Сандра Браун

Влюбленные

Пролог

1976 г.,

Голденбранч, Орегон

Первые выстрелы в окруженном доме раздались в шесть пятьдесят три утра по местному времени. Они стали ответом преступников на требование сложить оружие, выдвинутое сотрудниками правоохранительных органов.

Осеннее утро выдалось хмурым. Солнце вставало в густой дымке: его лучи едва пробивались сквозь не успевший рассеяться предутренний туман. Несмотря на это, один из преступников все же сумел поразить цель. Выпущенная им пуля попала в заместителя федерального маршала[1], которого все звали Турком.

Гэри Хедли познакомился с ним буквально накануне, когда специальная группа, состоявшая из агентов ФБР и АТФ[2], сотрудников Шерифской службы и Службы федеральных маршалов, собралась в полном составе, чтобы обсудить детали предстоящей операции. Все ее участники сидели вокруг большой карты округа Голденбранч и пытались оценить препятствия, с которыми завтра им предстоит столкнуться на местности. Хедли отчетливо помнил, как кто-то из Службы маршалов сказал: «Эй, Турок, ты ближе к автомату — принеси мне колы, пожалуйста».

Настоящее имя Турка Хедли узнал лишь много позже, когда оперативники подводили неутешительные итоги операции и подсчитывали потери. Бандитская пуля попала ему на полдюйма выше верхнего края бронежилета, перебив дыхательное горло и артерию. Турок упал, не издав ни звука; скорее всего, он умер еще до того, как его тело коснулось усыпанной листвой земли. Хедли был ближе к нему, чем остальные, но сделать ничего не мог — только помолиться. Высунуться из-за укрытия означало такую же быструю смерть, поскольку преступники стреляли из верхних окон дома в каждого, кто пытался двинуться с места.

«Рейнджеры истины» патронов не жалели. Как видно, в доме боеприпасов было столько, что хватило бы на небольшую войну. Так, во всяком случае, казалось тем, кто, выполняя свой служебный долг, оказался этим сырым и промозглым утром в Голденбранче, у заброшенного дома на лесной опушке. Увы, агенты правоохранительных служб оказались абсолютно не готовы к столь ожесточенному сопротивлению. Всего несколько минут прошло после смерти Турка, а выпущенные бандитами пули уже нашли другую цель. Рыжеватый двадцатичетырехлетний парень, помощник шерифа, оказался недостаточно проворен, а может, его позицию выдал легкий парок дыхания, поднявшийся над укрытием. Раздался залп из шести стволов, и шесть пуль пробили старую перевернутую тачку, за которой прятался помощник шерифа. Пять из них попали в парня, причем три ранения были смертельными.

Группа агентов намеревалась захватить «Рейнджеров» врасплох и арестовать за многочисленные преступления. Столкнуться с вооруженным сопротивлением никто не рассчитывал — когда правоохранители планировали свою операцию, им казалось, что это самый маловероятный вариант развития событий. Однако захватить преступников без стрельбы не удалось, а если судить по тому, с какой яростью они ответили огнем на требование сложить оружие и выходить с поднятыми руками, сдаваться «рейнджеры» не собирались.

Что было, в общем-то, понятно. Крови эти люди никогда не боялись, да и терять им было нечего: в случае ареста каждому из них грозило несколько пожизненных сроков или смертная казнь. В доме их было семеро — шестеро мужчин и одна женщина, которые совершили двенадцать убийств и причинили государству гигантский материальный ущерб, взрывая правительственные здания и военные объекты. Несмотря на то что название группы — «Рейнджеры истины» — носило некий религиозный оттенок, фанатиками или приверженцами той или иной религиозной секты эти люди никогда не были. К идейным анархистам их тоже можно было причислить лишь с большой натяжкой, хотя они и делали вид, будто ведут «борьбу» с существующим порядком. За последние два года группа «рейнджеров» стяжала широкую известность, став подлинным проклятием всех правоохранительных агентств страны.

В своей борьбе неизвестно за что эти кровавые убийцы были не одиноки. В стране существовало еще несколько подобных мелких групп. Но все доморощенные террористы были далеко не так эффективны, поэтому полиция и ФБР обезвреживали их банды одну за другой. Только «рейнджеры» долгое время оставались неуловимы. Дерзкие, жестокие, непредсказуемые, они пользовались в преступном мире немалым авторитетом и поддержкой. Для тех, кто не одобрял деятельность правительства или был не согласен с его внутренней и внешней политикой, они превратились в некое подобие современных «робингудов». Эти-то недовольные, — а также те, кто когда-либо пострадал от властей, — и предоставляли «рейнджерам» убежища, снабжали оружием и взрывчаткой, а также сведениями, носившими служебный или секретный характер. Негласная поддержка позволяла анархистам наносить неожиданные и весьма эффективные удары по правительственным учреждениям, после чего они мгновенно исчезали. Конспирация у них была поставлена на высочайшем уровне, поэтому правоохранительным органам никак не удавалось выйти на их след. О «рейнджерах» вообще никто ничего не слышал, пока они не наносили очередной удар. В письмах, разосланных во все центральные газеты и телевизионные компании, анархисты бахвалились, что полиции и ФБР никогда их не взять, во всяком случае живыми.

Спецам действительно очень повезло, что они сумели обнаружить дом в Голденбранче, где скрывалась группировка. Началось с того, что ФБР установило наблюдение за неким нелегальным торговцем оружием, который, согласно агентурным данным, готовил крупную сделку. Никто не знал, что он уже давно поставляет боеприпасы и взрывчатку именно «рейнджерам», да и в этот раз его покупатель не был известен. В течение нескольких недель торговец трижды ездил в заброшенный дом в Голденбранче. С помощью телеобъектива сотрудникам наружного наблюдения удалось сделать несколько снимков, на которых он разговаривал с неизвестным, впоследствии идентифицированным как Карл Уингерт.

Карл Уингерт был главарем и идейным вдохновителем «рейнджеров».

Как только личность покупателя была установлена, ФБР, АТФ и Служба маршалов немедленно направили в Голденбранч своих агентов, которые организовали еще более пристальное наблюдение за торговцем. Сразу после возвращения из Голденбранча он был арестован.

Поначалу он отпирался, однако на четвертый день все-таки внял голосу разума (и советам адвоката) и рассказал все, что было ему известно о группе, обосновавшейся в заброшенном доме в Голденбранче. Известно ему, впрочем, было немного. Сам торговец встречался и разговаривал только с Карлом и не знал, — а может, не хотел говорить, — кто еще входит в боевую группу, сколько в ней сейчас человек и как долго «рейнджеры» намерены оставаться в Голденбранче.

Стало ясно, что действовать нужно без промедления, в противном случае террористы могли снова исчезнуть, и тогда ищи ветра в поле. Карл Уингерт давно занимал место в верхних строчках списков преступников, разыскиваемых ФБР, и его поимка считалась задачей приоритетной важности. Федеральные агенты запросили помощи у местных властей, которые давно получили ориентировки на поиск и арест членов группы Уингерта. В течение суток была создана оперативная группа и спланирована операция по задержанию «рейнджеров».

Но, как говорится, гладко было только на бумаге. Едва раздались выстрелы, агенты убедились, что «рейнджеры истины» намерены выполнить свое обещание и сдаваться живыми не собираются. Похоже, они твердо решили погибнуть, но остаться в истории как самая опасная и жестокая банда террористов. Впрочем, умирать они тоже не спешили! Оружия и патронов у них было достаточно, к тому же они занимали более выгодную тактическую позицию: прячась за толстыми бревенчатыми стенами, преступники вели из окон плотный огонь, который буквально пригвоздил агентов к земле. Оперативники прятались за своими машинами, за стволами деревьев, за полусгнившей поленницей и разбросанным перед домом древним сельскохозяйственным инвентарем, однако эти укрытия плохо защищали от выстрелов автоматических винтовок, к тому же «рейнджеры» оказались отменными стрелками. Любая попытка осаждавших здание выглянуть, чтобы оценить обстановку, вызывала новый шквал огня.

Ситуация сложилась патовая. Старший агент орегонского отделения ФБР Эмерсон запросил по рации вертолет, который мог обеспечить прикрытие с воздуха, однако из-за плохой погоды полицейские власти не спешили поднимать вертушку. По тревоге был поднят спецназ, но ему требовалось немало времени, чтобы добраться до Голденбранча: дороги в этой части штата — особенно после осенних дождей — были далеко не в идеальном состоянии. Оперативной группе оставалось только блокировать боевиков в доме и ждать, пока высокое начальство в теплых кабинетах примет то или иное решение. Агентам не разрешалось даже стрелять по боевикам — открывать огонь они могли только для самообороны или в случае, если «рейнджеры» решатся на прорыв.

— Начальство трясется как желе, потому что среди бандитов есть женщина, — мрачно сообщил Эмерсон, подползая к Хедли под прикрытием груды полусгнивших бревен. — И не дай Господь мы как-то нарушим гражданские права этих ублюдков! В этой стране у каждого убийцы есть гражданские права и свободы, и только у нас ни хрена нет — только свобода подыхать под пулями.

Хедли был новичком в команде, поэтому счел за благо промолчать.

— Мы — федералы, — продолжал Эмерсон, — а правительство начало терять авторитет у населения задолго до Уотергейта[3]. Нет, страна определенно катится к черту, если для того, чтобы уничтожить убийц, нам требуется разрешение какого-то чинуши-бюрократа!

В прошлом Эмерсон был военным; возможно, именно поэтому он предпочитал засаде решительные действия. Однако даже ему не хотелось устраивать в Голденбранче кровавую бойню, которая могла привести к гибели не только преступников, но и агентов. Двое уже погибли, и руководитель оперативной группы надеялся, что потери оперативников этим и ограничатся. Штурм имеющимися силами мог закончиться смертью многих, но и пассивное ожидание не было идеальным выходом. Преступники, особенно такие хитрые и изворотистые, как «рейнджеры», наверняка не собирались сидеть в доме, терпеливо дожидаясь, пока подойдет подкрепление. Им нужно было уходить, и как можно скорее, пока к дому не подтянулся спецназ на бронемашинах, а в воздухе не появились полицейские вертолеты.

Не успел Хедли об этом подумать, как дом на опушке снова огрызнулся огнем из всех стволов. Агенты вжались в землю, но одному из сотрудников АТФ пуля все же попала в ногу, причем, если судить по обильному кровотечению, была задета бедренная артерия. Опасное ранение могло угрожать жизни агента, особенно если не оказать ему немедленную помощь, но добраться до истекающего кровью парня не было никакой возможности.

Эмерсон бессильно выругался.

— Так и будем лежать здесь, пока они не перебьют нас по одному, мать его греби! — сказал он и снова что-то забубнил в рацию.

На этот раз Эмерсон получил разрешение отвечать огнем. По его команде агенты дали залп из автоматических винтовок и ручного пулемета. В течение пары минут они вели плотный огонь по окнам верхнего этажа, сумев отчасти подавить активность бандитов. Когда выстрелы из дома стали совсем редкими, Эмерсон приказал прекратить стрельбу. Никакого видимого результата их огневой натиск не дал, но за эти несколько минут раненый агент сумел наложить себе жгут и сделать перевязку, так что немного времени они выиграли. Теперь можно было подождать еще чуть-чуть.

Внезапно двери дома распахнулись, и оттуда с воплями выбежал какой-то мужчина. Он был с ног до головы покрыт кровью. В первые секунды агенты решили, что раненый бандит готов сдаться, однако это было не так. В каждой руке преступник сжимал по автомату. Отбежав от крыльца на несколько шагов, он принялся поливать укрытия агентов длинными очередями.

Это было намеренное самоубийство, и преступник не мог этого не понимать. Увы, причина, по которой он решил пожертвовать собой, стала ясна оперативникам намного позже.

Не дожидаясь команды, агенты открыли огонь по беснующемуся бандиту. Когда он упал и в ушах перестало звенеть от выстрелов, оперативники вдруг поняли, что из дома не доносится ни звука. Старый дом на опушке казался затихшим. Лишь расщепленный пулями ставень негромко поскрипывал на легком ветру.

Напряженная тишина длилась еще несколько минут, потом Эмерсон произнес:

— Я захожу. Прикройте.

С этими словами он слегка приподнялся, чтобы сменить магазин в автоматической винтовке. Хедли сделал то же самое.

— Я прикрою, — сказал он, и Эмерсон кивнул.

Остальные агенты остались на позициях, но взяли на прицел все окна. Пока Эмерсон и Хедли зигзагами бежали к крыльцу, из дома не раздалось ни единого выстрела. Но Хедли все равно было очень страшно. Обогнув распростертое на земле тело, они взбежали на крыльцо и, держа оружие наготове, прильнули к стенам по бокам от двери. Как они ни прислушивались, изнутри не доносилось ни звука. Несколько мгновений спустя Эмерсон рванул дверь и бросился в дом. Хедли — за ним. На первом этаже никого не было. Прикрывая друг друга, они двинулись по лестнице на второй этаж.

На втором этаже пол был скользким от крови, стены пестрели отметками от пуль, а воздухе остро пахло порохом. Возле окон лежали тела. Никто из бандитов не шевелился — все они были убиты огнем агентов.

— Чисто! — крикнул Эмерсон и, перешагнув через вытянувшееся на полу тело, заглянул в соседнюю комнату — небольшую спальню, где не было ничего, кроме пары старых матрасов на полу. В центре одного из матрасов темнело большое кровавое пятно.

Осмотр дома занял всего несколько минут. В доме было найдено четыре мертвых тела, пятый убитый бандит остался на лужайке перед домом. Оперативникам сразу бросилось в глаза, кого не хватает: главарь «рейнджеров» Карл Уингерт и его сожительница Флора Штиммель сумели сбежать, пока один из их подельников жертвовал собой, отвлекая на себя внимание агентов. Каким образом они выбрались из дома, тоже было ясно: отчетливо различимый кровавый след вел к задней двери дома и дальше в лес. Чтобы пройти по этому следу, не нужно было быть следопытом. В двухстах ярдах от дома кровавые пятна исчезали, а на влажной земле под листьями можно было различить отпечаток автомобильных колес. Двое оперативников сразу пошли по новому следу. Остальные бросились к своим машинам, торопясь продолжить погоню. Однако грунтовая лесная дорога очень скоро привела к узкой утоптанной тропинке, где следы терялись. Эмерсон сразу связался с начальством. Ему пообещали отправить на поиски полицейские патрули. И все же шансов, что местные копы сумеют обнаружить машину беглецов, было мало. Беглецы вполне могли бросить транспорт и двинуться через лес пешком. В густых зарослях, да еще в тумане, который в лесу оставался довольно плотным, даже с вертолета обнаружить их было крайне трудно.

Тем временем к месту боя подъехали специальные и санитарные машины, и даже два броневика с полицейским спецназом. Следом появились неизбежные спутники крупных происшествий — фургоны теле— и радиожурналистов, которых, впрочем, остановили у съезда с главного шоссе мили за две от дома на опушке. Сам дом и прилегающую территорию оцепили, чтобы собрать улики, сделать фотографии, все тщательно измерить и зафиксировать — и вывезти тела. Агентам было совершенно очевидно, что все это делается не только затем, чтобы восстановить достоверную картину происшедшего. Ведь что ни говори, а операция закончилась провалом. Теперь высокому начальству нужно найти козла отпущения, на которого можно было бы свалить вину за гибель сотрудников и бегство главного подозреваемого и его любовницы.

Да, объясняться и оправдываться им предстояло еще долго. Не только перед вышестоящим руководством, но и перед предвзятой, склонной к скоропалительным суждениям публикой, которая, как выразился Эмерсон, «не прощает невиновных».

Очень скоро мрачный дом заполнился самыми разными людьми: криминалистами, экспертами и техническими специалистами, каждый из которых занимался своей работой. Хедли и еще несколько агентов переходили из комнаты в комнату и отвечали на многочисленные вопросы, докладывая коллегам о ходе боя в подробностях. В какой-то момент Хедли позвали в крошечную спальню на втором этаже, где работал коронер. Склонившись над окровавленным матрасом, он, казалось, тщательно принюхивается к пятну, которое при ближайшем рассмотрении выглядело так, словно на него вдобавок кто-то помочился.

— Что здесь произошло? — спросил Хедли. — Что это такое? Моча?..

— Лучше, сынок. Гораздо лучше. — Пожилой коронер кивнул. — Это очень похоже на околоплодные воды.

— Что-о?! — Хедли показалось, что он ослышался. — Уж не хотите ли вы сказать, что Флора Штиммель…

Коронер снова кивнул.

— Пока шел бой, она родила ребенка. — Оглядевшись по сторонам, он поднял с пола какую-то тряпку и добавил: — А вот и его первая пеленка…

Глава 1

Наши дни

— Послушай, что у тебя с волосами?

— Так-то ты приветствуешь человека, который недавно вернулся с войны? Гх-м-м… Я тоже рад тебя видеть, Хэрриет.

К своему новому начальству Доусон Скотт относился достаточно презрительно и не скрывал этого. Презрение сквозило в каждом его движении, когда он сначала опустился в кресло напротив стола Хэрриет, а потом небрежно развалился в нем, скрестив вытянутые вперед ноги и сложив руки на впалом животе. Окинув начальницу еще одним беглым взглядом, Доусон демонстративно зевнул, прекрасно зная, какое это произведет впечатление.

Он едва не переборщил. Хэрриет сорвала с носа очки в украшенной стразами оправе и швырнула на стол. Стол из красного дерева с широкой полированной столешницей, в которой отражалось лицо Хэрриет, был символом ее нового высокого статуса — большого начальника, которому Доусон обязан был подчиняться.

Но он не желал прогибаться, и это злило Хэрриет сильнее всего.

— Я видела солдат, которые возвращались из Афганистана, — сказала она холодно. — Но никто из них не выглядел как раздавленное кошачье дерьмо.

И Хэрриет неодобрительно покосилась на его трехдневную щетину и на отросшие светлые волосы, которые доставали почти до плеч и смотрелись на редкость неряшливо.

Доусон насмешливо улыбнулся и театральным жестом прижал руку к груди.

— От меня, видимо, требуется вернуть комплимент. Сказать, как ты замечательно выглядишь? Что ж, те десять фунтов, которые ты набрала за время моего отсутствия, тебе очень к лицу.

Хэрриет смерила его еще одним уничтожающим взглядом, но ничего не ответила. Доусон же спокойно крутил большими пальцами сложенных на животе рук и одновременно оглядывал ее просторный кабинет. На несколько мгновений его взгляд задержался на большом панорамном окне с живописным видом на городской парк. Из-за деревьев виднелся купол Капитолия, на вершине которого, если присмотреться, можно было различить государственный флаг Соединенных Штатов.

Снова воззрившись на Хэрриет, Доусон растянул губы в улыбке.

— Неплохой кабинетик.

— Спасибо.

— И кого ты отсюда вышвырнула?

Хэрриет вполголоса выругалась, но Доусона это нисколько не удивило. Он уже не раз слышал от нее подобные слова. Бывало, Хэрриет выкрикивала их во весь голос по время совещаний и редакторских «летучек», когда кто-то оказывался настолько неблагоразумен, что пытался ей возражать. По-видимому, заняв кресло большого босса, она старалась сдерживаться, и Доусон тут же решил сделать все возможное, чтобы вывести ее из себя.

— А-а, не нравится?.. — проговорила Хэрриет, возвращая на лицо улыбку самодовольного превосходства. — Ничего, Доусон, придется тебе смириться. Теперь я сверху!

Доусон притворно вздрогнул.

— Ты — сверху?.. — повторил он. — Какой кошмар!.. Нет, подобного я даже представлять не буду.

Она бросила на него еще один раздраженный взгляд. Однако, похоже, решила не лишать себя удовольствия и произнести-таки заранее заготовленную речь.

— Теперь я заведую редакцией, — сказала Хэрриет с усмешкой. — Я одна, понятно? Это означает, что только я уполномочена одобрять готовые материалы, вносить поправки, отвергать представленные тобой идеи. Кроме того, я имею право давать тебе задания, если у тебя не будет собственных идей или они мне не понравятся… а мне почему-то кажется, что никаких свежих, перспективных идей у тебя в данный момент нет. Хотела бы я знать, чем ты занимался две недели с тех пор, как вернулся в Штаты. Пил?..

— У меня накопились отгулы, и я их использовал. Это было оговорено заранее и одобрено…

— …Моим предшественником…

— …Еще до того, как ты захватила его место!

— Я ничего не захватывала! — отрезала Хэрриет. — Я заработала это место, понятно? Заработала своим горбом!

Доусон слегка приподнял плечо.

— Как скажешь, Хэрриет.

Его безразличие было напускным. Недавняя перетряска редакционных кадров имела магнитуду не менее десяти баллов по шкале Рихтера и могла иметь очень серьезные последствия для его профессионального будущего. Еще в Афганистане Доусон получил мейл от одного из коллег, в котором тот сообщал о происшедших переменах. Электронное послание пришло задолго до того, как Доусон получил официальную рассылку, адресованную всем сотрудникам журнала. Содержание письма оказалось настолько тревожным, что дурные вести не могло смягчить даже расстояние, отделявшее Вашингтон от Кабула. Самым скверным было то, что кто-то из руководителей издательства, — возможно, чей-то племянник, не имевший никакого понятия о том, как издавать журнал новостей (как, впрочем, и о самих новостях), — назвал Хэрриет Пламмер самой подходящей кандидатурой на должность главного редактора. Дальнейшее было делом техники! Бюрократический аппарат заработал, и вскоре пожелание высшего руководства было выполнено.

На самом деле, другого такого же столь неподходящего человека для этой должности невозможно было и сыскать! Основная проблема заключалась в том, что Хэрриет была в гораздо большей степени корпоративным администратором, управленцем, нежели журналистом. Главной своей задачей на этом посту она считала любой ценой оградить издание от возможных судебных исков, которые могла вызвать излишне острая или проблемная статья. А это означало, что самые интересные материалы будут либо выхолащиваться до полной безобидности, либо вовсе сниматься с публикации и отправляться в корзину. С точки зрения Доусона, это могло ввергнуть журнал «Лицом к новостям» в крутое пике («лицом в дерьмо», как он выразился). Но его мнения никто не спрашивал.

Кроме того, Хэрриет была типичной стервой, напрочь лишенной лидерских качеств и задатков руководителя. Она презирала людей (в особенности мужчин), а наибольшую антипатию по иронии судьбы вызывал у нее именно Доусон Скотт. Сам Доусон подозревал, что в данном случае за причинами далеко ходить не нужно. Хэрриет элементарно завидовала его журналистскому таланту и тому уважению, которое его способности снискали среди коллег как в «Новостях», так и во всем профессиональном журналистском сообществе.

В тот день, когда Хэрриет стала главным редактором, причины ее враждебности потеряли всякое значение. Главное, антипатия никуда не исчезла, возможно, даже сделалась сильнее. И это было очень, очень плохо. Ничего хуже этого Доусон и представить себе не мог.

Во всяком случае, так ему казалось.

— Я намерена послать тебя в Айдахо, — сообщила Хэрриет.

— Зачем?

— Подготовишь материал о слепых воздухоплавателях.

— О ком о ком? — переспросил Доусон удивленно. Уж не ослышался ли он?

Прежде чем ответить, Хэрриет бросила ему через стол тоненькую папку.

— Наши молодые сотрудники уже сделали важную часть работы за тебя — нашли тему. С подробностями, которые они успели собрать, ты можешь познакомиться в самолете.

— Но хотя бы намекни, с чем мне придется иметь дело.

— Некие граждане, занимающие активную жизненную позицию, решили, что слепые люди тоже имеют право летать. Они нашли спонсоров, закупили все необходимое и стали катать слепых на воздушных шарах, наполненных горячим воздухом или каким-то газом, и… Нет, я вовсе не хочу сказать, что слепым разрешают управлять воздушными шарами после того, как они оторвутся от земли, однако… В общем, материал может получиться довольно интересным и занимательным. Можешь даже притвориться слепым, если сумеешь.

Последние слова Хэрриет только по форме напоминали шутку, на деле же в них звучало столько презрения, что Доусону стоило огромного труда сохранить невозмутимое выражение лица.

— Это и есть твои важные новости? — лениво протянул он, не делая ни малейшей попытки взять папку со стола.

Хэрриет лукаво улыбнулась. Точнее — попыталась улыбнуться, но у нее ничего не получилось.

— Для незрячих и слабовидящих людей это действительно важно, — ответила она с вызовом. Так что Доусону захотелось перепрыгнуть через стол и схватить ее за горло обеими руками, но он подавил желание. Мысленно досчитав до десяти, он отвернулся и снова взглянул за окно, где яркое полуденное солнце заливало своим светом широкие улицы и авеню Вашингтона.

— Слепые, насколько я знаю, не читают наш журнал, — заметил он. — Ты действительно уверена, что незрячие… э-э-э… пилоты стоят того, чтобы мы рассказали о них всей стране?

— Все будет зависеть от того, как и под каким углом будет подана информация. Тем более что в последние десятилетия в нашей стране людям с ограниченными возможностями уделяется повышенное внимание. В любом случае это достойный материал! Почему-то я не слышу в твоем голосе ни малейшего энтузиазма. В чем дело, Доусон?

— Все предельно просто, Хэрриет. Эта тема не для меня.

— Ты хочешь сказать — она тебе не по плечу?

Перчатка — пусть и невидимая — была брошена на самую середину сверкающего полировкой стола, и Доусон это отлично понимал.

— Я хочу сказать — я не пишу о подобных вещах. Святочные рассказики не мой конек, как ты отлично знаешь. Кроме того, обычно я сам нахожу, о чем мне писать.

— Так найди! — Хэрриет сложила руки на груди. — Дай мне наконец увидеть, как действует гений горячего репортажа, о котором мне все уши прожужжали! Я хочу своими глазами наблюдать работу великого журналиста, которого все хорошо знают и любят и которого превозносят до небес за свежесть взгляда, умение найти неожиданный ракурс и обнажить перед читателями всю подноготную сложной проблемы! — Она выдержала крохотную паузу. — Ну так что, Доусон?.. Будешь писать про слепых воздухоплавателей?

Из последних сил сохраняя невозмутимый вид, Доусон отрицательно покачал головой.

— Я использовал не все отгулы, — сказал он. — У меня есть еще по меньшей мере неделя.

— Ты и так отдыхал почти полмесяца!

— Мне этого мало.

— Почему?

— Потому что я вернулся из страны, где идет война.

— Тебя никто не заставлял торчать там… столько времени. Ты мог бы вернуться в любой момент.

Доусон усмехнулся одними губами:

— Не мог. Там было слишком много острых тем, о которых мне хотелось бы написать.

— Слушай, Доусон, кого ты пытаешься обмануть? — фыркнула Хэрриет. — Если тебе, как большинству мужчин, нравится щеголять в военной форме и играть в войнушку, что ж — времени у тебя было достаточно. Ты проторчал в Афганистане почти девять месяцев, причем за счет журнала, и… В общем, если бы две недели назад ты не вернулся сам, мне, как главному редактору, пришлось бы употребить власть, чтобы отозвать тебя оттуда.

— Полегче на поворотах, Хэрриет. Иначе я могу подумать, будто ты мне завидуешь.

— Завидую? Чему именно?

— Ни один из твоих материалов никогда не входил в шорт-лист Пулитцеровской премии[4].

— Ну, о том, что твои статьи номинированы на премию, мы знаем только с твоих слов. Допускаю, что это были просто слухи… которые ты сам же и распустил. Как бы то ни было, премию ты пока не получил, а раз так… В общем, иди работай. Я и так потратила на тебя слишком много времени, а у меня еще полно дел. Впрочем… — Она слегка приподняла тщательно подведенную бровь. — …Если Мистер Гений Журналистики желает сдать ключи от редакционной раздевалки, уговаривать не буду. Вольному воля! Бухгалтерия у нас работает каждый день, так что выходное пособие ты можешь получить уже сегодня, в крайнем случае — завтра. Что скажешь?

Она выждала несколько секунд, дожидаясь его ответа, потом покачала головой.

— Не хочешь?.. Так я и думала. В таком случае потрудись получить билеты на завтрашний самолет до Бойсе. Твое место 16-А. — Хэрриет швырнула на стол авиабилет. — Ты летишь рейсом региональной авиакомпании.

* * *

Доусон остановил машину перед аккуратным одноквартирным домом в Джорджтауне[5] и заглушил двигатель. Привстав с сиденья, он достал из заднего кармана джинсов небольшой флакончик с лекарством, вытряхнул на ладонь небольшую бледно-зеленую таблетку и отправил в рот, запив водой из пластиковой бутылки. Спрятав флакон обратно в карман, Доусон внимательно исследовал свое отражение в зеркале заднего вида.

Хэрриет не преувеличила — он действительно был похож на кошачье дерьмо.

Причем кошка была явно тяжело больна.

Увы, с этим Доусон ничего поделать не мог. Он как раз перебирал скопившуюся на столе почту, когда ему пришла эсэмэска от Хедли: «Приезжай. Немедленно».

В отношениях с Доусоном Хедли обычно избегал командного тона, следовательно, случилось что-то важное.

Бросив недоразобранную почту на столе, Доусон прыгнул в машину — и вот он на месте.

Выбравшись из машины, он двинулся по кирпичной дорожке, проложенной между цветочными клумбами. Дверь ему открыла Ева Хедли.

— Привет, красотка.

Шагнув через порог, Доусон крепко ее обнял.

Когда-то Ева Хедли действительно была обладательницей титула «Мисс Северная Каролина». И теперь, много лет спустя, она сохраняла значительную часть былой красоты. Ей уже перевалило за шестьдесят, а Ева по-прежнему была стройной, подтянутой. На ее лице почти не было заметно морщин, но главное — ее ум оставался все таким же острым, а врожденное очарование, приправленное несколько суховатым чувством юмора, стало еще сильнее.

Обняв Доусона в ответ, Ева отступила в сторону, пропуская его в прихожую.

— Не смей называть меня красоткой! — ворчала она, и Доусон слегка улыбнулся ее по-каролински картавому «р», благодаря которому даже самые резкие ее слова звучали достаточно мягко. — И вообще, я очень на тебя сердита. Ты вернулся в Штаты уже две недели назад, но за все время ни разу нас не навестил! Да и сегодня приехал только потому, что тебе звонил Гэри. В чем дело, Доусон?!

Она отступила еще на полшага и окинула его критическим взглядом.

— Господи, какой же ты худой! Тебя там что, не кормили?

— Да уж! Такой тушеной баранины по-брансуикски, какую готовишь ты, мне там точно не подавали, — усмехнулся Доусон. — И о банановых пудингах в тех краях тоже не слышали.

— Проходи, что встал… — Ева махнула рукой в сторону коридора и делано вздохнула. — Теперь я точно знаю, чего мне не хватало все девять месяцев, что ты торчал на другом конце земного шара.

— Чего же?

— Твоего трепа.

Доусон ухмыльнулся и, заключив ее лицо в ладони, нежно поцеловал в лоб.

— Я тоже по тебе скучал. — Выпустив ее, он кивнул в направлении гостиной и добавил, понизив голос до конфиденциального шепота: — Ну как он? Уже смирился или?..

— Нет, конечно! — так же шепотом ответила Ева. — Напротив, он…

— Можете не шептаться! — донесся из гостиной звучный мужской баритон. — Я все отлично слышу!

— Берегись!.. — проговорила Ева одними губами, и Доусон, подмигнув в ответ, прошел по коридору к дверям гостиной, где его уже ждал Гэри Хедли.

Едва войдя в знакомую комнату, Доусон испытал острый приступ ностальгии. Гостиная была полна воспоминаний. По этому старому паркету он когда-то катал свои маленькие машинки, а мать то и дело твердила не разбрасывать их и не оставлять где попало, чтобы кто-нибудь нечаянно на них не наступил. А вот за тем столиком в углу его отец и Хедли терпеливо обучали маленького Доусона древней мудрой игре в шахматы. А вот на этом диване Ева объясняла ему, как обратить на себя внимание девочки, в которую он впервые влюбился в шестом классе.

Впервые после возвращения из Афганистана Доусон почувствовал себя дома.

Супруги Хедли были его крестными, и к своим обязанностям они относились очень серьезно. Оба принимали самое деятельное участие в воспитании Доусона с того самого дня, когда его еще младенцем крестили в одной из городских церквей. Они всегда были готовы позаботиться о нем, если возникнет такая необходимость. Сам Доусон всегда относился к своим крестным отцу и матери очень тепло и любил их ничуть не меньше, чем своих настоящих родителей.

Он уже учился в колледже, когда его отец и мать погибли в автомобильной катастрофе. И хотя тогда он был уже почти взрослым, близкие отношения с супругами Хедли приобрели для него особое значение.

Это были его единственные, самые дорогие и родные люди на свете.

Разглядывая Доусона, Хедли неодобрительно нахмурился, как сделал бы на его месте настоящий отец, наконец-то дождавшийся своего непутевого сына. Гэри Хедли был намного ниже Доусона, который еще в школе дорос до шести футов и четырех дюймов[6], однако он всегда излучал такую силу и такую уверенность в себе, что разница в росте почти не бросалась в глаза. Сейчас Гэри было шестьдесят пять, но он до сих пор сохранил густые темные волосы, которые лишь на висках были чуть тронуты сединой. Ежедневная трехмильная пробежка, занятия в тренажерном зале и правильная диета, за соблюдением которой строго следила Ева, помогали ему поддерживать отличную физическую форму, которой могли бы позавидовать многие его ровесники.

— Судя по твоему виду, тебе здорово досталось, — изрек наконец Хедли, качая головой. — Как сейчас говорят «по полной программе».

— Можно сказать и так, — согласился Доусон. — Ты же знаешь, мы с Хэрриет никогда особенно не ладили, но сегодняшняя стычка получилась особенно неприятной. Она ведь теперь мой начальник.

— Я, собственно, имел в виду твою поездку в Афганистан, — сказал Хедли, когда Доусон опустился в предложенное кресло.

— Да, там действительно бывало нелегко! Но по сравнению с Хэрриет даже талибы могут показаться ангелами.

— Выпьешь?

Доусону очень хотелось выпить, да что там выпить — он бы отдал многое, чтобы напиться и ничего не помнить, но не мог же он сказать такое своему крестному! Разыгрывая нерешительность, Доусон бросил взгляд на часы:

— Мне кажется, для выпивки еще рановато…

— Где-нибудь на земном шаре уже наверняка наступило пять часов, — возразил Гэри. — Кроме того, у нас особый случай. Нужно же отметить возвращение блудного сына. Вот и треснем по рюмашке, пока Ева готовит упитанного тельца…

В его интонациях Доусону послышался упрек, и он отвел глаза.

— Извини, что не добрался до вас раньше, но… Мне нужно было многое доделать, привести в порядок мои записи и… и я еще не закончил. По правде говоря, я только-только начал. Конца этому не видно! Тем не менее мне показалось, что у тебя какое-то срочное дело. Вот я сразу и примчался. Что случилось?

— Срочное дело?.. Можно сказать и так. — Поднявшись, Хедли заглянул во встроенный бар, налил два бокала бурбона[7] и протянул один Доусону. Отсалютовав ему своим бокалом, Хедли сделал глоток.

— В последнее время я стал больше пить, — заметил он.

— Тебе это полезно.

— Для снятия стресса?

— Говорят, алкоголь действительно помогает.

— Ну, может быть… — с сомнением кивнул Хедли. — По крайней мере теперь я живу и знаю, что каждый день меня ждет маленькая радость. А то и две, если Евы нет поблизости…

— Думаю, у тебя хватает радостей и без виски.

— Ждать старости и смерти — в этом счастья мало.

— Знаешь, пожалуй, будет лучше, если Ева не услышит, как ты говоришь подобные вещи.

Хедли пробормотал себе под нос что-то неразборчивое и сделал еще один глоток.

— Напрасно ты относишься ко всему этому так… негативно. Ты просто еще не привык — ведь прошло, наверное, не больше месяца с тех пор, как ты узнал о…

— Двадцать пять дней, — уточнил Хедли.

— Тем более. — Доусон сделал из бокала деликатный глоток, хотя больше всего на свете ему хотелось выпить свою порцию залпом и потребовать еще одну.

— Довольно трудно вдруг оказаться не у дел после того как… Ведь я проработал в Бюро всю свою сознательную жизнь!

Доусон сочувственно кивнул, прислушиваясь к тому, как выпитый бурбон согревает тело, успокаивает нервы, приводит в порядок мысли. Он уже заметил, что алкоголь действует на него лучше и быстрее, чем лекарства: свою таблетку Доусон принял уже минут десять назад, но до сих пор не чувствовал никакого эффекта. А вот виски подействовал сразу.

— Но ведь твоя отставка пока остается неофициальной, — заметил Доусон. — Так что формально ты все еще на службе, не так ли?

— Формально — да, а фактически… Впрочем, какая разница? Через месяц я официально превращусь в пенсионера-бездельника.

— Через месяц? Ты накопил столько отгулов и сверхурочных?

— Да. Но говорю тебе как на духу: я готов работать вообще без выходных, лишь бы оставаться на службе как можно дольше.

— В таком случае могу посоветовать только одно: используй этот месяц, чтобы подготовиться к переходу от сложной, изматывающей работы к давно заслуженному отдыху.

— К отдыху, как же!.. — фыркнул Хедли. — Как только меня вытурят на пенсию официально, мы с Евой отправляемся в двухнедельный круиз на Аляску. Она даже билеты уже купила, зарезервировала номера в гостиницах и все такое…

— На мой взгляд, звучит неплохо. А разве ты имеешь что-то против круиза? Или против Аляски?..

— Ты хоть знаешь, что такое Аляска зимой? Мороз, снег, из отеля носа не высунешь… Не-ет, уж лучше пусть мне вырвут ногти пассатижами!

— Да брось! Не может быть, чтобы это было так страшно!

— Тебе легко говорить, ведь не ты туда поедешь, а я… Понимаешь, — доверительным тоном добавил Хедли, — Ева велела мне сходить к врачу и попросить у него выписать мне рецепт на «Виагру». На все две недели!

— Гм-м… Уж не хочет ли она, чтобы ты компенсировал ей все те одинокие, пустые ночи, когда ты торчал на работе вместо того, чтобы возвращаться домой?

— Что-то вроде того.

— Ну и что тут такого? Конечно, тебе придется потрудиться, но я уверен — вы оба останетесь довольны.

— Спасибо за сочувствие. — Хедли снова отсалютовал ему бокалом, глотнул бурбона и спросил: — А что у тебя произошло с этой твоей Драконшей? Ну, с Хэрриет?..

Доусон рассказал о разговоре с редакторшей и о репортаже, который та велела ему написать.

— Слепые воздухоплаватели? — переспросил Хедли, и Доусон пожал плечами.

— Так-так… — Откинувшись на спинку кресла, Хедли долго и внимательно рассматривал крестника, так что тот в конце концов почувствовал себя неловко под его взглядом.

— В чем дело? — не выдержал он наконец. — Тоже хочешь сказать, мол — оброс как папуас, да?

— Мне абсолютно безразлично, что у тебя на голове, — хладнокровно парировал Хедли. — Куда больше меня заботит, что творится внутри ее. Что с тобой происходит, сынок?

— Ничего.

Хедли только бросил на него еще один взгляд. Он ждал ответа — честного ответа, и Доусон, порывисто вскочив, отошел к окну. Подняв жалюзи, он долго рассматривал ухоженную лужайку перед домом.

— Я возвращался через Лондон и разговаривал с Сарой… — проговорил он после довольно продолжительного молчания.

