнялась на локте, и рыжие волосы рассыпались по плечам, скрыв большую грудь. Хоть ревность Юры уже и не имела такого накала, глядя на нее, он подумал, что правильно сделал, заговорив о художнике. «Рано или поздно она его бросит. Встречаемся мы все чаще. Я уведу ее. Все-таки, что ни говори, возраст – это весомый аргумент, – подумал он, подавляя желание обнять ее. – Нет, надо закончить этот разговор!»

– Знаю, давно знаю, не буду говорить откуда. Не следил за тобой, не бойся! – Это была полуправда, полуложь.

– Понятно. – Глафира откинулась на подушку, совершенно не смущаясь опять обнажившейся груди. – То есть ты против того, чтобы я ездила к Борису Ивановичу.

– Против.

– Ты ставишь меня в дурацкое положение. Мне нужны деньги. У меня нет семьи, которая мне бы помогла, нет мужа, который, если что, в кошелечек подбросит пять золотых монет. Мне даже занять деньги сложно – мои друзья очень небогаты.

– Ну да, Борис Иванович – источник денег, поэтому ты наплюешь на мою просьбу.

– Я бы так вопрос не ставила…

– А как бы ты ставила вопрос?! – Юра вдруг разозлился. Глафира все это время была неформальным лидером – он никогда с ней не спорил. Он ведь юнец и ничего не может ей предложить, даже классного секса, до которого, судя по всему, она большая охотница. Юра это понял сразу. Она была темпераментна и ненасытна. И если она его не отвергла, значит, он ее устраивает, он ей подходит. Значит, он ее удовлетворяет. Она готова с ним встречаться. Более того, она стала сама звонить по вечерам, как будто проверяла, дома ли он. Она стала готовиться к его приходам – что-нибудь вкусное на столе, сама в чем-то красивом, соблазнительном. Она почти с ним не спорила и не поучала его, не насмешничала. Она приняла его. Почему же он должен мириться с присутствием другого мужчины?!

– Как бы ставила вопрос? Как?

– Я бы его вообще не ставила. У людей должна быть какая-то личная часть жизни. Только их, чтобы никто туда не лез. И не важно, работа это, учеба, отношения.

– Наверное, но в данном случае я против. – Юра совершенно искренне злился и во что бы то ни стало хотел настоять на своем. Он мужчина и имеет право на самоуважение! А другой мужчина у любовницы – это что?

– Ты очень категоричен.

– Да, можешь считать, что так. Я же не знаю, может, это печенье куплено на его деньги. – Юра кивнул на маленький столик.

– Ты, кстати, не ошибся. Так и есть.

Юра даже онемел. Глафира же лежала спокойно, подложив руку под голову, и рассматривала собственный батик, висевший на стене. В этом спокойствии Юре почудился цинизм борделя – любовница, молодой любовник, пожилой любовник с деньгами, вся обстановка этой комнаты с претензией на художественную элегантность – все стало вдруг ужасно дешевым и пошлым. Особенно его сейчас раздражал накрытый стол – кофейник, чашки, ложки. Что-то в этом было свинское. «Где спят – там не едят! И наоборот» – так всегда говорила Варвара Сергеевна, когда сестра Анька таскала чашки в свою комнату.

– Знаешь ли, это слишком – Юра собрался было уже вылезти из-под одеяла, но замешкался. Он был немного возбужден и не хотел это показывать. Извернувшись, ему удалось дотянуться до брюк, быстро натянуть их на себя. Внутри все клокотало. Она просто издевается над ним, она хочет заставить его почувствовать себя ничтожеством. Мелюзгой, которую можно использовать в собственных целях. «Конечно, Борис Иванович не настолько молод, чтобы удовлетворить ее темперамент. Тут я подвернулся, влюбленный глупец. И приятно, и удобно, и никаких жертв!»

– Я ни о чем таком не прошу. Я долго молчал, понимая, что нельзя так все бросить, в одну минуту. Что есть разные обстоятельства… Я молчал. Но сейчас, когда наши отношения… – Юра запнулся. Может, он чересчур самоуверен? Нет, он все делает правильно. Переведя дух, он продолжил: – Я просто не понимаю твоего отказа!

– Я же объяснила – мне нужны деньги, – все так же спокойно сказала Глафира. Казалось, она ставит эксперимент.

– Раз уж зашла об этом речь – и сколько он тебе платит?

– Пятьсот рублей за один раз, – не моргнув глазом, ответила она.

Юра на мгновение потерял дар речи. «Пятьсот рублей! Это что же она делает? Или старый дурак потерял от нее голову!»

– Немало.

– Да, Борис Иванович – щедрый человек.

– Ну, если тебе деньги важнее…

– Они мне просто очень нужны.

– Ты специально ставишь меня в такое положение. Тебе это нравится. Ты же ничего не теряешь. И деньги, и секс.

– Думай как хочется, но ничего не изменится. Во всяком случае, пока…

– То есть ни при каких обстоятельствах ты не прекратишь ездить к нему?

– Ну почему же?! Может, найду что-нибудь получше. Не всю же жизнь я буду убирать его студию.

Рассказывать матери историю о том, как он встречался с Глафирой, очень не хотелось. Пришлось бы половину фактов умалчивать или попросту врать. Особенно про то, что он увидел ее у Бориса Ивановича, и про то, что она подрабатывала уборщицей. Юра, хорошо изучив Варвару Сергеевну, мог поклясться, что больше всего негодования вызвало бы последнее обстоятельство. Хорошенько поразмыслив, он ограничился коротким повествованием, которое закончил словами: «Мам, это уже в прошлом. Сейчас мне надо думать о поступлении. Я и так много времени потерял!»

Варвара Сергеевна была удовлетворена – сын поделился с ней переживаниями, осознал свое недопустимое в этой ситуации легкомыслие и сейчас весь сосредоточился на важных делах. А Юра действительно больше не думал о Глафире. Сочетание ее жесткости с этим нелепым дурацким обманом вызвало в нем ответную злость. «Из себя строила бог знает что. И не сказала, что у Бориса Ивановича подрабатывает, только чтобы насладиться моей ревностью. Потешить себя. Вот пусть теперь и пеняет на себя», – так рассудил Юра и просто-напросто забыл о Глафире. Приобретенный мужской опыт добавил ему еще больше уверенности и чувства превосходства. Теперь среди одноклассников и вообще сверстников он держался немного развязно. Однако, несмотря на энергию, с которой он вернулся в привычный дружеский круг, будущее не могло его не волновать.

– Юра, завтра съездишь в институт. Переговоришь с Олегом Владимировичем. Он тебе кое-что объяснит. – Они сидели на кухне и обедали. Варвара Сергеевна уже два месяца поднимала все связи, которые нужны были для поступления в МГИМО. Все мальчики из приличных семей учились там, а потому это было вопросом престижа.

– Мам, я пойду в другой институт.

Варвара Сергеевна замерла с тарелкой в руках.

– Это что за новости?!

– Ну да, новости. Мам, я заходил к Хватовым, мне Ленька обещал конспекты дать, и разговорился с его отцом, Сергеем Леонидовичем. Так вот, он там в приемной комиссии чуть ли не самый главный. Мужик такой деловой. Короче, я попробую туда.

– Сергей Леонидович – очень влиятельный человек. И не только в Институте управления. Но какие гарантии?

– А какие гарантии в МГИМО?

– Ну как? – Варвара Сергеевна замялась. Все отлично понимали, что тех, кто поспособствует, отблагодарят хорошо. Но вот вслух произносить это при сыне не хотелось. Юра это уловил.

– Мама, брось! Все в курсе. И я в том числе. У меня сколько троек, и только чудо и «благородные люди» помогут пробиться в МГИМО. Но я не хочу туда. Мне там нечего делать. Сергей Леонидович говорит, что там никакого будущего. Да и я сам тоже чувствую. Я хочу на финансовый.

– Ты же не умеешь считать!

– Считают калькуляторы, счетные машинки, в конце концов, счеты. Те самые, с костяшками. А на финансовом люди занимаются большими деньгами. Это совсем другое дело.

Варвара Сергеевна поняла, что требуется разговор с Алексеем Владимировичем.

Через неделю, после недолгих, но конструктивных переговоров с Сергеем Леонидовичем Хватовым было решено отправить Юру в Институт управления и финансов.

Когда Варвара Сергеевна на этот счет поинтересовалась мнением Вадима, тот ответил:

– Авантюрно. Но наш младший братец будет жить так всегда.

Мать, услышав это, возмутилась, отец хмыкнул в знак согласия.

Девяносто третий, переломный для семьи год, Юра встретил на третьем курсе. К изменениям в жизни он относился философски.

– Мам, отцу надо примириться с происшедшим. Ты попробуй ему это внушить. Так уж случилось. Да, многое не вернешь. Но, знаешь ли, мне кажется, что кто жил хорошо, тот и будет жить хорошо. Главное, не терять путеводные нити.

– Ты о чем, Юра! Твой отец, опытный аппаратчик, отличный дипломат, образованный человек, – безработный! А ты знаешь, кто сидит в его кабинете? Мурло, которое окончило техникум в городе Тында! Ты слышал, как он разговаривает?

– Какая теперь разница? Мне важно, что это мурло без моей помощи образованного человека со связями не справится с тем, на что он замахнулся. А мои услуги будут стоить дорого.

– Ты забываешь про опыт. Кроме образования, нужен опыт. Это есть у тех, кого выгоняют. Вряд ли от этого выиграет так называемое народное хозяйство.

Вадим, случайно присутствовавший при этом разговоре, неожиданно подал голос:

– Опыт? Какой опыт?! С этим опытом развалили всю страну.

– Развалили не поэтому. Развалили потому, что плохо считали. Вот ты учишься на финансовом, вас там считать хоть учат?

– Вы как сговорились! – Юра отмахнулся и нарочно обратился только к Варваре Сергеевне. – Мам, времена наступают крайне выгодные из-за своей смутности. Кстати, например, его коллега, Богучаров, он приходил к нам в институт. Предложил работать в его банке, а еще у него свой фонд. Весьма перспективное предприятие.

– Юра! Какой банк?!

– Мам, раньше был один банк и сплошные сберкассы. Теперь частные лица могут открыть свой банк. Теперь это можно. Брать вклады у населения, давать кредиты под проценты. Одним словом, как я уже говорил, осваиваем финансовые потоки.

Неожиданно раздался смех. Вадим, поперхнувшись чаем, почти что хохотал в голос:

– Ты никогда, Юра, никому не повторяй эту формулировку. Окажешься в идиотском положении.

Мать жестом остановила Вадима и обратилась к Юре:

– И ты пойдешь к Богучарову работать?

– Уже. Уже согласился. Уже побывал в своем кабинете.

– Тебе же учиться еще. А как же диплом?!

– Я его куплю.

Бывший сослуживец отца не соврал – дело было выгодным. Банк, который он учредил, был небольшим, одним из направлений деятельности стали операции с ценными бумагами. Из всех видов ценных бумаг самыми распространенными были простые именные акции. Население, которое привлекли обещанием больших дивидендов, чтобы купить акции, несло деньги и ваучеры. Богучаров был умен и отлично ориентировался в новом времени, а самое главное, знал, как воспользоваться энергией молодых сотрудников – возраст его подчиненных не превышал двадцати семи лет. Всем им были нужны деньги, никто из них еще не знал, что бывает за невыполненные обещания, и каждый из них понимал, что такой шанс может уже и не представиться. Одним из важных условий работы у Богучарова была полная конфиденциальность. Слухи, сплетни о суммах, счетах, договорах пресекались жесточайшим образом – человека изгоняли раз и навсегда из компании. Впрочем, нарушителей почти не было – уж больно лихо и гладко пошли дела в компании «Гефест».

Юру Богучаров сразу приблизил к себе. Во-первых, сын хороших знакомых, то есть человек проверенный. Во-вторых, на общем фоне безденежья, унылости и обшарпанности Юра выглядел чуть ли не английским лордом – прекрасно одет, аккуратен, подтянут, никаких следов загулов с ликером «Амаретто». Успешность в облике внушала позитив, уверенность в будущем, а также гарантировала честность помыслов.

– Юра, ты наша витрина! Глядя на тебя, люди будут наши акции покупать пачками, – говорил Богучаров. – К тому же ты отлично умеешь говорить. Грамотно, проникновенно, убедительно и без ложного пафоса. Одним словом, убедительно.

Юра слушал, улыбался и благодарил маму за то, что она его учила светским манерам, и гордился тем, что выбрал нужный институт. Рядом с Богучаровым пахло деньгами. Правда, Вадим нарушил обычное безмолвие и предупредил Юру:

– Нехорошие слухи о нем ходят.

Юра отмахнулся – брату он не доверял, поскольку не верил в его деловые качества. «Он рассуждает, как старая бабка. Не понимает, что времена изменились. И правила ведения дел – тоже».

Денежный запах не обманул. Созданный чековый инвестиционный фонд занялся скупкой ваучеров у населения. Вряд ли кто-то из стариков, которые приносили в эту контору голубоватые бумажки, догадывался, что в их руках часть многомиллиардного государственного состояния. И этот ваучер дает право купить «кусочек» фабрики или завода. Старики млели от мысли, что за эту бумажку можно получить десять тысяч рублей, что при отсутствии регулярной выплаты пенсии казалось немыслимым везением. С теми, кто помоложе и задавал слишком много вопросов, работал сам Юра.

– Вы не спешите. Подумайте. Может, лучше оставить этот ваучер на память об этих лихих деньках. В конце концов, потратите вы эти десять тысяч, а так все-таки символ времени останется.

Люди слушали и молчали – признаться, что сейчас не до символов, было стыдно: ведь еще недавно понятие бедность казалось очень условным. В конце концов ваучер сдавался, деньги выплачивались, и Юра, довольный, в конце дня отчитывался Богучарову. Через три месяца Юра ездил на неплохой иномарке, которых в Москве было очень мало, обедал в ресторанах, которых в Москве было уже очень много. Больше всего он любил бывать в «Бабушке» на Ордынке, где подавали грибочки, малюсенькие пирожки с ливером и настоящую вишневую настойку.

– Зачем тебе эти грибочки? Дома, что ли, не наелся? – удивлялся Богучаров. Он предпочитал диковинную рыбу, морских гадов и тропические фрукты.

– Я люблю домашнюю еду. Мама приучила.

Брат Вадим каждый раз при встрече не уставал напоминать:

– Ты еще с Богучаровым? Надеюсь, документы не подписываешь?

Юра подробно объяснял Вадиму, чем они занимаются, подчеркивая законность операций и оригинальность замысла всего бизнеса. Вадим слушал и хмыкал. Вопросы он задавал редко, но если задавал, то касающиеся каких-то частностей.

– Как вы с таким потоком справляетесь, если у вас в офисе всего пять человек? – спрашивал он.

– Откуда ты взял, что пять? Больше десяти уже. И филиал открыли в Химках.

– Осторожней все-таки.

Однажды Юра не выдержал:

– Что ты вдруг взялся меня учить?! У тебя было столько возможностей, когда мы были детьми. Но ты почему-то тогда был «великим немым»! А сейчас, когда тебя никто давно не спрашивает и когда никто не нуждается в твоем участии, ты не отстаешь от меня.

– Тогда ты делал маленькие глупости. Сейчас делаешь большие, – ответил Вадим.

Наступил день, когда небольшой сейф в самой дальней комнате офиса оказался забит ваучерами. Богучаров вызвал к себе Юру.

– Так, сегодня сотрудников отпустишь домой раньше. Скажешь, в офисе будет генеральная уборка. Сам задержись и будь у меня в кабинете ровно в восемь.

Наконец закрылась дверь за сотрудниками, которые были уверены, что шеф с замом, в которого официально превратился Юра, решили расслабиться, выпить и позвать девочек. Юра постучался к Богучарову.

– Проходи, – отозвался босс.

Юра вошел в кабинет и увидел, что все ваучеры уже аккуратно разложены по пачкам и перевязаны резиночками.

– Что это? – Юра указал на пустой сейф и на стопки чеков на столе шефа.

– Это наше с тобой будущее. Мое – шикарное, твое – почти шикарное. Но для того чтобы оно наступило, необходимо еще немного потрудиться.

– Готов потрудиться, – кивнул головой Юра.

– Мы за эти ваучеры скупим все акции завода по производству удобрений.

– Зачем?

– Затем, что без удобрений – никуда. Завод будет работать, мы будем богатеть, продавая этот чертов суперфосфат. Мы с тобой станем совладельцами одного из самых крупных предприятий бывшего СССР. В своей отрасли, разумеется.

– А у кого мы купим эти акции?

– У рабочего коллектива. И у директора. У директора акций, как ты понимаешь, больше. Ну, за ним еще и люди стоят определенные. Неприятные люди. Так себе люди. Но что поделаешь, надо и с такими дело иметь.

– А где завод находится? В Москве?

– В Тверской области. Недалеко, завтра туда выезжай.

Забегая вперед, надо сказать, что Юра до Твери не доехал. Где-то сразу за кольцевой автодорогой, когда он зашел в какую-то придорожную харчевную купить воды, к нему подошли ребята в кожаных куртках и предложили переговорить. Юра оглянулся на свою машину и увидел, что ее блокировали черные автомобили. Все сразу стало понятно. За деятельностью фонда давно наблюдали и выводы сделали правильные.

– Давайте разговаривать. Только так, чтобы мы все поняли друг друга, – сказал он, стараясь как-то сохранить лицо.

– Так от тебя все зависит, – ответили ему.

Завод удобрений Богучаров не купил. Его купили те самые ребята, курьеры которых следили за Юрой. Во время переговоров и сделки Юра повел себя удивительно хладнокровно и толково, чем очень удивил Болека, главного в этой группировке. Человек со странным именем мультяшного персонажа даже среди своих славился хамством и злопамятством. Но Юра смог его расположить к себе.

– Слушай, я все про тебя знаю, – сказал ему как-то Болек. – Ты и твоя семья нам неинтересны. В определенном смысле. «Отжимать» квартиру или еще что мы не будем. Ты мужик перспективный. Могу предложить тебе вариант.

– Предлагай, – так же достойно кивнул Юра.

– Мы тебя устраиваем на работу. Хорошую работу, за нее денег забашляем – мама плачет! Будешь уважаемым человеком, получать будешь хорошо.

– И все? И потом мне еще два года учиться, – улыбнулся Юра.

– И все. Почти. Поскольку госструктура экономическая, будешь «гнать волну» в нашу сторону. Ты понял?

– Понял.

– А насчет диплома не парься, будет обязательно. Понимаем, без этого никак. Ну а там все подряды, субсидии и прочий «укроп» – мы должны все знать. И перспективные проекты чтобы доставались нам. Не волнуйся, ты будешь жить спокойно. Никто лишних вопросов тебе не задаст. Будет все нормально – карьерный рост обеспечим – нам нужны свои умные и деловые люди. – Болек по-отечески похлопал его по плечу. Несмотря на то, что он был старше Юры всего лишь на несколько лет.

Юра ни разу не задумался о том двойственном положении, в котором он оказался. Складывалось впечатление, что он был готов к такому повороту событий и для принятия правильного решения уже в голове имел ряд убедительных аргументов. «Что делать, если так поменялись правила игры. Надо понимать время, в котором живешь. Я никого не убил и не ограбил. Какая разница, кто мне предлагает выигрышный билет? Пройдет время, и я как-нибудь во всем разберусь!» – думал он.

В конторе Богучарова Юра больше не появился. Сказался нездоровым, а еще через два дня офис опечатали – стало известно, что Богучаров покончил с собой. Следователь, который был с Юрой очень внимателен и даже участлив («Не влияние ли это Болека?» – подумал тогда Юра и был недалек от истины), пояснил:

– У него было очень много долгов. Он ведь не только ваучеры скупал, но и пытался квартирами торговать. Что-то не состыковалось, люди его поднапрягли. Видимо, испугался, нервы и не выдержали. К вам вопросов у нас нет. Вы, как подтверждается многими, в это время в Москве отсутствовали.

Именно смерть Богучарова произвела на Юру огромное впечатление. Ему было жалко человека, который к нему хорошо относился и доверял. И вместе с тем стала очевидна жестокость времени. «Было ли это самоубийство? Я оказался сговорчив, а если люди Болека пришли к нему и он отказался от сотрудничества?!» Юра не спал ночь, с ужасом представляя свое будущее под неусыпным взором преступного авторитета. Но слово он уже дал, и его просто так никто не отпустит.

– У нас как? Вход – рубль. Выход – два, – любил приговаривать Болек.

– Почему вы именно мне сделали это предложение? – спросил как-то Юра у него.

– Умеешь с людьми общаться. Умеешь скрыть эмоции. Толковый. И потом тебя знают. Отца твоего знают. Вот ты не сказал, а я знаю, что отец твой умер. Соболезнуем. Если помощь семье нужна – скажи только.

Юра поблагодарил Болека за предложение и господа бога за то, что Болеку ничего не известно о наследстве отца.

Болезнь Алексея Владимировича, к которой Юра относился не очень серьезно, очень изменила обстановку в доме. Мать стала нервной, плаксивой, обидчивой. Юра к этому времени уже снимал квартиру и завидовал Вадиму, которому достались хоромы на Тверской.

– Мам, почему вы мне квартиру не успели сделать? Вадьке она нужна как собаке пятая нога, а я бы так устроился… – спрашивал он иногда мать.

Варвара Сергеевна не отвечала – она переживала за мужа. Юра, который то дома ночевал, то в своей съемной и неплохо оформленной квартире, требовал такого же внимания, как и раньше, но никак не мог прочувствовать серьезность ситуации.

– У отца это пройдет! Смена ритмов жизни иногда плохо сказывается на здоровье.

– Смена ритмов жизни иногда приводит к смерти, – ответила ему как-то Варвара Сергеевна. Юра с досадой вздохнул – мать, как всегда, видит только плохое. Отец же ему показался немного утомленным, но никак не смертельно больным.

Тот самый обед, после которого дети Спиридоновых стали миллионерами, ему запомнился еще и потому, что именно в этот день он осознал, что отец умирает. «Это уже не он. Это его тень. А я так ни разу с ним больше пяти минут и не поговорил», – вертелось в голове у Юры. Ему вдруг стало ужасно жалко отца – он представил себе его мучения. Даже не физические, а душевные, когда унижение и обида помножились на немощь, сознание собственной несостоятельности и невозможность доказать общественную ценность. И это почти в конце жизни. Нет, отец уходил физически сравнительно молодым, но происшедшее состарило его морально. «Почему я никогда не обращал на него внимания?» – сокрушался Юра. В этот день он в полном одиночестве напился, но не празднуя огромное наследство, а жалея себя, отца, семью.

Поворот

У Вадима не было опыта предпринимательской деятельности, но как математик и отличный шахматист, умеющий просчитывать ходы, он понимал, что любой партнер – это источник конфликта. Конфликта интересов, амбиций, планов и перспектив. Единодушие, с которым создаются проекты, растворяется в малом или, наоборот, большом количестве денег, в соблазнах возможностей и в неизбежных подозрениях. Вадим все это знал, даже не сделав еще первого шага. Будучи человеком-одиночкой, он также понимал, что, как и в жизни, в делах можно поставить на себя, а можно воспользоваться дружбой. «Их богатство – мое богатство, но нужно ли оно мне», – думал он, сидя в аудитории и исподтишка разглядывая однокурсников. Нет, его счастье, что у него хватает денег, но мозги, энергия, идеи… И вообще тот дух единения ради общей цели – это все дорогого стоит. Вадим был благодарен отцу и Гале. Отец дал ему не только свободу выбора в виде капитала, отец всей своей жизнью, своим примером научил его трудиться.

– Вадим, жизнь – двулична и жестока. И не всегда ты служишь высоким идеалам. Но ты служишь и должен делать это добросовестно. Никто тебя не заставляет поступаться совестью, порядочностью, но и оправдывать собственное разгильдяйство несогласием с какими-то деталями не позволительно. Не согласен – уходи. А раз остался – работай как полагается.

Вадим понял тогда, что это отец говорит скорее о себе, но слова запомнил еще и потому, что отцовские ценности, которые в единочасье рассыпались, как комок влажного сахара, были ему дороги. Отец, по его мнению, не мог верить в дурное и служить дурному. Двойные стандарты жизни Вадима не смущали. Он был математиком и знал, что у задач может быть несколько решений, главное, чтобы ответы сходились. А у отца ответы сходились. Новые времена, заполненные таким яростным отрицанием, что попахивали революционным дымком, у Вадима вызывали двойственное чувство – воспитанные отцом преданность и порядочность не позволяли отринуть все то, чем когда-то жил отец. «Диалектика. Отец любил это слово. Моя жизнь как продолжение жизни отца. Мое дело как продолжение дела отца. Пусть совсем иначе, по-другому, но все же по тем законам, по которым жил отец». Вадим готов был к этой новой жизни.

Если отец воспитал его и стал душевной опорой, Галя стала той пружиной, которая подтолкнула к решительному шагу. Она теперь еще училась на курсах финансистов, чтобы самой вести учет в компании мужа. Она понимала, что ввязываются они в дело абсолютно неизведанное и что подводные камни на их пути могут быть разные.

– Вад, – говорила она наставительно, – всего не предусмотришь, но риски надо минимизировать. Надо научиться как можно большему, чтобы ни от кого не зависеть, чтобы иметь возможность в случае разногласий с партнерами обойтись своими силами.

– У нас еще партнеров нет, а ты уже о разногласиях, – рассмеялся Вадим.

– Да, в первую очередь надо просчитывать плохие варианты. Быть готовыми к ним.

Вадим удивлялся жене – она стремительно взрослела. Одевалась без кокетства, почти не пользовалась косметикой, в ее поведении не стало легкости и беззаботности, свойственных молодости. Почти всегда она была серьезна, а иногда на лице появлялась мина раздражения.

– Вад, так делать нельзя. Я же уже говорила. – Это звучало, словно Вадим был не мужем, а ребенком.

Специальных разговоров о том, чтобы завести детей, они избегали. Вадим был очень деликатен и понимал, что если через год этого не случилось, значит, существует проблема, значит, надо идти к врачам и выяснять, в чем же дело. Но страх обидеть жену сковывал его. Галя чувствовала все то же самое, а потому также молчала. В этом вопросе они проявляли себя абсолютно незрелыми супругами. Родители обоих между собой как-то заговорили, но отец Гали, выслушав всех, приказал:

– Не лезьте к ним. Еще не срок.

Впрочем, в такие планы, которые строили Вадим и Галя, дети как-то не вписывались. Вся их жизнь была подчинена строительству собственного дела. Чем заниматься, какова конкуренция, где снять офис, как организовать работу в этом самом офисе – это обсуждалось днями, вечерами, ночами. Впрочем, когда речь зашла о партнерах, Галя неожиданно произнесла:

– Боюсь, без партнеров не обойтись – невозможно быть и стратегом, и переговорщиком, и советником-аналитиком. Тебе нужны будут соратники. Конечно, хорошо бы кого-нибудь постарше, так сказать, деловая мудрость, опирающаяся на опыт, просто необходима. Но где же именно этот самый опыт сейчас взять? Все мы новички. Но компаньона ищи.

– А ты? Ты разве не компаньон? Ты же сама говорила, что это будет семейное дело!

– Семейное – не в том смысле. Семейное – я всегда буду рядом, всегда буду в курсе, всегда смогу помочь по мере сил. Но тебе нужен компаньон.

Вадим и сам это понимал. «Бочкин – вот кандидатура. Но согласится ли? Он носится с идеей создания автомастерских. Зачем это ему – наймет рабочих, они будут работать, а Бочкин считать деньги и ничего не делать». Вадим был убежден, что весь смысл бизнеса в непрерывном движении и в том, чтобы делать все своими руками.

Бочкин на предложение друга сначала ответил отказом.

– Э-э-э, приятель. Ты слышал о центробежных силах? Особенно когда амбиции зашкаливают. Стоит ли начинать, чтобы потом разбежаться? И потом я же не просто какой-нибудь автосервис вшивенький хочу, я хочу олдтаймеры ремонтировать. – Друг мечтательно зажмурился. – Но это, конечно, сразу не получится…

Вадим улыбнулся – действительно, новые времена выпятили те человеческие качества, о которых их владельцы почти не догадывались. Тихоня Бочкин, любитель журнала «Изобретатель», вдруг превратился в шустрого хитрована, мечтающего стать владельцем легендарного «Мазератти» 1911 года. Идя к этой своей цели, он поначалу чертил в тетрадях схемы различных финансовых взаимоотношений, в столбик подсчитывал прибыль и на бумаге же вкладывал эту прибыль в различные предприятия.

– Я понял, что удобнее всего иметь дело с наличностью. Она может приносить сумасшедший доход. После автомастерских. Ты глянь, сколько машин народ понакупал? Работы будет – море. А потом, потом мы перейдем на раритеты.

– Ты будешь управляющим. – Вадим словно не услышал Бочкина. – Я хочу, чтобы в компании был управляющий партнер. Тот самый человек, которому бы я доверял и который был бы заинтересован в движении, но при этом брал на себя основную, каждодневную работу.

– А краха не боишься? Команда будет же под меня «заточена». – Бочкин все слышал, более того, он быстро соображал.

– Ну во-первых, мы еще ничего не заработали, – рассмеялся довольный Вадим, – а во-вторых, я тебе верю. Почти как жене. А по моим беглым впечатлениям бизнес похож на семью. Либо живешь под одной крышей, либо это не семья.

В своем родном доме Вадим теперь бывал примерно раз в неделю. Брат и сестра теперь тоже жили своей жизнью. Мать же, на лице которой отразились все последние события – увольнение мужа, его болезнь, смерть и внезапное богатство детей – в виде раздраженной гримасы, встречала его со вздохами и разговорами о наступивших беспорядках. Вадим, как мог, пытался успокоить Варвару Сергеевну, отвлечь ее от сетований на бестолковость новых властей и, обнаруживая тщетность своих попыток, смеялся:

– Мам, ты как буржуазия в восемнадцатом году!

Мать шуток не принимала и, даже не замечая, что обижает старшего сына, произносила:

– Хоть бы Юрочка быстрей приехал. Он мне обещал виноград привезти.

Вадим, заглядывая в большой пакет с провизией, который всегда приносил матери, отвечал:

– Мам, да вот, я же привез виноград.

Варвара Сергеевна махала рукой:

– Нет, это не то, он мне специальный покупает. Такой мелкий и не очень сладкий. Мне сахар нельзя, если тебе это известно.

Другой бы обиделся, но Вадим только улыбался. И в один из таких визитов Варвара Сергеевна обнаружила, что ее старший сын очень изменился. Перед ней стоял не робкий некрасивый молодой человек, перед ней стоял высокий крепкий мужчина, на котором отлично сидел хороший, в меру модный костюм, его движения были ловкими и уверенными. Варвара Сергеевна с удивлением вдруг увидела, что лицом сын стал копией отца – высокий лоб, волна каштановых волос и серые глаза в немного припухлых веках. «Юрочка похож на меня – он красивый, но Вадим взял самое главное – значительность отцовского лица и, что еще более важно, его основательность и упрямый характер». В душе Варвары Сергеевны вдруг закипела обида – ее любимец явно проигрывал. Юра превратился в суетливого, бойкого, вечно что-то выясняющего пижона, который непонятно как устроился в какой-то комитет по экономическим вопросам. Комитет состоял из энергичных в речах молодых людей, пары свадебных генералов из числа профессоров экономики и нескольких безусловно красивых и умных женщин. А еще этот комитет был близок к бюджетным деньгам. Чем там занимается Юра, никто понять не мог, только все привыкли к его безумно дорогим костюмам, часам, машине и частым командировкам за границу. Поскольку все вокруг ударились в предпринимательство, Варвара Сергеевна все ждала от младшего сына решительного делового шага, но, не дождавшись, принялась оправдывать его тем, что она, мать, на его руках, обуза в серьезных начинаниях. Вадим все отлично понимал, почти не обижался, только однажды произнес:

– Мам, почему ты – на его руках? Он живет отдельно, как и я. Мы навещаем тебя оба. Но я давно хочу тебе предложить переехать к нам. Там места всем хватит.

Варвара Сергеевна с возмущением отказалась:

– К вам? Мало мне жизнь сюрпризов преподнесла!

Та самая жизнь, которая так когда-то напугала родителей, его радовала. Рухнувшие опоры в виде авторитетов и привычных ориентиров его, математика, восхитили. «Только в хаосе рождается порядок» – где он прочитал эту фразу?

В этой жизни стало просторно и увлекательно. Таким, как он, непохожим на остальных, не вписывающимся в прошлую ловко обустроенную, предсказуемую жизнь, сейчас вдруг стало очень комфортно – вокруг произошло столько немыслимых перемен, что необычное стало обыденным и перестало бросаться в глаза. Вадим внезапно понял, что его способности, то, что делало его немного странным, а потому одиноким, сейчас дают ему шанс. «Что бы я делал раньше? Занимался наукой, хорошо бы занимался наукой, но не факт, что смог бы перевернуть представления человечества о математической логике. Я бы получал удовольствие от своих занятий, но в конце концов я бы остался «кабинетным жильцом», поскольку шансов вписаться в другую схему, не научную, у меня бы не было. А сейчас? Даже если бы у меня не было наследства? Сейчас совсем другое дело! Сейчас я могу все! Возможность выбора – вот, наверное, главное в произошедшем», – все эти мысли посещали Вадима, и он чувствовал, как все внутри освобождается от привычной душевной скованности.

– Галь, тебе сейчас нравится жить? – спрашивал он жену.

– Да, – отвечала та, – сейчас хорошо – книжек много хороших появилось…

Галя отшучивалась, она отлично понимала, что имеет в виду ее муж. И она отлично видела, что он, словно зверь, готовится к прыжку. «Как хорошо, что он почти не поменялся внешне – никакой «пацанской» бравады. Только вот глаза – глаза у него становятся жесткими». Семейной жизнью, мужем Галя была довольна. Есть цель – свой бизнес, которым управлять они будут вместе, есть дом, в котором им обоим хорошо, есть общие интересы и привязанность друг к другу. Думая о своей семье, Галя выстраивала именно такую последовательность. Вадим во всем доверялся жене: «Я, как и она, все делаю впервые. Но у нее отличная интуиция. Если она говорит, что мы живем хорошо, так оно и есть».

Зарегистрированная фирма, с почти бесконечным списком рода деятельности, въехала в маленький флигель в районе метро «Белорусская». Вадиму это место понравилось, потому что оно было рядом с домом, потому что флигель имел непонятный герб на фронтоне, всего две с половиной комнаты с низенькими потолками и осевшую на шаткий деревянный пол изразцовую печку.

– Не иначе Арина Родионовна здесь когда-то жила. Или совет в Филях был… – произнес Вадим, когда впервые попал в этот домик. Из старого помещения пахнуло дачей – немного сыростью, старым деревом и хорошей домашней пылью. Строителям, которых нанял Вадим, было наказано восстановить печь, не рушить старые архитектурные элементы и сохранить пол. Через месяц домик было не узнать – побеленный, покрашенный, с аккуратными окнами, новым крыльцом, внутри он являл образец офисного уюта. Картину дополняла девушка-секретарь внешности царевны-несмеяны.

– Ты не будешь ревновать? – спросил Вадим Галю.

– Буду, – ответила та. – Но что поделаешь, такова доля жены русского бизнесмена, – засмеялась Галя. К этому времени жизнь в доме была подчинена четкому ритму – ничто не должно было мешать мужу стать удачливым бизнесменом.

– Галка, вот ты говоришь «удачливый». Так это от слова «удача»! Повезет – не повезет, удача свалится на голову или не свалится. При чем же здесь режим дня?

– Вадим, даже ничего не говори, просто слушайся меня. – Галя отмахнулась. Она усвоила манеры домашнего начальника и очень любила, когда муж при посторонних по каждому поводу говорил: «Надо с Мусей посоветоваться!»

Итак, в одной комнате сидел верный Бочкин, отодвинувший мечту о сети автосервисов для олдтаймеров в будущее, и еще два сокурсника Вадима. Вадим занимал отдельный кабинет, в сенях за огромным сложным столом, вся окруженнная офисной оргтехникой сидела царевна-несмеяна. Дверь их офиса закрывалась на сложный финский замок и допотопный засов на петельках.

– Не убирайте, – распорядился Вадим, – на фоне бронированной стальной двери этот засов выглядит очень трогательно. Так сказать, перекличка эпох.

– У нас посетителей много будет? – царевна-несмеяна прикидывала фронт работ.

– Да кто ж его знает?! – Вадим задумчиво посмотрел в окно, за которым лениво «тюхал» электровоз – это к печатному цеху издательства «Правда» подвозили бумагу. Вадим вдруг рассмеялся – что-то в их дислокации было фантасмагоричное – издательство, которое почти не работает, тепловоз, который исправно курсирует, шлагбаум с одной стороны, светофор с другой стороны, запах свежего бисквита со стороны фабрики «Большевик» и бушующий Белорусский вокзал. И еще этот герб… Когда для разработки фирменного стиля были призваны рекламщики, Вадим, недолго думая, вывел их на улицу, указал на герб и произнес:

– Вот наш фирменный знак. Пляшите от этого.

Рекламщики оказались с юмором – они передрали в точности герб, но добавили к нему переиначенный девиз герцога Мальборо. Вместо «Верный, но несчастливый» красовалось «Верный, но осторожный». Вадим согласился – девиз вполне отвечал его духу. Когда с «мишурой», как говорил Бочкин, было покончено, вся контора уселась на свои места и вопросительно посмотрела на шефа – дело в том, что Вадим до сих пор никому не открыл самую большую тайну, а именно, чем будет заниматься их фирма. Переиначенный девиз отражал истину. Вадим боялся, что его идею украдут, боялся какого-нибудь несчастливого стечения обстоятельств, да и вообще предпочитал в этом случае быть осторожным.

– Так, вот и закончился подготовительный период. Фирма зарегистрирована. Офис оформлен. Бланки, конверты, бумага и ручки с нашими логотипами есть. Осталось главное – начать работать. А потому я сейчас отъеду на два часа, а вы меня подождите. Приеду – составим план действий.

С этими словами Вадим открыл новый сейф, достал оттуда старый отцовский портфель. Этот портфель он выпросил у Варвары Сергеевны, проявив несвойственный в таких вопросах напор.

– Зачем он тебе? Это очень дорогой портфель, отец его привез из командировки в Лондон. Он тогда потратил на него огромную сумму.

– Мне он нужен, я буду в нем носить документы.

– Ты будешь смешон. Это стариковский портфель, теперь такие даже не делают.

– Мне все равно.

Варвара Сергеевна недовольно пожала плечами, но уступила. Вадим, следуя движению души и сам того не подозревая, сделал правильный тактический ход. Молодой человек с трогательно старым, потрепанным портфелем невольно вызывал чувство симпатии и доверия.

Вадим сложил бумаги в портфель и вышел из флигелька. Только в эти абсолютно сумасшедшие времена вчерашние пионеры и комсомольцы, знающие о прибавочной стоимости из работ Маркса, а из налогов только один вид – подоходный, наивно нарушая все известные в остальном мире законы маркетинга и менеджмента, шли за своими первыми миллионами.

Злачная нумизматическая Таганка встретила Вадима крепким водочным духом – только-только закончилось время обеда. Местные барыги, замерзшие лицом и горячие душой, новичка встретили радостным гулом. Новичков, а точнее дураков, здесь любили. На них делали самые большие деньги.

– Are you looking something special? – обратился мордатый торговец. Дешевый прием иногда срабатывал – лестно было, что тебя принимают за иностранца.

Вадим ответил такой витиеватой английской фразой, что барыга, обладающий малым словарным запасом, стушевался. Вадим сделал большую паузу. Он сюда приехал продать монеты, вернее, несколько монет из наследства отца. Все вечера последних двух месяцев он дома кропотливо изучал часть доставшейся коллекции, историю каждой монеты, ее тираж и стоимость. Затем Вадим выбрал самые недорогие, из недорогих еще более дешевые, а из дешевых – самые дешевые и самые распространенные, те, которые не являются нумизматической редкостью. Впрочем, в применении к золотым монетам понятие самые дешевые было вполне впечатляющим. «Я возьму только на самое необходимое. Остальное будем зарабатывать. Заработав, опять куплю монеты, верну их в коллекцию», – так сказал Вадим Гале. Та кивнула.

– Хочу продать. – Вадим вытащил из портфеля накануне купленный кляссер, в котором аккуратно были выложены монетки.

Барыга аккуратно взял кляссер замерзшими руками и стал листать.

– Ага, сокровища аббата Фарио! Вы, случайно, не сбежали из какой-нибудь крепости?! – присвистнул он.

Завидев возможную добычу, окружающие обступили их, но не произносили ни звука. По негласным правилам Таганки, никто не имел права вмешиваться в разговор покупателя и продавца. Наконец барыга перехлестнул последнюю страничку, вздохнул и устало произнес:

– Ну и что хотите за это хозяйство? – Весь его вид выражал высочайшую степень пренебрежения и снисхождения, можно было подумать, что ему предложили не золото, а мешок старья.

– А сколько вы предложите? – Вадим внимательно посмотрел на лица окружающих. На них читался плохо скрываемый азарт, за этот кляссер многие готовы были побороться.

– Вот я удивляюсь, кто из нас продает? Вы или я? Кто цену назначает?

– Продаю я, предметы дорогие, и я хотел бы знать, сможете ли вы их купить. – Вадим улыбнулся, а барыга поморщился. Становилось ясно, что новичок непрост.

– Ну давайте отойдем, будем разговаривать. А лучше пошли к «Вовчику», присядем, за чайком обсудим.

– А кто такой Вовчик?

– Сразу видно, что вы – не местный. «Вовчик» – это ресторанчик, здесь, за углом. Наш же, местный, держит.

В душном шалмане народу было немного.

– Меня зовут Андрей, но лучше – Косой. Так привычнее… – Барыга выразительно потер замерзшие руки.

– Лучше – Андрей. Потому что я – Вадим.

– А, как скажете. Что пить будете?

– Кофе.

– А что-нибудь покрепче?

– Нет, спасибо. И потом я спешу. Давайте сразу к делу.

– Хорошо. Так сколько, вы сказали, это, по-вашему, все стоит?

– Я ничего не сказал, я у вас спросил… – Вадим посмотрел на барыгу.

– Мне показалось, что вы что-то сказали.

– Послушайте, или мы сейчас будем серьезно говорить, или я ухожу. Вы же понимаете, с таким материалом я покупателя найду. – Вадим немного повысил голос, хотя и прекрасно понял, что вся эта преамбула не что иное, как ритуал.

– Да что вы такой сердитый. Это мне сердитым надо быть, это я на холоде целый день стою, чтобы копеечку заработать.

– А вы не стойте. Идите работать…

– Вам легко говорить – у вас, видимо, дядя-миллионер в Америке умер и наследство вам оставил. Или вы такой ценный сотрудник, что вас берут во все эти новые конторы с руками и ногами? Значит, вам повезло.

– Нет, дядя у меня не умер. У меня умер отец. И не так давно. А все остальное вас не касается. – Вадим вдруг почувствовал, как в его голосе появились материнские интонации – немного высокомерные и жесткие. Таким тоном она разговаривала со случайными людьми. Вадим этот тон не любил, а потому очень хорошо запомнил, чтобы не перенять. И вдруг!

– Я действительно спешу, Андрей. У каждого сейчас свои проблемы. – Вадим немного смягчился.

– Понятно. – Барыга затянулся сигаретой и осторожно произнес: – Золото есть золото. Оно всегда дорогое. Но видите ли, в нумизматике очень важен не столько металл, из которого отчеканена монета, но и ее состояние, ее редкость, так сказать. У вас здесь в основном червонцы царские. А их к редким монетам отнести нельзя. Так что цена будет складываться из цены металла, умноженного на вес, ну и плюс из уважения к вам процентов пять – семь сверху.

– Не больно вы меня уважаете, исходя из озвученных процентов, – усмехнулся Вадим. – К сожалению, по такой цене я вам не отдам монеты. Во-первых, я буду их продавать не подборкой, не коллекцией, а по одной, оговаривая цену каждой. Состояние у всех разное. Например, семь с полтиной 1897 года практически в идеальном состоянии, а червонцы девятисотых – так себе, потертости видны.

– Вы что, в теме? – Барыга удивленно посмотрел на Вадима.

– Немного. Ровно настолько, чтобы не продешевить. Мне нужны наличные.

– Понятно. Тогда давайте писать список.

– У вас денег хватит все это выкупить? Вы же сами сказали, что «копеечку» зарабатываете?

– У меня неограниченный кредит, открытый одним богатым собирателем. Я ему коллекцию подбираю, он мне деньгами помогает. Единственное, придется подождать вам немного здесь, пока я к нему смотаюсь.

– Ничего страшного. Если мы с вами договоримся, я вас на машине к нему подвезу и подожду внизу. Так и мне будет спокойнее, и вам с деньгами огромными по городу бегать не надо будет.

Вадим с барыгой просидели в ресторане часа два. Торг шел тяжелый, поскольку каждый понимал, что уступка в одной позиции неизбежно повлечет уступки и в других. Но один осознавал, что не каждый день приходит такая подборка золотых монет, а другой – что вырученные деньги должны стать основой бизнеса, а потому каждый рубль, каждый доллар на счету.

Расчет они произвели на заднем сиденье такси, водителя которого попросили погулять около машины за дополнительную плату. Барыга довольно взвесил на широкой ладони кляссер, а Вадим, тщательно пересчитав пачки денег, уложил их в свой портфель.

– Ладно, приятно было иметь дело. – Барыга неожиданно галантно склонил голову в поклоне.

– Взаимно, – улыбнулся Вадим, – если что, опять прибегу к вам.

– А что, есть с чем? – Барыга от удивления замер.

– Есть, но пока это все будет лежать мертвым грузом. Я же сказал – если что.

– Буду рад.

Они распрощались. Вадим попросил подвезти его до «Белорусской», но, доехав до Миусской площади, он расплатился с таксистом и вышел из машины. До его офиса-флигелька оставалось совсем чуть-чуть, и Вадим решил этот отрезок пройти пешком. Крепко сжимая ручку портфеля, где лежало его будущее в виде тугих, пахнущих сыростью и типографской краской пачек, он медленно шагал по скверу. Миусскую площадь он знал хорошо. Раньше тихая, стоявшая на задворках улицы Горького, она была образчиком уютного городского уголка со всеми атрибутами счастливой детской жизни – качели-карусели, песочница, мороженщица. Квадрат сквера был тенист, а дома, выстроившись в каре, охраняли место от шума близкой железной дороги. Вадим сюда ездил заниматься в математический кружок – большое здание Дома детского творчества выходило прямо в парк. Потом здесь, неподалеку, он готовился к вступительным экзаменам. В любое время его жизни этот уголок был аккуратен и приятен. Но сейчас – Вадим оглянулся по сторонам – сквер был усыпан мусором, газоны вытоптаны, кусты не подстрижены, чугунная ограда покрылась седой пылью. Вдоль проезжей части валялись коробки и овощной мусор – следы стихийного негоциантства. «Да, мать в чем-то права. Беспорядок стремителен в своем наступлении. Впрочем, не всегда так будет. Будет и по-другому». Вадим подтянул на руке портфель, набитый деньгами, и с удовлетворением вздохнул. Впереди была неизведанная интересная жизнь, в которую не терпелось включиться. Впереди его могло ждать невероятное будущее, о котором он читал в книжках. И это будущее вполне искупало весь этот временный уличный беспорядок. «Сейчас приду в свой офис, и мы составим подробный план действий. Надо, чтобы люди понимали, что на них тоже лежит ответственность и они тоже строят свое дело. Ну и конечно, заинтересованность материальная нужна. Надо об этом подумать». Вадим завернул за ограду сквера и оказался перед Домом детского творчества. Был уже вечер, и несколько окон горело – там, видимо, шли занятия. А одно окно было приоткрыто – воздух был по-весеннему мягкий, и из этого окна слышалось пение. Высокий девичий голос выводил мелодию, которую Вадим слышал и раньше. Мелодия, пронзительно доверчивая, разливалась по переулку и заставляла замедлить шаг. Так бывает московскими вечерами, когда город становится одинок и на улицах остаются только шум деревьев, дождя, ветра и звуки случайной музыки. Вадим остановился под окнами. Он, вслушавшись в высокий девичий голос, в эту знакомую мелодию, неожиданно для себя осознал все, что произошло с ним, с его семьей в последнее время. И в этот момент совершенно отчетливо понял, что свободой, которая наступила и которой так радовался, он имеет полное право распорядиться совершенно неожиданным образом. А мелодия тем временем набирала звук, заполняла все пространство старого сквера, и голос девушки становился все увереннее и сильнее.

На кухне шумела вода, хлопала дверца холодильника, гремели вилки и ножи. Вадиму показалось, что домашняя утварь внезапно ожила и взбунтовалась. Ему даже и в голову не могло прийти, что его тихая и выдержанная Галя может производить столько шума. Он попытался в этом шуме что-то объяснить, но только еще больше накалил обстановку – неизвестно откуда появилась чугунная сковорода, которая с жутким грохотом опустилась на горящую газовую конфорку.

– Ты что, ее знал раньше? Нет, конечно, это удивительно все, я бы даже сказала – экстравагантно, но и у экстравагантности должны быть причины! – Галя заправила за ухо белую прядь и бесцельно вытащила мясорубку.

– Подожди, не сердись! Да и сердиться не на что. Я тебе все расскажу. Ты только не перебивай!

– Что ты можешь мне рассказать? Что тебе в голову пришла идиотская идея стать благотворителем? Не заработав ни копейки?! Или ты отцовское наследство будешь транжирить?!

– Галя, успокойся, кто тебе сказал, что я собираюсь что-то транжирить?!

– А что? Что ты собираешься делать? Нет, ты мне объясни, как будет выглядеть этот твой бизнес?! Ты будешь нянчиться с девицами, они будут… Что они будут делать? Как ты себе вообще это представляешь?!

Вадим промолчал, только выразительно потянул носом – пустая чугунная сковородка, поставленная на огонь, едко запахла дымом.

– Из-за тебя все! Почему нельзя нормально, по-человески, как договорились? Почему надо все ломать?!

– Да что ломать?! Если ничего не построено еще, – рявкнул, не выдержав, Вадим. – Что мы – я, ты – построили, чтобы сломать? О чем ты говоришь?!

– Семью, планы! Все, о чем договаривались! – закричала Галя и сунула под ледяную воду сгоревшую сковородку. Сковородка зашипела, запахло мокрой гарью. В большой кухне стало тесно от скандала.

В эту ночь Вадим спал на диване – Галя не разговаривала, как он ни пытался объясниться.

Впрочем, в офисе его идею встретили тоже неодобрительно.

– Вадим, мы в этом ни черта не понимаем, не получится у нас!

– Старик! Ты спятил! На кой черт тебе эта девчонка?! Ты что с ней делать будешь?!