Дочь Гэри и Евы Сара была на несколько лет старше Доусона, однако когда он был маленьким, его родители и супруги Хедли так часто встречались и проводили вместе так много времени, что для него она стала почти как сестра. Они дружили и заботились друг о друге до тех пор, пока Сара не вышла замуж и не уехала в Лондон, где ее супруг работал в крупном международном банке.

— Вот именно — разговаривал. Сара сказала, что в Лондоне ты не задержался. Даже не повидался с ней и Джеймсом!

— В Лондоне я был проездом, сделал одну пересадку. Расписание авиарейсов не позволяло мне…

Хедли громко фыркнул. Судя по всему, этот предлог не казался ему достаточно веским, чтобы пренебречь встречей с родственниками. Доусон и сам понимал, что предлог так себе, но ничего другого он сейчас просто не смог выдумать.

— Отличные бегонии, — сказал он, снова уставившись за окно. — Это Ева выращивает?

— Да, но особого ухода они, к счастью, не требуют. Здесь довольно подходящий климат для бальзаминовых.

— Ого! Ты уже и в цветах разбираешься?!

— Послушай, я задал тебе вопрос, — перебил Хедли. — Что с тобой происходит? Только не говори «ничего».

— Да нет, со мной правда все в порядке.

— Врешь. Вчера я смотрел по ящику какое-то кино про зомби. Так вот, ты мог бы сниматься в нем даже без грима.

Доусон вздохнул. Он всегда знал, что его крестный — человек упорный и настойчивый и сбить его со следа ему вряд ли удастся. Не оборачиваясь, он прислонился плечом к оконной раме.

— Я просто устал, только и всего. Девять месяцев в Афганистане кого угодно доведут до инфаркта. Враждебное население, адский климат, ядовитые насекомые и змеи, да и виски не достать ни за какие деньги. Кроме того, там почти нет женщин — только наши военнослужащие, а с ними лучше вообще не связываться, себе дороже выйдет. В наших частях очень жесткие дисциплинарные требования, поэтому любая интрижка чревата серьезными осложнениями для обоих партнеров, — пояснил он. — Тут десять раз подумаешь, а стоит ли оно того.

— Ты вернулся в Штаты две недели назад. По-моему, этого достаточно, чтобы найти женщину.

— Проститутки мне ни к чему. — Доусон опустил жалюзи и с улыбкой повернулся к Хедли. — Что касается приличных девчонок, то последняя из них вышла замуж за тебя.

Он пытался шутить, но морщины на лбу Хедли стали глубже. Поняв, что притворяться бессмысленно, Доусон погасил улыбку и, вернувшись в кресло, уставился на какую-то щербинку в полу.

— Мучают кошмары? — спросил Хедли напрямик.

— Сейчас уже лучше, — уклончиво ответил Доусон.

— Иными словами — все эти две недели ты почти не спал.

Доусон вскинул голову.

— Сейчас мне лучше, — раздраженно повторил он. — Непросто, знаешь ли, вот так, сразу, вернуться к мирной жизни, к обычным делам, привычкам.

— О’кей, предположим. Что еще?

Доусон отбросил назад упавшие на лицо волосы.

— Хэрриет! Та еще заноза в заднице! Она способна здорово осложнить мне жизнь.

— Только если ты ей позволишь.

— Но она посылает меня в Айдахо! В Айдахо, представляешь?!

— Что ты имеешь против Айдахо?

— Ничего. Равно как и против слепых. И против кипучей деятельности тех, кто любит летать на воздушных шарах, я тоже по большому счету ничего не имею, просто… просто это не моя тема. Я не пишу и никогда не писал о событиях такого масштаба. Неудивительно, что редакционное задание не вызывает у меня энтузиазма.

— Думаешь, тебе удастся нарыть что-нибудь получше?

Хедли задал этот вопрос небрежным тоном, но за ним явно что-то скрывалось — что-то вполне конкретное и достаточно важное. И интересное. Такое, что могло бы заинтересовать Доусона. Несмотря на подавленное настроение, репортер непроизвольно сделал стойку. Хедли был ему не только крестным отцом, но и близким другом и на протяжении многих лет служил для Доусона поистине бесценным источником информации о деятельности Федерального бюро расследований.

Правильно истолковав молчание Доусона, Хедли продолжил:

— Есть одно любопытное местечко… Город Саванна в Джорджии. До недавнего времени там проживал отставной капитан морской пехоты Джереми Вессон, отслуживший один срок в Ираке и два — в Афганистане. Герой-ветеран, награжденный кучей медалей и орденов. После службы в Афганистане он вышел в отставку и, похоже, слетел с катушек. Примерно пятнадцать месяцев назад этот парень завел бурный роман с замужней женщиной Дарлен Стронг. Для любовников дело закончилось скверно — обманутый муж Уиллард Стронг застукал обоих, что называется, с поличным. Послезавтра он предстанет перед судом округа Чатем по обвинению в двойном убийстве. Я хочу, чтобы ты отправился на процесс и как можно подробнее вник в суть дела. Что?.. — спросил он, увидев, что Доусон качает головой.

— Нет.

— Почему?

— В Саванне сейчас лето.

— Какое лето, опомнись! Сентябрь на дворе!

— Саванна расположена намного южнее Вашингтона. Там сейчас жарко, душно и влажно, а я отвык от такого климата. Уж лучше я поеду в Айдахо. Уголовщина — не моя специальность, к тому же этот парень, Вессон, был военным, афганским ветераном, а я сыт войной по горло. Я просто не хочу писать о мертвом морпехе — в последнее время мне слишком часто приходилось сталкиваться со смертями. Знаешь… — задумчиво добавил Доусон, — быть может, на самом деле задание, которое дала мне Хэрриет, это именно то, что мне сейчас нужно. История о слепых воздухоплавателях, она… насквозь позитивна. Она дарит надежду, бодрит, вселяет оптимизм и веру в победу человеческого духа. Никаких тебе оторванных конечностей! Никакого пропитанного кровью камуфляжа! Никаких укрытых национальным флагом цинковых гробиков с трупами наших славных парней!..

— Я еще не сказал тебе главного.

— Ну так говори же, и покончим с этим, — мрачно заметил Доусон. — Только имей в виду: скорее всего, я все равно откажусь.

— В ходе расследования полиция нашла на одежде Дарлен следы спермы Вессона. Это, разумеется, поможет прокурору выстроить дело против рогоносца Уилларда, но фишка в другом…

— В чем же?

— Наш агент-резидент в Саванне — мой старый друг, когда-то мы с ним даже болели за одну бейсбольную команду. Звать его Сесил Кнуц.

— Агент-резидент?

— Да, есть у нас такая должность. Иными словами, Сесил — большой начальник в Управлении ФБР штата.

— И что?

— Сесил получил отчет из Объединенной системы данных ДНК. Они исследовали сперму Вессона, и выяснилось, что такой образец уже имеется в базах.

— Ты хочешь сказать, что Вессон уже был зарегистрирован в системе?

— Вот именно. Причем довольно давно.

Хедли сделал паузу, чтобы допить оставшийся в бокале виски. Доусону, впрочем, было ясно, что старый друг просто пытается таким незамысловатым способом подогреть его интерес. Он коротко кивнул и сказал:

— Ладно, ты меня заинтриговал. Давай выкладывай, что там у тебя.

Хедли отставил в сторону опустевший бокал и слегка подался вперед.

— Образец ДНК капитана морской пехоты Джереми Вессона совпал с образцами, полученными нашими экспертами при исследовании пеленки, которую мы много лет назад нашли в Голденбранче — в той самой комнате, где Флора Штиммель родила своего ребенка.

При этих словах Доусон невольно вздрогнул. Он был не просто заинтригован: сейчас его лицо выражало крайнюю заинтересованность и тревогу.

— Прежде чем ты задашь свой вопрос, — сказал Хедли, внимательно наблюдавший за выражением лица крестника, — я скажу только одно: ошибка исключена. Ее вероятность не больше одной сотой… нет, даже одной тысячной процента. Никаких сомнений быть не может! Образец, полученный нами в семьдесят шестом, и аналогичная проба капитана морской пехоты Вессона идентичны. Кстати, образец ДНК Флоры нам тоже удалось выделить из образцов крови и околоплодных вод. Так что мы можем с уверенностью утверждать: ребенок, биологический материал которого остался на пеленке, ее сын. И этот ребенок, видимо, Джереми Вессон… Кстати, его возраст не противоречит подобному выводу. Лично я на сто процентов уверен, что он — сын Карла и Флоры.

Доусон сам не заметил, как поднялся и отошел к камину. Там он остановился и обернулся к Хедли.

— Я… я хорошо понимаю, какое значение все это имеет для тебя, — проговорил он. — Но…

За годы службы в ФБР Гэри Хедли сделал блестящую карьеру. Многие ему завидовали. Сам он, однако, был далек от того, чтобы почивать на лаврах. Ему так и не удалось выследить и арестовать Карла Уингерта и Флору Штиммель, и эта единственная его неудача до сих пор отравляла ему жизнь. Пока эти убийцы оставались на свободе, Хедли не мог считать свой долг исполненным до конца. Именно по этой причине он не стремился на покой, однако его фактически уже состоявшаяся отставка означала, что ему придется прекратить охоту, которой он отдал столько сил. Доусон отлично это понимал и сочувствовал крестному. Ничего подобного он не заслуживал. Но как исправить положение? Доусон не знал и поэтому злился.

— Почему этот Кнуц вообще счел нужным ввести тебя в курс дела? — резко спросил он.

— Он знает, сколько лет я ловлю этого мерзавца и его сожительницу, — ответил Хедли. — Мы с ним вместе работали в Теннесси в конце восьмидесятых, когда я расследовал одно из преступлений этой кошмарной парочки. Тогда-то я и сказал ему, что у меня с этими типами личные счеты. И вот теперь Кнуц сообщил мне последние новости… Впрочем, ему уже известно о моей отставке, так что с его стороны это скорее любезность по отношению к другу и без двух недель бывшему коллеге… Именно поэтому, кстати, Кнуц постарался не сообщить мне ничего лишнего — никаких подробностей. Он, впрочем, намекнул, что очень тщательно исследовал прошлое этого Вессона, пытаясь найти хоть что-то, что связывало бы его с Карлом и Флорой.

— Ну и как? — Доусон вопросительно приподнял бровь. — Твой старый приятель что-нибудь нащупал?

— Ничего. Ровным счетом ничего. — Хедли покачал головой. — Копия свидетельства о рождении, которую Джереми представил, когда завербовался на военную службу, была выдана в Огайо. Судя по этой бумажке, он появился на свет в семье мистера и миссис Вессон, которые растили и воспитывали своего единственного ребенка вплоть до совершеннолетия. Школу он закончил в своем родном городке в Огайо, затем прослушал курс в Техасском технологическом и, наконец, завербовался в морскую пехоту. Обычная история. Ничего примечательного, если не считать бурного романа с женой Уилларда Стронга.

— То есть он никогда не проявлял никаких склонностей к экстремизму или терроризму? — удивился Доусон.

— Никаких, насколько нам известно.

— А что говорит по этому поводу Кнуц?

— Он посоветовал мне оставить все как есть. Так сказать, не ворошить старые угли. У ФБР сейчас и без того хватает забот… ну а если честно, то судьба Карла и Флоры уже давно никого не волнует. Считается, что они, по всей вероятности, умерли. Последнее преступление, которое по некоторым косвенным признакам было совершено шайкой Уингерта, произошло аж в девяносто шестом… Я имею в виду ограбление военных складов в Нью-Мексико.

— Да-а, семнадцать лет назад… — протянул Доусон. — За это время многое могло случиться.

— Но это вовсе не означает, что оба действительно умерли.

— Но, насколько я понял, никакие улики и никакие указания на то, что они живы и продолжают совершать преступления, не попадались тебе уже почти два десятка лет. А раз так, не логичнее было бы предположить, что Карл и Флора скончались?

— К черту предположения! Я должен знать! Понимаешь? Знать наверняка! Только тогда я смогу вздохнуть спокойно.

— Допустим, они состарились и отошли от дел. Какая тебе, в конце концов, разница, живы они или умерли?

— Большая! — отрезал Хедли, бросая на своего воспитанника мрачный взгляд.

— О’кей, я понимаю. — Доусон кивнул. — Но этот капитан-ветеран, который, вероятно, был их сыном…

— Никаких «вероятно», — перебил Хедли. — Я знаю, что был.

— Откуда ты можешь это знать?

— Анализ ДНК не врет.

— Но вдруг эксперты ошиблись?..

— Теоретически такое возможно, но практически… — Хедли покачал головой. — Нет, я уверен, что все так и есть.

— Ладно, пусть это их сын…

— Разве тебе не интересно, где он жил после Голденбранча? Что с ним произошло и как он оказался в Огайо?

— Абсолютно неинтересно.

— Почему-то я тебе не верю.

— А напрасно. Какой смысл рыться в его биографии, если, как ты говоришь, мистер Стронг прикончил этого героического морпеха после того, как застукал его со своей женой?

— А мне кажется, что ты не прочь разобраться в этой истории.

— Вот и нет.

— Тогда сделай это для меня.

— Но ведь он же мертв! — воскликнул Доусон. — Мертв, понимаешь?! На этом ниточка обрывается. Так называемая история закончилась.

— Если ты раскопаешь все подробности его жизни, статья может стать самой сенсационной в твоей карьере.

— Как история Карла и Флоры — в твоей?!

Внезапно оба осознали, что почти кричат. Хедли даже бросил настороженный взгляд в сторону двери, опасаясь, что Ева захочет выяснить из-за чего сыр-бор. Доусон подумал о том же, поскольку добавил потише:

— Почему бы тебе самому не отправиться в Саванну? Там ты и узнаешь все подробности, которые так тебя волнуют.

— Потому что, если это сделаю я, Ева со мной разведется, — проворчал Хедли. — Кроме того, я фактически уже бывший фэбээровец. И если появлюсь в суде, то… Буду выглядеть просто жалко, понимаешь? Как полоумный старик, который свихнулся на своей работе и не понимает, что его время давно вышло.

Доусон пригладил рукой волосы и прерывисто вздохнул. Он искренне и глубоко любил крестного и прекрасно знал, насколько важна для него эта история. Хедли хотел поставить в этом деле точку — только так он мог успокоить свои совесть и профессиональное самолюбие, которое, конечно же, было сильно уязвлено тем, что Карл и Флора столько времени оставались неуловимыми, несмотря на все предпринятые им усилия. И все же Хедли просит слишком многого. Командировка в Афганистан далась Доусону слишком тяжело, ввергла его в глубокую депрессию, которая никак не проходила. Даже в лучшие дни, которые теперь выдавались не слишком часто, он чувствовал себя подавленным и разочарованным. Все его журналистские инстинкты погасли, работа не вызывала ничего, кроме отвращения. Меньше всего сейчас ему хотелось ковыряться в истории, которая вызывала у него серьезные сомнения, несмотря на все уверения Хедли. По большому счету, Доусону было совершенно наплевать, являлся ли покойный Джереми Вессон сыном Карла и Флоры или нет.

— Извини, — сказал он негромко. — Но даже если бы Хэрриет не послала меня в Айдахо с идиотским заданием, я бы все равно не поехал в Саванну. Твой друг Кнуц прав: ворошить прошлое чаще всего бессмысленно.

Хедли бросил на него испытующий взгляд. Но, убедившись, что Доусон не собирается менять своего решения, ничего не сказал, лишь тяжело вздохнул. Его плечи слегка поникли. Плеснув себе еще немного бурбона, он выпил его одним глотком и сменил тему разговора. Чуть позже Ева, заглянув в комнату, пригласила Доусона остаться на ужин, но он отказался, сославшись на необходимость собирать вещи для поездки в Айдахо — к слепым воздухоплавателям. После этого, стараясь как можно реже встречаться взглядом с Евой и Хедли, Доусон поспешил откланяться.

К тому моменту, когда он вернулся в машину, его лицо было обильно покрыто испариной, и жаркая погода была повинна в этом лишь отчасти. Чувствуя, что не в силах совладать с нервами, Доусон на первом же светофоре, где ему пришлось остановиться на красный сигнал, принял еще одну таблетку из заветного флакончика. Пробки на шоссе, ведущем из округа Колумбия в Виргинию, тоже не добавили ему спокойствия и не улучшили настроения. Когда Доусон добрался наконец до своей квартиры в Александрии, он был до крайности раздражен и зол.

Он как раз снимал ботинки, когда засигналил его мобильник — пришло текстовое сообщение от Хедли. СМС гласило:

«Я не сказал тебе еще одну вещь. Думаю, она заинтересует тебя по-настоящему».

Доусон отлично понимал, что Хедли намеренно его дразнит, разжигает любопытство в надежде добиться своего, поэтому ответил:

«А я думаю — она меня НЕ заинтересует».

Ответ пришел через считаные секунды:

«Джереми Вессон только считается мертвым. Тела так и не нашли».

Глава 2

— Мистер Джексон, вы готовы допросить вашего свидетеля?

Помощник окружного прокурора поднялся:

— Да, ваша честь. С вашего позволения, я намерен пригласить в этот зал мисс Амелию Нулан.

Как и большинство собравшихся в зале суда зрителей, Доусон машинально повернулся к широким двойным дверям в дальнем конце зала. Бейлиф уже отворил их и зна́ком пригласил войти бывшую миссис Джереми Вессон.

Сегодняшнее судебное заседание было третьим по счету. Началось оно с того, что первый свидетель — профессор-ветеринар (его имя и научные регалии были записаны в блокноте Доусона, чтобы в случае необходимости можно было сослаться на показания профессора) — долго и нудно рассуждал о пищеварительном процессе собак вообще и питбулей в частности. Обвинителю понадобилось почти два часа, чтобы продраться сквозь научную терминологию и добраться до фактов. А факты были таковы: в пищеварительном тракте трех из шести питбулей, которых Уиллард Стронг незаконно содержал для участия в собачьих боях (и которых пришлось усыпить, чтобы добыть необходимые доказательства), были обнаружены фрагменты тела его супруги Дарлен.

Второй свидетель, главный медицинский эксперт округа, подтвердил, что упомянутые фрагменты действительно принадлежат миссис Стронг и что они полностью соответствуют ранам, обнаруженным на трупе женщины, который полиция обнаружила в собачьем вольере.

Дарлен, однако, убили вовсе не собаки. Государство требовало для предполагаемого преступника смертной казни. Главный государственный обвинитель Лемюель Джексон — опытный и умный юрист с отличным послужным списком (количество обвинительных приговоров, которых ему удалось добиться, исчислялось двузначной цифрой) — делал все, что было в его силах, чтобы убедить присяжных: расследуемое преступление было совершено с особой жестокостью и, следовательно, преступник представляет собой реальную угрозу обществу. Именно поэтому Джексон особенно настойчиво добивался, чтобы в судебных протоколах непременно нашел свое отражение тот факт, что тело убитой женщины было намеренно помещено в вольер с собаками, которых несколько дней не кормили с целью подготовки к незаконным боям. Додумывать, что произошло дальше, обвинитель предоставил присяжным. И надо сказать, что некоторые из них, наделенные, по всей видимости, непомерно живым воображением, позеленели буквально на глазах.

Образцы крови, найденной на полу вольера, а также кусок кожи с головы с остатками волос на ней, обнаруженный в желудке одного из питбулей, позволяли предположить, что такая же участь постигла и капитана морской пехоты Джереми Вессона.

К тому моменту, когда адвокат обвиняемого Майк Глизон закончил перекрестный допрос медэксперта, на часах было уже начало первого. Судья объявила перерыв на обед до половины второго, хотя Доусон и сомневался, что присяжные и зрители будут в состоянии проглотить хотя бы кусочек.

Но перерыв быстро закончился. В зал вызвали третьего на сегодня свидетеля.

Чтобы лучше подготовиться к работе, Доусон прочел в газетах и в Интернете все, что сумел найти о процессе. Возможно, он даже видел там фотографии бывшей миссис Вессон, которую еще до начала судебных слушаний осаждали репортеры. Но до сегодняшнего дня Доусон почти не обращал на нее никакого внимания.

Сегодня все переменилось.

Женщина, которая быстро шла по центральному проходу, направляясь к свидетельскому возвышению, нисколько не напоминала ту миссис Вессон, портрет которой Доусон набросал в своем воображении. Почему-то ему казалось, что она должна быть похожа на Флору Штиммель, лицо которой он несколько раз видел на ориентировках и объявлениях о розыске. Предполагаемая мать покойного морпеха производила впечатление женщины неотесанной, грубоватой, несдержанной и не слишком образованной, но Амелия Нулан оказалась полной ее противоположностью. Доусон подумал об этом, как только увидел аристократическую бледную руку, которую мисс Нулан подняла, чтобы принять присягу, и ее изящно очерченную скулу, поразившую его совершенством очертаний. Казалось, эта женщина принадлежит к совершенно иной, особой породе людей. Внешностью, манерами, умением держаться она превосходила всех, кто оказался сегодня в зале судебных заседаний, не исключая самого Доусона. Пожалуй даже, в первую очередь — Доусона.

Только потом он обратил внимание на ее костюм. На мисс Нулан была прекрасно пошитая светлая юбка и такого же цвета блузка (правда, из более тонкой материи), поверх которой она надела светло-синий жакет. Густые золотисто-каштановые волосы были собраны в «конский хвост» — не слишком тугой, так что несколько локонов, выбившихся из-под заколки, обрамляли красивое, аристократическое лицо с точеными чертами. Единственными украшениями, которые она себе позволила, были пара пуссетов с бриллиантами и часы на золотом браслете. В целом, мисс Нулан проявила достаточно тонкий вкус, одевшись не слишком шикарно, но и не чрезмерно строго: в самый раз для судебного заседания.

Впрочем, бывшая жена Джереми Вессона и должна была заинтересовать Доусона, поскольку он, как-никак, приехал в Саванну в качестве журналиста. Он просто обязан был задать мисс Нулан множество вопросов, чтобы написать максимально подробный и точный отчет — если не для журнала, то для Хедли. Доусон, однако, сразу почувствовал, что женщина, поднявшаяся на возвышение для свидетелей, разбудила в нем нечто большее, чем профессиональное любопытство. Это обстоятельство, однако, только заставило его разозлиться на себя еще сильнее. Доусон прекрасно понимал, что в его нынешнем состоянии никакие дополнительные осложнения — такие, например, как потеря репортерской объективности, — ему абсолютно не нужны. У него и без этого хватало проблем, с которыми он не мог справиться.

Размышляя обо всем этом, Доусон еще раз мысленно проклял Хедли, который втянул его в это дело. Ехать в Саванну ему совершенно не хотелось, но после того, как крестный выложил на стол свой главный козырь, Доусон понял, что другого выхода у него просто нет. Сборы были недолгими: на следующее же утро он сдал полученный в редакции билет до Айдахо и сел на рейс до Саванны.

Уже из Саванны — стоя в очереди к стойке аренды автомобилей — он позвонил Хэрриет.

— Ты уже в Бойсе? — уточнила редактор.

— Нет. Я решил изменить маршрут, — ответил он и не без мстительного удовольствия подумал о том, как Хэрриет сидит за своим роскошным полированным столом и буквально дымится от бессильной ярости.

— Я дала тебе задание, Доусон.

— А я нашел другое, получше.

— Какое же?

— Это пока секрет.

— Доусон, где ты?!

— Работаю над новой темой. — Он усмехнулся.

— Ты… ты… — Казалось, Хэрриет не находит слов. — Да будь ты проклят!..

— Постараюсь держать тебя в курсе. Как только будут новости, я позвоню. — И он дал отбой, прежде чем Хэрриет успела обрушить на него поток отборнейших оскорблений.

Вынужденный сам оплачивать свои расходы (во всяком случае, в первое время), Доусон снял номер в относительно дешевом отеле. Первым делом он принял душ, потом заглянул в мини-бар, включил «И-Эс-Пи-Эн»[8] и завалился на кровать с ноутбуком в одной руке и доставленным коридорной службой чизбургером в другой. То и дело откусывая от бургера большие куски, Доусон просмотрел сайты новостей, где могли бы найтись материалы относительно убийства, в котором обвиняли Уилларда Стронга. Преступление казалось действительно ужасным, поэтому, когда Доусон закончил читать статьи, в желудке у него образовался плотный комок. Впрочем, Доусон предпочел приписать спазм действию не слишком качественного «Табаско», в который он макал свой бутерброд. В глубине души, однако, приходилось признать, что томатный соус ни при чем. В сотый раз он спросил, зачем позволил Хедли втравить себя в эту авантюру? Его живой и изобретательный ум мог бы предложить десяток причин — реальных и мнимых, — однако все они не имели никакого отношения к истине. Проблема — и Доусон это тоже знал — была вовсе не в Хедли. Проблема была в нем самом. После командировки в Афганистан он был далеко не в порядке, и на поездку в Саванну согласился только потому, что надеялся: новая работа даст ему возможность излечиться, снова стать целым, снова стать собой.

Недаром говорят, клин клином вышибают. Так, может, и это дело поможет ему прийти в себя?

В зоне военных действий Доусон провел почти девять месяцев и до сих пор боролся с последствиями. Впрочем, двух недель, чтобы опомниться, было явно мало. Воспоминания прилипли к нему, словно паутина — невесомая, почти невидимая, но невероятно прочная, — и избавиться от них ему никак не удавалось.

Разумеется, раньше талантливому репортеру не доводилось бывать в таких серьезных переделках, как, вероятно, капитану морпехов. Тому же Джереми Вессону досталось по полной программе — не зря же в дополнение к куче орденов и медалей он заработал посттравматическое стрессовое расстройство[9], которое когда-то называлось «вьетнамским синдромом» и которое, в конечном итоге, стоило Джереми и семьи, и самой жизни. Одно это делало его самым подходящим героем статьи, способной прозвучать современно и остро, хотя именно этой темы Доусону хотелось избежать: в конце концов, он сам испытал — и продолжал испытывать сейчас, — что́ происходит с нормальным человеком, побывавшим в «горячей точке».

Кроме того, было еще одно обстоятельство, благодаря которому Доусон воспринимал историю капитана Вессона как дело достаточно личное. Его крестного мучил вопрос: действительно ли Джереми был сыном Карла Уингерта и Флоры Штиммель? И если да, то живы ли они или умерли? Сам он мог бы обойтись без ответов на эти вопросы, однако для Хедли это было жизненно важно. Доусон чувствовал себя обязанным сделать для крестного все, что было в его силах.

Вот почему он все же вылетел в Саванну, хотя и проклинал себя на все лады за то, что связался с этим делом. Впрочем, с журналистской точки зрения история капитана Вессона действительно была настоящим кладом. Ни один репортер на его месте не смог бы устоять перед соблазном написать сенсационную статью о человеке, который, являясь потомком скрывающихся от правосудия террористов и убийц, получил нормальное воспитание и образование, а потом достойно служил своей стране в рядах вооруженных сил, пока в конце концов не вернулся с войны морально и психологически сломленным, что и привело его к трагической и бесславной смерти.

С точки зрения Доусона, это был современный американский вариант классической древнегреческой трагедии, способный стать основой не только для журнальной статьи, но и для полноценного романа.

Обо всем этом Доусон размышлял почти до вечера. Потом он выключил ноутбук, принял снотворное, проглотил «Пепто-бисмол»[10], чтобы нейтрализовать действие «Табаско», и улегся в постель. Минут через десять Доусон снова встал, чтобы принять еще одну таблетку, только на этот раз он запил ее большой порцией виски из мини-бара.

Несмотря на это, ночью ему все равно приснился кошмар.

В результате на первое судебное заседание Доусон отправился с тяжелой головой. Он, впрочем, все равно выехал заранее. Конечно, не для того, чтобы занять место в переднем ряду, а наоборот — чтобы сесть сзади, поближе к выходу. Так он мог быстро и без помех уйти, если такая необходимость вдруг возникнет.

Первое заседание суда оказалось достаточно скучным и не радовало сенсационными событиями (бо́льшую его часть заняла процедура отбора присяжных). Не дожидаясь окончания, Доусон отправился на Ривер-стрит, где принялся один за другим обходить местные бары в надежде, что это поможет ему скоротать остаток вечера. Помимо виски, в барах хватало доступных женщин, и Доусон невольно подумал о том, что секс хоть на время отвлек бы его от тяжелых мыслей и гнетущих воспоминаний. Но он так и не воспользовался ни одной из представившихся ему возможностей, хотя в предложениях — как замаскированных, так и вполне откровенных — недостатка не было. Нет, он, конечно, знакомился и с женщинами, и с мужчинами, но эти кратковременные дружбы и симпатии длились ровно столько времени, сколько было необходимо, чтобы опустошить один-два стаканчика. После чего Доусон перекочевывал в соседний бар, чтобы снова завести с очередным незнакомцем или незнакомкой ничего не значащий разговор на какую-нибудь отвлеченную тему. Так он убил несколько часов. Бары стали закрываться, и Доусону оставалось только вернуться в отель — в дешевый, грязноватый номер, где его терпеливо дожидались тревожные, пугающие сны.

Примерно в том же ключе прошел и второй день. Репортер уже начал подумывать о том, под каким благовидным предлогом мог бы отказаться от работы на процессе. И только появление бывшей жены Вессона заставило его изменить свое отношение к происходящему.

* * *

Ладонь, которую Амелия положила на Библию, чтобы принести клятву «говорить только правду и ничего, кроме правды», слегка вспотела, и, садясь на скамью для свидетелей, она незаметно вытерла ее платком. Подняв взгляд, она увидела направляющегося к ней Джексона.

— Позвольте поблагодарить вас, мисс Нулан, что вы смогли прийти сюда сегодня, — вежливо начал помощник окружного прокурора. — Будьте добры, назовите ваше полное имя и фамилию. Это необходимо для протокола заседания.

— Амелия Вэр Нулан.

— Это ваша девичья фамилия?

— Да. Я решила вернуть ее себе сразу после развода с Джереми.

Джексон слегка улыбнулся:

— В нашем штате фамилия Нулан известна многим.

— Благодарю вас, сэр.

Джексон снова улыбнулся и, обернувшись, посмотрел туда, где за отдельным столиком сидели обвиняемый и его адвокат.

— Скажите, пожалуйста, мисс Нулан, вам знаком ответчик?

Впервые с тех пор, как она вошла в зал суда, Амелия посмотрела на Уилларда Стронга. Он сидел, опустив мясистые плечи, и мрачно смотрел на нее исподлобья. Лоб у него был массивным и низким, а глубоко посаженные глаза излучали угрозу. Уиллард был аккуратно причесан и даже одет в костюм, который выглядел бы достаточно прилично, не будь он ему мал минимум на размер, а то и на два. Однако это обстоятельство не казалось Амелии ни комичным, ни нелепым. Напротив, от всей его неподвижной фигуры так и веяло грубой, почти животной силой и опасностью.

— Да, — подтвердила Амелия, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Нас познакомил Джереми.

— Не припомните, когда именно это произошло?

— Двадцать второго февраля 2011 года, — без промедления ответила она.

— Вы запомнили точную дату? Почему?

— В этот день моему старшему сыну Хантеру исполнилось четыре года.

— Не могли бы вы рассказать суду, при каких обстоятельствах вы познакомились с ответчиком?

— Тогда… тогда мы с Джереми уже жили отдельно, хотя еще не были разведены официально. До конца бракоразводного процесса я была назначена временным опекуном обоих наших сыновей. Я разрешила Джереми прийти на день рождения к Хантеру. Но он заявился не один. С ним были Уиллард и Дарлен Стронг.

— Вам приходилось встречаться с этими людьми раньше?

— Нет, никогда, но их имена были мне знакомы. Джереми их часто упоминал.

— Как бы вы описали их в тот день? Как они выглядели?

— Вы имеете в виду…

— В каком состоянии все трое приехали на день рождения вашего сына?

— Они были пьяны.

Адвокат Стронга вскочил:

— Протестую, ваша честь!

— Хорошо, я попробую перефразировать вопрос, — быстро сказал Джексон, прежде чем судья успела вмешаться. — Скажите, мисс Нулан, не показалось ли вам, что все трое ваших гостей выпили слишком много спиртного?

Глизон попытался снова заявить протест, но судья жестом остановила его:

— Пусть мисс Нулан ответит.

Джексон сделал Амелии знак продолжать.

— Ну, я уже видела Джереми пьяным, — сказала она. — И не один раз. Некоторые люди, когда выпьют, бывают очень веселыми и пытаются шутить, но Джереми был… другим. Совершенно другим. Он становился угрюмым, раздражительным и… В общем, как только он приехал, я сразу разглядела знакомые признаки. Его глаза налились кровью, а улыбка была больше похожа на… на злобную ухмылку. И он вел себя агрессивно. Правда, в тот день он и Стронги много смеялись, но совершенно не к месту, и… — Амелия ненадолго замолчала, с трудом подыскивая слова, чтобы описать поведение мужа в тот день. — В общем, они смеялись совершенно без повода, как смеются перебравшие алкоголя люди.

— В каком часу они приехали к вам? — мягко спросил Джексон.

— Мы начали праздновать день рождения в двенадцать… В двенадцать дня, — уточнила она. — Джереми и Стронги приехали минут за пятнадцать до этого.

— Скажите, мисс Вессон, когда вы заметили признаки опьянения, вы сделали замечание вашему бывшему мужу?

— Да.

— И что он сказал в свое оправдание? Как объяснил, что напился еще до полудня?

— Джереми сказал, что они приехали с какой-то вечеринки, которая состоялась накануне. Мол, они веселились всю ночь и еще не протрезвели.

— Они? — снова задал вопрос Джексон. — То есть ваш бывший муж, мистер Стронг и его жена?

— Протестую! — снова подал голос адвокат Уилларда. — Обвинитель задает свидетелю наводящие вопросы.

Судья удовлетворила протест, но Джексон все же сумел добиться того, чего хотел: присяжные поняли, что в упомянутой вечеринке принимали участие только трое — супруги Стронг и Джереми Вессон.

Краешком глаза Амелия заметила, что Уиллард наклонился к своему адвокату и что-то пробормотал. В ответ Глизон решительно покачал головой, словно призывая подзащитного к молчанию. Что́ сказал Стронг, Амелия не расслышала, но не сомневалась, что это вряд ли был комплимент.

— Итак, — продолжал тем временем обвинитель, — мы выяснили, что ответчик, его жена и ваш бывший супруг появились на дне рождения вашего сына в совершенно неподобающем для детского утренника состоянии. Будем считать сей факт установленным. Надеюсь, ни у кого из уважаемых присяжных нет на этот счет никаких сомнений. А теперь, мисс Нулан, не могли бы вы рассказать суду, что случилось дальше.

Амелия прикрыла глаза и на мгновение задумалась: перед ее мысленным взором снова промелькнула злобная гримаса Джереми.

— Я попросила их уехать, — сказала она тихо. — К тому времени начали собираться и другие гости, но они пока находились в саду, а я… Я не хотела, чтобы кто-то из них видел Джереми в таком состоянии. Мне было стыдно за него и за себя.

— Как ваш бывший муж отреагировал на вашу просьбу?

— Разозлился. Он сказал, что имеет право повидаться с сыном в день его рождения и я не посмею ему помешать.

Глизон снова вскочил:

— Ваша честь, я протестую! Какое отношение имеют эти показания к расследуемому делу?

— Самое прямое. Я это докажу, если ваша честь позволит задать свидетельнице еще несколько вопросов, — мгновенно парировал Джексон.

— Протест отклоняется, — решила судья и попросила Джексона продолжать. Кивнув, обвинитель снова повернулся к Амелии.

— Что ж, мисс Нулан, давайте не станем тратить время и заодно побережем нервы уважаемого адвоката защиты, — проговорил он с легкой усмешкой. — Расскажите суду, чем закончилось ваше столкновение с бывшим мужем.

— Я сказала Джереми, что он слишком пьян, чтобы нормально общаться с детьми — да и с другими гостями тоже. После этого я еще раз потребовала, чтобы он немедленно уехал. Но Джереми отказался наотрез. Мне даже пришлось пригрозить, что я вызову полицию, а потом получу судебное предписание, запрещающее ему приближаться к детям.

— И как он отреагировал на угрозу?

— Он… он буквально взбесился. Начал ругаться и обзывать меня всякими словами. Еще Джереми сказал, что наши сыновья — это его плоть и кровь и он никому не позволит встать между ним и детьми. В общем, сцена получилась очень некрасивая.

На самом деле это был сущий кошмар. Услышав крики, гости — друзья Хантера из подготовительного класса и их родители — вошли в дом, чтобы выяснить, в чем дело. Сам мальчик тоже увидел и услышал пьяного, сквернословящего отца — и расплакался от страха. Заплакал и ее младший — Грант. Тогда ему было всего полтора года, однако и в этом возрасте он уже научился бояться собственного отца.

Опустив голову, Амелия долго смотрела на свои влажные руки, которые нервно теребили мятый носовой платок. Лишь сделав над собой усилие, она сумела расплести пальцы и положить руки на колени. К счастью, подумала она, ее детям больше нечего бояться. Их отец мертв, и это… хорошо. Хорошо для всех.

— Мисс Нулан?..

Она подняла голову и слегка расправила плечи.

— Извините, я прослушала вопрос.

— Скажите, как вели себя Уиллард и Дарлен Стронг пока… пока разыгрывалась эта неприятная сцена?

Не удержавшись, Амелия бросила быстрый взгляд в сторону стола, где сидел Уиллард, и вздрогнула, снова ощутив исходящую от него злобу.

— Мистер Стронг, он… он поддакивал Джереми. Провоцировал его.

— Не могли бы вы рассказать об этом несколько подробнее? Как именно он это делал?

— Ну, он говорил что-то вроде того, мол, если бы Дарлен посмела так с ним разговаривать, ей бы это просто так не сошло.

— Как вам кажется, что именно имел в виду мистер Стронг — физическое воздействие или…

— Протестую, ваша честь! — выкрикнул Глизон. — Обвинение снова задает свидетелю наводящие вопросы.

— Протест принят, — решила судья, и Джексон принес защите свои извинения — не слишком искренние, как показалось Амелии. Потом он снова обернулся к ней.

— Поставим вопрос по-другому, — проговорил он. — Слышали ли вы, как мистер Стронг угрожал своей жене насилием?

На мгновение Амелия закрыла глаза, а когда открыла — посмотрела прямо на скамью присяжных.

— Джереми схватил меня за руку… вот здесь. — Она положила руку на бицепс. — Он тряс меня, а мистер Стронг сказал: «Ты с ней слишком церемонишься! Если бы Дарлен посмела мне угрожать, я бы ей башку открутил, а тело бросил собакам!»

* * *

После этих слов в зале воцарилась мертвая тишина. Казалось, на несколько мгновений присутствующие даже перестали дышать. Лишь некоторое время спустя люди снова зашевелились, зашаркали ногами, кто-то откашлялся. Доусон заметил, что присяжные тоже замерли на несколько секунд, до глубины души потрясенные рассказом Амелии Нулан. Нет, подумал он, Лем Джексон явно не глуп и знает, как добиться своего. Вот и сейчас он пристально посмотрел в глаза каждому из присяжных и только потом сдвинулся с места. Подойдя к своему столу, помощник окружного прокурора взял в руки какую-то папку, раскрыл и стал переворачивать страницы, словно разыскивая какую-то важную запись. Доусон, однако, сомневался, что Джексон так уж нуждается в справочных материалах. Эта пауза нужна была ему только для того, чтобы выиграть время и дать присяжным возможность как следует запомнить показания свидетельницы.

Прежде чем Джексон успел задать очередной вопрос, Амелия Нулан попросила стакан воды. Пока несли воду, судья объявила пятиминутный перерыв, чтобы присутствующие могли перевести дух и слегка размять онемевшие от долгого сидения члены. Сам Доусон использовал это время, чтобы отправить два СМС-сообщения. Первое было адресовано Хедли.

«Показания бывшей жены Вессона звучат очень убедительно. Похоже, Стронгу крышка. Как твои дела? Уже воспользовался «Виагрой»? Когда вернусь — расскажешь. Мне не терпится узнать все непристойные подробности».

Второе сообщение он отправил редакционному эксперту-консультанту. Эта женщина работала в журнале уже почти три десятка лет — с тех самых пор, когда в свет вышел первый номер, — и, казалось, знала все на свете. Седая, морщинистая, раздражительная, насквозь пропахшая сигаретным дымом, Гленда Смит была наделена острым умом и великолепной памятью, которые никогда ее не подводили и действовали быстрее и безотказнее, чем любой компьютер. Впрочем, это не помешало ей успешно освоить Интернет, в котором Гленда чувствовала себя как рыба в воде. Если она вдруг чего-то не знала, ей не составляло труда раскопать необходимую информацию в Мировой сети. Доусон давно привык полагаться на точность и достоверность сообщаемых Глендой сведений. К тому же он твердо знал, что от нее никто и никогда не узнает даже о направлении его поисков, не говоря уже о конкретных фактах. За умение хранить профессиональные секреты он особенно ее ценил и на каждое Рождество покупал ей огромную коробку вишен в шоколаде и ящик сладкого десертного вина. Гленда называла подобные подношения «баловством», но от подарков никогда не отказывалась.

«Гленда, дорогая, нужна твоя бесценная помощь, — написал Доусон. — Требуется информация по Амелии Нулан из Джорджии. В Саванне семья с такой фамилией должна быть хорошо известна. Я хочу знать — почему».

По обыкновению, он украсил свое сообщение цветами и сердечками и только потом отослал адресату.

Не успел он убрать телефон, как судья постучала молотком по столу и велела всем вернуться на свои места. Когда порядок в зале восстановился, она знаком предложила Джексону продолжить допрос свидетельницы.

Обвинитель не заставил просить себя дважды. Положив свою папку обратно на стол, Джексон вновь шагнул к возвышению для свидетелей.

— Итак, мисс Нулан, буквально в двух словах: чем закончился скандал, учиненный вашим бывшим мужем 22 февраля 2011 года? Кто-то из гостей позвонил в «911». Как скоро приехала полиция?

— Очень быстро. Патрульная машина появилась буквально через несколько минут, но Джереми и Стронги успели уйти.

— Они сделали еще что-то перед тем, как исчезнуть?

Амелия покачала головой:

— Нет. Грант очень громко плакал, а Хантер спрятался среди гостей. Я думаю, страх детей смутил Джереми, сбил его с толка. Мне кажется, он не был готов к такой реакции, и… Кроме того, он, наверное, сообразил, что слишком много людей видело, как он схватил меня за руку и начал трясти. Возможно, ему стало стыдно или Джереми просто испугался последствий… не знаю, не могу сказать точно. Как бы там ни было, он меня отпустил. А когда мистер Стронг сказал, мол, Джереми должен что-то сделать, чтобы заставить меня «прикусить мой поганый язык» — да-да, он так и сказал, я это хорошо запомнила, — мой бывший муж ответил, чтобы он сам заткнулся, потому что это не его дело. Джереми еще кое-что добавил, но я не хочу сейчас повторять его слова, потому что это были ругательства. Потом он открыл входную дверь и вытолкал мистера Стронга на крыльцо. В ответ мистер Стронг и его обругал. Я даже подумала — он собирался ударить Джереми, но…

— Протест, ваша честь!

— Принимается.

— Скажите, — быстро вмешался Джексон, — Уиллард Стронг ударил мистера Вессона после того, как тот его толкнул?

— Нет. Я думаю, он бы просто не смог. Все-таки Джереми — бывший морской пехотинец! К тому же мистер Стронг еле держался на ногах: он и с крыльца-то едва не свалился. Единственное, на что он был способен, это ругаться на чем свет стоит. Но Джереми его уже не слушал. Он вывел из дома миссис Стронг и вышел сам, после чего все трое направились к машине Джереми, стоявшей на улице, прямо напротив дома. Мужчины сначала переругивались, а потом… потом я закрыла дверь и ничего больше не видела. Когда подъехали полицейские, их уже след простыл.

Лемюэль Джексон снова прошествовал к своему столу, якобы для того, чтобы еще раз заглянуть в свои записи. На самом деле он давал свидетельнице возможность немного перевести дух и прийти в себя. Присяжным тоже нужно было время, чтобы представить себе всю картину и задуматься над тем, каковы на самом деле были отношения, связывавшие двух так называемых «друзей».

Мисс Нулан воспользовалась паузой, чтобы сделать еще один глоток воды. Даже со своего места в последнем ряду Доусон видел, как дрожит ее рука.

А Джексон уже снова направлялся к ней. Руки он засунул в карманы и нахмурился, всем своим видом показывая, как ему не нравится вопрос, который он вынужден задать.

— Насколько мне известно, мисс Нулан, у вас было еще одно столкновение с вашим бывшим мужем. Вы это подтверждаете?

— Да, — коротко ответила она.

— Когда именно это произошло?

— Это было в прошлом году, третьего мая.

— Вы снова запомнили точную дату?

— Да.

Амелия опустила голову. Прядь волос упала ей на лицо, и она машинальным движением заправила ее за ухо. Интересно, подумал Доусон, был ли этот ее жест нервной реакцией на напряженную обстановку или это просто привычка, которой мисс Нулан бессознательно следует в любых обстоятельствах? Почему-то ему казалось, что верно последнее.

— Почему вы запомнили этот день, мисс Нулан? — мягко спросил помощник прокурора.

Амелия подняла голову, чтобы ответить, а Доусон вдруг осознал, что и он, и весь зал, включая обвиняемого, с напряженным вниманием ждут, что́ она скажет.

— Потому, — ответила Амелия Нулан, слегка откашлявшись, — что именно в этот день стало известно об исчезновении миссис Стронг и моего бывшего мужа.

Глава 3

Джексон попросил Амелию поподробнее рассказать, что именно случилось третьего мая.

— День начался как обычно, — ответила свидетельница. — Я отвезла детей на занятия в подготовительную школу при епископальной церкви Святого Томаса, а сама поехала на работу.

— Вы работаете в Кольеровском музее военной истории?

— Да, я работаю там смотрителем фонда и научным сотрудником, специализируюсь на периоде Гражданской войны.

— Вы работаете на полной ставке?

— Да, но у меня достаточно гибкое расписание. Администрация музея пошла мне навстречу как одинокой матери.

— Итак, в тот день, третьего мая… Не произошло ли тогда что-либо необычное — что-то такое, что вас насторожило или встревожило?

— Нет, ничего такого не было… Во всяком случае, с утра. Все было как всегда, пока в начале второго мне не позвонили из школы. Я как раз была в кабинете директора музея Джорджа Меткалфа — мы обсуждали одну небольшую проблему…

* * *

— …Нет, Джордж, так не делается. Я не могу на это пойти.

— Неужели ты не хочешь сделать человеку приятное? И мне заодно?..

— Эта вещь не имеет никакой ценности — ни музейной, ни рыночной, если на то пошло.

— Может быть.

— Не «может быть», а точно.

— О’кей, возможно, это действительно пустяк, побрякушка. Армия конфедератов выдавала такие знаки отличия сотнями…

— Тысячами.

— Тем более. Однако для Паттерсона Нокса эта медаль имеет очень большую ценность. После того как ее вручили его прадеду или прапрадеду… в общем, какому-то очень далекому предку, в честь которого, кстати, Паттерсона и назвали, медаль передавалась в его семье от отца к сыну как настоящая драгоценность, как реликвия. Наверное, мне не нужно тебе напоминать, что…

— Однако именно это ты собираешься сделать.

— …Что в прошлом году мистер Нокс пожертвовал музею полторы тысячи долларов. А миссис Нокс…

— …Входит в наш совет директоров. Я не глупа, Джордж, и прекрасно все понимаю. Просто мы смотрим на эту проблему под разным углом зрения. Я — хранитель музейных фондов и обязана заботиться о том, чтобы наши коллекции представляли настоящий исторический интерес, а не…

— Я тоже забочусь о коллекциях, Амелия!

— Да, но ты еще и директор, следовательно, тебе приходится быть дипломатом, а иногда и попросту умасливать множество людей, благодаря которым наш музей продолжает существовать. Тем не менее мне совершенно не хочется включать в экспозицию всякий мусор только ради того, чтобы крупный благотворитель продолжал нас спонсировать.

— Хорошо понимаю твою позицию, и тем не менее…

— Ладно. Кажется, мы зашли в тупик. Имей в виду, я не собираюсь менять свою точку зрения. Очевидно, что дальнейшее обсуждение вопроса ни к чему не приведет. Ты выиграл этот спор еще до начала нашей сегодняшней встречи, но… Я просто обязана была попытаться.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал, Амелия. Что касается медали пресловутого мистера Нокса… Положи ее куда-нибудь в уголок, чтобы она хотя бы не бросалась посетителям в глаза.

— А как же насчет подсвеченной латунной таблички с текстом, восхваляющим щедрость и великодушие мистера и миссис Нокс?

— Без таблички не обойтись, но… Она вовсе не обязательно должна быть очень большой.

* * *

— …Мы уже заканчивали разговор, — сказала Амелия, — когда зазвонил мой мобильный. Я сразу узнала номер школы и ответила. Звонила директриса, миссис Эбернати, она была очень взволнована…

— Чем именно?

— Какой-то мужчина ворвался в ее кабинет и требовал…

— Протестую! Это показания с чужих слов, — подал голос адвокат. Джексон возразил, и судья отклонила протест, после чего помощник прокурора предложил Амелии продолжить показания.

— Этот человек хотел знать, приходил ли Джереми в тот день в школу или нет. Джереми, естественно, там не появлялся, но миссис Эбернати так и не удалось убедить в этом визитера. В конце концов он ушел, но только после того, как она пригрозила вызвать полицию.

Тут Лемюэль Джексон вмешался и напомнил присяжным, что допрошенная ранее миссис Эбернати не только дала аналогичные показания, но и опознала в неизвестном мужчине Уилларда Стронга. Потом помощник прокурора спросил у Амелии, часто ли ее бывший муж навещал детей в школе?

— Нет, — ответила она. — Насколько я знаю, Джереми не делал этого даже в те дни, которые были назначены ему для свиданий. К тому времени наш развод был окончательно оформлен. Суд учел инцидент на дне рождения Хантера и разрешил Джереми видеться с детьми только в определенные дни и в присутствии сотрудника полиции. Ему это, естественно, очень не нравилось. Джереми очень хотел, чтобы суд снял эти ограничения, но пока этого не произошло, он старался придерживаться судебного постановления.

— Скажите, мисс Нулан, этот звонок из школы… Он вас напугал?

— Очень напугал. Это еще мягко сказано! Когда миссис Эбернати описала мне своего раздражительного гостя, я сразу узнала Уилларда Стронга. Моей первой реакцией было немедленно кинуться в школу, но потом директриса постаралась меня утихомирить. Заверила, что мистер Стронг уже ушел и что Хантер и Грант находятся у нее в кабинете. Им ничто не грозит, а главное — мальчики ничего не подозревают о случившемся. Это меня немного успокоило, но мне все равно хотелось как можно скорее их увидеть и самой убедиться, что мои дети в безопасности. Миссис Эбернати заверила, что сама привезет их ко мне. Поэтому я предупредила Джорджа и поспешила домой.

— Вы с кем-нибудь разговаривали по пути?

— Я пыталась дозвониться до Джереми, чтобы выяснить у него, в чем дело. Но все мои звонки на его мобильник переадресовывались на голосовую почту. Тогда я позвонила ему на работу. Там мне сказали, что он еще утром предупредил, что заболел. А еще я узнала, что в строительной фирме, где работал Джереми, его никто не видел ни в тот день, ни накануне.

— И вы отправились домой?

— Да. Я поехала домой.

* * *

От музея до дома было не так уж далеко, но Амелии казалось — она никогда туда не доберется. Она хорошо знала город и могла вести машину, не особенно задумываясь о маршруте, поэтому ничто не отвлекало ее от тревожных мыслей. Что могло случиться? Она терялась в догадках. По-видимому, отношения, которые связывали Джереми со Стронгами, изменились. От мысли, что новая ситуация может каким-то образом угрожать ей и ее сыновьям, ей становилось не по себе. Но не думать об этом Амелия тоже не могла. Быть может, размышляла она, стоит обратиться в суд и получить запретительный приказ? Если судья по семейным делам выслушает ее аргументы, он может официально запретить Джереми приближаться к детям до тех пор, пока он не придет в чувство. Амелия знала, что сможет получить такое постановление достаточно быстро. Лишь бы подобный шаг с ее стороны заставил Джереми опомниться! Наверное, только разлука с сыновьями могла вынудить его что-то предпринять — обратиться к врачам, к психотерапевтам, — пока не стало слишком поздно. Он и так потерял почти все, что когда-то имел. В глубине души Амелия не верила, что ее бывшему мужу до такой степени наплевать на собственных детей, что он не сделает попытки что-то исправить.

Так она думала, сворачивая на Джонс-стрит, которая выглядела совершенно обыденно и мирно. Светило яркое солнце, огромные виргинские дубы укрывали желанной тенью тротуары, взрытые их могучими корнями. Именно здесь стоял одноквартирный дом, в который Амелия с детьми переехала из их общего с Джереми особняка, где ей с детьми довелось пережить столько несчастий. Этот дом понравился Амелии прежде всего тем, что его сад был обнесен высокой кирпичной стеной, дававшей дополнительную защиту ей и детям. К тому же в этом квартале все соседи хорошо знали друг друга и могли сразу заметить чужака. Дом был удобным и достаточно просторным для троих и вполне устраивал ее как временное убежище, пока она не решит, куда двигаться дальше.

Жаль, что миссис Эбернати еще не приехала. Что же тут поделаешь? Свернув на узкую подъездную дорожку, засыпанную хрустевшим под колесами ракушечником, Амелия обогнула дом и поставила машину перед гаражом на заднем дворе. Выйдя из машины, она поднялась на крыльцо и отперла дверь черного хода, которая вела прямо в кухню. Как только она вошла в дом, сработало охранное устройство. Назойливый писк, необычайно громкий, сильно действовал ей на нервы, поэтому она сумела ввести отключающий охрану цифровой код только с третьей попытки. Сигналы стихли, но в ушах продолжало звенеть. Это был единственный звук, который слышала Амелия. В доме установилась такая мертвая тишина, что все ее чувства невольно обострились. Она не различала ни шороха, ни движения. Это показалось ей неестественным и тревожным — хоть что-то же она должна была слышать?!.

Впрочем, тишина — пустяк по сравнению с бездонной, мертвой пустотой, в которой она может очутиться, если потеряет своих детей. Двое активных дошкольников порой поднимали такой шум, что их мать начинала раздражаться не на шутку. На самом деле именно эти звуки наполняли ее жизнь смыслом, служа постоянным напоминанием о том, кто она такая и зачем живет. Амелия любила сыновей, и ей нравилось слышать их смех, вдыхать их карамельный запах, чувствовать на щеках их влажные поцелуи. Нет, без них она просто не сможет…

Слегка переведя дух, Амелия шагнула к раковине, повернула кран и сняла с полки стакан. Наполнив его холодной водой, она сделала несколько жадных глотков, думая о том, что миссис Эбернати пора бы уже появиться. Машинально бросив взгляд на настенные часы, она, кажется, услышала что-то. С улицы доносится шум автомобильного мотора, и она обернулась на звук.

Стакан выпал у нее из рук и разбился, расплескивая воду и стеклянные осколки.

Перед дверью, всего в трех футах от нее, стоял Уиллард Стронг, и в руках у него было охотничье ружье. Он не направлял его на Амелию, а прижимал к груди. Несмотря на это, его поза выглядела достаточно угрожающе.

— Только закричи, и я тебя убью, — проговорил он негромко.

Дверь, через которую он вошел, все еще была приоткрыта. Медленно сняв левую руку с ружейного цевья, Стронг закрыл ее за собой.

* * *

Плотно сжав губы, Амелия глубоко вдохнула через нос и медленно выдохнула, на несколько мгновений задержав воздух в груди. Джексон смотрел на нее с сочувствием.

— Вам нехорошо, мисс Нулан? Может быть, вам нужно несколько минут?

— Нет-нет, я в порядке. — Она покачала головой. На самом деле Амелии становилось нехорошо, однако она справилась с волнением. Меньше всего ей хотелось, чтобы процесс слишком затягивался из-за ее слабости. Скорей бы покончить со всем этим, думала она, чтобы вернуться к детям, к обычной жизни, и забыть этот кошмар.

Увы, теперь она уже с трудом припоминала то время, когда могла полностью контролировать свою жизнь и принимать решения, не оглядываясь на Джереми. И не важно, что он погиб уже больше года назад — так или иначе, бывший муж до сих пор присутствовал в ее мыслях и влиял на каждый прожитый ею день. Но как только процесс закончится…

— Мистер Стронг так и сказал? — уточнил помощник прокурора. — «Только закричи, и я тебя убью»?

— Да. — Амелия кивнула, усилием воли беря себя в руки.

— Как вы отнеслись к этим словам? Вы почувствовали себя в опасности или…

— Да, — снова сказала она. — Я была уверена, что это не пустая угроза, и очень испугалась. Он… мистер Стронг очень злобно смотрел на меня. К тому же он тяжело дышал и сжимал свое ружье. Мне показалось, что-то вывело его из себя и он ни перед чем не остановится. Я не сомневалась, что мистер Стронг может меня убить, если я дам ему повод. И даже без повода…

Лемюэль Джексон двинулся к столу, где были разложены вещественные доказательства. Он не спешил, давая присяжным возможность как следует запомнить и осмыслить ее последние слова.

— Скажите, мисс Нулан, это то самое ружье, которое вы видели в руках у мистера Стронга в тот день? — спросил он и, взяв в руки завернутую в прозрачную пленку охотничью двустволку, показал Амелии.

— Думаю, да, — ответила она. — Во всяком случае, оно очень похоже на… Да, это то самое ружье! Я запомнила узор на прикладе.

Джексон кивнул и попросил секретаря занести в протокол, что свидетельница опознала оружие, из которого, по данным экспертизы, была застрелена Дарлен Стронг. Потом он положил двустволку обратно на стол и снова повернулся к Амелии.

— Ответчик говорил вам еще что-нибудь? Может быть, он как-то объяснил, что ему от вас нужно?

— Он спросил, дома ли мой муж. Я ответила, что Джереми здесь нет, и напомнила, что мы давно в разводе. На что мистер Стронг сказал: «Но она-то по-прежнему моя жена, а он…» — Тут Амелия бросила быстрый взгляд в сторону скамьи присяжных. — «… А он ее трахает!» На это я ответила, что мне ничего об этом не известно. Меня это никак не касается. Джереми вряд ли стал бы прятаться в моем доме от мужа женщины, с которой спал.

— Что сказал на это мистер Стронг?

— Он рассмеялся, как мне показалось, презрительно. Потом он назвал Джереми трусом и сказал: «Не удивляйся, детка, если твой бывший вдруг объявится! Теперь он знает: мне все известно». Потом мистер Стронг, видимо, ему пришла в голову мысль, что, возможно, Джереми уже здесь, сказал: «Давай-ка все тут проверим». С этими словами он схватил меня за руку и…

Амелия вытерла платком вновь вспотевшие ладони и стала описывать, как мистер Стронг таскал ее за собой по всему дому, заглядывая в комнаты и кладовки и держа ружье наготове. Она твердила, что Джереми здесь нет, но обезумевший Стронг ее не слушал.

— Когда мы осмотрели комнаты наверху и снова спустились вниз, мистер Стронг разозлился еще больше, — сказала Амелия. — Он был просто в ярости и постоянно бранился. Его лицо покраснело и блестело от пота. Я даже испугалась, что с ним может случиться инфаркт.

Она ненадолго замолчала, ожидая, что адвокат Стронга заявит протест. Но тот сидел молча и сосредоточенно глядел перед собой, словно обдумывая стратегию защиты. Сам Стронг смотрел на нее с нескрываемой злобой, и Амелия поспешно повернулась к обвинителю.

— Когда вы спустились, мистер Стронг все еще удерживал вас за руку? — спросил Джексон.

— Да. Мне даже показалось — теперь он меня точно убьет, но потом… — Она судорожно сглотнула, припомнив охвативший ее страх. — …Потом мы оба услышали, как подъехала машина. Хлопнула дверца, раздались голоса детей, бежавших к дому. Они звали меня, а миссис Эбернати предупредила, чтобы они осторожнее поднимались по ступенькам.

— Что сделал мистер Стронг, когда понял, что возле дома появились другие люди?

— Он сразу пошел к парадной двери.

— Она была заперта?

— Да, но я боялась, что он сломает замок и откроет ее. Тогда он столкнулся бы с моими детьми… Или он мог бы выстрелить из своего ружья прямо сквозь дверь…

— Что вы предприняли?

— Я пыталась преградить ему дорогу.

— То есть вы встали между ним и парадной дверью?

Амелия кивнула.

— Да. Я тогда ни о чем не думала, просто не успела… Это была чисто инстинктивная реакция.

— То есть вы сделали это, потому что считали — вашим детям грозит смертельная опасность?

Амелия снова сглотнула.

— Ну да! Я умоляла его не трогать детей. Наверное, у меня начиналось что-то вроде истерики. Кажется, я спросила мистера Стронга, что он собирается делать. Но он оттолкнул меня так сильно, что я не устояла на ногах и упала. Такой ужас! Мысль, что он вот-вот начнет палить… — Тут она снова покосилась на Стронга, который продолжал мрачно сверлить ее глазами, и закончила негромко: — …Но он так и не выстрелил.

Амелия знала, что Стронг — человек злой, испорченный и что он ее ненавидит. Но ей все равно хотелось, чтобы он знал, как она благодарна ему за то, что он не тронул ее детей.

— Что он сделал дальше, мисс Нулан?

— Дальше?.. — Амелия несколько раз моргнула. — Дальше я плохо помню. Кажется, мистер Стронг повернулся и выбежал в кухонную дверь, через которую он попал внутрь.

— Он что-нибудь ответил, когда вы спросили, что он собирается делать?

Амелия облизала пересохшие губы и еще раз посмотрела на присяжных — на людей, которым предстояло решить вопрос о вине или невиновности Уилларда Стронга.

— Он сказал: «Я все равно найду их и убью».

* * *

Лемюэль Джексон был достаточно опытным юристом, чтобы знать, когда следует остановиться. Он сказал судье, что у него больше нет вопросов. Судья в свою очередь проконсультировалась с помощниками. Перекрестный допрос свидетельницы мог занять довольно много времени, а день уже клонился к вечеру, на носу был праздничный уик-энд. В конце концов, судья постановила возобновить слушания после Дня труда[11]. Амелии разрешили покинуть место для свидетелей, и бейлиф вывел ее из зала через боковую дверь.

— Адвокат защиты сможет провести перекрестный допрос свидетельницы во вторник утром, когда мы снова соберемся в этом зале, — сказала в заключение судья. — Мы начнем ровно в девять. Прошу всех не опаздывать. А сейчас объявляю заседание закрытым. Желаю всем приятных выходных. — И она стукнула по столу молоточком.

Доусон покинул зал одним из первых.

Не успел он выйти на улицу, как его телефон завибрировал. Пришло новое сообщение. Отыскав в коридоре суда укромное местечко, где его никто не мог побеспокоить, Доусон открыл почту. Сообщение было от Гленды — она просила как можно скорее ей перезвонить. Он по памяти набрал номер: пока Гленда пребывает в хорошем настроении, нужно этим пользоваться.

Услышав в трубке знакомый женский голос, Доусон сказал:

— Насколько я понимаю, дорогая, ты согласна выйти за меня замуж? Я угадал? Только не молчи, мое слабое сердце истекает кровью! Сделай меня счастливейшим из смертных — скажи, что ты наконец решила принять одно из моих многочисленных предложений.

— Поцелуй меня в задницу, Доусон, — прохрипела Гленда.

— Я готов. Можешь назначить место и время.

Она сердито фыркнула, но Доусон был уверен — на самом деле Гленда улыбается, что бывало с ней достаточно редко.

— Значит, готов?.. — переспросила она. — Тогда записывай.

— Весь внимание.

— Амелия Вессон, урожденная Нулан, приходится дочерью покойному члену Палаты представителей Конгресса США Бикмену Дэвису Нулану, больше известному просто как Дэвис Нулан. Он представлял свой округ на протяжении тридцати двух лет подряд.

— Ого!..

— Если бы ты был повнимательнее, Доусон, ты бы наверняка его вспомнил. Дэвис Нулан работал во многих комиссиях и комитетах Конгресса, а также председательствовал на слушаниях в Конгрессе в 1994-м и 1998 годах. Законопроект об общественной безопасности, который в итоге был одобрен и превратился в закон, носит его имя. Именно Дэвис Нулан его написал и представил на рассмотрение нижней палаты. В свое время он был весьма популярным политиком — его в равной степени любили и уважали и республиканцы, и демократы.

— А сам он к какой партии принадлежал?

— Дэвис Нулан представлял штат, который обычно голосует за «красных»[12], однако надо сказать, что он поддерживал политику партии не без оговорок. Безусловно, он был горячим, почти демонстративным сторонником республиканской программы. Однако это не мешало ему активно выступать против тех ее пунктов, которые он считал излишне консервативными, ограничивающими личные свободы граждан. В частности, Нулан выступал за легализацию абортов, за права геев и тому подобное.

— Вероятно, мистер Нулан нажил немало врагов?

— Бывало, что его позиция подвергалась резкой критике. Однако либерализм Нулана снискал ему немало сторонников, в том числе и в стане демократов. Честный и неподкупный, он был той редкой птицей, которая почти не встречается в политике, во всяком случае — на высшем уровне. Бывало, им публично восхищались даже те, кто не разделял его точку зрения. Никакое лобби не могло на него повлиять — за свою карьеру Дэвис Нулан ни разу не поступился принципами, в которые свято верил. Его кумиром был Джефферсон, которого он часто цитировал… Кстати, Драконша Хэрриет в курсе того, чем ты занимаешься? — внезапно спросила Гленда.

— Пока нет.

— Я так и подумала. Она за что-то здорово на тебя сердита.

— Должно быть, ей не понравилось мое замечание насчет десяти лишних фунтов, которые она набрала с тех пор как перебралась в кабинет руководителя.

Гленда сухо усмехнулась.

— Берегись, Доусон, — сказала она. — Я слышала, наша Хэрриет освоила практики колдовства вуду. Знаешь, что она сегодня учудила?.. Велела снять портрет своего предшественника, который висел в приемной. Сказала, мол, этого человека больше нет, теперь в журнале новый руководитель и новые порядки. Ну, об этом-то нам напоминать не нужно, и все же… В общем, наша главная — та еще стерва!

Доусон разделял ее чувства, но обсуждать Хэрриет сейчас ему не хотелось. Это могло отрицательно сказаться на его душевном равновесии, поэтому он поспешил вернуть разговор к прежней теме.

— Как насчет личной жизни уважаемого конгрессмена?

— Чист как стеклышко, насколько я могу судить. Он прожил с женой бог знает сколько времени, овдовел в середине девяностых, а вторично так и не женился. Никаких скандалов, никаких историй: ни обнаженных секретарш в кабинете, ни голых мальчиков в душевой. Выпивал мистер Нулан умеренно, в пределах, так сказать, общепринятой нормы. Никогда не курил. Не баловался наркотиками, естественно… В общем, если парень и недотянул до святого, то совсем немного.

— А что насчет дочери?

— Амелия Вэр Нулан, родилась в мае 1981 года, то есть сейчас ей…

— Тридцать два, — подсказал Доусон.

— Считать я умею, — сварливо заметила Гленда. — И не перебивай, пожалуйста, а то больше ни слова не скажу. Так вот, Амелия… Училась в Университете Вандербильта[13], принимала активное участие в работе различных студенческих организаций, возглавила кампанию по сбору продовольствия и одежды для жителей районов Алабамы, пострадавших от урагана, Сама отправилась туда вместе с грузом гуманитарной помощи, чтобы убедиться: вещи и продукты действительно попадут к тем, кто в них нуждается. Эта история, кстати, попала в общенациональные сводки новостей. Ну и все в таком духе… Университет закончила с отличием, работала в одном из бостонских музеев, где получила ученую степень магистра истории. Впоследствии перешла на работу в другой музей в Балтиморе. Но когда ее отец оставил политическую карьеру…

— Кстати, ты не выяснила, почему он так поступил?

— В материалах, которые я успела просмотреть, никакой конкретной причины указано не было. Дэвис Нулан просто объявил, что не будет выдвигать свою кандидатуру на очередные выборы. Лет ему было уже немало, так что никаких подозрений это заявление не вызвало. Я думаю, он просто устал. В семьдесят лет не так просто оставаться активным политиком.

— Понятно.

— Как бы там ни было… Напомни-ка, на чем я остановилась?

— Ты сказала — когда мистер Нулан отказался от перевыборов…

— Ах да… Так вот, когда он ушел на покой, его дочь вернулась в Саванну и стала его личным помощником и секретарем. Политикой Дэвис Нулан больше не занимался, но продолжал служить обществу. Вместе с дочерью он инициировал и провел несколько весьма успешных благотворительных кампаний по сбору средств для…

— Амелия Нулан вышла за Джереми Вессона именно в этот период или раньше?

— Сейчас посмотрю… Да, они поженились за пару лет до того, как Дэвис Нулан покинул Капитолий. В начале 2010 года старый конгрессмен умер, а миссис Вессон пошла работать…

— Теперь она снова мисс Нулан.

— …хранителем фондов в…

— В Кольеровский военно-исторический музей, где она специализируется на…

— Слушай, если ты такой умный, зачем ты вообще обращался ко мне?! — вспылила Гленда. — В следующий раз сам будешь рыться в Интернете, понятно?

— У меня это займет слишком много времени — я не так ловко обращаюсь с «мышью», как ты, дорогая, — пошутил Доусон.

— А по-моему, ты просто лентяй! — отрезала она.

— Я не лентяй! У меня каждая минутка на счету, а ты действительно умеешь собирать информацию намного быстрее меня.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что твое время дороже моего?

— Нет, что ты! Ни в коем случае. Просто я действительно не могу обойтись без твоей помощи. Впрочем, я тебе уже много раз об этом говорил.

— Говорить-то ты говорил… — с сомнением пробормотала Гленда. — У меня тут есть фотографии этой мисс Нулан. Выглядит она ничего — баллов на восемь по десятибалльной шкале.

— Ближе к девяти, — поправил Доусон. — С половиной.

— Черт тебя подери, Доусон! Если я только узнаю, что ты заставил меня выкапывать все это дерьмо только потому, что девчонка тебе приглянулась… Тут тебе не брачное агентство!

— Гленда, клянусь чем хочешь — все, что ты нарыла, необходимо мне для статьи и только для статьи. Ни для чего больше!

— Для статьи, о которой ты не хочешь рассказывать Хэрриет.

— Дело не в моем желании… Просто еще рано. — Доусон огляделся и увидел, что в коридоре почти никого не осталось. Ему тоже пора было уходить, пока его не выставили. У него оставалось еще несколько вопросов, и он боялся, что если не задаст их сейчас, пока Гленда пребывает в относительно покладистом настроении, то потом ему придется потратить вдвое больше усилий, чтобы получить вразумительные ответы.

— Тебе не попадался ее теперешний адрес? Где она живет?

— Попадался. Ее последний адрес в Саванне — одноквартирный дом на Джонс-стрит. По-видимому, съемный, так как он записан на другого собственника.

— Вот как?.. — Учитывая все, что случилось, Доусон сомневался, что Амелия все еще живет там. — А где жил уважаемый конгрессмен?

Гленда быстро продиктовала ему адрес и добавила:

— На одном из сайтов было несколько фотографий. Это очень живописный особняк в колониальном стиле — белые колонны, крытая веранда, могучие дубы перед фасадом. Настоящая Тара[14].

— Сейчас там кто-нибудь живет?

— Понятия не имею.

— Попробуй выяснить, о’кей? И заодно — уточни нынешний адрес мисс Нулан. Это важно.

— Между прочим, Доусон, завтра начинаются праздничные выходные. И хотя мы будем отмечать День труда, я вовсе не собираюсь вкалывать сверхурочно. Даже ради твоих прекрасных глаз.

— Только не бросай меня! Ты не можешь поступить так со мной, Гленда! Ведь ты же любишь меня, правда?

— Мечтай-мечтай…

Ухмыльнувшись, Доусон направился к лифтам.

— Мне пригодится любая информация по этим двоим, — сказал он в телефон. — Как только что-то нароешь — сразу звони, присылай СМС или пиши на мою электронную почту. В любое время, Гленда, слышишь?

— У меня, между прочим, тоже есть дела, Доусон. И своя личная жизнь. Правда, плохонькая, но все-таки…

— Да, совсем забыл!.. — спохватился Доусон. — От чего умер конгрессмен Нулан?

— А-а, наконец-то! — засмеялась Гленда. — Я все ждала, когда же ты спросишь!..

— А в чем дело? — насторожился он.

— В том, что это-то и есть самое интересное…

ДНЕВНИК ФЛОРЫ ШТИММЕЛЬ

23 января 1978 г.

Сегодня был просто кошмарный день, потому что Карл опять на меня наорал.

Впрочем, я сама виновата — не надо было его сердить. В последнее время он очень нервничает: мы должны были купить крупную партию оружия, но сделка сорвалась. А все из-за этих кубинцев — торговцев наркотой, у которых денег куры не клюют. (Я уверена, что у них очень много денег, потому что половина людей в Майами, похоже, постоянно находится под кайфом. А где бы они взяли столько дури? Только у кубинцев!) Тот парень, который хотел продать нам оружие, загнал его кубинцам, потому что они предложили лучшую цену. Конечно, Карл разозлился! Вот уже три дня он в ужасном настроении — просто не подходи!

Сначала он даже хотел выследить кубинцев, убить и забрать оружие. Но Хлыст (я до сих пор не знаю настоящего имени этого парня) уговорил его не делать этого. Он сказал — только полный придурок станет связываться с кубинским отродьем. По его словам, это такой народ, что отрезать кому-то голову им так же легко, как перекреститься. Правда, Карл ответил, что тому, кто умеет стрелять первым, никто башку не отрежет. Но я заметила, что он призадумался. Совсем чуть-чуть, но все-таки призадумался.

К счастью, у Хлыста оказалась с собой какая-то хорошая дурь, очень забористая (наверное, он купил ее у тех же кубинцев). Они покурили, и Карл немного отошел. Во всяком случае, нам с Хлыстом все-таки удалось убедить его не мстить кубинцам.

Я вообще не хочу, чтобы началась война — ни с кубинцами, и ни с кем другим, потому что боюсь за Джереми. Но каждый раз, когда я говорю об этом Карлу, он только зубоскалит: мол, никто на свете не посмеет тронуть его сына. Я, правда, думаю, что кубинцы вряд ли так уж боятся Карла. В глубине души он, наверное, сам это понимает. Во всяком случае, он пока еще никого из них не застрелил.

Кстати, может быть, он так нервничает именно поэтому. Ему скучно, только и всего. После того случая, когда мы брали банк в Луизиане и копы подстрелили Джима, нам пришлось залечь на дно. По телевизору так и сказали, мол, один из грабителей погиб в перестрелке с полицией. Но Карл не доверяет журналистам. Он говорит, им наврать — раз плюнуть. Типа телевизионщики — просто тупые марионетки, которые повторяют все, что велят им легавые и политики.

Карл думает, что, если Джим умер не сразу после того, как его подстрелили, он мог рассказать копам о нас. Вот почему мы перебрались в Миссисипи и живем теперь в старом автоприцепе — у парня, о котором Джим не знал. Так что, даже если Джим и проболтался перед смертью, полиция нас ни за что не найдет.

Мне, правда, не очень хотелось куда-то переезжать, потому что мы с Джереми простудились — у нас был кашель, насморк и очень болело горло. Джереми кашлял даже сильнее, чем я. Такой кашель моя бабушка называла «крупозным» — уж не знаю почему. Разумеется, о том, чтобы показать мальчика врачу, не могло быть и речи. Я даже не стала заговаривать об этом с Карлом. Я и так знаю, что́ он мне скажет.

Парня, у которого мы поселились, звать Рэнди. Он восхищается Карлом и считает его отважным героем. К нам Рэнди тоже относится очень хорошо, хотя ночью Джереми наверняка мешал ему спать своим кашлем. Рэнди даже купил ему сироп от кашля, хотя, возможно, вовсе не потому, что он такой добрый — просто ему хочется спокойно спать по ночам. Как бы там ни было, он принес нам этот сироп, хотя я его ни о чем таком не просила.

Слава богу, через пару дней Джереми стало полегче. Он перестал капризничать и плакать по всякому поводу и начал почти нормально кушать, хотя раньше каждую ложку приходилось запихивать ему в рот буквально с боем. Это очень хорошо, потому что Карл решил, что нам пора менять место жительства. Мы переехали во Флориду. У Карла хорошо работает интуиция, он называет ее «мое шестое чувство». Оно и подсказало ему, что нас разыскивают уже не так активно и во Флориде нам ничто не грозит.

Если, конечно, мы не станем делать глупости, которые могут привлечь внимание властей.

Майами, в общем-то, неплохой город. Но дом, в котором мы поселились, мне не нравится. В нем полно мышей, которые надо мной буквально надсмехаются! Разумеется, я их ловлю — каждый вечер я расставляю по углам и вдоль плинтусов мышеловки-давилки, а потом всю ночь слушаю, как с лязгом срабатывают пружины. Ненавижу этот звук! Кроме того, по утрам мне приходится выбрасывать дохлых мышей. Мне не нравится, что по ночам они шуршат под диваном и бегают по комнате. Но еще меньше мне нравится смотреть на их обмякшие серые трупики. Впрочем, сколько бы мышей ни попадалось в мои мышеловки, на следующий день их становится еще больше, чем было. Тараканов в доме тоже хватает! Причем некоторые из них такие же большие, как мыши.

Подружка Хлыста мне тоже не нравится. Она очень хитрая и себе на уме. Чем-то она похожа на кошку, которую мои родители держали, когда я была маленькая. У кошки не было одного глаза, что само по себе выглядело страшновато. К тому же эта тварь просто обожала бросаться на меня из-за угла. Я была рада, когда она заползла под дом и сдохла.

Хлыстова подружка такая же, как эта кошка. Правда, на меня она не бросается (пока) и оба глаза у нее на месте, но мне она все равно не нравится. Во-первых, она очень много о себе воображает и постоянно выделывается перед нами, в особенности перед Карлом! А во-вторых, она просто ненавидит меня и Джереми. Вчера, когда она красила себе ногти на ногтях, Джереми случайно опрокинул флакончик с лаком. Всего-то капля и вылилась, к тому же я сразу ее вытерла, но Хлыстова подружка все равно ущипнула моего сына за руку. Очень больно. Джереми взвизгнул, а я бросилась на нее. На шум прибежали мужчины, они нас растащили. И это хорошо, потому что я бы, наверное, ее убила. На ручке у Джереми остался большой синяк, и на Карла это тоже подействовало. Настроение у него стало еще хуже, поэтому когда сегодня он увидел меня с фотоаппаратом, то буквально взорвался.