Вадим или отмахивался от всех вопросов, или пускался в пространные рассуждения. Реакция коллег его не очень волновала – в конце концов, если люди уйдут, на их место придут другие. Коллеги – это вам не жена. С ней разговаривать было тяжелее всего. Галя разволновалась не на шутку – здравый смысл на некоторое время отступил, освободив пространство беспокойству, ревности и подозрительности.

Решение пришло в тот самый вечер, когда он стоял под окнами и слушал щемящую мелодию. Вадим помнил, как вошел в здание Дома детского творчества, потоптался в темном фойе, а потом прошел в кабинет директора.

– Здравствуйте, скажите, а у вас сейчас бывают концерты?

– Какие концерты? – Усталая дама в пиджаке с огромными плечами даже вздрогнула от неожиданности.

– Ну вот, я слышал, у вас поет кто-то. Голос такой красивый…

Дама заглянула в расписание, лежащее на столе под стеклом:

– А, понятно. Нет, эта группа пока не выступает. Только в наших отчетных концертах, перед родителями.

– Ну хорошо, а когда такой будет? Я хотел бы попасть.

– В субботу, в двенадцать дня. Вход родителям участников свободный. Остальным – платный. Вы – кто?

– Я – заинтересованное лицо.

Директор внимательно посмотрела на Вадима и на всякий случай улыбнулась:

– Спонсор?

– Пока нет. Вот схожу на концерт…

Дама встала и вышла из-за стола.

– Обязательно сходите, обязательно… Сейчас такие времена наступили – никто, решительно никто, не желает отдавать своих детей заниматься музыкой. Всем кажется, что это теперь бесполезное занятие. – Директор помолчала. – Или нет возможности. Все теперь выживают…

– А что, у вас занятия дорого стоят?

– Что вы! Некоторые кружки бесплатные… Дело не в нас, дело в том, что родители вынуждены крутиться, чтобы на жизнь заработать… Это вам не нормированный рабочий день с гарантированным окладом.

Вадим молчал. Ему хотелось вступить в спор, но, глядя на усталое лицо дамы, на ее дешевые туфли, купленные на рынке, он промолчал. Вадим ясно понимал, что такое государственное учреждение сейчас заработать денег не может. Что установи Дом творчества плату за свои занятия, и так почти беспризорные дети вечно работающих взрослых совсем окажутся не у дел.

Вопросы социальной справедливости в период ее относительного присутствия в обществе Вадима трогали мало, сейчас же он для себя решил, что лучшее в равенстве – это возможность стать экономически независимым, возможность открыть свое дело. Вадим очень быстро сообразил, как выгодно было бы перевести этот знакомый с детства Дом творчества на хозрасчет.

– Я вас научу, – неожиданно для себя произнес он. – Я вас научу, как сделать так, чтобы и работа шла, и деньги были, и ребята занимались. Только сначала схожу на концерт.

Кабинет директора он покидал солидно, не торопясь, переполненный энтузиазмом и великодушием.

Концерт проходил в большом зале, который Вадим знал еще по районным математическим олимпиадам. Народу было немного, в основном взрослые. Вадим пришел одним из первых и занял место в углу, чтобы не очень выделяться. Со своего места он наблюдал за публикой – скромно, порой даже бедно одетой. Вадим обнаружил, что вокруг много людей, едва сводящих концы c концами. Его это не очень удивляло, но рождало какое-то чувство собственной вины. Он его от себя не гнал, а, обстоятельно проанализировав, решил, что в его случае удовольствие от бизнеса возможно только с продуманной благотворительностью. Сейчас, сидя здесь, имея в кармане отцовское наследство и еще не заработав ни копейки, он твердо решил часть заработка отдавать нуждающимся.

Концерт начинали малыши – двое мальчишек не в унисон терзали балалайки. Бабушка, по всей видимости, одного из них сидела в первом ряду и беспрестанно кивала. Затем толстая девочка с косами сыграла «Болезнь куклы» Чайковского, после чего на сцену выставили нехитрую аппаратуру.

– Рок-группа «Челленджер», – объявил конферансье, и на скрипучие подмостки вразвалочку вышли пацаны лет тринадцати. Одеты они были во все джинсовое и всем своим видом напоминали небезызвестный «Ласковый май». Песня, которую они запели, была русским перепевом известного английского шлягера. Слушать это было ужасно весело, особенно учитывая те гримасы, которые строили певцы. «Хорошо, что они машины на перекрестках не моют», – менторски подумал про себя Вадим, но, когда те затянули уже про «Светку Соколову», он не выдержал и под грохот гитар выскользнул в фойе. Звуки музыки стали приглушенными, и Вадим не спеша стал прогуливаться по длинному коридору. Он любил это здание еще со школьных времен, хотя тогда и не отдавал себе отчета в этом. Просто в этих стенах ему было спокойно, интересно, и он оставался самим собой. Вадим вдохнул воздух – и пахло сейчас точно так же, как и раньше, – паркетной мастикой и молочными коржиками…

– Ты опять не рассчитала время! И зачем тебе этот шарф был нужен?! – Высокая худая тетка скорым шагом шла прямо на Вадима.

Вадим еле успел отскочить, потому что дама двигалась с крейсерской скоростью и курс менять не собиралась.

– Шарф! Столько времени искать этот шарф! – Тетка по-прежнему голосила, а Вадим оглянулся в поисках адресата. В фойе никого, кроме них, не было. Тетка внезапно остановилась, рванула ручку какой-то неприметной двери, и при этом маневре из-за ее спины показалась девочка. Невысокая, худая, она шла ссутулившись, к тому же лениво-косолапо, почти запинаясь нога за ногу. В полумраке фойе Вадим хорошенько ее не разглядел, но глубокие карие, почти черные глаза, два крыла темных волос, обрамляющих мягкое, немного грустное лицо, он увидел сразу.

– Все! Мы опоздали! – воскликнула тетка и со всей силы рванула дверь, ведущую за кулисы. Девочка так же молча проследовала за ней.

Вадим еще немного потоптался около стенда с фотографиями и вышел на улицу. Там, ослепленный бешеным весенним солнцем, он выкурил сигарету, походил вдоль разоренной клумбы, купил мороженое, съел его с почти детским наслаждением и только потом вернулся в зал.

– Ария из оперы Доницетти «Любовный напиток». – Конферансье, словно аист, важно пересек сцену, на которой уже стояли огромный рояль, пюпитры с нотами и стулья. Через минуту стулья были заняты скрипачами и виолончелистом, а за роялем сидел сухой пожилой человек. А затем на сцену, так же косолапо запинаясь ногами, вышла та самая девочка, которую Вадим видел в фойе. Одета она была в узкое черное платье – такие, похожие на резинку, почему-то обожали теперешние модницы, а на шее у нее красовался воздушный сиреневый шарф. «Тот самый, который так долго искался», – машинально подумал Вадим. То ли в спешке, то ли умышленно шарф был повязан поверх длинной косы. Девочку встретили аплодисментами, пожалуй, самыми продолжительными за все время концерта. Пожилой человек вскочил из-за рояля и стал возиться с микрофоном, потом он что-то спросил у солистки, ласково притронувшись к ее плечу. Вадим, оглянувшись, увидел, что людей в зале прибавилось – группа подростков расположилась почти сзади него, а рядом в крайнем проходе стояли сотрудники Дома творчества. Потом наступила тишина, зазвучала музыка, и девочка запела. Со сцены лилась та самая мелодия, которую Вадим слышал на улице, под открытым окном, и голос был тот же самый, но если тогда он просто слушал красивую музыку, то сейчас его передернул нервный озноб – ему стало страшно, что она собьется, что забудет слова или не возьмет верхние ноты. Но высокий голос выводил мелодию старательно, заученные итальянские слова произносились свободно, а лицо девочки казалось сосредоточенным и спокойным, и Вадим успокоился. Как и всех в зале, его заворожили музыка, мягкий тембр голоса и необыкновенная красота девушки. «Она просто Мадонна!» – подумал Вадим, хотя все Мадонны, которых он видел на картинах, были разными. Девушка была похожа на итальянку – тот же взгляд черных глаз, темные густые волосы и лицо – лицо было белоснежное с пухлыми, немного капризными губами. И худобы, и стеснительной сутулости, и нерешительности взгляда – всего этого уже не было, или этого уже никто не замечал, слушая дивный голос.

– Хороша! А как поет, какие данные… У нее меццо-сопрано, но иногда чуть-чуть проявляется хрипотца, ровно настолько, чтобы придать шарм голосу. Впрочем, я не специалист, а наши преподаватели очень высокую оценку дают ее способностям. – Вадима в полумраке зала отыскала директор Дома творчества.

– Да, – выдохнул Вадим, – удивительно… хотя я ничего не понимаю в музыке и голосах. Но я чувствую, что это очень хорошо…

– Вы правильно чувствуете, – повысила голос директор, поскольку маленький зал взорвался аплодисментами, – она удивительная девочка. Умная, почти отличница, скромная и очень талантливая. Но пойдет учиться в педагогический, будет воспитательницей в детском саду.

– Как – воспитательницей, а голос?

– Так мать решила. Она ее одна воспитывает, тяжело…

– А как же пение?

– Пением денег не заработаешь, сами понимаете. И потом еще надо поступить в музыкальное училище, а для этого надо отдельно вокалом заниматься… А она у нас только два раза в неделю поет… Но мы же не можем дать такую подготовку.

– Ошибаетесь. – Вадим посмотрел на директора. – У вас занятия на очень высоком уровне. Вот я к вам ходил в математический кружок и поступил в Бауманский.

– То-то я смотрю, лицо знакомое, но вспомнить не могу! – Директор всплеснула руками. – Ну я рада, очень рада, что мы помогли вам.

Вадим улыбнулся – говорить, что задачки по математике и алгебре были для него лучшим развлечением, не стоило. Вадиму надо было, чтобы директор прониклась к нему симпатией и благодарностью.

– Помогли – не то слово. Думаю, что и этой девочке тоже поможете.

Уже объявили антракт, и директор повела его в свой кабинет выпить чаю.

– Боюсь, что тут мы бессильны – у девочки редкий голос. Вернее, тембр. Она ездила с остальными нашими музыкантами на конкурсы, и везде отмечали ее способности. Плюс она фантастически трудолюбива – может заниматься часами. При этом и в школе успевает.

– Она в каком классе?

– В выпускном. Вот через месяц сдаст экзамены и отправится в педучилище.

– А после школы здесь уже заниматься нельзя? Потом в Москве столько всяких музыкальных училищ, в конце концов, консерватория есть.

– Все так. Но у нас занимаются только школьники. А что касается музыки – без везения и помощи поступить сложно, а на жизнь музыкой заработать нельзя. Во всяком случае, так считает мать девочки.

– Жаль, она, по-моему, очень способная! И внешность у нее такая…

– Вот, вот… Сергей Фомич тоже говорит, что редкое сочетание – голос, внешность, трудолюбие, полное отсутствие дурных амбиций…

– А кто такой Сергей Фомич? – Вадим был неприятно удивлен наличием какого-то авторитета.

– Как кто? Наш музыкальный руководитель, он с ней занимается с самого первого дня. Он за роялем был.

Вадим вспомнил сухого пожилого человека на сцене.

– Ирина Леонидовна, а как можно переговорить с этой девушкой? Вернее, с ее родителями?

– Я немного знаю эту семью. Алю растит мать. Женщина строгая, требовательная, не позволяющая детского вольнодумства. По этому поводу я даже однажды с ней поспорила – Алю держат в ежовых рукавицах, а, как я понимаю, для творческой натуры это не самое лучшее. Впрочем, по моим наблюдениям Аля, несмотря на возраст, нашла способ ухода от материнской строгости – музыка и чтение. Девушка она очень образованная и умеющая думать. Мне иногда кажется, что она мудрее матери. И снисходительнее. У детей в неполных семьях раннее взросление и ранняя мудрость – я такое неоднократно наблюдала здесь. Аля с матерью живут непросто, поэтому-то и такой выбор профессии.

– Да-да. Понимаю…

– А что вы бы хотели обсудить, если не секрет?

– От вас никаких секретов. Я бы хотел предложить оплатить обучение этой девушки вокалу. В музыкальном училище.

– Я вам дам их домашний телефон, позвоните, переговорите.

– Нет, я бы хотел это сделать здесь, при вас, поскольку считаю вас причастной к открытию такого таланта. – Вадим сам не подозревал, что умеет быть таким льстивым. Но ему важно было, чтобы все разговоры о будущем этой необычной девушки велись в присутствии третьих, проверенных и надежных лиц. Чтобы мать девушки не заподозрила ничего неприличного, чтобы его предложение смогли оценить как солидное, серьезное. А солидными по-прежнему считались государственные учреждения.

– Я вас поняла, попробую их пригласить сюда. Вы готовы сейчас разговаривать?

Вадим на секунду замялся, а потом кивнул. Он боялся долго раздумывать – очень необычным было то, что он сейчас собирался делать. Это никак не вписывалось в его прежние планы, это противоречило его характеру – замкнутому, не любящему посторонних, незнакомых лиц. Вадим же отлично понимал, что, сделав подобное предложение, он будет и в дальнейшем ответственен за эту судьбу. «Я никогда ничего не понимал в музыке, я не знаю, чем сопрано отличается от меццо-сопрано, я не умею разговаривать с детьми. А эта девушка – еще почти подросток», – все это промелькнуло в его голове, но упрямство и твердая решительность, свойственные его характеру, взяли верх.

– Да, я хотел бы сейчас переговорить с ними. В конце концов, надо понимать, как отнесется мать к подобному предложению.

Через двадцать минут в кабинете сидела та самая сухопарая тетка, а позади стояла девушка.

– Аля, садись тоже. – Директор насильно усадила ее на стул.

– Что еще случилось? Если платить теперь надо, то мы уйдем! Я слышала, что вроде платные теперь занятия будут. – Серая тетка говорила тихо, но было понятно, что за негромким голосом, осторожными манерами скрывается характер. Характер сильный, сложный и не очень приятный. Смирение, читавшееся в глазах, не убеждало, а настораживало.

– Нет, нет! Речь пойдет о вещах скорее приятных. – Ирина Леонидовна оглянулась на Вадима. – И очень важных для Али.

– Да-да, – неожиданно хриплым голосом произнес Вадим. – Я… мы… наша компания хотела предложить вашей дочери обучение вокалу в одной из лучших школ Европы. Мы оплатим полностью курс, проживание. Необходимо только ваше согласие.

– Да-да, – очень вовремя пришла на выручку директор. – Между прочим, Вадим Алексеевич – человек здесь не случайный! Он воспитанник нашего Дома творчества, выпускник института имени Баумана, владелец известной компании. Он принимает участие в талантливых людях, помогает им достичь профессиональных высот.

Вадим смутился – он не мог подтвердить сказанное, поскольку компания только была учреждена, а помощь этой девушке была частью плана по собственному обогащению. Вадим уже несколько недель скупал книги о неизвестной ему доселе профессии «менеджмент в области музыки». Мать девочки недоверчиво посмотрела на благодетеля:

– Насколько я вижу, вы очень молоды. Ненамного старше моей дочери, позвольте мне усомниться в вашем предложении и в ваших намерениях. И потом, сколько будет стоить это обучение?!

Ответ прозвучал тихо, но очень определенно. Вадим пытался найти нужные слова, но не находил их. Что он мог сейчас сказать в этом кабинете. Что у него есть деньги, которые могут помочь получить надлежащее музыкальное образование? Что он хочет попробовать совсем неизвестное ему дело? Что его тронул голос этой девушки? Не внешность, необычно красивая, а именно голос – ведь тогда, стоя под открытым окном на углу сквера, он слышал только музыку и голос. Что он мог сказать этой сухой, похожей на классическую менторшу, женщине? Ее подозрительность рождала в нем сомнения. Сомнения в правильности его поступка, сомнения в том, что его кто-нибудь поймет. Жена уже несколько дней пытается выяснить с ним отношения. Она даже звонила матери (нелояльность высшего порядка в представлении Вадима), пытаясь поделиться тревогами. Хорошо, что мать лишь рассеянно выслушала сноху и отделалась дежурными фразами. И вот сейчас эта тетка…

– Простите, как вас зовут? – Вадим расправил плечи и как можно спокойнее посмотрел на мать девушки.

– Елена Семеновна. – Тетка была намеренно суха.

– Вадим Алексеевич, может быть, вы подробнее расскажете, как все это будет происходить… Здесь же детали важны – тревога родителей очень понятна в таких ситуациях, – пришла на помощь директор.

– Конечно, с удовольствием. – Вадим откашлялся и понял, что особо рассказать ему нечего. Не успел он узнать, в каких учебных заведениях лучше всего учат вокалу, как юридически оформить эту помощь, как объяснить, что деньги на обучение он даст в том случае, если в дальнейшем сможет сам распоряжаться карьерой этой девушки. Он неожиданно оказался авантюристом, и теперь нужно было не потерять лицо. Вадим вздохнул и вдруг вспомнил один из разговоров родителей. Речь шла о его сестре Ане, которую мать мечтала отправить учиться за границу.

– В Австрии есть прекрасные колледжи, есть школы, а сколько там полезного для человека, увлекающегося искусством, особенно музыкой. Я хочу оплатить ее обучение в одной из самых лучших школ вокала в Австрии. Точно сейчас называть это учебное учреждение я не буду – не хочу бежать впереди паровоза. В общем, это выглядит так – мы узнаем правила приема, если по своим вокальным данным ваша дочь подходит, я перевожу деньги за обучение на счет школы. Насколько я знаю, школа предоставляет пансион, если же нет – я оплачиваю жилье на все время обучения.

– Вы предлагаете мне послать дочь одну в незнакомую страну?

– Во-первых, она уже взрослая. Во-вторых, я никогда не слышал, чтобы студенты приезжали учиться в другой город или даже страну вместе с родителями. В-третьих, вы сможете сами все посмотреть – условия, переговорить с преподавателями, ознакомиться с расписанием.

– И оставить ее одну?

– А вы предлагаете мне оплатить ваше проживание там же? – Вадим не сдержался, поскольку его очень раздражало равнодушно-постное лицо собеседницы и внимание лишь к финансовой стороне дела. Мать Али не спросила ни о чем, кроме как о сумме, в которую обойдется обучение дочери. Такое впечатление, что она попросит ее наличными.

– Точную сумму я тоже не могу назвать – все зависит от тех предметов, тех лекций, на которые она запишется.

– Я не знаю. Вам-то зачем это надо? – После продолжительного молчания тетка посмотрела на Вадима.

– У меня бизнес такой. Я вкладываю деньги в таланты. Раскручиваю их, даю им возможность славы и денег. Сам зарабатываю. Раньше это называлось – импресарио. Теперь продюсер. У нас в стране их практически нет. Я буду одним из первых. – Вадим теперь говорил спокойно, уверенно. Как только было произнесено, что им на самом деле движет, появился кураж. – Поймите, часто бывает, что человек талантлив, способен, трудолюбив, но нет возможности пробиться. Или характер такой, или обстоятельства сильнее, или конкуренция высока. Но чаще всего человек плохо себе представляет, с чего начать. А ведь старт – это чуть ли не самое главное…

– А я думала, что талант важнее всего. – В словах тетки слышалась неприкрытая ирония.

– Да, без таланта не будет ничего… Но иногда и с талантом ничего не случается. – Вадим помолчал. – Впрочем, решайте сами. Думаю, что способных людей немало и многие из них решатся рискнуть. Тем более что деньги на этот риск дает другой.

В кабинете директора повисла тишина. Чувствовалось, что мать девочки взвешивает все «за» и «против» и старается не прогадать. Опасения тоже присутствуют, но сейчас они уже не те, что в начале разговора. Вадим же теперь совершенно не волновался – он знал, что честен перед этими людьми, а уж как он собирается зарабатывать деньги, никого не касалось.

– Я поеду учиться, – прозвучало неожиданно. И все присутствующие уставились на девушку, которая умудрилась спрятаться за худой материнской фигурой.

– Тебе семнадцать лет. – В голосе матери послышалась привычная враждебная покровительность.

– В июне мне исполнится восемнадцать. И я смогу сама решать все вопросы. Я бы очень хотела учиться пению. – Последние слова были обращены к Вадиму.

– Аля, все равно надо прислушаться к мнению взрослых. – Директор пыталась не обострять ситуацию. – Мы еще поговорим с Сергеем Фомичом. Он все-таки работает с тобой несколько лет, он тоже должен высказать свое мнение.

Ирина Леонидовна, извинившись, выскочила в коридор и, поймав за руку первого попавшегося школьника, послала за преподавателем музыки.

Сергей Фомич вошел в кабинет с суровым, немного брезгливым выражением лица. Но, увидев там Алю с матерью, неожиданно расплылся в радостной улыбке.

– Вот кого чествовать сегодня надо! Аля, ты сегодня просто сама себя перехитрила! Не побоялась взять верхние ноты как положено – и вот, на тебе, все получилось!

– Сергей Фомич, присядьте на минуту! – Директор прервала поток дифирамбов. – Вот, Але предлагают учебу за границей. Как вы считаете?

Преподаватель внезапно огляделся – только сейчас он заметил в кабинете постороннего.

– А на каких условиях? Главное, в кабалу не попасть! Многие талантом хотели бы воспользоваться. – Сергей Фомич выразительно посмотрел на мать девушки, а все присутствующие за словом «талант» расслышали слово «красота». В том, как преподаватель музыки коснулся плеча своей подопечной, как он смотрел на нее, в самой позе было что-то суетливо-бабское.

– Простите, но ваше мнение я бы хотел учесть, обсуждая детали самого обучения. Ваши советы как профессионала могут быть чрезвычайно полезными, но все же остальные аспекты этого дела я предпочел бы обсуждать с самой Алей и Еленой Семеновной.

– Вы знаете, я педагог с большим стажем, и я тоже могу посоветовать, и в людях я разбираюсь. – Педагог передернул плечами и посмотрел на девушку.

«Да он влюблен в нее!» – промелькнуло в голове у Вадима. Он не был очень сметливым человеком в подобных вопросах, но ревниво-тревожный взгляд, который пожилой педагог бросил на свою подопечную, от него не укрылся.

– Вадим Алексеевич! Я очень хочу учиться петь, – прошептала Аля. Но ее услышали все.

В жизни Вадима наступил кошмар. Кошмар был всеобъемлющим – он распространялся и на собственный дом, и на работу, и на дом матери. Никто так и не смог понять, когда это безумное решение пришло в голову тихоне Вадиму, откуда взялась у математика идея стать музыкальным продюсером. Мать презрительно называла его «гастрольным директором».

– Ты не представляешь, что это за бандитская среда! Я знаю не понаслышке. Отец одного такого от тюрьмы спас – билетами на Пугачеву спекулировал. И вообще это не занятие для мужчины!

Мать Вадим слушал привычно-покорно, не переча. Он знал, что на него у Варвары Сергеевны сил надолго не хватит. Мать будет ворчать, но потом переключится на приятное – на сына Юру, предсказуемого, блестящего, уверенного в себе чиновника уже достаточно высокого ранга. Это вам не какие-то музыкальные авантюры! Правда, сам Вадим в поведении и образе жизни младшенького видел много тревожных моментов.

В офисе, маленьком симпатичном флигельке, когда Вадим объявил о генеральной линии, повисло сначала молчание, потом Бочкин проронил: «Ни фига себе – как тебя синусоит!», а бывшие сокурсники стали собирать вещи.

– Мы бы хотели делом заняться. Деньги семьям нужны, – пояснили они.

– А почему вы думаете, что мы не заработаем денег? – вежливо спросил Вадим.

– Потому что это бред. Какая-то девчонка, какие-то занятия. Может, это тебе самому надо – о ее будущем заботиться?! А нам семью кормить надо сейчас!

– А чем бы вы хотели заняться? Что, по-вашему, сейчас может принести денег?

Сокурсники замолчали.

– Торговля все равно чем. Верно? – ответил сам себе Вадим. – Так и начинайте торговать. Кто ж вам запрещает?! Развивайте самостоятельно различные направления, представьте мне бизнес-планы и работайте. У нас компания с солидным уставным капиталом – я специально это устроил, чтобы никто не сомневался в нашей финансовой надежности, у нас есть приличный офис – место для переговоров и встреч, у нас есть все для старта. Работайте! Только не ждите, что я буду вам давать четкие рекомендации, вы их будете выполнять и на этом дело закончится. Для этого не надо было открывать собственное дело. Каждый, принесший в компанию прибыль, будет иметь солидный процент. И это правило мы закрепим документально. Но, повторяю, приоритет – это открытие солидного продюсерского центра. Со всем набором услуг, который он подразумевает. И все деньги, которые мы будем зарабатывать будут идти именно на это.

– А какие услуги он подразумевает? – На лице Бочкина вдруг нарисовалась неприличная ухмылка.

– Заткнись, – на правах друга бросил Вадим, – ничего непристойного. Мы начнем с того, что будем покупать, а потом перепродавать. Этого позора хватит с лихвой.

Вадим не стал слушать, что скажут его подчиненные. Он быстро собрался и вышел на улицу. Осталось дождаться завтрашнего утра. Если в офисе будут люди, значит – «корабль поплыл».

В его собственном доме все обстояло гораздо серьезнее. Галя, спокойная и рассудительная молодая женщина, потеряла покой, сон и здравомыслие. Вместе со всем этим исчезла выдержка. Сначала, когда она только услышала о планах мужа, Галя только рассмеялась – какая музыка?! Муж мог только барабанить по столу в такт утренним радиопозывным. Какой вокал, если в опере Вадим был в одна тысяча девятьсот не помню каком году.

– Что ты слушал тогда? Какую оперу? – спрашивала его Галя.

– Не помню. Помню только, лошадь выводили на сцену, – отвечал муж, и только по этой примете Галя понимала, что речь об «Иване Сусанине».

Но Галя мужа недооценила – Вадим засел за книги по музыке и вокальному искусству. Вадим накупил кассет с известными ариями, Вадим доставал билеты на спектакли Большого театра и очень быстро стал узнавать контральто и баритон. Вадим на появившихся развалах скупал зарубежные музыкальные издания – он, отлично владевший английским, читал все подряд, взахлеб и очень скоро дал Гале небольшую тетрадь, в которой была подробно описана схема раскрутки певца и изложена структура продюсерской компании. Прочитав тетрадь, Галя поняла, что увлечение Вадима – это всерьез и надолго.

– Послушай, скажи мне честно, такой поворот, такое изменение планов – это все из-за этой девушки? Из-за нее? – Галя плохо спала по ночам и терзала Вадима вопросами.

– Совсем нет, вернее, да… Скорее, и да, и нет… Понимаешь, если бы я не услышал тогда, как она поет, если бы я не почувствовал тогда эту музыку, ее голос, я бы, наверное, никогда бы это и не придумал. Помню, я тогда стоял, слушал, а там на улице такая грязюка была, такой бардак, ветер бумагу гоняет, бананы тухлые в коробках торговцами брошены. Ветер весенний, приятный, бумага грязная, бананы вонючие и музыка… Музыка такая, как будто из души только что вынули и по миру пустили… Чтобы все почувствовали красоту… Ты понимаешь меня?

Галя не очень понимала – Вадим никогда так не разговаривал, никогда так не чувствовал. Во всяком случае, ей казалось. Вадим был математиком, любившим строгость линейных уравнений и замкнутость аксиом. А тут – на тебе – бананы, ветер, музыка. Нет, думала Галя, все дело в этом юном даровании. Она тайком – эти тайные поездки есть в жизни каждой жены – съездила, посмотрела на Алю. «Господи, да ее просто не кормят!» – это была первая мысль. «Но поставь ее на каблуки, распеленай из этого старого шерстяного платка и причеши – и получишь богиню!» – это была вторая мысль, которая ранила Галину душу.

«Она тебе понравилась? Да? И ты решил изменить все наши планы?! Да?» – эти вопросы вертелись на языке Гали, и она себя не сдерживала. Она устраивала небольшие скандалы с неизменными криками и слезами, во время которых Вадим только хлопал глазами и пытался найти в доме валерьянку. Он терялся от ее криков и только чувствовал себя виноватым, но характер и упрямство не позволяли отступить. Тем более что идея ему нравилась все больше и больше. Несмотря на незаслуженные, несправедливые обвинения, Вадим никогда не отвечал Гале злостью. Он больше молчал, но всем видом показывал, что у него никаких сомнений в выбранном пути нет. Как ни странно, это возымело действие, и скандалы в доме прекратились. Галя все-таки взяла себя в руки и стала на сторону мужа. Но сделала она это неискренне. Галя не прочувствовала его настроение, не смогла понять побуждения, не верила в сердечность помыслов. Она встала на его сторону, чтобы сохранить семью и хоть как-то контролировать своего, как оказалось, непредсказуемого тихоню мужа. Вадим же обрадовался, что вдруг так все быстро успокоилось, обрадовался, что нет криков, выматывающих ночных бесед с подтекстами и ловушками, обрадовался, что по вечерам не «рассматривают под лупой» каждое его слово. Он вздохнул с облегчением и с удвоенным пылом стал посвящать жену в свои планы. Когда же он объявил, что надо собираться в Австрию, что они летят на встречу с преподавателем одной из лучших вокальных школ Европы, Галя заплакала. Добиться вразумительного объяснения Вадим не смог и впервые за все время их семейной жизни пожалел, что не холост. Наличие преград и отсутствие единомышленников его раздражали.

У горы Капуцинерберг

«…Нет, больше всего на свете он не любил так рано вставать. Они с сестрой и отцом выходили из дома на Гайдегерштрассе затемно. Воздух над улицами еще не успел стать голубым, а просто висел зимней черной кисеей. Город просыпался – в окнах был свет, и пахло печным дымом. Отец, высокий, закутанный в темный плащ, широко шагал впереди, дробный отзвук его башмаков разлетался по улице. Прижимая толстую нотную папку и изредка кланяясь, он почти бегом пересек площадь и на минуту замешкался на перекрестке. «Ну вот, он пойдет к Киршу», – упало сердце у Вольфганга. Он любил Кирша, старого переписчика нот и друга отца, он не любил ту дорогу, по который они потом шли к дворцу архиепископа. Так и есть. Отец оглянулся, окинул строгим взглядом брата и сестру: «Поспешим, мы не можем опаздывать к его сиятельству, сегодня последняя репетиция».

Леопольд Моцарт, вице-капельмейстер и композитор князя-архиепископа Зальцбургского, делал все возможное, чтобы устроить судьбу детей, используя свои придворные связи. Особенно пристальное внимание он уделял сыну.

Наннерль со временем превратится в молодую милую даму, выйдет замуж и вряд ли будет серьезно заниматься музыкой – так между собой давно решили супруги Моцарт. А вот Вольфганг удивлял их. И к этому удивлению примешивались и гордость, и страх.

Показался дом Кирша, маленький, как все на этой улице Зальцбурга. К этому времени Вольфганг успел целых два раза поссориться с сестрой. Она пыталась подгонять брата, запугивая всякими страшными персонажами, ею самой же и выдуманными. Кирш занимал маленькую квартирку на втором этаже. В его комнате с клавесином, горой писчей бумаги, всюду лежащими остро отточенными перьями было очень тепло и уютно. Близилось Рождество. Остролист висел над дверью, на бело-голубом фаянсовом блюде горкой лежали маленькие пряники. Леопольд сердечно поздоровался с Киршем. Их связывала давняя дружба, которая особенно поддержала Леопольда Моцарта в те дни, когда он, один из лучших учеников Аугсбургской гимназии, а впоследствии блестящий выпускник Зальцбургского университета по курсу философии и права, да к тому же профессиональный скрипач и органист, вынужден был пойти простым камердинером к графу Турнье. Леопольд Моцарт, конечно же, не подавал виду, как тяжело дался ему этот шаг. Но делать было нечего, деньги в семье закончились, заказов на музыкальные пьесы не поступало. Вот тогда-то Кирш и посоветовал Леопольду писать музыку для себя. Несколько пьес случайно услышал граф Турнье, нашел их похожими на произведения Скарлатти и рекомендовал своего камердинера на должность скрипача в Капеллу архиепископа. С того дня Леопольд Моцарт сделал весьма неплохую карьеру – сегодня он уже был вице-капельмейстером. У него были ученики, дети богатых родителей, он писал на заказ музыкальные пьесы, получал недурное жалованье у архиепископа. Денег, правда, все равно не хватало, к тому же, по здравом размышлении, Леопольд отказался от занятий с некоторыми из детей и уделял все больше внимания своему сыну… И сейчас, глядя, как маленький Вольфганг с позволения хозяина комнаты рассовывает по карманам пряники, отец совершенно отчетливо понял, что так мучило его последние месяцы. Именно ему, Леопольду Моцарту, предстояло принять решение – будет ли его сын, потеряв от детского счастья голову, носиться с другими мальчишками по берегу Зальцаха, в выходные пропадать в горах и иногда, к умилению родных, «играть музыку» на домашнем клавесине. Или… Или он, Вольфганг, своим талантом, как ключом, откроет ту самую дверь, которая за ним уже захлопнется навсегда. И за этой дверью будут каторжный труд, обиды, интриги, жестокие поражения, все то, к чему не всегда готовы взрослые, не говоря уж о детях. Быть может, будет Слава. Но Детства уже не будет никогда. Детством и Талантом – этими двумя золотыми монетами он должен будет оплатить Славу.

Леопольд в глубине души понимал, что уже все предрешено, что его отцовские амбиции давно взяли верх (что больше всего терзало) и что поднятый сегодня затемно со слезами Вольфганг, хлюпающий сейчас «оттаявшим» носом и моргающий сонными глазами, уже сделал свои первые шаги не как его сын, а как музыкант. Мудрый Кирш легонько подтолкнул их к выходу. Никто из этой семьи уже не имел права на сомнения. Их ждал не архиепископ, их ждали Музыка и Будущее.

Вольфганга действительно сморило от тепла, пряники в кармане очень утешали. Он вот уже неделю каждое утро ходил репетировать с отцом. На репетиции вокруг него были незнакомые взрослые. Они приняли его очень ласково. И не потому, что он был сыном вице-капельмейстера, а потому, что маленький мальчик, сидящий на стуле с двумя толстыми книгами и играющий свои первые пьесы, уже вызывал восхищение и еще не вызывал зависть. Настолько невероятно виртуозно бегали его пальцы, такими опьяняющими были его мелодии, что казалось – это просто удивительно удачное сочетание нот, каким-то абсолютно случайным образом имеющее отношение к этому мальчику. И завидовать казалось не нужным – повторить или написать лучше ему не удастся.

Вольфганг слезал со стула перед клавесином, непременно роняя оба пухлых тома, прятался в угол зала и наблюдал, как отец репетирует с остальными музыкантами. Отец иногда сердился, стучал по пюпитру, воздевал руки к небу и некстати вспоминал философов. Мальчик начинал переживать, ему очень не хотелось, чтобы отец и эти взрослые обижались друг на друга, и очень хотелось помочь первой скрипке, которая вечно спешила, или отстававшему на полтакта альту.

Он любил Гармонию.

Такое чудесное состояние души, когда окружающая тебя жизнь, самые простые ее предметы – кучерявые кочаны капусты у зеленщика на прилавке, ослик на привязи у фонтана, гомон уличных мальчишек – складываются в звуки, а потом в мелодии! Даже улицы его родного города звучали по-разному. Рядом с домом звучал альт. Улица, где жил Кирш, – там были виолончели, и мелодии были такие надежные и уверенные. Резиденция архиепископа – клавесин с его куртуазностью щипкового инструмента.

И только одно место не звучало. Вот как раз выйдя из дома Кирша, они с сестрой и отцом подошли к нему – монастырская каменная стена внезапно обрывалась, ее сменяла редкая чугунная ограда, за которой в тени соборной колокольни находилось старое кладбище. Вольфганг отбросил руку сестры, ускорил шаг и вцепился в плащ отца. Он очень не любил этот отрезок пути, но миновать его было невозможно – от дома Кирша до резиденции архиепископа, куда они спешили, это был самый короткий путь. Оказавшись под защитой отца, Вольфганг скосил взгляд – ему очень хотелось рассмотреть это страшное место. Там были цветы и еловые ветки в каменных низких вазах, аккуратные маленькие стелы из красивого камня, а припорошенные утренним снегом красно-зеленые листья дикого винограда смотрелись по-рождественски нарядно. Да нет, нет здесь ничего ужасного! Мальчик осторожно выпутался из отцовского плаща, и в это время его взгляд упал на человека – человека в черной короткой накидке и в черной шляпе. Из-за полей не было видно глаз и вообще лица. Он был не один, рядом с ним две или три точно так же одетые фигуры что-то делали около ограды. Вот что здесь было ужасным – эти молчаливые черные силуэты, двигающиеся в непонятном танце при полном отсутствии музыки. Забыв обо всем на свете, Вольфганг с громким ревом бросился прочь. Запутавшись, он сдернул с отца плащ, почти сбил с ног Наннерль, уткнулся на бегу в чью-то коричневую рясу, помчался дальше, провожаемый охами утренних горожан и визгливым лаем мелких собак… Отец его догнал у подъема на Фестунберг. Мальчик рыдал, его маленький паричок сбился набок. И тогда, впервые за все время своей службы у архиепископа, Леопольд Моцарт отменил репетицию. Они все втроем поднялись к крепости Хоэнзальцбург, отец разломал большой хлеб, купленный внизу у торговки, и раздал детям.

Они сидели на горе, жевали хлеб и молчали. Даже болтушка Наннерль перестала подшучивать над братом. Вольфганг встал, подошел к краю площадки. Внизу лежал город. Солнце уже уничтожило все следы снега и даже высушило дороги. Осенняя трава стала вдруг ярко-зеленой, отчего еще сильней покраснели на стенах плющ и виноград. Зеленые купола монастырей и соборов выделялись на фоне желтой листвы платанов. Высокое голубое небо и темные горы окрест. Было очень красиво. Но главное – здесь наверху, на Хоэнзальцбурге, была абсолютно музыкальная тишина – только шуршал по камням Зальцах своей известково-бирюзовой водой, и где-то далеко гулко звенел альпийский коровий колокольчик.

И впервые все мелодии, бродившие до этого по отдельности по улицам Зальцбурга, слились в одну многоголосую музыку, где скрипки рассказывали о рано уходящем детстве, виолончели наставляли и ободряли, клавесин манил чем-то загадочно красивым. И в этом многоголосии Вольфганг услышал музыку органа – тихую и неясную, но абсолютно неизбежную, как и тот человек в черном у монастырской стены…»

Аля эту книжку взяла в школьной библиотеке еще в пятом классе. Но, прочитав, не вернула – принесла другую взамен якобы утерянной. Впоследствии читать она ее могла с любого места, в любое время суток, в любом настроении – ей нравилось в ней все – старинные города, куртуазные манеры, реальные исторические персонажи, но больше всего нравился главный герой – гениальный музыкант, его страсть к музыке и полная удивительных совпадений жизнь и смерть. Мать, обнаружив подмену книги, долго пеняла ей: «Во-первых, это нечестно, а во-вторых, что можно читать столько раз! Добро была бы русская классическая литература! Объясни, что тебе в ней так нравится?» Аля отмалчивалась – вряд ли мама, человек суровый и нечувствительный, поймет ее. И уж точно Аля не решится объяснить, что на месте Амадея она представляла себя. Ну и что из того, что в книге главный герой, а не героиня? И совершенно не важно, что он сочиняет музыку и играет на клавесине, а Аля, сколько себя помнила, пела. Эти несоответствия казались пустяками, не заслуживающими внимания. Главное, что свою жизнь двенадцатилетняя Аля не представляла без музыки. В точности как герой книги. Музыка не только скрашивала домашнюю строгость, она давала волю воображению, надеждам и помогала преодолеть инерцию серых будней. Музыка потихоньку становилась ее миром, куда никто чужой попасть пока не мог. «Мама все сама поймет!» – думала Аля и пока с матерью не спорила, не перечила ей, не старалась отстоять свою точку зрения. Уже в пятом классе она жалела мать. Жалела, поскольку знала, что жизнь ее не сложилась и отчасти в этом ее, Алина, вина.

Елена Семеновна замужем никогда не была и, казалось, не была никогда влюблена. Природа, наделив ее внешностью – пройдешь, не заметишь, одарила исключительной волей. Для Елены Семеновны не существовало слов «не могу» или «не получается». Ребенка она родила точно так же – если наступила беременность, значит, надо рожать. Коллеги, в основном дамы, перемыли все кости и потрепали изрядно нервы.

– Поздненько вы решились, но правильно сделали, – сказала акушерка Елене Семеновне. Та не стала объяснять, что ради этого ребенка она оставила любимую профессию, поменяла всю свою жизнь и навсегда в душе закрыла некоторые «двери».

Дочка родилась здоровой. Елена Семеновна сначала сама себе не верила, а потом вся радость материнства потонула в череде вынужденных и самой придуманных подвигов. Все самое лучшее, все по правилам – времени и сил на беззаботный родительский восторг не оставалось. Отcтуплений от принципов она тоже себе не позволяла – сообщить о родившейся дочке отцу даже не приходило в голову, хотя возможность однажды представилась. И может быть, именно этот шаг заставил бы ее смягчиться – в жизни должен же быть еще кто-то, пусть не самый хороший, но имеющий к тебе отношение. Елена Семеновна предпочла нести крест одиночества, о чем неустанно напоминала подрастающей дочери.

– Мне очень тяжело было. Никого рядом. Так уж, пожалуйста, будь добра, сделай все возможное, чтобы эти годы не были впустую потрачены.

Аля слушала и старалась во всем – никаких шумных и опасных игр с другими детьми. Она отлично училась – уроки делались прилежно, и из-за стола она вставала за час до сна, чтобы успеть помочь матери на кухне. Она не спорила, не плакала, не обижалась, не задавала лишних вопросов. Мать все это видела и была довольна, но будь на месте Али взрослый человек, он бы почувствовал, что это было довольство надсмотрщика, который волею безжалостной судьбы брошен на эти галеры. Елена Семеновна не смягчалась ни на минуту – сначала ей казалось, что иначе и не воспитаешь ребенка, потом она вдруг убедила себя, что к суровой жизни надо готовить детей именно так. А еще через несколько лет вдруг обнаружилось, что дочь вырастает красивой, и тут Елена Семеновна приготовилась отражать нападения извне, приучая Алю к мысли, что никакая она не красавица. «Главное, быть чистоплотной, даже если девушка некрасивая, но аккуратно одета и причесана – она уже произведет хорошее впечатление. Ну и конечно, учеба, знания!» – это Елена Семеновна повторяла похорошевшей Але чуть ли не каждый день. Дочь покорно надевала старомодные платья, которые шила приятельница матери.

Впервые непослушание Аля проявила в четвертом классе. Тогда на уроке пения молодая симпатичная преподавательница, услышав голос девочки, сказала:

– Тебе музыкой надо заниматься. Слух великолепный.

Аля очень обрадовалась, потому что уроки пения она любила больше всего. На них ей нравилось все – слушать истории о композиторах, рисовать забавные ноты на нотном стане и громкое пение хором.

– Мама, я хочу музыке учиться. – Аля сказала это матери, когда та ее забирала из школы.

– Мало ли что я хочу. – Елена Семеновна ответила, как всегда, сурово. – Я не разорвусь – между работой и твоей музыкой. Подожди до следующего года…

– Я не хочу ждать… Я хочу сейчас. – Аля надула губы. Мать посмотрела на нее, и… Аля стала ждать следующего года. В пятом классе она вместе со все той же учительницей пения прослушала отрывок из «Реквиема» Моцарта и услышала популярную историю о «черном человеке», который заказал композитору это произведение. Она сбегала в библиотеку, взяла одну-единственную имеющуюся там книгу о композиторе, прочла ее и опять обратилась матери:

– Мам, я буду ходить на музыку. В Дом творчества. Я уже договорилась. Это от дома недалеко. И всего раз в неделю.

Елена Семеновна была недовольна такой самостоятельностью, но по здравом размышлении согласилась. Музыка – навык профессионально полезный, может пригодиться потом. Трезво оценивая свои силы, Аля рисовала свое будущее где-то на уровне профессионально-технического образования и «чистой» работы недалеко от дома. Например, в детском саду. Воспитательницей или музыкальным руководителем.

В Доме творчества Аля сразу попала к педагогу Сергею Фомичу.

– Отлично, отлично… Просто удивительно! – не мог нарадоваться он новой ученице. Через полгода Аля ходила уже на занятия два раза в неделю, а еще через год ее прослушала преподаватель вокала Каринэ Давидовна:

– Удивительный голос. Меццо-сопрано с удивительной особенностью! Хороший диапазон. Отличные перспективы. Главное теперь, заниматься!

Аля стала ездить к Каринэ Давидовне на дом, учиться петь.

Елена Семеновна ко всем этим событиям отнеслась спокойно: «Сегодня голос есть, а завтра его нет. Поэтому ты чаще занимайся музыкой с Сергеем Фомичом. Ну а пением… Если хочешь – ходи на пение, но не чаще чем раз в две недели. Уроки у этой Каринэ Давидовны недешевые. Сама знаешь, я – одна, мне не под силу все эти развлечения!» Аля только вздохнула – ей самой больше нравилось пение, а Сергей Фомич – преподаватель, конечно, хороший, но так лебезит, так сюсюкает с ней, что даже неловко. Да и долго они проходят одно и то же произведение. Она уже все без нот играет, а он все заставляет ее повторять и повторять. Зато на уроках усаживает ее рядом, а сам начинает играть и Чайковского, и Шопена… Можно подумать, музыке учится он, а не она. К тому же к концу урока стала приходить мать. Застав музицирующего преподавателя, Елена Семеновна садилась тихо в сторонке, слушала, а потом долго с ним разговаривала о сложностях воспитания взрослеющих дочерей. Але почему-то было неудобно слушать их разговоры, и она уходила в нотную библиотеку.

Занятия с Каринэ Давидовной были совсем другими. Там не пропадало ни минуты – распевка, упражнения для голоса, разучивание арий… Преподавательница в первую очередь рассказала Але об анатомическом строении гортани, связках, легких, обучила специальной дыхательной гимнастике и научила держать спину. Аля на этих уроках, глядя на себя в зеркало («Певец должен быть красивым, исполняя даже самые сложные партии!»), вдруг обнаружила, что у нее выразительные темные глаза, нежный румянец и великолепные волосы.

– Да, вы становитесь очень красивой, – улыбнулась Каринэ Давидовна, поймав внимательный взгляд своей ученицы, обращенный в зеркало, – старайтесь еще держать себя в руках по части диеты. Лишний вес – это бич певиц.

Аля лишнего веса не боялась – судя по всему, она пошла в мать – была очень худой, с удлиненными кистями и ступнями. Но если Елена Семеновна эти некоторые диспропорции неудачно выпячивала, то Аля как-то научилась подчеркивать их изящество. Оставалась только походка, на которую пеняла Каринэ Давидовна:

– Ты можешь себе представить Татьяну Ларину, которая косолапит? У тебя ведь не врожденный дефект, ты просто привыкла ходить так, небрежно, лениво. Постарайся исправиться.

С походкой Але было сложнее всего – она по-прежнему «тащила» ноги и косолапо ставила ступни.

Уклад жизни последних двух лет как нельзя лучше подходил Але, и была бы ее воля, она бы его не меняла. Внешне медлительная, молчаливая, полусонная, она к семнадцати годам превратилась в отлично образованную, с устоявшимися взглядами девушку. Книги, которые она читала, восполняли одиночество и отсутствие душевной близости с матерью. Але не хватало внешней энергии, но это было и неудивительно – проявиться ей не позволяла материнская властность и обстоятельства жизни. Аля, не по годам сердобольная и понятливая, боялась доставить ей лишние волнения. «Может, это уж и не так важно – делать, что захочется? Может, важнее уступить?» – казалось, думала она, почти не сопротивляясь властной матери. Но только внешне Аля казалась инертной – всей ее не по-детски сдержанной жизнью закалялся характер, а упорные занятия и привычка к умственной самостоятельности способствовали росту внутреннего напряжения, которое должно было проявиться в нужный момент.

Пока же обучение в школе подходило к концу, занятия в Доме творчества таким образом тоже прекращались. Привычная схема неизбежно разрушилась бы, но Аля старалась об этом не думать. Мать же все чаще и чаще заводила речь о будущем:

– Надо выбрать училище. Лучше педагогическое, что на Новослободской. И ездить удобно, и знакомая там есть.

Аля отмалчивалась, а Елена Семеновна это подмечала и язвительно добавляла:

– Ты мне глаза тут обиженные не делай – я не могу вечно тянуть этот воз, здоровье не то. Отучишься, пойдешь работать и пой сколько твоей душе угодно.

Эти разговоры продолжались очень долго, а однажды Аля приметила, что педагог Сергей Фомич как-то странно на нее смотрит. В конце одного из занятий Сергей Фомич взял Алю за руку – она почувствовала сухость его ладони, и произнес:

– Алечка, я завтра опять буду у вас в гостях. Вы же будете вечером?

Она неловко вынула свою ладонь:

– Мне еще надо к Каринэ Давидовне заглянуть, она мне ноты обещала достать.

Сергей Фомич улыбнулся:

– Я вас дождусь. Думаю, Елена Семеновна возражать не будет.

Аля после этого урока вспомнила о том, что любой бы другой девушке семнадцати годов бросилось в глаза сразу же. Она вспомнила, как ее преподаватель краснел и смущенно кашлял при встрече, как на уроках с заметным стеснением поправлял ее длинные пальцы, лежащие на клавишах, она вспомнила, что каждое невольное или необходимое прикосновение к ней приводило Сергея Фомича в суетливое беспокойство. А еще Аля вспомнила, что мать все чаще и чаще упоминала о нем в домашних разговорах:

– Ты посмотри на Сергея Фомича, такой человек – и талантливый, и образованный, и неплохой заработок имеет. Учеников можно же не только в вашем Доме творчества вести, но и на дому обучать.

Или:

– Очень интересный мужчина, интеллигентный, спокойный. Жаль, что одинокий. Нелегко ему. Аля, пойди достань из холодильника мясо, я котлеты сделаю. Он обещал зайти вечером.

Все это время она думала, что матери нравится этот сухопарый бесцветный человек. Она поэтому и старалась оставить их наедине. Но однажды Аля поняла, что Сергею Фомичу нравится именно она.

– Мама, я хочу перейти к другому преподавателю музыки. – Обращаясь к матери, Аля сама испугалась своей решительности.

– Мало ли что ты хочешь! – привычно ответила Елена Семеновна, а потом внимательно посмотрела на дочь. – Что за глупости за несколько месяцев до выпускных. А заниматься будешь с Сергеем Фомичом. Не выдумывай.

– Я бы не хотела.

– Это еще что за ерунда?

– Это не ерунда. Мне кажется, что я ему нравлюсь.

К удивлению Али, мать не засмеялась и не возмутилась.

– И хорошо. Человек он спокойный, с профессией. И мы его давно знаем. Он может стать для тебя хорошим мужем. Во всяком случае, лучше, чем этот молодняк, подгоняемый гормонами.