Старый «Полароид» я нашла в шкафу, когда устанавливала там очередную мышеловку. Хлыст сказал — я могу его взять, чтобы сделать несколько фотографий Джереми. Правда, Карл не разрешал мне нас фотографировать, но я очень хотела сделать хотя бы несколько снимков маленького Джереми.

Должно быть, меня выдал запах. В этих аппаратах содержатся разные химические вещества, которые воздействуют на фотобумагу, поэтому готовые снимки довольно сильно пахнут. Карл сразу почувствовал этот запах и застал меня с поличным. Выхватив у меня аппарат, он бил его об угол кухонного стола, пока тот не развалился на куски, и так ругался, что напугал Джереми. Мой мальчик расплакался от испуга, а Карл разорвал снимки, которые я успела сделать, и заорал, чтобы я никогда больше не смела фотографировать сына, иначе он мне задаст.

После этого инцидента Хлыст сказал, что мы, похоже, слишком загостились. Карл не возражал — мы уедем завтра. Мне не жаль покидать это мышиное гнездо, да и по подружке Хлыста я тоже скучать не стану. Единственное, что здесь было хорошо, это погода — на юге Флориды всегда тепло (прошлую зиму мы провели в Миннесоте, где я постоянно мерзла). Но жаловаться я не собираюсь. Не важно, куда мы отправимся, главное для меня — быть с Джереми.

О том, что́ я скажу Джереми, когда он вырастет и начнет понимать — его родители живут не как другие люди, потому что скрываются от закона, я боюсь даже загадывать. Конечно, я мечтаю о нормальной жизни, о том, чтобы жить всей семьей на одном месте и ни от кого не прятаться, но… Вряд ли моя мечта когда-нибудь осуществится, так что лучше вообще об этом не думать.

Карл все чаще и чаще обсуждает темы, которые меня пугают. Он говорит, что наш образ жизни не подходит для ребенка, что через несколько лет Джереми нужно будет учиться в школе и так далее, и так далее. Каждый раз, когда Карл заговаривает об этом, у меня внутри все холодеет. Я-то знаю: если он вбил себе в голову какую-то идею, то ни за что от нее не откажется! Поэтому начинаю бояться, что Карл просто бросит нашего сына — оставит где-нибудь на вокзале или автобусной станции, чтобы его отдали в приют.

В последнее время я все чаще и чаще вспоминаю тот ужасный день в Голденбранче. Это был, наверное, самый страшный день в моей жизни. Схватки были такими сильными и мучительными, что я думала — я непременно умру. А тут еще вся эта стрельба!.. Господи, как же мне было страшно!..

Когда Карл наклонился ко мне и сказал, что все наши убиты и что он должен немедленно уходить, я ему не поверила. Я не хотела верить, что он меня бросит. Кровь хлестала из меня, как из зарезанной свиньи, каждое движение причиняло мучительную боль, но он говорил совершенно серьезно… Я видела, что он говорит серьезно. Хочу ли я, спросил Карл, чтобы его убили или арестовали? И добавил, что это непременно случится, если он задержится хоть на несколько минут.

Наверное, именно тогда и решилась моя судьба. Мне было очень больно, но я тоже не хотела, чтобы меня убили или посадили в тюрьму… Наверное, это и есть трусость. Худшая разновидность трусости. Как бы там ни было, я сказала, что хочу уйти с ним.

Тот день был холодным и дождливым. Я помню, как мы бежали через лес, продираясь через мокрые кусты к поляне, где Карл прятал машину. Я так сильно прижимала к себе Джереми, что едва не задушила. Я боялась споткнуться и упасть, боялась, что он заплачет и выдаст нас, но больше всего я боялась, что, если мы отстанем, Карл нас бросит и уедет один. Мне и так повезло, что он согласился взять нас с собой.

Это было давно. Теперь мы в безопасности, и нам ничто не грозит. Но все равно каждый раз, когда я вспоминаю тот ужасный день, я плачу и плачу и никак не могу остановиться.

Глава 4

— Ну, ма-ам…

— Сначала поешь, потом можешь продолжить.

— Ну еще пять минут!..

— После обеда.

— Ну еще минуточку!..

Уперев кулаки в бока, Амелия строго взглянула на своего шестилетнего сына. Этого оказалось достаточно. Хантер покорно вздохнул.

— Ну ладно… — разочарованно протянул он и вышел из воды. — Мы так хорошо играли!..

Амелия накинула на плечи сыну мохнатое пляжное полотенце, а уголком вытерла ему с лица соленую воду.

— Вот странно, — сказала она, — стоит мне только позвать вас обедать, всякий раз оказывается, что вы «хорошо играли»!.. Почему это, ты не знаешь? А ну-ка, кто первым добежит до зонтика?

И она трусцой побежала по направлению к большому пляжному зонту, под которым они устроились. Грант был уже там и рылся в большой сумке для пикника. На половине пути Амелия немного замедлила бег, чтобы Хантер мог ее догнать, и невольно улыбнулась, глядя, как проворно старший сын работает своими крепкими ножками. Похоже, подумала она, еще немного, и ей будет уже не нужно ему поддаваться.

Песок под ногами был теплым, но не горячим. Солнце светило по-южному жарко, но с моря дул свежий ветер, и зной почти не чувствовался. Набрав полную грудь соленого морского воздуха, Амелия снова улыбнулась. Для нее этот остров был самым любимым местом на свете! Когда она приезжала сюда, все заботы отступали. Она могла позволить себе просто отдыхать, ни о чем не думая и не тревожась. Суд, адвокаты, присяжные, прокурор, необходимость стоять перед всеми и давать показания казались ей сейчас чем-то очень далеким, почти выдуманным. Мысленно Амелия еще раз поблагодарила судью за то, что та подарила ей целых пять дней отдыха. Правда, потом ей все равно придется вернуться в зал судебных заседаний, где ее подвергнут перекрестному допросу. Но это будет еще очень не скоро. Сейчас Амелия твердо решила, что не будет думать ни о процессе, ни о тех страшных событиях, которые ему предшествовали. Вместо этого она постарается хорошенько отдохнуть и насладиться последними теплыми деньками вместе с сыновьями, которые в данный момент самозабвенно потрошили съестные припасы, добираясь до сэндвичей с арахисовым маслом и джемом.

— Я хочу этот! — Грант, которому только недавно исполнилось четыре, крепко прижал к груди завернутый в пищевую пленку сэндвич, оберегая добычу от старшего брата.

Сняв свою широкополую соломенную панаму, Амелия забралась под зонтик и с удовлетворенным вздохом опустилась на циновку.

— Хантер, оставь брата в покое и возьми себе другой сэндвич, — попросила она. — Они все одинаковые.

— Абсолютно одинаковые! — подтвердила Стефани Демарко, присоединяясь к ним. — Кто хочет «Капри сан»? — добавила она, ставя на песок между мальчиками небольшую сумку-холодильник.

Эту двадцатилетнюю студентку Амелия наняла в качестве няни для своих сыновей, причем сделка оказалась выгодной для всех заинтересованных сторон. Стеф (девушка просила, чтобы ее называли именно так) училась в колледже, где готовили учителей младших классов, поэтому ей казалось, что тесное общение с двумя мальчишками будет для нее хорошей педагогической практикой. Кроме того, Стеф была родом из засушливого Канзаса, поэтому она с радостью ухватилась за возможность провести три месяца на атлантическом побережье. Для нее это было все равно что попасть в рай. Со своей стороны Амелия была очень довольна своей молодой няней, которая оказалась трудолюбивой и внимательной. К тому же Стеф была готова помогать ей все двадцать четыре часа в сутки, без всяких выходных. Именно благодаря постоянному присутствию няни Амелия смогла перебраться в коттедж на острове Сент-Нельда на все лето, вместо того чтобы приезжать сюда только на выходные. Пока няня занималась с детьми, Амелия работала в своем кабинете на верхнем этаже, а если в музее требовалось ее присутствие, ничто не мешало ей сесть на паром и отправиться в Саванну: Стеф готова была подменить ее в любой момент. Амелия была уверена, что оставляет детей в надежных руках.

Поблагодарив Стеф за принесенные напитки, Амелия в который уже раз подумала, что эту девушку, должно быть, послали ей сами Небеса. Мальчики просто обожали свою няню, хотя она и была с ними достаточно строга и умела настоять на своем: они чистили зубы, принимали по вечерам ванну, ложились вовремя спать и вообще вели себя как следует. Днем Стеф играла с ними в разные игры и даже потихоньку учила читать, писать и рисовать.

Отношения между Стеф и Амелией тоже складывались прекрасно. Две женщины очень быстро подружились и общались скорее как старые знакомые, чем как наниматель и работник.

— Не представляю, зачем ты вообще ходишь на пляж, — заметила Стеф, протягивая Амелии бутылочку ледяного чая. — Ты каждый раз так кутаешься, что становишься похожа на Лоренса Аравийского.

В ответ Амелия рассмеялась и потрогала намокший подол своего тонкого пляжного халата.

— Когда мне было столько лет, сколько тебе, я тоже любила загорать, — сказала она.

— Я, конечно, знаю, что солнечные лучи могут быть вредны, — согласилась Стеф. — Но мне нравится, когда у меня загорелая кожа.

Амелия бросила одобрительный взгляд на роскошную фигуру Стеф, прикрытую в некоторых местах миниатюрным купальничком.

— У тебя очень красивый бронзовый загар, и он тебе идет, — сказала она, и Стеф рассмеялась.

Сразу после импровизированного обеда Амелия и няня заново натерли детей солнцезащитным кремом, после чего Хантер и Грант, подхватив свои совки и ведерки, снова отправились к полосе влажного песка у самой линии прибоя.

— Только не заходите в воду без меня! — крикнула Амелия вслед сыновьям.

— Хочешь, я немного побуду с ними? — предложила Стеф.

— Спасибо, конечно, но лучше я сама. В последнее время они меня почти не видели, да и я тоже без них соскучилась. Если хочешь помочь — съезди лучше в магазин. Список покупок я оставила на столе на кухне.

— Я видела. — Девушка кивнула. — Пожалуй, я куплю еще пищевую пленку — наша закончилась. Может, нужно что-нибудь еще?

— Пожалуй, прихвати еще пару электрических лампочек. Лампа на заднем крыльце перегорела, ее нужно заменить. И… можешь не спешить. На этой неделе я много отсутствовала, и мне хочется побыть с сыновьями. Да и тебе полагается «личное время», не так ли?

— Спасибо, босс!.. — Стеф шутливо козырнула и, легко поднявшись, быстро зашагала через песчаную полосу, отделявшую коттедж от пляжа. Амелия снова надела свою панаму и присоединилась к Хантеру и Гранту. Втроем они зашли в воду, чтобы немного поиграть в мяч.

— Мне казалось, этот мяч сдулся, — заметила она, бросая яркий оранжево-желто-синий мяч старшему сыну. В последний раз Амелия видела мячик дня три назад — он валялся в углу веранды такой жалкий и скукоженный.

— Он починился, — сообщил Хантер.

— А ты поблагодарил Стеф за то, что она его заклеила? — спросила Амелия.

— Это не она. Он сам починился. Смотри, как я умею! — И он рыбкой нырнул в набежавшую на берег волну. Грант попытался повторить прыжок, но шлепнулся в воду животом, подняв тучу брызг.

Мальчишки возились и плескались на мелководье, пока не устали. Потом они вышли на берег и стали строить из песка средневековый за́мок — с зубчатой стеной, башенками и рвом, который сразу заполнялся морской водой.

— Это чтобы защищать замок от врагов? — поинтересовалась Амелия.

— И от драконов, — ответил Грант.

Хантер закатил глаза.

— Глупый! Никаких драконов не бывает!

— Нет, они есть!

— Не смей называть своего брата глупым, — вмешалась Амелия. — Никогда! Понятно?

— Поня-ятно… Только скажи ему, что драконы — это выдумки.

— Выдумки или нет, но этот ров их точно задержит, — дипломатично заметила она.

Какое-то время спустя они вернулись под зонт и легли на циновку, и Амелия стала читать им сказку. Она прочла одну и начала вторую — из другой книжки, но прежде чем она закончила, Грант уснул, удобно положив голову к ней на колени. Какое-то время спустя Хантер перевернулся на живот и, опустив голову на руку, тоже задремал.

Отложив книгу в сторону, Амелия долго смотрела на сыновей — на свое главное и единственное сокровище. У Хантера были темные, вьющиеся волосы, как у ее отца. У Гранта волосы были прямыми и более светлыми, с легкой рыжиной, как у нее. Глаза у обоих были голубыми, и Амелия уже не раз благодарила за это прихотливые законы наследственности. Меньше всего ей хотелось, чтобы глаза у ее сыновей были карими, как у Джереми. Правда, когда-то глаза мужа ей очень нравились, но это было очень давно — целую жизнь назад, еще в те времена, когда Джереми еще умел смотреть на нее с любовью и обожанием. С тех пор действительно прошла целая жизнь, нет — целая вечность. Во всяком случае, когда Джереми смотрел на нее в последний раз, в его глазах она читала только ненависть и гнев.

Поежившись, как от холода, Амелия постаралась отогнать от себя непрошеные мысли и стала любоваться морем. Потом она откинулась на спину и, обняв сыновей обеими руками, заснула.

* * *

На ужин были спагетти болоньезе. Пока дети ели, Амелия спросила у Стеф, не она ли починила мяч.

— С этим мячом какая-то странная история, — ответила няня, помогая Гранту накрутить макароны на вилку. — Вообще-то я его выбросила пару дней назад. Но вчера он снова оказался на веранде — аккуратно заклеенный и надутый. Я думала, это ты сделала.

— Нет, не я… — Амелия слегка пожала плечами. — Действительно странно! Не мог же он сам себе заплатку на бок налепить?!

— Это, наверное, Берни, — отмахнулась Стеф небрежно. В данный момент ее куда больше беспокоили макароны, которые Грант уронил на скатерть, чем тайна починенного мяча.

Когда ужин был закончен, Амелия сказала:

— Если ты уберешь со стола, я сама детей выкупаю.

— Ты уверена? Прибраться — минутное дело, а вот купать этих пиратов задачка потруднее.

— Это верно, — улыбнулась Амелия. — Но я слишком по ним соскучилась. На этой неделе мне, честно говоря, было не до них: даже когда я была здесь, то большей частью все равно думала о другом.

— Я понимаю… — Стеф сгрузила грязные тарелки в раковину и добавила нерешительно: — Сегодня в местной газете опубликовали подробный отчет о процессе и… и о твоих показаниях. Я на всякий случай купила один экземпляр — вдруг ты захочешь посмотреть.

— Нет, не захочу, — заверила Амелия. — Всю неделю я даже телевизор выключала, когда передавали новости. Все, что мне нужно знать об этом деле, я знаю, а домыслы журналистов меня не интересуют.

И она велела сыновьям идти наверх. Хантер и Грант немного поныли, но послушались. Совсем скоро оба сидели в ванне, и Амелия опустилась рядом на колени, чтобы самой отмерить и растворить в воде нужное количество шампуня (мальчики частенько злоупотребляли этим средством, так что белоснежная гора пены поднималась чуть не до потолка ванной комнаты). Прежде чем опустить руку в воду, Амелия машинально попыталась снять часы, но обнаружила, что их нет на запястье.

Черт!

Часы были сравнительно дешевыми — без бриллиантов и прочих наворотов, — но они были до́роги Амелии как память об отце. Дэвис Нулан подарил их ей незадолго до смерти, и она ими очень дорожила. Разглядывая голое запястье, Амелия попыталась прикинуть, где она могла их потерять. Может, машинально сняла, когда готовила сэндвичи на обед? Или положила в пляжную сумку, прежде чем бежать с мальчиками в воду? Возможно, так и было. Но Амелия не зафиксировала в памяти что-либо подобное.

Ее размышления прервала голубоватая струя жидкого мыла, вылетевшая из флакончика прямиком ей на рубашку. Дети не теряли времени даром. Увидев, что мама задумалась, завладели пластиковой бутылочкой с яркой наклейкой.

— Ну, хватит! Успокойтесь!..

Когда купание закончилось, Амелия была мокра с ног до головы. Она проследила за тем, как дети почистят зубы, одела обоих в пижамки и выслушала их вечерние молитвы. Когда наконец Амелия погасила в спальне свет, сил у нее оставалось совсем чуть-чуть. Их едва хватило на то, чтобы спуститься в кухню и подкрепиться стаканчиком охлажденного белого вина. В кухне она застала Стеф, перекладывающую посуду в буфете.

— Я где-то посеяла свои часы, — сказала Амелия, доставая из холодильника бутылку и наливая себе вина. — Они тебе не попадались?

— Нет, но если я их где-нибудь увижу…

— А-а, найдутся! — Амелия сделала глоток вина и даже зажмурилась от удовольствия. — Ты и так постоянно мне помогаешь. Может, увеличить тебе зарплату?

— Нет-нет, мне хватает! — рассмеялась Стеф. — Но вот если бы ты сегодня отпустила меня на пару часиков, я была бы тебе очень признательна.

— Конечно, Стеф. Можешь даже взять мою машину.

— О, огромное спасибо! Ездить ночью на велосипеде не очень-то приятно.

— А куда это ты собралась, если не секрет?

Стеф хихикнула.

— На этом острове не так много мест, где приличная девушка могла бы расслабиться.

Амелия кивнула. Сент-Нельда был маленьким островом, который соединяла с континентом паромная переправа, поэтому именно около пристани сосредоточилась вся островная инфраструктура: универмаг, контора по прокату лодок и катеров, заправочная станция, где торговали как автомобильным бензином, так и топливом для лодочных моторов. А кроме того, магазин рыболовных снастей, почта, офис риелторской фирмы, работавший, впрочем, только по выходным, когда на остров валом валили отдыхающие. И конечно, кафе́ и бар под названием «У Микки». Кафе закрывалось сравнительно рано, поэтому бар оставался единственным местом, где кипела ночная жизнь.

— Поедешь к «Микки»? — догадалась Амелия, и Стеф кивнула. — Неужели познакомилась с каким-нибудь красавцем-мачо?

Стеф снова хихикнула и порозовела.

— Может быть.

— А как зовут этого твоего мистера Может Быть?

— Дирк.

— Дирк? Чем он занимается?

— Точно не скажу. Кажется, ловит рыбу или, может быть, возит приезжих рыбаков туда, где клев лучше. А может, просто обслуживает лодочные моторы.

— Так, значит, он местный? Как его фамилия? Может быть, я знакома с ним или с кем-нибудь из его родных?

Стеф покачала головой:

— Нет, Дирк здесь первый сезон.

— Познакомишь?

— Там видно будет… — Стеф улыбнулась, но сразу посерьезнела: — А ты правда не против, что я немного развлекусь? Как ты будешь тут одна?

— Думаю, что справлюсь. Мне было восемнадцать, когда папа впервые разрешил мне отдыхать здесь в полном одиночестве, так что я привыкла.

— Я не о том. Все-таки у тебя была тяжелая неделя.

— Ничего страшного. Вот приму горячую ванну, и усталость как рукой снимет. — Амелия отсалютовала Стеф бокалом. — Спасибо за заботу, но…

— Что ж, горячая ванна — это действительно то, что надо, — согласилась Стеф и, взяв со столика сумочку, сняла с крючка автомобильные ключи (только сейчас Амелия обратила внимание, что няня не только надела новые джинсы, но и накрасила ресницы). — Ладно, я все равно постараюсь не слишком задерживаться.

Она направилась к задней двери, и Амелия пошла за ней, чтобы закрыть замок. Увидев, что крыльцо ярко освещено, она сказала:

— Спасибо, что заменила лампочку.

Стеф, которая уже спустилась со ступенек и направлялась к автомобилю, остановилась.

— Я ее не меняла. Должно быть, лампа разболталась в патроне и погасла, а потом ее раскачал ветер, и она снова включилась. Так бывает.

Стеф села в машину и уехала, а Амелия еще долго стояла на пороге. Одной рукой она держалась за дверной косяк, а другую непроизвольно прижала к сердцу, которое билось так часто, что, казалось, готово было выскочить из груди. Она точно знала, что лампа над задним крыльцом не могла включиться по мановению волшебной палочки, потому что своими руками выкрутила ее из патрона и, убедившись, что вольфрамовый волосок внутри перегорел, выбросила в мусорное ведро.

* * *

Загадочная электрическая лампочка и непонятным образом «починившийся» мяч занимали Амелию не слишком долго. Куда больше ее заботило, где именно она могла оставить часы. Как только Стеф уехала, Амелия отправилась в хозяйственную комнату и несколько раз тщательно просмотрела содержимое пляжной сумки. Но сколько она в ней ни рылась, так ничего и не нашла. Потом она проверила кухонный подоконник и полочку рядом с раковиной, куда иногда клала часы, собираясь мыть посуду, и даже заглянула в мусорное ведро. Убедившись, что часов нигде нет, Амелия поднялась наверх и окинула придирчивым взглядом свою спальню и ванную комнату, уделив особое внимание корзине с грязным бельем. Оттуда она извлекла пару кубиков от детского конструктора «Лего», однако никаких других посторонних предметов среди использованных наволочек и простыней не оказалось.

Присев на краешек кровати, Амелия попыталась восстановить в памяти события сегодняшнего дня. Она отчетливо помнила, как натянула купальник, надела сверху пляжный халат и застегнула на руке часы. Потом они с детьми отправились на пляж, и… Кажется, она все-таки обронила часы на берегу…

Поднявшись, Амелия потихоньку заглянула в детскую спальню и, убедившись, что оба мальчугана крепко спят, вернулась в кухню. Отыскав в ящике буфета электрический фонарик, она проверила заряд батареек и бесшумно вышла из дома.

Дощатая дорожка, которая вела от дома к пляжу, была не слишком широкой — фута два или около того. Старые доски давно рассохлись и потрескались, и Амелия не разрешала детям бегать по дорожке босиком, чтобы те не занозили или не прищемили ноги. Сама она, однако, не боялась ходить по старым доскам без обуви — Амелия отдыхала в коттедже уже много лет и успела выучить каждую щелочку, каждый сучок. Кроме того, за эти годы ее подошвы успели в достаточной степени затвердеть, чтобы она могла не бояться мелких заноз. Пожалуй, теперь ее мог бы серьезно поранить только вылезший из старых планок гвоздь.

В свете фонарика замаячили пучки меч-травы на вершинах дюн. Ее стебли негромко шуршали, склоняясь под порывами ветра, и Амелия невольно подумала о том, как хорошо знаком ей этот звук. Она помнила его еще с тех пор, когда отец, сидя на веранде на качелях, предупреждал ее беречься медуз. И даже еще раньше: с тех пор, когда мать, что-то мурлыча себе под нос, чистила свежие персики для фруктового пирога. И сегодня трава все так же шелестела, и все так же над морем взошла луна. Правда, даже если бы ночное светило успело подняться достаточно высоко, толку от него было бы мало. Сегодня луна напоминала тоненький серпик, почти не дававший света; ее отец, бывало, называл такую луну «обрезком божественного ногтя».

Сама того не заметив, Амелия поддалась ностальгии по давно прошедшим временам, которая оказалась намного сильнее, чем ласковый ночной прибой. Морские волны негромко шипели, накатываясь на берег, и, отступая, оставляли на мокром песке белые разводы, которые в пляшущем свете фонарика напоминали тонкое, как паутина, кружево. Белели в темноте торчащие из песка острые обломки раковин. Стараясь не наступать на них, Амелия прошла вдоль са́мой линии прибоя, высматривая, не блеснет ли где-нибудь золотой браслет.

Но часов нигде не было. Амелия развернулась и двинулась в обратную сторону, ориентируясь на свет в окнах коттеджа. На этот раз она шла, держась несколько дальше от линии прибоя, где песок был почти сухим. Однако и там ее поиски не принесли результата. Наконец Амелия осознала тщетность своих усилий. Если она обронила часы здесь, их, должно быть, унесло в море приливом или так забросало песком, что найти их можно только с металлоискателем, которого у нее, конечно, не было. Несмотря на это, Амелия продолжила поиск на берегу в том месте, где днем стоял их зонтик от солнца. Она довольно скоро отыскала в песке углубление, оставшееся от центральной опоры, и, опустившись на колени, запустила руки в песок, но нашла только несколько некрупных камней.

В конце концов Амелия выпрямилась, рассеянно потирая правой рукой левое запястье, на котором обычно носила часы. Ну почему, почему она не потеряла что-нибудь другое?! Мать когда-то учила ее никогда не плакать из-за потерянных или сломанных вещей, как бы жалко их ни было и сколько бы они ни стоили, однако сейчас глаза Амелии защипало от подступивших слез. В конце концов, это были не просто часы — с ними у нее была связана живая память об отце. Даже если бы она купила новые, точно такие же, ей не стало бы легче. Часы, которые она потеряла, нельзя было заменить ничем, как нельзя было вернуть тех, кто умер.

С сожалением вздохнув, Амелия выпрямилась во весь рост и, повернувшись к океану, долго смотрела на воду и на луну. Она до сих пор скучала по матери. Но это была хорошо знакомая, почти привычная тупая боль, поскольку мама умерла уже очень давно. А вот рана, оставленная в ее сердце гибелью отца, все еще саднила.

Внезапно, как это нередко бывало, Амелия почувствовала себя очень одинокой.

Одинокой, но… не в одиночестве.

Охваченная совершенно необъяснимым страхом, она быстро обернулась. Отдыхающие — те, кто приезжал на остров на все лето — к Дню труда уже разъезжались по домам, поэтому выстроившиеся вдоль побережья коттеджи, включая дом ее соседа Берни, оставались темными и мрачными. Нигде не видно было ни огонька: поблизости не горел ни один костер, да и вдалеке в море она различила топовые огни только одной лодки или катера, который болтался на якоре довольно далеко от берега. Ветер тоже не доносил никаких звуков — ни музыки, ни смеха, вполне обычных для летнего сезона. И все же Амелия кожей чувствовала, что она не одна.

Это ощущение было настолько отчетливым, что у нее по спине пробежали мурашки. Хотя она и пыталась уверить себя, что во всем виноват дующий с моря холодный ветер. Подавив в себе иррациональное желание погасить фонарик, Амелия быстро зашагала по направлению к дощатой дорожке. Непроизвольно она все ускоряла шаг, и к тому моменту, когда перед ней появились ярко освещенные ступени крыльца, Амелия уже почти бежала. Тяжело дыша и поминутно вытирая покрытый испариной лоб, она ворвалась в дом и, захлопнув за собой дверь, задвинула тяжелый железный засов. Ее тревога была столь велика, что, не дав себе ни минуты передышки, Амелия обошла комнаты первого этажа, хотя и не могла объяснить себе, что или кого она рассчитывала там обнаружить. Впрочем, убедившись, что окна на первом этаже не просто закрыты, но и заперты, Амелия немного успокоилась и даже почувствовала легкое смущение от того, что так легко поддалась панике. Взяв себя в руки, она прошла на кухню и налила себе еще бокал вина. Держа его в руках, Амелия поднялась в детскую. Сыновья крепко спали, и она с облегчением выдохнула. Допив вино, Амелия пошла к себе и легла.

Но заснуть ей никак не удавалось. Только несколько часов спустя, когда снаружи раздался приглушенный рокот двигателя и она услышала, как Стеф почти бесшумно поднялась к себе в комнату, Амелия сумела наконец закрыть глаза и забыться тревожным сном.

* * *

— Тук-тук? Можно?.. — Прежде чем Амелия успела отозваться, дверь черного хода отворилась, и в щели показалась растрепанная седая шевелюра. — Кто-нибудь есть дома?!

— Берни!

— Дядя Берни!

Выскочив из-за стола, за которым они завтракали, Хантер и Грант бросились навстречу соседу. Обоих привлек огромный пластиковый пакет, который тот держал в руках.

— Что ты нам принес, дядя Берни? — наперебой кричали мальчики. — Скажи скорее — что?!

— Эй, молодые люди! Не забывайте о хороших манерах! — одернула их Амелия.

Берни рассмеялся.

— Ничего страшного, ничего страшного… Я действительно кое-что принес твоим ребятам. Только пусть сперва чемпионы доедят завтрак, тогда и получат!..

Амелия благодарно кивнула, а Хантер и его младший брат бросились обратно и стали торопливо запихивать за щеки овсянку на молоке.

— Выпьешь с нами кофе, Берни? — предложила Амелия.

— Спасибо, с удовольствием. Да сиди, я уж сам… Поди, не в первый раз, верно? — И он подошел к буфету, где на верхней полке хранилась его личная кружка с отбитой ручкой. У Берни были больные ноги; одну из бедренных костей ему даже заменили титановым стержнем, поэтому он всегда ходил немного враскоряку. Амелии показалось, что сейчас Берни прихрамывает даже больше обычного. Что ж, старость не радость, подумала она с сочувствием.

Берни налил себе кофе и подсел к столу.

— А я уж хотела на тебя обидеться, — сказала Амелия с улыбкой.

— Это еще за что? — удивился старик, дуя на свой горячий кофе.

— Подумала, что, пока я была в Саванне, ты уехал. — Зимой Берни жил где-то в Северном Мичигане.

— Не попрощавшись с тобой? Да ни за что!

— Вчера вечером у тебя было темно.

— Вчера я весь день собирал вещи, потом прибирался… Устал как собака, вот и лег пораньше.

— Понятно. — Амелия кивнула. — Разве фирма, у которой мы снимаем дома, не делает генеральную уборку после отъезда жильцов? У нее есть для этого специально обученные люди. Зачем же было самому напрягаться?

— Я знаю, просто не хочу оставлять после себя свинарник. Не люблю, когда посторонние люди роются в моем мусоре.

— Тогда почему не позвал на помощь меня или Стеф?

Берни улыбнулся:

— Я видел вас на пляже, и мне показалось, вы прекрасно проводите время. Не хотелось вас отвлекать.

— Грант, вытри губы, пожалуйста, — проговорила Амелия и только закатила глаза, когда младший сын с готовностью вытер рот подолом футболки. Берни снова ухмыльнулся.

— Когда же ты уезжаешь? — спросила она.

— Послезавтра. Пора возвращаться домой, готовиться к долгой зимовке.

— Не хочешь немного задержаться, пока погода позволяет? Или вообще переселиться на остров и жить здесь постоянно?

Берни покачал головой.

— Мой дом там, в Мичигане, — сказал он с ноткой грусти в голосе. — Ты ведь сама знаешь, как это бывает.

Амелия кивнула. Она знала, что Берни и его жена, о которой он часто вспоминал, много лет прожили на одном и том же месте. Жена умерла довольно давно, но старик до сих пор по ней тосковал и не хотел покидать город, в котором она была похоронена. Берни много раз говорил, что, когда придет его час, он хотел бы лежать рядом с человеком, которого любит.

— Ну, тогда хотя бы попрощаемся, как следует, — сказала Амелия и, перегнувшись через стол, похлопала старика по руке.

— Привет, Берни!.. — сказала Стеф, проходя через кухню в прачечную с охапкой простыней. — Потрясающе выглядишь! И рубашка отличная, кстати. Последний писк!

Рубашка у старика была ярко-розовой, как оперение фламинго, в тон розовых полосок на его широких шортах-бермудах.

— Спасибо. Это новая…

Амелия спрятала улыбку. Шутливые заигрывания юной няни неизменно смущали старика.

Тем временем Стеф вернулась в кухню.

— А это что? — спросила она, показывая на большой пакет, который Берни прислонил к стене у двери.

— Это мой прощальный подарок мальчишкам.

— Ой, а можно нам уже посмотреть? — Хантер оттолкнул свою пустую тарелку и резво спрыгнул с табуретки. — Мы уже поели, мам, вот, смотри!..

— Да, мам, пожалуйста! — пискнул Грант, торопливо доскребая остатки каши.

— Ну ладно, смотрите… — разрешила Амелия. — Только пусть дядя Берни вам поможет.

Старику, похоже, тоже не терпелось поскорее достать подарок. Открыв пакет, он вынул оттуда плоскую картонную коробку, на крышке которой был нарисован воздушный змей в виде пиратской шхуны. Это была довольно сложная игрушка, точно повторявшая форму парусника со множеством парусов.

— Вот это да! — воскликнула Амелия. — Какой замечательный змей! А он правда полетит?

— Ой, дядя Берни, можно мы запустим его прямо сейчас? — наперебой закричали дети, и старик покосился на их мать.

— Можно? — спросил он, и Амелия рассмеялась.

— Конечно. Только наденьте сандалии! — добавила она вслед детям, устремившимся к двери.

— Я прослежу, чтобы они обулись, — сказала Стеф и тоже вышла. Берни ненадолго задержался.

— Наверное, мне следовало сначала посоветоваться с тобой, — сказал он, — но я увидел его в магазине в Тайби и сразу подумал о твоих мальчиках. Надеюсь, ты не против?

— Что ты, нисколько! Напротив, очень мило с твоей стороны. И, кстати, спасибо, что заклеил мяч…

Берни удивленно уставился на нее.

— Какой мяч?

— Большой, полосатый пляжный мяч… Разве это не ты?

— Нет. Наверное, это Стеф.

— Наверное. — Амелия улыбнулась, но вышло несколько напряженно. — Ладно, не стану тебя задерживать. Вижу, тебе и самому хочется поскорее запустить этого воздушного змея.

Ухмыляясь, как проказливый мальчишка, старик захромал к задней двери. Амелия проводила его взглядом. Улыбка сползла с ее лица. Непонятному происшествию с мячом — да и с новой лампочкой на заднем крыльце тоже — должно быть какое-то логическое объяснение. Она пыталась его найти, но не слишком преуспела. Беспокойство не оставляло ее, и, чтобы отвлечься, она начала собирать со стола посуду. Составив в посудомоечную машину грязные блюдца и тарелки, Амелия налила себе еще одну чашку кофе. Выйдя с ней на веранду, опустилась в кресло-качалку.

Запуск змея был в самом разгаре. Держа в руках хрупкую конструкцию, Стеф бегала по песку вдоль линии прибоя, а Берни возбужденно размахивал руками и выкрикивал указания. Хантер и Грант носились вместе с няней, то и дело спотыкаясь и падая. В какой-то момент Стеф выпустила «пиратский корабль» из рук. Он начал взлетать, но тут же резко пошел вниз и зарылся носом в прибой. Берни что-то крикнул, Стеф снова схватила корабль в руки, и через минуту воздушный «корабль» уже гордо реял над пляжем, с каждой минутой поднимаясь все выше.

От этой картины веяло такой безмятежностью, что Амелия почувствовала, как у нее перехватило дыхание в горле, а на глаза навернулись слезы. Она была рада, что ее мальчики счастливы. И в то же время она не могла не печалиться о том, что играть им приходится с наемной няней и стариком-соседом, а не с родным отцом. Настанет день, когда дети станут расспрашивать ее о Джереми, и она боялась, что это произойдет раньше, чем ей хотелось. Что она им скажет? Хантер и Грант знали, что их папа умер, но никаких подробностей она им не сообщала — оба были еще слишком малы. Но, в конце концов, они захотят узнать все, и ей придется им рассказать…

Фотография Джереми и сейчас стояла на тумбочке в детской спальне, но Амелия сомневалась, что дети ее замечают. Для них это всего лишь часть обстановки, не более. В последнее время дети все реже вспоминают об отце; в особенности это касалось Гранта, который в силу возраста почти не знал Джереми. Да и Хантер если что-то и помнил, то эти воспоминания не доставляли ему слишком большой радости. Да и какая радость может быть в запахе перегара, пьяной брани и хлопанье дверьми?..

Конечно, Джереми был таким не всегда. На фото в детской спальне он красуется в военной форме: на красивом лице суровая мужественность и благородство. Эта фотография была сделана задолго до того, как они поженились, поэтому когда Амелия впервые ее увидела, то не удержалась и сказала:

«У тебя на ней такой вид, словно ты решаешь важнейшую геополитическую задачу!»

«Так и есть, — ответил он тогда. — Я обдумываю, как бы мне уложить тебя в постель и сделать своей женщиной. Навсегда».

«Что ж, в таком случае я готова сдаться без сопротивления!» — рассмеялась она, и они поцеловались, а потом действительно легли в постель и долго занимались любовью. Как же давно это было!.. В те уже почти забытые времена жизнь казалась прекрасной, а будущее не обещало ничего, кроме безмятежного счастья.

Да, подумала Амелия, когда дети станут расспрашивать ее об отце, она должна подчеркнуть именно эту сторону его характера: умение смеяться и шутить, а также умение добиваться своего. Она расскажет им, как он месяц за месяцем ухаживал за ней преданно и трогательно, с искренним желанием оберегать. День за днем, пока наконец она не согласилась выйти за него замуж.

Поначалу, правда, Джереми был слегка подавлен видом огромного особняка в плантаторском стиле, в котором она выросла. Он был еще больше потрясен, когда узнал, с какими известными политиками — представителями высшей государственной власти запросто общается ее отец. Однако Джереми не сдался. Именно его твердая решимость войти в круг избранных и стать в нем своим покорила Амелию, заставила ее отдать свое сердце человеку, который, строго говоря, принадлежал совсем к другому социальному слою.

И все равно те, с кем обычно общались конгрессмен и его дочь, сочли бы подобный союз мезальянсом, если бы не служба Джереми в Ираке, отмеченная многими наградами и сделавшая его настоящим героем. Да и сам он в случае необходимости мог быть настолько вежлив и обаятелен, что перед ним не устояли даже самые предвзято настроенные знакомые Нуланов. К тому моменту, когда Джереми и Амелия предстали перед алтарем, он уже стал одним из них без всяких оговорок.

То была счастливая и беззаботная пора! Амелия постарается рассказать сыновьям именно о ней. В первую очередь о ней. Разумеется, ей придется упомянуть и о тех временах, когда их брак начал трещать по всем швам, — это было неизбежно, но она рассчитывала, что в памяти сыновей останется в первую очередь тот Джереми, которого она когда-то полюбила. Лишь бы этот разговор произошел, когда Хантер и Грант подрастут и сумеют ее понять. Впрочем, зачем сильно откладывать? Вдруг дети узнают историю Джереми из какого-то другого, недоброжелательно настроенного источника, и тогда… тогда ей вряд ли удастся что-то поправить. Ее сыновья до конца жизни будут считать своего отца скандалистом и безвольным пьяницей.

При мысли об этом Амелия снова едва не заплакала. Стараясь смахнуть с ресниц выступившие слезы, она затрясла головой и вдруг краешком глаза заметила, как на перилах веранды что-то ярко блеснуло. Машинально повернувшись в ту сторону, Амелия даже не сразу поняла, что именно видит, точнее — не поверила своим глазам. Медленно, будто сомнамбула, она поднялась с кресла и сделала несколько неверных шагов к перилам.

На широких деревянных перилах веранды лежали ее потерянные часы.

— Как… Не может быть… — пробормотала Амелия. Она была абсолютно уверена, что не оставляла их здесь даже случайно. Кроме того, часы лежали так аккуратно, словно кто-то специально положил их здесь, чтобы она их нашла.

Но кто?..

Амелия так глубоко задумалась, что вздрогнула от неожиданности, когда позади нее раздался голос Стеф.

— Мальчики просят пить, — сообщила няня. — Они веселятся от души, хотя я немного беспокоюсь за Берни: все-таки он уже немолод, к тому же у него болит нога. А ты к нам придешь?.. Что-нибудь случилось? — добавила Стеф, видя, что хозяйка не отвечает.

— А?.. Нет, ничего… Просто я нашла свои часы. — Амелия взяла часы в руку и повернулась.

— Правда? А где они были?

Амелия только пожала плечами. Не такого ответа она ожидала.

Ведь если Стеф задала такой вопрос, значит, это не она положила часы на перила веранды.

* * *

Доусон достал зазвонивший мобильник и бросил взгляд на дисплей. Хедли…

— Слушаю?.. — без воодушевления сказал он в микрофон.

— Как дела, Доусон?

— Почему ты спрашиваешь меня? Ведь это не я, а ты принимаешь «Виагру».

Хедли фыркнул:

— «Виагра» мне не нужна.

— Ну, тебе виднее…

— Ты где?

— У себя в номере.

— И чем ты занимаешься?

— Так, ничем…

— А почему не работаешь над статьей?

— Потому что у меня пока нет никакой статьи.

— Вот как? Разве ты не слышал показания Амелии Нулан?

— Слышал. А во вторник я буду присутствовать на перекрестном допросе. Тогда, быть может, у меня и появится какая-то идея, но пока…

— Разве ты не можешь набросать хотя бы черновик будущего материала?

— Могу, но не стану. Незачем писать статью, которую потом придется выбросить в корзину. Что, если во вторник адвокат опровергнет ее показания?

— Ну, это маловероятно.

— Но возможно.

— Итак, ты бездельничаешь?

— Можно сказать и так.

— Ты так и не выяснил нынешний адрес мисс Нулан?

— Гленда дала мне адрес одного дома на Джонс-стрит, но, как я и предвидел, Амелия там больше не живет.

— Может быть, она вернулась в отцовский особняк? Ты не проверял?

— Нет, не вернулась. По словам Гленды, мисс Нулан передала семейный особняк в дар штату. В настоящее время он ремонтируется, а будущей весной там, возможно, будет организован музей или что-то в этом роде. Сейчас этот вопрос прорабатывается местным историческим обществом.

— Но ведь должна же она где-то жить! — нетерпеливо прервал его Хедли.

— Конечно, — лениво согласился Доусон. — Но пока это тайна, покрытая мраком. Из суда ее увез бейлиф. Думаю, он же доставит ее на заседание во вторник. Но на выходных наша дамочка, похоже, не склонна обнаруживать свое местопребывание. И, честно говоря, я нисколько ее в этом не виню.

— Черт!.. — с досадой заметил Хедли. — Я-то надеялся, что за выходные ты успеешь с ней побеседовать.

— Не думаю, что она захочет со мной разговаривать.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мисс Нулан не давала интервью никому из представителей прессы.

— Но сайты новостей в Интернете опубликовали отчеты о процессе. Я сам читал их в онлайне.

— В таком случае ты наверняка заметил, что никто из журналистов не цитирует мисс Нулан — если, конечно, не считать показаний, которые она дала, когда находилась на свидетельском месте. Государственный обвинитель…

— Лемюэль Джексон? Я слышал, он очень опытный юрист.

— В среду сразу после судебного заседания он устроил пресс-конференцию для журналистов прямо на ступеньках здания суда. Я немного послушал издалека… так вот, он не сказал о мисс Нулан ни одного слова, только упомянул, что ее показания выглядят достаточно убедительно. Это, собственно, и есть последние новости с процесса — с тех пор в Саванне не произошло ровным счетом ничего; сам понимаешь — длинный уик-энд, вся жизнь замерла… А у тебя есть что-нибудь новенькое? Твой Кнуц ничего больше не разнюхал?

— Насчет Вессонов из Огайо? Пока нет. В Огайо, знаешь ли, тоже праздники.

— Ладно, как только будут какие-нибудь новости, дай мне знать. А сейчас мне пора идти.

— Куда это ты заторопился? Сам же сказал — жизнь замерла и все такое…

— Мне нужно отлить.

Доусон дал отбой и, положив телефон на заваленный бумагами стол, отправился в туалет. Ему действительно хотелось по нужде, так что, по крайней мере, в этом отношении он не солгал крестному.

Закончив свои дела, Доусон ненадолго задержался у раковины, чтобы вымыть руки. Из зеркала на него смотрел небрежно одетый, заросший щетиной мужчина со впалыми щеками, темными кругами под глазами и тоскливым взглядом. Вот он какой! Доусон долго смотрел на собственное отражение, словно спрашивая, как он здесь оказался, какого черта он согласился освещать этот процесс и что ему за дело до Джереми Вессона?

Ответов Доусон так и не нашел и, включив холодную воду, несколько раз плеснул ею себе в лицо. Потом он небрежно вытерся полотенцем и, застегивая на ходу ширинку, вернулся в комнату.

И остолбенел.

Амелия Нулан стояла не дальше, чем в десяти футах от него, и в руке у нее был баллончик с перцовым аэрозолем.

— Ну-ка, быстро отвечайте, кто вы такой, — сказала она холодно. — Потому что после того как я испробую на вас эту штуку, вы еще долго не сможете говорить.

Глава 5

Доусон поднял руки, показывая пустые ладони.

— Вам не нужно меня бояться, клянусь!

— Так я и поверила. — Свободной рукой Амелия показала на стол, где на самом виду были разбросаны улики.

Черт!..

Он не успел их убрать — несколько десятков фотографий Амелии и ее детей, играющих на берегу. Точнее, он не предполагал, что их нужно прятать. Доусон сделал эти снимки с помощью своего мобильного телефона, увеличил на ноутбуке и распечатал. Кроме того, на подоконнике все еще лежал бинокль, через который он наблюдал за соседкой.

Больше всего Доусону было неловко за снимки, на которых Амелия была одна. На некоторых она выглядела задумчивой, почти печальной. На других, напротив, смеялась над проделками сыновей, и ее волосы разлетались по ветру, сверкая в солнечном свете словно нимб. А один снимок, на котором Амелия стояла у воды в купальнике, придерживая руками свою соломенную панамку, и вовсе выглядел почти интимным. Низкое солнце светило ей в спину, и купальник почти сливался с кожей, тогда как вся фигура, напротив, была четко высвечена по контуру лучами света.

Сейчас Амелия была одета более скромно — в уже знакомый ему пляжный халат и купальный костюм, состоящий из бюстгальтера и трусиков. К босым ногам прилип песок, и Доусон догадался, что сюда она пришла прямо с пляжа. Широкополая панама, по-видимому, осталась под пляжным зонтиком — скорее всего, Амелия решила, что столь заметный головной убор будет слишком бросаться в глаза и может помешать ей незаметно приблизиться к коттеджу, который она вознамерилась взять штурмом.

Интересно, как она догадалась?.. Доусон снял этот коттедж всего два дня назад и принял все меры предосторожности, чтобы Амелия Нулан раньше времени не обнаружила, что у нее появился сосед. Но она его засекла и, несомненно, приняла за извращенца-вуайериста, так что теперь у нее были все основания для гнева.

Впрочем, помимо гнева она, похоже, испытывала и страх. Во всяком случае, рука, в которой она сжимала свое незатейливое «оружие», заметно дрожала. Зато в голосе звенели стльные нотки, и Доусон невольно подумал, что перед ним стоит человек решительный и мужественный, способный в нужный момент перебороть свой страх и неуверенность.

— Кто вы такой? — холодно повторила Амелия Нулан, угрожающе взмахнув баллончиком.

— Мое имя — Доусон Скотт. Доусон имя, Скотт — фамилия. Второе имя — Эндрю. Можете убедиться сами — вон мой бумажник… — Он кивком указала на стол.

Не отрывая от него настороженного взгляда, Амелия попятилась и, взяв со стола бумажник, открыла. Внутри, в кармашке из прозрачной пленки, хранились выданные в Виргинии водительские права на его имя — и журналистское удостоверение. Доусон о нем совершенно забыл, а теперь было уже поздно: в руках Амелии оказалась еще одна улика.

Она с таким отвращением отшвырнула бумажник, словно у нее в руках вдруг оказалась гремучая змея.

— Так вот вы кто!.. Жалкий репортеришка!.. — прошипела она.

Доусону ничего не оставалось, кроме как попытаться изобразить улыбку.

— Вообще-то не жалкий. Говорят, я очень неплохой журналист, — сказал он, но его слова не произвели желаемого эффекта. Амелия машинально вытерла руку о халат как человек, случайно прикоснувшийся к чему-то нечистому. Второй рукой она продолжала целиться ему в лицо своим баллончиком.

— Вы действительно намерены окатить меня перцовой вытяжкой? — спросил Доусон, кивнув в направлении ее импровизированного оружия.

— Там видно будет, — последовал ответ.

* * *

После таких слов он мог решить, что она немного смягчилась, но это было не так. То, что этот Доусон оказался журналистом, а не извращенцем, тайком фотографирующим своих потенциальных жертв, мало что меняло. Кроме того, одно не исключало другого, не так ли?..

— На кого вы работаете? — продолжила допрос Амелия. — Или вы фрилансер, который продает материалы тому, кто больше заплатит?

— С вашего позволения, я, пожалуй, опущу руки, — сказал он и действительно опустил. — Как видите, я не вооружен, — добавил Доусон на всякий случай. Хотя она и так видела, что при нем нет оружия. Из одежды на нем были лишь шорты, ширинка которых все еще была частично расстегнута, да и сами они сползли довольно низко. Что и говорить, Амелия Нулан действительно застала его врасплох… Тогда почему же именно она чувствует себя не слишком уверенно?

— Отвечайте на вопрос, — отчеканила она, крепче сжав в руке баллончик с перцем.

— Извините, я забыл, о чем вы спрашивали…

— На кого вы работаете?

— Я — штатный репортер журнала «Лицом к новостям».

В глазах Амелии отразились и удивление, и невольное уважение. «Лицом к новостям» было известным и влиятельным изданием. Она-то наверняка решила, что он работает на какой-нибудь падкий до сенсаций гаденький желтый листок, а не на серьезный аналитический журнал.

Окинув еще одним внимательным взглядом его растрепанные длинные волосы, щетину и босые ноги, Амелия вынесла окончательный вердикт:

— Выглядите вы, во всяком случае, не слишком респектабельно.

— Вы тоже не особенно похожи на хранителя музея. — Доусон ухмыльнулся. — Впрочем, я нисколько не против. Так мне даже больше нравится.

«Не смейте со мной заигрывать!» — едва не рявкнула Амелия, но сдержалась. Ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она все-таки отвечает на его флирт, который к тому же вполне мог быть профессиональным журналистским приемом. Незваная гостья все еще была зла как черт! Страх, который охватил ее, когда она нашла свои часы и поняла, что за ней кто-то следит, еще не отпустил ее до конца.

Обнаружив часы, Амелия пошла на пляж запускать змея вместе с Берни и детьми. В конце концов старик запросил пощады и ушел к себе, чтобы «немного перевести дух», как он выразился. Он, впрочем, обещал, что обязательно заглянет к ним вечером, чтобы перед отъездом попрощаться со всеми как следует. Стеф все это время занималась делами в доме, а Амелия осталась с детьми на берегу. Ближе к полудню няня принесла им корзинку для пикника, и они неплохо перекусили, устроившись под пляжным зонтиком. После обеда все трое растянулись на циновке, чтобы немного вздремнуть. Именно тогда Амелию вновь посетило отчетливое чувство, что за ней наблюдают.

Прикрыв глаза рукой, она как можно незаметнее огляделась по сторонам, справедливо полагая, что неизвестный наблюдатель вполне может воспользоваться оптикой. В море по-прежнему покачивалась на якоре все та же неизвестная лодка, которую Амелия заметила накануне вечером. Но судно слишком далеко от берега, чтобы представлять реальную опасность. Она посмотрела на свой дом, на дом Берни и на коттеджи, которые стояли вдоль побережья по направлению к поселку. Ничего странного или необычного. Тогда Амелия стала разглядывать дома, стоявшие по другую сторону от ее коттеджа. Тут ее глаз сразу зацепился за ближайший из них. Амелия знала семью, которая регулярно снимала его на время летних отпусков. Ей было хорошо известно, что не далее как в прошлое воскресенье эти люди вернулись на континент. Следовательно, сейчас дом был пуст. Должен был быть пуст, но…

Стараясь ничем не выдать волнения, Амелия сказала Стеф, что должна ненадолго вернуться в коттедж. Оставив няню и мальчиков под зонтиком, она действительно пошла в дом и, отыскав в ящике ночного столика перцовый баллончик, осторожно выскользнула через кухонную дверь на улицу. Скрываясь за кустами, она прошла к вызвавшему ее подозрение дому и без труда проникла внутрь через незапертую стеклянную дверь в расчете застать «соглядатая» (а это было еще очень мягкое слово для таких, как он) с поличным. Так бы наверняка и получилось, если бы Доусону не приспичило в туалет.

Когда он неожиданно вышел из ванной комнаты, Амелия с трудом удержалась, чтобы не ахнуть. Она не знала, чего именно ожидала, но определенно не этого. Не такого! С первого взгляда ей стало ясно — этот человек мало похож на извращенца, подглядывающего ради удовлетворения своих сексуальных желаний. Не вписывался он и в сложившиеся у нее представления о пишущих журналистах. Те должны выглядеть изнеженными, слегка рассеянными, бледными от постоянного сидения за компьютером в насквозь прокуренном помещении. Нет, этот парень был совсем не хиляк. Далеко не хиляк…

— Журналистское удостоверение легко подделать, — заметила она.

— Оно настоящее, — возразил он. — И права тоже.

— Если ты журналист, — незаметно для себя Амелия перешла на «ты», — твоя фамилия всплывет в Гугле. Я проверю…

— Пожалуйста. — Доусон слегка пожал плечами. — Вон мой ноутбук. — «На «ты» так на «ты», — подумал он про себя.

Амелия увидела на столе ноутбук и портативный принтер (несомненно — орудия его ремесла), однако она не собиралась воспользоваться его предложением, чтобы не поставить себя в уязвимое положение на случай, если он все-таки не Доусон Скотт. Вместо этого она спросила:

— Как ты меня выследил?

— Я никогда не раскрываю: А — свои источники информации, если они хотят сохранить анонимность, и Б — методы, с помощью которых… о’кей, о’кей, — быстро сказал он, когда Амелия с угрозой ткнула в его сторону перечным баллончиком. — У нас в журнале работает женщина-консультант по имени Гленда. Каждое Рождество я дарю ей конфеты и вино, а она за это разыскивает в Интернете необходимые мне сведения… И должен сказать — у нее это отлично получается.

— Но я купила этот коттедж почти двадцать лет назад.

— В июне восемьдесят пятого, если точнее.

— …И не на свое имя, а на…

— Коттедж приобрела компания с ограниченной ответственностью «Вэр хаус». Хочешь знать, во сколько обошлась покупка?.. — Заметив промелькнувшее в ее взгляде смятение, Доусон кивнул. — Гленда способна найти блоху на шкуре мамонта во время пыльной бури. Она настоящий мастер, от нее ничто не укроется.

Он сопроводил свои слова кривоватой самодовольной улыбкой, которая, впрочем, только еще больше разозлила Амелию.

— А ты? Ты снял этот дом или…

— Разумеется. Или ты считаешь, что, будучи журналистом, я способен самовольно поселиться в чужом доме, предварительно взломав замок?

— Меня бы это не удивило!

— Увы, в данном случае все совершенно законно. Я обратился в риелторскую контору «Сент-Нельда ренталз», и там мне сказали, что дом свободен. А поскольку у меня с собой была кредитная карточка, договор мы оформили в тот же день.

— И сколько времени ты уже следишь за мной?

— С того дня, когда судья отложила заседание до конца праздничного уик-энда.

— То есть со среды?

— С вечера среды. Я перебрался сюда уже после наступления темноты.

— Гм-м…

— Что-нибудь не так?

— Ничего, просто… Просто я думала, ты здесь дольше.

— Интересно, почему?

— Так… не важно. — Амелия сделала неопределенный жест. — В любом случае ты зря потратил свое время и деньги — я не даю интервью. Никогда и никому.

— Вовсе не зря. — Доусон показал на ее запястье. — Ты получила обратно свои часы.

Амелия машинально посмотрела на свою руку.

— По-твоему, теперь я должна тебя за это благодарить?

Доусон пожал плечами:

— Вчера, когда ты с детьми строила замок из песка, я наблюдал за вами в бинокль. Потом вы ушли, а я разглядел, как в песке что-то сверкнуло. Я немного выждал и отправился посмотреть, в чем дело… и нашел твои часы.

— Почему же ты не постучался в мою дверь и просто не вернул их мне, как поступил бы на твоем месте любой нормальный человек? Зачем тебе понадобилось их подбрасывать? Или ты, как знаменитый журналист, хотел сперва посмотреть на мою реакцию?

— На тот момент мне не хотелось, чтобы ты узнала о моем существовании.

— И когда же ты собирался выйти из подполья?

— Честно говоря — не знаю, не могу сказать. — Прищурившись, он посмотрел на нее. — Но я рад, что ты обо мне узнала.

— Еще бы ты не был рад! По крайней мере, теперь ты можешь включать свет, а не шарахаться по дому в темноте, сшибая углы.

Это было сказано довольно едким тоном, но Доусон и ухом не повел. Во всяком случае, он ничего не возразил.

— Значит, — сказала Амелия, — ты видел, как я вчера вечером бродила по пляжу, разыскивая часы? Ну конечно видел!.. — воскликнула она, прежде чем Доусон успел что-то ответить. Потом ей в голову пришла еще одна мысль.

— А перегоревшая лампочка на заднем крыльце? Это ты ее заменил?

— Да, я заметил, что заднее крыльцо не освещено, и подумал…

— Ну да, ты ввинтил новую лампочку, чтобы тебе было удобнее за мной наблюдать. Спасибо вам за заботу, дорогой мистер Доусон.

— Не за что.

— И за часы спасибо, — добавила Амелия, на этот раз — вполне искренне. Ей совершенно не хотелось благодарить его за что-либо, но она действительно была ему признательна. — Эти часы… они мне очень дороги.

— Почему?

Но это был глубоко личный вопрос, на который она отвечать не собиралась.

Доусон как будто прочел ее мысли.

— Ладно, оставим это. Скажи лучше вот что — откуда ты меня знаешь? — Он пристально посмотрел ей в глаза, одновременно делая шаг вперед. — Ведь ты узнала меня, не так ли?

Амелия непроизвольно попятилась.

— С чего ты взял?

— Этого я не знаю, но я уверен — ты меня… узнала. В противном случае я бы уже корчился на полу, чихал, сморкался и тер кулаками глаза. И в полицию ты не обратилась, хотя и могла…

— И что бы я им сказала?

— Сказала бы, что тебя якобы преследует какой-то подозрительный тип.

— Почему — «якобы»? Ты следил за мной, к тому же ты — подозрительный.

— Я совершенно уверен, — продолжал Доусон, не слушая ее возражений, носивших, впрочем, довольно формальный характер, — что до прошлой среды, когда тебя вызвали на место для дачи свидетельских показаний, я никогда с тобой не встречался. Сам я сидел в последнем ряду, так что ты вряд ли могла меня увидеть, даже если бы посмотрела в ту сторону. Итак?..

— Я действительно не видела тебя в суде, — сказала Амелия.

— А не в суде?

— Я заметила тебя уже после того, как заседание закончилось, — нехотя призналась Амелия. — Чтобы спрятать меня от твоих назойливых коллег-журналистов, мистер Джексон отвел меня в кабинет на третьем этаже. Его окна выходят на площадь перед зданием суда. Пока он на ступеньках общался с репортерами, я смотрела в окно… и вдруг увидела тебя. Ты стоял довольно далеко, почти у самой проезжей части рядом с каким-то дорожным знаком на столбе.

— И ты сумела меня рассмотреть? С высоты третьего этажа?

Он улыбнулся самым саркастическим образом, и Амелия снова почувствовала нарастающее раздражение.

— Ты был похож на бомжа. На бездомного бродягу. Волосатый, небритый, кое-как одетый… С тех пор ты не слишком изменился, поэтому-то я и узнала тебя практически сразу. — Амелия покачала головой. — Надо было все-таки попрыскать на тебя перцем за то, что ты за мной следил… — Она машинально посмотрела на перцовый баллончик, который был по-прежнему нацелен ему в лицо, и медленно опустила руку. — Как бы там ни было, считай, что я тебя предупредила. Не смей приближаться ко мне или к моим детям. Если я тебя увижу еще хотя бы раз, я сразу позвоню в полицию, и тогда пеняй на себя.

Она повернулась, чтобы уйти, но Доусон вдруг сказал:

— Раз уж ты все равно здесь, могу я задать несколько вопросов?

— Ты что, глухой? — Амелия обернулась через плечо. — Я не даю интервью.

— Не интервью. Мне только хотелось кое-что уточнить.

— Нет.

— Та девушка, которую я постоянно вижу с детьми… Она твоя родственница? — Он кивнул в сторону окна. Из окна был хорошо виден кусок пляжа, где Стеф и дети затеяли игру в мяч.

Амелия немного подумала, но потом решила, что на этот вопрос она может ответить.

— Нет. Я наняла ее на лето, чтобы было с кем оставить детей.

— А старик, который утром запускал с ними воздушного змея?

— Просто хороший знакомый. Он каждое лето снимает коттедж по соседству. — Она покачала головой. — Все, хватит вопросов.

Амелия готова была уйти, но он снова остановил ее.

— Почему бы нам просто не поболтать по-соседски? — спросил Доусон. — Что в этом такого?

— Надеешься, что я забудусь и проболтаюсь? Выдам тебе все мрачные секреты, которые я храню в тайниках своей души? — Она усмехнулась. — Не выйдет, мистер журналист!

Он слегка приподнял выгоревшую на солнце бровь.

— У тебя есть мрачные секреты?

— До свидания, Доусон.

Двигаясь с непостижимой быстротой, он шагнул вперед и встал между нею и дверью. Амелия, однако, не растерялась и взмахнула баллончиком, хотя и мгновенно опустила его, когда Доусон снова поднял руки в знак примирения.

— Послушай, я понимаю, что ты мне не доверяешь, но…

— Для того чтобы это понять, вовсе не нужно быть семи пядей во лбу. Впрочем, мне все равно, что ты об этом думаешь. — Не скрывая отвращения, она бросила взгляд на лежащие на столе фотографии. — Ты, конечно, намерен опубликовать эти снимки, не так ли? Продать их каким-нибудь таблоидам?

Лицо Доусона приняло оскорбленное выражение.

— Разумеется, нет!

— Тогда зачем ты их сделал?

— Мне просто хотелось… — Он так и не сумел сказать, чего же именно ему «хотелось», и Амелия, обогнув его, направилась к выходу. Точнее, она попыталась его обогнуть. Доусон сделал быстрый шаг в сторону и снова преградил ей путь.

— Ты только что сказала — я похож на бомжа. А теперь скажи, стала бы ты со мной разговаривать, если бы я подошел к тебе в таком виде и назвался репортером уважаемого журнала «Лицом к новостям»?.. Вот именно!.. — заявил он, не дав ей ни секунды, чтобы ответить. — Поэтому, чтобы не испугать тебя…

— Ты решил тайком за мной следить. А ты не подумал, что такое «наблюдение» может напугать меня еще больше?

— А ты испугалась?

— Еще бы! Конечно! — воскликнула она.

— Чего же?

— Я… я даже не знаю. Но мне показалось…

— Что именно?

— Что-то. Я подумала…

— О чем? Или о ком?

— Ни о ком. Просто я боялась…

— Чего?

— Не знаю! И перестань засыпа́ть меня вопросами!

— Это моя работа.

Она снова попыталась его обойти, и снова он заслонил ей дорогу.

— Пропусти!

— Еще один вопрос! Только один! Пожалуйста… — Амелия не ответила, и он принял ее молчание за согласие. — Как ты узнала, что я здесь?

— Я заметила, как в окне что-то блеснуло.

— Это, наверное, бинокль. Солнце отразилось от линзы, вот ты и увидела…

— Это тебе урок на будущее. Будь поаккуратнее, когда станешь в следующий раз за кем-нибудь шпионить.

— А когда ты поняла, что за тобой кто-то наблюдает?

— Это уже второй вопрос.

— Ты почувствовала это после того, как я здесь появился, или раньше?

Амелия открыла рот, чтобы сказать какую-то колкость, но вдруг замялась. Глядя поверх его плеча на залитый солнцем участок пляжа за окном, она припомнила странное, почти сверхъестественное чувство, охватившее ее накануне вечером.

— Раньше. И… это ощущение было настолько сильным, что у меня мурашки побежали по коже, — проговорила она, обращаясь больше к самой себе, чем к нему. Мгновение спустя Амелия, впрочем, взяла себя в руки и посмотрела на Доусона. У него были светло-карие глаза с золотыми крапинками. Глаза тигра. И взгляд у него был по-тигриному напряженный, пристальный и вместе с тем какой-то тоскливый. Именно этот взгляд помог ей окончательно справиться с секундной растерянностью.

— Мне пора, — сказала она твердо. — Я и так уже слишком задержалась. Еще немного, и они решат — со мной что-то случилось.

На этот раз Доусон без возражений отступил в сторону, пропуская ее к двери. Она была уже на пороге, когда он сказал:

— Прошу прощения за то, что напугал тебя. Ты и так прошла сквозь ад, и я не хотел бы усугублять твои мучения.

— Так не усугубляй, — ответила она, не оборачиваясь. — И держись подальше от меня и от моих детей.

* * *

— Где ты был?! — спросила Ева, открывая мужу заднюю дверь.

— Нигде. — Проскользнув мимо жены, Гэри Хедли быстро двинулся по коридору, направляясь к своему кабинету. Ева семенила следом.

— Тебя не было несколько часов! И почему ты не отвечал на звонки?

— Ты за мной следишь? Или мне теперь нельзя никуда ходить без твоего разрешения? — раздраженно бросил Хедли.

— Не надо говорить со мной таким тоном!

Хедли только вздохнул. Он лучше чем кто-либо знал, что, несмотря на кроткое выражение лица и покладистый характер, Ева могла быть грозной, как ангел мщения — особенно если ее рассердить.

— Ты что, встречаешься с другой женщиной?

Хедли ответил исполненным негодования взглядом, и Ева слегка стушевалась.

— Извини, но… подобные вещи случаются. Мужчины в твоем возрасте…

— В моем возрасте? Интересно, что это за возраст такой, а?.. Или ты действительно думаешь, что мне захотелось пошалить напоследок?

— Почему бы нет, Хедли? Как говорится, седина в бороду…

Некоторое время они мерили друг друга взглядами. Хедли первым отвел глаза.

— Я не сказал тебе, куда собираюсь, потому что не хотел, чтобы ты начала со мной спорить.

Опустившись на мягкий поручень дивана, Ева посмотрела на мужа вопросительно. Хедли вполголоса проворчал что-то и шагнул к бару.

— Хочешь выпить?

— Нет. И ты тоже не будешь пить пока не расскажешь мне, где ты был и что вообще происходит.

Хедли тяжело упал в кресло и с силой провел ладонью по лицу.

— Я ездил к Доусону.

— Но его нет в городе.

— Именно поэтому я и ездил к нему домой.

Хедли думал, что Ева начнет ему выговаривать, может быть, даже назовет старым любопытным дураком, который сует нос куда не следует, поэтому ее следующие слова стали для него полной неожиданностью.

— Раз ты знал, что он в Саванне, — сказала Ева спокойно, — значит, для этой поездки у тебя была серьезная причина.

— С чего ты взяла, что он — в Саванне?

— А разве нет?

Хедли вздохнул.

— Я не знаю. Теоретически он должен быть в Саванне, но на самом деле его там нет. Доусон лжет мне, Ева. Лжет тебе. И всем остальным тоже лжет.

— Насчет чего?

— Не знаю. Может, насчет всего. Звонил ему днем. На первый взгляд все было нормально, но потом он как-то очень неожиданно прервал разговор. Это заставило меня задуматься: промотав в памяти наш телефонный разговор, понял, что Доусон так толком и не ответил ни на мой один вопрос.

— Тебе показалось, что он лукавит?

— Ну что ты! Я в этом абсолютно уверен!

— И как ты думаешь, зачем ему понадобилось тебя… нас обманывать?

— Я подозреваю, его ложь может иметь самое прямое отношение вот к этому… — С этими словами Хедли достал из кармана коричневую пластмассовую бутылочку и поставил ее перед собой. — Это успокоительное средство. Довольно сильное.

Ева взяла бутылочку в руки, открыла и вытряхнула на ладонь несколько таблеток.

— Я знала — что-то не так. Чувствовала! Сначала он избегал нас, не показывался почти две недели, а когда наконец приехал, вид у него был как у тяжело больного человека. Эти таблетки… теперь мне многое ясно. Он лечится от какого-то нервного расстройства и не хочет, чтобы мы об этом узнали.

— Скорее всего, так и есть… кроме одного. В разговоре со мной Доусон проговорился, что плохо спит. Только он ни фига не лечится. Посмотри внимательнее — на флаконе с лекарствами нет этикетки, следовательно, он купил это лекарство не в аптеке, не по рецепту врача. Доусон достал его где-то еще, а раз так…

Ева сокрушенно покачала головой. Она была не на шутку расстроена его словами.

— А еще что-нибудь ты у него нашел? Что-то такое, из-за чего сто́ит волноваться?

— Нет, — ответил Хедли довольно резким тоном. — Мне и так было не по себе из-за того, что приходится рыться в его вещах.

— Ты чувствовал себя виноватым, — медленно проговорила Ева. — И это вполне понятно. Это означает, что тебе не все равно. По-видимому, все те ужасы, которых он насмотрелся в Афганистане, подействовали на него сильнее, чем бедняжка готов признать. Что же нам делать, Гэри? Может, сказать ему, что мы все знаем? Пусть обратится к врачу. Пусть…

— Ничего не выйдет. — Хедли покачал головой. — Он замкнется или будет все отрицать. Ты же знаешь Доусона, он у нас настоящий Мистер Сам-С-Усам.

— А ты разве не такой?

Хедли посмотрел на жену и кривовато улыбнулся:

— Извини. Кажется, в последнее время тебе со мной нелегко приходится. Я слишком много ворчу, но это только потому, что я тоже волнуюсь за нашего мальчика.

— Ну, ворчишь и огрызаешься ты не больше, чем всегда. Да я и привыкла, за столько-то лет… — Ева встала и, подойдя к Хедли, чмокнула его в макушку. — Что касается Доусона… Он знает, что мы его любим и сделаем все, лишь бы ему помочь.

— Это-то меня и грызет, — признался Хедли. — Теперь-то я понимаю, что он держится из последних сил, но вместо того, чтобы ему помочь, я послал его в Саванну — искать следы Карла Уингерта и Флоры Штиммель.

Глава 6

— Смотри, вон там, за стойкой, сидит совершенно роскошный парень, который давно на тебя смотрит!

Амелия поглядела в указанном Стеф направлении — и встретилась глазами с Доусоном.

Снова повернувшись к столу, она увидела, что дети тоже глядят на него.

— Хантер! Грант! — Амелия слегка постучала по столу, чтобы привлечь внимание детей. — Доедайте скорее. Уже поздно, нам пора идти.

Стеф слегка взбила волосы.

— Я сейчас вернусь, — сказала она и, прежде чем Амелия успела ее остановить, встала из-за стола и быстро пошла к бару.

— Куда она, мам?..

— Можно мы тоже с ней?

— Нет! Грант, сядь! Хантер, будь добр, повернись и доешь свой гамбургер.

Берни, впрочем, тоже заинтересовался тем, что происходило у барной стойки. Во всяком случае, он смотрел именно туда, и Амелии пришлось слегка тронуть его за руку.

— Я видела, ты сегодня весь день грузил в машину коробки с вещами, — сказала она. — Напрасно ты не разрешил нам тебе помочь.

— Ничего страшного, — отозвался старик. — Впрочем… — И он пустился в пространные рассуждения о своем больном бедре и о том, что с ним, похоже, придется что-то делать. — Как только вернусь к себе в Мичиган, сразу запишусь на прием к хирургу-ортопеду, — говорил он. Амелия сочувственно кивала. Она честно старалась слушать, что́ рассказывал ей Берни о своих обострившихся с возрастом болезнях, но на самом деле ее куда больше занимало то, что́ же происходило позади нее.

В какой-то момент Берни прервал свои жалобы и тоже уставился на что-то за ее спиной. Судя по тому, как сильно ему пришлось задирать голову, роста в этом «чем-то» было не меньше шести футов и четырех дюймов[15].

— Познакомьтесь, это наш новый сосед, — сказала вернувшаяся к столу Стеф. — Он буквально на днях снял коттедж рядом с нашим и живет там совершенно один.

От Амелии не ускользнуло, что Стеф особо выделила голосом последнее слово, но самое неприятное заключалось в том, что Доусон, скорее всего, это тоже заметил. У нее, однако, не было особого выбора, кроме как вести себя сообразно общепринятым правилам вежливости, поэтому она обернулась и кивнула.

— Очень приятно. Я — Амелия Нулан, — представилась она достаточно безразлично. Будь на месте Доусона любой другой человек, он, скорее всего, понял бы, что ему лучше удалиться, но Амелия была уверена, что на журналиста ее тон вряд ли подействует. Так и оказалось.

— Доусон Скотт, — представился Доусон как ни в чем не бывало и протянул руку, которую Амелия после непродолжительного колебания все-таки пожала.

— А это Берни Кларксон, — не умолкала Стеф, которая, похоже, ничего не заметила. — Он тоже сосед мисс Амелии, только с другой стороны.

— Привет, Берни. Рад познакомиться. — Протягивая руку, чтобы обменяться рукопожатием с Берни, Доусон слегка коснулся ее плеча, и Амелия невольно отпрянула.

— А я вас уже знаю, — продолжил тем временем Доусон. — Я видел, как вы запускали змея. Это было великолепно. Действительно потрясающе!

Берни просиял.

— Вы, правда, видели?

— Конечно! — подтвердил Доусон.

— Ну, пришлось мне поднапрячься, — скромно сказал Берни. — Эти воздушные змеи — довольно хитрая штука. С ними нужно уметь обращаться, а у меня, откровенно сказать, нет никакого опыта. Конечно, в детстве мы запускали самодельных змеев, но они были совсем простыми, не то что нынешние, фабричные модели с наворотами!

— Зато у вас было целых двое помощников! — Доусон сделал несколько шагов и оказался с той стороны стола, где сидели дети. Хантер и Грант с любопытством рассматривали рослого незнакомца, а Амелия настолько растерялась, что не успела ему помешать. Доусон наклонился, так что его лицо оказалось вровень с детскими мордашками, и улыбнулся.

— Привет, меня зовут Доусон. А тебя? — обратился он к ее старшему сыну.

— Хантер.

— Привет, Хантер. — Он подставил ладонь, и Хантер в восторге хлопнул по ней своей ручонкой.

— А это мой брат Грант. Он меня младше, — счел необходимым пояснить мальчик.

Грант, не желая оставаться в стороне, проворно сполз со стула и шагнул поближе к Доусону.

— А какая у тебя машина? — спросил он и нахмурился.

— Машина? — переспросил Доусон. — Ну, пока я здесь, на острове, мне пришлось взять машину напрокат. Это… — Он назвал год выпуска и марку своей машины, и лицо Гранта разочарованно вытянулось.

— А-а-а… — протянул он без воодушевления, а Доусон посмотрел на Амелию, словно беззвучно спрашивал — что я сказал не так?

— Грант любит машины, — пояснила она, испытывая странную неловкость. — Быстрые, мощные…

— …И сексуальные, — вставила Стеф.

— Ага, понятно! — Доусон усмехнулся. От него не укрылось, что Стеф пытается с ним флиртовать. Впрочем, он тут же повернулся к мальчикам и спросил, любят ли они играть с машинками «Мэтчбокс» и «Хот вилз»[16].

Хантер и Грант с восторгом закивали.

— Мне они тоже нравились — до сих пор нравятся, — признался Доусон. — Когда я был в вашем возрасте, я их собирал.

— У нас много машинок, — сообщил ему Грант. — Только нам каждый день приходится убирать их обратно в коробочки, иначе мама их отбирает и кладет высоко-высоко, чтобы мы не достали.

Доусон серьезно кивнул:

— Моя мама мне тоже говорила, чтобы я не разбрасывал свои машинки. И знаете что?.. Она была совершенно права! Вам же не хочется, чтобы кто-нибудь случайно наступил на одну из машинок и раздавил?

— А собака у тебя есть? — спросил его Хантер.

— Нет, собаки нет.

— Но ведь ты любишь собак, правда?

— Очень люблю. Собаки — это здорово! К сожалению, мне приходится часто уезжать из дома, поэтому я не могу завести собаку. Без меня она будет скучать.

Хантер неодобрительно покосился на мать.

— У нас тоже нет собаки, — сообщил он доверительным тоном. — Мама говорит, может, мы и заведем щеночка, но не сейчас, а когда все уляжется. Только я не знаю, когда это будет.

При этих словах Амелия вскочила так стремительно, что зацепилась бедром за угол стола. Стоявшая на нем посуда громко звякнула.

— Так, дети, уже поздно, вам пора в постель. Попрощайтесь с дядей — и пошли домой. — Она посмотрела на журналиста. — Приятно было с вами познакомиться, мистер Доусон.

— Скотт.

— Что-что?

— Доусон — имя, Скотт — фамилия.

— Ох, извините. Спокойной ночи, мистер Скотт. И… желаю вам приятного отдыха на острове.

Пока дети нехотя прощались с Доусоном, Амелия расплатилась с официанткой, сняла со спинки стула свою сумочку на ремешке и повесила на плечо. Крепко взяв сыновей за руки, она решительно проследовала к выходу из кафе; Стеф и Берни поплелись за ней. Все пятеро были уже на стоянке, когда Амелия услышала, как кто-то зовет ее по имени. Обернувшись, она увидела Доусона, который, призывно размахивая рукой, рысцой выбежал из-за угла кафе.

— Посади детей в машину, — велела Амелия Стеф. — А я узна́ю, что ему нужно.

Кажется, впервые за все время Стеф осталась не слишком довольна поручением нанимательницы, однако повиновалась беспрекословно. Обняв Хантера и Гранта за плечи, она повела их к машине, стоявшей в дальнем углу стояночной площадки. Берни тоже не стал задерживаться, однако прежде чем двинуться дальше, он довольно-таки двусмысленно ухмыльнулся и подмигнул. Амелия поморщилась.

К его чести, Доусон Скотт привел себя в порядок и выглядел почти прилично. Правда, его лицо по-прежнему покрывала щетина. Но она ему даже шла — как и отросшие волосы, которые он тщательно расчесал и, кажется, даже вымыл. Кроме того, на нем были вполне приличные шорты защитного цвета и черная полотняная рубашка с закатанными рукавами. Пахло от него тоже очень приятно — то ли дорогим дезодорантом, то ли туалетной водой.

Впрочем, все эти ухищрения вряд ли могли склонить Амелию в его пользу. Даже вымытый журналист остается журналистом, напомнила она себе. Хитрым, пронырливым, коварным существом, которое, словно свинья, чувствует себя хорошо, только когда найдет большую кучу вонючего навоза.

— Что тебе нужно? — прошипела она, когда Доусон приблизился. — Разве я не сказала тебе держаться подальше от меня и от моих детей?