Мать впервые так разговаривала с дочерью.

– Мне не нужен молодняк… И Сергей Фомич твой тоже не нужен. Он старый. И мне не нравится. И замуж я не хочу! И вообще так не выходят замуж!

– Выходят, дорогая, еще как выходят! Так выходят замуж, когда у матери нет сил уже тащить тебя по жизни. На что ты будешь жить, если меня не станет? И вообще, как ты собираешься жить?!

Аля посмотрела на мать и увидела, как та постарела. И волосы седые, подобранные в какой-то валик, и одежда серая, бесформенная, и кухня, на которой они сидели, была по-старчески неуютная. Не кухня, а «место приема пищи». «Почему бы не повесить новые яркие занавески?» – невпопад подумала Аля, рассматривая два узких серых полотнища с редкими изображениями березовых стволов.

– Я тебе не Дюймовочка. Я не пойду замуж за этого сухого старика! – выпалила Аля, покидая кухню.

– Ну и дура, – прозвучало в ответ от удивленной Елены Семеновны, тщетно пытавшейся понять, при чем тут Дюймовочка. Она давным-давно забыла этот старый мультфильм, где практичная полевая мышь сватала милую девочку за старого крота.

К удивлению Али, этот разговор не возобновлялся, но Сергей Фомич продолжал исправно бывать в их доме. На занятиях девушка решительно пресекала все попытки задушевных разговоров и нечаянных прикосновений.

– Зря вы так, Алечка, – сказал как-то Сергей Фомич, ничуть не удивившись ее враждебности, – видимо, Елена Семеновна поведала ему о разговоре с дочерью, – совсем скоро вы станете взрослой, совсем взрослой. И я вам смогу сказать, что сейчас держу в тайне по ряду уважительных причин.

– Боюсь, я вам ответить не смогу, – сказала Аля серьезно и, увидев смущенно-огорченное лицо преподавателя, не испытала жалости, а лишь панику. Она совершенно не представляла, что можно противопоставить решению матери о будущей Алиной жизни.

К моменту появления Вадима Аля поняла, что совершенно не умеет мечтать. Любовь к пению и музыке удивительным образом сочеталась с полным отсутствием мечтательности, этой необходимой составляющей вдохновения. Все, что могло кружить голову, все, от чего замирало сердце и наворачивались слезы на глаза, исчезало с последним аккордом, с последним звуком. Аля с пассивной обреченностью никогда не позволяла себе соединить жизнь и музыку – это были взаимоисключающие миры. И она сама была разной в этих мирах. Аля заканчивала петь, и обрывалась та ее жизнь – свободная и вольная. Начиналась другая – ограниченная рамками материнских запретов. Надо ли говорить, что немногословный молодой человек с невероятным предложением был для нее тем самым «богом из машины», что приводит греческую трагедию к развязке. Аля инстинктивно проявила несвойственную ей твердость. Что сыграло тут главную роль? Так сразу и не скажешь. Много позже она объяснит это страхом перед деспотичностью матери и желанием профессионально петь. Но скорее всего, это было изумление перед свободой, с которой можно принять самое невероятное решение, изумление перед возможностями и легкостью, с которой эти возможности предлагаются незнакомым людям. А еще… Еще прозвучало название города, увидеть который было такой же для нее недостижимой мечтой, как и премьера в Ла Скала. Аля где-то прочитала, что возможность – это одна из трех вещей, помимо времени и слова, которая никогда не возвращается. И Аля ответила «да» этому незнакомцу.

Впервые в жизни Елена Семеновна поняла, что ее дочь – воплощение собственной жизни. Ничто не прошло бесследно – ни принятая в доме суровая тональность, ни беспощадность заведенного режима, ни трудолюбие на грани жертвенности. После того самого разговора в кабинете директора Дома творчества Елена Семеновна попыталась надавить на дочь в обычной для себя манере.

– Не выдумывай! Все это ерунда, сама знаешь, чем это может закончиться. Так вот и потратит кто-нибудь такие деньги на чужого человека. И вообще он аферист скорее всего!

Елена Семеновна лгала – она точно знала, что это не так. Ирина Леонидовна успела шепнуть, что Вадим – сын того самого партийного деятеля и что эту семью она знает отлично.

– Мама, все бесполезно. Я уеду. Даже если ты будешь против, – стояла на своем Аля.

– Кто тебя пустит?! – по привычке вскинулась мать.

– Никто. Я никого не буду спрашивать. Я уеду, как только мне исполнится восемнадцать лет.

Аля стояла перед матерью в сморщенных плотных колготках, несуразной юбке, закрывающей колени, и растянутом свитере. Елене Семеновне стало страшно. Она на миг признала свою вину – дочь выросла правильной, но абсолютно несчастливой. Несчастливой для девушки семнадцати лет.

В первых числах августа Вадим, Аля и Елена Семеновна поднялись на борт «Боинга», который летел в Инсбрук. Усадив мать и дочь, Вадим прошел на свое место, закинул портфель наверх и, пристегнувшись, закрыл глаза. Он устал. Этому дню предшествовали несколько месяцев нескончаемых разговоров, споров, обсуждений. Этому дню предшествовала напряженная работа его сотрудников, которым Вадим дал первые серьезные поручения.

– Мне нужны точные координаты Школы Искусств в Зальцбурге, адрес, телефон, контактные лица. Мне нужно точно знать все условия приема, даты, место собеседования и список необходимых документов.

– Почему именно – Школы Искусств? Что там, нет ничего другого? – удивился Бочкин.

– Есть, но нам нужна Школа Искусств. – Вадим уже успел узнать от матери, что это одно из лучших учебных заведений. Не зря же она для сестры Ани мечтала о таком образовании. – Второе – жилье. Надо выяснить, сколько стоит съемное жилье на одного человека. Лучше, чтобы это был пансион. Все ту же информацию надо найти еще по каким-нибудь двум подобным учебным заведениям – в Будапеште и Амстердаме. – Заметив удивленные взгляды, Вадим добавил: – Это, так сказать, страховые случаи. Да и потом, в будущем это пригодится. И третье. – Тут Вадим повернулся к царевне-несмеяне. – Как только поступит информация, необходимо забронировать билеты на самолет и гостиницу.

Секретарша кивнула, а Бочкин в компании двух сотрудников кинулся выполнять поручение.

С матерью Али у Вадима состоялось еще несколько трудных разговоров, где фоном выступал Сергей Фомич, причем его сухая фигура напоминала возмущенный восклицательный знак. При каждом удобном случае преподаватель музыки начинал хмыкать, издавал непонятные междометия и многозначительно смотрел на Елену Семеновну.

Например, при обсуждении места, где в случае поступления будет жить Аля, Вадим честно говорил:

– Сейчас точно на этот вопрос никто вам не ответит. Давайте соберем информацию, слетаем туда, наконец, поступим, а потом будем решать. Тем более что с этим проблем там нет.

При этих словах Сергей Фомич разводил руками и возмущенно бормотал:

– Что я вам говорил?! Авантюра в чистом виде!

Вадиму наконец надоело это вязкое сопротивление, и он как-то позволил себе сказать:

– Елена Семеновна, случайно Сергей Фомич не является отцом Али?

Та сморщилась, но приняла к сведению и уже в следующую встречу пришла без Сергея Фомича.

В результате переговоров мать Али отступила. Но отступила не смягчившись, а, наоборот, еще больше посуровела. Ее резкость подчас переходила в грубость. Вадим закрыл на это глаза – в конце концов, волнение за дочь могло выражаться и таким образом.

Аля же сохраняла спокойствие. Она по-прежнему не спорила с матерью, она почти на «отлично» сдала выпускные экзамены, получила аттестат, скромно отметила в компании матери совершеннолетие, собрала ноты, немного книг и приготовилась к переменам. «Скажите, а вдруг я не поступлю?!» – только однажды спросила она Вадима. «И такое может быть, но учебных заведений немало. Будем пытаться», – улыбнулся Вадим, хотя самому было не до смеха.

– Перестань, там нормальные люди сидят. Я же разговаривал, – успокаивал его Бочкин. Друг сам неожиданно загорелся идеей устроить карьеру этой девушки. И во флигельке-офисе было теперь оживленно – не смолкали телефоны, кряхтел факс, слышалась английская речь. Сама себе удивляясь, компания получала удовольствие от переговоров и от собственной нужности. Оказалось, в эти дни можно не только торговать.

– Отлично, – произнес шеф, когда изучил стопку распечаток, положенных подчиненными на его стол. – Ребята, запомните, мы будем первыми! Мы будем первыми музыкальными продюсерами. А наша компания будет первой компанией по раскрутке звезд!

– Пусть сначала поступит! – осадил его Бочкин. Но и на его лице было написано радостное возбуждение. – Пока ты будешь в Зальцбурге, я тут литературки переводной накопаю. На эту тему. И займусь рекламой.

Бочкин оказался весьма креативным менеджером – его идеи били прямо в цель.

Дома накануне самого отъезда Вадим и Галя поссорились. Сам факт того, что муж собирается в поездку с другой женщиной, доводил ее до слез.

– А как вы собираетесь там жить? Номера, конечно, будут рядом. И мамаша как прикрытие. И романтичные завтраки… И прогулки, и в кафе зайти! А как же без этого! – Гадя швыряла рубашки мужа.

– Галя, я раз двадцать предлагал тебе ехать с нами. Ты ведь сама отказалась!

– А что я там буду делать?! Хвостом ходить за вами? Ах, Аля, ах, Аля! – Лицо жены обезобразилось гримасой.

– Зачем ты так? Там будет много дел. И твоя помощь, твои советы очень бы мне пригодились. Почему, почему ты отказалась?

– Ты ничего не понял? Я не считаю это бизнесом, не считаю это серьезным делом!

– Об этом рано говорить. Мы еще ничего и не сделали, чтобы назвать это делом. Если ты так на все это реагируешь, вместо того чтобы помогать мне, лучше тогда вообще о делах не разговаривать! – Он ушел в другую комнату, чтобы собрать портфель с документами.

Совсем уже поздно, закрывая дорожную сумку, Галя тихо позвала мужа:

– Вадим, не обижайся. Я была не готова к таким идеям.

– Зря ты так. От этого легче совсем не становится.

Они проговорили почти до утра. И Вадим не жалел ни сил, ни времени, пытаясь успокоить жену. Она же вдруг вспомнила о наставлениях:

– Ты запомни, что в Австрии не принято обращаться по имени. Необходимо употребить Herr, потом – звание, потом – фамилию. А к женщинам, если они старше восемнадцати лет, – Frau.

– А «мистером» они не обойдутся?

– Они – обойдутся, а ты – вряд ли. Лучше так, как принято в стране. Это сразу же к тебе располагает.

– Галя, дорогая, если Аля не выдержит экзамены, тут никакие герры и фрау не помогут!

– Помогут, помогут. – При упоминании о подопечной у Гали испортилось настроение. – И вообще, зачем тебе именно это учебное заведение? Там же в Зальцбурге есть еще несколько. Да, они классом пониже, но, между прочим, многие известные исполнители Европы учились именно там. Вот, я тебе выписала адреса, телефоны. Если что, воспользуйся. – Галя сунула в руки Вадиму длинный список.

– Веснушка ты моя! Не волнуйся ты так! – обнял ее Вадим. Он вдруг понял, что переживала Галя все это время.

Сейчас, сидя в самолете, Вадим думал о предстоящих в Зальцбурге экзаменах и очень боялся. Здесь, на огромной высоте, он как бы оказался наедине с тем риском, на который себя сознательно обрек. За спиной была неумелая, но сообразительная команда, рядом была талантливая девушка, а впереди – месяцы проб, ошибок и попыток, сделанных ввиду отсутствия опыта наугад. «А если ее прослушают и скажут, что она бездарна?! И что я должен буду делать с этим ребенком?!» – думал он, глядя в иллюминатор на безмятежное морозное небо. – Впрочем, мы еще посмотрим, а вот как только прилетим на место, надо будет как-то их переодеть». Действительно, мать и дочь были одеты бедно до неловкости, и это особенно бросалось в глаза на фоне элегантных пассажиров «Боинга».

Совсем небольшой аэропорт Инсбрука работал так, словно хотел как можно быстрее избавиться от прилетающих и улетающих пассажиров – паспортный контроль, получение багажа – все произошло так быстро, что никто опомниться не успел. Аля, потрясенная увиденным, – плато аэродрома разместилось меж гряды Карвендел, высоченных вершин, на макушках которых уже лежал снег, – спросила:

– Вадим Алексеевич, а до города далеко?

– Нет, совсем близко, но мы сейчас возьмем машину и поедем в Зальцбург. Нам надо успеть разместиться в гостинице.

Увидев огорчение на лице девушки, Вадим вдруг сказал:

– Давайте заедем! Я сам с удовольствием город посмотрю, да еще надо кое-что купить. Мне говорили, что на собеседовании необходимо быть в достаточно строгом виде. Елена Семеновна, у Али есть черные брюки и нарядная белая блузка, а лучше – две?

Мать Али, поглощенная суетой аэропорта, покачала головой:

– Нет, я только платье темное положила в чемодан.

– Так, тогда мы сейчас посмотрим город, перекусим и сделаем покупки. Я уполномочен выдать деньги вам, и вы купите необходимое.

– У нас есть одежда, мы ничего не будем покупать. Нам ничего не надо!

– Не сомневаюсь, но есть неписаные правила, которые мы должны соблюдать. Поэтому мы сейчас покупаем одежду для собеседования и для прогулок по городу. Прошу не тратить мое здоровье в ненужных спорах. Будет жаль, если все провалится из-за пустякового несоблюдения дресс-кода.

Таксист довез их до центра. Мария-Терезия-штрассе, большая улица со старыми домами, превращенная, по сути, в бульвар, была ограничена с обеих сторон монументами. Вадим попросил остановиться возле одного из них – Триумфальной арки.

– Вот сейчас мы пойдем по этой улице, будем заходить в магазины, потом выпьем кофе и поедем в Зальцбург.

Аля, почти не слушая, внимательно рассматривала Триумфальную арку.

– В честь какой победы она воздвигнута?

Вадим рассмеялся:

– В честь победы бога супружества! Арку воздвигли в честь бракосочетания сына императрицы Марии-Терезии. А никаких военных действий в тот момент Австрия не вела. Но вот там, дальше, стоит колонна Святой Анны, правда, увенчанная фигурой Девы Марии. Это – в честь победы над соседней Баварией. Мы сейчас пройдем по этой стороне, тем более что я вижу пассаж. Туда нам и надо.

Вадим указал на большую вывеску. Стараясь не спешить – его спутницы шли медленно, он в душе молил бога, чтобы покупка одежда не вылилась в скандал. Когда он в машине передал конверты с деньгами, Елена Семеновна протянула было руку и к конверту Али. Но Вадим вежливо покачал головой:

– Это для Али. Она сама все себе выберет, а мы, конечно, ей посоветуем. – Вадим понял, что еще очень долго Елена Семеновна будет стремиться руководить дочерью, совершенно не считаясь с мнением Али. «Впрочем, если она поступит, то… Только бы она поступила!» – эта мысль его так и не покидала.

В магазине они разбрелись по отделам. Вадим для вида что-то выбирал в мужском отделе. Елена Семеновна с растерянным видом бродила по рядам с юбками. Аля внимательно изучала манекены, воплощавшие собой последние модные тенденции.

– Выбирайте костюм. Юбку, пиджак, брюки. К ним пару блузок. – Вадим с ворохом одежды в руках подошел к Елене Семеновне. – Моя мама так покупает. Она всегда говорила, что главное, составить ансамбль.

Вадим не кривил душой – Варвара Сергеевна действительно предпочитала классические варианты одежды.

– Вот, смотрите, какой симпатичный синий костюм. – Не успел Вадим дотянуться до плечиков, как к ним подлетела продавщица. Что-то говоря по-немецки, она увлекла совсем растерявшуюся Елену Семеновну в примерочную. Вадим с облегчением вздохнул и отправился искать Алю. Окинув взглядом большую секцию женской одежды, он ее не увидел, хотя посетителей было мало. Вадим еще раз оглядел зал, и в это время она его окликнула. Он обернулся и увидел Алю с большим количеством пакетов.

– Вадим Алексеевич, а можно здесь переодеться?

Вадим подтолкнул Алю к примерочной:

– Иди и переодевайся. Только сохрани все чеки и ярлыки. На всякий случай.

Аля не заставила себя долго ждать. А еще через двадцать минут все они подходили к знаменитой кофейне.

– Предлагаю перекусить и выдвигаться в сторону Зальцбурга. Все-таки почти двести километров одолеть надо.

Вадим еще что-то долго говорил о достопримечательностях, национальной кухне, о том, что известный сладкий омлет «кайзершмаррн» надо «разрывать» вилкой и есть со сливовым повидлом. Вадим вообще очень суетился, стараясь не смотреть на преобразившуюся Алю. Ему казалось неприличным рассматривать ее, но удержаться он не мог. В узких, хорошего кроя темных брюках, в тонком кашемировом светлом свитерке – она осталась верна принятой в доме аскетичности, с заколотой наверх темной косой – Аля превратилась в обворожительную взрослую девушку. Одежда ее преобразила, подчеркнув «взрослую» худобу, а лицо, потерявшее замкнутую неуверенность, поражало своими глубокими темными глазами. Вадим понял, чем привлекало ее лицо и что сейчас, в силу изменившейся ситуации, вдруг проявилось в полной мере – это ум и мягкость. «Но она совсем не мягкая, она упрямая и целеустремленная, отчего же в ее лицо такое…» – Вадим постарался переключить свое внимание на Елену Семеновну.

– Что вы будете? Давайте я помогу с переводом. – Вадим уставился в свое меню. – Предлагаю быструю классику. Венский шницель, салат и кофе со знаменитым тортом «Захер». Как вы на это смотрите, Елена Семеновна?

Ответа не было долго. Вадим наклонился к соседке и увидел, что та тихо вытирает капающие слезы.

– Что с вами? Перестаньте! Все же хорошо! Мы совершили самое главное – долетели, я ужасно всегда боюсь самолетов, а впереди у нас трудные дни, но… Не волнуйтесь, у вас талантливая дочь, и у нее все получится.

Вадим говорил и говорил, но, будучи человеком неповерхностным и наблюдательным, он отлично понимал, почему расплакалась Елена Семеновна. «Господи, да она в кафе-то была сто лет назад! И дело не в пирожных, дело во внимании, в обстановке и… в надежде. Надежда – вот чего не хватало ей!» Он неожиданно для себя приобнял Елену Семеновну:

– Прошу вас, успокойтесь, нам с Алей будет точно не хватать вашей твердости.

Елена Семеновна достала из старой, с потертыми краями сумки платок, вытерла глаза и произнесла:

– Даже если не получится, все равно спасибо! Эти горы такие красивые, я даже и представить себе не могла…

Аля взяла мать за руку:

– Мам, а ты что себе купила?

Елена Семеновна напоследок всхлипнула и ответила:

– Такую блузочку с рюшечками и…

Вадим диктовал официантке заказ и прислушивался к необычным для матери и дочери интонациям.

Зальцбург их встретил пасмурными сумерками, а когда они доехали до небольшого отеля, стоящего на холме, и вовсе наступил поздний вечер. Войдя в маленькую дверь, они оказались в просторном холле, стены которого были обшиты светлым деревом, а глаз радовали занавесочки в мелкий «деревенский» цветочек. Оформили постояльцев быстро – деньги за проживание были вовремя переведены Бочкиным, и, скрывая любопытство, приятная австрийка снабдила их ключами. Вадим помог спутницам занести вещи и, падая от усталости, наскоро приняв душ, уснул крепким сном.

Поначалу ему показалось, что на улице туман. Но, полежав минуту с открытыми глазами, Вадим разглядел солнечную листву и куски голубого неба. А впечатление тумана происходило от тонкой, полупрозрачной шторы, которая закрывала небольшое окно. Вадим потянулся, встал и вышел на деревянный, увитый виноградом балкончик. Утро было росистое, свежее. Вадим попытался рассмотреть дальнюю перспективу – сквозь осеннюю листву виднелись река, город, облепивший ее берега, и в самой дали огромная белая крепость. «Господи, просто наслаждаться бы этим всем…» – подумал он, ощущая внезапный озноб. Сегодня было, по сути, решающее событие – Алю прослушивала комиссия музыкального колледжа. Часы показывали раннее утро, но Вадим решил собраться и разбудить спутниц. Одевался Вадим тщательно, в уме повторяя английские слова, – он обнаружил, что здесь, в Австрии, где почти все говорят по-английски, ему не всегда хватает словарного запаса. «Кто знает, о чем сейчас придется договариваться!» – Он посмотрел на себя в зеркало и позвонил в номер своих спутниц. Ответом ему были долгие гудки. «Куда они делись?! Время-то еще раннее». Вадим выскочил из номера.

– А где вы были? – спросил он Елену Семеновну, когда та открыла дверь на его требовательный стук. – Я вам звонил по телефону, никто не ответил.

– Так это вы были? А я думала, кто-то из персонала, и не сняла трубку. Язык же я не знаю.

– А Аля? Она-то сносно говорит по-английски, да и немецкий, я заметил, подучила.

– А Али нет. Она еще рано утром ушла на прогулку. Сказала, что будет около гостиницы, далеко не пойдет.

– Она и не сможет уйти далеко, дом стоит на холме, а вот в такую росу выходить ей не стоит. Может простудиться. Я же с Каринэ Давидовной разговаривал…

– Она тепло оделась, я проследила.

– Тогда пусть гуляет, а мы с вами пойдем завтракать.

В большом зале ресторана на первом этаже пахло кофе и свежим хлебом. Подав пример стесняющейся Елене Семеновне, Вадим положил на большую тарелку круглую булочку, несколько ломтиков колбасы и сыра.

– Завтракайте плотно – нам с вами предстоит тяжелый день. Аля будет выступать, а мы с вами будем ждать. А ждать, как известно, тяжелее всего.

Соглашаясь с ним, Елена Семеновна тяжело вздохнула.

Аля проснулась, когда на чуть посветлевшем небе были выцветшие звезды. Несмотря на усталость, спалось ей плохо. Экзамен, который ей предстояло держать, был сложным – общаться придется на немецком или английском, а прослушивание включало несколько сложных отрывков из известных оперных партий. Аля не боялась плохо выступить, она боялась, что сама затея с этим поступлением может оказаться большой авантюрой. Аля видела, как нервничает Вадим Алексеевич – для него это тоже экзамен, он сам признался, что только начинает этот бизнес. Но в отличие от него Аля ставила на карту гораздо больше, чем деньги. Она ставила на карту будущее. Все домашние разговоры, которые предшествовали этой поездке, убедили ее в том, что мать от своего не отступится, что согласие, которое она сейчас дала, пусть и формальное, не более чем маневр. Вадим Алексеевич был убедителен, но мать была хитрее. Аля на нее не обижалась, поскольку все понимала. Груз ответственности одинокой женщины велик и порой превращает характер в сущее мучение для того, о ком заботятся. Аля помнила, как во время их споров она произнесла лишь одно-единственное слово – «шанс». И это, как ни удивительно, перевесило. Шансов у них с матерью в этой новой жизни было мало. Их семья не успевала за временем. «Мерзляковское училище? Консерватория? Гнесинка? Дорогая моя Елена Семеновна, даже если вы продадите все, что у вас есть, вам не хватит денег на поступление в эти учебные заведения. А подготовительные занятия?! Ладно, по музыке я с ней позанимаюсь, ни копейки не возьму, а все остальное?!» – это чуть ли не каждый день повторялось в разговорах между Сергеем Фомичом и матерью.

Аля вылезла из-под невесомого одеяла и стала одеваться. Вчера, благодаря деньгам, которые выдал ей Вадим, она купила несколько красивых вещей. Недорогих, но модных – в школе девочки от зависти бы упали. Аля не была тщеславной, но, переодевшись, она поняла – симпатичную женщину «бантики» сделают красивой. Аля прислушалась к дыханию матери. Та, кажется, спала, но стоило взяться за ручку, как послышался голос Елены Семеновны:

– Оденься теплее, утро раннее. Простудишься.

– Хорошо. – Аля поежилась по привычке. Вчера что-то в их отношениях изменилось, но многолетняя строгость и психологическая дистанция так разом не исчезнут.

Она замотала вокруг шеи длинный шарф и выскочила на улицу. Гостиница, окруженная старыми деревьями, еще спала. Аля прошла по узенькой тропинке и очутилась на берегу маленького пруда, за которым была площадка, огороженная низенькой каменной оградой. Аля обошла пруд, усыпанный мелкими листьями, и подошла к ограде. Вниз шла отвесная стена, поросшая низким орешником, там где-то шуршала автомобильная дорога, а вдалеке… Вдалеке был город, на него бросали синеватый отблеск темные холмы, отчего дома казались более светлыми, а красные крыши – бордовыми. Зеленые купола соборов почти сливались с небом, которое, казалось, решало – просветлеть или нахмуриться. Але картинка представилась музейной панорамой, если бы не звуки – быстрый грохот реки Зальцах, делившей город на две части, доносился сюда и превращал этот макет в живую картину. Но больше всего Алю поразила крепость – даже с этого расстояния она казалось огромной и неприступной. «Это и есть крепость Хоэнзальцбург на горе Фестунберг. Та самая, где играл Моцарт. Та самая из книжки. Там он испугался «черного человека», – Аля по-детски захлебнулась от восторга. Перед ней лежала сказка, о которой она читала, о которой мечтала и которая внезапно вошла в ее жизнь.

Что такое сказка? Сказка – это история о становлении героя. Перемена места и обстоятельств, исчезновение привычного окружения, лишения, невзгоды, потери – испытания, через которые надо пройти, чтобы предстать в новом качестве. В сказке о Моцарте было «возвышенное и земное». Возвышенным в ней была страсть к творчеству, земным – преграды, стоявшие на пути этой страсти. Сейчас Але казалось, что она сможет все преодолеть, главное, чтобы судьба ей разрешила, дозволила пройти все испытания. В жизни Моцарта был отец, восхищенный одаренностью сына, в ее – странный, немногословный, немного угрюмый Вадим.

«Это все он, Вадим Алексеевич», – по-детски подумала она. Разница в возрасте была не настолько велика, но его манеры и положение «инвестора» заставляли ее воспринимать Вадима как старшего. И еще она чувствовала огромную благодарность за все, что он сделал для них. Аля не была заражена меркантильностью, ей в голову не пришло бы добавить улыбок или мягкости в свои манеры, но чувства благодарности к человеку, который протянул руку помощи, она не могла не испытывать. «Что там дальше будет, даже не хочется об этом думать! Уже и так многое случилось!» – Аля вспомнила и отлично сданные экзамены, решение предпринять путешествие, и список музыкальных произведений, которые она c Каринэ Давидовной подготовила к прослушиванию, и вчерашний разговор с матерью о рюшечках и кофточках. За несколько месяцев жизнь их семьи претерпела такие изменения, что казалось, возврата к прошлому быть уже не может. Но, чтобы не сглазить, она продолжала твердить: «Вот провалюсь, вернемся в Москву, и пойду я в педагогическое училище… Мама будет довольна».

Знаменитая зальцбургская Школа Искусств находилась в здании бывшего монастыря. Примечательно, что часть его была встроена в гору, у основания которой он располагался. Привычное для этих мест украшение – виноград – заняло весь фасад, оставив свободными только окна. Как ни искал Вадим вывеску, он так ее и не нашел, только войдя в прохладный вестибюль, они увидели большой квадрат с готической вязью, несколько мемориальных досок, большие темные двери и лестницу из серого камня.

– Нам – сюда, – сказал Вадим и толкнул одну из дверей. В сумрачной квадратной комнате их ждала сотрудница бюро – так, на немецкий манер, именовалась канцелярия. Приветливо улыбаясь, она обратилась к ним на английском языке.

– Здравствуйте, фрау Корсакова! Вас уже ждут. – С этими словами она приняла из рук Али папочку с документами и открыла двери небольшого зала. Вадим только успел увидеть рояль и пять человек в комиссии.

– Ни пуха! – Он дотронулся до плеча Али. Она даже не отреагировала – Вадим видел, каким бледным стало ее лицо, а по проходу она пошла тем самым косолапым «запинающимся» шагом.

– Скажите, как долго будет идти экзамен? – Он обратился к даме.

– Час-полтора.

– А когда станет известен результат?

– Обычно мы сообщаем письменно.

Вадим поблагодарил и отправился в маленькую кофейню, где его ждала Елена Семеновна. У той с утра от волнения поднялось давление.

«В этом заведении наверняка пил пивко папаша Моцарт! И строил планы относительно своего гениального сына», – подумал Вадим, оглядывая небольшое полуподвальное помещение. В этом смысле из века в век ничего не меняется. Родители тщеславны. Мать Али, с ее идеей «всяк сверчок знай свой шесток», тоже тщеславна, и это ее тщеславие жестоко своей ограниченностью. Впрочем, как и Леопольд Моцарт, лишивший сына детства. А если бы не лишил? Впрочем, в случае с Амадеем ничего не изменилось бы – Сороковая симфония была бы написана все равно. Сложнее, если у человека нет таланта, но есть способности. Способности в талант не превратятся, могут только развиться… Правомерна ли здесь родительская или педагогическая деспотия? Вадим не сразу заметил Елену Семеновну. Она сидела в самом углу маленького зала. На ее голове был все тот же валик из поседевших волос, на лице ни грамма косметики, но свежеприобретенные «рюшечки» славным образом ее преобразили. Она стала похожа на сельскую учительницу – этакая сухонькая, в меру кокетливая пожилая дама со строгим взглядом.

– Я вас даже не узнал! – воскликнул Вадим и не покривил душой. Елена Семеновна не смутилась, а сразу же спросила:

– Ну что? Началось?

– Да, думаю, она уже поет…

– Господи!

– Не волнуйтесь, все равно ответ мы узнаем не раньше чем через три недели. Это если наша почта не потеряет их письмо.

– Так долго?!

– Ну у нас же не быстрее… В конце концов, повлиять на ситуацию мы все равно не можем. Давайте пить кофе, вернее, вы – чай, а я – кофе. Ну и что-нибудь перекусить, как вы смотрите на это?

– Даже не знаю. – Елена Семеновна замялась. – Мне не очень удобно, даже если я предложу заплатить, все равно это будут ваши деньги.

– Елена Семеновна, мы же уже говорили на эту тему. Вы – в командировке. Вам полагаются командировочные, подъемные, гонорар, или черт знает как они еще там называются! – Вадим устало посмотрел на женщину – деликатность вопроса обрекала его на беспрестанные поиски сложных формулировок. Уже не впервые за эту поездку возникал неловкий денежный вопрос. По-человечески он все понимал – кто угодно себя почувствовал бы не в своей тарелке. Посторонний человек оплачивает абсолютно все расходы. К тому же Аля с матерью всегда жили очень бедно. Небогатыми они были и до общественных потрясений, а с наступлением эпохи коммерческой свободы и разрушения социальных обязательств вовсе превратились в бедняков. Вадим, поближе познакомившись с семьей, удивлялся тому, как вообще они жили. Невольно приходили на ум запасы в доме матери, которые даже без отцовского наследства могли запросто обеспечить семью из трех человек.

– Послушайте, Вадим Алексеевич, я бы хотела вам задать один вопрос, который послужил бы извинением за мое поведение в Москве. Прекрасно сознаю, что была слишком резка, даже груба, не желая вникать в ваши доводы. И поехала я сюда только потому, что не могу оставить дочь, хоть ей и исполнилось восемнадцать лет. Мой приезд сюда – не результат убежденности, это просто долг в моем понимании. Вадим Алексеевич, вы не боитесь ответственности? Вы не боитесь, что поманите даже не красивой жизнью или успехом, поманите возможностями, а в случае неудачи вы же бросите человека и будете искать другого?

– Я боюсь ответственности, Елена Семеновна. Боюсь, как любой нормальный человек. И я понимаю, что молодые люди быстро и практически безвозвратно проникаются убежденностью в своей исключительности. – Вадим посмотрел на собеседницу. – У меня перед глазами хороший пример – мой младший брат. Он и сейчас считает, что умнее, способнее и красивее его на свете нет. Ему пока везет – нашим родителям удалось обеспечить нам достойный старт. Но после старта следует дистанция, и ее надо выдержать. Впрочем, это уже другое… Так вот, любые возможности, предоставляемые жизнью, надо расценивать как благо, и любые попытки вырваться из привычного круга должны возбуждать аппетит к деятельной жизни, к поиску. – Вадим помолчал. – А вообще спасибо за вопрос – надо в штат ввести психолога. Чтобы работал с кандидатами. Что же касается вас, Елена Семеновна, вы меня немного удивляли и даже раздражали, но, по сути, я вас понимал очень хорошо. Моя мама вела бы себя точно так же. Наверное.

– Хорошо, что мы слышим друг друга. Неизвестно, какой ответ мы сейчас получим, и я не могу не волноваться за Алю.

– Она у вас сильная и очень сдержанная.

– Это плохо, она всегда все держит в себе. Правда, я сама в этом виновата – не позволяла особых излияний. Мне страшно было – вдруг со мной что-то случится, она останется одна. Привыкшим находить опору без нее тяжело…

– Я отлично это понимаю… Мы оба волнуемся, – спустя минуту произнес он, – поэтому давайте поговорим о приятном. В конце концов, мы в самом сердце Европы, в старинном городе, красивом и интересном, давайте махнем рукой на обстоятельства, даже если они сложатся не лучшим образом, и устроим себе отдых.

– Я не могу себе это позволить. Если Аля не пройдет прослушивание, нам надо срочно возвращаться. Меня отпустили всего на несколько дней, а Але надо думать о дальнейшей учебе. И пожалуйста, не говорите мне, что вы постараетесь нам помочь. Всю жизнь вы помогать не сможете. Никому. Ни нам, ни кому-то другому. Вы очень молоды и добры – я это поняла. Доброта ваша не только в готовности потратить деньги на чужих людей, ваша доброта в понимании их обстоятельств. А это уже очень много. Но вы встали на трудный путь. Заработать деньги на одаренности другого – это балансирование на грани влюбленности и ненависти, алчности и доброты, привязанности и равнодушия. Это под силу только душевно талантливым людям.

– Елена Семеновна, спасибо за хорошие слова. Я сам иногда боюсь… Вы уж этот мой секрет не выдавайте никому.

– Договорились. – Мать Али внезапно улыбнулась, и Вадим увидел в ее лице намек, тень Али. Тень той красоты, которая быстро скукожилась под действием невзгод, обычных, человеческих, но таких беспощадных.

– Скажите, куда бы вы хотели пойти, что посмотреть? Может, в театр? Или в магазины… Ну, не буду, не буду, – замахал Вадим руками, увидев смущение и возмущение одновременно на лице собеседницы. – Ну хоть куда-нибудь! Ведь у нас еще целых три дня!

– Давайте дождемся Алю. А потом решим… – Елена Семеновна в нетерпении поглядывала на дверь. – Впрочем, здесь же, наверное, есть книжные магазины? Я бы хотела попасть в книжный. Знаю, что за границей можно купить книги на русском языке. И художественные альбомы. Если можно…

– Господи, да не вопрос! Мы обойдем все книжные, которые есть в Зальцбурге! Вы что-то конкретное хотите купить?

– Да. Нет. Я посмотрю… Вы знаете, я очень люблю книги. И читать, и иметь… Иметь в смысле – обладать. Как обладают библиофилы – ценить тексты, иллюстрации, качество переплета, редкость издания… Я не всегда могла найти, что люблю, сами знаете, в магазинах не все было… С переплатой покупать – не по карману… Правда, когда уже совсем все по-другому в стране стало, у нас на работе объявили подписку на четырехтомник поэтов Серебряного века. Я так обрадовалась, денег заняла, внесла в кассу. Я поэзию очень любила всегда, к тому же нам всем показали уже вышедшие первые тома. Так вот, ждали мы этих книг очень долго, примерно год, а когда получили, то разочарование было ужасное – представляете тонкие книжицы, отпечатанные на ротапринте, словно инструкции по использованию стиральной машинки. И такие противные обложки, шершавые, из плохого мягкого картона… Ужас, одним словом. Вы скажете, содержание – главное, но есть вещи, которые должны быть оформлены прекрасно. Да и контраст с уже выпущенными книгами был разителен.

– Будем считать, что вас не злостно обманули, а издательство не успело за инфляцией… Планировали одно, денег хватило только на другое… Я, кстати, тоже люблю красивые книги. Их, впрочем, любят все. Обязательно с вами посетим книжные…

Аля вошла в кафе и сразу же отыскала их взглядом. По ее лицу понять было ничего нельзя, но походка… Походка выдавала все. Унылое шарканье, ступня, цепляющаяся за ступню, – сейчас это все стало каким-то гротескным.

– Скорее всего, меня не примут… Даже на платное отделение… Во-первых, там с документами что-то… Я не очень поняла. Но это можно было бы поправить, они сами сказали. А во-вторых, у меня голос, который уже не раскроется… С ним работать можно, и можно даже меня научить правильно петь – они сами так сказали, но оперного будущего у меня нет. Это я поняла хорошо. Они сказали, что мы можем дождаться официального ответа – они его обязательно пришлют. Вот. – Аля взяла вилочку и стала есть торт, лежащий на тарелочке перед матерью. – Я так волновалась и теперь такая голодная, что съела бы корову.

– И надо съесть. Бросьте, Аля, сладкое, мы идем серьезно обедать. – Вадим махнул официанту, расплатился и, стараясь не смотреть на лицо Елены Семеновны, повел их по оживленному, в осенних солнечных лучах, старому городу. Он знал, куда идти, ресторан в национальном стиле он заприметил давно, но специально выбирал окольные пути, узкие улочки, сады и скверы, он вел их мимо знаменитых соборов, памятников, домов. Он сделал так, что помимо своей воли они вынуждены были разглядывать, рассматривать, удивляться. И вопреки своему настроению они влились в эту радостную, яркую толпу, включились в ее праздную, легкую жизнь. Сделав большой круг, уставшие, немного отвлекшиеся от случившегося, они наконец расселись за большим дубовым столом, и Вадим стал вслух зачитывать меню. Только на минуту он отвлекся и услышал, как Елена Семеновна проронила:

– Вадим Алексеевич, вас врачи-диетологи просто бы на костре сожгли. Глядя на вас, можно подумать, что лучшее лекарство от неприятностей – это еда!

– А что – нет? – Вадим рассмеялся. – Но если серьезно, то я вынужден всех присутвующих предупредить – сегодня мы отрываемся, отдыхаем. Завтра у нас рабочий день – мы должны выработать план действий на будущее. В Москву мы должны вернуться с графиком – что, как и в какой последовательности необходимо делать. Сами понимаете, Зальцбургом, как и Мерзляковским училищем, все не заканчивается.

Вадим обозначил цель, вернув этому не самому удачному дню смысл.

В отель они приехали поздно вечером, нагруженные покупками. Аля несла ноты и большой пакет с пуховичком – Вадим убедил, что здесь это купить намного выгодней, чем в Москве, сам он приобрел подарки Гале, матери и Бочкину, а Елена Семеновна осторожно держала большой художественный альбом с работами советского художника, некогда уехавшего на Запад и достигшего большого успеха здесь, правда, абсолютно забытого на родине. Эта забывчивость была отчасти политической, отчасти «человеческой» – художник был талантлив, чего не могли простить коллеги.

– Я или ничего не понимаю в живописи, или это просто не мое. – Еще в магазине Вадим пролистал выбранный Еленой Семеновной альбом.

– Этот стиль называется «экспрессионизм». Среди немцев было много художников, талантливо работающих в этом стиле. Немного карикатуры, немного гротеска, немного трагедии, немного комедии – здесь все. Но должна сказать, что попадаются не только выразительные вещи, но и очень красивые. – Елена Семеновна сидела на мягкой скамье, которых в этом магазине было очень много – специально для покупателей и просто любопытствующих. Любую книжку можно было взять с полки и читать, не покупая, прямо здесь.

– Господи, как же хорошо придумано! – воскликнула мать Али и добавила: – Можно я здесь посижу, альбом полистаю, у меня ноги отдохнут. А вы идите погуляйте, пакеты свои оставляйте здесь, около меня.

Вадим и Аля вышли в городские сумерки – уже прохладные, но уютные, позволяющие неторопливую прогулку по узким улицам. На вершинах лежали отблески красного, почти ушедшего за горизонт солнца. Городская толпа поредела, зато кафе и рестораны заполнились людьми. Вадим и Аля шли по Гетрайдегассе, улице, которая почти насквозь проходила через весь старый город.

– Ну вот, так получилось! Мне очень обидно… Я и вас подвела, вы уже столько денег потратили, и вернуть вам их нет никакой возможности… – Аля улыбнулась, и ее темные глаза как бы утонули в припухлых веках. Она улыбалась, но Вадим видел, что от этой улыбки до слез один шаг. И этот шаг был сделан. Аля наклонила голову, чтобы никто не увидел ее лица. Она плакала тихо и очень неумело – слезы, как состояние души, были ей непривычны, и не по причине легкости нрава, а потому, что все свои трудности она привыкла преодолевать с «сухими глазами». Вадим остановился и растерянно огляделся вокруг. Он захотел ее обнять, но стеснительность и боязнь напугать Алю не позволили ему это сделать. Глядя на нее, Вадим в панике думал, что он совершил роковую ошибку. Эта девушка – ребенок, не уверенный в своих силах, слабый в желаниях, требующий каждодневной заботы и опеки, никак не подходит на роль будущей звезды. «Где кураж? Где жизненные силы, где устремления, способные свернуть горы?! И что в таланте, если нет главного – стойкости?! Справлюсь ли я с этим?» Вадим решительно взял Алю за руку:

– Перестаньте плакать! От ваших слез мне еще хуже. Вы меня не подвели. Вы сделали больше, чем возможно. Вы ведь не готовились специально. Для поступления в подобные заведения дети готовятся с первого класса. Здесь очень высокие требования. Ваша матушка права – я авантюрист и вас втравил в эту историю.

– Вадим, сами знаете, что это не так, – вы такие возможности открыли передо мной. – Аля вытирала глаза платком. – Даже если по приезде вы нам не позвоните, мне важно знать, что кто-то в меня верил.

– Спасибо, вы отличная утешительница, не чета мне. Запомните, мы будем двигаться вперед! Во что бы то ни стало! Несмотря и вопреки! А сейчас мне очень хочется вам сказать или сделать что-нибудь такое, чтобы сегодняшняя неудача забылась, но в голову ничего не приходит. Разве что пирожное.

Аля рассмеялась. Вадим от неожиданности онемел, только что были слезы, а теперь… «Девушка переутомилась – и впечатления, и переживания!» – подумал Вадим.

– Мама права, вы в еде утешение ищете, как другие в вине!

– Это от растерянности и от страха за вас, вы не переживайте, я мало что пока смыслю в голосах, но в вас я не ошибаюсь. И не отступлюсь. Мы будем с вами работать, добьемся успеха и… заработаем кучу денег!

Поздно вечером, проводив мать и дочь до дверей их номера, Вадим прошел к себе, свалил все покупки прямо на мягкий пол номера и бросился на кровать. Он устал, глаза слипались, и почти во сне он видел маленького Моцарта, который пел голосом Али. «Я очень устал!» – подумал Вадим сквозь сон, перевернулся на бок и крепко уснул уже без сновидений.

Ранним утром его разбудил телефонный звонок.

– Герр Спиридонов?

– Да. – Вадим спросонья путал русские, немецкие и английские слова. – Кто беспокоит?

– Это герр Утте беспокоит по поводу вашей подопечной фрейлейн Корсаковой. Можно ли встретиться с вами и обсудить возможность ее занятий вокалом с фрау Вольц? Это отличный педагог. Ее методики рассчитаны на такой голос, как у фрау Корсаковой. У меня она будет изучать ряд других дисциплин, которые обязаны проходить будущие певцы. Мы готовы предложить ей заниматься со мной в течение года на частной основе, а через год пусть она попробует вновь поступать к нам. Все-таки школа у нас отличная. И очень жаль, что вчера все так получилось. Я был за принятие фрейлейн Корсаковой в наше учебное заведение, но, увы, остался в меньшинстве.

Вадим обскураженно молчал.

– Вы меня поняли?

– Да, я вас понял! Очень хорошо понял и сразу же могу сказать, что мы согласны. Надеюсь, ваше решение окончательное. Не получится, что вы передумаете? Она – девушка очень впечатлительная, я не хотел бы причинять ей излишнее беспокойство.

– Совершенно точно, более того, я лично искренне сожалею, что вчера так безапелляционно высказались на ее счет. Одним словом, жду вас в шестнадцать часов по адресу…

Вадим нацарапал адрес, попрощался и бросился к Але и Елене Семеновне.

Перемена декораций

Законы драмы требуют столкновения крайностей. Исходя из этого постулата, учебная жизнь Али была исполнена драматизма. Профессор Герхарт Утте, с которым она теперь проводила большую часть дня, был абсолютным холериком. Обучая ее, этот франтоватый, меняющий каждый день безумной расцветки галстуки австриец не мог посидеть спокойно ни минуты. Выскакивал он из своего кресла так пружинисто, что тихая и медлительная Аля каждый раз вздрагивала и пугалась. «Так и голос может пропасть!» – думала она, прислушиваясь к быстрой, словно осыпающийся щебень, немецкой речи. За время занятий Аля уставала, и причиной тому были не нагрузки, а скорость, заданная профессором. «Tempo! Tempo!» – это было его любимое слово. Дни, когда она ходила к нему на занятия, были настоящим испытанием. Возвращаясь к себе домой, в пансион, стоящий на другой стороне Зальцаха, у подножия горы Капуцинерберг, Аля задергивала шторы и в темноте проводила тихие вечера. Привыкшая к своей размеренной, очень спокойной домашней жизни, она с трудом выносила агрессивный и напористый характер преподавателя. «Таланта мало! Нужен кураж! И четко поставленная цель! Вы о чем мечтаете?! Петь?! Вам нечего у меня делать! – кричал по-немецки профессор Утте. – Вы должны мечтать через три года выступить в Большом или Ла Скала! Вот ваша цель! Конкретная, к которой надо мостить дорогу, а то – петь! Пойте в душе тогда!»

На этом фоне полная безмятежность фрау Вольц, тихая улыбка и нежный голос были отрадой.

– Мы будем делать два дела сразу – учиться петь и готовиться к премьере. Выучим потихоньку все партии, на которые вы с вашим голосом можете претендовать. – К удивлению Али, от этой пожилой дамы она услышала то же самое, что говорил профессор. Эти уроки были спокойными, и Аля чувствовала себя в небольшой квартире преподавательницы совсем как в Москве у Каринэ Давидовны.

В остальном зальцбургская жизнь была приятной и удивительной. Впрочем, Аля в бытовом плане была неприхотлива, а потому даже самые простые вещи воспринимала с удовольствием. После долгих поисков ее поселили в пансионе, где она занимала небольшую квартирку, состоящую из спальни, маленькой гостиной и обычной для этих мест длинной, как пенал, кухоньки. В эту кухоньку вместилась вся бытовая техника, которую на этот момент придумало человечество. Аля похлопала дверцей миниатюрной посудомойки, изучила микроволновку и решила, что готовить она не будет – в городе было полно недорогих мест, где без особого ущерба для кошелька мог пообедать студент. «Аля, у вас будет достаточно денег, чтобы вести нормальный образ жизни. Вам не надо будет экономить – питайтесь хорошо, покупайте одежду, ноты, книги. Вы сможете позволить себе кино и театр. За учебу, квартиру и медстраховку деньги будут переводится в первых числах каждого месяца. Научитесь пользоваться пластиковыми картами», – твердил, провожая ее, Вадим. Когда Аля получила свои первые деньги, она даже не поверила своим глазам – в руках у нее было целое состояние. В конце месяца она сэкономила достаточную сумму и в следующем разговоре с Вадимом сказала:

– Вадим, вы можете уменьшить сумму почти на треть. Мне хватает и еще остается.

Вадим на том конце провода безапелляционно заявил:

– Не выдумывайте, надо нормально есть, развлекаться и вообще жить.

Аля поблагодарила его, а про себя подумала, что жить так, как живут ее сверстники, она не умеет. Впрочем, и ущербности от этого она тоже не чувствовала – у нее был свой мир, который она тщательно оберегала от других. И город, в котором она оказалась, невольно способствовал комфортному уединению. Окна ее квартиры выходили на небольшой лес горы Капуцинерберг, дорожки которого были снабжены знаками «Осторожно, лисы», через квартал узкие набережные шумного бирюзового Зальцаха спускались прямо к воде, городские парки и площади были гостеприимными как для многочисленных компаний, так и для вынужденных одиночек. Над всем этим возвышался мощный Хоэнзальцбургер, и все это окутывал колокольный перезвон городских соборов. Аля, приученная к каждодневному кропотливому труду, не потерялась в этой внезапной новизне впечатлений и ощущений, она только с радостью убедилась, что этот город полностью соответствует тому, о котором она читала в любимой книге, изумилась гармонии природы, архитектуры и местного образа жизни, подстроилась к городскому ритму и ушла с головой в учебу. Для любого другого человека в другой стране самой большой проблемой могло стать общение, но Аля существовала точно так же, как и в Москве, – ее собственные дела, ее внутренняя жизнь обеспечивали душевный покой, а то, что на нее заглядывались на улицах, ею осталось почти незамеченным. Она по-прежнему считала себя косолапой дурнушкой. Впрочем, эта ее «цепляющаяся» походка исчезала по мере того, как уверенность поселялась в душе. А уверенность эта исходила от двух таких разных австрийских преподавателей и Вадима, который звонил ей два раза в неделю. Матери она звонила сама каждую субботу и отправляла две открытки в неделю. Открытки она выбирала с интересными видами Зальцбурга и не ленилась в двух словах рассказать об этом месте. Языкового барьера она почти не чувствовала – в момент каких-либо затруднений к ней с готовностью приходили на помощь, впрочем, и немецкий она осваивала быстро. Одним словом, несмотря на драматическое несовпадение характеров с профессором Утте, порой Аля чувствовала себя очень неплохо.

Свое первое Рождество в Австрии она провела в доме фрау Вольц.

– Приглашаю вас на Рождество. Я приготовлю наши национальные блюда, – сказала преподавательница, а Аля, собравшаяся было отказаться, вдруг неожиданно для себя согласилась. Ей тоже не хотелось оставаться одной в этот вечер, когда внезапно затихают все рождественские базары и пустеют улицы. Ей не хотелось остаться одной в этот самый семейный немецкий праздник, и она согласилась. «Судя по всему, фрау Вольц одинока, почему бы не провести этот вечер с ней». Аля вздохнула про себя. Она не полетела в Москву на Новый год, поскольку совершенно случайно ее пригласили принять участие в цикле концертов классической музыки, которые ежегодно устраивала католическая община города. «Не отказывайтесь! – в один голос твердили и герр Утте, и фрау Вольц. – Традиционно на них присутствуют все уважаемые люди города. Это очень большая честь!» Аля уже не удивилась – в понимании зальцбуржцев то, что происходило в городе, было намного важнее и весомее того, что происходило в стране. Патриотизм – такая удивительная штука… Созвонившись с Москвой, она получила полную поддержку Вадима и, что важнее, матери.