— Твоя няня пригласила меня за ваш столик, — хладнокровно возразил он. — Если бы я отказался, это могло выглядеть… подозрительно. Как будто я намеренно тебя избегаю. Кроме того, это было бы просто невежливо.

Он был прав, и Амелия не стала спорить.

— Что тебе нужно? — повторила она.

— Интервью.

— Всего хорошего. — Она начала поворачиваться.

— Постой-постой, я пошутил! Я пришел сюда вовсе не за этим.

— А зачем?

— Ты всегда носишь с собой перцовый баллончик?

— Нет. У меня двое детей, которые могут полезть ко мне в сумочку за салфеткой, за конфеткой, игрушкой, жевательной резинкой и… словом, за чем угодно. Они оба довольно любопытны, так что носить в сумочке любое оружие довольно рискованно.

— В таком случае, где ты его держишь?

— Там, откуда в случае необходимости я могу легко его достать, — отрезала она.

— Но в тот день, когда Уиллард Стронг застал тебя врасплох, никакого баллончика у тебя под рукой не оказалось?

— Нет, — призналась она. — Но даже если бы он был у меня при себе, я, наверное, не решилась бы пустить оружие в ход. Уиллард был вооружен и очень опасен, он держал палец на курке, так что…

— В таком случае, какая тебе польза от перца, если ты не носишь его с собой постоянно?

— О, от него может быть очень много пользы! — Она саркастически улыбнулась. — Утром ты сам в этом убедился, не так ли?

Доусон грустно улыбнулся:

— Да. Сегодня ты застала меня врасплох.

— Вот видишь. — Она бросила взгляд на часы. — Ладно, мне пора. До свидания.

— А где в последнее время работал Джереми?

Амелия не ответила. Неожиданная смена темы заставила ее растеряться.

— На суде ты показала, что звонила ему на работу, — напомнил Доусон. — Куда именно?

— А-а… — протянула Амелия, понемногу приходя в себя. — Что, твоя подружка, которая способна найти блоху у слона, на сей раз тебя подвела?

— Мне показалось, что гораздо проще будет спросить у тебя.

Амелия не видела смысла скрывать от него эту информацию, поэтому она продиктовала ему название и адрес строительной фирмы, куда Джереми устроился вскоре после того, как вышел в отставку.

— Эта фирма специализируется на строительстве общественных зданий — торговых центров, школ, больниц, медицинских центров, небольших мастерских и прочего. Джереми работал там инженером-электриком.

— Понятненько.

— Он хорошо разбирался в электричестве! — заявила Амелия и прикусила язык. Не хватало еще, чтобы Доусон подумал, будто она оправдывается.

— Хотел бы я знать, — медленно проговорил журналист, — этому его тоже научили в центре снайперской подготовки?

— Я вижу, ты все-таки навел справки! — заметила она едко.

— Так, кое-что… Я еще не закончил.

— Джереми еще до армии закончил университет по специальности инженер-электрик. После выхода в отставку он отправил в фирму свое резюме. Они решили, что он им подходит, и…

— А я думал — конгрессмен Нулан попросил кое-кого об одолжении.

Амелия оскорбленно выпрямилась, и Доусон покачал головой:

— Извини, с моей стороны было непорядочно делать подобные намеки.

— Вот именно, так что до свидания.

— Еще одно, Амелия…

— Нет. С меня хватит.

— Это даже не вопрос…

— Меня ждут, мистер Скотт. Всего хорошего.

— Когда приедешь домой, загляни под коврик на парадном крыльце.

— Что-что?

— Я там кое-что для тебя оставил.

— Под половиком?

— Да.

— Что же?

— Конверт с фотографиями.

— Ах, с фотографиями! Как это благородно с вашей стороны, мистер Скотт! Как по-рыцарски! — Амелия наградила его убийственным взглядом. — Только не держи меня за дуру, ладно? Я уверена, что эти снимки остались в твоем ноутбуке, и ты сможешь восстановить их одним движением пальца! Или сделать новые…

— Я не стану этого делать. Обещаю. Если тебе не нравится…

— Разумеется, мне не нравится, что совершенно посторонний человек тайком фотографирует меня и моих детей. Это как минимум вторжение в частную жизнь, а как максимум… Как максимум это попахивает извращением, Доусон! — Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но она остановила его властным движением руки. — Вот именно — извращением! Ведь ты так и не объяснил мне толком, зачем ты нас снимал.

— Как это — не объяснил?

— Очень просто. Ни слова по существу — закрыл рот и все. А ведь я тебя спрашивала!

— Я сделал эти фотографии, чтобы лучше тебя узнать.

— Тебе это нужно для статьи?

— Нет. Мне нужно это… для себя.

— А я не хочу, чтобы ты меня узнавал!

Возможно, во всем был виноват случайный блик солнечного света, отразившегося от поверхности бухты, но на мгновение Амелии показалось, что его взгляд опустился, остановившись на ее губах.

— Что ж, очень жаль, — произнес он низким, взволнованным голосом. Это было так неожиданно, что Амелия не нашла, что ответить. А может, просто не решилась, боясь, что собственный голос может ее неожиданно подвести. Так и не проронив ни слова, она круто развернулась на каблуках и быстро зашагала к машине.

* * *

Стеф уже спускалась по лестнице, когда Амелия только собиралась подняться наверх.

— А что, собственно, случилось? — спросила няня, ненадолго остановившись на нижней ступеньке. — Тебе что-то не понравилось?

— Ты о чем? — удивилась Амелия.

— Не о чем, а о ком. Почему ты дала ему от ворот поворот?

— Кому?!

Стеф подбоченилась.

— Ты это серьезно? — удивилась она. — Я говорю о Доусоне.

— Я вовсе не отшила его, — сказала Амелия. — И вообще… — Она собиралась добавить, что вовсе не обязана оправдываться и объяснять свои действия человеку, который на нее работает, но это прозвучало бы слишком грубо. К тому же ей не хотелось показывать свое раздражение, поэтому она сказала совсем другое:

— Ты же знаешь, мы постоянно твердим детям, что нужно быть осторожнее с незнакомцами. Сегодня я показала им пример.

— Но он вовсе не незнакомец, то есть не совсем. Теперь он наш сосед, и…

— Мало ли кто может снять дом на побережье. Ты об этом подумала?

— Согласна, но… Но если бы этот парень так смотрел на меня, я бы…

— Как именно?

— Так, словно… словно ему хочется облизать тебя с ног до головы.

— Стеф!

Но няня только рассмеялась.

— О чем вы разговаривали на стоянке? Что ему было нужно?

— Он спрашивал… кто здесь вывозит бытовой мусор.

Стеф прищурилась.

— В самом деле? — недоверчиво спросила она.

— Дети спят? — Амелия решила переменить тему.

— Да. Они хотели, чтобы ты рассказала им сказку на ночь, но заснули через пять секунд, после того как легли.

— Спасибо, Стеф. Можешь отдыхать. Я буду у себя — мне нужно немного поработать, кое-что уточнить в документах и проверить электронную почту. — «И заглянуть под коврик возле задней двери», — мысленно добавила она.

— А можно я опять возьму твою машину? За бензин я заплачу.

— Поедешь к своему Дирку?

— Может быть.

— Если хочешь, можешь как-нибудь пригласить его сюда.

Стеф наморщила нос.

— Даже не знаю… Вряд ли он впишется в нашу милую семейную обстановку. Не тот типаж.

— Вот как? А какой же он?

— Он такой… крутой. Весь из себя мужчина — татуировки, мускулы, борода. К тому же он старше меня.

— И намного?

Стеф рассмеялась.

— Я уверена, что тебе он не понравится, так что лучше я не буду его сюда приглашать, ладно? Да и не так уж он мне нравится, если честно… Через неделю я вернусь домой в Канзас, а Дирк превратится в одно из воспоминаний о приятно проведенном лете.

Стеф ушла переодеваться, а Амелия наконец-то вскарабкалась наверх. Заглянув в детскую спальню, она поцеловала детей, присела на краешек кровати и некоторое время смотрела, как они спят. Она часто так делала. Обычно это помогало ей успокоиться, вернуть себе ощущение мира и благополучия, но сегодня все было не так. Сегодня Амелия почему-то подумала о том, какие они на самом деле маленькие, невинные и беззащитные и до какой степени их безопасность зависит от нее. Ей уже не раз приходилось защищать собственных детей — защищать от Джереми, от приступов его дурного настроения, от его пьянства и прочего. Чаще всего ссора начиналась с того, что Джереми начинал ворчать по поводу ее работы в музее, которая неожиданно разонравилась ему после второго срока в Афганистане. Раньше он не имел ничего против ее занятий научной деятельностью. Теперь же ему хотелось, чтобы Амелия сидела дома и встречала его, когда он возвращался с работы. Больше всего Джереми не нравилось, когда по вечерам ей приходилось задерживаться в музее, чтобы провести какое-то плановое мероприятие или встречу. Сидеть дома с детьми он не хотел, а значит, Амелии приходилось придумывать какие-то предлоги, чтобы оправдать перед Джорджем Меткалфом пропущенные рабочие часы.

Но даже те совместные вечера с Джереми, проведенные дома всей семьей, были далеко не идиллическими. Порой ей достаточно было сделать ему самое невинное замечание, чтобы разразился скандал. Да и шумные игры детей тоже на него действовали отрицательно: с каждым днем Джереми становился все более нервным и раздражительным и мог сорваться по малейшему поводу, а часто даже вовсе без повода.

А ведь когда-то Джереми очень гордился своими детьми и искренне их любил. У Амелии сохранилось немало фотографий, на которых он крепко обнимал малышей, причем все трое выглядели счастливыми и довольными. Джереми часто играл с ними, показывал им разные фокусы (например, доставал мелкие монетки у них из ушей и из носов), дарил сладости и подарки. Амелия не возражала — ведь бо́льшую часть их маленьких жизней Джереми провел в чужой стране, поэтому его желание баловать собственных детей было вполне понятным и объяснимым.

Однако после того, как Джереми отслужил в Афганистане второй срок, его поведение стало непредсказуемым и странным. Он сделался слишком раздражительным, вспыльчивым, нетерпеливым, чтобы быть для мальчиков нормальным отцом. Любимый папочка, который когда-то позволял детям буквально все, превратился в угрюмого, злобного, раздражительного, почти чужого мужчину, которого оба мальчугана очень быстро научились бояться. Их страх, в свою очередь, еще больше раздражал Джереми, так что Амелия скоро стала бояться оставлять его с детьми. Впоследствии это стало одной из основных причин, вынудивших ее расстаться с мужем. Защитить детей от Джереми было для нее важнее, чем сохранить неудавшийся брак.

Все эти тревожные мысли еще больше расстроили Амелию, и, поцеловав детей еще раз, она отправилась к себе в спальню. Теперь, когда она знала, что за ней наблюдают, Амелия сначала задернула шторы и только потом разделась и легла.

* * *

Коттедж, который снял Доусон, оказался слишком большим для одного человека. Во всяком случае, новый хозяин не производил достаточно звуков, чтобы заполнить все просторные, беспорядочно спланированные комнаты. Поэтому по вечерам, когда снаружи больше не раздавались крики чаек, а шум ветра стихал, Доусон отчетливо слышал скрип каждой рассыхающейся половицы, звонкие удары водяных капель, срывающихся с носика плохо закрученного крана, а также множество непонятных шорохов и стуков.

Доусон обосновался в спальне на втором этаже. Он выбрал эту комнату исключительно по той причине, что из ее окон были хорошо видны и коттедж Амелии, и кусок пляжа перед ним. Сейчас Доусон даже без бинокля видел, как из коттеджа вышла Стеф. Сев в машину хозяйки, она выехала на дорогу и направилась к поселку. Вскоре после этого в спальне на втором этаже вспыхнул свет, и он увидел Амелию. Едва войдя в комнату, она сразу направилась к окнам и решительным движением задернула шторы. Амелия как будто знала, что он на нее смотрит, и хотела показать: вход закрыт, в ее жизни для него нет места.

Через пару минут свет в ее комнате погас.

Облокотившись на подоконник, Доусон продолжал наблюдать за домом Амелии. Теплый и влажный ветер с моря врывался в его комнату сквозь открытое окно, лаская его обнаженный торс, словно мягкие женские губы. Ощущение было настолько похожим, что Доусон негромко застонал и, наклонив голову, уткнулся лбом в согнутую руку. Мысленно он проклинал себя за глупость и нерешительность. Напрасно, думал Доусон, он не поддался своему спонтанному желанию позвонить Хедли и послать его куда подальше вместе с Джереми Вессоном и его родителями, кем бы они ни были. Теперь, пожалуй, было уже поздно. Одного взгляда на Амелию оказалось достаточно, чтобы его уныние и хандра превратились в азарт, а равнодушие сменилось острым любопытством. Теперь ему хотелось узнать о ней все, что только возможно.

Нет, не так. Не все. Подробности ее отношений с бывшим мужем его не интересовали. Каждый раз, когда Доусон представлял Амелию в постели с Вессоном — или с любым другим мужчиной, которые, возможно, были в ее жизни, — ему хотелось что-нибудь разбить или сломать. Правда, Хедли хотел, чтобы Доусон выяснил все подробности именно о жизни Джереми Вессона — разобрал ее, что называется, по косточкам. А самые важные, поворотные годы в жизни Вессона, несомненно, пришлись на период после свадьбы. Следовательно, хочет Доусон того или нет, ему придется выяснить, какую роль сыграла Амелия в истории, которая приключилась с ее мужем.

В последний раз окинув коттедж Амелии внимательным взглядом, Доусон вытянулся на кровати. Он лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел в потолок. Таблетки, которые он принял, по обыкновению запив «кентуккийской амброзией», начинали действовать. В голове приятно шумело. Сонливость накатывала теплой волной. Доусон позволил себе надеяться, что хотя бы сегодня он впервые за несколько недель уснет без сновидений. Без кошмаров. «Господи, пожалуйста, пусть так и будет!»

Закрыв глаза, он усилием воли отогнал от себя те страшные картины, которые преследовали его и днем, и особенно ночью, и попытался представить себе лицо Амелии. После того как он увидел вблизи ее глаза, сделать это оказалось намного проще. Теперь Доусон твердо знал, что они у нее — глубокого синего цвета, словно море в погожий солнечный день. Еще он выяснил, что привычка заправлять за ухо выбившийся из прически локон является чисто механической, как ему и показалось с самого начала, и не имеет никакого отношения к ее эмоциональному состоянию. Кроме того, Доусон заметил, что в задумчивости Амелия частенько прикусывает нижнюю губу, которая даже на вид казалась теплой и мягкой.

Все эти размышления неожиданно вызвали у него совершенно естественную физиологическую реакцию.

На протяжении почти целого месяца Доусон отвратительно спал по ночам, а днем оставался напряженным, как сжатая пружина. Ночные кошмары и воспоминания о войне, которые посещали его и днем, основательно расшатали его нервную систему. Возможно, физическое влечение, которое он сейчас испытывал, было лишь проявлением подспудного стремления избавиться от напряжения, получить свою долю утешения и ласки. Для Доусона, как для всякого нормального мужчины-гетеросексуала, источником удовлетворения и наслаждения могло служить женское тело. Он вполне отдавал себе отчет, что таким способом его болезнь не излечишь, но временно справиться с ее симптомами было вполне реально.

Но если ему нужно просто сбросить напряжение, сгодится любая женщина, лишь бы она была не слишком безобразной. У всех женщин одинаково мягкие груди, у всех женщин между ногами одно и то же — так разве нельзя обрести забытье с кем угодно? Женские руки умеют творить волшебство, женские губы способны притупить боль и утешить. Так не все ли равно, с кем он ляжет в постель, чтобы утром попрощаться навсегда?

Раньше Доусон думал именно так. Всю свою взрослую жизнь он твердо верил, что одна женщина ничем не отличается от другой. У него было много беспорядочных половых связей: одни длились несколько месяцев, другие — несколько часов. Однако во всех случаях Доусон получал то, что хотел, а добившись своего, двигался дальше и никогда не оглядывался назад.

Никаких угрызений совести он никогда не испытывал.

Но сейчас все было иначе, хотя Доусон и не знал почему. Может быть, потому, что Амелия Нулан была совершенно не похожа на других женщин? Чувства, которые он испытывал к ней, тоже были другими. Да, он желал ее как женщину, отрицать это было бы глупо, вот только эту жажду было не так-то просто утолить. Каким-то непостижимым образом всего за несколько часов неприступная Амелия стала для него единственной желанной женщиной на свете. Это была настоящая пытка.

Доусону оставалось только надеяться, что Джереми Вессон у себя в аду испытывает еще более сильные мучения.

Глава 7

— Мам, мам, посмотри!

— Смотри скорее!

Когда в кабинет, толкаясь на бегу и едва не падая, ворвались Хантер и Грант, Амелия как раз сочиняла электронное послание Джорджу Меткалфу. Сначала она нахмурилась, увидев, сколько песка принесли на ногах дети. Но потом ее взгляд упал на их раскрасневшиеся, взволнованные мордашки, и Амелия, не сдержавшись, улыбнулась.

— Что стряслось? — спросила она. — На берегу приземлился космический корабль или высадились пираты?

Амелия говорила спокойно, хотя удивляться у нее были все основания. Не больше десяти минут назад она слышала, как Хантер и Грант вышли из дома, направляясь на пляж. Вытащить их из моря всегда было непростой задачей, поэтому скорое возвращение детей поставило ее в тупик.

— Нет, лучше! Гораздо лучше! Идем, ты должна сама увидеть! — С этими словами Хантер схватил ее за руку и потянул, пытаясь вытащить из кресла.

— Ну ладно, ладно, сейчас, — сдалась Амелия. — А где Стеф?

— Она там, на берегу. Ну, идем же!..

— О’кей, ступайте, я спущусь через минуту, обещаю. Вот только допишу одно предложение, и…

— Нет, мама, ты должна пойти сейчас же! — воскликнул Грант, приплясывая от нетерпения.

— Ну, раз дело такое важное, моя электронная почта может и подождать, — рассмеялась Амелия, протягивая детям обе руки. Хантер и Грант ухватились за них и потащили ее из комнаты. Спустившись по лестнице, все трое вышли на крыльцо. Оттуда уже можно было рассмотреть, что происходит на пляже, и… смех замер у Амелии на губах. Сквозь просвет между дюнами она увидела, что Стеф — стройная, подтянутая, загорелая — как ни в чем не бывало болтает с «совершенно роскошным» Доусоном Скоттом. Сегодня Доусон был в плавках и надетой задом наперед бейсбольной кепке, не дававшей его длинным волосам падать на лицо. Вот он что-то сказал, и Стеф громко расхохоталась, откинув назад голову.

— Скорее, мам!..

Хантер сильнее потянул ее за руку, и Амелия стала спускаться с крыльца. На дорожке дети, однако, сразу отпустили ее руки и со всех ног бросились вперед — только пятки засверкали. В буквальном смысле, поскольку оба были босиком, а Амелия так растерялась, что совершенно позабыла предупредить сыновей о необходимости быть осторожнее, чтобы не насажать заноз.

Только миновав полосу дюн, она увидела, что же привело детей в такой восторг. На берегу красовался огромный дракон, искусно вылепленный из мокрого песка. У него были и клыки, и когти, и чешуя, и мощное тело не менее двенадцати футов длиной[17]. Гадать, кто же изваял из песка этого внушительного ящера, было не нужно: Хантер и Грант уже приплясывали вокруг автора, словно дикари вокруг тотемного столба.

Амелия мысленно выругалась. Доусон ухитрился поставить ее в безвыходное положение. Ей не хватит духа испортить настроение детям, и он это предвидел. Амелии оставалось только одно: изобразив на лице широкую улыбку, она всплеснула руками и воскликнула:

— Боже мой, какая красота!

Хантера и Гранта ей провести удалось. Оба просияли и запрыгали по песку с удвоенной энергией.

— Правда он здоровский? Да, мама?

— Да уж, роскошный, — подтвердила Амелия. — У меня просто нет слов, — добавила она, поворачиваясь к Доусону, который успел надеть круглые солнечные очки-«консервы», так что она не могла видеть его глаз. Амелия подозревала, что, спрятавшись за темными стеклами, он внимательно за ней наблюдает, оценивая ее реакцию.

— Это дядя Доусон слепил, — сообщил Грант.

— Не может быть!

— Да, да! И еще он сказал, что может сделать для нас много других вещей. Дядя Доусон обещал построить нам настоящий военный корабль.

— И замок для дракона, — добавил Грант.

— Ух ты! Потрясающе, — сказала Амелия, с трудом удерживаясь, чтобы не заскрипеть зубами от бессилия и злости.

Стеф, которая в свою очередь внимательно следила за Амелией, хлопнула в ладоши.

— Но прежде чем приступать к строительству, — объявила она, — кое-кому нужно смазать носы и спины солнцезащитным кремом.

Дети разразились протестующими воплями, но она уже обняла обоих за плечи и подтолкнула к дощатой дорожке.

— Ну-ка, бегом! Чем скорее мы закончим, тем скорее вы сможете вернуться.

Хантер послушно шагнул вперед, но вдруг остановился и обернулся.

— Ты никуда не уйдешь? — спросил он Доусона.

Прежде чем ответить, журналист бросил быстрый взгляд на Амелию, но она молчала, и он широко улыбнулся:

— Я буду ждать вас здесь.

— Только ты не уходи, ладно?! — крикнул Грант, и Стеф повела мальчиков в дом.

Дождавшись, пока все трое минуют полосу дюн, Амелия повернулась к Доусону и сказала негромко:

— Ну? Что все это значит?

— Ничего. — Он слегка пожал плечами. — Я просто хотел устроить твоим детям сюрприз. Вообще-то я рассчитывал закончить до того, как они придут на пляж. Но у меня никак не получались клыки, и… В общем, они застали меня, когда я, так сказать, накладывал последние штрихи.

— А ведь я тебя по-хорошему просила держаться от нас подальше.

Доусон с напускным смирением опустил глаза.

— Вообще-то пляж общий.

— Да, но ты почему-то выбрал для своего… для своего дракона именно это место! Чем оно тебе так приглянулось? Впрочем, можешь не отвечать. Я вижу тебя насквозь!

Он покачал головой.

— Я не собираюсь брать интервью у твоих детей, Амелия, — сказал он.

Доусон впервые назвал ее по имени, да еще произнес его таким дружеским и доверительным тоном, что она невольно затрепетала. Ей хотелось что-то ответить, но возразить было нечего, и Амелия отвернулась, боясь, как бы он не заметил ее состояния.

— И вообще, — продолжал Доусон, — мне кажется, не случится ничего страшного, если я время от времени буду играть с мальчиками. По-моему, они славные…

Амелия резким движением убрала за ухо прядь волос, которая выбилась из-под шляпы и все время лезла ей в рот.

— Откуда мне знать, случится что-то страшное или нет?! — с негодованием воскликнула она. — Во-первых, я ничего о тебе не знаю…

— Неправда, — спокойно возразил он.

— Ну да, я видела твое журналистское удостоверение и водительские права. Мне известно, как тебя зовут, но… Там ведь не написано, что ты за человек!

— Я…

Она остановила его взмахом руки:

— Во-вторых, Грант, конечно, еще мал, и почти ничего не помнит, а вот Хантер — совсем другое дело. Он помнит и своего деда, и…

— …И отца.

— Вот именно!

— Тем более мужское общество может пойти обоим на пользу. Тебе не кажется?

— Кажется. Только не всякий мужчина для этого годится. Я тебя не знаю, Доусон!.. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы мои сыновья привязались к совершенно постороннему человеку, который сегодня здесь, а завтра исчезнет. И тем более мне не хочется, чтобы дети общались с человеком, который решил притвориться их старшим товарищем только затем, чтобы втереться в доверие к их матери, а потом накатать сенсационный материал для своего журнальчика.

— Я вовсе не собирался…

— Можешь не стараться, я все равно не поверю ни одному твоему слову. Ты — лжец!

Доусон сердитым жестом сорвал свои темные очки.

— Я — лжец? С чего ты взяла?

— Эй, Доусон!.. Мы здесь! — послышались звонкие голоса, и на дорожке показались Хантер и Грант, которые мчались к ним, размахивая своими совочками и ведерками.

— Ну, давай скорее строить корабль! — радостно воскликнул Хантер, который первым достиг пляжа. — А где?

— Нет, сначала за́мок! — крикнул Грант, не успев даже толком отдышаться.

Доусон, все еще довольно сердито глядя на Амелию, слегка изогнул бровь в знак того, что просит ее разрешения.

— Ты не оставил мне выбора, — сказала она, и Доусон, повернувшись к мальчикам, велел им набрать в ведерки сырого песка. Когда оба наперегонки бросились к линии прибоя, он снова надел свои очки и повернулся к Амелии.

— Мы еще продолжим этот разговор, — сказал он сдержанно.

— Ты чертовски прав! — вспыхнула Амелия. — Только боюсь — результат тебе вряд ли понравится.

* * *

Вернувшись к себе в кабинет, Амелия первым делом закончила и отправила мейл, который она писала Джорджу. С этим, впрочем, можно было не торопиться: она знала, что директор музея вряд ли прочтет ее послание раньше вторника. Но ей просто необходимо было чем-то занять себя, чтобы успокоить нервы после стычки с Доусоном. К письму Амелия прикрепила план новой экспозиции, которую уже давно хотела организовать. Она, впрочем, не сомневалась, что ее идея вряд ли понравится Меткалфу. Похоже, чтобы добиться его согласия, а также официального разрешения совета попечителей, ей придется придумать какой-то ловкий дипломатический ход, а если это не поможет, прибегнуть к тактике выкручивания рук. Амелия, однако, готова была пойти даже на это, так как не сомневалась: новая тематическая экспозиция только украсит музей, сделает его еще интереснее и востребованнее. Она уже примерно представляла, как надо будет все организовать и оформить, и поспешила записать свои идеи хотя бы вчерне, чтобы ничего не позабыть.

Увы, работа, в которую она погрузилась сразу после того, как вернулась с пляжа, ей почти не помогла: Амелию буквально трясло от злости и негодования. Чертов Доусон!.. Нет, она просто обязана сделать что-то, чтобы оградить от его навязчивого внимания себя и свою семью. Амелия не сомневалась, что способ есть, нужно только его найти.

Просидев за компьютером около часа, она решила, что вернула самообладание и может вернуться на пляж, чтобы самой проследить за тем, как Доусон пытается завоевать доверие ее детей. Купальник, впрочем, она решила не надевать — вместо этого она остановила свой выбор на красном топике и свободных полотняных брюках. Взяв со стула панаму, Амелия спустилась вниз.

Едва миновав полосу дюн, она поняла, что недооценила Доусона и его скульптурные таланты. Боевой корабль был готов; он выглядел совершенно потрясающе, и Стеф, в соответствии со старой морской традицией, как раз собиралась разбить о его борт (понарошку, естественно) бутылку яблочного сока. Хантер первым заметил мать и радостно завопил:

— Мама, мама, смотри! Это линкор! Мы назвали его в твою честь! — И он с гордостью показал на выведенные на носу кривые буквы: «Омелия».

— Ты это сам написал? — спросила она, и сын кивнул.

— Молодчина! — Амелия провела рукой по его непослушным, спутанным волосам, которые стали еще жестче от морской соли и застрявшего в них песка. — Спасибо, мне очень приятно. И корабль отличный!

— Это все Доусон. Он его сделал, хотя мы тоже помогали. А еще он придумал назвать линкор как тебя.

— Вот как?.. — Амелия подняла взгляд. Доусон стоял, повернувшись спиной к солнцу, и она не могла рассмотреть выражение его лица. — С его стороны это было очень… мило.

— А можно мы пойдем купаться?

— Ты же видишь, я без купальника. Пусть Стеф с вами сходит, а?

— Я готова! — тотчас отозвалась няня, и все трое бегом бросились к морю. Грант на этот раз опередил всех. Подняв тучу брызг, он галопом промчался по мелководью, потом вдруг остановился.

— Доусон, ты идешь? — крикнул он.

— Сейчас-сейчас! — отозвался тот. — Дай мне еще пару минут…

— Если тебе хочется в туалет, можешь попи́сать в море, когда будешь купаться — это ведь не то, что в ванну или в бассейн!

Доусон усмехнулся:

— Спасибо за совет. Я это учту.

Тем временем Амелия отошла к зонту и опустилась в один из шезлонгов. Она видела, как Доусон вытащил из пасти дракона свою футболку и, стряхнув песок, натянул на себя. Это была выгоревшая, ветхая футболка с растянутым воротом и отрезанными (или оторванными) рукавами, так что проймы спускались вдоль боков чуть не до пояса. Тонкая ткань сразу же прилипла к его мокрой груди, обрисовывая выпуклые грудные мышцы и рельефный пресс, но Амелия не могла не признать, что приличия были соблюдены. Ступни и колени Доусона были в песке, и, направляясь к ней, он небрежно его стряхнул.

Добравшись до зонтика, Доусон посмотрел сначала на второй шезлонг, потом — на расстеленную рядом циновку, но решил, видимо, не искушать судьбу и уселся на горячий песок сразу за границей отбрасываемой зонтиком тени.

— Сегодня утром, пока все спали, я поискала твою фамилию в «Гугле», — начала Амелия без всяких предисловий.

— Ну и?.. — поинтересовался он, глядя в океан.

— Мне понадобилось довольно много времени, чтобы прочитать все… или, по крайней мере, бо́льшую часть. Должна сказать — пишешь ты неплохо. Очень даже неплохо.

— Спасибо.

— Почему ты не сказал, что провел несколько месяцев в Афганистане?

— Ты не спрашивала.

До этого момента Амелия делала вид, будто наблюдает за Стеф и детьми: те брызгались, визжали и пытались кататься по волнам верхом на надувном дельфине. Сейчас же она повернула голову и, не скрываясь, взглянула на него в упор.

— Ну да… Ведь задавать вопросы — это твоя профессия.

Он подтянул колени к груди и обхватил их руками.

— Ты можешь спрашивать у меня о чем угодно.

Его присутствие по-прежнему раздражало Амелию, но любопытство пересилило.

— В некоторых статьях ты пишешь о боях, перестрелках… Скажи, ты сам побывал под огнем или…

— Несколько раз. Если стычка была достаточно серьезной, военные просто не подпускали меня близко. В этом случае я брал интервью у солдат, которые побывали в са́мом пекле, но так бывало не всегда. — Он нахмурился. — Дело в том, что эта война — особенная. И очень часто бывает просто невозможно предсказать, где подстерегает опасность. Стрельба может начаться в вестибюле отеля, на шоссе, на рынке, на охраняемом блокпосту — где угодно. Да и кто враг, тоже бывает не всегда ясно.

— Но ты, как я понимаю, сам стремился туда, где опаснее всего?

— Что поделать, ведь первосортный материал чаще всего можно собрать именно там, где опасность.

Амелия подумала, что будет справедливо еще раз похвалить его статьи.

— То, что ты написал об Афганистане, действительно важно: задевает за живое, волнует. А мужчины и женщины, описанные в твоих репортажах, — они просто как живые! Сразу видно, это реальные, а не выдуманные люди.

— Мне очень приятно это слышать. — Он немного помолчал и добавил: — Да, они — самые обыкновенные люди, и их истории заслуживают того, чтобы рассказать их всему миру.

Теперь уже Амелия замолчала, внимательно разглядывая его. Доусон снял солнечные очки и прищурился, спасая глаза от яркого света, но она не сомневалась, что он по-прежнему на нее смотрит.

— Ты встречал Джереми там, в Афганистане?

Ее вопрос удивил Доусона.

— Нет. Конечно, нет! Ведь я вернулся оттуда чуть больше двух недель назад. Я о нем даже никогда не слышал, пока… пока мне не порекомендовали заняться процессом над Уиллардом Стронгом.

— Кто порекомендовал?

— Я не раскрываю свои источники.

— Ах, как это удобно!

— Спроси лучше о чем-нибудь другом.

Амелия принялась перебирать пальцами бахрому на пляжном полотенце, которым был застелен ее шезлонг.

— Почему ты выслеживал меня? Почему не обратился ко мне прямо, без всех этих… фокусов?

— А как бы я тебя нашел?

— Ты мог обратиться в музей, к Лемюэлю Джексону, к этой своей Гленде, наконец… В наши дни всегда можно найти если не самого человека, то его электронный адрес, и…

Он чуть заметно улыбнулся, но поспешил спрятать улыбку.

— Разве ты согласилась бы дать мне интервью, если бы я прислал письмо на твой мейл?

— Ты сам знаешь ответ. А теперь потрудись ответить на мой вопрос.

— Почему я не пришел к тебе честно и открыто и не попросил рассказать обо всем, что тебе известно? — Доусон, казалось, снова задумался, потом сказал: — Честно говоря, я вовсе не был уверен, что мне захочется писать статью о Джереми. Больше того, я до сих пор в этом не уверен. Меня настоятельно просили приехать в Саванну, поприсутствовать на процессе, проверить, все ли здесь сходится. Но уже через пару дней мне стало так скучно, что я готов был все бросить и вернуться домой, чтобы найти другую, более интересную тему. И все-таки интуиция мне что-то подсказывает, я все-таки решил остаться и убедиться: никаких загадок тут нет, все идет по плану. — Он пожал плечами. — Ну, остальное ты знаешь.

— Ну и как, убедился?..

Доусон слегка покраснел, хотя, возможно, Амелии это просто показалось.

— Уверяю тебя: когда ты застала меня… чуть не в буквальном смысле со спущенными штанами, я пережил, наверное, один из самых неприятных моментов в моей жизни. Я вовсе не горжусь тем, что шпионил за тобой. Я совершил ошибку и теперь раскаиваюсь. Веришь?

Улыбка у него была довольно симпатичная, но Амелия постаралась не поддаться его чарам.

— Я вижу, у тебя язык подвешен как надо — как и положено знаменитому журналисту. У тебя на все готов ответ, не так ли?

— Не всегда.

— Что ж, как видно, мне не повезло. До сих пор все твои ответы были быстрыми, остроумными и, я бы даже сказала, самоуничижительными. Но ты, наверное, разоткровенничался специально, чтобы меня обезоружить. Я угадала?

Выражение его лица снова сделалось серьезным.

— Ничего подобного, Амелия! Во всяком случае, я не обдумывал свои слова, чтобы тебя «обезоружить», как ты выразилась. Тем более что мне это, похоже, не удалось. — Он покачал головой. — Напротив, я вижу, что ты ощетинилась пушками и ракетами и готова к обороне. Скажи… ты очень сердишься на меня за то, что я играл с Хантером и Грантом?

В который уже раз Доусон резко сменил тему, но на сей раз ему не удалось застать Амелию врасплох.

— Я все-таки не совсем понимаю, — проговорила она медленно, — зачем взрослому мужчине тратить время на такие пустяки.

— Для меня это серьезно.

— Тем более. Похоже, ты проговорился, Доусон. Раз возня с чужими детьми для тебя не пустяки и не пустая трата времени, значит, у тебя есть какой-то мотив. — Она насмешливо пожала плечами. — Боюсь даже предположить, что это может быть за причина!

— Уж не думаешь ли ты, что я увлекаюсь маленькими мальчиками?

Она промолчала.

— Твоих фотографий, согласись, я все-таки сделал больше.

Амелия припомнила один из снимков — тот, что лежал сверху, на котором она была в купальнике на фоне солнца, — и почувствовала, как по ее щекам разлился румянец.

— Ты считаешь, это должно меня успокоить?

— Как минимум это должно убедить тебя в том, что я не извращенец.

— Ну, не знаю… может быть. Но это не отменяет того факта, что ты — настоящий пройдоха и скользкий тип.

Доусон опустил голову и уставился на свои испачканные в песке ноги. А может, он смотрел на кончики ее пальцев, которые упирались в песок в паре дюймов от его ног. Как бы там ни было, заговорил он далеко не сразу.

— Ты меня совсем не знаешь, поэтому я не могу винить тебя за то, что ты… подозреваешь меня во всех смертных грехах. Больше того, мне даже нравится, что ты так осторожна и внимательна к тем, кто пытается приблизиться к твоим детям, но… Я никогда не причиню вреда твоим мальчикам. Да и тебе тоже. Честное слово, в этом отношении ты можешь мне доверять!

Его слова прозвучали настолько убедительно и искренне, что Амелия была почти готова ему поверить… Но только почти. Ей пришлось напомнить себе, что она ни в коем случае не должна терять бдительности — ведь, как он сам сказал меньше минуты назад, она его совершенно не знала.

— Как я могу тебе доверять, когда ты лжешь мне даже в мелочах?

— В каких, например?

— Ты солгал насчет фотографий. Что за игру ты затеял, Доусон Скотт?

— Игру?

— Другого слова я просто не подберу. Все, что ты до сих пор предпринял, чтобы воздействовать на меня… От твоих поступков веет самой настоящей жутью. Подбросил мне потерянные часы, сменил лампу над крыльцом, заклеил мячик…

— Какой мячик?

— Детский пляжный мяч. Можешь не отпираться, я знаю, что это тоже твоих рук дело! А еще — фотографии… Сначала ты извиняешься за то, что сделал их, обещаешь вернуть, а потом не возвращаешь. Как это называется, а?..

— Я что-то не понимаю… Особенно насчет фотографий…

— А тут и понимать нечего! — воскликнула Амелия, начиная терять терпение. — Когда вчера вечером я вернулась домой, под половиком ничего не было, никаких фотографий! Впрочем, тебе это известно гораздо лучше, чем мне.

Реакция Доусона была довольно странной. Он замер и в течение нескольких долгих секунд сидел совершенно неподвижно. Потом Доусон сказал негромким, но очень убедительным тоном:

— Клянусь чем хочешь, я скрепил их канцелярской скрепкой и положил под коврик на твоем парадном крыльце.

ДНЕВНИК ФЛОРЫ ШТИММЕЛЬ

5 июня 1980 г.

Мне потребовалось несколько недель, чтобы снова взяться за дневник и записать, что случилось. До сегодняшнего дня я просто не могла ни думать, ни писать об этом. Я вообще ничего не могла, а только плакала и плакала и никак не могла остановиться.

Если я не плачу, то просто сижу, и смотрю перед собой, и ничего не делаю. Я не могу даже пошевелиться. Мне все равно, как я выгляжу. Я не замечаю голода и усталости, не чувствую, что от меня пахнет, потому что я давно не мылась. Даже если вдруг наступит конец света, я с места не сдвинусь. Напротив, мне бы хотелось, чтобы он настал и все наконец закончилось.

Зато теперь я хорошо понимаю, что это значит, когда о человеке говорят — «он ушел в себя».

Я знала, что этот день придет, знала давно. У меня было несколько лет, чтобы подготовиться, но к такому все равно нельзя подготовиться. И вот, страшное случилось. Мой кошмар сбылся.

В последнее время даже Карл был какой-то смурной. Он словно сомневался в своем решении, но я знала, что он не передумает. Я не пыталась его переубедить, потому что была уверена — все бесполезно.

Он, конечно, переживет это легче, чем я. Ему проще расстаться с Джереми, а меня одна мысль об этом просто убивает. Когда-то я просила его, пусть Джереми останется с нами, но Карл каждый раз начинал злиться, и в конце концов я перестала об этом заговаривать. Все равно ничего не добьюсь, а если все время об этом говорить, нам всем будет только еще хуже.

Головой я понимаю, что мы должны расстаться с Джереми. Да, в этом есть смысл. Для мальчика так будет только лучше. Если бы я этого не понимала, я ни за что не уступила бы Карлу — сражалась бы с ним до последнего, и тогда ему, скорее всего, пришлось бы меня убить. Но я понимаю… Джереми должен ходить в школу, учиться, дружить с другими мальчиками и заниматься всем тем же, что и все обычные дети, — играть в футбол или бейсбол, ходить с девочками в кино или на танцы. И все равно, когда мне пришлось с ним расстаться, я думала, что умру. Просто умру — и все. Ни одна мать не должна испытывать ничего подобного.

Я ничего не имею против Рэнди, которому теперь предстоит играть роль отца Джереми. Думаю, Рэнди привязался к Джереми еще тогда, в Миссисипи, когда мой мальчик простудился и ужасно кашлял, а он привез ему лекарство. Честно говоря, тогда он нам здорово помог. Кроме того, Рэнди — добрый и по-прежнему буквально боготворит Карла. Он разделяет его идеи, но ему не хватает смелости («Кишка у меня тонка», — как он сам говорит), чтобы делать все, что необходимо для нашего Дела.

Когда Карл попросил его взять на воспитание нашего сына, я думала — Рэнди грохнется в обморок. Но он сказал, что для него это огромная честь, и даже прослезился. А еще он сказал, что чувствует себя так, словно его только что «посвятили в рыцари». Я думала — Карл будет смеяться, но он ничего такого не сделал. Напротив, он объяснил Рэнди, что у него своя особая роль и что он — такой же «рейнджер истины», как те парни, которые сражаются с оружием в руках. Просто его место не на передовой, вот и все.

Да, еще одно… С тех пор, когда мы жили у него в Миссисипи, Рэнди успел жениться. Триша — одна из наших: как и все мы, она ненавидит полицию и правительство. История ее жизни достаточно трагична (хотя ничего такого уж необычного в ней нет). Когда Триша была подростком, ее изнасиловал отчим, а когда мать попыталась за нее заступиться, он ее убил (в смысле — мать). За это его отправили в тюрьму, а Тришу отдали на воспитание в чужую семью. Думаю, там ей тоже пришлось несладко. Она, правда, почти ничего не рассказывает о тех годах, однако каждый раз, когда кто-то начинает рассказывать о своем детстве и юности, у нее бывает очень злое лицо. Прямо-таки свирепое, хотя в остальное время она довольно миленькая.

Уж не знаю, что именно с ней случилось в новой семье, но уже в пятнадцать лет Триша убежала из дома и с тех пор вела самостоятельную жизнь. О том, чем ей приходилось заниматься, чтобы выжить, она тоже не распространяется. Но я, в общем-то, ничего против нее не имею. Я и сама не лучше, если честно. А может быть, и хуже. Главное, что эта совсем еще юная, хрупкая, как птичка, девочка умеет за себя постоять, и я надеюсь, Джереми она тоже в обиду не даст.

Карл, разумеется, достал для них фальшивые документы. У него везде есть верные люди. Он сказал — бумажки обошлись чертовски дорого, но это ерунда. Главное, все эти удостоверения и справки будут работать не хуже настоящих. Собственно говоря, они и есть настоящие, только выписаны на людей, которых никогда не существовало. Теперь Рэнди, Триша и Джереми будут Вессонами (эту фамилию Карл нашел в телефонной книге), а жить они будут в Огайо. Рэнди уже снял там подходящий дом и купил кое-что из вещей.

Триша, кстати, довольно умная девчонка. Когда мы узнали, что она хочет стать судебным репортером и даже ходит на специальные курсы, мы чуть животики не надорвали от смеха. Подумать только, она будет сидеть в суде и прилежно записывать все, что говорят легавые, адвокаты и судьи. Хотя и сама Триша, и Рэнди, и мы тоже чуть не каждый день нарушаем все существующие законы. Ну или почти все…

Но потом Карл сказал, что такая работа будет хорошим прикрытием. И мы успокоились. У Рэнди, кстати, с работой тоже все в порядке. Он всегда был талантливым коммерсантом — я даже думаю, что ему не составило бы труда продать эскимосам несколько тонн снега. Рэнди умеет убеждать, к тому же он делает это спокойно, не вопит и не брызжет слюной, как поступают порой неопытные коммивояжеры. Недавно он устроился в автомагазин и, похоже, нашел себя. Начальство его ценит, коллеги уважают. Никто из них, конечно, ни за что не поверил бы, если бы им сказали, что Рэнди воспитывает сына знаменитых на всю страну Карла Уингерта и Флоры Штиммель — тех самых анархистов-террористов, которых ФБР и правительство безуспешно разыскивают уже столько лет.

Еще Карл велел Рэнди и Трише ходить в церковь как будто они верующие. Рэнди-то не возражал, но Триша сказала — она не желает иметь никаких дел с богом, который способен заставить ни в чем не повинного ребенка пройти через то, через что довелось пройти ей. В конце концов, она, конечно, согласилась притворяться верующей, потому что Карл сказал: это нужно для того, чтобы ничем не выделяться, чтобы выглядеть как все люди. А для них это теперь самое важное!

Осенью Джереми пойдет в подготовительный класс, и мы решили, что Рэнди и Триша сразу запишутся в родительский комитет. У меня буквально разрывается сердце, стоит мне только подумать — меня не будет рядом, когда Джереми пойдет в первый класс. Надеюсь, он не станет плакать. Карл говорит, что нет. Он называет его «настоящим маленьким солдатом», потому что Джереми не заплакал, даже когда мы с ним прощались (хотя губы у него дрожали — я видела!).

Наш сын знает, что у Карла в отношении него большие планы. И он понимает, почему нам нельзя жить вместе. А еще Джереми знает (я, во всяком случае, повторяла ему это достаточно часто), что, хотя теперь ему придется жить с Рэнди и Тришей и делать вид, будто он — их ребенок, его настоящими родителями все равно остаемся мы с Карлом. Джереми может — и должен! — называть Рэнди и Тришу папой и мамой, но на самом деле он наш сын, и этого ничто не может изменить. Он наша плоть и кровь, и мы его любим.

Надеюсь, когда Джереми вырастет, он рано или поздно поймет, как все должно быть.

Сердцем я, честно говоря, не понимаю.

Глава 8

Для обоих сыновей Амелии день выдался настолько насыщенным, полным разных удивительных событий, что за ужином они едва не заснули. Они даже не возражали, когда мать отправила их спать раньше обычного. Уложив Гранта и Хантера, Амелия налила себе бокал вина и, выйдя на веранду, уселась в кресло-качалку.

Спустя некоторое время к ней присоединилась Стеф.

— Ф-ф-ух!.. На кухне я убралась. Если я тебе больше не нужна, то, пожалуй, пойду спать, — сказала она.

— А как же Дирк?

— Сегодня мне не до него. Я ужасно устала.

— Я тоже, — призналась Амелия. — Вот посижу немного и тоже пойду. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Стеф повернулась, чтобы уйти, но на пороге задержалась. — Как ты себя чувствуешь? С тобой все в порядке?

— Да, — отрезала Амелия, но тотчас спохватилась и добавила значительно мягче: — Все нормально, не волнуйся.

— Может быть, ты сердишься на меня из-за Доусона? Мне показалось, тебе не очень-то нравится его присутствие.

— Я не сержусь, — терпеливо ответила Амелия. — Мальчики прекрасно провели время. Да и мужское общество им полезно, — повторила она слова Доусона.

— Вот и я тоже об этом подумала, — согласилась Стеф. — И все-таки, этот мужчина почему-то тебя нервирует. Я угадала?

Амелия повернулась в кресле с намерением попросить свою молодую помощницу не лезть не в свое дело, но снова прикусила язык. Вместо этого она слегка наклонила голову.

— Да, есть немного, — призналась она тихо.

— У него, конечно, есть недостатки. Например, кривоватые зубы, но это ничего… Напротив, даже очень мило.

Амелия тоже обратила внимания на выступающие передние зубы Доусона, но… Стеф была права: они только придавали очарования его улыбке.

— А видела, какие у него мощные плечи? — распалялась няня. — Несколько фунтов отборного мяса. Я бы с удовольствием откусила кусочек!

— Ты неисправима, Стеф!

— Ну а ты? Разве тебе не хотелось бы впиться зубами в эти великолепные мускулы?

По совести говоря, Амелия не могла не признать, что Доусон был физически довольно привлекательным мужчиной. В течение дня, пока она сидела под пляжным зонтиком и делала вид, будто читает какой-то популярный роман, ее взгляд нет-нет да и устремлялся к линии прибоя, где журналист гонялся за детьми. По правде сказать, он был очень неплохо сложен… да и с мальчиками Доусон явно играл с удовольствием, не притворялся. Подобная способность могла бы украсить любого мужчину, но…

— Мне почему-то кажется, с ним что-то не так… — задумчиво пробормотала она и только потом спохватилась, что думает вслух.

Стеф застонала.

— О черт! Он что, женат?

Амелия рассмеялась.

— Нет. То есть я не знаю, женат он или нет, я не спрашивала. Дело в другом…

— Тсс! Тише! Он идет сюда!

Амелия повернулась и действительно увидела Доусона, который уверенно шагал к веранде. Остановившись на нижней ступеньке крыльца, он почтительно наклонил голову.

— Это снова я. Увидел, что ты сидишь здесь, и решил принести свои извинения за то, что монополизировал твоих детей сегодня. А в качестве умилостивительной жертвы… — Он слегка приподнял руку, в которой держал открытую бутылку вина и два фужера, но, заметив пустой бокал Амелии, слегка нахмурился. — Но, кажется, я опоздал?..

— Ладно, пойду спать, — как ни в чем не бывало сказала Стеф. — Спокойной ночи.

Она вошла в дом, а еще через пару секунд свет на веранде погас — очевидно, Стеф машинально повернула выключатель, — и на веранде сразу стало темно.

Амелия и Доусон переглянулись. Увидев, что он улыбается, Амелия тоже усмехнулась:

— У моей няни склонность романтизировать все на свете, которая не дает ей покоя.

— Хочешь, я уйду? — предложил Доусон.

Амелия немного подумала.

— А что у тебя за вино? — поинтересовалась она.

— Красное.

Амелия протянула ему свой бокал:

— Наливай, раз уж ты все равно здесь.

— Сразу признаюсь, что эту бутылку я нашел в буфете. Очевидно, она осталась от прежних жильцов. Извини, не могу ручаться за качество.

— Зато я купила такую дрянь, которую чем ни разбавь — все равно будет лучше, — сказала Амелия.

Доусон поднялся на крыльцо и наполнил ее бокал, потом налил вина себе. Опускаясь в соседнюю качалку, он невольно застонал.

— О, завтра у меня будут ныть все косточки, — пожаловался он. — Хантер и Грант устроили мне хорошую тренировку.

Амелия в задумчивости провела кончиком пальца по ободку своего бокала.

— Мне нелегко это говорить — особенно если учесть все обстоятельства нашего знакомства. И все же… все же я должна поблагодарить тебя за то, что ты столько времени с ними возился. Для них это был настоящий праздник.

— Не за что. Если что — обращайтесь.

— Особенно им понравилась борьба, — продолжала Амелия. — Я видела, ты показывал им какие-то приемчики. Это что-то из дзюдо, верно? Я тоже пыталась давать им уроки, но… — Не договорив, она слегка пожала плечами.

Доусон вытянул ноги перед собой.

— Мамочки обычно не могут обучить сыновей борьбе, — сказал он. — Они все время боятся, что кто-нибудь из их дражайших чад заработает синяк.

Амелия улыбнулась:

— Ты прав. — Она сделала паузу, чтобы глотнуть вина. — А свои дети у тебя есть?

— Нет.

— Ты женат?

— Нет.

— А то Стеф интересовалась.

— Гм-м… — Он тоже отпил вина. — Позволено ли мне будет высказать кое-какие соображения?

— Насчет Стеф?

— Нет, насчет твоих детей.

Она зна́ком велела ему выкладывать.

— Честно говоря, я почти не разбираюсь в детях, но, на мой неискушенный взгляд, ты своих воспитала очень неплохо.

— Спасибо на добром слове.

— Например, ты научила их не пи́сать в бассейн.

Амелия расхохоталась.

— Кроме того, они не забывают говорить «спасибо» и «пожалуйста». А когда я предложил назвать линкор в твою честь, они сразу согласились, хотя за минуту до этого едва не подрались из-за того, будет ли корабль называться «Шрэк» или «Человек-паук».

— «Человек-паук» — это, конечно, Грант… — проговорила Амелия задумчиво. — Да, они — такие, и я не променяю их ни на каких других детей.

— Еще я заметил, — продолжал Доусон, — что из двоих Хантер более осторожен. Конечно, он не прочь пошалить, но в целом относится к любым вопросам достаточно вдумчиво. Можно подумать, Хантер уже сознает, что он — старший и отвечает за брата, хотя ему и кажется, что это не совсем справедливо. Что касается Гранта… — Тут он улыбнулся. — Он более непосредственный, живой, открытый и импульсивный. События он воспринимает такими, каковы они есть, — и реагирует соответственно. При этом Грант такой озорник! Куда больший проказник, чем брат.

— Ты неплохо их изучил. И всего-то за несколько часов.

— Наблюдательность — обязательное свойство всех представителей моей профессии. К тому же характеры людей интересуют меня больше всего остального. Когда я вижу нового человека, пусть даже ребенка, мне всегда хочется узнать, каков он на самом деле, что у него, так сказать, внутри. А чтобы выяснить это, вовсе не обязательно задавать вопросы. Мы — это наши поступки. Я смотрю, анализирую и понемногу составляю общую картину.

В ответ Амелия только кивнула, и он добавил:

— То, как люди молчат, открывает порой гораздо больше, чем любые слова.

— Вот как? Надо запомнить.

— Черт! Теперь ты знаешь все мои профессиональные секреты! — заметил Доусон. — Кажется, я сам создал себе лишние трудности. Интересно, ты и дальше будешь держаться настороже или?..

— У нас с тобой нет и не может быть никакого «дальше», — сухо заметила она.

— О’кей. — Доусон выдержал небольшую паузу. — Тем не менее должен напомнить, что не далее как во вторник я снова приду в суд, чтобы присутствовать при перекрестном допросе.

— Это твое дело. Будешь ты в суде или нет — меня это не касается и не волнует. Я не даю интервью — постарайся это запомнить.

— Да, ты это уже говорила. Поэтому-то я и решил спросить тебя кое о чем, пока у меня есть такая возможность…

— Спросить? — Амелия пристально взглянула на него. — О чем?

— Каково это было — жить с человеком, страдающим острым посттравматическим расстройством?

Задавая вопрос, он не смотрел на нее, и Амелию вдруг осенило.

— Ах вот оно в чем дело! — медленно произнесла она.

— Ты о чем?

— Ты не сражался в Афганистане, но война последовала за тобой и сюда, верно?

Доусон долго смотрел на нее, потом поднялся с кресла и отошел к перилам. Поставив бокал на поручень, он с такой силой вцепился в ограждение, что казалось — еще немного, и он вырвет его из креплений вместе с гвоздями. Самой Амелии, впрочем, тоже пришлось приложить немалые усилия, чтобы держать себя в руках. Первым ее побуждением было поскорее уйти в дом и покрепче запереть за собой дверь. Возможно, она бы так и поступила, если бы Доусон внезапно не опустил голову, словно признавая поражение. Отняв одну руку от перил, в которые вцепился мертвой хваткой, он провел рукой по волосам, отводя их с лица. На несколько секунд его ладонь задержалась на затылке, потом снова легла на перила. Он не произнес ни слова. Стоит ли продолжать этот разговор? Пожалуй, Доусон не стал бы колебаться, вторгаясь в ее частную жизнь, так почему она не может задать ему несколько вопросов?

Амелия достаточно долго общалась с Джереми, который страдал от того же нервного расстройства, и ей было любопытно, как оно проявляется у других. Именно об этом, кстати, она писала Джорджу Меткалфу в своем электронном письме. Амелия считала, что музею сто́ит уделить особое внимание «вьетнамскому синдрому», который при всей своей нематериальности и малозаметности оставался тем не менее вполне реальным злом — не лучше, а во многих отношениях даже хуже, чем физические увечья, ранения и контузии.

— Я с самого начала почувствовала в тебе какую-то странность, — негромко начала она, — но только сейчас поняла, в чем дело. Ты не стал расспрашивать меня ни о любовной связи Джереми с Дарлен Стронг, ни о его так называемой «дружбе» с Уиллардом, ни о месте преступления. Ты даже не спросил, как я отношусь к тому факту, что мой бывший муж был растерзан голодными собаками. На мой взгляд, любой из этих тем должно быть достаточно для сенсационной статьи, которую ты с чистой совестью мог бы отослать в редакцию и умыть руки. Но вместо этого ты вдруг задал мне вопрос о том, как Джереми себя чувствовал после возвращения с войны, каким он стал… По-моему, совершенно ясно, почему в первую очередь тебя заинтересовало именно это.

Амелия и не ждала немедленного ответа, но прошло довольно много времени, а Доусон не проронил ни слова, и она добавила:

— Когда сегодня на пляже мы говорили о войне, ты не стал пускаться в подробности, а ограничился общими словами. Я похвалила твои статьи; для большинства мужчин этого было бы достаточно, чтобы начать хвастаться своим «боевым опытом» и своими подвигами, реальными или выдуманными, но ты этого не сделал. А ведь это было бы только естественно…

— Ты так привыкла, что мужчины начинают распускать перед тобой хвост?

Его тон был почти оскорбительным, но Амелия решила не обращать внимания.

— Вчера утром я заметила у тебя в кухне пустые бутылки. И несколько флакончиков с успокоительным.

— Миллионы людей запивают лекарства виски.

— Да, конечно. Но тебя выдали не пустые бутылки, а твои глаза.

Доусон медленно повернулся, но по-прежнему молчал.

— У тебя глаза человека, который испытывает сильную боль или страдает бессонницей и поэтому полностью зависит от снотворных и обезболивающих препаратов. Такие глаза бывают у тех, кто никак не может справиться с воспоминаниями.

Доусон продолжал молча смотреть на нее.

— Ты обращался к врачам?

Никакого ответа.

— Ты посещаешь психотерапевта или невролога?

Наконец Доусон как-то отреагировал.

— А твой муж… посещал? — спросил он странным, хриплым голосом.

— Нет. Именно поэтому он и стал моим бывшим мужем.

И снова на веранде установилось молчание. Потом Доусон слегка облокотился спиной на перила, сложил руки на груди и скрестил ноги.

— Вот эта тема будет поинтереснее, чем количество пустых бутылок у меня на кухне. Как ты познакомилась с Джереми?

На этот раз промолчала Амелия, и он добавил:

— Что бы ты сейчас ни сказала, я не стану включать это в свою статью. Если я вообще стану ее писать, эту треклятую статью… В любом случае ничто из того, что ты мне расскажешь, никогда не появится в печати без твоего разрешения.

— Откуда я знаю, что так и будет?

— Я обещаю.

Но на нее подействовали не его слова, а его покрасневшие, тоскливые глаза. Слегка откашлявшись, Амелия набрала в грудь побольше воздуха.

— Мы познакомились на свадьбе моей подруги по университету. Ее жених был офицером морской пехоты, а Джереми — его шафером. Они были знакомы еще по учебе в Пэррис-Айленде[18]. Джереми был таким красивым в своей парадной форме! Мы танцевали, пили шампанское и, кажется, понравились друг другу с первого взгляда. Не прошло и недели, как он пригласил меня в ресторан, и я согласилась. Мы встречались почти полгода, потом объявили о помолвке, а через десять месяцев после знакомства — поженились.

— Гм-м…

— Что тебе не нравится?

Доусон слегка склонил голову набок.

— Что ты в нем нашла? Неужели тебя привлекла просто грубая мужская сила?

— Грубая мужская сила?

— Я хотел сказать — может быть, ты увидела в нем просто подходящего самца? Ведь во всех других отношениях Джереми не мог с тобой равняться. Ты — девушка из богатой семьи, дочь конгрессмена, южанка-аристократка…

— Прекрати! В конце концов, это просто оскорбительно! — возмутилась Амелия.

— Но это факт, — спокойно возразил он. — Ты росла в обстановке, которой большинство людей может только завидовать; ты фотографировалась с сенаторами и президентами, ты получила лучшее образование, какое только можно получить за деньги, а Джереми… Он — простой парень, хоть и наряженный в щегольскую офицерскую форму. Впрочем, это не отменяет того факта, что он живет в казарме в Пэррис-Айленде и зарабатывает на жизнь тем, что обучает новобранцев метко стрелять из винтовки.

— Опять Гленда?.. — Амелия прищурилась.

— Я и сам умею рыться в Сети. Сейчас речь не об этом, а о том, чем мог понравиться тебе такой человек, как Джереми Вессон. С точки зрения стороннего наблюдателя, вы ни в коем случае не пара — и тем не менее вы оказались вместе…

Амелия только пожала плечами. Рассуждения Доусона оригинальностью не отличались — именно так думало большинство людей, размышлявших о странности ее союза с Джереми.

— Вероятно, это был тот самый случай, когда противоположности притягиваются, — сказала она наконец.

— Как он за тобой ухаживал? — спросил Доусон.

— Пылко.

— В самом деле?

— Да. Он умел быть очень романтичным и страстным.

— Он что, вырезал твои инициалы на деревьях в саду твоего отца?

— Вообще-то да.

Джереми рассмеялся.

— Я пошутил.

— Зато я не шучу. Один раз он действительно вы́резал мое имя на скамье в парке. А почему тебя это удивляет?

— Потому что подобный поступок плохо согласуется с тем Джереми, который изменял тебе с женой приятеля, — сказал Доусон и, прежде чем Амелия нашлась что ответить, спросил: — Кстати, как насчет Мистера Конгрессмена? Как он относился к зятю? Что думал твой отец о Джереми?

— В первую очередь папа всегда заботился обо мне и желал мне счастья.

— Я спрашивал не об этом.

Амелия ненадолго задумалась, но, вспомнив обещание Доусона ни в коем случае не публиковать полученные сведения без ее разрешения, решила быть откровенной.

— Сначала папу, как и тебя, смущала разница в нашем происхождении. Все-таки Джереми был не нашего круга, и он нисколько не походил на тех молодых людей, с которыми я встречалась до него.

— Осмелюсь предположить, все они поголовно были выпускниками частных подготовительных школ?[19]

— Что-то вроде того. Это были врачи престижных специальностей, перспективные молодые наследники огромных состояний или будущие владельцы процветающих семейных предприятий.

— Я так и думал, можешь не продолжать. Джереми, однако, был слеплен из другого теста…

— Зато у него были серьезные намерения. И держался он уважительно, но в то же время с достоинством. Со временем папа его полюбил, во всяком случае, они отлично ладили.

Доусон в задумчивости раскручивал в бокале последний глоток вина.

— А родители Джереми? Какими они были?

— К тому моменту, когда мы познакомились, они уже умерли.

— А братья или сестры у него были?

— Нет. Джереми был круглым сиротой. Вообще-то это довольно печальная история… Его родители погибли во время пожара вскоре после того, как он закончил школу. Он не любил об этом говорить.

— Да, это настоящее горе.

— Еще какое! Джереми остался совершенно один на свете, к тому же его дом сгорел. У него не осталось абсолютно ничего — ни фотографий, ни каких-то вещей, которые напоминали бы ему о детстве и юности.

— Гм-м… — Доусон нахмурился, усваивая полученную информацию. — Ваш брак был счастливым?

— Поначалу — да. Очень.

— Вы не ссорились? Не изменяли друг другу?

— Нет. По крайней мере, я ему не изменяла, да и Джереми, я думаю, тоже. До тех пор, пока он не встретил Дарлен Стронг.

— Когда он попал в Афганистан?

— В первый раз? Летом две тысячи седьмого года.

Доусон быстро произвел в уме какие-то подсчеты.

— Вообще-то он был уже староват для боевых действий. На войну у нас обычно отправляют молодежь.

— Он был отличным специалистом, и его завербовали. Он был нужен там.

— Как сам Джереми отнесся к этой поездке?

— О, ему очень хотелось поскорее оказаться в действующей армии даже несмотря на то, что он еще не забыл Ирак. Ну а я, по совести сказать, была не особенно рада. Во-первых, я боялась, как бы его там не убили. Во-вторых, мне было ужасно обидно, что Джереми очень долго не увидит Хантера: как он растет, лопочет, делает первые шаги. Ведь к тому моменту, когда Джереми отправили в Афганистан, нашему старшему сыну исполнилось всего несколько месяцев.

— Вот это и называется «не везет»! — пробормотал Доусон, и Амелия слабо улыбнулась.

— Я сама частенько это повторяла, но не вслух, а про себя. В письмах к Джереми я, напротив, старалась не показывать своего огорчения и своей досады. Не хотелось, чтобы он чувствовал себя виноватым за то, что ему пришлось нас оставить. Джереми и сам считал, что эта командировка подвернулась ему не особенно вовремя, но поехать он хотел. Я бы даже сказала — он готов был принести эту жертву, потому что считал службу родине своим священным долгом.

— Так Джереми был патриотом? Он любил Америку?

— Конечно! А почему тебя это удивляет?..

— Потому что… потому что в наше время это редкое качество. Мне, например, довольно трудно поверить, что Джереми… Скажи, он никогда не говорил, что войны, которые ведет Америка и в которых ему приходится участвовать, могут быть несправедливыми и что на самом деле за ними стоят политические и финансовые интересы правительства, а вовсе не забота о благополучии простых американцев?

— Джереми был морским пехотинцем, офицером, он давал присягу… С чего бы ему говорить что-то подобное? Или ты на что-то намекаешь?

— Я ни на что не намекаю, просто в последние годы это самые обсуждаемые темы. Демократия, которую мы якобы несем другим народам, и цена, которую мы за это платим… — Доусон заглянул в свой бокал, где еще оставалось немного вина, но пить не стал. — Итак, в конце концов Джереми вернулся домой. Что было дальше?

— Дальше?.. — Амелия вздохнула. — Я сразу заметила, что Джереми стал другим. Он был рад снова оказаться дома, но он перестал радоваться жизни: стал реже улыбаться и почти совсем не смеялся. Несколько раз я обращала внимание, что он сидит с отсутствующим видом и смотрит в пространство перед собой. Если Джереми видел, что я это заметила, то пытался перевести все в шутку, но мне было совершенно ясно, что на самом деле ему не до смеха. Кроме того, его стало все раздражать… Сильнее всего на него действовал детский плач, особенно если он раздавался в тот момент, когда мы… — Амелия бросила быстрый взгляд на Доусона, но сразу опустила глаза. — …когда Джереми требовалось все мое внимание.

Сексуальный подтекст этой последней фразы заставил обоих почувствовать себя неловко, поэтому они довольно продолжительное время молчали. Подсознательно Амелия ждала очередного вопроса, но его все не было. Они только смотрели друг на друга и ничего не говорили. Прошло добрых пять минут, прежде чем Амелия вспомнила слова Доусона насчет того, что молчание часто бывает выразительнее всяких слов.

— Мне сейчас очень неловко об этом говорить, — призналась она — очень тихо, словно подчеркивая свое нежелание возвращаться к недавнему прошлому, — но я почувствовала облегчение, когда Джереми снова отправился в Афганистан. Он как будто забрал с собой все напряжение, которое я испытывала, пока он жил дома. Да и Хантер стал намного спокойнее, уравновешеннее и почти не доставлял мне хлопот. Это было очень кстати, потому что через несколько недель после отъезда Джереми я обнаружила, что снова беременна.

Доусон слегка пошевелился и повернул голову так, что теперь она видела его профиль. Он слегка закусил щеку изнутри, но было ли это признаком глубокой задумчивости или, напротив, беспокойства, Амелия не знала. Наконец он снова повернулся к ней лицом.

— Джереми никогда не рассказывал о своей службе в Афганистане? О том, в каких условиях он жил?

— Только в самых общих чертах. Например, он писал «Здесь очень жарко», или, наоборот, «В последнее время сильно похолодало», или «Сегодня я впервые за два месяца смог помыться под душем». Ну и тому подобное.

— Никаких подробностей?

Амелия покачала головой:

— Он командовал отрядом снайперов — это все, что я знаю. Часто Джереми даже не имел права писать, в каком именно городе или районе он находится. Впрочем, мне кажется, он не стал бы мне ничего сообщать, даже если бы эта информация не была секретной. Джереми не хотел, чтобы я беспокоилась.

— Ну да, ведь ты готовилась к родам, к тому же у тебя уже был один ребенок на руках.

— Мне действительно было нелегко, — согласилась Амелия. — Мою вторую беременность легкой не назовешь! С Грантом я очень страдала от… утренних недомоганий. Когда я носила Хантера, ничего такого не было, разве только немножко, в самом начале.

Доусон усмехнулся, и она разглядела в темноте его слегка искривленные зубы, которые так понравились Стеф.

— Правда?

— Правда. Второй ребенок дался мне очень тяжело. На протяжении полугода меня тошнило по несколько раз в день. Облегчение пришло незадолго до родов.

— Я же говорил: твой Грант — большой озорник.

Она рассмеялась.

— Ты прав: наверное, в этом все дело. И как я раньше не догадалась?!

Понемногу их улыбки погасли, и Доусон снова вернулся к разговору о Джереми, который, как ни странно, начинал производить на Амелию почти терапевтическое воздействие. Она не знала почему, но ей действительно с каждой минутой становилось легче. Быть может, все дело было в том, что до сегодняшнего дня она не говорила об этом ни с одной живой душой — ни с отцом, которого ей не хотелось огорчать, ни с подругами, которых у нее практически не было, и вообще ни с кем. А может, ей было легко разговаривать с Доусоном потому, что он лучше чем кто бы то ни было понимал, в каком состоянии Джереми вернулся из Афганистана и как трудно ей с ним пришлось. Это было логичное, но в то же время тревожное умозаключение, ибо оно означало, что Доусон и сам был таким же невротиком, каким стал в последнее время ее муж.

— Сейчас я думаю, — сказала она, — что Джереми было бы куда легче, если бы у него была возможность откровенно рассказать мне обо всем, что́ ему довелось испытать. Быть может, тогда все у нас сложилось бы по-другому.

— Ты имеешь в виду — после того, как он во второй раз вернулся из Афганистана и вышел в отставку?

Она кивнула:

— Да. И с каждым днем дела шли все хуже и хуже. В первое время я думала, Джереми не может приспособиться к гражданской жизни, потому что скучает по военной службе, по своим боевым товарищам. Он, правда, утверждал, что новая работа ему нравится. Но я заметила, что Джереми не завел себе друзей среди коллег. Он стал замкнутым, необщительным, и мне это очень не нравилось. До́ма Джереми тоже вел себя совсем не так, как я надеялась. Теперь у нас было двое детей, и он буквально выходил из себя, когда слышал плач Гранта или болтовню Хантера. Он срывался из-за малейшего пустяка и начинал орать на меня, а кроме того… кроме того, он стал слишком много пить, — добавила она после едва заметного колебания. — Иногда он напивался до такого состояния, что уже ничего не воспринимал. Тогда Джереми просто падал на пол и засыпал.

Доусон искоса посмотрел на нее.

— Я остаюсь на ногах, сколько бы ни выпил.

— У тебя еще все впереди… — «утешила» его Амелия. — Если, конечно, ты не будешь себя контролировать.

— Можешь мне поверить — у меня нет никакого желания становиться алкоголиком.

Амелия только головой покачала. Она могла многое на это возразить, но решила не отклоняться от темы.

— Довольно скоро Джереми начал куда-то уходить по вечерам, а куда и на сколько — не говорил. Если я спрашивала — начиналась очередная безобразная сцена, поэтому желание что-то выяснять у меня быстро прошло. По ночам он мучился бессонницей, а если засыпал, то обычно видел кошмары. Много раз он будил меня своими криками, но что ему снилось, Джереми никогда не рассказывал. Я буквально умоляла его обратиться к врачам, к профессионалам, но каждый раз, когда я заводила об этом разговор, обсуждение заканчивалось очередным скандалом. Муж наотрез отказывался от врачебной помощи, а я не понимала почему. Мы ссорились все чаще, и уже очень скоро Хантер и я… мы стали его бояться. Особенно после того, как Джереми…

Она замолчала. Доусон немного подождал, потом спросил мягко:

— После того как Джереми — что?

— После того, как он… стал вести себя агрессивно.

— Ты имеешь в виду — он тебя ударил?

Амелия вскинула голову.

— Пожалуйста, Доусон! — воскликнула она, впервые назвав его по имени. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь об этом узнал! Ради моих детей!..

Он пристально посмотрел ей в глаза.

— Проклятый сукин сын начал бить тебя и детей, — медленно проговорил он. — Так?..

Амелия снова отвела взгляд.

— Однажды Джереми вернулся домой уже под утро. Когда он ложился, я почувствовала, что от него пахнет духами и… сексом. Я… я сказала ему, чтобы он лег на кухне и не смел прикасаться ко мне, но Джереми не послушался. Тогда я сама встала, чтобы лечь в другой комнате, но Джереми догнал меня и… ударил по лицу.

Это стало для Амелии настоящим потрясением. Благородный, смелый, романтический офицер морской пехоты, который когда-то покорил ее сердце, превратился в страшного и отвратительного незнакомца, которого она не знала и не желала знать. А главное, она не могла предвидеть, что он сделает в следующую минуту — до того изменился его характер. Все его новообретенные склонности и привычки, вся раздражительность и злобный нрав явили себя во всей красе той ужасной ночью. До сих пор Амелия помнила ненависть в его глазах, удар по лицу и чувствовала во рту острый привкус крови и собственного страха.

— Ты обратилась в полицию?

Она покачала головой:

— Не сразу. Я дождалась, пока он заснет, — Джереми, ко всему прочему, был сильно пьян, и это произошло быстро, — потом разбудила детей, посадила в машину и поехала к отцу. Когда папа увидел мое разбитое лицо, он пришел в ярость. Я боялась, что в гневе он совершит какое-то… безрассудство, какой-то необдуманный и поспешный шаг, который впоследствии обернется против него же. Поэтому я сделала все, что было в моих силах, чтобы помешать папе немедленно отправиться к нам домой и выяснить отношения с Джереми.

Через какое-то время папа немного успокоился. Он, правда, все равно потребовал, чтобы я написала заявление в полицию, но мне тогда хотелось только одного: оказаться как можно дальше от разъяренного мужа и как можно скорее с ним развестись, чтобы никогда его больше не видеть. Несколько дней спустя я сняла дом на Джонс-стрит и подала на развод.

Поначалу Джереми пытался оспаривать мое заявление, но очень скоро убедился, что у него ничего не выйдет. Тогда он попытался добиться опеки над детьми. Джереми не торопился, умышленно затягивая процесс. Он надеялся взять меня измором, но я стояла насмерть. Ну а чем все закончилось, ты сам слышал в суде… — Амелия опрокинула бокал, залпом выпила его содержимое и посмотрела на Доусона. — Ну что, ответила я на твой вопрос о том, как мне жилось с Джереми?

Доусон отозвался не сразу. Оттолкнувшись от перил, он вернулся в кресло-качалку и, широко расставив колени, оперся о них локтями, а кисти сцепил перед собой.

— Это очень страшная история, Амелия, — сказал он. — Страшная и трагическая.

— Ты обещал ее не публиковать, — напомнила она.

— И не буду, — кивнул Доусон и, отвернувшись, стал разглядывать дюны и раскинувшийся за ними песчаный берег. Довольно долгое время единственными звуками, которые слышала Амелия, были поскрипывание старых кресел и мерный шорох прибоя вдалеке. Наконец Доусон пошевелился и повернулся к ней. Каким будет следующий вопрос, она поняла еще прежде, чем он успел открыть рот.

— Кто же забрал фотографии из-под коврика?

— Я не знаю, — прошептала она, и голос ее дрогнул.

— Вчера вечером, — начал рассказывать Доусон, — я видел, как ты, дети и няня садились в машину, чтобы ехать в поселок. По пути вы остановились у дома Берни и прихватили с собой старика. Как только твоя машина скрылась из вида, я взял фотографии и вышел из коттеджа. Я положил их сюда… — Он показал пальцем на половичок перед входной дверью. — Потом я погрузился в свою развалюху и последовал за вами к «Микки». В бар я приехал не позднее чем через пять минут после вас.

— Как мы уезжали из бара, ты тоже видел, — сказала Амелия. — Я высадила Берни у его задней двери, а потом подъехала сюда. Стеф я попросила отвести детей наверх и уложить спать. Как только они ушли, я заглянула под коврик, но там ничего не было.

— Значит, кто-то забрал их, пока мы все были в поселке, — сказал Доусон.

— Но кто?! — Она облизала внезапно пересохшие губы. — Может, кто-то заметил, как ты оставляешь что-то под ковриком, и решил проверить…

Доусон покачал головой:

— Меня никто не видел. На берегу не было ни души — я в этом уверен.

— И все-таки, кто-то тебя видел!

— Да. Кто-то меня видел, потому что кто-то наблюдает за тобой.

— Кто-то кроме тебя?

— Да. Расскажи-ка мне поподробнее о мяче.

Амелия слегка пожала плечами, вспомнив, с каким недоумением он отнесся к ее словам всего несколько часов назад.

— Мне кажется, это пустяки… — неуверенно проговорила она.

— Тогда тем более — почему бы тебе не рассказать мне все еще раз?

Амелия снова пожала плечами и поведала ему, как пляжный мяч сдулся и был выброшен, а потом вдруг снова оказался на веранде — аккуратно заклеенный и надутый как положено.

— Все так и было, как ты говоришь? — уточнил Доусон. — Ты его выбросила, а кто-то его починил и вернул?

Амелия с беспокойством пошевелилась в кресле.

— Я уверена, этому должно быть какое-то объяснение.

— Объяснение, конечно, есть, — мрачно сказал он. — Похоже, кто-то очень интересуется тем, что происходит в твоей жизни.

— В самом деле? — Она делано засмеялась. — Нет, я в это не верю!

— Веришь, Амелия, веришь… Вчера, когда ты, так сказать, хотела меня поперчить и поджарить живьем, ты сказала — у тебя такое чувство, будто за тобой следят, и ты боишься…

— Вчера я была расстроена и очень зла! Вот и говорила, что в голову взбредет, лишь бы побольнее наказать тебя за то, что подсматривал за мной.

— Ты хочешь сказать — ты это просто выдумала?

— Ну да.

— Позволь тебе не поверить.

Амелия порывисто вскочила и встала у ограждения веранды — там, где некоторое время назад стоял он. Доусон тоже поднялся и подошел к ней. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела, но почему-то это не было ей неприятно.

— Ты боишься, что он жив? — негромко спросил Доусон.

Амелия повернулась к нему.

— Нет!

— Ты можешь препираться и стараться убежать от боли и ужаса сколько угодно, но они от этого меньше не станут. К тому же голое отрицание не сможет изменить факты, которые…

— Он мертв. Его убил Уиллард Стронг.

— В таком случае, где же тело?

— Но экспертиза показала…

— Экспертиза?

— Да. Полиция нашла его кровь внутри собачьего вольера. И фрагмент его кожи в… в… — Она закрыла лицо руками. — Нет, не могу об этом говорить! То, в чем обвиняют этого человека, слишком жестоко, чтобы…

— По большому счету я с тобой согласен. Но что-то подсказывает мне — не все так просто, как это представляется помощнику окружного прокурора. Лично я сомневаюсь, что Джереми разделил судьбу Дарлен Стронг.