– Ты должна выступить. Приехать домой успеешь. Занятия и практика важнее всего. – В трубке слышались властные ноты, и если была тоска, то мать не позволила себе ее обнаружить. – В Москву уже летом приедешь или на Пасху. Там длинные у них каникулы, вот и прилетай.

Аля выслушала мать и на всякий случай задала вопрос:

– Мам, ты точно не против, чтобы я осталась здесь на новогодние праздники?

– Я против того, чтобы ты пренебрегала практикой. Надо обязательно выступить.

Так Аля узнала, что такое глинтвейн, сосиски с брецелем на свежем воздухе, толпы гуляющих среди елочных базаров, рождественские песнопения и тишина католического Сочельника.

– Садитесь за стол, – пригласила фрау Вольц Алю. На столе, украшенном остролистом, стоял жареный гусь, кнедлики и бокалы с красным вином. Аля, стесняясь, развернула небольшое продолговатое блюдо – она вчера целый вечер трудилась над фирменным блюдом их семьи – селедкой под шубой.

– Это почти всегда делают в Москве на Новый год. Надеюсь, вам понравится.

Селедка преподавательнице понравилась, как и маленький подарок – мельхиоровая пудреница со Спасской башней на крышке.

– О, что вы! Такой дорогой подарок! – всплеснула руками фрау Вольц.

Это в России драгметаллами считаются золото и серебро. В Европе мельхиор пользуется большим почетом.

Разговаривали они весь вечер – Аля путала слова, не все понимала, но, может, от этого быстро прошло смущение, и комната наполнилась семейным покоем.

– Ваш спонсор прилетает в январе, вы знаете?

Аля сначала не поняла, а потом переспросила:

– Вадим Алексеевич? Я ничего не знаю! Он мне не говорил!

– О, значит, я выдала тайну! Сделайте вид, что вы ничего не знаете…

Беседа потекла дальше, а Аля теперь думала о том, какая же причина заставляет Вадима приехать в Зальцбург и что ей ждать от этого неожиданного визита. «Неужели он хочет сократить мои занятия?! Вряд ли. Он такой человек, что сказал бы мне все сразу. А что еще? Проверка?» Аля потеряла покой и сон, но ни разу не позволила себе напрямую спросить обо всем Вадима. Не хотелось подводить фрау Вольц, и боялась узнать неприятную правду.

На концерте она выступила прекрасно, исполнив самое известное и написанное именно в Зальцбурге рождественское песнопение «Тихая ночь». Многих немецких оборотов она еще не понимала, но, впрочем, протяжная нежная мелодия говорила сама за себя. Она уплывала куда-то ввысь под своды собора и, казалось, обретала цвет от солнечных бликов, которые проникали внутрь сквозь витражи. Все места в соборе были заняты, на первых рядах сидели важные гости, среди них были и бургомистр, и директора учебных заведений, и просто почетные горожане. Аля на концерт надела узкую темно-синюю юбку и белую блузку с широкими рукавами, которые схватывали запястье тугим манжетом и кромкой кружева. Утром того дня, когда должен был состояться концерт, Аля просто заплела нетугую косу, привычно скрыв щеки двумя темными прядями, отчего стала выглядеть моложе своих лет.

– Вы сегодня очень красивая! – Фрау Вольц, присутствовавшая на концерте среди почетных гостей, не удержалась от улыбки. – Не бойтесь, мне кажется, что все пройдет отлично.

И действительно, у Али все получилось. Ее голос, такой необычный, звучал сильно, ясно, чисто. Весь ее облик – трогательный, словно ангельский, произвел на зрителей сильное впечатление. Когда отзвучал последний аккорд и Аля склонилась в поклоне, краем глаза она заметили, что профессор Утте подозрительно активно размахивает своим клетчатым платком. «Да он растрогался!» – догадалась Аля и, повернувшись к педагогам, еще раз поклонилась. «Почему этого не видят мама и Вадим Алексеевич!» – промелькнула у нее мысль.

Вадим не приехал в январе, он приехал лишь на Пасху, когда все магазины, кофейни и рестораны были украшены шоколадными яичками, зеленой травой и бисквитными агнцами. Он приехал, когда форзиция стояла без единого листочка, но с множеством мелких желтых цветов, когда набухли почки рододендронов, а крокусы уступали место нарциссам. Вадим приехал, когда дни становились по-настоящему теплыми и городская молодежь облепила огромные валуны, рассыпанные по берегу Зальцаха. Аля и весну встречала в Зальцбурге.

– Не приезжай, давай уже оставим все до лета. Что ты будешь кататься туда-сюда. Передохни там, пока каникулы. Не забудь, у тебя экзамены летом. Старайся не терять времени. – Голос Елены Семеновны звучал близко, словно мать была в соседнем доме.

Получив приказ из Москвы, Аля вздохнула – она соскучилась по матери и по Москве, но если та говорит «нет», значит – нет. В конце концов, в июле она еще раз попытается сдать экзамены и вне зависимости от результата улетит в Москву. А пока Аля готовилась к пасхальным концертам. Фрау Вольц и герр Утте были довольны подопечной – Аля была не только прилежной ученицей, она была, несомненно, одаренной. Ее необычный голос, которому так удивилась в свое время приемная зальцбургская комиссия, обладал огромным потенциалом. Стоило только подобрать специальную методику, что, собственно, и сделала фрау Вольц, как сразу же раскрылись возможности этого необычного тембра – высокого, но с малозаметной хрипотцой.

– Для оперы не годится! Так в театре не поют! – восклицали в коридорах зальцбургской академии.

– Поют! – утверждали два педагога, и Аля доказывала это своими выступлениями на многочисленных городских музыкальных мероприятиях. Ее уже знали: Зальцбург – город небольшой, русских в то время здесь было немного, а Аля была красива и талантлива. Очень часто ее просили остаться на прием, который всегда устраивали после концерта, но она стеснялась и уезжала домой. Особой дружбы она по-прежнему ни с кем не водила – с фрау Вольц они разговаривали о музыке, об оперных театрах, о том, как надо строить певческую карьеру. Аля иногда рассказывала о Москве, о матери, но почти никогда не делилась своими планами. Преподаватели повлияли на нее – Аля теперь не просто хотела петь, она хотела оперу сделать своей профессией, но по-настоящему мечтать об этом по-прежнему не смела.

Ежегодный городской пасхальный фестиваль проходил в старом городском театре, небольшом барочного стиля здании.

– Здесь акустика не очень хорошая, но вашему голосу это совершенно не страшно, – успокаивающе улыбалась фрау Вольц. Аля почти не волновалась, она выступала в последний день, в составе участников гала-концерта. Накануне она впервые в жизни купила настоящее концертное платье. Платье было самым недорогим из всех висевших в магазине, но Аля в него просто влюбилась. Блестящая шелковая ткань темно-коричневого, почти черного цвета, по подолу расшитое темно-золотыми пайетками. Узор был скромный, но эта золотая линия придавала платью элегантность. «Волосы я подниму наверх или сделаю наконец настоящую прическу в салоне». Аля находилась в приподнятом настроении – весна, цветущий город, оживление на улицах – все это ее немного растормошило. К тому же из разговоров с Вадимом она поняла, что никаких неприятных для нее перемен не будет, а приезд связан с ее дальнейшим обучением.

Конечно, Аля не существовала в вакууме – преподаватели, соседи по пансиону, с которыми она была если не в дружбе, то уж в добрососедских отношениях, подразумевали легкую болтовню и коротание вечеров в ближайшей кофейне, но по душам поговорить ей было не с кем. Разговоры с матерью носили бодрый, оптимистический характер и касались здоровья и учебы. Маленькая тонкая ниточка душевности исчезла в силу расстояния – опять возникшая строгость матери объяснялась страхом за живущую в отдалении дочь. Весной Аля впервые ощутила грусть, не имеющую причины. Эта грусть возникала по вечерам, когда из окна особенно сильно пахло речной свежестью.

Когда фрау Вольц увидела одетую и причесанную к концерту Алю, она только ахнула. Герр Утте машинально поправил очередной яркий галстук и откашлялся. Аля, убившая с утра два часа в парикмахерской, боялась вертеть головой – ей казалось, что волна волос надо лбом и тяжелый узел, собранный на макушке, рассыпятся. Фрау Вольц рассмеялась:

– Вам придется ожить, иначе выступать не сможете. А за прическу не бойтесь!

Алю объявили почти в конце, и она, машинально поправив завиток волос возле уха, вышла из-за кулис. Зал тонул в полумраке, лица зрителей видны не были. Аля вдруг вспомнила рождественский концерт в соборе. Там были свет, пространство, там не было такой четкой границы между зрителями, и казалось, что ты вместе с ними одно целое. Поэтому не было страха, не было волнения, а был восторг от торжественности и трогательности, которые создавало ее пение. Сейчас Аля, освещенная яркими софитами, глядя в темную яму зала, испугалась – в наступившей тишине она уловила настороженность. Дирижер взмахнул палочкой, и зазвучало вступление. Аля попыталась найти опору в знакомых звуках, но не нашла. Она почувствовала, как забилось сердце, как ослабли и неприятно дрогнули коленки. Аля в отчаянии посмотрела на дирижера, тот мельком улыбнулся, будто и не понял ее взгляда, тогда Аля вдохнула и запела. Она поняла, что ее голос дрожит и зал услышал и дрожь, и хрипотцу, но никто не проронил ни звука, стараясь не помешать. Аля выводила мелодию, почти не помня себя, она не понимала слов и лишь молила бога, чтобы как можно быстрее окончилось выступление и можно было уйти из этого ослепляющего круга света. Не помня себя, она обвела взглядом чуть освещенные первые ряды зрителей и вдруг увидела там Вадима. Тот сидел рядом с фрау Вольц и улыбался своей подопечной. Аля на мгновение растерялась, и вдруг радость вытеснила ее страхи, и она запела так, как пела на уроках фрау Вольц, – свободно и уверенно, но сейчас к этому примешивались радость встречи и гордость за собственные достижения.

Вадим летел в Зальцбург с тяжелым сердцем – его волновали отношения с Галей. Выяснилось, что жена – человек с неуступчивым характером, что за ее молчаливостью порой скрывается подозрительность, что помириться с ней сложно – на словах она соглашается с доводами, на деле – остается при своем мнении. Вадим, сам человек достаточно упрямый, немногословный и склонный к мрачной задумчивости, оказался в доме, где оба обитателя большей частью молчали. И в молчании одного из них чувствовались обида и враждебность. Это очень нервировало, тем более что работы в компании было много. Как иногда бывает, решение одной задачи становилось условием следующей. Вадим, прочитавший тьму иностранной литературы о деятельности продюсерских компаний, понял, что «продавать» выпестованный талант – это только полдела, выгодно контролировать все творчество, к тому же наиболее высокие доходы может приносить звукозаписывающая деятельность. И пока Аля училась петь, Вадим закладывал техническую базу и строил жесткую вертикаль продюсерского центра. Создание своей звукозаписывающей компании стало одной из самых важных задач, которую сейчас предстояло решить. Вадим понимал, что «сделать звезду» – значит не только найти талант, обучить его, воспитать, вывести на музыкальный рынок – необходимо сделать так, чтобы все услышали этот голос. Даже при плотном гастрольном графике в течение года новую звезду увидит ограниченное количество людей, в то время как покупка диска с записью по плечу каждому, и при грамотной раскрутке исполнителя доход от этого будет огромен. Вадим понимал, что первая их звезда – певица классическая и правила работы с ней должны быть особенными. Это на Западе есть сотни контор, агентов, менеджеров с солидным опытом. Здесь, в России, весь путь надо проходить заново, учиться прямо в процессе. Вадим нервничал – он был человеком совестливым и больше всего боялся за Алю. Заведя тот самый разговор об ответственности, Елена Семеновна попала в болевую точку. Самым сложным в деле, которое предпринял Вадим, оказался психологический компонент – чувство вины перед Алей не исчезало. Ему казалось, чуть просчитайся, и загубит он юную талантливую душу.

– Почему ты не можешь меня понять? – спрашивал он Галю.

– Потому что мы договаривались о другом. Мы договаривались о деле.

– Это тоже дело, это серьезный и очень доходный бизнес. В России мы будем первыми. Галя, мне сложно работать, я чувствую в своем доме «пятую колонну». Я вынужден все время оглядываться на тебя, продумывать каждое слово и каждый шаг – я боюсь, что ты не только не одобряешь мои действия, но и подозреваешь в чем-то предосудительном.

Несмотря на эти многочисленные разговоры, понимания они не находили. Вадим вздохнул с облегчением, когда сел наконец в самолет. Перед самым вылетом он еще раз переговорил с Бочкиным, направляющимся в Голландию подписывать договор с фирмой, поставляющей им звукозаписывающее оборудование.

– Бочкин, как ты думаешь, справимся? – Вадим только сейчас понял, в каком напряжении они живут все это время.

– А то! – успокоил его друг.

Вадим думал, что, увидев Алю, о которой преподаватели отзывались в самых лестных словах, он успокоится и обретет уверенность в своих действиях. Однако, сидя в зале и слыша, как Аля старается превозмочь волнение, Вадим понял, что он нужнее ей, чем она ему. Он увидел, как девочка повзрослела, какой законченной, определившейся стала красота ее лица, услышал ее голос – уже другой, умелый и, несмотря на нервозность, очень яркий и самобытный. Аля изменилась, но изменения были недостаточны. Это в Москве он представлял себе, что вместе с вокальным мастерством сразу же придут и зрелость, решительность, самостоятельность. Спустя почти год Вадим увидел того же самого ребенка, просто слегка повзрослевшего.

– Как же я рада вас видеть! – Аля подошла к Вадиму после окончания концерта. Она сняла свое темное тяжелое платье и была в скромном брючном костюме. Внешне она ничем не отличалась от коренной жительницы Зальцбурга.

– Я тоже рад. – Вадим заметно смутился. Ему захотелось вдруг поцеловать Алю. Так, как целуют старших сестер или старых подруг, но он постеснялся. Вадим вдруг почувствовал себя, как в детстве, под взглядами маминых знакомых. Даже слова куда-то все подевались, точь-в-точь десятилетний мальчишка среди незнакомых людей.

– Что с вами? – Аля внимательно посмотрела на него.

– Все нормально, только устал. Я ведь прилетел утром, отдохнуть не успел, сразу сюда на концерт.

– И правильно. – Фрау Вольц выждала ровно столько, чтобы Аля и Вадим успели обменяться приветствиями. – Очень скоро на концерты Али пробиться нельзя будет. И сейчас-то многие пришли сюда ее послушать.

Вадим оглядел большое фойе театра – людей и вправду было очень много – разного возраста, но по одежде было понятно, что это люди состоятельные, уважаемые в городе. «Может, и не из-за Али, но все равно хорошо, что она пела в таком собрании, – подумалось ему, – не исключено, что и полезные знакомства завести так можно будет!» Вадим потихоньку становился практичным и пробивным человеком. Если раньше для него познакомиться с кем-то было большой проблемой, а уж поддержать длительную беседу на какие-либо темы, кроме математики, и вовсе невозможно, теперь же «стеснительный ступор» нападал на него очень редко. Большей частью он, непредумышленно сохраняя угрюмость на лице, старался быть общительным и убедительно-приятным. Еще раз окинув взглядом толпу, он принял решение не уходить сию минуту, а немного побыть – дать возможность зрителям разглядеть Алю.

– Мы ждем кого-то? – удивилась та, когда Вадим, вместо того чтобы пойти к выходу, стал в самом центре и, поддерживая ее под локоть, завел тихую неторопливую беседу с герром Утте.

– Подождите, пожалуйста, мне кое-кого надо здесь найти, – соврал, улыбаясь, Вадим. Аля вздохнула и с покорным видом стояла рядом. Она чувствовала, что на нее смотрят, кто-то, проходя, улыбаясь, говорил слова одобрения. Все это было приятно, но ей больше всего хотелось узнать новости из дома. Не из разговора с матерью, не из письма, а от живого человека, который несколько часов назад еще жил московской жизнью.

– Вы удивительно грациозны для оперы! – Эта фраза прозвучала на немецком языке, а потом ее повторили по-русски, но слышался акцент – еле заметный, а если бы Аля была внимательно-злорадной, то заподозрила говорившего в нарочитости. Но она только привычно улыбнулась и поблагодарила за комплимент.

– Я слушал вас и удивлялся – вы молоды, но так мастерски умеете держать внимание зала. Признайтесь, что это ваше явное волнение в самом начале не что иное, как трюк? Вы не представляете, как это подействовало! Дама рядом со мной даже ахнула – побоялась, что вы не возьмете верхнее «ля». А потом зал был в таком напряжении, что, даже ошибись вы, они бы не заметили. – Невысокий худощавый мужчина смотрел на нее не отрываясь. Аля понимала, что надо что-то сказать, но ее сбило с толку обвинение – она-то действительно испугалась сцены…

– Вы правы, эта исполнительница умеет держать зал. – Вадим решил прийти на помощь Але. Он давно уже заметил говорившего и оценил его щегольской внешний вид. Впрочем, это щегольство было «чересчур» – костюм, бабочка, ботинки, даже сорочка – все было действительно старым, но выглядело как новое. «Интересно, он шьет на заказ эти свои костюмы?» – подумал Вадим. Особенно его потряс зонт, который незнакомец держал в руках. Зонт-трость был тоже старый, тяжелый, из темного дерева, с серебряной накладкой на рукоятке – не зонт, а мечта ассистента по реквизиту. Жесты незнакомца казались немного жеманными, но тот, кто был знаком с немецким кинематографом тридцатых годов, сразу же приметил явное сходство с героями-любовниками тех лент. На мизинце его правой руки красовалась маленькая печатка – из тех, что носят потомки знатных родов, – мол, «от прадеда по наследству передалось». «Слава богу, что монокля нет, а так все радости костюмированных вечеринок!» – Вадим усмехнулся про себя, но тут же решил расположить незнакомца к себе. Тем более что и фрау Вольц, и герр Утте, стоявшие рядом, поприветствовали его почти душевно.

– Да, фрау – фокусник! Без сомнения! Я не профессиональный музыкант, но любитель оперы, хочу сказать, что колоратурное сопрано – самый удивительный из голосов! И Моцарт, и Россини, не говоря уже о других композиторах, написали для него дивные арии. А вы знаете, что такое «колоратура»? – Господин обвел всех взглядом. – Это «украшение», «орнамент», и когда-то означало только лишь стиль музыкального произведения, но вовсе не голос. А потом для удобства – ох уж эта наша любовь ко всяческому комфорту! – это стало оперным голосом. Но это коварный оперный голос – его обладательницы должны быть хороши собой и обладать актерским талантом. Трагическая Джильда в «Риголетто» и легкомысленная Церлина в моцартовском «Дон Жуане» – это все колоратурное сопрано. Но! – Господин сделал паузу, фасонно повесил зонт на руку, сложил руки для аплодисментов и продолжил: – Меццо-сопрано, которое мы услышали здесь, – это нечто удивительное! Такое своеобразие! Такая перчинка! И при этом надо сказать, наша сегодняшняя певица отвечает всем высочайшим оперным требованиям!

Аля смутилась. Как реагировать на весь этот спектакль, она не знала. И красивой она себя не считала, а что до актерской игры – тут в словах незнакомца проглядывала безудержная лесть. Вообще же этот господин был явно странен – начиная от костюма до жестов и манеры изъясняться. В нем было все, чем обладают герои-резонеры из назидательных романов, в нем было многое от кинематографических аристократов и было что-то, что, несмотря на этот маскарад, заставляло к нему прислушиваться внимательно.

– Позвольте представить вас друг другу. – Фрау Вольц пришла на выручку Але и Вадиму. – Фрау Корсакова, герр Спиридонов! А это… – Тут она сделала паузу. – Это герр Тенин, герр Алекс Тенин.

Вадим, невольно подражая манерам нового знакомого, церемонно наклонил голову, а Аля неожиданно сделала небольшой книксен. Со стороны выглядело немного комично, но герр Тенин даже не моргнул глазом.

– Я о вас наслышан – герр Утте, фрау Вольц, да и многие в Зальцбурге говорят о вашей подопечной. – Герр Тенин опять обратился с улыбкой к Але: – Можно ли вас пригласить на следующие выходные? Через неделю. Приезжайте в пятницу, дом у меня большой, места всем хватит. Гостей будет немного, но очень интересные. Фрау Вольц, вы тоже…

– Нет, спасибо, я бы с удовольствием, но всю следующую неделю я буду в Мюнхене. Так что прошу к моей подопечной отнестись внимательно…

– Cпасибо за приглашение! – Вадим держал под локоть Алю. – Мы обязательно приедем.

Уже на обратном пути Вадим и Аля решили прогуляться по городу и поговорить обо всем, что их обоих волновало. Вадим вдруг заметил:

– Странно, впервые видит и сразу пригласил в гости…

– Ничего странного, – улыбнулась Аля, – нас представила фрау Вольц – это почти что рекомендация. Не знаю, как во всей Австрии, в Зальцбурге это очень важно.

У Вадима было две причины для визита в Зальцбург. Первая – проведать Алю и узнать из первых рук о том, как идут ее занятия, вторая – весьма неожиданная и вызвавшая очередную ссору между ним и Галей. Вадим, сверстав планы на ближайшее будущее, пришел к выводу, что у него есть несколько месяцев для учебы. «Менеджмент в области музыкальной индустрии» – так назывался краткий курс, который Вадим собирался прослушать в Вене. Отправляя Алю в Зальцбург, Вадим знал еще очень немного о том, что положено делать продюсеру. Что такое брендинг, клубный промоушн, медиапланирование и организация рекорд-индустрии – об этом он читал, но как на деле применить знания, понятия не имел. Своим умом он дошел до организации звукозаписывающей студии, но огромная масса времени у него уходила на освоение вещей элементарных.

– Слушай, нам отчаянно не хватает «таблицы умножения», то есть азов, – сказал однажды Бочкин, отрываясь от составления сравнительной таблицы параметров музыкальных усилителей.

«И впрямь не хватает!» – мысленно согласился Вадим и за два дня собрал информацию о том, где можно подучиться продюсерскому делу. Вену он выбрал потому, что она была ближе всего к Але. Жена, узнав, что он оплатил курс, расплакалась. В понимании Гали это был шаг к сближению с Алей и шаг, приближающий разрыв с ней.

– Я хотела совсем не этого. Я хотела, чтобы у нас был ребенок. У тебя был бы нормальный бизнес, я бы тебе помогала в нем ненавязчиво – я лезть в твои дела никогда не хотела, но я была бы рядом, была бы единомышленником. А теперь что получается?! Получается, что это твой бизнес с кем угодно, только не со мной! Тебе ближе эти «таланты», но только не я. Ты будешь проживать жизнь с ними, а что будет с семьей. Хватит ли у тебя на это все сил?!

Галя тогда наговорила очень много несправедливых слов, и Вадим на них отреагировал почти спокойно, не обижаясь. Только в одном Галя была права – ребенок их семье нужен. И надо было идти к врачам, но теперь Вадим тянул и уходил от разговоров не по причине деликатности. Теперешнее положение его устраивало, иметь детей он пока не хотел. И объяснить жене это он тоже не мог. Та Галя, которую он знал еще в школе, пожалуй, его бы поняла, допустила бы возможность сомнений, теперешняя истолковала бы его неверно. Сейчас, в Зальцбурге, Вадим старался не думать об этом последнем разговоре, он понимал, что его решимость очень зависела от Гали, причем так сильно, что та даже не подозревала о своем влиянии на него. Но, окунувшись в зальцбургскую внешне очень легкую и радостную творческую жизнь, Вадим окончательно укрепился в своем решении. «Я правильно выбрал дело. Хотя и совершенно спонтанно. Я не делаю ничего предосудительного, и моя совесть перед Галей чиста. Жаль, что она так непреклонна», – думал Вадим, наблюдая за Алей, преобразившейся в результате самостоятельной жизни и занятий любимым делом.

«Она будет потрясающе красивой, она станет звездой. Надо только очень бережно с ней обращаться». – На мгновение Вадиму показалось, что Аля его дочь – теплом и заботой было пронизано чувство к ней. Он был начинающим продюсером, ему и в голову не пришло, что угрозой его бизнесу может стать обычная влюбленность будущей певицы. Вадим еще не знал о кабальных контрактах, которые бизнесменам приносят огромную прибыль, а исполнителям – деньги небольшие, разбитое сердце и расшатанные нервы. Впрочем, в классическом искусстве подобные истории редки. В отличие от эстрадного.

Вся эта неделя прошла для обоих стремительно – теперь Аля показывала Вадиму Зальцбург. Теперь она водила его по узким улицам, увозила в небольшие уютные предместья, рассказывала интересные истории. Теперь пришел черед Вадиму удивляться и радоваться – городок был небольшим, но открытий сулил множество. Воспитанный в лучших классических традициях, Вадим ни на минуту не забывал, что находится на родине Моцарта.

– Послушайте, как это удивительно они все сохранили. – Вадим еще раз оглядел дом, где родился Моцарт.

– Ничего удивительного, войны у них почти не было. Только что и разрушили в сорок четвертом году колокольню Зальцбургского собора.

Аля радовалась, что могла быть полезна Вадиму как гид. Она радовалась его приезду, как радовалась бы старшему брату или отцу, о котором в доме никогда не говорили. «Считай, отца у тебя нет!» – Елена Семеновна сурово предупредила дочь, когда той было лет двенадцать. Аля приняла это как приказ. Она была не любопытна – в старую папку, где мать хранила документы и фотографии, никогда не заглядывала. Гуляя по Зальцбургу с Вадимом, Аля чувствовала себя совершенно свободно – не было стеснения, неловкости, зажатости. С ним обо всем можно было говорить – о матери, которая в Москве, оказывается, спешно делала ремонт квартиры, готовясь к ее приезду. «Это секрет – меня попросили ничего не говорить! – смеялся Вадим. – Не забудьте сильно удивиться, когда приедете в Москву!» Говорили о будущем.

– Как вы думаете, я добьюсь успеха?! – откровенно, не боясь загадывать, спрашивала она.

– Думаю, да, – отвечал Вадим, который здесь, в Зальцбурге, почувствовал себя уверенней от того, что Аля была рядом, от того, что все только и твердили об исключительности данных, красоте и манере держаться этой исполнительницы. «Где они были раньше, когда она собеседование проходила?!» – задавал себе вопрос Вадим.

– Они большие консерваторы. Это же Старая Европа! – читая его мысли, рассуждала Аля. – Они до сих пор не верят, что мы в России живем иначе. Смешные такие!

Вадим прислушивался к ее рассуждениям о людях и думал, что Елене Семеновне удалось воспитать цельного и порядочного человека. «Это же надо, при такой муштре и, я бы даже сказал, неуважении к личности!»

«Он даже симпатичный. Только выражение лица немного пасмурное. Угрюмое. Хотя все равно лучше, чем раньше. Улыбаться он стал чаще», – Аля исподтишка наблюдала за Вадимом. Вдали от Москвы и от родных людей они нашли друг в друге то, что в иной ситуации даже не заметили бы, и если раньше их сближала цель и вынужденное одиночество путешественников, то сейчас добавилось родственное, почти семейное чувство соотечественников. Впрочем, Вадим ловил взгляды прохожих, которые с интересом оглядывали эту пару. «А вот и не угадаете – не муж, не жених, не брат! Черт, а приятно – они завидуют!»

Театр одного актера

Герр Тенин жил в небольшом городке со сложным названием и приставкой Бад. Из приставки следовало, что городок, по российским меркам деревня, стоял на берегу небольшого озера или речушки. Портье снабдил Вадима картой, а фрау Вольц подробной инструкцией о том, где и куда сворачивать. Из карты и описания следовало, что господин Тенин жил в собственной усадьбе с немалыми лесными угодьями.

– Это известное место, его продали наследники очень почтенного австрийского рода. Долги и прочие неприятности, понимаете ли. Господин Тенин, впрочем, уже третий новый владелец – двое прежних не смогли справиться с расходами по реставрации и благоустройству земель. У нас в Австрии с этим очень строго. Владеешь историческим местом – будь любезен содержи как следует. У господина Тенина все это получается. Он еще и сад огромный разбил, с редкими сортами яблок. Впрочем, все сами увидите. В этом доме собирается очень много интересных людей.

Вадим с Алей договорились, что выедут на машине ранним утром, хоть путь был и недолог. Но во-первых, Вадим решил не торопиться – ехал он не один, а во-вторых, им хотелось посмотреть окрестности. В десять часов утра, пару раз запутавшись на поворотах, они выехали на нужную автостраду.

– Вадим, вам не показался наш новый знакомый странным? – Аля нацепила на нос темные очки и казалась теперь очень взрослой. – Я знаю, что обсуждать людей за глаза некрасиво, но мне хочется понять, как себя с ним вести.

– Ерунда – все сплетничают друг о друге… Это интересно. И о вас будут сплетничать, и небылицы будут придумывать, и гадости рассказывать. Обязательно будут, потому что вы будете известной. – Вадим обрадовался теме. Он давно хотел объяснить наивной Але, что, помимо каторжной работы, против которой она совершенно не возражала, ее ждет масса других неприятностей, например, людская молва.

– Это другое. Я о том, что мы едем в гости к человеку и сплетничаем о нем.

– Мы обмениваемся мнениями. Эта формулировка лучше?

– Лучше! – засмеялась Аля и вдруг закричала: – Мы проехали! Мы проехали указатель! Нам надо было свернуть!

– Ничего! – Вадим перестроился в правый ряд. – Мы сейчас развернемся. И скажите на милость, что это за самое распространенное название населенных пунктов – «Аusfahrt»?

– Это не название, это указатель – «выезд», «съезд», – расхохоталась Аля. – Странно, что мы с вами вообще доехали. С таким знанием языка! Хорошо, что путь оказался коротким!

И действительно, вскоре показалась придорожная часовенка с фигурой Девы Марии и большой указатель «Bibeldorf». Дорога, неширокая, но добротная, поднималась на холм, венцом которого служили верхушки елового леса.

– «Библейская деревня», – задумчиво перевела Аля.

– Да, название значительное, – отозвался Вадим, нажимая на газ. Холм, с подножия которого они начали свой путь, оказался вполне солидной горой, поднявшись на нее, они увидели дом. С зеленой крышей и ставнями, он выделялся на фоне темного леса своей легкой, чуть кремовой окраской. Этажей в нем было три, но это были этажи не дома, а усадьбы – узкие окна высотой с человеческий рост украшали фасад, и только под крышей были небольшие круглые оконца. Чуть позади виднелись еще постройки, но не было видно ни ворот, ни забора, ни какого-либо ограждения. Дорога привела их прямо к дверям, таким же зеленым, как и ставни. Поставив машину немного в стороне, Вадим и Аля вышли и подошли к дверям. Постучав укрепленным на двери входным бронзовым молоточком и не дождавшись ответа, они толкнули дверь и вошли в дом. Устройство дома внутри вполне соответствовало немецкой практичности – никаких тебе анфилад на французский манер, проходных, эффектных, но бесполезных залов. Был просторный уютный холл, много высоких дверей, за которыми, очевидно, скрывались жилые помещения, и солидная деревянная лестница. Убранство дома совершенно невообразимо сочеталось с элементами деревенской немецкой усадьбы – широкая светлая доска на полу, беленые стены, тонкие сине-красные старинные ковры и мебель – тяжелая, добротная, призванная служить, а не украшать. Стены были увешаны картинами и гравюрами, скульптура – бронзовая и мраморная, малых форм и внушительных размеров – была во множестве расставлена в холле и на широких площадках лестницы.

– Здесь вообще кто-нибудь есть? – Аля рассматривала слепок герба, на котором были изображены три небольших деревца.

– Не знаю, но идти дальше в дом не хочется, пойдем обойдем вокруг, может, встретим кого-нибудь…

Очутившись опять на улице, они решили обойти дом. Тропинка попетляла между теплиц с открытыми по причине теплого дня фрамугами, спустилась вниз к искусственному водоему, а потом резво поднялась вверх к зарослям желтого кустарника. Стоя у озерца и рассматривая окрестности, Аля внезапно подняла голову, и ей показалось, что за ними кто-то наблюдает. Она хотела сказать об этом Вадиму, но потом передумала. Поднявшись опять наверх, они прошли несколько метров и… Кусты образовали нечто вроде арки, и в ней они увидели сидящего человека. Человек был одет в домашнюю яркую шелковую куртку и неожиданно яркие широкие штаны. Поза человека была вальяжной – он откинулся в кресле, в руках он держал большую старинную книгу. Рядом был сервирован чайный стол – Але бросилась в глаза высокая серебряная ваза, в которой стоял лохматый тюльпан. При появлении Вадима и Али человек не пошевелился, он продолжал чтение, небрежно покачивая голой ступней, на траве валялись причудливой формы домашние тапочки. В голове Вадима всплыло слово «пантофли».

– Простите. – Вадим сделал шаг вперед, и в это время человек встрепенулся, снял с носа круглые очки в роговой оправе и поднялся, запахивая куртку.

– О, простите ради бога! Видите ли, Томас Манн, «Волшебная гора», сами понимаете…

Вадим, не читавший Томаса Манна, тут же решил изучить творчество писателя, а Аля теперь совершенно уверилась, что за ними сверху, из засады, наблюдал именно этот человек – тот же самый большой лоб, зачесанные гладкие волосы, узкое лицо. Герр Тенин. «Странный какой-то, и зачем подглядывать?» – подумала она и сухо поздоровалась.

– Простите, я видел вас сверху, но не стал окликать – мне хотелось, чтобы вы, не отвлекаясь, прошли по этой замечательной тропинке. Она в своем роде уникальна – вы даже не представляете, сколько светлых умов здесь гуляли. В прежние времена, разумеется, – добавил герр Тенин снисходительно.

– А теперь светлых умов нет?

– Есть. Мне понятна ирония и, может, даже обида и за времена, и за поколение. Светлые головы есть, но заняты они совсем не философскими размышлениями под сенью выращенных не ими деревьев.

– А философы должны обязательно вырастить дерево?

– Видите ли, эти два занятия имеют схожесть – нельзя быть счастливым садовником или философом в шестнадцать лет.

Вадим рассмеялся:

– Вы совершенно правы. Я терпеть не мог дачу и грядки.

– Вот видите! Это потом, когда воспоминания, заметьте, а не мечты, отвоюют себе как можно больше места в вашей жизни, вы получите удовольствие и от светлой мысли, и от выращенной вами кислой смородины.

Аля с Вадимом улыбнулись, примерив на себя это умозаключение.

– Я рад, что вы приехали, и приношу извинения за свой вид – зачитался, заслушался. Утро было очень теплое, почти летнее. Опять же наблюдение за улитками. В этом саду их множество… Это только кажется, что они медлительны, на самом деле их движения грациозны и стремительны. Конечно, относительно самой природы и ее темпов… В этом году много птиц – я постарался, чтобы им было удобно. Скворечни похожи на дворцы. Не возражаете, пройдем в сад? Я покажу вас розам.

Герр Тенин еще раз поправил куртку, удобнее устроил ноги в забавных тапочках и зашагал по тропинке к дому. Его яркие брюки при ходьбе раздувались как паруса.

Вадиму и Але отвели в доме две большие комнаты на втором этаже. Вадим еще раз подивился немецкой практичности – комната была полупустая, а имеющийся набор мебели был прост и удобен – кровать широкая, высокая, два кресла с подлокотниками, шкаф платяной, двухстворчатый, с цветочным орнаментом. Вадим заглянул в ванную, и тут же к удивлению примешалось восхищение – санузел был оборудован по последнему слову техники. А плитка приятного зеленоватого цвета успокаивала взор. «Как, однако, все здесь мудро!» – подумал Вадим. Он быстро распаковал сумку и развесил в шкаф вещи. Странно, но при всех княжеско-барских замашках хозяина никого из обслуживающего персонала в доме он не увидел.

– Предлагаю ланч, ничего особенного, но некоторые блюда приготовлены из моих собственных продуктов. Ферма у меня маленькая есть, находится поодаль, ближе к озеру.

Они уже сидели в столовой. Герр Тенин переоделся. На нем был двубортный костюм коричневого цвета в узкую сизую полоску, под пиджаком вязаная жилетка и голубая рубашка, воротник которой был сколот неброской булавкой.

«Где он берет эти наряды? Если говорить о моде, то это где-то тридцатые годы, причем хороший европейский портной. Надо отдать должное, при всей нарочитости стиль выдерживается строго!» Стол был сервирован скромно. На старинных разномастных тарелках лежали тонкие ломтики мяса, копченостей, колбас. Отдельно на деревянной доске в окружении спелых маслянистых грушевых долек – сыр. Этот натюрморт был продуман – сыр уложили цветным веером от белого, почти голубоватого, козьего сыра до ярко-оранжевого. Большая ваза с фруктами поражала своей лиловато-сиреневой гаммой – красно-сизый крупный виноград, сливы, маленькие яблочки с темными, почти свекольными боками. Але больше всего понравилась плетеная серебряная хлебница, в которой, завернутые в тонкую расшитую салфетку, лежали мелкие булочки.

– Очень красиво. – Она указала на салфетку.

– Вам нравится? – Герр Тенин улыбнулся. – Сам вышивал. Но это узор не простой, а из книги по рукоделию пятнадцатого века.

– Вы умеете вышивать? – Аля не сдержала удивления.

– Да, между прочим, многие достойные и весьма мужественные личности вышивали и ткали гобелены. Я многое умею делать. И получаю огромное удовольствие от самых необычных навыков.

Пока Аля беседовала с хозяином, Вадим осматривал комнату. Предметы искусства были дороги – уж он-то понимал толк в этих вещах. Мать обожала ходить в известный московский художественный салон на набережной, напротив Киевского вокзала, и в Столешников переулок. Да и в доме было полно неплохих вещей. То, что висело на стенах господина Тенина, выдавало вкус, требовательность и безусловные глубокие познания в живописи.

– Эту коллекцию картин вы сами собрали?

– Конечно! Такие вещи оптом не покупают, – рассмеялся Тенин.

– Я подумал, что вам важна гармония – чтобы все вокруг…

– Понятно – все и сразу и так, как хочется? Нет, молодой человек, самое большое удовольствие – это мечтать о предмете, искать его, добиваться, собрать денег и, наконец, приобрести. Уже гораздо меньше удовольствия от вбивания гвоздя и водружения на этот гвоздь того, о чем мечтал.

– Выходит, у коллекционеров мечта – это основа всего.

– А мечта – это и есть основа жизни. Не сочтите за банальность – мечта и труд. Больше нет ничего, что бы могло повлиять на конечный результат. Мы не говорим сейчас о фатальных вещах – например, о болезни.

– Я никогда серьезно не задумывался, но сейчас склонен с вами согласиться.

– Ну сами посудите, я некоторую часть жизни прожил в такой тесной квартире, что, по меткому замечанию классика, в ней можно было либо драться, либо обниматься. Я мечтал о таком жилье, в котором можно было бы соскучиться по тому, кто находится с тобой под одной крышей. Мечта была похожа на одержимость. Я о благополучии человека судил по размерам его санузла! Правда, я еще много работал… И вот… Вот вам мой дом… Он велик для потомков многих родовитых австрийских и немецких семей, но для меня он воплощение моей мечты. И я счастлив, что не помню, какая мебель у меня стоит в левом крыле – не каждый месяц мне удается туда попасть…

– А как насчет тех, с кем вы живете? Вы их лица помните? – улыбнулась Аля.

– Нет, не помню.

– Действительно, мечта сбылась!

– Потому, что я давно живу один. – Тенин сказал это так обезоруживающе просто, что Вадим и Аля почувствовали сердечность в отношении своего нового знакомого.

– Одному тоже хорошо. Можно заниматься чем угодно. Без оглядки, – Аля поддержала Тенина.

– Да, тут вы совершенно правы. И потом я еще работаю, очень много работаю.

– А чем вы занимаетесь? – спросил Вадим.

– Мои обязанности, как самого крупного в округе землевладельца, поддерживать в надлежащем виде лесные угодья, дороги, тропинки. Вот, например, завтра я хочу объявить о запрете прогулок с собаками. Уже были случаи очень нехорошие – дикие кабаны задрали собаку соседей. Очень неприятная история.

– Они гуляли по лесу?

– О нет, по моей земле проходит специальная прогулочная дорожка. Это моя частная дорога, но гулять разрешено там всем желающим. Вот незадача, собак иногда отпускают с поводков… Надо урегулировать эту проблему. Как положено. Еще я занимаюсь садом, а он у меня большой, старый. Я подсаживаю новые сорта, ухаживаю, собираю урожай.

– А что вы с ним делаете?

– Большую часть раздаю. Немного яблок оставляю себе – для варенья. Я очень люблю старый рецепт – яблоки запекают, отделяют от кожицы, добавляют сахар, корицу и чуть-чуть проваривают. – Тенин перевел дух.

– Как вкусно вы рассказываете. Надо будет опробовать.

– Обязательно вас угощу и еще несколько баночек сливы с корицей дам. Тоже отличный десерт. Остальной урожай я раздаю. Еще я читаю – правда, газеты презираю, журналы не люблю, а вот книги, особенно старые, их я читаю с удовольствием. Работаю – рисую, пишу. Веду обширную переписку. Я люблю почту, а лучшим адресатом считаю того, кому можно написать без повода и сюжета.

– Это сказала Цветаева, – кивнула Аля, – и я совершенно согласна.

– Вы очень умная, фрейлейн. – Герр Тенин сбился на немецкий язык. Чувствовалось, что ему доставляет удовольствие эта свобода обращения с языками – в речи мелькали и французские, и итальянские, и польские слова.

– Спасибо, вы очень добры, но так много надо еще узнать.

– Не спешите, не спешите учиться! Это я вам говорю о жизненных уроках. Просто будьте внимательны и слушайте красивые истории. Красивым историям надо верить, за ними стоит правда собственного опыта. Непережитое обычно имеет вид сухих рекомендаций. Остерегайтесь их.

Вадим в разговоре почти не участвовал – ему было интересно наблюдать за хозяином дома – уж очень тот необычно выглядел. Да и обстановка была под стать Тенину. Культ тридцатых годов – одежда, мебель, посуда, книги, которые в небольшом количестве стояли на низких этажерках, были изданы известным немецким издателем того времени Куртом Вольфом. Можно было, конечно, заподозрить хозяина в германофильстве, но по некоторым приметам он был увлечен историей культуры, а время было им выбрано исключительно по эстетическим соображениям. В конце концов, арт-деко – это стиль не только практичных форм, но и чудесных сочетаний материалов, удобного изящества. Вадим неожиданно почувствовал легкую зависть – чувствовалось, что в этом доме на собственные увлечения денег не жалели. «Впрочем, я тоже богат!» – впервые с момента получения отцовского наследства ему понадобилось таким образом самоутвердиться. До этого он считал, что денег у него столько, сколько он заработал сам.

Хозяин, подметив молчаливость Вадима, истолковал ее по-своему.

– Вы устали… Вам отвели комнаты, выходящие окнами в сад. Отдыхается там чудесно. Гости подъедут к семи. Если же спать не хотите – библиотека с мягкими диванами и сигарами, – Тенин посмотрел на Вадима, – в вашем распоряжении. А также бассейн, он находится в цокольном этаже – спуститься можно по винтовой лестнице. Посмотрите дом – он сам по себе произведение искусства. Говорят, подчеркиваю, говорят, что императрица Сисси останавливалась когда-то здесь. Словом, отдыхайте, как хотите. Можете вздремнуть, можете гулять, можете читать. А в семь часов встречаемся в Синей гостиной. Ее найти очень легко – у дверей стоит деревянный ангел. Ангел, между прочим, тоже старый, старше, чем дом, на два века. Достался случайно, крылья пришлось реставрировать, а вот роспись еще тех времен. Итак, до вечера, а вечера у меня обычно долгие – силы вам понадобятся.

Вадим с Алей встали, изобразили что-то вроде поклона и покинули столовую.

– Вы заметили, в его присутствии ведешь себя совсем по-другому, – задумчиво произнесла Аля.

– Заметил. Мне даже хочется шаркнуть ножкой. Еще заметил, что этот господин любит цитаты. Про розы, которым он нас показывал, – это Шеридан. – Вадиму Тенин был любопытен, и прежде всего тем, как он устроил свою жизнь. «Он из России, это ясно. Купил замок, живет в свое удовольствие и весь в трудах. Откуда такая страсть к старым костюмам, вернее к старой моде? Что это – театр? Образ мысли и образ жизни? Он удивительно образован, это бесспорно, но во всем этом есть «гримаса». Интересно, как его воспринимают соседи, впрочем, тогда, на концерте в Зальцбурге, его окружили вниманием… Значит, лицо известное и в известной степени достойное. Но чем он занимается? Нельзя же только сажать яблони и читать старые книжки. Фрау Вольц говорила что-то, но я пропустил мимо ушей. Помню только, что среди его знакомых есть очень известные люди». Вадим вдруг почувствовал, что хочет спать, – ранний подъем, незнакомая дорога, разговоры – все это утомило. Аля же, напротив, была бодра.

– Я не хочу спать, я осмотрю дом и погуляю в саду. – Она побежала переодеться для прогулки.

– Не заблудитесь, прошу вас… К тому же кабаны, как выясняется, тут бродят, если они, конечно, не выдумка хозяина дома.

Аля вышла из дома и пошла по направлению к густому еловому лесу. Она оделась удобно – куртка, защищающая от весеннего свежего ветра, удобные прогулочные ботинки, темные очки, на голову повязала шарф, и теперь она выглядела старше своих лет. Аля шла легко, вдыхая густой весенний запах. Пока она спускалась вниз с зеленой горы, на которой стоял дом, то видела зеленые окрестности с торчащими, словно морковки и редиски, верхушками маленьких деревенских церквей. Местность была обжитая – кроме темной полосы леса, принадлежащего Тенину, все остальное пространство занимали аккуратно разложенные квадратики пашен, а селения были «нанизаны» на небольшую реку. Картина, открывшаяся Але, поражала своей какой-то искусственной завершенностью. Будто художник, изобразивший это, выверял перспективу с линейкой в руках. Але увиденное нравилось, а душу переполняло чувство значительности всего, что происходило с ней. «Случай! Как все решает случай. Не пройди Вадим мимо окон Дома творчества – я бы не попала в Зальцбург. Откажись я от пасхальных выступлений – мы бы не встретили Тенина, и я бы никогда не попала в такое прекрасное место – настоящая усадьба! Я соскучилась по дому и по Москве, но как бы хотелось, чтобы мама все это увидела! Если бы Вадим уговорил ее погостить у меня. Но для начала надо сдать экзамены! Ах, видела бы она только эту красоту! И все-таки я тоже молодец – меня педагоги хвалят, а значит, есть надежда!» Она шла по дороге, по которой они подъехали к дому. Аля не имела представления, куда приведет ее тропинка, было просто приятно идти. Другая на ее месте всецело бы отдалась впечатлениям, предпочтя новизну, но Аля была осторожна. «И все-таки я иногда скучаю! Мне не хватает Москвы…» Аля впервые в жизни ощутила то, что преследует человека, существо требовательное и привередливое, всю его жизнь, – она испытала огорчение от невозможности полной гармонии. Много позже это чувство станет привычным, а потому не таким острым, но сейчас, в силу юношеской жадности, она эту неполноту ощутила как внезапное горе. В раздумьях Аля не заметила крутого поворота и очень поздно услышала шум работающего мотора. Отскочила она в последнюю минуту – навстречу ей на большой скорости двигалась машина. Аля успела только увидеть красивое мужское лицо. Водитель прибавил газ, и машина натужно заурчала, приготовившись покорить вершину, на которой стоял дом герра Тенина. Но внезапно мотор смолк. И Аля, машинально оглянувшись, увидела, как автомобиль остановился у кромки поля, но водитель не вышел. Аля поняла, что ее разглядывают в боковое зеркало. Она тут же отвернулась и продолжала спокойно идти по тропинке. «Почему он не едет?» – думала она. Присутствие незнакомого человека тревожило, тем более что вел он себя скрытно – из машины не показывался и дальше не ехал. «Дойду вон до того поворота и остановлюсь. Посмотрю, что он там делает. Так, на всякий случай», – думала Аля и чувствовала себя неуютно. С одной стороны, показывать испуг в таком благообразном и спокойном месте ей казалось неудобным, но присутствие незнакомца в пустынном поле не могло не волновать. Аля сделала несколько шагов и остановилась завязать шнурок на ботинке. Так было удобно подглядеть за водителем. А тот уже вышел из машины и прохаживался, рассматривая окрестности. «Может, ждет кого-то», – подумала Аля, борясь с желанием припуститься бегом. Она сделала несколько спокойных шагов, а потом все-таки побежала вниз. На одном из следующих поворотов она мельком взглянула на холм. Машины там уже не было.

«Как же я далеко ушла!» – подумала она и, оглянувшись по сторонам, повернула в сторону дома Тенина. Ее настроение неуловимо изменилось. «Этот человек кого-то ждал. Скорее всего, девушку. Может, у них свидание было здесь назначено», – вздохнула Аля. Возникший было страх прошел, но среди всего этого торжества природной щедрости и человеческого трудолюбия она почувствовала себя очень одинокой.

Понять, каким образом функционировал дом господина Тенина, было невозможно. Казалось, что некие бесшумные, невидимые слуги успевают убирать, готовить, накрывать столы, разжигать камины. В саду тоже царил порядок – стволы были побелены, кусты подстрижены, клумбы поражали цветовой продуманностью.

«Кто это ему все делает? – удивлялся Вадим, устраиваясь на благоухающей лавандой подушке. – За все время я увидел здесь одного человека».

«А он – молодец», – думала Аля, вернувшаяся с прогулки и наблюдавшая в окно за Тениным, который собственноручно сажал вишню. Хозяин переоделся в вельветовые бриджи и короткую куртку, движения его были точны, почти профессиональны. Судя по обстоятельности, с которой Тенин занимался маленьким деревцем, садовое дело он любил. «В нем есть обаяние, которое раздражает. Быть может, это от зависти. Он совсем еще не старый, но кажется мудрым, как будто знает секрет правильного жизнеустройства. Судя по всему, уже в юности он был таков – не только придумал модель собственной жизни, но и выстроил ее. Причем так стильно, я бы сказала, исторически достоверно. Я о такой жизни читала в книгах – красивая жизнь утонченного барина-философа, балующегося выведением роз».

До вечера оставалось еще время, и Аля села писать письмо в Москву. В этом занятии она находила все больше прелести – написанный текст был ее миром, она могла разукрасить этот мир красками – яркими, грустными, блеклыми. Теперь она уже не ограничивалась открытками, а писала обстоятельные письма. Именно они стали средством общения с матерью – на словах ей было сложнее объяснить самому близкому человеку свои чувства, а чаще всего она и стеснялась это делать. Письма, лишенные звуковой интонации, позволяли преодолеть робость и подчиненность материнскому авторитету. Это же смягчало дочерний упрек – ты не верила, ты была против, а смотри, как у меня получается… И хотя получалось у Али совсем еще немного – в конце концов, она еще не стала певицей, самый главный шаг в жизни она уже сделала и не могла скрыть торжества. Это самое торжество и довольство собой проскальзывало в письмах, наполненных описанием мест, где никогда не довелось побывать матери, гордостью от приобретенных навыков самостоятельной жизни в чужой стране, радостью из-за первых успехов. Эпистолярный жанр помогал ей отчитываться перед матерью и не чувствовать себя уязвленной.

В семь часов Аля и Вадим вошли в Синюю гостиную. Стоящий у входа деревянный ангел проводил их буравчатым взглядом раскрашенных зрачков. Царапины на зрачках придавали взгляду молодого ангела эффект старческой катаракты. Аля не выдержала и прыснула. Вадим незаметно дернул ее за рукав, но через секунду оторопел – войдя в гостиную, они как бы перенеслись теперь уже в бурные двадцатые. Все собравшиеся в этой комнате, три женщин и четверо мужчин, были одеты по моде тех лет. Аля с восхищением уставилась на шелковые платья, расшитые стеклярусом, крохотные изящные сумочки и украшения, которые в изобилии присутствовали на шеях и запястьях дам.

– Прошу познакомиться! – Откуда-то сбоку появился герр Тенин и взял под руки их обоих, таким образом давая понять, что эти двое находятся под его особым покровительством. – Фрейлейн Корсакова и герр Спиридонов.

Все присутствующие заулыбались. В гостиной воцарилось то самое оживление, которое свидетельствует об интересе к новым гостям.

С ними раскланивались, говорили слова приветствия, из которых следовало, что эти люди только и мечтали познакомиться с удивительно талантливой девушкой из России и ее дальновидным, обладающим потрясающим коммерческим чутьем импресарио. Разговоры, наполненные сложными комплиментами, начинались по-немецки, но потом, коль скоро становилось понятно, что Вадим говорит только по-английски, а Аля – по-немецки, шли на двух языках. Аля, сначала растерявшаяся от такого внимания, помалкивала, но необходимость помочь Вадиму в немецком потихоньку освободила ее от напряжения. Беспрестанно поправляющая темные пряди у раскрасневшихся щек, она улыбалась, успевая отвечать и переводить. В какой-то момент она поймала взгляд Тенина и удивилась его нежности. Ей вдруг стало неудобно – так неудобно было рядом с влюбленным в нее преподавателем музыки Сергеем Фомичом. Неопытность и привитая матерью излишняя осторожность заставили ее ответить строгим, непонимающим взглядом. Впрочем, очень быстро общий разговор, в котором нельзя было не участвовать – ведь речь шла преимущественно об искусстве, – отвлек ее. Тем более герр Тенин оказался в центре этой беседы.

– Я всегда завидовал людям, умеющим петь! В этом искусстве очень редко подражание. Певческий талант – он как отпечатки пальцев, неповторим. Сами посудите, можно ли скопировать ноту «ля»? Можно. «Ля» – это «ля», но пропоет ее каждый по-своему, скопировать тембр, интонации, голосовые регистры – это, видите ли, практически невозможно. Возьмите два сопрано, и они оба исполнят одну и ту же арию по-разному. Увы, в живописи дело обстоит иначе. Это я вам заявляю с полной ответственностью. Знаете, к какому выводу я пришел? – Тенин помолчал, а потом с грустью в голосе продолжил: – Я – плохой художник! И чем старше я становлюсь, тем больше и больше я в этом убеждаюсь.

На этих словах по гостиной прошел неровный гул – каждый из присутствующих, кроме Али и Вадима, поспешил опротестовать услышанное.

– Не спорьте, господа, – повысил голос герр Тенин, – я говорю это не для самоуничижения, не для того, чтобы услышать ваши дифирамбы. Я говорю о том, что сам чувствую и вижу. В детстве моим любимым занятием было разглядывание репродукций картин – в альбомах, на открытках. Рисовать я учился, стараясь скопировать то, что видел. И что же? К двадцати пяти годам, закончив художественную школу и став студентом академии, я уже знал все о приемах великих мастеров. Золото Тициана, мазок Ренуара, ломаная перспектива Мунка… Я препарировал чужое творчество и при помощи известных приемов создал свое. И вы знаете, эффект был поразительным! Я имел успех. Хороший коммерческий успех… Но впечатление от увиденного… оно растворялось, как молоко растворяется в чае. Остается только легкий привкус чего-то. О нет, это не искусство, если оно имеет привкус, но не имеет ярко выраженного вкуса. Вы знаете, чего я боюсь больше всего? Я боюсь однажды проснуться и подумать: «Надо мне было идти в водопроводчики!»

– Так вы – художник?! – Деликатная и тактичная Аля прямо-таки выдохнула свой вопрос.

– Вот видите?! – Тенин рассмеялся. – А вы, фрейлейн Корсакова, разве не знали?

– Нет, не знала…

– Вот видите, значит, я плохой художник, раз такая умная и образованная барышня не видела моих картин…

– Я тоже не знал, – заметил Вадим, – но разве дело в ваших картинах? Дело в обстоятельствах, которых порой так много, что они мешают узнать важные вещи. А еще в нашей художественной безграмотности…

– Ты просто всегда мало интересовался искусством, братец! Великий молчун, тебя больше всего на свете интересовали математические задачи! – Этот голос раздался неожиданно со стороны большого французского окна. Все обернулись и увидели высокого и очень красивого молодого мужчину. Он вошел в гостиную и после этой фразы, сказанной по-русски, поприветствовал всех на правильном английском языке. Быстро стало ясно, что некоторых из присутствующих гостей он знает, и знает неплохо. Молодой человек держался весело и дружелюбно, не прикладывая к этому никаких усилий, – в жестах, манерах чувствовалась светская закалка, ставшая навыком и служившая теперь щитом. Нельзя было придумать более неподходящей ситуации для появления в этой гостиной – внезапное откровение хозяина и неловкость гостей. Казалось, что новый гость подслушивал, но ни одно из этих соображений не смутило вновь прибывшего. Он всем своим видом показывал, что широкая улыбка, дорогая стрижка и отлично сидящий костюм исправят любую оплошность. И его уверенный вид убедил остальных. Гости заулыбались – они были благодарны, что появился кто-то, кто избавит их от нелегкой задачи возврата беседы в безмятежное светское русло. Так приятно было изобразить легкое недоумение, радостное удивление и радушие. Вновь прибывший был одет в некое подобие морской формы, сидевшей на нем очень убедительно – настолько, что у особо впечатлительных могла бы начаться морская болезнь.

– Прошу прощения сразу за два проступка – одет несколько вольно. Герр Тенин, по телефону я понял, что у вас костюмированный вечер, но вижу, ошибся!

– Нисколько, каждый здесь в своем образе, – галантно отвечал хозяин.

– И второй проступок – я перебил вашу беседу. Но вы меня простите, не каждый день встречаешь родного брата так далеко от дома и родной земли. Однако для нас, русских, мир становится тесен. Как в эти ваши любимые тридцатые для американцев.

Общество зашумело, Аля ойкнула, Вадим покраснел, а герр Тенин довольно улыбался. По всей видимости, он обожал подобные спектакли.

– Надеюсь, никто не будет сердиться за этот мой сюрприз. – Тенин, широко разведя руки, попытался символически обнять обоих братьев. – С Юрием мы познакомились несколько лет назад на моей выставке в Цюрихе. Не много соотечественников бывало у меня. Сами понимаете, по причинам государственно-политическим. Потом произошли всем известные события, и в музеях Европы появились толпы русских туристов. Потом они пришли в частные галереи и на небольшие выставки. Это удивительно и приятно. Юрий меня потряс своими дипломатическими способностями – он смог предотвратить конфликт между сторонниками «Берлинского сецессиона» и «Синего всадника». Мы подружились – наши художественные пристрастия совпадали. Да и вообще, выяснилось, что, несмотря на разницу в возрасте, образ жизни и место проживания, у русских людей есть одна замечательная черта – они готовы к общению. И это общение может начаться без заголовка, красной строки, заглавной буквы, оно может начаться, словно перевернули уже прочитанную страницу и перешли к следующей. Замечательное свойство! – Герр Тенин галантно поклонился в сторону остальных гостей, как бы признавая за ними множество не менее важных особенностей. – Мы не сошлись только в одном. Юрий обожает роскошные опасности – гонки на автомобилях, горные лыжи, подводное плавание. Я же предпочитаю тихоходный общественный транспорт и в грозу закрываю ставни во всем доме.

Когда же я впервые услышал фрейлейн Корсакову, я был потрясен. Я, старый любитель оперы, не пропустивший ни одной премьеры за последние десять лет, сразу распознал в этой девушке подлинный талант. В Зальцбурге я пытался попасть на все ее выступления, но фрау Вольц рассказала мне, что фрейлейн Аля только учится, да еще частным образом. Узнав все это, я попытался посодействовать карьере молодой певицы, но мне сказали, что есть лицо, которое принимает самое активное участие в ее судьбе. Мне даже назвали имя и фамилию. Сопоставив некоторые факты, а от своего друга Юрия я уже знал о существовании старшего брата, я рискнул. Мне казалось, что вам будет приятно видеть друг друга.

Герр Тенин улыбаясь смотрел на всех присутствующих. Аля во все глаза смотрела на Юрия Спиридонова – именно этот красивый мужчина был в той самой машине, которая ехала ей навстречу. Вадим же почувствовал раздражение. Оно проявилось на его лице в виде угрюмой полуулыбки. Казалось, в одно мгновение вернулось детство – это вечное соперничество блестящего, красивого, говорливого младшего брата и угрюмого молчуна Вадима. Все то, что было наработано за все эти долгие месяцы, – общительность, приятность манер, умение слушать и говорить – все это куда-то исчезло враз или померкло на фоне безусловной души общества – младшего брата. Люди, собравшиеся в гостиной, не могли не отметить разительного контраста.

– Я вас видела в машине. Когда гуляла. – Аля протянула руку Юрию. Она сделала это специально, дабы отвлечь внимание от Вадима. Аля уже хорошо его узнала и тотчас поняла, что он сердится. Не зная природы этого раздражения, она по своей душевной доброте приняла огонь на себя.

– А я вас узнал. Вас трудно не запомнить. – Юрий задержал ее руку в своей руке.

– Почему?

– Вы необычно красивы. Это я разглядел, хоть на вас были большие темные очки. А я вас напугал?

– Да, немного. Чужие места, безлюдно. Я действительно испугалась. Тем более что вы остановились и вышли из машины.

– Я хотел подвезти, но вы так стремительно улепетывали, что я сам растерялся.

Аля покраснела – слово «улепетывать» характеризовало ее как маленькую трусливую девочку.

– Я не улепетывала, я просто пошла гулять дальше.

– В любом случае я не хотел вас пугать. И еще, можно я дам вам один совет? Не носите черные очки.

– Почему?

– Такие глаза скрывать нельзя. – Этот прямолинейный комплимент Аля приняла с восторгом. Юрий был похож на тех искусных чтецов, в устах которых даже плохие стихи становятся гениальными.

Насладившись эффектом, герр Тенин завел разговор о последних букинистических и антикварных приобретениях, показывая гостям старинные тома, фарфоровые чашки и смешные деревянные фигурки, мелкие предметы утвари. Среди прочего выделялся портрет младенца, выполненный на деревянной панели. Портрет был не так чтобы стар и откровенно плох – несоразмерные конечности, яйцевидная голова и глаза, лишенные всякой живости. Однако герр Тенин преподнес его как необыкновенную ценность:

– Это Отто Кремциллинг. В возрасте двух лет. Кремциллинги обожали синий. Тот самый темно-синий, так выигрышно сочетающийся на их гербе с античным, чуть голубоватым матовым золотом. А знаете, кто написал?

О, это целая история… Написал друг семьи – за этим выражением стоит порой очень много – Карл фон Бух. Вот его герб! – И господин Тенин суетливо стал вытаскивать из стопки большой пожелтевший лист. Гости разглядывали нелепый портрет, потом герб этого самого Буха, понимающе кивали, и только Вадим, на секунду отвлекшись от тихого разговора с братом, вдруг невежливо произнес:

– Я не понимаю, чем хороша эта дилетантская работа?! Человек, который написал этого ребенка, никогда и нигде не учился. Вы посмотрите на пропорции…

Снова повисла неловкая тишина, которую нарушил тихий голос Али:

– Нет, правда, а чем так интересна эта картина?

– Тем, что здесь изображен отпрыск старинного немецкого рода, тем, что писал портрет член не менее доблестной немецкой семьи. Потомки этой семьи могли знать Генриха Вальпота, первого магистра!

– Помилуйте, но это потомки! И потом живопись не может гордиться геральдикой. – Голос Вадима окреп, в нем послышалась откровенная насмешка. – Что мне синий бархат Кремциллингов, если изображение смешно в своей неумелости. Впрочем, видимо, я равнодушен к титулам, а потому оценить прелесть этого полотна не могу.

– Братец, ты просто математик! Флер истории тебе не виден, он не просчитывается, он не подвластен логарифмической линейке. Листок, сам по себе ничем не примечательный, но изготовленный в наполеоновские времена, может послужить сюжетом для романа. Надо просто увидеть! Или знать. Чем больше знаний, тем больше простора для воображения, тем больше шансов получить удовольствие от окружающего тебя мира. – Юрий произнес это на отличном английском языке. («Двадцатая школа иностранные языки преподает отлично!» – усмехнулся про себя Вадим.)

– Спасибо, что вы заступились за меня! И за этого несчастного младенца! Впрочем, его охраняет тот самый синий с золотом щит!

Последнюю свою фразу Тенин произнес с таким придыханием, что стало ясно, Готский Альманах – это его библия, а гербы, рыцари, титулы, замки – это все, перед чем хозяин дома испытывает трепет. Его жилье, в котором он обосновался так комфортно, так по-барски, не что иное, как стремление приблизиться к этим самым отпрыскам и потомкам, имеющим на своих гербовых щитах львов, змей, орлов. Сам Тенин этого уже никогда не достигнет, но чужое геральдическое древо отбрасывало соблазнительную тень. Это было трогательно и мило, если бы не чрезмерное подражательство. Старые европейские фамилии, упомянутые вскользь, словно имена соседей по лестничной клетке, латинские выражения, немецкие слова, вставляемые в речь, рассуждения о прошлых политических событиях – все это был театр, в котором герр Тенин играл с удовольствием. Вадим, обычно готовый к великодушию, на этот раз был беспощаден.

– Иные русские крепостные писали для своих господ куда профессиональнее. Герр Тенин, я бы с удовольствием преподнес вам небольшую работу, и вы могли бы сравнить, но, боюсь, расстаться мне будет тяжело – художник был крепостным графа Черемисина. Слыхали о таком?

Герр Тенин хохотнул и погрозил Вадиму пальцем. Все в который раз облегченно вздохнули – легкой вечеринки не получалось.

– Фрейлейн Корсакова, выручайте, иначе мы тут все перессоримся! Спойте нам! Что-нибудь на ваше усмотрение. – Хозяин дома подвел Алю к роялю.

Она, расстроенная несдержанностью Вадима, кивнула. Ей хотелось, чтобы Вадим был помягче и с Тениным, и с братом, чтобы он получил удовольствие от этого визита, – что ни говори, а посмотреть на эту жизнь вблизи было очень интересно. И в конце концов, они здесь пробудут всего несколько дней – можно быть снисходительнее. Аля, сама того не подозревая, за год учебы в Зальцбурге усвоила одно из самых важных правил европейской жизни – чужая жизнь обсуждению не подлежит.

– С удовольствием, а кто мне будет аккомпанировать? – Аля решила на всякий случай не встречаться взглядом с Вадимом. Недовольство на его лице она почему-то принимала и на свой счет.

Небольшая суета с выбором, поиски нот в большой стопке, и вот уже одна из приглашенных дам сидит за старым роялем. Аля совсем не волновалась – люди, собравшиеся здесь, были доброжелательны. Она решила, что петь будет так, как пела обычно дома, – не напрягая голос, не стараясь показать «товар лицом». И от этого спокойствия ее голос зазвучал так, как никогда прежде. В гостиной было тихо, люди наконец умиротворились пением этой красивой девушки. И только одного Вадима не отвлекла старинная итальянская песня. Раздражение ненатуральностью обстановки не проходило. Ему хотелось как можно скорее увезти Алю в Зальцбург. Еще днем, воспользовавшись любезным предложением хозяина, Вадим успел заглянуть в библиотеку. Там на большом столе он обнаружил внушительный фотоальбом, а открыв его, увидел снимки герра Тенина. Вот он на старинной каменной скамеечке в одиночестве думает над очередным шахматным ходом. Его визави – большой плюшевый медведь. На другом снимке хозяин замка стоял в длинном шелковом халате, оранжевых чулках и старинных тапочках. Подпись гласила: «Утро в Bibеldorf. Окидываю поместье хозяйским глазом». Но больше всего Вадима изумила фотокарточка, где щеголеватый Алекс Тенин стоял перед двумя внушительными постройками, а витиеватый почерк гласил: «Тяжелый выбор: один арабский скакун или 500 лошадиных сил под капотом серебристого цвета? Что сегодня мне по душе? Вот в чем вопрос!» Из всего этого потомки должны были сделать вывод, что Алекс Тенин склонен к созерцательным занятиям, богат, а самая большая проблема его жизни – «нелегкий» выбор между дорогой лошадью и шикарным автомобилем. Вадим закрыл альбом и вздохнул – странности хозяина дома оборачивались мелким тщеславием. С другой стороны, этой всей роскоши человек добился сам, заработал. Не с неба на него упали эти луга, лес, большой добротный дом и старинный сад. Во всяком случае, Вадиму хотелось в это верить. Но вот что удивительно, именно ему, Тенину, не хотелось прощать позерства, преклонения перед аристократией и желания сойти за «своего» в этих безмятежных австрийских краях. «Неудивительно, что, кроме языка, ничего русского в нем не осталось, – в доме невозможно найти ни одного упоминания о России. Вряд ли это случайность. Это или позиция – отторжение всего, что связано с родиной. Или особое устройство души», – Вадим неприятно думал о Тенине.

Вечер тем временем плавно покатился дальше, больше кочек и ухабов не было. Вадим, совсем как в детстве, устроился в углу на диване, а главную роль играли Тенин и Юрий. Эти двое подружились, как выяснилось, достаточно давно – Тенин хотел приобрести картину одного советского художника.

– Не подумайте, не себе! Это не мой профиль! Один знакомый просил, но не знал, как выйти на продавца. – Тенин развел руками. – А Юрий мне помог, очень помог. Он – дипломат прирожденный, у него правильный английский, что редко бывает не у носителя языка. Сделка состоялась, мы ее отметили, разговорились и поняли, что отлично поладим друг с другом. Надо признаться, что и коммерческой хваткой бог его не обидел!

– Ну, что касается коммерции, то тут первенство принадлежит моему старшему брату. – Юрий великодушно пригласил Вадима к общей беседе. Но тот невежливо промолчал, и тогда Аля решила вступить в разговор:

– А какая картина была?

– Это был Никифоров, причем семидесятые годы. Так, ничего особенного, но «воздух времени» был, ощущался! Хорошая картина была…

Аля улыбнулась:

– Боюсь, я не знаю, о чем вы говорите, я плохо разбираюсь в живописи.

– Аля, дорогая, даю вам слово, вы увидите все самое лучшее, что есть в здешних музеях! Я расскажу вам о художниках, я покажу вам редчайшие издания книг! Замки, дворцы, старинные крепости… Я стану вашим верным гидом, попутчиком, кавалером!

– Спасибо!

– Я буду только рад оказать вам эту услугу. Мне так не хватает юных, жаждущих знаний собеседников. Мне не хватает тех, кого бы я удивил!

Несмотря на то что Вадим по-прежнему угрюмо молчал, Аля с удовольствием включилась в общий легкий разговор. Ее пение приняли хорошо, даже сделали несколько почти профессиональных комплиментов, ей нравилось, как за ней ухаживают гости-мужчины. Выпив немного шампанского, она почувствовала себя совсем счастливой – общество воспитанных, остроумных и доброжелательных людей, старающихся ей польстить, господин Тенин, который явно хвастается ее талантом, и, конечно, Юрий. Аля не могла не удивиться такой несхожести родных братьев – их внешность, казалось, иллюстрировала их характеры. Вадим – темноволосый, с широкими густыми бровями. Черты его лица были немного грубоватыми. Юрий – светловолосый, яркие синие глаза, открытость лица и неожиданно чувственный для мужского лица рот. В этом лице было достаточно игры, эмоций, переживаний. Оно в отличие от напряженного лица брата было открыто собеседнику. «Какие разные! Один слишком мрачен, другой слишком ярок!» Аля посматривала на Юрия, что не укрылось от герра Тенина. На протяжении оставшегося вечера он искусно изолировал Вадима, попросив одну из дам занять его беседой о Венской опере.

Уезжали от Тенина они на следующий день, хотя хозяин настойчиво просил их остаться.

– Вы – единственные, кто меня покидает так рано. Вадим, даже ваш брат остается, хотя у него, как он сам признался, масса дел в Вене. Но пропустить мой «винный вечер» он не считает возможным.

Аля просительно посмотрела на Вадима, но тот поблагодарил Тенина и отказался:

– Нам надо ехать, у нас учеба…

– Мы обязательно еще увидимся, – с улыбкой произнес герр Тенин, а Аля могла поклясться, что и улыбка, и слова относились именно к ней.

Другая жизнь

Еще вчера для нее самым главным были занятия музыкой. Еще вчера утро начиналось безмятежно – весь день был расписан по минутам, и в этой предопределенности была своя прелесть. Аля с детства не привыкла ждать сюрпризов. Свалившееся на ее голову «вокальное» приключение она сочла судьбоносным максимумом. Да, конечно, прав учитель Утте, надо мечтать о премьере в Метрополитен-опера, но Аля всерьез к таким мечтам относиться не могла – мама ее приучила к «синице в руке». Но что же поменялось?! И как эти перемены случились в ее душе?

Мать и Вадим охраняли ее душевный покой. Оба эти человека, каждый по-разному, поддерживали в ней веру в себя, в свои силы, в талант. Мать по-прежнему была судьей строгой и непреклонной. Новый женский контакт, установившийся между ними и связанный прежде всего со взрослением Али, не исключал повышенной требовательности к дочери. Вадим же, понимая, что именно сейчас судьба этой девушки зависит от его шагов, старался обеспечить ее уверенность в будущем. «Аля, наши договоренности будут оставаться в силе, пока вы не станете всемирно известной певицей!» – полушутя говорил он. На Алю эти слова действовали успокаивающе – кто-то думал за нее о будущем. Ей же оставалось наслаждаться занятиями музыкой и душевным покоем. В какой-то момент этого душевного покоя оказалось мало, появилось чувство, что жизнь, такая полноводная прежде, обмелела и что недостаточно того, что вчера казалось избытком. Аля, не привыкшая к тревогам такого рода, чаще звонила матери, писала Вадиму, но ответы, еще такие надежные вчера, успокоения не приносили.

– Что с вами, – спрашивала фрау Вольц, по душевной доброте опекавшая бывшую ученицу, а теперь студентку Школы Искусств.

– Так не годится! Бесчувственно! – воскликнул герр Утте после одного из студенческих концертов, где пела Аля.

– Что с вами? – беспокоился Вадим, навещая ее в Зальцбурге. Он, переживавший трудности в семейной жизни, стремился как можно больше времени проводить с подопечной. Само ее присутствие придавало уверенности в правильности его собственных шагов. Вадим не уступал жене – несмотря на ее постоянные упреки, он методично двигался к своей цели.

Аля же не могла объяснить, что с ней. Единственным человеком, с которым ей было сейчас хорошо, оказался Алекс Тенин. Они встречались теперь очень часто – герр Тенин был завсегдатаем музыкальных мероприятий, букинистических аукционов и художественных выставок. Приезжая в Зальцбург, он обязательно звонил Але и на прогулках по городу ненавязчиво убеждал посетить вместе с ним очередное мероприятие.

– Послушайте, фрейлейн Корсакова, в обществе разделяют умных и талантливых людей. Умным быть обязательно! А для этого нужно жить разнообразно, интересоваться вещами не только сугубо профессиональными. Хотя, признаться, ваши знания обширны и глубоки. Вы получили отличное образование, к тому же не ленились думать! – Тенин искренне нахваливал Алю, и было видно, что общение с ней ему приятно.

«Она удивительно цельная натура – любовь к музыке сформировала характер, приучила к труду и украсила душу. Ей не хватает живости, движения, но с другой стороны, очарование безмятежности, покоя так редко в современных девушках», – отмечал Тенин.

Повинуясь сложному чувству, в котором было много возрастного превосходства, он со свойственной ему увлеченностью кинулся при помощи искусства эмоционально образовывать девушку.

– Вы любите Моцарта. Я это уже понял. А я люблю Рихарда Штрауса.

– Что неудивительно, – рассмеялась Аля, – вы – известный германофил.

– Верно, мне больше нравится доктор Аллесгут, чем доктор Айболит. Вы уловили разницу? Доктор с обнадеживающим именем «Все хорошо», а не доктор, напоминающий о боли. В австрийце Моцарте много итальянского, на мой взгляд. Что же касается Штрауса, это очень немецкий композитор.

– Вы судите по произведениям?

– Я сужу по всей его жизни. Ничего плохого, что талант дополнен практической сметкой. А Штраусу было от кого перенять деловую сметку – у его колыбели встретились музыка и пивоваренное дело. Папенька – музыкант, маменька – из «пивной семьи» Пшорр. Мы обязательно с вами посетим ее славное питейное заведение, когда наведаемся в Мюнхен. Вы знаете, я заметил, история любит шалить – в этой пивной начинался пивной путч. Который тогда удалось подавить. Впрочем, о Рихарде Штраусе. Я вам не наскучил? – спохватился вдруг Тенин.

– Да что вы! – искренне возмутилась Аля, а от перспективы подобной поездки даже захватило дух. – Мне ужасно интересно. И я очень хочу побывать в Мюнхене с вами. Так что же Штраус?

– Он был не просто практичен. Понимаете, музыка как бизнес. Как проект. Проект, который просчитывается еще до того, как приступают к партитуре. Теперешние промоутеры от зависти поумирали бы, узнав, как он подготовил публику к премьере «Кавалера роз».

– Как?

– Он сам же пустил слух, что в первом действии на сцене будет лежать дама с молодым любовником. Представляете, что случилось с неповоротливой бюргерской моралью? А его «Саломея» по Оскару Уайльду? Нет, нет, он все ходы просчитывал и все ходы записывал.

– Знаете, если музыка плоха, никакие трюки не помогут. – Аля покачала головой.

– Верно. Мало того, многие композиторы писали такую музыку, которая с годами как бы усыхала. То, что когда-то было сочно, выразительно и убедительно, через годы оставалось столь же красивым, но превращалось в некую старомодность, вроде гербария. Кажется, цветок с лепестками и листиками, но выцветший и без аромата. С Рихардом Штраусом этого не случилось по одной лишь причине – запас, задел был такой мощный, что его хватило до наших дней. Его музыка не превратилась в драгоценный пергамент. Кстати, Стэнли Кубрик темы Штрауса использовал в своей «Космической Одиссее», вы представляете?! Фантастика и… Рихард Штраус!

– А Моцарт?

– В музыке Моцарта ген долголетия, который называется «вера в светлое будущее».

– Как это?

– Всю свою музыку этот мальчик, юноша, молодой человек пишет с неистребимой верой, что жизнь, мир станет таким же прекрасным, как звуки, которые исторгает его клавесин. А окружающий мир грязен, как непромытые и напудренные волосы версальских дам. Его музыка легка и изящна, но Моцарт фигура трагическая – он слишком несчастлив, чтобы писать музыкальные драмы.

– А Реквием?

– «Laсrimosa» – это настоящий Моцарт. Рано уставший молодой человек, надеющийся на встречу с прекрасным там… В ином мире. Иногда мне кажется, что его не отравили, а умер он от усталости. Нечеловеческой усталости, которая наступает, если пытаешься безудержно веселить и развлекать мир. А мир угрюм, неповоротлив, несговорчив.

– Я Моцарта воспринимала по-другому. Как вам объяснить – вот если бы я инсценировала сказки, то обязательно бы использовала музыку Моцарта. Понимаете, для меня это музыка сказок.

– Да-да, распространенное явление. Прекрасный Зальцбург – уютный город, очаг, камзолы, парики, семейная идиллия. Счастливый Вольфганг, партитуры, исписанные стремительной талантливой рукой. Бонбоньерка.

– Вы думаете, он был несчастлив? Он же не мог жить без музыки…

– Даже самый талантливый ребенок не может быть музыкальным автоматом. Потому что в возрасте пяти лет музыку в ремесло превращать нельзя. Потому что душа должна отдыхать от обязательств. И потому что окружавшая жизнь никак не соответствовала мелодиям, звучащим в этой душе… И неутоленная страсть к гармонии. Жизненной гармонии.

– И Сальери не виноват?

– Еще как виноват! Впрочем, у меня на это совершенно не европейский, а очень русский взгляд, взгляд человека, выросшего на стихах Пушкина. Сальери был не беден и в смысле карьеры неплохо устроен. Кроме того, в старости он получал бы неплохую пенсию от императора. С точки зрения буржуа, что может быть лучше и надежней неплохой гарантированной пенсии? С точки зрения не буржуа – лучше может быть то, что не измерить гульденами, лучше может быть божий дар. Но он достается не каждому. Впрочем, Сальери имел прескверный характер записного интригана – он вредил Бетховену, а Шуберт из-за козней Сальери чуть не лишился места обыкновенного учителя. Сальери не любил братьев по цеху. В каждом он видел врага. Так что думаю, Сальери виноват в смерти Моцарта. Господин первый капельмейстер императорского двора не мог перенести гениального творческого легкомыслия соперника. Это как нож в сердце – слышать светлую музыку, когда самого терзают зависть и злость.

– Кажется, живешь легко и творчество радостное и легкое…

– О нет, не всегда. Имре Кальман писал свои лучшие оперетты в минуты траура, тяжелейшей болезни или душевной тоски. Загадки гения – они кроются в нечто подобном. Кстати, как по-вашему, Моцарта можно было считать успешным композитором? Он был удачлив?

– Нет, платили мало, при австрийском дворе положение было шаткое…

– И похоронили в общей могиле… Мне кажется, весь фокус в том, что Моцарту на роду было написано быть гениальным и… бедным. Он не смог быть успешным – миры – душевный и реальный – приходили в вечное столкновение. Тонкая натура, оттого его легкость так трагична.

– Рихард Штраус вам ближе?

– Я, наверное, сейчас скажу глупость, и вы ее никогда нигде не повторяйте. Мне кажется, что Моцарт – очень русский композитор. Столько чувства, столько эмоций, столько душевной открытости. Штраус – совсем другое дело. Музыкальное наитие – не его стиль. Вдохновение у него подчинялось логике. Я долго не мог понять, как это может сочетаться, а потом внезапно понял на собственном примере – не могу я писать картину, если не придумаю, где ее выставлю для показа, не решу, кому предложу купить.

– Но это, извините, я не хочу обижать вас, это почти ремесло. – Аля повернулась к Тенину.

– Ну и что? А почему ремесло не может стать искусством? И наоборот? Почему всегда противопоставляют – вдохновение и расчет, творчество и порядок. Я вам скажу, что искусство от порядка только выигрывает, становится точным. Вот и Штраус представил музыку – явление не менее эфемерное – как реальное понятие, которое можно «посчитать». Правда, тут еще его характер – он же был практичным. Тратил деньги с умом, обожал семью и игру в скат. Кстати, одним из самых его любимых произведений было бетховенское рондо «Ярость по поводу потерянного гроша». Это очень символично, знаете ли…

Их разговоры могли продолжаться бесконечно – Тенин обладал феноменальными познаниями в области искусства и безусловным талантом рассказчика. К тому же, придавая огромное значение внешнему оформлению жизни, Алекс получал удовольствие от общения с такой красивой ученицей, и это еще больше его воодушевляло.

Благодаря Тенину Аля впервые в жизни оказалась в «обществе», то есть среди людей, связанных невидимыми нитями финансового достатка, происхождения и положения в государственной иерархии. Она обратила внимание, что Тенин, о жизни которого она ничего не знала, пользуется и уважением, и определенным почетом. Как он занял это место, она не задумывалась – разговоров о его творчестве они никогда не вели, о том, чем занимался в молодости, тоже. Их беседы имели характер исключительно образовательный – это касалось как искусства, так и светского этикета.

– Жизнерадостность и непринужденность – вот основа поведения в любой жизненной ситуации, – не уставал повторять Тенин.

Этих встреч Аля ждала теперь с нетерпением. Ровно в назначенный час Алекс на своей дорогой машине заезжал за ней в пансион, они где-нибудь обедали. При этом Тенин увлекал ее беседой, всегда забавной и поучительной одновременно. Але нравились тщательно продуманные наряды спутника, хотя и выглядел он в своих модных лет семьдесят назад нарядах иногда странновато. Впрочем, дорогие детали превращали этот маскарад в изысканную прихоть. Аля и Тенин могли долго сидеть за столом, когда официанты оставляли только кофе. Глядя на своего нового друга, Аля научилась ценить неожиданные мелочи – молчание приятного собеседника, наблюдение за людской толпой, вкус простых, но отлично приготовленных блюд.

– Видите, Аля, я гурман. Во всех смыслах. Я ценю простоту и чистоту вкуса. Но я долго этому учился, поначалу казалось, что чем вычурнее, тем лучше. Нет, только в простоте вы найдете истинное наслаждение.

– Вы же любите роскошные вещи, я заметила. Как так?

– Это другое. Как один человек сказал? Я могу обойтись без необходимого, но без лишнего я не обойдусь! Роскошь – это то самое лишнее, мне без нее не обойтись. Но мы-то говорим о вкусе. О том, что помогает нам распознать мир. Вот тут необходима простота. – Тенин с удовольствием учил Алю.

Собеседником он был великолепным и весьма остроумным.

– Аля, чем вы сейчас заняты? – звонил он ей.

– Навожу порядок, – отвечала она устало.

– Почему вы так не любите порядок? – удивлялся он. – Любую уборку можно возвести в ранг искусства и получить от этого занятия удовольствие. Учитесь этому у немцев.

Аля смеялась и, к своему удивлению, поняла, что Тенин прав. Что может быть утомительного в наведении красоты вокруг себя?!

После долгих обедов и еще более долгих бесед они ехали туда, где было много людей, встречающих его, а следовательно и ее, со сдержанной радостью. Всеобщее внимание – то, чего Аля еще недавно так боялась, оказалось приятным и действовало возбуждающе. Повседневность с вокальными классами и прочими дисциплинами меркла и прежнего удовлетворения не доставляла. Впрочем, то, что это времяпрепровождение – не сама жизнь, а ее случайная «форма», Аля еще не догадывалась. Жадность к переменам и новым впечатлениям, завышенная оценка своего положения и потребность в чем-то более захватывающем, чем музыка, толкали ее на шаги порой необдуманные и жестокие. Так, в один из дней раздался звонок.

– Аля, здравствуйте, это Вадим, я буду через пару часов в Зальцбурге. Как приеду, позвоню, поужинаем. – Голос Вадима звучал радостно, и ответа он почти не слушал. Он был уверен в нем. Аля отказать ему не могла не потому, что он платит за ее обучение и жизнь, а потому, что отношения между ними были настолько доверительными, что общение стало необходимым, как необходимо оно людям душевно очень близким.

– Я не могу, меня пригласили в… – Аля запнулась, но не оттого, что отказывала Вадиму, а оттого, что пригласили, конечно, не ее, а Тенина, а она будет его спутницей.

– А… – растерянно протянул Вадим. – Ну тогда завтра, если будет время.

– Хорошо, договорились. Как там, в Москве? – Аля продолжала разговор как ни в чем не бывало, словно ее отказ – это что-то естественное. «В самом деле, я же не могу сидеть и ждать, пока он сможет прилететь сюда! У меня же может быть личная жизнь!»

И личная жизнь не заставила себя ждать. Аля поддалась желаниям, которые давно, не оформившись, мучили ее. Желаниям, которые в силу почти пуританского воспитания, проснулись поздно. Но изменения в жизни – внезапная самостоятельность и, что важнее, мужское окружение – послужили толчком к резкому взрослению. Во время учебы она общалась с молодыми людьми, но завладеть ее вниманием не удавалось никому. Притом что преподаватели отдавали должное ее таланту, она была там среди равных. Превративший искусство в образ жизни и образ жизни в искусство Тенин стал пружиной для раскручивания инертной и замкнутой Али. Так Вадим дал импульс развитию ее таланта, так Тенин пробудил в ней женское тщеславие. Именно Алекс ввел ее в блестящее общество. Среди этих людей были отпрыски известных фамилий – Тенин, как известно, питал слабость к громким именам. Встречались люди, проложившие себе путь наверх трудом или знаниями, и, к удивлению Али, было много русских. Вчерашние служащие, чиновники и люди искусства сегодня появились в гостиных и на приемах.

К ее большому удивлению, они часто встречали Юрия, брата Вадима, – завсегдатая различных светских мероприятий. Он всегда немного опаздывал, появлялся внезапно, и гости его встречали радостным оживлением. Было заметно, что светские качества – непринужденность и умение поддержать интересную беседу – здесь ценили высоко.

– Аля, давайте я вас не буду знакомить с многочисленными русскими гостями. Давайте я вас познакомлю с немецким бароном черт знает в каком колене. Он даже сам путается, вспоминая генеалогическое древо, – однажды, на одном из приемов предложил Тенин. Со стороны казалось, что они обмениваются любезностями, а на деле Алекс давал характеристики гостям. Але хотелось расхохотаться. В Тенине боролись два чувства – пиетет перед Готским Альманахом и природное чувство юмора.

– Почему с русскими не будете знакомить?

– Что же я себе враг? Отнимут они вас у меня. Отнимут, даже не замечу…

– Полно вам! – засмеялась Аля.

Тенин умел быть трогательным в своих опасениях.

– Вы здесь самый элегантный и самый интересный, – продолжила она, но тут взгляд ее упал на мужчину, который стоял спиной к ним. Он, видимо, появился в гостиной недавно, поскольку беседовал с хозяйкой и еще не успел после поцелуя выпустить ее руку из своей руки. Что-то знакомое было в фигуре и в позе. Она не слышала его слов, но по лицу его собеседницы она понимала, что говорятся комплименты. Сама мизансцена было весьма романтической – пара стояла у большого полукруглого окна, вечернее солнце мягко освещало большой зал, где уже собрались гости. Женщина была одета во что-то длинное, не слишком нарядное, но очень изящное. Мужчина же был воплощением мужественности – рост, разворот плеч, под пиджаком угадывался сильный торс. В какой-то момент пара встала так, что Аля увидела их профили. Женский – милый, в обрамлении темных волос, и мужской – с сильным подбородком, высоким лбом и правильным носом. Волосы мужчины, коротко стриженные и совсем выгоревшие, подчеркивали загар. «Катается на лыжах. Или яхтсмен. И как же они красивы!» – подумала Аля и сделала шаг в сторону – ей очень хотелось увидеть лицо мужчины. В это же время, словно в ответ на Алино движение, этот человек обернулся и…

– Неужели это вы? – Извинившись перед своей собеседницей, мужчина подошел к Але.

– Да, я. – Она растерялась.

– Как же я рад вас видеть!

– И я. – Аля наконец улыбнулась. Перед ней стоял Юра – красивый как бог.

– Какой вы загорелый! – неожиданно для себя произнесла она.

– Да, на воде загораешь быстро. Даже в пасмурную погоду.

– Почему на воде?

– Как? Вы не знаете?

Юрий хотел что-то произнести, но потом раздумал и сказал:

– Очень рад вас встретить здесь. Беру вас под свою опеку и домой отвезу сам.

– Спасибо, но…

– Никаких «но».

– Вот-вот, русские везде. Даже в аристократических немецких домах. – Насмешливый возглас принадлежал Тенину. – Юрий, даже не буду спрашивать, как вы здесь очутились. Вы приглашены всюду теперь. Впрочем, русских сейчас действительно хватает.

– Это разве плохо?

– Алечка, это отлично! Нас много, и нас еще опасаются, но будет время, когда нас оценят по достоинству. – Юра не обратил внимания на иронию Тенина.

– А какие у нас достоинства? – Аля подхватила разговор.

– Их много, этих достоинств. Даже такой циничный человек, как я, не может этого не признать. Но главное наше качество – это умение понимать. Мы можем принять невероятное и простить невозможное. Мы умные и добрые. Но… страшно неорганизованные.

– Если бы мы были организованными, мы не были бы умными и добрыми, – вступил в разговор Тенин.

– Спорное утверждение, – отозвался Юра, готовый к диспуту.

Очень скоро Аля поняла, что Тенин ревнует ее к Юрию. Вадим никогда ей не рассказывал о своей семье – во всяком случае, о брате. Из этого Аля сделала вывод, что братья между собой не близки, что родственные чувства не сильны, и в присутствии Юрия у нее не возникало чувства неловкости. Юрий, веселый, энергичный и менее церемонный, нежели Тенин, иногда вызывал в ней чувство бесшабашного, хулиганского веселья, которое ей было чуждо даже в детстве. Подначивая на всяческие озорные проделки вроде прогулки по городу в цветных париках и клоунских носах, Юрий похищал Алю у Тенина. В эти дни Алекс становился подчеркнуто вежливым, даже высокомерным и углублялся в таинственные книги. Юрий, довольный собой, притворно извинялся за назойливость, порывался уехать, но не уезжал, а, подмигивая Але, произносил какую-нибудь нарочитую глупость, вызывая Тенина на спор. Аля же благодаря своей неопытности и бесхитростности, сама того не замечая, удачно лавировала между амбициозными мужчинами. Словесные поединки ее спутников кончались, как правило, торжеством Тенина, который, победив, благородно уступал победу сопернику.

– Вы моложе, многое видите иначе. Я бы сказал, прогрессивнее, если уместно здесь это слово… Я ретроград, консерватор, традиционалист… Мне тяжело расставаться со своей точкой зрения, хотя, допускаю, она не совсем верна.

После подобного пассажа Юрию ничего не оставалось делать, как проявлять точно такое же благородство. Но оно было уже вторично – победителем оказывался Тенин. Особенно выигрышно он выглядел в «обществе», ведя спор сразу на двух языках.

– Вам нравится фрейлейн Корсакова? – как-то спросил Юрия Тенин, оставшись с ним наедине.

– Да, – просто ответил тот и добавил: – Она забавная.

– Ваш ответ меня успокоил. Вряд ли влюбленному человеку придет в голову охарактеризовать предмет страсти как «забавный».

Юрий смущенно рассмеялся – он не ждал от чопорного Тенина такого откровенного вопроса. Он сам себе не мог объяснить, что именно привлекает его в Але. «На мой взгляд, она не красавица. У нее несовременная внешность. Наверное, талантлива, но я никогда в полной мере это не смогу оценить – я не люблю музыку и в особенности оперу. Впрочем, я ни разу не был на ее концерте, надо будет сходить. Тайком. Чтобы можно было сбежать, если будет невмоготу», – наблюдал Юрий за Алей.

На концерт он сходил. Тайком. И не сбежал. Он ничего не понял в музыке, которую исполняли, и даже не смог бы сказать, понравилась ли она ему. Все его внимание было поглощено Алей. Тихоня с темными глазами и нерешительными жестами правила бал – весь зал подчинился необычному, с еле заметной хрипотцой голосу. «И Вадима, и Тенина можно понять. Она – великолепна!» Для возвращения домой Юрий выбрал самую длинную дорогу и в этот вечер, против обыкновения, не встречался с Алексом.

Аля училась соответствовать окружению. Она сначала слушала и улыбалась, потом осторожно, насколько позволял ее немецкий язык, вступала в беседы. Это было несложно – как во всяком светском разговоре, темы затрагивались интересные, но обсуждения были поверхностны. Впрочем, все больше смотрели на лицо Али, чем слушали ее слова. Красивая девушка с необычным, сильным голосом постепенно становилась популярна. Многочисленные знакомые Тенина приняли ее, поскольку она была «рекомендована». Аля поначалу это очень хорошо сознавала, правда, забыв, что если бы не было Вадима, не было бы и Тенина. Внимание последнего не только льстило ей, но и позволило рассмотреть в нем качества, которые скрывались за любовью к пышному «аристократическому плюмажу». Он внимателен не формально – помнит даже мелочи, касающиеся другого человека. Он любит делать приятное. Пустяк – конфеты, платок, зонт, милая старинная безделица. Ему не сложно и не стыдно собственноручно сварить варенье и преподнести его в маленькой баночке с затейливой надписью. Он участвует в обсуждении платья и туфель, обнаруживая изрядные познания и вкус, и в то же время ему не чужды чисто мужские занятия, как то: верховая езда и охота. Аля как-то спросила его о профессии:

– Кто вы и чем занимались тогда, когда эта усадьба не отнимала у вас столько времени и сил?

– О! Алекс – известный человек! Его имя гремело. Мне мой отец рассказывал… – Юрий, уже их постоянный спутник, собрался было что-то сказать, но Тенин остановил его жестом.

– Не стоит о прошлом, Алечка так молода, что даже не поймет суть той самой истории… Когда-нибудь, Аля, я вам покажу, что умею.

– Как здорово, что вы – художник, жалко, что я не видела ваших картин.

– Покажу обязательно. Я вообще этого не делаю. Но вам покажу обязательно.

Последняя фраза была сказана со значением.

– Аля, глядя на вас, я теперь отлично понимаю всю значимость тех перемен, что произошли в России.

– Что вы имеете в виду?

– Свободу, которой, как выясняется, умеют правильно распорядиться.

– Это в большей степени относится к Вадиму Алексеевичу. А что касается меня… Мне кажется, что здесь дело не только в переменах, дело в том, к чему готов сам человек. Насколько он способен ценить и наступившее время, и возможности, которые оно предоставляет. Человек, ожидающий чудес, более требовательный и ненасытный.

– Согласен. Но я сейчас имею в виду чудо как жизненный шанс. Как счастливый случай.

– Думаю, самое главное – быть готовым к счастливому случаю. Когда твой шанс постучится в дверь, нужно быть уже одетой.

Алекс Тенин внимательно посмотрел на Алю:

– Вы мудры, как человек, переживший тяжелые времена.

– Меня так научила мама. Сейчас я это понимаю, хотя, воспитывая меня, она говорила совсем другие слова. И жила я непросто. Дело не только в отсутствии денег, мне было тяжело соответствовать высоким требованиям и в то же время понимать, что мои возможности в будущем ограничены.

– А я в молодости ждал чуда. И оказалось, что оно очень похоже на каждодневный подвиг. Я работал как вол… И многого так и не достиг.

– Но ваша жизнь оформлена отлично. – Аля посмотрела на его дорогую трость.

– А это уже искусство жить. Оно подвластно и очень небогатым людям. Но и этому надо учиться. Кстати, мои бывшие соотечественники им должны были овладеть в совершенстве. Дефицит и ограничения стимулируют исследовательские железы и примитивную наблюдательность – чем и как можно украсить жизнь. Самый страшный грех – отсутствие потребности в уюте.

Все чаще и чаще Тенин отрывал Алю от занятий. Поначалу она сопротивлялась, но уговоры сделали свое дело.

– Аля! Не бойтесь лени. Она продуктивна своей возможностью сосредоточиться и наблюдать.

Верный своим манерам, Тенин обставлял их встречи, как свидания – налет таинственности, цветы, комплименты. И вместе с тем он методично, с неожиданным для себя рвением занимался Алиным просвещением. И хотя она знала немало, то, что перед ней открыл Алекс, представлялось и вовсе сокровищем.

Аля хотела задать вопрос о том, откуда же у Тенина средства на роскошный образ жизни, но разумно остереглась. «Это, во-первых, невежливо, а во-вторых, какая мне разница. Он человек интересный, по-своему красивый, пользующийся известностью. Вряд ли что-то преступное стоит за его действиями. Все эти люди – тот же Юрий и другие русские – с деньгами… Это значит только одно – их можно заработать и пользоваться ими в свое удовольствие», – резюмировала она. Але было достаточно того, что теперь к этой роскоши она имела отношение. Мишленовские рестораны, дорогие магазины, лучшие театральные места – все это теперь и ей было доступно. Во вкус этой свободной жизни она вошла быстро, но не это было все-таки главным. Главным было состояние, о котором Тенин сказал когда-то словами Ремарка: «Первый человек, о ком ты думаешь утром, и последний человек, о ком ты думаешь ночью, – это или причина твоего счастья, или причина твоей боли». Тенин по обыкновению произнес это по-немецки, а Аля обнаружила, что и боль, и счастье удивительно близки.

«Многие думают, что я счастлива, а мне еще хуже от этой их уверенности!» Аля больше всего не любила, когда вокруг начинались разговоры о том, как ей повезло. Об этом писала мать, твердили герр Утте и фрау Вольц, и даже у Вадима иногда проскальзывала эта нотка. Сокурсники с завистью замечали: «Ей дается все очень легко! Хотя голос очень своеобразный». Аля же не чувствовала себя счастливой, несмотря на занятия музыкой, уютную жизнь и заботу близких людей. Сейчас Аля чувствовала свою душевную зависимость от одного-единственного человека и мучилась от неумения незаметно подстроиться под его жизнь. Каждое расставание она считала разлукой навек, в каждой его улыбке ей чудилась грусть измены, а его слова она перебирала снова и снова, надеясь найти тайный смысл. По неопытности ее не настораживало, что это чувство беспокойное, снедающее ее и даже выматывающее. Она считала, что влюбленность такая и должна быть, и старалась внешне ничем ее не выказывать.

Аля была так напугана собственным чувством, что пропустила, не прочувствовала самый приятный период любовных отношений – период уверенности во взаимности чувства. Аля пребывала в мучительных сомнениях: «А завтра он может и не приехать, он же не обязан…» Как сделать так, чтобы он приезжал каждый день, как привязать мужчину к себе теми тоненькими нитями, которые вполне осязаемы, но которые опытными женщинами искусно маскируются, она не знала, а потому втайне мучилась. В реальности, сама того не подозревая, Аля выбрала самый действенный метод.

– Не представляю, как бы я жил, если бы не встретил тебя! Но сказать тебе это было очень тяжело, уж очень ты непроницаемая, – сказал он ей через два месяца отношений. Она с облегчением вздохнула и наконец посмотрела ему в глаза. До этого ей казалось, что своим взглядом она выдаст себя с головой. В эту ночь Аля спала крепко без пробуждений, и обрывки снов ее больше не беспокоили.

«Мне надо было рассмотреть себя в зеркало. Все ведь казалось, что худенькая, а называет «сдобненькой». – Аля прислушалась к шуму воды. В душе плескались с таким удовольствием, будто в спальне никто никого не ждал. – Я и не заметила, как поправилась. Вроде бы все то же самое, а получается…» Она привстала и попыталась разглядеть свое отражение в синеве ночного окна, но, кроме телесного цвета бликов, ничего не увидела. Аля откинулась на подушку и стала вспоминать, как впервые переступила порог этого дорогого гостиничного номера. Мужчина, о котором она теперь думала не иначе как «мой», привез ее сюда после долгой прогулки.

– Только не задавай мне вопрос, сколько раз я здесь был и с кем сюда приезжал. Никогда и ни с кем. Я здесь никогда не был с женщиной. Ты же сама попросила держать в тайне, а для этого подходят отели.

Ее мужчина сказал это все по-деловому, словно речь шла о подписании договора. Деловитость скрашивала улыбка – открытая, ласковая. Глядя на его лицо, Аля суеверно сжала кулаки – не дай бог, сейчас что-нибудь произойдет, и все расстроится. Вопросы она задавать не собиралась – сейчас наступило ее время, о том, что было раньше, думать не хотелось. Не хотелось думать и о будущем. Не хотелось думать о настоящем – о предупреждениях матери, о занятиях, об обязательствах перед другими людьми. Все, что сейчас могло помешать этой встрече, она гнала прочь. Вся жизнь сосредоточилась в этих глазах, руках, в этом голосе. Она завороженно смотрела на этого мужчину и неожиданно почувствовала свою власть. Это чувство было намного приятней, чем власть над залом. Во всяком случае, ей так казалось. Эта власть была более осязаемой, она была материальной и протяженной во времени. Эта власть не исчезала со звуками музыки, она действовала даже тогда, когда люди не видели друг друга. Аля про себя улыбнулась – как она была невнимательна! Он тоже хотел этой встречи – он о ней намекал, настаивал, соблазнял ею. Он будил в Але чувственность, его поцелуи обещали что-то неизведанное и прекрасное.

– Ты не боишься? – Этот вопрос она услышала, когда за ними захлопнулась дверь номера. Мужчины все-таки смешные. Она сейчас боится только одного, чтобы он не испугался ответственности, чтобы его не охладили всякие мелкие соображения вроде «я – старше, а она – совсем еще молодая». Мужчины, как Аля уже заметила, возраст понравившейся им женщины склонны приуменьшать – приятно сознавать, что ты способен покорить юную красавицу. Аля же не боялась ничего. Она влюбилась в этого человека той самой любовью, которая возникает у людей очень одиноких, у людей замкнутых. Это чувство, всеобъемлющее, похожее на шквал, подминает под себя всю жизнь и заменяет собой все те переживания, сильные и незначительные, которые равномерно распределяются по судьбе у людей общительных. Влюбившись, Аля сузила свой и так не очень широкий мир до невозможных пределов – она теперь жила от уроков до свиданий. День был занят немного учебой, немного приготовлением домашних заданий и бесконечными раздумьями о нем. Удивительно, что влюбленность не сделала ее модницей, кокеткой или поборницей замысловатых диет. Она осталась прежней, совершенно себя не приукрасив, но в этом и было необычайное очарование. Аля была естественной, и даже самый пристальный наблюдатель не приметил бы ухищрений, при помощи которых влюбленные женщины стараются понравиться своим мужчинам. Это отсутствие привычных метаморфоз сбивало с толку, казалось, что она и не очень влюблена, что отношения особо ей и не нужны. Впрочем, это была только видимость.

Они встречались в отеле. Он жил здесь, когда приезжал в этот город по делам. Теперь же раз в неделю они встречались в этом номере, в обстановке почти роскошной. Аля помнила их первую ночь, но не из-за страха, неприятных ощущений или стеснения. Она ее помнила, поскольку впервые в жизни ее выбрали не по причине какого-либо таланта, способности, успеха, ее выбрали ради нее самой. Ради нее изменяли свою жизнь, нарушали планы, старались расположить к себе, угодить, ублажить. Аля, привыкшая к мысли, что она почти дурнушка, в эту свою первую ночь с мужчиной поверила в свою красоту. Она не помнила, как выглядел он. Не помнила его лица, тела. Она хорошо помнила себя. Такой, какой никогда еще не знала и не ощущала, – белокожей богиней с длинными густыми волосами. Она помнила свою неограниченную власть над этим опытным мужчиной. «Я его люблю», – призналась себе на следующее утро Аля…

Она полюбила этого человека, и любовь «выстроила» ее душу, точно так же, как когда-то музыка. Чувство заставило стать счастливым прагматиком. «Хорошо бы встретиться с ним на этой неделе!» – думала она и перекраивала свой обычный распорядок. И она сама себе даже не удивлялась, ей было некогда следить за собственными внутренними переменами. Аля, торопясь, переживала свое чувство – так насыщаются голодные, так пьют испытывающие жажду. «Вот так выходят замуж! А мама мне предлагала Сергея Фомича!» Пребывая в восторженном состоянии, Аля гнала от себя мысли о том, что в случае замужества придется открыться матери. «Ну, если мама хотела меня в восемнадцать лет сосватать за учителя музыки, не думаю, что она удивится, что я хочу выйти замуж за своего любовника. Во всяком случае, это логично!» – смело рассуждала Аля. Но в минуты здравомыслия молила бога о том, чтобы об их отношениях никто не узнал.

– Я бы не хотела, чтобы между нами что-то произошло. И не хочу, чтобы кто-нибудь узнал…

– Я тоже не хочу, – перебивал сразу он, а потом добавлял: – Я всегда завидовал талантливым людям. Они душевные неурядицы превращают в искусство. Это удел всех одаренных людей. Заметь, остальным намного тяжелее приходится в подобных ситуациях. Ты любишь меня?

– Да, думаю, да.

– И не оставишь меня?

– Думаю, нет…

– Хотелось бы верить…

– Какой мне смысл врать?

– Ты не врешь, тебе может казаться. Быть может, ты вовсе меня не любишь.

Аля задумывалась. Мужчина, который ей об этом говорил, был старше, опытнее. Скорее всего, он пережил немало таких романов. А вот сейчас он с ней. Что стало с теми женщинами? Они его бросили, или он их оставлял? Аля мучилась от желания расспросить о прошлом.

Шум воды прекратился, открылась дверь, на мгновение выжелтив светом часть помещения. Вместе со светом проник терпкий запах мужского одеколона.

– Ты не спишь? – Мужчина откинул одеяло и лег рядом с ней.

– Не сплю, я вспоминаю, как ты привел меня сюда в первый раз. – Она повернулась к нему лицом.

– И как тебе эти воспоминания? Чувства сожаления нет?

– Нет, – просто ответила она и обняла его за шею. – А ты не жалеешь?

– Как ты можешь спрашивать об этом? Я только боюсь одного.

– Чего же?

– Что кто-нибудь узнает о нас.

– Ты стесняешься отношений со мной?

– Нет, я боюсь, что тебя отнимут у меня.

– Не думаю, что это у кого-нибудь получится…

– Ты не знаешь, что такое мнение! Мнение друзей, мнение родителей.

– У меня только мама.

– А с отцом ты общаешься?

– Я даже не знаю, кто он. Мы о нем никогда не говорили, думаю, что маме это было очень неприятно. Я с некоторых пор не верю в зов крови. Если ты никогда не видел человека и даже не представляешь, что он из себя представляет, как ты его можешь полюбить? Это же невозможно. Любопытство, интерес – вот, пожалуй, и все.

– С одной стороны – сожалею, что ты никогда не видела своего отца, – мужчина притворно вздохнул, – а с другой… С другой, это немного успокаивает. С одной мамой нам будет справиться проще.

Аля рассмеялась:

– Это вряд ли. Мамин характер – страшная штука. Но попробуем побороться. Один раз я уже победила. Когда согласилась приехать в Зальцбург. Хотя, как себе представлю, что мама узнает о нас…

– Пока нас никто не рассекретил, а мы уже встречаемся…

– Год и восемь месяцев, – улыбнулась Аля, – а никто до сих пор ничего не узнал…

– И все равно что-то надо делать.

– Ты противоречишь сам себе…

– Нет, я боюсь, что отнимут, я боюсь, что ты уйдешь, не выдержав всей этой конспирации, я боюсь, что лишаю тебя свободы. Свободы выбора. Ты очень талантлива, а у талантливых людей должно быть ощущение свободы. Порой я думаю, что у меня нет никаких прав на тебя. Что я – преступник, похищающий у тебя будущее.

Аля молчала. Ей не хотелось обо всем этом думать, но и не думать было нельзя. Они оба понимали, что наступит день, когда придется открыться и матери, и Вадиму, и наконец обустроить свою жизнь, как положено.

– Почему мы беспокоимся? В конце концов, моя учеба – это деловой вопрос. Вадим это понимает не хуже меня или тебя.

– Ты увидишь, будут проблемы… Хотя все его обязательства я могу взять на себя. Я могу обеспечить тебя, платить за учебу. Но…

– Но я – часть его бизнес-проекта? И мы с ним договорились?

– Да, и это очень важное соображение. Это, если хочешь, вопрос чести.

– Господи, да что же лучше – врать всем и скрывать отношения или честно все сказать и решить, как быть дальше?!

– Я впервые в жизни не знаю. Вранье, неточность, умолчание – я никогда не видел большого греха. Но теперь, когда это касается тебя, твоей семьи и наших отношений… Видишь, как все непросто! У тебя хватит сил и решимости. Ты представляешь, как трудно будет сказать обо всем Вадиму? Конечно, твоя любовь – это твое личное дело, но ты с ним связана вашим общим будущем. Точно так же, как я буду связан с тобой. Меня не может это все не волновать. Наша любовь, твой талант и твоя карьера…

– У меня новость. – Аля сделала паузу. – Я переезжаю. Я сняла квартиру неподалеку от Зальцбурга, на полпути сюда. И мне, и тебе будет удобно добираться. Это будет мой первый шаг. Теперь мы будем встречаться там. Пока это будет наш дом. Сейчас там идет ремонт, когда все будет готово, я дам тебе знать.

– Это…

– Это я сделала на свои деньги. Я получаю неплохую стипендию и иногда выступаю на концертах. Теперь мне за это очень хорошо платят. Вадим Алексеевич к этим деньгам отношения не имеет. Когда квартира будет готова и я перееду, я обо всем ему расскажу. Сама. И тогда…

Аля осеклась – она вступила на запретную территорию – до сих пор они по умолчанию не обсуждали будущее.

Расскажите мне правду

Вадим запомнил тот вечер, когда Аля, сославшись на чье-то предложение, отказалась с ним встретиться. Он был огорчен, но не обижен и даже не задал себе вопрос, почему студентку позвали на прием по случаю открытия нашумевшей выставки современного искусства. Он был огорчен, что не сможет рассказать о последних московских новостях, о том, что они уже записали первый диск на новом студийном оборудовании, что рекламная кампания, которая стоила больших денег, принесла свои результаты – к ним обратилась солистка одной из известных рок-групп с просьбой заняться ее сольной карьерой. Вадим хотел рассказать о том, что страхи и сомнения позади, что благодаря правильно разработанной программе действий о них стало известно в музыкальном мире – за очень небольшой срок они совершили почти невозможное. Вадим ценил общение с Алей – то, что она приняла его предложение в тот самый первый, решающий момент, когда он сам еще не был до конца уверен в своих силах, cделало ее единомышленником. К тому же превращение Али в яркую красавицу не прошло для него незамеченным – он, любитель всего неяркого и спокойного, вдруг оценил жгучесть глаз, бледность лица, роскошь густых длинных волос. Вадим получал почти эстетическое удовольствие от лица Али. По натуре он был однолюбом, привыкал к людям тяжело, но еcли прикипал, то навсегда, прощая очень многое. Именно это качество сейчас и останавливало его от развода. Жить с Галей стало нелегко, а ведь когда-то это было даже невозможно себе представить. Вспоминая весь их путь к раздражительному сожительству, Вадим ужасался тому, как просто и быстро исчезает то, что порой кажется незыблемым. «Куда это все подевалось – доверие, ласка, понимание, ну хотя бы спокойствие?! Только ли я виноват в том, что семья потихоньку разваливается!» Вадим болезненно переживал происходящее, но мысль о том, чтобы уйти от жены, даже не приходила ему в голову.

Cосредоточенный на делах – управление уже достаточно большой компанией отнимало почти все время, – Вадим не замечал, что происходило с Галей. Он видел только внешнюю, некрасивую, беспокойную сторону, но никак не мог заглянуть в ее душу. Галя же страдала, но объяснить свое страдание не могла – глупо же столько времени ревновать, тем более что муж никуда не уходил, был рядом с ней, зарабатывал хорошие деньги и всегда проявлял к ней внимание. Галя переживала, понимая, что муж ее еще любит, что в их семье все еще есть вежливость и влечение друг к другу, но не осталось главного – душевной близости.

Отлучки Вадима из дома стали более частыми, командировки становились длиннее, а рабочий день превысил все нормы забытого к тому времени КЗОТа. Где-то в глубине души уже появилась маленькая будоражащая мысль о том, что проблему несхожести взглядов можно решить как-то безболезненно, а именно долгим отсутствием в доме. Теперь, пользуясь любым случаем, он посещал Зальцбург.

Впрочем, тот самый вечер, когда Аля уехала с Тениным, оказался в определенном смысле полезным. Вадим провел все время в отеле, пытаясь разобраться в еще одной проблеме. Эту проблему звали Юрием. Отношения с братом испортились, хотя каждый из них не предпринял ни одного резкого или необдуманного шага. У них не было пересечений в бизнесе, друзьях, а домашние вопросы регулировались через мать. Но после того памятного визита к Тенину Вадим чувствовал необъяснимое раздражение всякий раз, когда упоминался брат. Это раздражение было настолько сильным, что он даже накричал на мать, когда та вздумала похвалить младшего сына.

– Мам, я слишком хорошо знаю Юру. И если бы у меня была дочь, я бы не хотел, чтобы она встретила такого человека. Меня уже не волнуют его проблемы, хотя когда-то я пытался найти с ним общий язык.

– Видимо, ты пытался сделать это достаточно поздно. Когда он вырос и поддержка старшего брата оказалась ему не нужна. – Варвара Сергеевна вздохнула. – Я во многом виновата. Но и ты, Вадим, ты должен был быть к нему внимательнее.

– Мама, я не умею быть внимательным. Я это понял очень поздно. Так уж я устроен. У нас у каждого есть чего стыдиться и из-за чего переживать. Но Юрий… Он – безответственный, удачливый лоботряс. А тряхни его жизнь, от этого светского лоска ничего не останется!

Варвара Сергеевна онемела от таких страстей – в интонациях старшего ей почудилось не раздражение, а злость…

– Что с тобой, вы поссорились? – Мать не так-то просто было смутить. – Так ты зря на него обижаешься. Он всегда говорил, что с Алей ничего не выйдет. Не одна я так думала.

– С чего ты взяла?! Во-первых, я его не спрашиваю! Мне не нравится, когда ничего не понимают, а суют свой нос. А во-вторых, цыплят по осени считают! Пусть наш младшенький хоть чего-нибудь добьется в жизни. На отцовских деньгах и связях можно выехать, да только ума для этого большого не надо! Что он из себя представляет?! Пока – ничего! Только красиво говорит, как всегда! И очки втирает дурочкам!

Дальше мать расспрашивать не решилась, а Вадим неожиданно для себя вслух произнес то, что его волновало. Тогда у Тенина, пока Вадим отмалчивался в углу одного из диванов, Юрий вовсю флиртовал с Алей. «Эти светские приемчики – не отличишь вежливость от развязности!» – думал тогда Вадим. И вдруг давнее детское несоответствие в характерах и взглядах превратилось в злое предубеждение против брата.

Еще его удивил Тенин, откровенно поощрявший брата. Казалось, ему доставляет удовольствие то напряжение, которое чувствовалось в гостиной. С этого момента даже мысленно примириться с братом было невозможно. Вадима изматывал бесконечный мысленный диалог с Юрием, в котором он его обвинял и в черствости к умирающему отцу, и в транжирстве деньгами, и в легкомысленном отношении к многочисленным подругам. Темная история с забеременевшей совсем юной девушкой до отца не дошла, но только потому, что мать тогда встала на защиту сына, отрицая даже гипотетическую возможность подобной неприятности. Только Вадим знал, что это правда, и, никому ничего не говоря, помог однажды деньгами молодой маме. Все это теперь подогревало недовольство братом и в минуты плохого настроения. «Может, я не прав, все-таки брат. Родство подразумевает снисходительность, но… нет доверия к нему. А потому я не хочу, чтобы он касался моей жизни и моего дела!»

Уже поздно вечером Вадим почувствовал, что взвинтил себя так, что оставаться в одиночестве невозможно. Он вышел на улицу и пошел вдоль бульвара. Прохладный ветер немного его остудил, но покоя и порядка в душе не было. Не было единого решения для всех проблем, поскольку этого вообще в природе нет. Вадим же обвинял в этом младшего брата, так некстати появившегося на горизонте, мать, избаловавшую ненаглядного Юрочку, и почему-то Тенина. «Он – скользкий и какой-то… Интриган он, вот кто! – Вадим даже остановился, таким метким показалось ему определение. – Дойду-ка я до Али, может, она уже приехала!» Он развернулся и пошел в противоположную сторону. Но когда Вадим уже приготовился перейти дорогу, чтобы подойти к пансиону, он увидел, как из роскошной машины, остановившейся неподалеку, выходит Аля, ей помогает Алекс. Вадим еще раз удивился тому, как органичен стиль Тенина – свободные светлые брюки, светлая обувь, клубный пиджак, шляпа в руке. Все это было отлично сшитым, ловким и удивительно старомодным. Сочетание лоска и старины казалось излишне театрализованным, но манеры Тенина вполне соответствовали одежде, а потому весь образ производил благоприятное впечатление. Вадим видел, как некоторое мгновение они стояли и о чем-то разговаривали. Потом герр Тенин наклонился и поцеловал девушку. Порыв ветра наклонил ветки каштана, и Вадим не смог увидеть дальнейшее. Постояв в растерянности несколько мгновений, он развернулся и быстрым шагом пошел обратно. Только в этот момент он понял, что влюблен в Алю и что нет на свете ничего важнее этого чувства.

Что было в его жизни, кроме первой и единственной любви к Гале? Ничего. Тогда, в школе, он влюбился, как влюбляются несчастливые дети, – в кого-то, кто вдруг их услышит, кто на них пристально смотрит, кто им удивится. Эти дети влюбляются наотмашь, безоговорочно и безоглядно, вслепую, даже толком не разглядев лица. Их избранницы для них королевы, принцессы, феи, и не важно, что красотой и грацией эти девочки не блещут, а в школьной иерархии занимают совсем невысокое положение. Зато они, как правило, умны, мягки, деликатны и, несмотря на свой возраст, очень быстро понимают, что требует от них их рыцарь. А требует он верности, преданности и внимания. Всего того, чего недостает в доме. На удивление судьбе, эта влюбленность продолжительна и часто превращается в прочное чувство, позволяющее образовать семью. Из подобных избранниц получаются неплохие жены – уравновешенные, уверенные в себе и в том образе жизни, который выбрали для своих мужей. И все же один недостаток можно в этом царстве гармонии углядеть. Жизнь такой семьи порой напоминает убористый текст без абзацев, заглавных букв и знаков препинания. Никаких отступлений, никакого размаха, никаких ярких всполохов. Никакой страсти. Страсть осталась там, далеко позади, в юношеских тревогах и радостях. А может, ее и не было, а была влюбленность – привязанность двух сереньких воробышков.

Несмотря ни на что, Вадим Галю любил, как любят свою правую или левую руку, то есть объект, без которого жизнь не представляется возможной. Эта любовь стала привычной. Галя была прочна, вынослива, надежна. Она знала Вадима лучше, чем он сам знал себя. Жизнь с ней была правильной, разумной, и отец эту жизнь бы одобрил. Вадим и Галя существовали как одно целое и, растворив друг в друге свои индивидуальности, воспринимали себя как часть чего-то неделимого. Вероятность другой жизни, другого существования отвергалась ими, а потому психологического задела для возможных изменений в их семье не было. Ах, эта роковая ошибка молодых людей – строить железобетонный каркас семьи, пренебрегая искусством меняться.

И вот появилась Аля. Впрочем, Вадим потом долго размышлял, что же было первично – музыка, стремление к чему-то необычному и дерзкому или меланхоличная красота этой талантливой девушки? Ответа на вопрос он не нашел, но совершенно точно понял, что любовь – это иногда не единение с кем-то, а, наоборот, превращение в самостоятельную человеческую единицу, осознание своей исключительности.

«Чем я могу помочь ей?» Встретив Алю, Вадим ощутил чувство превосходства – его любовь к ней была созидательной. И как это чувство было не похоже на то давнее, зависимое, похожее на добровольное подчинение, чувство к Гале. Поменялись бы планы Вадима, окажись Аля дурнушкой? «А она и была такой!» – лукавил Вадим, вспоминая долговязость фигуры, унылость бледного лица, неправильную походку. Лукавил, поскольку в этих недостатках таилась прелесть вероятного открытия. Открытие случилось не сразу – характер Али, нерешительный, способный утащить на «дно», раздражал его. В тот злополучный день неудачного экзамена в Зальцбурге он с трудом вытаскивал ее из трясины унылости. Хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть и проорать: «Ты-то что скисла! Это всего лишь первая попытка! Таких может быть десятки, и руки опускать нельзя!» Он помнил свое раздражение, жалость и панику от осознания того, что Алин характер ему не под силу переломить именно по причине его безвольности. И как противовес этой безвольности в нем открылись упорство, упрямство, жесткость и желание подставить руку и плечо.

Как хорошо, что не случилась страсть – чувство к Але не мешало думать, работать, строить планы. Оно грело ровно, радовало безмятежно, словно это была и не любовь, а проверенная временем старая дружба. Та же радость встречи, разговоров без судорог и смятения. Вадим не признавался себе в этом чувстве, оберегая его от ненужных встрясок.

Что он смог увидеть тогда у дверей пансиона? Аля целовалась с Тениным? Поцелуй, легкое объятие, выражение лица, ласковое и вместе с тем встревоженное… Вадим сам очень быстро забыл, что на самом деле он там увидел. Влюбленный в Алю, он уже путал домыслы с реальностью…

«Я не могу ее любить. Я женат. Аля – моя клиентка. Ее мать была права: самое тяжелое – это ответственность. Я между молотом и наковальней. Я не имею права на эту любовь. А Тенин, судя по всему, свободен. Он богат, имеет связи. Он вполне может ей обеспечить жизнь. И карьеру. Я буду ей не нужен. Я просто разорву этот договор. Если же понадобится помощь – помогу, даже если она будет встречаться с Тениным». Подумав об этом, Вадим даже скрипнул зубами. Чувство к Але оказалось сильным, «занозистым», таким, что вот так просто выбросить его из сердца не представлялось возможным. Он прекрасно отдавал себе отчет, что если Аля останется с Тениным и по-прежнему будет работать с Вадимом, то ему придется вытерпеть самое тяжелое испытание влюбленного человека. Ему придется быть с ней рядом и сознавать, что она принадлежит другому.

Вадим покинул Зальцбург, даже не повидав Алю. Он только справился в канцелярии, все ли в порядке у его подопечной, и, получив удовлетворительный ответ, тут же вылетел в Москву. Там его ждали Бочкин, собственная звукозаписывающая студия и певица Золотушкина, мечтающая о сольной карьере. «Господи, да сначала надо сменить фамилию!» – сказал Вадим покровителю Золотушкиной, бандиту Лене. «Так смени, я тебе плачу за все, что надо сделать!» – резонно ответил Леня. Он действительно платил, и платил так, что Бочкин, ответственный за переговорный процесс с клиентами, краснел от стыда, объявляя цены на услуги.

– Ты понимаешь, для этого мужика нет высокой цены. Вообще нет. Я уже превысил все мыслимые пределы, а он даже не моргает!

– Ну и что! Отлично, что не моргает, – рассеянно отвечал Вадим. Он видел, что дело пошло, и не только из-за безумно влюбленного транжиры Лени. Дело пошло, поскольку в России они действительно оказались первыми, кто предложил подобные услуги, старые же структуры, вроде студии грамзаписи «Мелодия», еще не могли опомниться от всех революций и дефолтов и почти не функционировали. К Вадиму пошли все те, для кого музыка была единственным куском хлеба. Концерты, гастроли, записи дисков – всем этим теперь занимались многочисленные сотрудники агентства.

– Бочкин, а не сменить ли нам место жительства? Тесно здесь стало. – Вадим критически оглядывал их офис.

Сотрудников у него было много, все сидели друг у друга на головах, даже секретарь, царевна-несмеяна, поделилась своим предбанником.

– Куда? Ты уже знаешь? – Бочкин был консерватором и что-либо менять не любил.

– Знаю. Здесь, не очень далеко, на Хорошевке.

На этот производственный квартал Вадим посматривал давно. Раньше здесь, в старых зданиях конструктивистского стиля, располагались заводы, имеющие отношение к оборонной промышленности. Вадиму нравилось это место, собственно, как и вся округа с небольшими домиками бывшего военного городка, парками и уютными дворами. В один прекрасный день сюда пришла реконструкция, и Вадим, заехавший по каким-то делам на Беговую, обнаружил, что маленькие домики отреставрированы, заводы переехали, а здания в конструктивистском стиле стоят с обшарпанными фасадами. Вадим смотрел на чернеющие переплеты окон, и в его голове возник безумный по своему масштабу план. «Я хотел построить империю. Так вот, лучше, чем это место, для нее не найдешь. Недалеко от центра, огромный комплекс оригинальных зданий, удобный подъезд для автомобилистов, рядом метро. Здесь можно будет сделать все!» – думал он, осматривая полузаброшенные здания.

В офисе он пока ничего не сказал, а стал наводить справки, кто же хозяин помещения: «Надо купить, пока это все почти разваливается. В этом виде цена будет невелика. А ремонт я сделаю уже так, чтобы все было связано друг с другом, чтобы это было единое целое. Надо сейчас только выйти на владельца, не поднимая шумихи и ажиотажа». Подняв все свои связи, Вадим выяснил, что весь комплекс зданий министерство передало на баланс некой организации и теперь готовился аукцион по его продаже. Вадима это огорчило – со слов знакомых он знал, что аукционы проводятся нечестно – будущий победитель проплачивает свой выигрыш. Ему же и времени терять не хотелось, и жаль было упустить понравившиеся здания.

Все следующую неделю он старался выйти на нужного человека, отвечающего за проведение аукциона. И наконец его соединили с молодой дамой по имени Виола. Вадим терпеть не мог телефонные переговоры и с места в карьер уговорил собеседницу принять его в любое удобное для нее время.

– Только если вы сможете у меня быть рано утром. И то – пять минут, не более. – В голосе дамы звучала капризность.

Вадим согласился и рано утром был по намеченному адресу с огромной коробкой дорогих конфет и маленьким зажимом для бумаг. Этот зажим он купил случайно в Австрии в старом магазине, и имел он форму изогнутых губ. Вещица была не столько старинная и дорогая, сколько забавная. Посеребренная, с внушительным клеймом мастера. Вадим понимал, что даму Виолу удивить ничем нельзя, но прийти с пустыми руками означало завалить дело сразу.

– Доброе утро, я тот самый Спиридонов, который вам звонил. – Вадим улыбнулся и достал из портфеля коробку конфет и пакетик с безделушкой. – Это вам, чтобы предстоящий день был приятным.

Виола, статная брюнетка, снисходительно улыбнулась:

– Вы по какому вопросу? По поводу аукциона? Но все условия мы опубликовали. Думаю, что не сможем вам помочь…

Виола произносила слова, как автомат. Лицо ее почти ничего не выражало. Вадим выслушал все внимательно, не перебивая. Когда дама закончила, он улыбнулся и спросил:

– А кто владелец здания? Это я спрашиваю, чтобы понять целесообразность дальнейших шагов. Ведь вы только проводите аукцион?

– Да, верно. А имя владельца – не секрет, но с вами никто дела иметь все равно не будет. И вы не представляете, какой вы по счету. Я согласилась на встречу, потому что, как мне кажется, я знаю вашего брата, Юрия Алексеевича. Не ошибаюсь, вы родственники?

– Да. – Вадим удивленно кивнул. – Вы догадались, узнали, выяснили?

– Интуиция чиновника. – Виола впервые улыбнулась естественной улыбкой, а Вадим впервые обратил внимание на то, что молодая женщина красива. «Она кого-то мне напоминает! – подумал он и стал лихорадочно вспоминать знакомых дам. – Только бы вспомнить, только бы вспомнить! Может, общие дела какие-то есть? Тогда – дело в шляпе!»

– Если у вас так развита интуиция, то вы должны мне помочь. Любой ценой. – Слова свои Вадим смягчил улыбкой. – Хоть эта фраза и звучит двусмысленно в этом кабинете.

– Да, про цену в кабинете не надо, – поддержала его игривый тон Виолетта, – есть масса других мест, где можно… приятно поговорить.

Это был сигнал, и Вадим тут же на него отреагировал:

– Да, если вы не возражаете, назначьте время. Не хотелось бы сейчас вас отвлекать. Я буду рад еще одной встрече с вами.

– Завтра в половине восьмого можете угостить меня ужином. Поговорим, только я не представляю, что вы хотите узнать?

– Я хочу узнать, как быстро исполнится мечта моего детства.

– Это какая же?

– Музыкальная империя.

– И что это такое?

– Это – все. – Вадим был готов сочинять на ходу.

– Сможете меня убедить – помогу. – Виола подняла на него глаза.

Это были уже неприкрытое кокетство и женская смелость. Вадим обратил внимание, что кожа Виолы белоснежная и только румянец, слабый, нежный, чуть красит ее. В интонации женщины он почувствовал неподдельный интерес к себе и понял, что шансов у него, как у бизнесмена и как у мужчины, достаточно. Рассказать о своих планах он не боялся – вряд ли идею могли украсть, она была сложной, многоступенчатой. Но поговорить о ней хотелось. Тем более, когда Виола сбросила с себя чиновничью неприступность, она превратилась в очень милую женщину.

– Я вас буду ждать. – Вадим, улыбаясь, покинул кабинет.

Ресторан, в который он повел Виолу, оказался дорогим и невкусным. Зато интерьеры отличались богатством – особенно по части мануфактуры. Вадиму казалось, что они попали на склад текстильной фабрики.

– Интересно, кто оформлял зал? – Вадим откинулся на многочисленные бархатные подушки, которыми его обложил официант.

– Знаменитый дизайнер, очень дорогой, но фантазию, по-моему, не сильно напрягает, – прокомментировала Виола. Весь ужин она вела себя по-деловому – четко, без кокетства отвечала на вопросы Вадима и толково рассказывала об особенностях предстоящего аукциона:

– Желающих много. Лакомый кусок. Наша компания никогда еще такого не продавала. И по деньгам это может быть очень дорого. Вы представляете, сколько это может стоить?

– Да, и я готов к тратам. Я готов платить, но не переплачивать, вот почему я так настойчиво ищу выходы.

– Понимаю. В принципе есть возможность решить ваш вопрос. Я только должна переговорить с начальством, а вы мне предварительно бумагу пришлите. Так коротко изложите суть – для чего, какие перспективы, какая социальная польза.

– Спасибо, я все сделаю и буду вам очень благодарен.

Они уже пили кофе, когда Виола спросила:

– Ну а теперь о вашей мечте. – Она откинулась в кресле.

– Вы уже знаете, чем я занимаюсь? – Вадим приступил к изложению своих планов.

– Да, я о вас слышала. Причем из самых разных источников.

«Говорила обо мне с Юрой. Я представляю этот разговор!» – Вадим про себя усмехнулся. Вряд ли брат откажет себе в удовольствии съязвить на его счет. Но почему-то это не трогало Вадима. Сейчас надо было убедительно рисовать картины будущего и напирать на сочувствие к «мечте всей жизни». Впрочем, после двух часов, проведенных вместе, он был готов признать Виолу не только красивой, но и весьма остроумной. Впрочем, ума и такта ей тоже было не занимать. «Приятная девушка. И я точно где-то ее видел! Вот только бы вспомнить!» Вадим с удовольствием смотрел на тонкие пальцы собеседницы, которые обхватили чашку. Ему было приятно сидеть с ней, разговаривать, чувствовать ее интерес к себе. А в наличии этого самого интереса Вадим почему-то не сомневался. Поведение женщины, когда она хочет понравиться, даже самым неискушенным в этих делах мужчиной улавливается безошибочно.

Он принялся в ярких красках описывать то, как видит свою «музыкальную империю», и то, как вдруг в единочасье переменил свои планы, чем несказанно удивил и расстроил близких.

– Я бы не расстроилась. Это же такая необычная идея! И возможностей так много. Нет, это просто отлично, тем более сейчас на этом рынке никого нет. – Виола серьезно смотрела на него.

Вадим почувствовал, как его вдруг переполнила благодарность за эти слова. По сути дела, никто ни разу безоговорочно не принял его идею. Никто так однозначно не вставал на его сторону. Только вот эта чужая женщина, которую он видит впервые и которой от него ничего не надо. Наоборот, это он ее просит о содействии.

– Вы действительно так думаете? – Вадим внимательно посмотрел на нее.

– Да, а что вас удивляет?

– Меня никто не понял. И даже сейчас… – Он запнулся. Говорить о Гале и конфликте с ней было нехорошо, в его понимании это было бы предательством.

– Не удивляюсь. Это обычное дело в семьях. Мой муж, например, был против того, чтобы я работала.

– Но вы тоже поступили по-своему?

– Да, только тогда, когда для него это уже не могло иметь никакого значения.

– Вы развелись?

– Нет, его убили. Бандиты. Сами знаете, сейчас это случается.

Виола произнесла это так просто, без какой-либо интонации, что Вадим оторопел. «Она одинока. Отсюда и такое поведение: вроде строгая, а вроде кокетничает. И еще какая-то снисходительность. Мне жаль ее». Он вдруг захотел обнять Виолу или хотя бы погладить по плечу.

Из дома на Берсеневской набережной, где жила Виола, он вышел ранним утром. Вдохнул холодный воздух, сел в машину и задумался. Ехать было некуда – в офис рано, домой стыдно. Стыд был мелкофизиологический. Словно после публичной икоты. Он знал, что Галя скандалить не будет, тем более что он ей что-то наврал поздно вечером по телефону. После вранья он целовался с Виолой, утешал ее, говоря общие, затертые слова, но она реагировала на них, как на откровения. «Не от большого счастья, не от большого счастья», – думал он и казался себе сильным, добрым и циничным одновременно. Чувствовал себя настоящим мужчиной.

Обстановку ее квартиры он даже не запомнил. Разве что высокий книжный шкаф, за стеклом которого стояла фотография ее мужа. «Муж как муж. Мордастый», – подумал непочтительно о покойнике Вадим. Он даже не помнил, как из гостиной они перешли в спальню и что послужило поводом для этого. В памяти его осталась только Виола, лежащая у него на плече, и ее черные волосы, пахнущие лаком для волос. Ночь с объятиями, поцелуями и стонами он тоже помнил, но ему казалось, что это было не с ним, а с кем-то другим. «А как же Галя? А как же Аля? Господи, Галя-Аля, Аля-Галя! Что мне с этим делать! И все-таки на кого она похожа, где я ее видел? Вспомнить надо, это делу поможет!» – Голова у него болела, но не от вина, выпитого вчера, а от бессонной ночи и тяжелого пробуждения.

Утром, одеваясь, Вадим догадывался, что Виола не спит и ждет его ухода. Это полностью совпадало с его желанием. Он понимал, что его заманили, затащили, соблазнили. Он мужским чутьем уловил, что скорее всего это было сделано не из симпатии и уж точно не по любви. Это произошло в силу обычного женского страха неприкаянности. Но Вадим не обижался, не огорчался. Они оба были в одинаковом положении – и вчерашний вечер и вчерашнюю ночь прожили ради того, чтобы хоть недолго побыть не самими собой, ради волнующего разговора, тонких намеков, призрачных надежд на легкое, короткое счастье и ради потаенного сладкого чувства греха.

«И все-таки поеду домой. Не съедят меня там, – подумал Вадим, завел машину и тут вдруг понял, на кого похожа женщина, с которой он провел ночь, – Белоснежка! Из мульфильма! Черные волосы, белая кожа, алые губки! У нее даже прическа такая же! Идиот! Понятно, откуда я ее знаю!»

Вадим, по рекомендации Виолы, пару раз встретился с заинтересованными людьми, и вскоре комплекс зданий на Хорошевке перешел в его собственность. С Виолой он больше не встречался – оба делали вид, что ничего между ними не было.

– А что, просторные помещения. – Бочкин с удивлением рассматривал пустые цеха. Для него покупка стала неожиданностью.

– Отличное помещение, акустика и все такое! – сказал Вадим. – Нам нужен большой концертный зал, помещение под звукозаписывающую студию, офисы и магазин. Большой магазин.

– Зачем тебе магазин? Что ты продавать собираешься?

– Всю профильную продукцию. Кассеты, диски, старые виниловые диски, старую аппаратуру для любителей, книги по нашей теме – музыка, культура, плакаты, постеры. Да, кстати, обрати внимание на складские помещения во дворе. Их не трогать, а переоборудовать под небольшое полиграфическое производство. Сами будем и печатать.

– Что печатать?

– Бочкин, ты когда покупаешь диск или кассету – они в коробочке и с аннотацией, правильно?

– Ну?

– Вот мы на себя возьмем весь процесс. Раскрутка, запись, тиражирование, производство, продажа.

– Ну ты даешь!

– А что? Денег на это хватает. Потом будем выпускать журнал, посвященный музыке.

Денег действительно хватало, к тому же московская недвижимость еще не пошла в рост – продавали больше, чем могли купить. Вся сделка по приобретению старых зданий, ремонт, переоборудование и наладка производства обошлись Вадиму в сумму, которая равнялась полугодовой прибыли. Он был доволен – из отцовского наследства он не взял ни копейки. «В прямом смысле, ни монетки!» – усмехался он про себя. Сейчас уже можно было сказать, что дело, в которое он пустился очертя голову, «под настроение», не имея никаких специальных знаний или навыков, заработало. И приносило оно его владельцу отличную прибыль. Вадим на этом рынке был первым и стал монополистом. Был ли он доволен? Наверное. Во всяком случае, внешне он производил впечатление спокойного, уверенного в себе человека, только, может, излишне молчаливого. Впрочем, разговорчивым он никогда и не был.

– Я рада, что у тебя так все получается. – Галя эту фразу произносила все чаще, и на лице у нее была виноватая улыбка. Муж из Москвы почти не отлучался, но разговоров, длинных, задушевных или деловых, у них уже не получалось. «Недоверие изымает человека из отношений», – что-то такое прочла недавно Галя и про себя согласилась. Недоверие потихоньку выкрадывало у нее мужа. Вадим в доме был осторожен, словно снайпер, слова были продуманы, интонации – выверены. Галя при всем желании ни к чему не могла придраться. Да, Вадим засиживался на работе допоздна, но и деньгами он ворочал немалыми, и в клиентах у него ходили люди непростые – от любовниц бандитов, приезжающих с охраной, до дочерей депутатов – все хотели попробовать себя на музыкальной сцене. «А почему бы и нет? Если деньги есть!» – сказал как-то один из высокопоставленных чиновников Вадиму. «Хорошо бы еще слух и голос!» – ответил Вадим. «Какой вы, однако, суровый. Ваш брат намного любезнее!» – заметил в ответ ему клиент. А брата Вадим теперь почти не видел. Юрий же постоянно был в длительных командировках.

– Ты знаешь, он мне ничего не сказал, но я думаю, что у него важное государственное дело! – Варвара Сергеевна по привычке обожествляла младшенького. – Просто так государство не будет тратить столько денег на жизнь в Парижах и Миланах.

Вадим вздыхал, но с матерью не спорил. Во-первых, она постарела, во-вторых, он видел, как Варвара Сергеевна тоскует по Юрочке, как-никак они всегда были близки. А теперь…

– Наверное. Но он хоть звонит тебе из своих заграниц?

– Звонит часто, а заезжает только на час-другой, когда бывает в Москве.

Юрий к этому времени построил себе дом в престижном районе Подмосковья.

Вадим выходил от матери, доезжал до своего дома на улице Горького, которая теперь стала Тверской, и шел погулять. Ноги его несли в сторону Миусской площади, к Дому детского творчества. Сквер наконец привели в порядок, и дом стоял нарядный в своей свежей побелке. Вадим проходил мимо тех окон, из которых впервые услышал Алин голос, и всеми силами удерживал себя от того, чтобы тотчас не броситься в аэропорт и не сесть на ближайщий рейс в Австрию. Он тосковал по Але, как иные тоскуют по детству – по прекрасному, ясному времени, но что там прекрасного, сразу и не определишь. Что ему нравилось в ней? Глаза? Волосы? Бледность лица и яркая припухлость губ? Или ее фигура, заметно пополневшая в последнее время и приблизившая ее к тем самым Мадоннам, с которыми ее всегда сравнивали? Вадим не знал, он только чувствовал теперь тоску, в которой было очень много бызысходности. Аля и Тенин. Кто бы мог подумать. Эта девушка приехала в чужие края, чтобы встретить свою первую любовь, своего первого мужчину. От всех этих мыслей и от сознания, что Тенина Аля встретила благодаря ему, Вадиму, начинало болеть сердце и становилось тяжело дышать. Ему казалось, знай он, что так все получится, он бы никогда не остановился под этими звучащими пленительной музыкой окнами.

После таких прогулок он приходил домой тихий, подавленный, и Галя, догадывающаяся о причинах этого настроения, исчезала из поля зрения. Она боялась спровоцировать разговор, который мог бы еще больше убедить ее в этих тяжелых догадках. Жилось в их доме трудно. Напряженное одиночество вдвоем – это было то, во что превратилась их счастливая некогда семья. Упрямство двух характеров, подозрительность Гали и нежелание Вадима откровенно, по-доброму объясниться – все это оставило от отношений одну хрупкую скорлупу.

Иногда Вадим заезжал к Елене Семеновне. Та жила по-прежнему – работа, дом. Внешне она тоже не изменилась – красивая одежда, купленная когда-то в Инсбруке, была аккуратно сложена и спрятана в шкаф. Свое место заняли привычные серые тряпочки.

– Вам не понравилось, что мы тогда купили? – на правах друга семьи задал такой вопрос Вадим.

– Именно потому, что понравились, – отвечала Елена Семеновна, – пусть лежат.

Вадим так и не понял, как надо отреагировать на эти слова. Их разговоры сводились к одной теме – к Але. Здесь они чувствовали себя, как сообщники, как друзья, как родные люди. Вадим готов был бесконечно слушать об Алином детстве, ее успехах в школе, ее увлечении музыкой. Елена Семеновна, благодарная за такое внимание к дочери, теряла свою суровость и превращалась в приятную и умную собеседницу, не лишенную своеобразного чувства юмора.

– Вы ведь совсем другая, чем кажетесь на первый взгляд, – улыбался Вадим. На этой кухне он чувствовал себя уютно. Наверное, душу грел тот факт, что Аля, по которой он так скучал, провела здесь всю свою жизнь.

– Я и была другой. Когда-то. Потом так сложно было жить, и я так боялась ошибиться, что планки ставила низкие, которые перешагнуть было можно, не то что перепрыгнуть. А потом появились вы.

– Вы воспитывали Алю одна?

– Да, тяжело было. И мать-одиночка – это же клеймо. Ну если не клеймо, то не лучший факт в биографии. Но я не боялась разговоров. Я родила Алю от любимого человека, зная, что вместе мы не будем никогда. Это был сознательный шаг, сразу же определивший мою судьбу. Я ведь искусствовед по образование, а работала там, где позволяли как можно больше времени проводить с дочерью. Я вам сейчас что-то покажу.

Елена Семеновна принесла альбом и показала Вадиму небольшой групповой снимок. Люди, одетые по тогдашней моде: долговолосые мужчины в брюках-клеш, девушки в длинных ситцевых платьях и джинсовых юбках расселись на полу в большой студии. Окна под потолком освещают их лица. Вадим внимательно посмотрел на снимок:

– А где здесь вы?

– Вы совсем не светский человек! Даже не удосужились сообразить, что своим вопросом ставите меня в неловкое положение. Я так изменилась?

Вадим смутился, он действительно ни в ком не мог признать свою собеседницу. Еще раз пробежав глазами снимок, он зацепился взглядом за мужское лицо. Вот мужчина кого-то ему напоминал…

– Вот это я! – Елена Семеновна указала на девушку за плечом того самого человека, который показался Вадиму знакомым.

– Вы?! – Вадим не сдержал удивления. Со снимка на него смотрела красивая девушка. Она только чуть-чуть напоминала Алю. У Али лицо было мягче. А у молодой Елены Семеновны характер читался во всем – и в глазах, и в позе, и в улыбке.

– Да, это я. Аля родилась через девять месяцев после того, как был сделан этот снимок. Все, отдавайте мне его. Спрячу подальше, а то одно расстройство… Столько лет прошло…

– Двадцать один год уже, – машинально ответил Вадим. Он почему-то чувствовал себя разбитым, еще какая-то глухая тревога, мучившая его с утра, превращалась в раздражение и злость. Даже всегда успокаивающая беседа с матерью Али не помогла.

– Извините, я поеду, устал.

Елена Семеновна проводила его до двери:

– Вы когда Алечку увидите?

– Я даже не знаю. – Вадим с некоторых пор не любил этот вопрос. – Дела в Москве никак не отпускают…

Вадим не мог сказать, что ему тяжело видеть Алю, влюбленную в другого мужчину, интересного и состоятельного. И уж точно соперничать с ним Вадим не может. Он помнил еще ту сцену с поцелуем Тенина и Али. В их позах и жестах он увидел уже зарождающуюся страсть, которой помешать был не в силах.

– Вадим, не морочьте мне голову. Если что-то вас беспокоит, можете мне сказать, подумаем вместе. Я переменила к вам отношение очень давно. И не из-за денег, которые вы тратите на Алю и которые потратили на меня. Я знаю, что вы открыли счет на мое имя и кладете туда каждый месяц неплохую сумму. Мне же из банка звонили, просили за процентами зайти.

– Зайдите, и поскорей, – нашелся Вадим, – а то инфляция, сами знаете.

– Спасибо, но люблю я вас не за это все, а за то, что вы поверили в мою дочь. За то, что вы – порядочный мужчина. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю, но все эти достоинства – часть моего бизнеса. Если будет по-другому, то мой бизнес будет называться иначе. Спасибо вам. Я заеду на днях, может, даже завтра.

– Буду вас ждать. – Елена Семеновна совсем по-матерински поцеловала его в лоб.

Всю ночь Вадиму снились кошмары. Они не имели сюжета, смысла, а главное, были черно-белыми, отчего становились особенно зловещими. Во сне он кого-то уговаривал добавить желтой краски, помыть кисти, разбавить белила… Проснулся Вадим в поту. «Господи, занимаюсь музыкой, а снятся мольберты! – Он долго лежал, открыв глаза, прислушиваясь в дыханию Гали. – И она бедная, и я несчастный, только Аля, наверное, счастливая! Так, наверное, и должно быть, не всем же счастье! Заеду сегодня к Елене Семеновне, а то вчера совсем невменяемый был!»

И он заехал. И задал вопрос, который мучил его весь прошлый вечер, снился в виде кошмара ночью и днем неотступно преследовал.

– Елена Семеновна, можно я еще посмотрю вчерашнюю фотографию? Пожалуйста, очень вас прошу. – Что-то прозвучало в его голосе такое, что мать Али встала и принесла альбом.

– Скажите, кто это? – Вадим указал на мужчину, которого приметил вчера.

– Почему вы спрашиваете?

– Он мне кого-то напоминает, а кого – понять не могу. Прямо-таки заноза…

Елена Семеновна молчала, она смотрела в альбом и, казалось, принимала решение. Наконец она подняла глаза и произнесла:

– Он вам напоминает Алю. Как ни абсурдно прозвучит эта фраза. Это ее отец.

Вадим присмотрелся – да, было что-то общее, сейчас он тоже это понял, но успокоения не наступило. Лицо было знакомо не только Алиными чертами.

– Пожалуй… – Уловив растерянность в его голосе, Елена Семеновна вышла в другую комнату и вернулась с завернутой в газету книгой.

– Вы помните? Я купила это в Зальцбурге. Этот альбом в Советском Союзе купить было нельзя. Так вот, это альбом произведений Алиного отца. Он художник. Фотография, которую я вам показала, – это его проводы. Он уезжал из страны навсегда, в эмиграцию. Он никогда не хотел жить здесь, всегда все ругал, брюзжал, хотя достиг многого. Но ему хотелось другой, совсем другой жизни. У нас были с ним отношения, но так, не роман, не любовь, а дружба и постель. Сейчас бы сказали, секс. Я не постесняюсь вас, это был действительно секс. Во всяком случае, он сам так говорил. Но я его любила, просто знала, что эта любовь напрасна – из страны я уезжать не хотела. А он уехал, и больше ни разу я его не слышала и не видела. Знакомые говорили, что там, на Западе, он сделал отличную карьеру. Нет, он не добился всемирной славы или известности, он научился писать картины, которые имели сбыт. Коммерческий художник. Он разбогател, обуржуазился. Впрочем, он всегда был склонен к подобному. Мы были проще, а он словно из семьи князей, хотя на самом деле его мать работала швеей на фабрике. Он, кстати, шить умел отлично. У него было множество талантов и немало способностей. Человек он был увлекающийся. Пользовался успехом у женщин. Он уехал, я осталась. Родилась Аля. Она – желанный ребенок. Я хотела дочь от человека, которого любила, но который об этом даже не догадывался. И не догадывается. – Елена Семеновна развернула книгу и передала ее Вадиму. Он ее уже видел мельком тогда, в Зальцбурге. Сейчас он в каком-то оцепенении листал страницы и видел картины, которые висели на стенах в усадьбе Алекса Тенина.

– Его фамилия…

– Тенин. Но Аля носит мою фамилию и никогда ничего не слышала об отце, и я надеюсь, что не услышит. Ни к чему это.

– Да, конечно… – Вадим чувствовал, что пот ручейком сбегает по спине. Он должен молчать. Елена Семеновна ничего не должна знать об отношениях Али и отца. Он сам должен все рассказать Але. Это его обязанность. Если бы не он, не поездка в Зальцбург, ничего этого не случилось бы. Во всем виноват он.

Как длинна жизнь в дороге! Вадиму казались вечностью и этот стремительный взлет, и быстрая посадка, а уж само время, проведенное в облаках, ползло еле-еле, мучая своей безвыходностью. И такси, которое летело по автобану, было черепахой, и быстрый шаг тоже был невыносимо медлителен. Вот они, знакомые двери пансиона. Увидев их, Вадим понял, что труднее задачи он в своей жизни еще не решал. Он остановился как вкопанный, собираясь с духом, еще раз повторил мысленно то, что сотни раз повторял про себя всю дорогу, и потянул тяжелую дверь.

– Фрейлейн Корсакова? Она выехала из пансиона. Да, совсем. Несколько дней назад. Нет, я не знаю ее нового адреса. Она ничего не оставила. Затрудняюсь сказать.

Вадим выронил из рук полупустую дорожную сумку. Нет, конечно, он ее найдет, но когда? И что она делает сейчас?! Куда она могла уехать?! Господи! Да к Тенину! Как он сразу не сообразил! Надо взять такси…

– Cкажите, а на мое имя никаких писем не оставлено? Мистер Спиридонов.

– Для вас фрейлейн Корсакова оставила записку. – Портье протянул маленький конверт.

«Мой точный адрес на обороте. Ключ в конверте. Очень жду. Аля».

– Пожалуйста, вызовите мне такси.

Еще через полчаса Вадим ехал по направлению к небольшому городу. Уже в машине он узнал этот путь – когда-то они так ехали в гости к Алексу Тенину. «Все логично, она хотела быть ближе к нему. Только как ей все открыть! Как ей сказать, что она влюблена в собственного отца?! Что будет с ней, когда она все узнает?! Нет, надо что-то придумать!» Вадим прикрыл глаза – надо было собраться с мыслями.

Открыл он глаза от толчка – машина свернула с основной дороги и теперь ехала по улице небольшого селения. Вот показался главный городской собор, вот старая монастырская стена и колокольня, вот здание в стиле неоклассицизма – это наверняка городская ратуша. Вадим еще раз протянул записку водителю.

– Yes, yes! I know! – закивал тот.

Они остановились перед высоким, этажей в пять, зданием старой постройки. Вадим расплатился и вышел из машины. Тихая улица провинциального городка, мощеные тротуары, палисадники двухэтажных белых домиков. Типичная австрийская глубинка. «Зачем она сюда переехала?! Из такого города, как Зальцбург!» – Вадим внимательно осмотрел панель со звонками. Вот она, фамилия Али. Он хотел было позвонить, но вспомнил про оставленные ключи. Он поднес ключ к замочной скважине, дверь мягко щелкнула, и на пороге появился Алекс Тенин.

– Вы?!

– Вы?! – Вадим захлебнулся от волнения. – Алекс, нам надо срочно поговорить! Пожалуйста, отойдем куда-нибудь!

– Господи, что случилось! На вас лица нет!

– Случилось то, что должно заставить вас уехать и никогда больше не встречаться с Алей!

– С фрейлейн Корсаковой?! Ах, нет, господин Спиридонов, все, что угодно, только не это! Мне легче отказаться от моих садовых роз, нежели отказаться от удовольствия видеть эти глаза. Не шутите так!

– Я не шучу, я требую сюда больше не ездить! Понимаете?! Не ездить, не встречаться, не отвечать на ее звонки и письма. Она немного поплачет да успокоится. И не заставляйте меня вам все объяснять! Если, конечно, вам дорога Аля!

– Послушайте, вы ведете себя более чем странно! Вы хотя бы намекнули, чем вызваны эти ваши требования. Если обычной мужской ревностью, то учтите, меня этим не проймешь! Я завоевываю и не отдаю. Ничего! Ни успеха, ни славы, ни женщин! Вы слишком молоды, чтобы тягаться со мной. – Герр Тенин нервно поправил манжеты великолепной сорочки, которые на положенные полтора сантиметра выглядывали из-под рукавов костюма.

– Я не могу вам сказать, это не моя тайна. Это не мое прошлое, вы должны меня понять, поверить мне на слово… И оставить Алю. Я вас очень прошу! Хотите, я увезу ее, обеспечу перевод в любое, самое лучшее учебное заведение Америки?! Я сделаю все, только мне нужны гарантии, что вы не последуете за ней, не будете писать ей письма и звонить. Я могу вам заплатить за эти гарантии. Могу заплатить очень хорошо – я богат. Очень богат. Думаю, что даже богаче вас. Мне отец оставил огромное наследство, и я готов его сейчас отдать вам, если только вы откажетесь от Али. Прошу вас. Вы должны для нее умереть!

– Это уж слишком! Не просите меня умереть. Ни в каком смысле. И вообще, всякая мелодрама – это дурной тон, а в ваших устах она превращается в фарс. Простите, молодой человек, мне некогда…

– Еще раз прошу…

– Еще раз прошу пропустить меня.

– Аля – ваша дочь!

Вадим выпалил эти слова и тут же почувствовал облегчение. Нет, впереди самое трудное – ничего не объясняя, уговорить Алю уехать. И все же сейчас ему стало легче.

– Как вы сказали? – Герр Тенин, сохраняя спокойствие, ждал повторения фразы.

– Простите, я вмешиваюсь в такие личные дела, но у меня нет выхода. Никто, кроме меня, об этом не знает. Никто не знает, что вы и Аля встретились. Уж больно невероятное совпадение! Но она точно ваша дочь. Я в Москве, в доме Елены Семеновны Корсаковой, видел фотографию. Вы на ней четвертый слева, сзади вас – Алина мама. Этот снимок сделан в самый канун вашего отъезда в Вену. Вы уезжали из Советского Союза. Мне Елена Семеновна сказала, что вы встречались… Она, кстати, не знает, где вы, слышала только, что вы стали известным художником. Она в Зальцбурге купила альбом с репродукциями ваших картин.

Вадим говорил без остановки, боясь, что Тенин сейчас уйдет, сбежит, не выдержав того, что узнал. Но Алекс сохранял полное самообладание, только пальцы, сжимающие дорогой щегольский зонт-трость, побелели.

– Это все точно? Ошибки быть не может?

– Думаю, нет. Вы же помните Елену Корсакову?

– Помню. Лену Корсакову помнил, – поправился Тенин, – потом забыл. Я вообще забыл ту жизнь. Она мне не нравилась. Я мечтал о той, которой живу сейчас. Так, иногда что-то думалось о прошлом, но это была не ностальгия, а, скорее, любопытство – как там? Когда я встретил Алю, то не мог не удивиться ей – столько достоинств, закутанных в нерешительность. И казалась она мне не очень счастливой… Вы угадали ее. Это ваша находка. Но самое главное, вы не очень-то удивили меня своей новостью – я и так относился к Але, как к дочери. Это произошло как-то само собой. Просто теперь я знаю, что чутье меня никогда не обманывает.

– Уезжайте, оставьте ее. Не надо, чтобы она что-то узнала. Пусть она думает, что у нее нет отца, чем страдает от сознания преступной связи…

– Вы говорите как в пошлых романах… Пойдемте. – Алекс Тенин опять вошел в подъезд, из которого вышел несколько минут назад.

– Куда вы? К ней? Нельзя так! Вы представляете, что с ней будет?!

– Пойдемте. Я знаю, что делаю.

Они вошли в подъезд и вызвали лифт.

– Кстати, как вы узнали, что она теперь живет здесь? – Тенин с любопытством посмотрел на Вадима.

– Вот, она оставила для меня в пансионе.

– Понятно. – Тенин повертел в руках бумажку. – Не сочтите меня злопамятным, но теперь моя очередь удивлять вас.

С этими словами он распахнул дверь одной из квартир.

– Я так и знала – вы что-то забыли? – раздался Алин голос.

– Да, я забыл дочь. А заодно, думаю, и зятя. – Тенин, улыбаясь, смотрел на Вадима. А Вадим смотрел на Алю, позади которой стоял его брат Юрий.

– А дочь – это кто? – Аля удивилась Вадиму, и только потом до нее дошли слова Тенина. – Нет, этого не может быть.

– Может. Что должно быть, то и случится.

– А кто – зять? – Вадим устало присел на дурацкого вида банкетку, стоящую в холле.

Относительно Юры и Али все ошибались. Ошибались все те, кто знал об их отношениях, – друзья и многочисленные знакомые Юры, немногочисленные однокурсники Али, даже наблюдательный и дотошный в таких вещах Алекс Тенин, и тот ошибался.

«Жаль, роман закрутит на полчаса, а девочка будет с разбитым сердцем!» – думал он, поглядывая, как Юра вьется около Али. Ему в голову не приходило, что в этих отношениях все развивалось против очевидной логики.

На тот момент, когда Юра, выжимая семьсот лошадиных сил, взбирался на холм к дому Тенина, он был свободен. Недавняя подруга ушла, не выдержав легкости отношений, – все ее попытки хоть как-то закрепиться в его пространстве, кончались неизменными ссорами.

– Почему ты не сказал, что мы вместе? Что я – твоя девушка?

– Зачем? Это никого не интересует.

– Это важно мне.

– Я к тебе очень хорошо отношусь, но не считаю нужным извещать кого-то о нашем статусе.

Аля, которую он встретил, удивила его не внешностью, не тоненькой фигурой, она удивила его радостью и любопытством на лице. Не было никакой нарочитой небрежности и кокетства. С таким лицом гуляют дети, отпущенные родителями «под честное слово» на дальнюю улицу. Столько восторга было в ее облике, что Юра остановил машину и решил подглядеть за ней. Она заметила это и испугалась, что тоже тронуло его. Обычно девушки, заприметив шикарную Юрину машину, в лучшем случае поворачивались выигрышным профилем, в худшем – сами старались познакомиться.

Потом, увидев ее с братом у Тенина в доме, он догадался, что это та самая девушка, голос которой перевернул все планы Вадима. Интересно было наблюдать за ней – смесь робости, любопытства, достоинства и растерянности. «Такой что «Мерседес», что лошадь – без разницы. А здесь растерялась. Хотя, может, это так кажется!» – размышлял Юра, очередной раз удивляясь Тенину. Неспроста последовало это приглашение, его друг обожал подобного рода сюрпризы. Брат Юру не удивил – они не виделись достаточно долго, но Вадим по-прежнему был необаятелен и ничего не делал для того, чтобы понравиться людям. Его манеры были правильными, но скрывать настроение, какое бы оно ни было, он не старался. Юра с любопытством наблюдал, как Аля старалась смягчить ситуацию, пытаясь привлечь к разговору забившегося в угол дивана Вадима. «Она его еще не знает. Братец не меняется, потому что не считает нужным. Ему люди не нужны. С такими тяжело!» – думал Юра. В гостиной у Тенина, где собрались люди богатые, искушенные и без труда ориентирующиеся в светских лабиринтах, попытки Али производили трогательное в своей беспомощности впечатление, и Юре вдруг захотелось прийти ей на выручку. Он развеселил всех какой-то хлесткой фразой и тем самым разрядил обстановку. Юра тогда порадовался, как ребенок, но эта радость имела отношение к Але, но никак не к брату, все еще пребывающему в скверном состоянии духа.

Пожалуй, нет неприятнее и некрасивее соперничества, чем соперничество между близкими родственниками. Желание взять верх порой не сдерживается принятыми между посторонними людьми условностями. Там, где коллега соблюдет хотя бы приличествующую форму, родственнник ею пренебрежет, совершенно не озаботившись тем, какое впечатление он производит. Без церемоний, одним словом.

Вадим и Юра, разъехавшись, увезли с собой недовольство друг другом. Расстояние и время не помогли им обрести родственную близость, которая иногда возникает у людей взрослых в разлуке. Они почти не интересовались друг другом – Варвара Сергеевна тщетно пыталась привлечь их внимание к родственным обязательствам, но отклика не находила.

«Растут, словно чужие!» – думала она о братьях, которые в глубине души и рады были бы сделать шаг навстречу друг другу, но одному мешал характер, другому – обида. Юра совершенно искренне полагал, что Вадим нарочно его игнорировал, подчеркивая свое старшинство, и потому отвечал брату ироничным высокомерием. Неумение достойно держаться в обществе, неудачный выбор жены – неброской и скромной – все это младший брат сопровождал едкими комментариями. Правда, иногда его занимал вопрос: не впустую ли он так усердствует, чувствует ли Вадим эту иронию? По внешнему виду о переживанияях брата ничего нельзя было сказать.

Детские и подростковые обиды плавно перешли в возраст, когда карьера является у мужчины чуть ли не самым главным мерилом зрелости. Оба брата достигли, хоть и разными путями, успехов в делах, и казалось, что вот сейчас соперничество должно отойти на второй план. Друг другу они уже все доказали. Варвара Сергеевна по этому поводу любила говорить так:

– Можно умирать. Внуков не дождалась, но карьеру мальчики сделали.

Она сама не могла сказать, чей успех ей ближе – Вадима, который прошел сложный путь становления в собственном, построенном с нуля бизнесе, или Юры, которому, казалось, чиновничья карьера давалась точно так же легко, как и светская беседа. Любила она обоих, но великодушнее относилась к младшему.

– Юре сложнее – это с каким количеством людей надо общаться! И вообще управлять людьми – нет тяжелее работы. Куда проще выполнять готовые поручения. И все эти командировки длительные за границу – это тоже все очень непросто.

О том, что Вадим управляет огромной компанией, она как-то не упоминала.

Сохранив привычку сплетничать с матерью, Юра часто рассуждал:

– Мам, неужели надо было так быстро жениться? Вот что он теперь будет делать с этой Алей?

– А что он должен с ней делать?

– Мам, мне кажется, Галя неспроста беспокоится.

– Юр, глупости не говори. Аля – ребенок. Да и с Галей они живут нормально. Я, конечно, не такую жену для него хотела, но что поделаешь. Вот ты когда женишься?

– Мне некогда. Мам, я себе не принадлежу.

Эта фраза или нечто подобное говорилось обычно со вздохом, и мать, хоть и улыбалась сыновнему бахвальству, в душе гордилась.

– Но жениться же надо, Юра. Должны быть дети…

Юра слушал повторение материнских рассуждений, а сам думал, что ни с одной женщиной, с которой встречался, он бы жить не хотел. Свобода, в его мужском понимании, заключалась не в возможности делать, что захочешь, а в возможности планировать, что захочешь. В семье же это обычно получается с трудом.

Жить с женщиной, униженной «домостроем», – удовольствие маленькое, а тратить время на уговоры и убеждения, что, например, покупка еще одного внедорожника предпочтительнее покупки земельного участка, не хотелось. Кроме этих вопросов, в семейной жизни неизбежно могли возникнуть и другие, более тонкие, требующие душевной щепетильности, а эту роскошь Юра позволял только в отношении матери.

Красивая внешность, деньги, роскошные вещи, которые Юра полюбил носить и которыми он привык пользоваться, – все это превратило его в объект агрессивного женского внимания. Невесты разных калибров – от банковских скромных тружениц в форменных юбочках и шейных платочках до состоятельных деловых женщин – пытались хоть на какое-то время завладеть его вниманием. Вниманием он «одарял», неизменно подчеркивая, что в его жизни пока присутствует только одна женщина – мать. Девушки млели – им казалось, что он само совершенство, – эта подчеркнутая любовь к матери добавила блеска его фигуре.

Относительно Али и Юры все ошибались. Не Аля увлеклась блестящим, успешным молодым человеком, а этот донжуан, повеса и эгоист внезапно почувствовал желание быть добрым и внимательным, заботливым и ласковым в отношении этой девушки. Тогда, у Тенина, в окружении этих «акул» светской жизни, для которых неловкость новичков была словно перец и горчица к пресному блюду, он вдруг захотел защитить Алю и с радостью отметил ее благодарность.

На следующий день, когда Вадим со своей подопечной уехал, Юра ушел на долгую прогулку. Он выбрал тот самый путь, ту самую дорогу, где в первый раз повстречал Алю. Он шел и думал о том, что как хорошо бы влюбить в себя эту девушку, увести ее от брата. Ему захотелось сделать это в силу мужских амбиций, из озорного самодовольства и мелкой мести за детские и юношеские обиды. Это извечное соперничество с братом сделало предвкушение романа острым и пряным. Он знал свою власть над женщинами – эта девочка была проста и наивна, и ему ничего не стоило вскружить ей голову.

Дорога резко повернула и пошла под откос. Именно здесь они повстречались. Юра вспомнил лицо Али и вдруг почувствовал, что в глубине души уже появились радость и уязвимость, ликование и опасение, надежда и отчаяние. Все то, что предшествует любви. «Я – ненормальный! Вокруг столько женщин, – думал про себя он. – Зачем я это затеваю?! А впрочем… если и не женюсь, так хоть насолю брату! Пусть понервничает, зануда этакий! И это я подумал о женитьбе?!»

Сколько времени прошло с момента их встречи до того момента, когда он почувствовал, что должен ее разыскать, Юра даже не понял. Он не замечал, как пролетали дни, занятые поездками, разговорами, встречами. Она не замечал солнца, дождя и холода. Природа, окружение, да и весь мир были всего лишь оболочкой, из которой надо было вырваться, чтобы завоевать Алю. Однажды он набрал ее телефон, благо искать долго не пришлось – учебное заведение, где она училась, было известным.

– Аля, добрый день! Вы не узнаете меня? Это Юрий. – Он едва удержался, чтобы не добавить «брат Вадима».

– Да, я слушаю. – На том конце ответили сразу, словно только и ждали звонка.

– Аля… я без вас скучаю.

Его слова прозучали так, будто они были знакомы много лет, дружили, стали близкими людьми, а потом вдруг разлучились. Она не удивилась, не стала кокетничать, не изобразила смущение. Она только произнесла:

– Я рада, – подарив тем самым ему надежду.

Что больше всего удивило его на их первом свидании? Воротничок. Маленький беленький воротничок, который аккуратно лежал на темной шерстяной кофточке. На фоне этого воротничка лицо с припухлыми глазами и нежным румянцем казалось совсем детским.

– Аля, – развел Юра руками, – я боюсь, меня арестуют за совращение малолетних. Вы выглядите как первоклашка в начале учебного года.

– Это плохо?

– Что меня арестуют?

– Что я – как первоклашка?

– Это хорошо, только мне не по себе. Я себе кажусь старым, неопрятным и испорченным.

– Нет, вы не старый. Вы очень красивый. Аккуратный. И испорченный, – Аля аккуратно слизала мороженое с ложечки. – Поэтому вы зря собрались за мной ухаживать. Я – неиспорченная.

Тут она поперхнулась от собственной прямолинейности, но продолжила:

– И боюсь, я вам буду неинтересна.

«Понятно, братец с ней даже не целовался. Ну и дурак!» – Юра старательно размешивал кофе и судорожно искал ответ. Аля пренебрегала всеми приемами кокетства.

– Почему вы думаете, что мне нужна испорченная девушка?

– Это видно по вашим повадкам. По жестам. Но больше всего – по глазам. Они у вас холодные.

– Холодные?! Аля, вы хотите сказать, что я смотрю на вас холодными глазами?!

– Нет, на меня вы смотрите совсем другими глазами. Так на меня смотрел мой учитель музыки. В Москве. Он был в меня влюблен. Я потом догадалась, когда мама сказала, что, вероятно, я выйду за него замуж.

– Как? Вас хотели выдать замуж? Насильно?

– Ну почему насильно? Меня хотели убедить, что это мне будет полезно.

– Нет, ну замуж действительно полезно выходить, – Юра сам удивлялся тому, что говорит, – но только по любви.

– Вот и я так думаю. Поэтому за мной не стоит ухаживать. Я за вас замуж не выйду.

«Интересно, это что – «наив»? Или она действительно такая… неиспорченная?» Юра углубился в меню, чтобы выиграть время для ответа. Понять, насколько серьезно говорила девушка, он не мог. Конечно, в его арсенале были фразы и колкие, и высокомерные, и снисходительные, произнеся которые можно было дать понять, как смешна самонадеянность Али. Но ни одну из них он не произнес. Вместо этого он уставился на ее белый воротничок и спросил невпопад:

– Это сейчас модно?

– Что?

– Ну, такое беленькое?

– А, это? Это всегда модно. Классика. Можете порекомендовать вашим подружкам.

– Каким подружкам?

– На которых вы смотрите холодными глазами.

Юре показалось, что с ним играют в какую-то неведомую игру, в которой он из охотника превращается в дичь. Аля тем временем доела мороженое, отодвинула матовую креманку и вздохнула:

– Вот мы с вами все и обсудили. Если можно, закажите теплого молока – мне нельзя горло простужать.

Юра заказал молоко, которое принесли в большой широкой чашке, и Аля, ухватившись тонкими пальцами за ручку, стала пить его медленными маленькими глотками. Юра искоса посмотрел на ее маленький подбородок, на тонкую, чуть загорелую шею, завитки волос, выбившиеся из низкой косы, и вдруг на мгновение представил, что все это достанется Вадиму. Все-все. Вадиму. Вместе с голосом и славой. И если даже не будет славы, одна только мысль, что эта нежность будет принадлежать брату, показалась ему ужасно несправедливой.

– Я приглашаю вас на обед. Вы пойдете?

Впервые в жизни его волновал ответ на этот вопрос. Он встретил девушку, которая дразнила его своей несговорчивостью. Более того, он понимал, что не очень нравится ей, не нравится именно тем, чем нравился другим. И совершенно очевидно ей нравился брат. «Нет, может, она в него и не влюблена, но видит в нем этакий образец благородства. Это можно уловить из ее слов», – думал Юра и… обижался. Обижался на брата. Алю же он пока понять не мог. В этой девушке была тайна, которую она не спешила открыть, которой не спешила поделиться. Словно знала высокую цену своей загадке.

– На обед – да. Замуж – нет. – Чашка молока уже опустела, а Аля стала похожа на маленькую сытую кошечку.

Только потом, проводив ее до дверей дома, Юра сообразил, что он ни разу не опроверг эту нелепую в своем нахальстве фразу. «Боится замужества. И я ей не нравлюсь. Кто бы мог подумать!» – эта мысль крутилась у него весь долгий и беспокойный вечер.

Очень сложно было делить Алю между занятиями, Тениным, вдруг загоревшимся идеей просвещения молодых девушек, и Вадимом, который имел обыкновение наезжать внезапно и, словно неповоротливый краб с клешнями, удерживать подопечную подле себя. Если занятиями и Тениным Аля иногда жертвовала, то появление Вадима означало ее полную изоляцию. Причем эта изоляция была добровольная.

– Юра, приезжает Вадим Алексеевич, мне будет совсем некогда, – как-то однажды, в самом начале их знакомства, сказала Аля.

– А вы скажите, что встречаетесь со мной. – Он внимательно посмотрел на девушку.

– Думаю, не стоит.

– То есть мы будем Вадима обманывать? – Юра захотел воспользоваться шансом для объединения.

– Нет, мы не будем ему портить настроение. Мы будем его беречь. – Это Аля произнесла так, что желание продолжать эту тему у Юры исчезло. «Все равно как-нибудь узнает, но если она просит, на рожон лезть не буду», – Юра не мог сдержать улыбки.

Девушку он потихоньку завоевывал. Дело двигалось медленно – Аля не была падка на мужские ужимки. Для нее, выросшей в неполной семье и привыкшей видеть мать в роли обоих родителей, не имеющей никогда поклонников, поведение Юры не с чем было сравнить. Разве только с Вадимом. А Вадим олицетворял порядочность, стабильность, верность, но все эти качества были «упакованы» неброско. В Вадиме не было легкости, жизненного шика и простоты взглядов, которыми так щедро был наделен Юра. Але ближе был Вадим и по складу характера, и по манерам. Но Юра поманил ее блеском, вскружил голову поклонением, растравил душу словами лести. Вадим на этом фоне потускнел, и все, что было связано с ним, отошло для Али на второй план. Где-то в душе были сомнения и опасения, понимание неправильности или неразумности поступков, но… Аля подчинилась своей первой любви. Любви, которая, как детская болезнь, своим жаром изматывает, иссушает и неминуемо проходит.

Они попали под дождь. Случайный, который пролился из маленькой, почти шутейной тучки, зависшей над горой. Но короткий дождь упал на землю отвесной стеной и успел их вымочить. Дойти до ближайшего строения они не смогли.

– Я думала, что мы успеем. – Аля опиралась на альпеншток и вытирала лоб.

Сойдя с тропы, они стали под большую ель.

– Аля, ноги мокрые? – Юра указал на ее ботинки.

– Так, немного.

– А почему ты не надела другие, высокие?

– Тепло, погода была солнечная.

– В горах нет солнечной погоды или дождливой. В горах вообще – погода. И к ней надо быть готовым. Да еще если у тебя – голос!

Але нравилась Юрина забота.

– Так, мы сейчас делаем последнее усилие – поднимаемся наверх, затем спускаемся на фуникулере вниз и возвращаемся в город. Вот куртку мою надень. – Юра закутал Алю в длинную ветровку.

Подъем они одолели быстро, попросив горячий кофе с собой, сели в открытый фуникулер и, болтаясь на ветру в зыбкой люльке, спустились к подножию горы. Аля замерзла – нос у нее покраснел, пальцы посинели. Юра от ужаса, что неудачная прогулка скажется на ее здоровье и голосе, уже без всяких церемоний обнял, загородив от ветра. Аля сидела не шелохнувшись, вдыхая запах намокшей шерстяной одежды и одеколона. Юра держал ее крепко, борясь с желанием поцеловать в темную макушку.

В машине он сразу включил тепло и музыку и тоном, не признающим возражений, произнес:

– Мы едем ко мне. Обсохнем, съедим что-нибудь горячее, а потом я тебя отвезу.

– Хорошо, – кивнула Аля.

Была бы ее воля, она в объятиях Юры бесконечно поднималась бы и спускалась на фуникулере.

Юра вел машину молча. Было страшно пустой болтовней и дешевой мужской игривостью испортить этот день. Впервые за все время он почувствовал, что Аля изгнала из их отношений призрак Вадима. Впервые за все время, а встречались они уже несколько месяцев, ее ничто не отвлекало и не смущало. Она не отмалчивалалсь, не уходила в себя. Впервые она была здесь, рядом с ним. Он почувствовал это сразу и теперь, с одной стороны, боялся неосторожностью разорвать эту тоненькую ниточку, а с другой стороны, желал того, что может желать любой здоровый мужчина, влюбленный в красивую молодую девушку.

Он привез ее отель, в котором предпочитал останавливаться во время своих долгих командировок.

– На всякий случай я сниму тебе номер рядом. До Зальцбурга ехать долго. Мы остановимся здесь, переночуем.

– Второй номер не нужен. – Аля посмотрела на него. – Разве только для репутации.

– И для репутации – тоже. – Юра помолчал и добавил: – Я даже не знаю, как себя вести с тобой. Ты словно ларец с сюрпризом. А сюрпризов я боюсь.

– Не бойся, – вдруг наклонилась она к нему и поцеловала в щеку.

Юра понял, что и для нее сегодняшний день – это не просто свидание. Это разрыв с тем, что удерживало их на разных орбитах, это прощание с простым, легким, необременительным флиртом, который не оставляет и следа в душе. Сегодняшний день – это начало сомнений, угрызений совести, сожалений по отношению к тому, кто ничего не подозревал о них.

– Но мы же взрослые люди. И мы имеем право на ошибки, – произнесла вдруг Аля, словно читала его мысли.

– О каких ошибках ты говоришь?

– О тех, которые мы с тобой совершим. Ты же сам это понимаешь.

И опять он не знал, что сказать. И опять было непонятно, что имела в виду эта девушка. Как было непонятно, влюблена ли она в него. Он устал ее расшифровывать, но в этой усталости было больше зачарованности и азарта, чем досады. Сквозь любовь к ней все чаще и чаще проступало ликование: «Она – моя. И будет моей. Вадим должен будет с этим смириться». Впрочем, о будущем они не разговаривали. Им было достаточно настоящего, сулившего немало радости и беспокойства.

«У нее до меня никого не было», – думал Юра и смотрел на Алю. В ее поведении не было даже намека на соблазнение, показную чувственность, не было того, что он привык видеть в других женщинах, – сексуальной театральности. Эта непохожесть заставляла его беспокоиться и чувствовать ответственность за происходящее.

– Ты не боишься? – только и спросил он.

Она рассмеялась тихо. В ней была женская мудрость – уметь не бояться того, что неотвратимо. Она боялась другого, но сейчас об этом думать было нельзя.

– Ты будешь моей женой, – произнес он тихо. А про себя подумал: «Назло всем. И Вадиму тоже».

Она ничего не ответила.

Приобретения и потери

Варвара Сергеевна посмотрела на себя в зеркало. Любимые бирюзовые сережки с массивными лапками совсем не подходили к ее вечернему наряду. «Ну и пусть! – подумала она, придирчиво оглядывая черное платье, отделанное кружевом, и короткую бархатную накидку. – Все-таки Юра – мой сын. Со вкусом у него все в порядке. Не каждый мужчина выберет такой наряд». До выхода из дома оставалось еще полчаса, и она села напротив зеркала. Сидеть в прихожей, в нарядном платье, с подкрашенными глазами и губами, было очень странно. Но оцепенение, которое напало на нее, как только она опустилась в кресло, было уютным. Варвара Сергеевна сидела и разглядывала себя. Морщины на лице, вялый подбородок и полноватые руки. Больше всего от времени пострадали они. Пальцы слегка опухшие в суставах, синие вены, дряблая кожа. Как ни странно, ситуацию спасали многочисленные кольца. Большие, яркие, они отвлекали внимание и делали руку частью живописного полотна – так на старых картинах изображают руки богатых голландских горожанок. Варвара Сергеевна рассмотрела свои седые волосы, скрученные в тугую «химию», и принялась считать, сколько же лет прошло с того момента, как ее муж Алексей Владимирович нетвердой рукой поставил свой портфель вот у этого самого зеркала и объявил о своем увольнении.

Почти десять лет. Для нее, судя по рукам, это срок немалый. Для ее детей – это срок огромный, в который уместились и трагедия, и комедия, и фарс, и даже сцены производственной драмы. Для ее детей, включая дочь Аню, которая, на удивление всем, самозабвенно погрузилась в выматывающую душу ветеринарную благотворительность, это десятилетие было временем приобретений и потерь. Как водится, судьба ревниво следила за тем, чтобы и того, и другого было поровну. «Исходя из этого, можно сделать вывод, что мы все одинаковы, коль скоро всем отмеряется всего поровну. – Варвара Сергеевна усмехнулась, и в зеркале отразились ее морщинки. – Но одних мы любим больше, других меньше». Она вздохнула, потому что давно пришла к выводу, что родительский выбор – это преступный выбор, а самое тяжелое быть третейским судьей в конфликте между собственными детьми. «Не с того мы начинаем воспитывать детей, не с того. Мы забываем им объяснить, что семья с ее ворчливыми стариками, капризными сестрами, завистливыми братьями – это единое целое, неразделимое, нерушимое, не распадающееся на части ни при каких условиях. Чего проще это сделать, так нет – мы одного хвалим, другого ругаем, мы их стреножим собственными амбициями, подталкивая к соревнованиям и разделяем собственным нетерпением. Покойный Алексей все это отлично понимал и повторял, что тот, кто в детстве слышит замечания, вырастает злым, тот, кто слышит похвалу, вырастает добрым. Это и я сейчас понимаю. Только так поздно. Мне казалось, что в их той жизни и особый опыт-то не нужен – все расписано, разделено, приготовлено. Но не те характеры у моих детей. Был бы Алексей жив – было бы с кем им советоваться. Как же мне на хватало все это время мужа», – Варвара Сергеевна посмотрела на большой портрет, который Вадим почему-то повесил в прихожей.

– Ты с ума сошел, в комнате надо, – говорили все, но сын никого не слушал. Только однажды сказал матери:

– Мне больше нравится, когда он здесь висит. Вроде как встречает.

Варвара Сергеевна охнула про себя – молчаливый и хмурый сын был сентиментален и тосковал по отцу. А она, занятая своим горем и младшим сыном, даже не обратила на это внимания. Она вообще держала эту дурацкую дистанцию, которая объяснялась в большей степени душевной ленью. Только спустя годы она честно призналась себе в этом. Чтобы приблизиться к старшему сыну, недостаточно было болтать о пустяках и контролировать его жизнь, необходимо было научиться молчать с ним, подстраиваться под его настроения, а самое главное, понять, что он имеет право быть другим, нежели младший. Сын ушел из дома в свою семью, а она если и не вздохнула с облегчением, то устало выдохнула.

После смерти Алексея Владимировича в семье все завертелось, но Варвара Сергеевна уже не успевала за этим движением. От попыток идти в ногу она уставала, а потому очень скоро ограничилась мыслью: «Живы-здоровы, и слава богу! Взрослые, сами разберутся!» Тем более что совладать с Вадимом не представлялось никакой возможности – дело, которым он занялся, было такое странное и непривычное, что Варвара Сергеевна одно время даже склонна была видеть какие-то темные побуждения.

– Мама, брось! Заскок пройдет, и он успокоится, – успокаивал ее Юрий и шел дорогой проверенной – нужные знакомства, просторный кабинет и деятельность, не имеющая никакого материального итога, кроме высокой зарплаты.

– Что ты делаешь? Чем занимаешься в этом своем комитете? – однажды спросил брата Вадим.

– Планирую, прогнозирую, договариваюсь, – радостно ответил Юрий. – Это тоже, между прочим, необходимо.

– Наверное. А опыт-то есть?

– Ровно столько, сколько у тебя в продюсерском деле.

Братья не враждовали, но и близости между ними не было. Разъехавшись, они связь потеряли вовсе.

«Жениться Юра успеет. С его внешностью, воспитанием, положением и деньгами холостым он не останется. Пусть поживет для себя!» Варвара Сергеевна лукавила. Ей не хотелось делить ни с кем «младшенького». А потому телефонный звонок издалека стал для нее ударом.

– Мама, я женюсь! – Голос Юры звучал так близко, словно он находился совсем рядом.

– Как?

– Так, обычно, как женятся все нормальные люди!

– Да? – Варвара Сергеевна растерянно помолчала.

– Приеду, расскажу подробности. Ты только пока никому ничего не говори. На это есть причины. Обещаешь мне?

– Обещаю.

– Мама, ты не рада?

– Рада, – ответила Варвара Сергеевна и положила трубку. Было бы легче, если бы «все подробности» она узнала прямо сейчас, и все вопросы могла бы задать прямо сейчас, и обсудить все можно было бы сию минуту. Ей стало бы легче, если бы она «заговорила» эту новость. А так, в одиночестве и догадках, одна неприятнее другой, она проплакала весь вечер, сожалея о том, что рядом нет мужа, который своим здравым смыслом одобрил и «узаконил» бы решение сына. Она плакала, понимая, что с этой свадьбой окончательно исчезнет неуловимый дух домашнего прошлого. «Мы все никогда больше не будем сидеть на нашем диване!» – рыдала она в подушку. Почему-то в ее воспоминаниях это было самым важным – она и Алексей Владимирович на разных концах длинного дивана, а между ними Вадим, Юра и Аня. Они только что пообедали и теперь слушают рассказ отца о каком-то путешествии. Тогда она снисходительно относилась к этим посиделкам и терпела их только ради мужа. «Слушай, Варя, не суетись, давайте все еще посидим. А то я свою семью совсем не вижу!» Она соглашалась, но охотнее бы отправила детей по комнатам заниматься, а мужа отвела бы наверх, в гости к Величко. Там можно было бы узнать много свежих сплетен и покрасоваться платьем. Сейчас, когда Юра так радостно и беззаботно рвал с семейным гнездом, те самые посиделки ей казались воплощением прочности их жизни.

К ее удивлению и осторожной радости, младший сын приехал один. «Может, он передумал?» – думала она и суетилась с обедом. Но Юра, даже не взглянув на тарелку со своим любимым щавелевым супом, разложил веером фотографии.

– Вот моя будущая жена!

С фотографий смотрела совсем молодая девушка – темные глаза, крупные губы, волосы густые, забранные наверх.

– Она?!

– Ты ее знаешь, да? – Юра улыбнулся.

– Если бы ты хоть иногда вылезал из своей машины и ходил пешком, ты бы увидел это лицо на всех московских перекрестках. Она поет в Большом, о чем сообщают все афиши.

– Ну и что ты думаешь по этому поводу?

– Красивая, – вежливо признала мать.

– Мама, ты отлично понимаешь, о чем я! И мне нужен твой совет. Если он мне не понравится, я поступлю по-своему. Предупреждаю сразу. Но ты всегда меня понимала, ты чувствовала меня так, как никто другой.

Варвара Сергеевна, у которой от этого признания благодарно дрогнуло сердце, обняла сына:

– Мы с тобой понимали друг друга с полуслова.

– Да, на это и надежда.

– Так в чем же дело?

Юра откашлялся и рассказал о Вадиме и Але.

– Я думал, ты знаешь. Он же опекал ее так, что бедная Галя потеряла покой и сон. Вадим любит Алю, я это знаю точно. И если он решит хоть намекнуть ей, она не выйдет за меня замуж. Она, как и Вадим, человек долга. Ты что, ничего не знала?

– Во-первых, ты знаешь своего брата. Он никогда ничего никому не рассказывает. Приедет, бывало, сумки, полные продуктов, бросит на пол и сидит молча. Ни слова, ни полслова о том, что у него в жизни происходит, что дома, что на работе. А уж что на душе, так это вообще потемки. Я не знала, что это его протеже. Только слышала, что у нее редкий голос, жила и училась в Европе. Поначалу Галя мне еще звонила, жаловалась, она думала, что это интрижка. Ты представляешь, у нашего Вадима – интрижка с женщиной? Это невозможно! Я ей так тогда и сказала…

Варвара Сергеевна вдруг вспомнила, что в том разговоре с Юрой она вдруг ощутила впервые какую-то напряженность.

Словно сын на этот раз был с чем-то не согласен, но не говорил, боясь обидеть мать…

– Мам, все так сложно, что и описать словами нельзя. Я хочу жениться на Але. Мы встречаемся уже почти два года. Вадим узнал об этом недавно. У Али контракт с ним – он оплачивал обучение, потом устраивал ее артистическую карьеру…

– Юра, чего проще – поговори с Вадимом… Не может же быть монополии на человека?

– У него – может. Он упрям и несговорчив. К тому же, мама, влюблен, и я это знаю. И он делает из нее оперную звезду мирового масштаба. Или уже почти сделал! Он всегда знает, чего добивается. Он только не ожидал, что может в нее влюбиться…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, имел возможность наблюдать.

– А она?

– Она влюбилась в меня. К Вадиму у нее совсем другие чувства – благодарность, доверие, уважение… Надо сказать, его есть за что уважать. Это верно. Но Аля запросто может отказаться выходить за меня замуж, если узнает про его чувства к ней.

– Ну, вы такие разные… – Варвара Сергеевна растерялась. Вадим, по ее мнению, всегда проигрывал Юре.

Не бог весть какая проблема, братья не поделили девушку. Но Варвара Сергеевна очень хорошо себе представила состояние Вадима, для которого Аля была олицетворением его смелости, его выбора, его риска. К тому же брак с Галей… Варвара Сергеевна покачала головой – она никогда не понимала и не принимала до конца женитьбу сына. Галя могла быть женой блестящего математика, но никак не продюсера, человека, по роду деятельности вынужденного вращаться среди молодых, красивых и талантливых женщин. Или Гале надо было смириться, поддержать мужа…

– Юра, что я должна сделать?

– Мама, поговори с Вадимом. Сама. Объясни ему все. Я боюсь, что он поставит Але условие – либо замужество, либо карьера.

Но Варвара Сергеевна сделать этого не успела. Два дня она собиралась с мыслями, тем более что Вадим опять был в отъезде, а на третий день, когда уже была готова обсудить с младшим сыном тезисы предстоящего объяснения со старшим, в квартире послышался характерный звон ключей. Варвара Сергеевна выбежала в прихожую и увидела Вадима, который осторожно ставил на пол свой дорогой портфель. «Копия отца!» – ахнула про себя мать, понимая, что сын мертвецки пьян.

– Ты откуда?! – выдохнула Варвара Сергеевна.

– Оттуда. – Сын ткнул пальцем в потолок, то есть в небо.

– Не понимаю.

– Мама, я с самолета. И у меня очень болит голова. Они там чем-то таким угощают, что лететь совсем не страшно. Только потом изжога. И мигрень. И все остальное тоже. Мама, чаю сладкого, крепкого, с водочкой, а?

Варвара Сергеевна растерялась – в интонациях сына было нечто такое, что делало ее сообщницей, другом, самым близким, самым верным. Вадим никогда так с ней не разговаривал. Впрочем, и таким пьяным она его никогда не видела.

– Раздевайся. Или тебе помочь?

– Мам, за кого ты меня принимаешь? Раздеться я и сам могу.

Варвара Сергеевна бросилась накрывать на стол. Хлеб, масло, колбаса, варенье и горячие пирожки с капустой – все это в одно мгновение было выставлено на белой скатерти. Когда она резала хлеб, в столовой появился Вадим. От него пахло душистым мылом, а волосы были влажные.

– Вот, я умылся и в полном порядке, – объявил он и, посмотрев на стол, добавил. – Как все вкусно! И красиво, даже если не хочешь есть, все равно съешь!

Тут он неожиданно подошел к Варваре Сергеевне, уткнулся ей в шею и заплакал. Плакал Вадим жалобно. В этих слезах не было громкой детской обиды и не было взрослого тихого невозвратного горя. Вадим плакал, как плачут подростки, безответно влюбленные в одноклассницу. Варвара Сергеевна от растерянности уронила нож и рассыпала по скатерти крошки. Она осторожно повернулась к сыну и очень неумело прижала его к себе. В голове у нее мелькала дурацкая мысль: «Господи, я даже не помню, когда его целовала! Что же я наделала?!» Она, стесняясь саму себя, – с Вадимом она никогда не позволяла себе никаких таких нежностей, – осторожно погладила его по голове.

– Не надо. Сейчас все пройдет. И изжога… – тут она осеклась, услышав из собственных уст глупость, и тоже расплакалась. Сын до боли напомнил покойного мужа, а также ее ошибки, которые взрослый Вадим ей великодушно прощал.

Раньше Варваре Сергеевне казалось, что все самые тяжелые вопросы она разрешила. Что в семье, где трое взрослых, обеспеченных, неглупых человека, уже никогда не возникнет ситуации предпочтения. Родители одинаково крепко любят своих детей, только с одними легко, с другими – сложнее. Жизнь Варвару Сергеевну обманула. Именно ей предстояло дать тот самый ответ, который бы обозначил ее родительский выбор. Она отлично понимала, что дети все равно поступят по-своему, но это своеволие не освобождало от ответственности советчика…

– Я ее люблю. Очень. Галю тоже люблю или любил. Я уже не знаю. Но я ее не брошу, – говорил Вадим, лихо опрокинув стопку водки.

– Вадим, ты же не можешь иметь гарем. И потом Аля – это твоя работа, твой бизнес. Может, не стоит путать? – улыбалась заплаканная мать.

– Уже спуталось. И гарем не могу иметь, – соглашался Вадим и упрямо продолжал: – А Галя не будет ни в чем нуждаться…

– Вадим, Гале не деньги нужны. Хотя и не помешают. Ей ты нужен, она тебя любит, детей хочет. Вы женаты достаточно давно, уже бы внуки мои подросли.

– Мама, я понимаю, но боюсь, я не смогу уже жить с Галей. Я слишком ее уважаю…

– О да! Я слишком ее уважаю, чтобы унизить совместной жизнью без любви. Мужчины придумали эту фразу, даже не желая вникнуть в ее смысл. А если Галя любит тебя так, что ей будет довольно видеть тебя каждый вечер за обеденным столом? Иногда ходить с тобой по магазинам, планировать ремонт и делать еще массу других, незначительных на первый взгляд вещей, но которые хотя бы создадут иллюзию семьи.

– Иллюзию…

– Именно. Иногда иллюзия – это очень много. Поверь мне.

– И что же делать теперь? У Юрки есть все – положение, деньги. Он красив. И она его любит. Может быть…

– У тебя есть то же самое и даже больше. У тебя есть характер. Характер отца. Это очень много, поверь мне. Даже если бы у тебя был только характер, я поставила бы на тебя, – Варвара Сергеевна улыбнулась. – Юрочка очень хороший, легкий, славный, добрый. Но…

– Знаю, не говори. Ты его всегда больше любила.

– Нет, я просто понимала, что я ему нужнее. Ты выстоишь любой ценой, а он – нет. Ему нужна была опора, ориентир, маяк, пристань – как хочешь, так и называй. А ты, оторвавшись от дома, только окрепнешь, возмужаешь. Такая у тебя натура.

Легли спать они почти под утро, когда на Патриарших прудах загудели поливальные машины. Варвара Сергеевна уложила Вадима в его комнате и впервые после смерти мужа почувствовала себя так, как раньше, – хозяйкой дома, властной, решительной, вставшей на защиту интересов своих детей.

Перед лицом судьбы человек одинок, даже если у него две сестры, пять племянниц, четыре двоюродных брата, закадычный друг и куча приятелей. Перед лицом судьбы человек одинок, поскольку никто из близких не примет за него решение, не сделает тот самый последний шаг, который и определит степень дальнейших мытарств. Перед лицом судьбы человеку остается провести сравнительный анализ полученных советов и поступить так, как подскажет сердце.

На следующий день, покинув родительский дом и чувствуя некоторую неловкость за проявленную откровенность, Вадим не поехал к Гале, а направился в Лялин переулок. Шел он пешком, сочиняя в уме предлог, с которым появится перед очами Ильи Исааковича Бару. В душе Вадима плескалась нерешительность – в доме Ильи Исааковича он по причине занятости никогда не был, хотя приглашали его неоднократно. Теперь же, так и не разобравшись со своею любовью, Вадим шел, чтобы просто, как раньше, поболтать со стариком о музыке, послушать околомузыкальные сплетни прошлого, а заодно прийти в себя. Илья Исаакович обладал редким качеством – он в любой неприятности видел прежде всего позитивное зерно. Вадим иногда удивлялся стариковской незыблемой вере в уютный и справедливый мир.

Познакомились они давно, когда Вадим только начинал свою продюсерскую деятельность, в те дни, когда он пропадал на «развалах», где торговали старыми афишами, пластинками, книгами о музыке, эстраде. Больше всего ему нравилось ездить на Горбушку. В аллеях Филевского парка, на расставленных столах можно было отыскать граммофонные раритеты, винил, катушечные записи – все то, что выбрасывалось или продавалось за копейки теми, кто стремился «оцифровать» свою жизнь. Вадим денег не жалел, скупал все подряд – ему было интересно изучать вопрос, слушая дребезжащий звук или листая ветхие страницы. Доверия к старому было больше. В один из зимних дней он приехал специально за подшивкой старых музыкальных журналов, но продавец опаздывал. Вадим походил по рядам, замерз и, увидев на углу парикмахерскую, решил зайти подстричься.

В маленьком обшарпанном зале – евроремонт сюда еще не добрался, было одно-единственное кресло. За ним в полной готовности стоял невысокий человек в белом халате. Вадим разделся, сел и, пытаясь разглядеть себя в туманном от старости зеркале, произнес:

– Покороче, пожалуйста. Особенно шею и виски.

Мастер взмахнул ароматной простынкой, укутал ею Вадима и принялся за работу. Работал он ловко, быстро, но все равно в движениях не чувствовалось профессионализма. Впрочем, Вадима это почти не волновало, он расстроился, что журналы скорее всего ему сегодня не привезут, а значит, день потерян, и еще раз придется приезжать, а самое главное, не будет интересного вечера, когда под лампой он будет сидеть и рассматривать старые фотографии, читать отзывы на музыкальные премьеры, рецензии…

– Ма шэмха? – вдруг раздалось у него над ухом.

– Простите?

– Как вас зовут?

– Вадим.

– Вам нравится? – Мастер опустил ножницы и посмотрел на отражение Вадима.

– Да, вполне, спасибо.

Он расплатился, оделся, а когда выходил, мастер с горечью произнес:

– Как жаль, что молодежь совсем не знает родной язык!

Вадим внимательно посмотрел на мастера, потом в зеркало на себя и улыбнулся:

– Нет-нет, я не понимаю иврит. Я из русской семьи.

– Да? – Мастер изучающе посмотрел на него. – А глаза грустные… Меня зовут Илья Исаакович…

Илья Исаакович Бару был артистом. Видимо, долгое общение с представителями искусств заставило перенять их приемы. И это знакомство с неожиданным посетителем парикмахерской было не чем иным, как «приемом», репризой, скетчем.

Через пятнадцать минут Вадим и Илья Исаакович шагали по плотной ледяной корке филевских аллей, причем старик норовил Вадима обогнать. Так дети бегут впереди родителей за мороженым.

– Вы не там все ищете, надо искать у Володи. У Володи можно найти все! И заметим, почти за копеечку.

И действительно, у Володи было все, что угодно. Правда, вытащил свои богатства Володя, только когда Илья Исаакович сказал, что это он для себя берет.

– Вас тут знают. – Вадим уважительно глянул на спутника.

– А кто не знает старика Бару.

Илья Исаакович Бару был легендарным директором Москонцерта. Его кабинет, почти министерский, отделанный дубом, с мягкими коврами и кожаной мебелью, отличался гостеприимностью. Сюда можно было попасть запросто, но вот решить свой вопрос практически невозможно. Впрочем, на отказ в помощи проситель не обижался, более того, покидал он кабинет директора в самом отличном расположении духа, напоенный отличным армянским коньяком и будучи уверенным, что самое главное, за чем он сюда пришел, это беседа с самим Бару! Собственные просьбы казались мелкими, незначительными по сравнению с фактом такого знаменательного знакомства. Любое ведомство пропаганды любого государства сочло бы за честь иметь в своих рядах такого сотрудника – Илья Исаакович был не только отличным психологом, но и обладал недюжинными ораторскими способностями. Увлечь идеей, нарисовать горизонты, внушить и убедить – все это у него получалось с виртуозной легкостью. Поговаривали, что с начальством из Министерства культуры он держался так же уверенно. Дальнейший рост карьеры ему не пророчили – куда уж выше, куда уж дальше?! Минкульт? Полноте! Министром не сделают, а быть чиновником – увольте. Илья Исаакович Бару был царем в своей епархии. Кто только не переступал порог его кабинета! Мировые звезды и знаменитости с удивлением обнаруживали перед собой словоохотливого человека, который английский и немецкий знал так же хорошо, как русский и иврит. С ним было приятно провести время, и этот город за окном, огромный и не самый уютный, становился похожим на десятки других гастрольных столиц. Только угощали здесь обильно, платили щедро, а набитые до отказа залы поражали своим тихим, сосредоточенным вниманием.

Понимая, что расстояние от возможного до невозможного совсем небольшое, Вадим никогда не спрашивал, что привело Илью Исааковича в цирюльню. Все их разговоры сводились к музыке – вернее, к тому, как на ней зарабатывают деньги.

– Времена, безусловно, поменялись, но вряд ли поменялись люди, – глубокомысленно начинал Бару. – Про любовь будут петь всегда, а следовательно, продавать это легче всего. Но, Вадим, не опускайтесь до пошлостей – фразу «поющие трусы» придумали не сегодня. Раньше она звучала «поющие «бабетты». Знаете, такие прически раньше были? Вот собирали такой квартет «бабетт», быстренько песенки им писали, а они по городам и селам гастролировали.

– Да что вы?! – изумлялся Вадим, заставший еще советские порядки. – А репертуарная комиссия, цензура, финорганы?

– Вадим, я кричу! Что вы такое говорите про репертуарную комиссию? Нет, она была, ее никто не отменит, но она в Москве, а «бабетты» в тихом селе Жухари. Такие деньги были, такие деньги…

– А гастроли зарубежных артистов?

– Вы занялись серьезным делом, вам нельзя быть невежей! Я вам расскажу…

Истории, которыми сыпал Илья Исаакович, были интересны своими невообразимыми подробностями – привычки звезд, казусы, нелепости, уловки. Чего только не предпринималось, чтобы тот или иной артист смог пересечь границу и дать концерт. Вадим слушал и учился – он понимал, что опыт у этого человека огромный, что никто и никогда не научит его всем премудростям этого дела. Да и старик, несмотря на свой взрывной характер, был человеком понимающим. Он с ходу улавливал настроение собеседника и тактично выбирал манеру своего повествования.

Сейчас Вадим шел к Илье Исааковичу в надежде, что тот со свойственной ему проницательностью поможет вернуть спокойствие духа. «Рассказывать я ему ничего не стану, так, поболтаем. Может, легче станет, или мысль в голову придет какая…» – думал Вадим и позвонил в дверь. В двухэтажном старом доме, как выяснилось, было всего две жилые квартиры.

Дверь открыла сильно постаревшая Ида Рубинштейн с портрета Серова. Только не голая, а одетая в малиновый халат.

– Простите, а Илья Исаакович… – Вадим вежливо кивнул.

– Господи, у меня случится мишигас! Еще нет и двенадцати, а тебя, Иля, спрашивает молодой человек! – прокричала она в глубину квартиры. Вадим заметил, что квартира была залита уютным электрическим светом.

– Никакой мишигас с тобой не приключится, не кричи. – Илья Исаакович неожиданно вынырнул откуда-то из-под локтя женщины. – Господи, Вадим! Приглашая вас, я надеялся, что вы не запомните мой адрес!

При этих словах «Ида Рубинштейн» всплеснула руками и, покидая позиции, громко проговорила:

– И все же мишигас в этой семье случился! Мой муж чокнутый!

Илья Исаакович улыбнулся растерявшемуся Вадиму и почти втащил его в прихожую.

– Я шучу, а моя жена никогда этого не понимает! Впрочем, остальные тоже…

Квартира четы Бару была огромной. Вадиму показалось, что она занимала весь первый этаж – из квадрата прихожей открывалась перспектива светлых комнат, каких-то переходов и уровней. Под ногами были ковры, на стенах – офорты, картины, афиши, мелкие безделушки, расставленные там и сям, отвлекали внимание.

– Потом оглядитесь, а сначала присядьте к столу, будем пить чай с молоком. Эта женщина испекла земелах, но корицы пожалела. Что, учитывая ее место рождения, неудивительно. В Житомире жили всегда очень экономные люди.

– Перестань говорить неприличные глупости. Молодой человек подумает совсем плохо. – «Ида Рубинштейн» уже вовсю хозяйничала у красиво накрытого стола. Поставив перед Вадимом чашку с блюдцем, она подчеркнуто любезно пододвинула к нему вазочку с вишневым вареньем.

– Иле сладкое вредно, – мстительно сообщила она.

– Как, вероятно, и корица, – не остался в долгу муж.

Женщина еще раз оглядела стол и направилась к выходу.

– Сейчас будет чай, – торжественно произнесла она уже у дверей.

– Земелах вкусный. – Илья Исаакович взял в руки прочный квадратик, усыпанный корицей. – Это я так, чтобы успеть первым.

– Как вы поживаете? – улыбнулся Вадим.

– Рутинно.

– То есть?

– Каждому делу – своя минута. Каждой минуте – свое место в часе. Я приучил себя к порядку и очень боюсь теперь его нарушить.

– Почему же?

– Сначала расскажите, почему вы у меня в гостях?

Вадим замялся. Он совсем забыл об этой привычке старика называть вещи своими именами.

– Захотелось повидаться. Поговорить.

– Понятно. И большие проблемы?

– Что за дурацкие слова?! Ты спроси, сколько требуется! Если за вопрос можно заплатить, то это не вопрос, а всего лишь расходы. – Голос «Иды Рубинштейн» раздался где-то совсем близко, хотя из комнаты она точно выходила.

– Перестань слушать издалека, это неприлично! – Илья Исаакович нахмурился.

– Мне так удобнее, я здесь твои старые носки перебираю.

– Вадим, простите. Если хотите, пойдем куда-нибудь поговорить… А то советы сейчас полезут, как зубная паста из тюбика…

Вадиму уходить не хотелось. Дом Ильи Исааковича был уютным, ярким, гостеприимным. Глаз радовали дорогие вещи, а множество фотографий с автографами будили любопытство. И хозяева-старики вели себя по-доброму смешно.

– Нет, не беспокойтесь. У вас очень уютно и интересно. – Вадим обвел взглядом стены.

– Прошлое всегда интересно для посторонних. Мне уже не хочется на это все смотреть. Для сожалений нет сил, для умиления я слишком мудр. – Бару аппетитно размачивал печенье в чае.

– Моя первая воспитанница выступает в Большом, – произнес Вадим.

– Знаю. Не все сплетники еще померли.

– Это та, с глазами? – вступила опять жена, но уже откуда-то издалека.

– Нет, эта та, что с голосом. С глазами в Третьяковку ходят, «Трех богатырей» смотреть, – ответил Илья Исаакович.

– Умник, – донеслось в ответ, и раздались четкие решительные шаги.

– Ушла. Поняла, что будет не очень интересно. Рассказывайте, Вадим. – Илья Исаакович допил чай и приготовился слушать.

К своему удивлению, Вадим изложил свою историю, как излагают задачу, коротко, почти без эмоций, почти объективно. И вопрос, мучивший его все это время, он сформулировал четко:

– Что делать? Бросить все и всех и посвятить ей жизнь, делая из нее звезду? Расстаться, не мстить никому, не обижаясь ни на кого?

Бару слушал так, как слушают заключение врача о собственном здоровье, – не пропуская ни единого слова. Потом, помолчав, произнес:

– Вы рассказали мне мою жизнь. Кто бы мог подумать! Видите ли, эта женщина, которая сейчас перебирает мои старые носки, была тоже с голосом. Она и сейчас его имеет, но только не такой приятный, как раньше. Это из-за нее я оказался в парикмахерской. Если, конечно, подходить к вопросу с точки зрения «эффекта бабочки»: «Изменишь одно – изменится все!»

Илья Исаакович удобно устроился на стуле и продолжил:

– Когда-то я так высоко взлетел, что казался себе богом. Бессмертия, правда, мне не полагалось. И душу разумно было оставить внизу – душа мешала божественному времяпрепровождению. Но однажды я встретил эту женщину и забыл, что я – бог. Я был не так молод, как вы, но сил на безумство хватило. Я оставил семью, детей, Москонцерт и любимое Министерство культуры. Впоследствии мне все простили этот шаг, кроме Министерства. Я дал клятву, что моя любимая девушка, это создание, которое природа наделила удивительным даром, станет мировой звездой. Слово «мировая» я произносил почти шепотом, я сознавал, что Большой и Кировский театры – это даже больше, чем мир. Ну, вы меня понимаете. Я ее встретил в областной филармонии – так, пшик, самая маленькая концертная ставка, никакого репертуара, папа – богатый закройщик, который хотел, чтобы дочь вдевала ему нитки в иголки. А она хотела петь. И правильно хотела – голос был, какой голос! Окончила музыкальную школу, потом училище, потом пошла на сцену. Дома, сами понимаете, гранд-скандал с отлучением от портняжного стола. Она даже головы не повернула, ушла. Когда мы встретились, она весила сорок восемь килограмм и была выше меня на десять сантиметров. С тех пор она и пополнела, и, мне кажется, сильно подросла.

Илья Исаакович задумчиво посмотрел на вазочку с земелахом.

– Я потерял голову. Нет, не от голоса, от глаз, от лица. Вы не представляете, что за народ эти певицы? Громоздкие, толстые, капризные и все время едят. Диафрагма должна «лежать»! На чем, спрашивается, лежать? На сале? На сале лежит картошка, в крайнем случае яичница. А диафрагма должна просто быть, как должна быть талия. Рядом с этими тетками моя Дина была Улановой. Я сомлел и забыл про Москонцерт. Это было так странно – смотреть на мир и не видеть больше никого. Не слышать ничей голос, не интересоваться ничьей судьбой. Было удивительно, но я к этому привык – я любил эту женщину.

– И она стала известной певицей?

– Стала. Даже очень известной.

– Дина… Дина Гнедина! Мне лицо показалось знакомым, но я подумал, что она похожа на известный портрет…

– Вадим, вы придуряетесь! Неужели мы так постарели, что даже не похожи на наши пожелтевшие газетные портреты?

Вадим смутился. Они постарели и были похожи только на самих себя в старости, это была правда. Но признаваться в этом старику не хотелось.

– Вы постарели, но не настолько. А женская красота, сродни той, которой наделена ваша жена, она остается.

Илья Исаакович довольно улыбнулся:

– Мне приятно это слышать. Так вот, через год мы получили бумагу с «казенными буквами»…

– С чем?

– С казенными буквами. Вы не знаете, что это такое? Это официальная бумага, напечатанная на бланке. Машинкой или в типографии. В казенном учреждении… Написанная не от руки.

– Интересное выражение.

– Вадим, я отлично знаю четыре языка, а московский говор – мой родной. Я «акаю», и в письме моем обнаруживается потрясающая грамотность, «Войну и мир» я могу цитировать наизусть. Но с возрастом я все больше вспоминаю язык моих родителей. Так вот, мы поженились.

– И что?

– Ничего. Она пела. Я устраивал гастроли, занимался ее делами, гардеробом, здоровьем, сберкнижкой.

– Что же дальше?

– А ничего. Ничего. Дальше ничего не было. Гастроли, выступления, гостиницы, контракты, деньги. Много денег. Много гостиниц. Много выступлений. И опять деньги. Известность. Два раза ругали в «Труде» и один раз похвалили в «Советской культуре». Мы жили табором – тут тебе и семья, тут тебе и песни с плясками. Только вот… Это как, жену каждый день видеть в старой ночной рубашке. Вы понимаете?

Вадим почти понимал, что ему рассказывал Бару. Понимал, но не очень верил. Как может любовь, единство целей, «дыхание в унисон» разрушить отношения?

– Может, – словно угадал его мысли Илья Исаакович. – Искусство не признает харканья в соседней спальне. Я должен был видеть ее только на сцене, только в парадном платье, ну в лучшем случае уставшую после бисирования с цветами в руках. А моя ругань с администраторами театров, концертных залов, мой хамский и жалкий лепет, когда нам отказывали? Мы смешали творчество и любовь, совершенно не подозревая, что они, как жир и вода, смешиваясь, превращаются в мутную, неаппетитную бурду. Мы где-то потеряли искусство и где-то потеряли любовь.

– Но вы же вместе?

– Да, и теперь мы опять любим друг друга, но каждый из нас ничего так и не добился. – Бару понизил голос. – Средняя певица и третьеразрядный импресарио. У нас нет детей. Видите ли, мы превратили семью, считайте, любовь, в базар, в этакий рынок. На рынке как? Я тебе – деньги, ты мне – товар. У нас, влюбленных, получилось: я тебе – голос, ты мне – концертную деятельность. Ты обязалась петь, я за это обязался обеспечить тебя контрактами.

– Так всегда было между артистом и импресарио.

– Да, только при этом не стоит друг друга любить. Вышеописанная конструкция может закачаться.

– С какой стати?

– Надоело петь и захотелось вышивать крестиком. В рамках рынка эта проблема решается просто – вышивай сколько душе угодно, получив свою долю и выйдя из-за стола. Попробуй это решить в семье?! Не решишь. Обиды, слезы, бойкоты, мелкая месть – и вот вам уже нет ни семьи, ни бизнеса. Знаете, если еще в другой сфере можно как-то найти выход из положения, в искусстве практически невозможно. Вам придется приноравливаться друг к другу, и нет уже азарта, страсти, куража и риска. Вы дрейфуете между «все нормально» и «так себе». Счастье, если вы не обозлитесь друг на друга и не расстанетесь.

– Но, может, бывают исключения?

– Бывают, но я о них ничего не знаю. Я знаю только, что испортил ей жизнь и погубил карьеру. Та слава, которую я ей добыл, очень плохая замена любви. А та любовь, которая нам осталась, не утолит жажду успеха. Настоящего успеха.

– И как же вы жили потом?

– Вы задали, Вадим, самый трудный и важный вопрос. Тяжело. Женщины мужчинам подрубают крылья, а потом упрекают их, что они не ангелы. Вы поняли мою мысль? Сейчас мы постарели и обиды почти не помним, но… Я вам сначала осмелюсь дать совет. Отпустите ее. Дайте ей вольную от своей любви, от своей опеки. Она вас отблагодарит в будущем. Наши потери – это наши приобретения. Мы переживаем их мучительно, но взамен получаем себя новых, лучших. И вот вы другой, изменившийся – это и будет ее благодарность в ответ на ваш разум и благородство. Вадим, разрешите наконец себе трагедию!

– Вы думаете, надо расстаться?

– Умные люди говорят: «Лучше не иметь, чем потерять».

Вадим помолчал.

– Как же жить потом? Что же мне останется?

– Жизнь. Полная смысла. После потерь не надо становиться лучшим другом своего домашнего врача, официантов в ближайшем ресторане, и, умоляю, не ездите к Далай-ламе – он вам тоже не поможет. Вас спасет рутина – обычные, повседневные дела. Смешные в своей банальности, но затягивающие и приучающие к мысли, что будни порой гораздо интересней праздников. И смысл этой жизни именно в ее банальности, в ее деталях. Эти детали, как каркас, сцепляют и поддерживают весьма неустойчивую конструкцию под названием «человек». Вам будет тяжело, но как у нас говорят: «Неспособный выдержать плохое не доживет, чтобы увидеть хорошее». Фигурально, так сказать.

Вадим кивнул, а потом неожиданно для себя спросил:

– Илья Исаакович, я никогда вас не спрашивал, а зачем вы устроились в парикмахерскую? Работаете каждый день, да еще так далеко от дома?

Откуда-то из глубины квартиры послышались шум и недовольное ворчание. Бару оглянулся на дверь и тихо произнес:

– От плохих женщин уберегает бог, от хороших надо спасаться самому. Вы меня понимаете?

От четы Бару Вадим уехал поздно. Он устал за эти два дня. Перелет, разговор с матерью и вот теперь советы старика. Он сейчас почти не думал о том выборе, который ему предстоит. Он валился с ног от усталости и очень надеялся, что Галя не встретит его упреками.

– Ты должен порвать с Алей. – Мать сидела перед младшим сыном, упрямо выпятив подбородок.

– Ты разговаривала с Вадимом?

– Нет, я обдумала все, что ты мне рассказал.

– Это невозможно.

– Возможно. Надо только захотеть.

– Мам, я же предупредил тебя, что я все равно поступлю по-своему.

– Поступай. Но ты спрашивал мое мнение. И вот оно. Не надо тебе жениться на ней. И я в этом совершенно теперь уверена.

– Один умный человек сказал, что, когда мы правы, мы сомневаемся, а вот ошибаемся с полной уверенностью. Может, ты ошибаешься. Объясни хоть что-нибудь.

– А надо ли, если ты все равно поступишь так, как сочтешь нужным. Если все равно ты не захочешь лишить себя удовольствия стать победителем. Но дело в том, что в случае с твоим старшим братом такие игры не проходят. Очень сложно ощущать себя победителем, если он не чувствует себя побежденным. Тебя будет ожидать именно это. Ты ради очень недолгого триумфа испортишь жизнь сразу троим.

– Но я люблю Алю.

– Сомневаюсь. Ты ее не любишь. Твое чувство называется кучей модных словечек, но ни одно из них не означает любовь.

– Почему ты так думаешь? Почему ты вдруг против меня?

– Я не против тебя. Я не за Вадима. Я не знаю эту вашу Алю, а только пытаюсь рассуждать. Начнем с деловой стороны. Как ты думаешь, во сколько Вадиму обошлась вся эта затея? Создание агентства, обучение Али, стажировка, проживание, концертные костюмы, реклама, студийная запись, плакаты, статьи…

– Ты хорошо осведомлена…

– Ты просил совета, я ответственно подошла к вопросу. Итак, деньги были потрачены огромные. Для Вадима – это бизнес. Как ты считаешь, он вправе рассчитывать на отдачу? Он имеет право дождаться того момента, когда ее выступления будут приносить доход, покроют затраты и наконец принесут прибыль? Думаю, что имеет. Второй вопрос – я узнала, что у многих певцов и певиц в контрактах есть специальный пункт, запрещающий жениться или выходить замуж. Да, это жестко, но люди, вложившие огромные деньги, имеют право требовать и такие вещи. Вадим – порядочный человек, он этот вопрос обошел стороной, вместе с тем прекрасно сознавая, что замужество может повлиять на карьеру. И ведь повлияет. Ты же отлично понимаешь, что как муж ты будешь оказывать гораздо больше влияния на Алю, нежели Вадим-продюсер. Тебе захочется показать это влияние, тебе захочется вмешаться… Юра, я знаю тебя, знаю Вадима. Я знаю ваше отношение друг к другу. Вы не очень близки, а потому щадить друг друга не будете. Ты своим поступком превратишь жизнь всех в ад.

Варвара Сергеевна перевела дух и, пока решимость ее не покинула, продолжила:

– Насколько я поняла, при всех доходах, которые приносит сейчас Вадиму его бизнес, среди клиентов его агентства есть только один талант такого масштаба – это Аля. Да, есть певицы эстрадные и даже с голосами, но эта девушка – явление. И ее ждет будущее. Мировое будущее. К тому же она вроде талисмана у него – с нее все началось, она поверила ему, он, не обращая внимания на осуждение со стороны знакомых и близких, шел по совершенно непроторенной дороге. И именно Аля была рядом, именно она ему верила, именно она поддерживала его. Юра, она – не только клиент, она – символ, она – оберег, она – надежда или воплощение надежд. Я бы десять раз задумалась, прежде чем попыталась вмешаться в этот союз.

– А предположить, что я люблю Алю, что хочу жениться на ней, нельзя?

– Ты не любишь ее.

– Ну почему ты так думаешь!

– Потому что ты пришел ко мне, а не к Вадиму. Потому что ты решил моими руками разрубить этот гордиев узел – вопрос любви и порядочности по отношению к близким людям. Потому что ты не подумал о ее чувствах, чувствах девушки, оказавшейся между долгом и страстью, между Вадимом и тобой. Она молода, и для нее это чувство сильное, самое настоящее. Она ошибается – таких отношений, которые предлагаешь ей ты, у нее будет немало, а вот то, что предлагает ей Вадим, не предложит скорее всего никто.

– Да ты знаешь, сколько продюсеров ходит сейчас за ней по пятам. И не таких дилетантов, как наш Вадим, а профессионалов с мировым именем.

– Дело не в профессионализме. Дело в качестве чувства и жертвенности. Вадим ради ее будущего готов отказаться от чувства. В отличие от тебя. Кстати, судя по всему, Аля не собирается менять продюсера. Дилетанта на профессионала.

– Вадим женат, если уж на то пошло! И с его стороны тоже не очень порядочно…

– Юра, страдание – само по себе наказание. Ему сейчас не позавидуешь! Ему не позавидуешь, как бы ни повернулась ситуация!

– Ты меня всегда понимала.

– И сейчас я тоже тебя поняла. Юра, Аля – это твой каприз, щекочущий нервы и самолюбие. Ты понимаешь, что еще немного, и Аля станет известной, блестящей певицей. В вашей семье она будет центром внимания – ты сможешь с этим смириться? Ты ведь очень амбициозен и не любишь соперников.

– А если это не каприз?

– Если это чувство, то ты должен им пожертвовать. Юра, поверь мне, ты хочешь получить сразу два удовольствия – жениться на красивой девушке и поставить брата в зависимое от тебя положение. Но, как я уже сказала, выигравших здесь не будет. Потому что Вадим сильнее, и он тебя все равно победит. Но цена этой победы – Аля, которую ты любишь. Она проиграет в любом случае. Прислушайся к моему совету. А там как знаешь…

В этот вечер Юра уехал от матери рано, даже не поужинав. «Не много ума надо – наказать мать плохим аппетитом!» – неожиданно сурово подумала Варвара Сергеевна. Она очень устала от этого разговора, но ни минуты не пожалела о своей резкости.

Сейчас, сидя в этом старом кресле в прихожей напротив зеркала, она устало думала о том, что сегодня на Алиной премьере в Большом театре наверняка должно случиться то, что по театральной терминологии называется кульминацией. Сегодня все они встретятся – Аля, Вадим, Юра, она, мать Али и тот самый художник, который оказался отцом девушки. Вадим рассказал эту историю матери, и Варвара Сергеевна впервые в жизни осознала, какие шутки играет современная жизнь.

– Это невероятно!

– Ну почему, не так уж далеко он уехал от Москвы, чтобы не встретиться с дочерью, – просто ответил Вадим.

Варвара Сергеевна поправила накидку, дотронулась рукой до волос и в этот момент услышала, как открывается дверь.

– Мам, привет! Ты что здесь, в прихожей, сидишь?

– Тебя жду. – Варвара Сергеевна оглядела дочь и осталась довольна. Красивая, уверенная в себе, излучавшая спокойствие и нашедшая дело по душе, Аня до сих пор была не замужем и, судя по всему, не торопилась. «Мам, успеется. Не каждый мужчина мою профессию выдержит. Роды у лошадей принимать в любое время суток – это вам не в банке с десяти до семи сидеть!» – Аня отшучивалась, и мать видела, что дочь действительно довольна жизнью. Иногда она приезжала в гости с молодым человеком, коллегой. Варвара Сергеевна понимала, что их связывают не только проблемы вакцинации собак от чумки. «За нее я не беспокоюсь». – Мать любовалась дочерью.

В Большой театр собиралась и Елена Семеновна. Своему наряду она уделила совсем немного внимания – платье, купленное Алей на Пятой авеню и при всей строгости выглядевшее дорогим. «Откуда у нее такое чутье на вещи? Или эта тяга к красивому передалась по наследству, от отца? – Елена Семеновна надела на шею янтарь, маленькое ожерелье, привезенное когда-то из Юрмалы. – На фоне бриллиантов это, конечно, не украшение, но мне оно дорого». Дорого оно было потому, что когда-то его привез Тенин. Тогда он еще мог обойтись без батистовых носовых платков, трости с серебряным набалдашником и сшитых на заказ ботинок. Елена Семеновна встретилась с ним три дня назад в ресторане гостиницы «Метрополь».

– Мам, отец приедет на мой концерт. Вам надо обязательно увидеться. – Аля звонила из-за границы, слышимость была неважная. Дочка что-то еще говорила, Елена Семеновна поддакивала скорее машинально. Главное она поняла – дочери важно, чтобы мать с отцом были в нормальных отношениях. Почти сказочная встреча Али и Тенина расстроила четкую схему их семейных отношений.

– Аля, даже если отец когда-нибудь переступит порог этого дома, в нашей жизни ничего не изменится! Я хочу, чтобы ты это запомнила. Я – не дура, про папу-летчика сказки рассказывать не буду. Но его жизнь и наша вряд ли пересекутся! – Это было сказано Але не так уж и давно. И вот, пожалуйста, отец нашелся, отыскался, объявился. Отношения с дочерью и так претерпели изменения, но появление Тенина обнажило разногласия другого, более высокого порядка.

– Мама, ты же когда-то была влюблена в него. И, как я поняла из твоего же рассказа, выбор сделала сама. Ты решила родить ребенка. Он ничего не знал, хотя можно было все ему рассказать, написать, наконец. Но ты этого не сделала. Почему?

Ответа на этот вопрос у Елены Семеновны не было. Вернее, был, но скорее всего Аля его не поймет – слишком многое произошло в жизни дочери, что позволяет ей сравнивать и делать свои выводы. А та, прежняя Аля, которая исчезла в результате волшебных превращений, поняла бы. Она поняла бы, что существует такая любовь, которая может принадлежать только одному, только одной стороне. Эта любовь так сильна, что даже заговорить о ней невозможно – любые слова кажутся легковесными. Эта любовь такой силы, что лучше всего ее перетерпеть в одиночку. Вот Елена Семеновна и терпела. Никто не знает, что пережила она бессонными ночами, ожидая рождения дочери. Дочь стала воплощением силы этого любовного одиночества. Хотелось ли ей рассказать Тенину о дочери? Пожалуй, нет. Эта тайна давала ей фору перед ним, успешным, свободным, и вместе с тем эта тайна давала маленькую надежду на будущее. Елена Семеновна была далека от романтизма и понимала, что время не позволит пересмотреть прошлые ошибки и не проявит снисхождения к самонадеянным заблуждениям, но, видимо, человеку необходимы тайные надежды.

Эти тайные надежды сбылись. На встречу с мужем она приехала пораньше, чтобы настроиться, чтобы подготовиться морально и не дать застать себя врасплох. Ее провели к столику у окна, усадили, принесли воду с лимоном. Она смотрела на бегущую Тверскую. И город, который она предпочитала помнить скромным, и ресторан, о котором тогда ходило столько сплетен, и ее те давние отношения – все это казалось старой, когда-то прочитанной книгой. Елена Семеновна отпила ледяной воды и приготовилась встречать того, из-за любви к которому так изменила свою жизнь. И он появился. «Красивый и элегантный», – по привычке подумала о Тенине Елена Семеновна. Оказывается, в ее душе навсегда остался слепок человека, и, повстречав его много лет спустя, она даже не заметила возрастных изменений, а лишь восстановила по памяти прежний облик. Наблюдая, как Тенин с достоинством двигается по залу ресторана, вызывая любопытные взгляды, Елена Семеновна с удивлением обнаружила, что ее сердце бьется спокойно.

– Привет! – Алекс Тенин наклонился и поцеловал ее в щеку. – Ты уже что-нибудь себе заказала?

– Привет, нет. Я и не хочу ничего. – Елена Семеновна смутилась от поцелуя.

– Давай, капуччино и что-нибудь позавтракать. Я еще не ел.

– Спасибо. Кофе – с удовольствием, а есть не буду. Я успела перекусить.

– Белый батон с ряженкой и сахаром-рафинадом? – Тенин увлекся меню, а Елена Семеновна от неожиданности растерялась. Даже она забыла свое любимое лакомство на завтрак. Действительно, она любила макать сайку, такую белую несладкую булочку, в густую холодную розоватую ряженку и заедать это кусковым, быстротающим сахаром. Другая на ее месте поправилась бы от такой еды, но она, несмотря на аппетит, оставалась такой же изящной. Самое удивительное, что Тенин помнил это. Ей тогда казалось, что ему нет дела ни до чего, кроме творчества и эмиграции.

– Не удивляйся. – Он все так же смотрел в меню. – Я еще помню, что ты терпеть не могла ночных рубашек и спала в мужской сорочке, закатав рукава.

– Как ты можешь это помнить? Мы же вместе почти не… ночевали?

– А вот помню. Меня тогда удивила и порадовала эта твоя нелюбовь к «рюшечкам».

Тенин сделал заказ и наконец поднял глаза на Елену Семеновну.

– Ну, и все-таки… здравствуй, – произнес он тем самым тоном, каким много лет назад встречал ее в студии.

Она все поняла и улыбнулась:

– Целая жизнь, да? Даже больше, если считать Алину.

– Да, это так. И времени, кажется, совсем мало осталось. – Тенин вдруг оторвался от чашки и повернулся к окну. Елене Семеновне показалось, что он тихо шмыгнул носом. «Господи, да он стал сентиментальным!» – подумала она, но виду не подала.

– Это как считать. Мне кажется, еще много-много времени.

– У тебя дочь. Цепочка, понимаешь, не прерывается. Конец, он не виден, поскольку ты волнуешься о ее жизни. Ты в свою не заглядываешь.

– И у тебя теперь дочь…

– Надеюсь. Я все думаю, если бы не этот случай, безумно счастливый и абсолютно шальной случай, я бы узнал об Але? Ты молчала. Другая оповестила бы сразу же, но только не ты.

– Не узнал бы. Я прошлое исключила из своей памяти сразу. Оно бы мне мешало жить, тянуло бы назад, заставляя сомневаться. А мне нужно было поднимать Алю. И я бы это сделала сама.

– Не сомневаюсь. – Тон Алекса был серьезен и уважителен. – Ты бы все сделала. И все равно нам надо благодарить Вадима. Этот парень приносит нашей семье удачу.

«Наша семья» – это прозвучало так естественно, что Елена Семеновна даже не удивилась.

– Да, я очень ему благодарна, хотя и долго сомневалась…

– Но сейчас не сомневаешься?

– Нет, Аля в надежных руках.

Официант принес кофе и завтрак. Тенин с аппетитом принялся за еду, а Елена Семеновна – за кофе. Она старалась понять, что чувствует сейчас к этому немолодому мужчине. Она рассматривала его дорогую одежду, старинные запонки, затейливый галстук и понимала, что воскресить прошлые ощущения не может, а вот ощущение привязанности, какой-то бытовой, семейной, появилось. Она на мгновение спохватилась:

– Послушай, я всегда буду рада тебя видеть, буду писать письма об Але, о ее делах. Но я очень боюсь, что ты мою активность истолкуешь превратно.

– Это как? – Алекс даже оторвался от гренок с маслом.

– Ну, – Елена Семеновна замялась, – ну, что я так из-за того, что ты богат, известен. У тебя, мне Аля говорила, настоящий замок…

– О господи! Какой там замок! Так, бывший дом барона. Усадьба только… Это она все выдумала. – Тенин опять занялся завтраком, а Елена Семеновна расхохоталась. Этот мужчина неисправим – он даже не обратил внимания на суть предложения, а сразу уточнил размеры и статус владений.

Что было хорошего в этой встрече? То, что они не выясняли отношений, не задавали каверзных вопросов, не подначивали друга друга и не пытались врать. И в воспоминаниях уделяли большую часть друзьям, а не тому, что между ними произошло много лет назад. Каждый из них признался в главном.

– Я боюсь, что Аля от меня отдалится. Работа, известность, потом семья. Надеюсь, будут дети…

– Не отдалится. Я тебе это обещаю и это обещание сдержу. Я своим появлением ни в коем случае не разрушу твой мир. Но и ты должна мне кое-что пообещать.

– Что именно?

– Два раза в год ты будешь приезжать ко мне и жить в моем доме. Нас будет навещать Аля, ее семья.

– Зачем тебе это надо?

– Я должен научить вас вести хозяйство. Оно у нас большое. Видишь ли, у меня никого нет. И не было. В смысле семейных уз. Я так и не женился, хотя партии представлялись отличные.

– Почему же? Не любил?

– А шут его знает?! Я любил саму жизнь, с ее аксессуарами, если можно так выразиться. С закатами, восходами, огородом, цветником, домом и книгами. Я любил все и вся, кроме людей. Наверное, такой характер.

Расстались они только вечером, прогуляв целый день по Москве. Елена Семеновна на какое-то мгновение вернула себе прошлое, но, очутившись дома и глянув на себя в зеркало, бесповоротно решила: «Нет, больше никаких встреч. Пусть все остается по-прежнему. И ничего латать я не хочу. Не срастется».

Тенин ворочался в широкой постели, наблюдал всполохи автомобильных фар на лепном гостиничном потолке и пытался вспомнить лицо молодой Елены Семеновны. Получалось плохо.

Прошлое на мгновение выглянуло и сразу скрылось. Оно покинуло этих людей навсегда. Их настоящее и будущее теперь зависело только от Али.

Если бы в Большом театре можно было торговать жареными пирожками, то эта банальная торговая операция превратилась бы в шикарное действо. Что в этом здании так действовало на обыденность, не ясно. То ли мрамор ступеней, то ли красный бархат, то ли изящество светильников и помпезность люстры. Наверно, все вместе. Люди, только вступившие в вестибюль с его бело-серым полом, лестницей и зеленоватыми стенами – образчик русского классицизма, менялись в лице, как те лицедеи, которые вот-вот выйдут на сцену. Полуулыбка восторженности и торжественности, суета рук – сумочки, билеты, шали, платки, перчатки и, конечно, взгляды. Это, пожалуй, единственный московский театр, лишенный признаков ярмарки тщеславия. В Большом себя с удовольствием показывают, но, поглощенные торжественностью минуты, на других не смотрят. Не такое это место Большой театр, где стоит предаваться пошлым светским развлечениям.

Группа людей, стоявшая у мраморной лестницы, выделялась из толпы зрителей. «Эти люди пришли не за искусством. Они пришли сюда переживать, выяснять, доказывать! – Варвара Сергеевна усмехнулась про себя. – Почти скульптурная композиция как иллюстрация человеческих страстей». Два человека, мужчина и женщина, стояли почти вплотную друг к другу и были так заняты разговором, что выглядели, как пара невежливых сплетников. Красивый мужчина с обиженным лицом стоял так, чтобы входящие его сразу заметили. Впрочем, сделал он это скорее не сознательно, а повинуясь чувству раздражения, которое сквозило в его жестах и взглядах. Другой молодой человек, наоборот, постарался уйти в тень угла, образованного стеной и лестницей. Он был спокоен, хотя и поглядывал с нетерпением на часы. Отдельно от всех стояла светловолосая женщина. Она было тщательно одета – все было безусловно модным, дорогим, словно только что из витрины магазина, но сама при этом выглядела напряженно, словно манекен. «Галя до сих пор ревнует. К кому? К Але? Или ко всем девицам, что приходят к ним на прослушивание?! – Варвара Сергеевна от души жалела старшего сына. – Сейчас надо бы им гордиться, радоваться, стоять рядом и ловить завистливые взоры женщин. А она намеренно суха и неприветлива».

– Ничего с собой не могу поделать, как вхожу в эти двери и попадаю в этот мраморный холл, так думаю об Евгении Онегине. Даже не об опере, не о поэме. Простите, я думаю о бобровых воротниках. И представляю, как здесь кидали на руку лакеям свои запорошенные московским снегом шубы. – Варвара Сергеевна, дама опытная по части светских разговоров, кинулась объединять всех этих людей, что собрались на дебют Али.

– Мама, Аня! Где вы так долго были! Я уже волновался! – Вадим покинул свое место у лестницы и стал представлять присутствующих другу другу. Елена Семеновна, занятая разговором с Тениным, Юрий, Аня – все они быстро кивнули друг другу, поулыбались, обменялись приятными словами и замолчали. Варвара Сергеевна была права – каждый из них, включая и ее, был здесь для того, чтобы составить друг другу компанию в мероприятии очень личном.

Директорская ложа, в которую привел их Вадим, пустовала.

– Никого больше не будет? – удивленно спросила Аня.

– Нет, на сегодняшний вечер она принадлежит нам. – Вадим немного горделиво посмотрел в полный зал.

– Как хорошо – будем сидеть с комфортом. – Варвара Сергеевна устраивалась поудобнее в мягком кресле.

– Вы правы, музыку надо слушать только так. Чтобы было удобно. Иначе и не поймешь, что слушаешь, – вступил в разговор Тенин.

– Я сто лет не была в театре. – Аня с любопытством перегнулась через перила. – Смотрите, а нет ни одного свободного места.

– Что ты хочешь, это же Большой! – Юрий сел чуть в отдалении от всех, закинув ногу на ногу. В этой позе был и вызов, и надменность, и обида. Все это относилось прежде всего к Варваре Сергеевне.

– Думаю, не только из-за того, что это Большой театр. Имя Али уже очень известно, она ведь выступала и в Италии, и в Вене? – Аня одернула брата, удивляясь его нетактичности.

– Да, пока все складывается удачно – ее приглашают многие известные театры. – Вадим благодарно взглянул на сестру. Он очень волновался: выступление в Большом – это признание не только таланта Али, но и его, продюсера, импресарио. Когда им позвонили из Большого и обратились с просьбой принять участие в этом концерте, они своим ушам не поверили.

– Ага, боятся талант упустить. – Бочкин довольно потирал руки. Он так увлекся этим бизнесом, что все реже и реже вспоминал про свои олдтаймеры…

– Да, кстати, вот программки. – Вадим раздал беленькие буклетики. – Обратите внимание, с кем на одной сцене будет петь Аля.

Варвара Сергеевна, которая давно уже узнала, что это будет за концерт – связи у нее еще оставались, сказала:

– Вадим, я хочу тебя поздравить уже сейчас. До того, как Аля выйдет на сцену. Я очень рада вашим успехам. А вам, Елена Семеновна и Алекс, могу позавидовать – дочь очень талантлива.

Елена Семеновна, державшаяся спокойно, ответила:

– Варвара Сергеевна, если бы не ваш сын, никто бы и не узнал, какой у нее голос. Это вам спасибо!

– Я присоединяюсь к благодарности. – Алекс Тенин, покинув свой игрушечный австрийский мир, в размашистой Москве подрастерял винтажный лоск. Он стал проще, как будто воспоминания о молодости заставили его признать свои игры несерьезными.

Тем временем погас свет и поднялся занавес. В зале стало темно, и в этой темноте, скрывшей лица, стало удобно думать о своем. Хорошо было невнимательно, почти как дома, внимать звукам классических арий, с легким интересом следить за фуэте и па-де-труа, разглядывать костюмы, декорации, с любопытством улавливая движения в кулисах. В наступившем полумраке можно было, не таясь, оглядеть зал – ничего занимательнее, чем увлеченные сопереживанием людские лица, природа еще не создала. Зрители директорской ложи, томимые ожиданием, немного расслабились, и каждый уже думал о своем, не заботясь о выражении лица.

Вадим, нахмуренный, ждал выступления Али и сочинял слова поздравления. Он гнал от себя мысли о неизбежном выяснении отношений, которым придется заняться в ближайшем будущем. Фигура брата его раздражала своей красивой позерской монументальностью.

Досужий Тенин, наблюдая за братьями, думал о том, что родственникам дружить сложно. Единственный выход «вести себя с ними так, как будто видишь их раз в месяц». Правда, чьи это были слова, Тенин вспомнить не смог. Все случившееся с ним – появление дочери и встреча с ее матерью – он пережил удивительно спокойно. В глубине души Алекс всегда знал, что в его жизни обязательно случится нечто, что нарушит тщательно созданную эстетскую конструкцию – совершенства в жизни нет. Но Аля появилась вовремя – уже хотелось кого-то целовать по-отечески и не чувствовать себя нелепым и смешным. Уже думалось о завещании. «Какая коллекция книг! Жаль будет, если ее распродадут, растащат. И дом тоже жаль, я столько вложил сюда души. Наследники никогда не понимают, сколько стоит доставшееся им наследство. Они в этом смысле неблагодарны, и все же лучше, когда они есть». Уже бывали грустные, полные неясных томлений вечера. Если в молодости томление – признак приближающейся любви, то в зрелом возрасте это признак неясных разочарований. Уже хотелось непорядка, суеты вокруг себя, уже пугала тишина одиночества.

Сидя сейчас в ложе Большого театра, Тенин признавался себе, что время, проведенное с Алей, было одно из самых лучших в его жизни, поскольку он жил для кого-то, а это оказалось интереснее, чем жить для себя. «Странно, что не любовь вспоминаю, не приобретения, не успех. Вспоминаю прогулки по музеям с этой девушкой, своей дочерью. Дети – смысл жизни? Боже, как банально и как верно. Елена воспитала отличную дочь, или дочь выросла вопреки установкам матери. В этом еще придется разбираться – отношения у них не простые, это заметно. А что, пусть живет у меня. Дом огромный, обустроенный, приучу вести хозяйство. Это сложное, кропотливое дело. Господи, я о чем! Она же певица, она должна петь, гастролировать… Впрочем, время покажет…» Алекс Тенин улыбнулся – он не забыл, как Аля встретила новость о том, что она его дочь.

– Я привыкла думать, что мы с мамой одни. В чудеса я не верила до тех пор пока не появился Вадим. После всего, что случилось со мной, – пение, Зальцбург, концерты, успех, – я даже и не удивляюсь тому, что мы встретились. Вадим Алексеевич, он такой волшебник, как выясняется. А мы с вами ни о чем не знали, но, видимо, чувствовали…

– Мы с тобой, – поправил ее Тенин.

– С тобой… – повторила Аля и рассмеялась. – Еще долго буду путаться.

Что на самом деле чувствовала Аля, никто не узнал, ее поведение почти не изменилось. Скорее всего, привычка жить с матерью и воспитанная твердая убежденность, что так будет всегда, заставляли воспринимать Тенина как некий элемент новой, сказочной жизни, в которую ее ввел Вадим.

Елена Семеновна внешне сохраняла спокойствие – она была уверена в дочери, но в одеревеневшей от былых трудностей душе расправляли крылья мучительные сомнения. «Что важнее – вовремя помытая посуда или разговор по душам? Сделанные уроки или безумное в своей радостной беспорядочности воскресенье, совместные прогулки, блаженное ничегонеделание, беспорядок? В какой степени она была счастлива со мной? И почему я не нашла в себе силы быть иной? Доброй и великодушной быть сложнее, что бы ни утверждали иные умники. Строгость и жесткость – у них всегда под рукой удобные доводы. А веских причин для счастливой мягкости и безалаберности почти не бывает. Счастлива ли моя дочь, стоящая сейчас на этой сцене? Или она выполняет долг, свой дочерний долг? Была ли я честна с ней? Это большой вопрос, кто от кого зависел больше. Она моя опора, мой стержень. Повзрослев, такие дети не всегда счастливы в своей любви, как раз из-за этого». – Эти мысли были мучительны своей запоздалостью и отсутствием ответа на них. К остальному интерес у Елены Семеновны был небольшой, скорее вежливый. Даже к Алексу Тенину, человеку, которого она так когда-то любила.

Варвара Сергеевна, сидя между сыновьями, вспоминала мужа и их давний театральный вечер. Тогда они слушали «Евгения Онегина», а певица, исполнявшая партию резвушки Ольги, была так толста, что от ее тяжелых шагов качались бутафорские колонны. «Как не вовремя я это вспомнила!» – укоряла она себя, стараясь не расхохотаться.

Аля появилась неожиданно. Невидимый конферансье произнес фамилию Корсакова, а зрители директорской ложи внезапно очнулись, когда на сцене появилась фигура в черном длинном платье с белой розой у корсажа. На сцене Аля казалось высокой, статной – роста ей добавила высокая прическа. Когда наступила тишина и зазвучали первые звуки музыки, сердце Вадима сжалось – Аля еще не произнесла ни звука, а он своим чутьем, тем самым, которое привело его в этот бизнес, понял – это триумф. Спроси его, в чем дело, откуда такая уверенность, он не ответил бы. Но душу переполнял точно такой восторг и такое ликование, какое Вадим почувствовал тогда, под открытым окном Дома творчества.

Аля держалась свободно, ее жесты были скупы, но не скованны. Она спокойно смотрела в зал, а голос, все тот же голос с небольшой, еле заметной хрипотцой, звучал по-женски полно, сочно, уверенно. Вадим помнил все ее выступления – и тогда в Москве, и в Зальцбурге, и в Вене, куда они ездили по приглашению музыкального общества. Вадим уже мог сравнивать и понимал, что этот голос ему принесет миллионы, а Алю сделает не только богатой, но и всемирно известной. «Случилось!» – думал он и понимал, что создал звезду.

Они сидели близко, и он видел ее лицо, темные глаза, яркий рот. Вадим видел ее фигуру – уже не сутулую, тонкую, как бы изломанную, а с широким разворотом мягких полных плеч, высокую грудь, подчеркнутую глубоким декольте. И руки, полноватые, белые, – это были руки молодой женщины. «Она совсем другая стала. Я это знал, но увидел только сейчас», – Вадим вздохнул, и в это время зал взорвался аплодисментами. Аля склонилась в поклоне, выпрямилась, приняла цветы из рук выпорхнувшей из-за кулис девчушки и повернула голову в сторону ложи. Она увидела их сразу – поклонилась еще раз, специально для них, а потом улыбнулась такой счастливой, влюбленной улыбкой, что у Варвары Сергеевны зашлось сердце. Она поняла, что улыбка принадлежала Юрию.

Этот вечер был долгим. Закончился он в ресторане, куда всех пригласил Вадим. В отдельном банкетном зале он заказал большой стол. И были тосты, был смех, и плакала счастливая Елена Семеновна, а Тенин, наверное, впервые за последние двадцать лет напился, как напиваются русские художники, не соблюдая никаких условностей и правил. Аня горячо целовала Алю и приговаривала, что хорошо бы у нее была такая талантливая сестра, а то ее братья все больше черт знает чем занимаются. Варвара Сергеевна, внимательно следившая за сыновьями, на какой-то момент потеряла бдительность и стала выяснять рецепт хитро приготовленной рыбы. Вадим почти не ел, почти не пил и почти не разговаривал. Он принимал поздравления молча, с улыбкой и шутливым поклоном. Юрий, сидящий подле Али, нет-нет да и поглядывал на старшего брата с победным видом. Наконец принесли кофе, пирожные и фрукты. Собравшиеся тихо, по-семейному занялись десертом. И тогда встал Вадим.

– Внимание! Прошу слова! – Его голос прозвучал негромко, но все услышали и замолчали. – Аля, дорогая. Сегодня уже было сказано столько восторженных слов в твой адрес, что, прибавь я что-нибудь еще, показался бы безудержным льстецом. Поэтому я не буду говорить о необыкновенном голосе, таланте, красоте, трудолюбии. Я скажу совсем о другом. Аля! Во всем виновата ты. Виновата в том, что я не доказал теорему Ферма, не открыл нового математического закона, не защитил диссертацию, не стал профессором. Ты виновата в том, что я разучился пользоваться логарифмической линейкой и не могу уже даже сформулировать теорему о транзитивности параллельных прямых в пространстве. Ты виновата в том, что моя жизнь пошла наперекосяк и превратилась в рискованный трюк – кто знает, что на уме у этих молодых амбициозных начинающих певиц, которые выстроились в очередь у дверей моей студии. Аля! Ты нарушили покой моей семьи и испортила характер моей жены. Она до сих пор сомневается в том, что правильный перевод слова «продюсер» – это производитель, изготовитель, создатель, а не сутенер, плейбой, донжуан. У моего друга и соратника Бочкина, который отсутствует за этим столом по уважительной причине, к тебе, Аля, свои счеты – твой успех и перспективы, нарисовавшиеся в связи с ним, отвратили его от сладкой мечты детства. Он теперь не хочет ремонтировать старые лимузины, его теперь больше интересуют возможности меццо-сопрано.

Вадим перевел дух и окинул взглядом притихших гостей. Все слушали его внимательно, но ни один из присутствующих не решил, как следует отнестись к прозвучавшим словам.

– Тебе показалось мало, дорогая моя Аля, и ты расстроила мои и так не безоблачные отношения с братом. Мы боролись за тебя более ожесточенно, чем военные альянсы борются за свое присутствие в третьих странах. Аля, я тебя недооценил – твое воздействие превосходит влияние Гольфстрима на побережье Европы. А потому, пока не поздно, пока в воронку твоей потрясающей энергетики нас окончательно не засосало, я принял следующее решение.

Вадим достал из портфеля несколько больших конвертов.

– Вот. Я передаю тебе три конверта – три предложения от трех крупнейших мировых сцен. Выбирай. Аля, это означает, что ты теперь не связана с нашим агентством никакими обязательствами. Между тобой, твоей славой и твоим успехом больше нет никаких посредников.

Вадим передал конверты Але:

– Это – Милан. Это – Вена. А это – Нью-Йорк. Ни больше ни меньше. Желать удачи не буду – зачем удача, когда уже есть слава.

Тишина, повисшая в зале, Вадима напугала. На мгновение ему показалось, что сейчас все присутствующие дамы, включая железную Елену Семеновну, упадут в обморок. Он опять вскочил и, как завзятый председатель профкома, постучал по рюмке.

– Минуточку, маленькое добавление. Прошу учесть, что при необходимости нашим агентством Але будет оказана любая помощь. – Он помолчал и добавил совершенно по-детски: – Абсолютно бесплатно.

Разъезжались все поздно, растревоженные услышанным.

– Варвара Сергеевна, как же Аля будет теперь без Вадима? – Мать Али не хотела отпускать от себя Варвару Сергеевну.

– Ну почему без Вадима? Он же сказал, что в любое время готов прийти на помощь. – Варвара Сергеевна произносила слова машинально. Случившееся она переживала не меньше Алиной матери. За решением старшего сына она разглядела отчаяние влюбленного человека, жертвующего всем ради любимой. Даже своим собственным чувством. Варваре Сергеевне было жаль Вадима, хотелось увезти домой, быть рядом, успокаивать. Словом, делать все, что она не делала никогда. Вместе с тем ее практический ум и жизненный опыт призывали не верить до конца тому, что они сегодня услышали от Вадима. Старший сын уже превратился в успешного дельца и вполне умелого дипломата. За его поступком могли стоять расчет и умысел.

Домой Вадим и Галя ехали в полном молчании. И дело было не в усталости. Им нечего было сказать друг другу. Завершилась история, которая, словно адская кислота, разъедала их жизнь и семью. Случившееся сегодня в ресторане Галя приняла на свой счет, на счет их с Вадимом отношений. Ее вечные придирки, дурное настроение, ревность – все это вылилось в этот его шаг. Но радости у Гали не было. Она с тяжелым сердцем думала о том, что произошедшее сегодня отныне ляжет виной на ее плечи. Жертва, принесенная Вадимом, меняет их местами. Отныне виноватой во всем будет она. «Что ж, придется постараться», – подумала Галя и сжала ладонь мужа. Он не ответил ей, не повернулся к ней, и Галя со всей женской проницательностью поняла, что случившееся сегодня не было случайностью, не было добрым жестом, не было деловым решением. Этот шаг был просчитан, просчитан умом и, как это ни странно, сердцем. Он отпускал Алю, чтобы та вернулась. Но вернулась свободная в своем выборе.

Самолет играл в поддавки со временем – он летел навстречу уходящему дню. Аля сидела у иллюминатора и листала книгу про Нью-Йорк.

– Твой брат – удивительный человек, – сказала она вдруг, обращаясь к своему спутнику.

«Тоска в ее голосе мне почудилась? Или мама была права? – Юра откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. – Как можно себя чувствовать победителем, если соперник не считает себя побежденным?»

Content

Наталия Миронина
Отказать Пигмалиону

Конец

Потери и приобретения

Старшенький

Младшенький

Поворот

У горы Капуцинерберг

Перемена декораций

Театр одного актера

Другая жизнь

Расскажите мне правду

Приобретения и потери