— Может быть, и нет… — нехотя согласилась Амелия. — Ничто не мешало Уилларду спрятать труп Джереми где-то в другом месте. Утопить в болоте… Или бросить в реку. В этом случае его унесло ниже по течению, а там водятся крокодилы… — Амелия говорила умоляющим тоном, словно просила его согласиться хотя бы с одной из этих версий, но Доусон только смотрел на нее со смесью сомнения и сочувствия во взгляде. И то и другое настолько испугало Амелию, что, не в силах справиться с собой, она воскликнула:

— Тогда где же оно? Где тело?!

— Хотел бы я знать!

— Ты все время намекаешь, что Джереми мог инсценировать свою смерть, потому что хотел исчезнуть. Но почему?! Зачем ему это понадобилось?

— Причин может быть несколько. Например, Джереми хотел избежать неприятностей. Или скрыться от закона. Или начать новую жизнь в другом месте и под другим именем.

— Допустим, ты прав. Но почему же тогда Джереми просто не уехал куда-нибудь подальше? Почему он остался там, где его легко могут узнать? Инсценировка собственной смерти — это ведь преступление, а значит, Джереми должен бояться, что его поймают. Почему же тогда он не исчез, как планировал, а продолжает держаться поблизости и шпионить за мной?

— Он хочет, чтобы ты боялась. Твой страх должен стать твоим наказанием за то, что ты от него ушла.

Амелия решительно качнула головой:

— Нет! Ему было наплевать, что я ушла. К тому моменту, когда бракоразводный процесс подошел к концу, Джереми уже не любил меня. Ему были дороги только дети. Именно их он хотел заполучить… — Осознав, что́ она только что сказала, она вскинула глаза и наткнулась на острый взгляд Доусона.

Он медленно кивнул.

— Нет!.. — проговорила Амелия жалобно. — Не может быть!..

— Эта мысль уже приходила тебе в голову, Амелия. Я знаю, что приходила.

Но она не сдавалась, отчаянно цепляясь за последнюю надежду. Набрав в легкие побольше воздуха, Амелия бросилась в атаку:

— Если бы Джереми действительно хотел, чтобы сыновья остались с ним, он мог… похитить их в любой момент. Еще до того, как связался с Уиллардом и Дарлен!

— Да, конечно, — не стал спорить Доусон. — Но в этом случае его бы почти наверняка схватили и на долгие годы упрятали в тюрьму за похищение детей. А вот если кто-то украдет твоих детей сейчас, никому и в голову не придет заподозрить человека, который официально считается умершим.

Это прозвучало достаточно логично, но Амелии в ее нынешнем состоянии никакая логика была не указ. Ей хотелось во что бы то ни стало опровергнуть аргументацию журналиста.

— Ты… ты нарочно пытаешься меня запугать!

— И зачем, по-твоему, мне это нужно?

— Хотя бы затем, чтобы заставить меня выдать больше подробностей, которые сделают твою статью еще более таинственной и захватывающей!

— Это чушь! И ты сама это знаешь.

— Тогда почему ты все еще здесь? Я ведь уже сказала, что от меня ты не получишь никакой информации, которую сможешь использовать в статье. Почему ты не уехал и не оставил нас в покое? Ты сам говорил, что история Джереми тебя не заинтересовала — ты якобы даже хотел все бросить и подыскать что-нибудь более актуальное и острое. Ведь это твои слова, так?..

— Да, я говорил что-то в этом роде, — небрежно согласился Доусон. — Что касается того, почему я все-таки не уехал… Вот почему!..

С этими словами он обнял ее руками за шею и привлек к себе, так что их тела соприкоснулись, а лица оказались близко-близко.

— Вот почему я не наплевал на эту дурацкую историю и не уехал… — повторил Доусон хриплым шепотом, проводя большим пальцем по ее нижней губе. — Потому что я увидел тебя…

Он удерживал ее еще несколько секунд; при этом его взгляд с жадностью обшаривал лицо Амелии, словно Доусон никак не мог решить, куда ее поцеловать. Потом он тихо выругался и разжал объятия.

Прежде чем Амелия успела справиться с растерянностью, Доусон исчез, и она осталась на террасе одна.

Глава 9

Следующий день оказался пасмурным, холодным и дождливым, поэтому детям пришлось остаться дома. Хантер и Грант отчаянно скучали, сделались беспокойными и капризными. Стеф тщетно пыталась предлагать им самые разные игры — дети хотели на пляж и встречали в штыки любые ее предложения. А хуже всего было то, что телевидение на острове было только кабельным, и как раз сегодня оно вышло из строя, так что засадить детей смотреть мультики или кино про Человека-паука тоже было нельзя.

В результате обед превратился в ожесточенный спор из-за того, кто разлил молоко. Грант валил на Хантера, Хантер утверждал, что Грант его толкнул. Чтобы предотвратить неизбежную братоубийственную схватку, Стеф предложила обоим ненадолго выйти на улицу, как только дождь прекратится или ослабеет.

— Мудрое решение, — одобрила Амелия, когда Стеф спросила у нее разрешения. — Погуляйте там подольше, чтобы эти двое пиратов потратили излишки энергии.

Дети уже обувались, когда Хантер неожиданно спросил, нельзя ли позвать на прогулку дядю Доусона.

— Нет! — ответила Амелия чуть резче, чем следовало. — Ни в коем случае.

— Ну почему, мам?

— Потому что… Потому что я уверена — его нет дома.

— Нет, он дома. Его машина на месте! — сказал старший сын.

— Его дерьмовая машина! — радостно поддакнул младший.

— Грант! От кого ты слышал такие слова?

— От Хантера.

— Я не говорил! Не говорил!

— Хватит! — Амелия легонько шлепнула ладонью по столу. — Где бы вы ни слышали эти слова, больше их не повторяйте. Это… плохие слова. И еще — держитесь подальше от коттеджа мистера Скотта.

— Почему? Он хороший. Нам с ним интересно.

— Он, наверное, работает, а вы можете ему помешать.

— Но, мам…

— Я сказала — нет, и хватит об этом. Или вы не хотите на улицу?

Они, конечно, хотели, и, выйдя вместе с ними на террасу, Амелия вполголоса сказала Стеф:

— Если он вдруг появится, сразу возвращайтесь.

— О’кей, — кивнула Стеф. — Я в ту же минуту приведу их домой, хотя и не понимаю, в чем дело.

Амелия невольно прикусила губу. Похоже, в доме у нее не было ни единого союзника! Однако пока она оставалась главной, остальным приходилось слушаться, хотят они того или нет. И если уж она решила, что дети больше не должны встречаться и играть с соседом, значит, так тому и быть.

Амелия отправилась в хозяйственную комнату, где ее ждала куча чистого белья, которое предстояло аккуратно сложить. Пока она работала, ей в голову пришла мысль, что через неделю им всем предстоит собрать вещи и вернуться в Саванну. Амелии ехать не хотелось, да и детям не нравилась квартира, куда они перебрались после того, как им пришлось оставить городской особняк на Джонс-стрит (она просто не могла заставить себя жить там после своего столкновения с Уиллардом Стронгом). Хантер и Грант мечтали о доме с большим двором, чтобы там можно было держать собаку. Справедливости ради следовало сказать, что, с тех пор как Амелия ушла от Джереми, у ее детей не было нормального дома, поэтому она решила, что начнет подыскивать что-нибудь подходящее, как только закончится процесс над Стронгом.

Слава богу, подумала она, что эта глава ее жизни наконец-то будет закрыта навсегда.

Если только…

Что, если Доусон прав и Джереми все еще жив?

От этой мысли ее мороз продрал по коже. Напрасно Амелия старалась отринуть такую возможность — подсознательно она снова и снова к ней возвращалась. Особенно в последнее время. Собственно говоря, подобное предположение приходило ей в голову еще до знакомства с Доусоном; журналист его только логически обосновал, сделав намного более реальным, чем ей хотелось. В результате теперь Амелия просто не могла об этом не думать, хотя и предпочла бы, чтобы Доусон ошибся.

Предыдущей ночью она спала очень беспокойно и проснулась перед самым рассветом. Отчего-то ей вспомнилась лодка или катер, который все эти дни стоял на якоре прямо напротив ее коттеджа — хотя и довольно далеко от берега. Ее тревога была столь сильна, что Амелия выбралась из постели и подошла к окну, чтобы еще раз оглядеть горизонт. Погода испортилась, море покрылось волнами, а прибой бил в берег сильнее, чем всегда. Лодки, которую она высматривала, на прежнем месте не оказалось — вдали Амелия разглядела только нефтяной танкер и рыболовное суденышко, занятое ловлей креветок, но они не вызвали у нее никаких подозрений: в здешних местах это было делом обычным.

Вернувшись в постель, Амелия закрыла глаза, рассчитывая еще немного поспать, однако ее тревога была слишком сильна, чтобы лежать спокойно. Не давало ей покоя и вчерашнее происшествие с Доусоном — помимо своей воли, она заново воскрешала в памяти ощущения, которые разбудили в ней его объятия. Прикосновение его сильного тела, большой палец, легко скользнувший по ее губам, стук его сердца… «Я не уехал, потому что увидел тебя», — сказал он, и, заглянув в его глаза, Амелия поняла, что это правда. Вместе с тем волнение, которое она испытала вчера и продолжала испытывать сейчас, было почти неприличным. Увы, ничего поделать с этим Амелия не могла, и это делало ситуацию еще более неловкой. А самое главное, она была уверена, что и Доусон не испытывает особого восторга по поводу внезапно пробежавшей между ними искры. От этих размышлений Амелию отвлекло только появление сыновей, которые с утра пораньше прибежали к ней в спальню, чтобы немного поваляться с мамой в ее постели. Они проделывали это почти каждое утро, и Амелии это нравилось, но сегодня она была просто-таки рада, что Хантер и Грант решили ее навестить. Обняв одного сына левой рукой, а другого — правой, она крепко поцеловала их в теплые, взлохмаченные макушки и подумала о том, какая она все-таки счастливая. Она не одна, у нее есть дети, и она будет их защищать, чего бы это ни стоило. Если понадобится, она без колебаний отдаст за них жизнь или… убьет сама, убьет каждого, кто попытается их у нее отнять.

Пока Амелия предавалась воспоминаниям, на улице полило с новой силой, и через несколько минут Стеф и дети вбежали в дом, на ходу отряхивая с одежды дождевую воду. Их прогулка длилась не более часа, однако все трое успели промокнуть и основательно замерзнуть. У Гранта даже губы посинели от холода, а Хантеру попал в глаз песок, и он ныл и тер его кулаком.

— Стеф, пожалуйста, переодень Гранта и согрей обоим молока, а я пока промою Хантеру глаз, — распорядилась Амелия, мигом оценив обстановку. Старшему сыну эта перспектива совсем не понравилась, и он заревел в голос. Таща его за собой в ванную, Амелия думала о том, что остаток дня обещает быть не самым легким.

* * *

Сидя у окна, Доусон наблюдал за тем, как Стеф и мальчики, сгибаясь под ударами ветра и дождя, бегут через дюны назад к дому. Он заметил их, как только они появились на берегу, но из дома решил не выходить — почему-то ему казалось, что будет лучше, если он станет как можно реже попадаться соседям на глаза.

Но вот Стеф и дети скрылись в коттедже, и Доусон отошел от окна, чтобы проверить свой телефон. На протяжении всего утра сотовая связь то появлялась, то пропадала; сейчас сигнал был, и Доусон подумал, что должен сделать звонок, пока у него есть такая возможность, и набрал домашний номер Хедли. Трубку на том конце взяла Ева. Услышав голос Доусона, она не сдержала вздоха облегчения.

— У тебя все в порядке? — спросила она. — Гэри никак не может тебе дозвониться.

— У нас тут сотовая связь барахлит, — объяснил Доусон.

— Где? В Саванне? — удивилась Ева. — Как это?

— Не знаю. Должно быть, это из-за непогоды, — ответил Доусон. — Сейчас сигнал появился, но он может исчезнуть в любую минуту, так что… Твой старик дома?

— Дома, только он постоянно ворчит и сердится. И ты, и он — вы меня просто с ума сведете! — Последние слова прозвучали достаточно резко, и Доусон подумал о том, что он и впрямь слишком долго испытывал терпение Евы.

Тем временем трубку взял Хедли — и с места в карьер взял обличительный тон.

— Куда ты пропал? Я звонил тебе три раза — почему ты не отвечал?!

— И тебе добрый день, — невозмутимо сказал Доусон.

— Так почему ты не отвечаешь на мои звонки? — сварливо повторил Хедли.

— Как я уже сказал твоей жене, у нас тут проблемы с сотовой связью.

— Что, в отеле нет проводных линий? — едко заметил Хедли. — Или ты не в отеле? Где ты, черт тебя возьми?

Прежде чем ответить, Доусон помассировал рукой шею. У него с утра ломило затылок — то ли давление менялось, то ли ночью он пересидел за компьютером.

— Честно говоря, когда мы с тобой в последний раз разговаривали, я сказал тебе не всю правду, — признался он.

— Я почему-то так и подумал, — тут же заявил Хедли, и Доусон покачал головой. Похоже, злобный старый хрыч понятия не имел о христианском снисхождении к слабостям других. Впрочем, Доусон никогда не питал на его счет иллюзий.

— Точнее, я сказал тебе правду, просто опустил некоторые подробности, — добавил он.

— Это в твоем духе, — проворчал Хедли. — Например, ты забыл упомянуть, что ты не в Саванне. Что там у тебя за шум?

— Дождь. Даже не дождь, а настоящий ливень. И ветер. Я — на острове Сент-Нельда.

— Нельда была святой?

— Сейчас уже трудно сказать. Как бы там ни было, кто-то назвал в ее честь небольшой — примерно шесть миль в длину и около двух миль в поперечнике[20] — островок неподалеку от побережья Джорджии. Между островом и Саванной ходит паром.

— Спасибо за географическую справку, сынок. Теперь я готов участвовать в викторине «Джеперди!»[21]. Ну а теперь главный вопрос: какого черта тебя занесло на эту несвятую Святую Нельду?

— Я снял здесь дом неподалеку от коттеджа, принадлежащего покойному конгрессмену Нулану.

В трубке послышался удивленный возглас, за ним последовала пауза. Наконец Хедли произнес:

— Дальше можно не расспрашивать, а?

— Она здесь, — коротко ответил Доусон. — С ней — ее дети и няня.

— А она знает о… о тебе?

— Да.

— И знает — зачем?

Доусон коротко рассказал Хедли о своем знакомстве с Амелией. Самые интимные подробности он опустил, придерживаясь лишь фактов.

— Она знает, в каком журнале я работаю, знает, что я прибыл в Саванну, чтобы писать о процессе Стронга — если, конечно, эта тема покажется мне достаточно интересной, чтобы стоило пачкать бумагу. Еще я сказал, что отыскал ее на Сент-Нельде в надежде получить эксклюзивное интервью. Ни о тебе, ни о прочих… особых обстоятельствах я не обмолвился ни словом.

— И как она отреагировала на перспективу стать героиней сенсационной статьи?

— Именно так, как ты думаешь. Эта идея ей очень не понравилась. И вообще, Амелия Нулан держится так, что у всякого нормального человека сразу отпадет всякая охота о чем-то ее расспрашивать.

— Что ж, это вполне понятно. Всю жизнь она прожила на виду — сначала из-за отца, а теперь вот еще и из-за мужа.

— Из-за бывшего мужа, — поправил Доусон. — Покойного бывшего мужа.

— Я вижу, эти прилагательные чертовски для тебя важны, — хмыкнул Хедли, и Доусон убедился, что тот неплохо изучил своего крестника. Однако намек проигнорировал.

— Я хочу сказать только одно, — проговорил он спокойно. — Дамочка держится крайне настороженно и никого к себе не подпускает. Ни к себе, ни тем более к детям.

— Ты их видел?

— Конечно.

— Почему — конечно?

— Потому что у нас общий пляж. Мальчишки постоянно играют на берегу — купаются, загорают, строят замки из песка. Вчера я ненадолго вышел из дома и немного с ними поиграл…

Доусон замолчал и молчал довольно долго, кусая изнутри щеки и дожидаясь, пока Хедли скажет что-то более конструктивное, чем многозначительное «Вот как?». Но старый фэбээровец, похоже, уже думал о другом.

— И на кого они похожи? — спросил он наконец.

— У них голубые глаза, как у нее. — Эти слова сами сорвались у Доусона с языка, прежде чем он успел сдержаться. — Я не знаю, на кого они похожи! — раздраженно добавил он. — На детей — вот на кого.

— Ну и нечего на меня злиться, — спокойно парировал Хедли.

— Я знал, что ты начнешь засыпа́ть меня вопросами, на которые я не смогу ответить, — пожаловался Доусон. — Именно поэтому я не спешил тебе звонить.

— А по-моему, ты мог бы сообразить, что детишки меня заинтересуют. Ведь они могут оказаться родными внуками Карла Уингерта.

Доусон промолчал.

— Хорошо, скажи тогда, как она выглядит.

— Она… — В его мозгу разом всплыло не меньше дюжины эпитетов и прилагательных, в основном — в превосходной степени, но Доусон знал, как это может выглядеть со стороны. — Умная. Образованная. Властная. Самодостаточная. Сдержанная. Скромная.

— Ты только что описал любимую старушку-учительницу, которая учила меня в третьем классе.

— Ну хорошо, она… — Доусон снова замялся. Не мог же он сказать, что о такой женщине он мечтал всю жизнь.

— Красива, — подсказал Хедли. — Но это я уже знаю. Видел фотографии.

— Тогда зачем же ты просишь меня ее описать?

— Меня интересуют твои ощущения. К примеру, как бы ты описал ее эмоциональное состояние…

— Она на грани нервного срыва. В ужасе…

— От тебя?

— Нет. Она боится, что он может быть жив.

— Джереми?

— Да. — Теперь Доусон волей-неволей должен был объяснить, как он это узнал. — Мне удалось ее разговорить, и мало-помалу она приоткрыла завесу над своей жизнью с ним… — Он вкратце пересказал Хедли все, что ему удалось узнать о том, каков Джереми Вессон был в быту. Упомянул он и о гибели его родителей. — А что твой приятель Кнуц? Ему удалось что-нибудь выяснить о покойных мистере и миссис Вессон?

— Он мне пока не звонил. — Хедли скептически хмыкнул. — Но этот пожар, в котором погибли не только его отец и мать, но и все документы, все вещи, вызывает подозрения.

— Я так и думал, что тебя это насторожит. Ты скажи Кнуцу — пусть проверит все как можно тщательнее. Пожар с двумя погибшими наверняка попал в сводку местных новостей. Если порыться в старых газетах, найдешь некролог, а может даже, и фотографию покойных мистера и миссис Вессон. Если это Карл и Флора, значит, они давно мертвы, твоя эпопея по их поискам закончена, а я охочусь за призраками.

— Насчет последнего не совсем верно. Если их сын на самом деле жив и только инсценировал собственную гибель, значит, ты не напрасно сидишь на этой своей Сент-Нельде.

Доусон вполголоса выругался.

— Попридержи язык, парень! — одернул его Хедли. — В конце концов, эта идея не с потолка взялась. Ее высказала его жена. Бывшая жена.

— Нет, первым ее высказал я, но Амелия со мной не согласилась.

— Но ты только что говорил…

— Она возражала слишком горячо.

— И поэтому ты решил, что такая возможность приходила ей в голову?

— Да. — Доусон вздохнул. — Я практически уверен, что приходила. Она, конечно, умеет держать себя в руках, но на самом деле она напугана как… как ребенок.

— И до чего вы договорились?

— Она призналась, что ей страшно думать об этой возможности, какой бы маловероятной и неправдоподобной она ни казалась. Но это не меняет сути — Амелия все равно постоянно об этом думает.

— Мне казалось, что журналисты должны уметь выражать свои мысли яснее, — упрекнул его Хедли. — Ну ладно, мне доводилось разгадывать и не такие ребусы. «Ей страшно думать о том, что ее муж может быть жив, но она все равно об этом думает…» Господи, ну ты и сказал! Ладно, разберемся. Расскажи-ка лучше, каковы на данный момент ваши отношения.

— Они таковы, что на поздравление с Рождеством я могу не рассчитывать.

Хедли немного помолчал и сказал:

— Насчет этого пожара… Пожалуй, я лучше сам все проверю. К сожалению, сегодня воскресенье, завтра тоже выходной, так что мне вряд ли удастся продвинуться достаточно далеко, пока во вторник мои старые друзья не выйдут на работу. Чем ты собираешься заняться?

Доусон пожал плечами, хотя Хедли и не мог его видеть.

— Ждать вторника, когда в суде состоится перекрестный допрос. Пожалуй, я здесь все-таки задержусь — посмотрю, какой приговор вынесет судья. Ну а потом… не знаю. Хэрриет продолжает чуть не каждый день мне звонить, но я не отвечаю. Не исключено, что меня уже уволили.

— Ну, может быть, это и неплохо…

— Может быть.

— Ладно. Расскажи, как твои дела? Что поделываешь?

— Ничего. Вчера возился с мальчишками на пляже, загорал… Да я тебе уже говорил.

— Спишь как? Нормально?

— Шум прибоя превосходно успокаивает… Слушай, у меня тут на телефоне одно деление, так что если связь вдруг отключится…

Хедли снова хмыкнул. Он прекрасно понял, что Доусон уходит от прямого ответа, но сделать ничего не мог — не мог даже попытаться в чем-то убедить крестника, поскольку связь действительно могла прерваться буквально на полуслове.

— Не сердись, если не сможешь до меня дозвониться, — добавил Доусон. — Когда я добирался сюда на пароме, капитан сказал, что мобильная связь на острове не слишком устойчива даже в хорошую погоду, а уж когда начинается шторм, тогда звонить вообще бесполезно.

— Ладно. — Хедли вздохнул. — Я учту.

* * *

Вечером, в начале девятого, в коттедже Амелии погас свет. Произошло это после одного особенно сильного удара молнии, так что можно было не сомневаться — электрическая сеть вышла из строя, и надолго.

— Мама?! — позвал Грант из темноты дрожащим голоском.

— Все в порядке, милый, не бойся! — отозвалась Амелия, но ее слова почти полностью заглушил могучий раскат грома.

К счастью, как раз в этот момент все четверо, включая Стеф, сидели за кухонным столом и резались в «Горки и лестницы». Если бы свет отключился, когда мать и няня были далеко, дети могли бы испугаться не на шутку, а так все обошлось. Грант соскочил со стула и поспешил забраться к маме на коленки, а Стеф перегнулась через стол и взяла Хантера за руку.

— Все в порядке, не бойтесь, — сказала она. — Просто где-то оборвался провод. Скоро его починят, а пока наша главная задача — не набить себе в темноте шишек.

Слушая ее спокойный голос, Амелия невольно позавидовала Стеф. Сама она буквально не могла дождаться, когда же наконец кончится этот бесконечный день. Едва ли не бо́льшую его часть Амелия потратила, пытаясь промыть глаза Хантера от песка. В конце концов ей это удалось, но сын так наплакался, что в качестве утешения ей пришлось приготовить ему — а заодно и Гранту — горячее какао и маршмеллоу[22]. Потом на свет божий были извлечены фломастеры и альбомы для рисования, которые, увы, увлекли детей не слишком надолго. Хантер довольно быстро набросал морской пейзаж: на берегу моря он изобразил себя, брата, Стеф и неправдоподобно высокого мужчину без рубашки, но в синей бейсбольной кепочке, из-под которой торчали длинные — до плеч — ярко-желтые волосы.

— Это кто, жираф? — спросила Амелия, заранее зная ответ.

— Нет, это дядя Доусон, — с гордостью ответил сын. — Я подарю ему эту картинку, можно? Надо только еще пририсовать наш линкор.

Амелии не хотелось разочаровывать сына, поэтому она не сказала, что он вряд ли когда-нибудь увидит своего кумира.

Ужин они со Стеф затягивали сколько могли, рассчитывая сразу после него вымыть детей и уложить спать, однако Грант все же упросил их хотя бы разок сыграть в «Горки и лестницы». Свет погас, когда игра была в самом разгаре, и Амелия невольно вздохнула: теперь уложить детей спать будет гораздо труднее. Оставалось только одно — попытаться превратить процедуру укладывания в приключение.

— Ну вот и замечательно! — объявила она. — Давайте представим, как будто мы — отважные исследователи пещер, которые ищут место для ночлега. Вон в том нижнем ящике лежит наш замечательный электрический фонарик. Сейчас я его возьму и…

Она попыталась подняться, но Грант вцепился в нее обеими ручонками:

— Нет, мамочка, не уходи! Обними меня!

И Амелии пришлось лезть за фонариком, держа младшего сына на руках. Справившись с нелегкой задачей и крепко зажав фонарь в руке, она нажала на кнопку. По кухне метнулось желтоватое пятно света.

— Вот видишь? Все в порядке. А сейчас, Грант, мы с тобой пойдем проверим пробки. Может быть, их просто вышибло, когда ударила молния.

Они вместе вышли в коридор, где находился электрический щиток, но Амелия тщетно щелкала выключателями — похоже, дело было не в них.

— Лектричество не работает, — заявил Грант. — А где здесь пробки?

— Так называются вот эти выключатели, — объяснила Амелия. — То есть так они назывались раньше, потому что их делали круглыми, как пробки от бутылок. Сейчас они выглядят по-другому, но многие люди по старинке называют их «пробками».

— А-а… — разочарованно протянул сын. — А что мы теперь будем делать?

«Ложиться спать, конечно!» — хотела сказать Амелия, но сдержалась. Только скандала в темноте ей не хватало.

— А зачем нам электричество? — ответила она самым непринужденным тоном, на какой только была способна. — У нас есть фонарики. А к завтрашнему утру обрыв проводов, наверное, восстановят. Гроза закончится. Мы проснемся, а вокруг светло и тепло!

Она отвела Гранта в кухню к Стеф, а сама пошарила по комнатам, где в шкафах и ящиках хранилось еще несколько электрических фонарей. Увы, батарейки в них были довольно старыми, к тому же, чтобы дети не так боялись темноты и грозы, им пришлось бы держать их включенными постоянно. Довольно скоро свет фонарей стал слабеть, очевидно, что до утра их не хватит.

— Нам нужны новые батареи, — сказала Амелия Стеф, улучив момент, когда дети не могли ее слышать.

— Может, у Берни есть запас? — предположила няня.

Амелия подошла к окну над раковиной и вгляделась в непроглядный мрак за стеклом.

— У него темно. Он, наверное, давно спит.

— У нас есть еще один сосед, — напомнила Стеф, правда, не слишком уверенно.

Амелия перешла к другому окну.

— Его дерьмовой машины не видно, — пробормотала она и добавила с необъяснимым раздражением: — И где только его носит в такую ночку?

Стеф сказала, что пойдет искать свечи, но для этого ей понадобится последний работающий фонарик. Когда она ушла, Амелия и дети остались в полной темноте, нарушаемой только сверкавшими за окном молниями. Чтобы скоротать время до возвращения няни, Амелия предложила спеть «Лодочка, плыви», но каждый раз, когда снаружи вспыхивала очередная молния, детские голоса начинали ощутимо дрожать, и вскоре она обнаружила, что поет одна.

К счастью, спустя несколько минут вернулась Стеф. Она принесла четыре тонких церковных свечи и три толстых, декоративных. Одну из них — с запахом ванили — Стеф тут же зажгла.

— Ну вот, — сказала она, — сейчас у нас тут будет хорошо пахнуть.

Когда свеча разгорелась, Амелия выключила фонарик, но Грант тут же захныкал:

— Включи!.. Включи его скорее обратно!

— Нет, милый, нам нужно беречь батарейки, — мягко возразила она.

Не переставая всхлипывать, Грант прижался головкой к ее груди, а Хантер сказал:

— Боя́ка, боя́ка, черная собака!..

— Хантер! — одернула его Амелия.

— А я не боюсь! Я уже большой!

— Вот и хорошо. — Она погладила его по голове. — Раз ты большой, значит, ляжешь спать без разговоров. И ты, Грант, тоже. Нужно только закрыть глазки и постараться поскорее уснуть — тогда вы даже не заметите, что вокруг темно. А когда вы проснетесь, будет уже утро, и…

— Нет, мамочка, нет! — хором завопили оба. — Мы не ляжем спать в темноте!

На мгновение Амелия подняла глаза к небу (точнее — к потолку). Она надеялась на чудо, но, как видно, она в жизни слишком много грешила, а может, богу было сейчас не до нее. Во всяком случае, свет не зажегся, и она поняла, что придется искать выход самой.

— Ладно, я сейчас съезжу в поселок за батарейками, а вы посидите со Стеф.

Но как только она попыталась подняться, Грант вцепился в нее изо всех сил:

— Пожалуйста, мамочка, не уезжай!

И даже «большой» Хантер начал подозрительно шмыгать носом.

— Давай лучше я съезжу, — предложила Стеф. — Это будет логичнее.

— Нет, не будет, — возразила Амелия. — Я знаю остров гораздо лучше тебя — я не раз ездила по нему и ночью, и в грозу, и в шторм. Дорогу, которая идет вдоль берега, иногда подтапливает, а ты не знаешь, как объехать опасное место.

— Уж как-нибудь справлюсь, — отозвалась Стеф. — Все-таки я живу здесь уже три месяца, а остров не так велик, чтобы я могла потеряться. К тому же мне кажется, эти два молодых человека все равно тебя никуда не отпустят, так что…

С этим последним доводом Амелия была вынуждена согласиться. Она еще раз посоветовала Стеф быть осторожнее и не торопиться, чтобы заранее увидеть любое препятствие на дороге.

Стеф разыскала свою сумочку и ключи от машины.

— Да, — спохватилась Амелия, — захвати заодно что-нибудь из еды — что-нибудь не портящееся. Возможно, нам придется еще день-два жить без холодильника и духовки. Если произошла авария на линии, ремонтники появятся на острове не скоро — в первую очередь они всегда восстанавливают электроснабжение на континенте и только потом… В общем, сама сообразишь, что нам может понадобиться.

— Ладно. Если вспомнишь что-нибудь еще, позвони… — Она проверила свой мобильник и добавила: — Если сможешь, конечно. По-моему, сейчас никакого сигнала нет.

* * *

Прошло минут тридцать, в течение которых Амелия умудрилась рассказать детям все смешные истории, которые знала и которые Хантер и Грант слышали уже много раз. Потом она в тысячный раз разыграла с ними в лицах сказку про трех поросят и попыталась устроить соревнование, кто из детей сможет сильнее дунуть. Однако сыновья ее не поддержали. Похоже, со сказкой она немного ошиблась — их коттедж и без того потрескивал под напором ветра, словно снаружи ходил Злой и Страшный Серый Волк, и дул, дул изо всех сил.

Еще через полчаса Амелия не выдержала и позвонила Стеф, но ее звонок попал прямиком на «голосовую почту». Связи не было, шторм продолжал бушевать с неослабевающей силой, и Амелия испытала первый приступ беспокойства. Занервничали и дети — не столько из-за того, что она ошиблась с выбором сказки, столько из-за того, что интуитивно почувствовали, угадали ее страх. Она тщетно пыталась придумать, как ей еще развлечь детей, когда услышала, как хлопнула парадная дверь и по кухне пронесся порыв ветра.

— Ну, слава богу! — выдохнула Амелия и добавила громче: — Стеф, это ты?

Но в кухню, пригибаясь и роняя на пол капли воды, вошла вовсе не няня.

— Доусон? Что ты тут делаешь?! — удивленно воскликнула она.

В ту же секунду Хантер и Грант, которые секунду назад отчаянно боролись за место у нее на коленях, спрыгнули на пол и бросились навстречу соседу. Дети так крепко обняли его за ноги, что Доусон был вынужден остановиться. Глядя на Амелию, он сказал:

— Я ехал домой и увидел, что у вас темно. А почему парадная дверь не заперта?

Амелия хотела что-то промямлить в оправдание, но ее опередил Хантер. Потянув Доусона за подол рубахи, чтобы привлечь его внимание, он сообщил:

— У нас погасло лектричество, и Грант испугался. А я совсем не испугался, потому что я уже большой. Где ты был? Мне попал в глаз песок, но мама его уже вытащила. А еще я нарисовал тебе картинку.

Грант, не желая оставаться в стороне, трещал без умолку, что ему очень нравится свет свечи, потому что «огонек качается, как будто дом тоже качается». Свои слова он сопроводил соответствующими движениями рук, и Доусон серьезно кивнул.

— Мама сказала, — вновь вступил Хантер, — что, если мы ляжем в постель и закроем глаза, мы и не заметим, что вокруг совсем темно. Но я думаю — мы все равно будем знать, что в доме темно, правда?

— А еще мама сказала, что, если мы не перестанем ныть, она утопится в ванне, — добавил Грант. — Но она просто шутила. Мама в ванне просто не поместится!

— Безусловно. — Доусон улыбнулся и снова посмотрел на Амелию, которая поднялась ему навстречу. Она нахмурилась, но по сияющим глазам было видно, что испытывала огромное облегчение и радость от его прихода — в чем себя и упрекала сейчас.

— Спасибо, что заглянул, — проговорила она несколько скованно. — У нас все в порядке. Мы как раз собирались ложиться спать, но сначала надо дождаться Стеф. Она поехала в поселок за кое-какими припасами.

— Я только что из поселка, — ответил Доусон. — И я сомневаюсь, что ваша Стеф вернется в ближайшее время — разве только к утру. Свет погас на всем острове, а резервные генераторы есть только в баре «У Микки» и в универмаге. Люди ринулись туда за продуктами, за свечами и за батарейками, так что Стеф в любом случае застрянет там надолго. Да и по дороге уже сейчас не очень-то проедешь, а дальше будет только хуже.

— Я пыталась ей дозвониться, но…

— Мобильная связь на острове не работает.

— Ты сказал — по дороге не проехать? Что случилось?

— Приливной бассейн[23] вышел из берегов и затопил шоссе.

— Он обычно переполняется только при сильных дождях.

— Ну вот, как раз сегодня один из таких дождей.

— Как это неудачно… — Амелия покачала головой, потом с подозрением посмотрела на него. — А ты как проехал?

Прежде чем ответить, Доусон немного помешкал.

— Мне потребовались вся моя решимость и мужество, чтобы совершить этот подвиг.

Он делал вид, что шутит, но Амелия поняла, что он и в самом деле сильно рисковал, и почувствовала, как от беспокойства у нее засосало под ложечкой.

— Что ж, — медленно проговорила она, — в таком случае я вдвойне благодарна тебе за… за заботу. К счастью, у нас все более или менее нормально, вот только батарейки в фонаре сели. У тебя, случайно, нет лишних?

— Батареек у меня нет, — сказал он, — зато у меня есть кое-что получше. Мой дом тоже оборудован электрогенератором. Я обнаружил его в списке «дополнительных удобств», который мне вручили в риелторской конторе вместе с ключами. Если прекращается подача электричества, он включается автоматически и питает холодильник, плиту и пару розеток… — Тут Доусон посмотрел на оплывший свечной огарок на столе, покосился на молчащий холодильник и холодную плиту. — Стеф вернется не раньше утра, — повторил он. — Даже если ей удалось купить все необходимое, ехать ночью просто опасно. Конечно, человек может прожить на хлебе, воде и чипсах куда дольше, чем одну ночь, но я думаю — детям это вряд ли полезно.

Амелия с беспокойством переступила с ноги на ногу.

— К чему ты клонишь?

— Я думаю, ты уже догадалась.

Она действительно догадалась, и сейчас решительно покачала головой:

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что. Во-первых, мне не хочется тебя стеснять…

— Вы меня не потревожите, не стесните и не смутите. Что за бред! Мой дом гораздо больше, чем ваш, и там полно свободных комнат. Белье и все необходимое тоже есть — фирма об этом позаботилась. Они там, вероятно, надеялись, что у меня каждый день будут гостить большие компании, которые в конце месяца сожгут дом, и тогда они смогут слупить с меня солидную компенсацию за ущерб… — Доусон усмехнулся, потом снова стал серьезен. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, потом Амелия решилась.

— Но это не главная причина… — начала она.

— Да. Я знаю, что на самом деле мешает тебе переехать. Вчерашний вечер. То, что случилось перед самым моим уходом.

Амелия кивнула.

— Насчет этого можешь не беспокоиться.

— А мне кажется, что…

— Возможно, тебе кажется правильно, но, на мой взгляд, у тебя сейчас есть проблемы поважнее, чем… чем вчерашнее недоразумение. Думаю, мне не надо их перечислять, не так ли? Или ты действительно настолько безрассудна, что готова остаться в темном доме одна, с двумя маленькими детьми?

— Мам, о чем это говорит дядя Доусон? Он тоже боится грозы?

Амелия вздрогнула и посмотрела на своего старшего сына. Она часто забывала, насколько он чувствителен. Хантер подчас даже не нуждался в словах или каких-то визуальных признаках, чтобы определить ее состояние. Как хороший радиоприемник, он с легкостью улавливал исходящие от нее волны беспокойства, страха или наоборот — радости. Вот и сейчас мальчик сразу почувствовал напряжение, возникшее между матерью и Доусоном, но, не понимая его подлинной природы, приписал действию внешних обстоятельств. Увидев складочки недоумения у него на лбу и тревожный взгляд, Амелия сдалась.

— Дядя Доусон не боится ни грозы, ни Серого Волка, — сказала она, — потому что никакого волка нет. Это просто дождь и ветер, которые испортили нам электричество. Но в доме дяди Доусона есть специальный мотор, который дает электричество. У него не отключили свет, поэтому он и приглашает нас переночевать у него.

— Вот здорово! — завопили в унисон и заплясали вокруг матери оба мальчугана. — Мы пойдем к Доусону в гости! Ура-а!

— А когда, мам? Сейчас? Можно сейчас, а, мам? А можно я возьму свои машинки? — добавил Грант.

— Давай оставим машинки до другого раза, — сказал ему Доусон. — Шторм усиливается, поэтому будет лучше, если мы отправимся ко мне как можно скорее.

— Ура! — снова прокричали дети, но все же пристальнее посмотрели на мать, которая не шелохнулась, как будто все еще колебалась.

— Ну, учитывая все обстоятельства, я думаю… — начала Амелия.

Этого, оказалось достаточно. Дети галопом бросились к выходу.

— Эй, не смейте выходить на улицу без меня! — крикнула им вслед Амелия, а сама придвинула к себе бумажную салфетку, чтобы набросать записку Стеф. Она написала, что они ночуют у Доусона, и, прижав салфетку солонкой, задула свечу. Кухня погрузилась во мрак, в котором — особенно в первые минуты — невозможно было ничего разглядеть.

— Я здесь, — негромко сказал Доусон. — Вот, держись за мою руку, и пойдем.

Несколько мгновений Амелия слепо шарила в темноте, потом ее рука наткнулась на его руку. Кожа у него была сухая и теплая, и ей вдруг стало удивительно спокойно.

— И все-таки, — снова прозвучал в темноте его голос, — почему ваша парадная дверь была не заперта?

Глава 10

Несмотря на то что детям не терпелось поскорее оказаться в гостях у Доусона, Амелия все же потратила еще несколько минут, чтобы захватить для каждого смену белья, благо оно было аккуратно сложено на столе в хозяйственной комнате. Доусон тем временем снова вышел на улицу, чтобы подогнать машину как можно ближе к кухонной двери. Встать к ней вплотную он, однако, не мог — мешала обложенная кирпичом цветочная клумба. Значит, дети все равно промокнут, прежде чем успеют нырнуть в салон. Сам Доусон вымок с головы до ног, но о себе он не беспокоился: вряд ли можно стать еще мокрее, так что для него две лишние минуты под дождем ничего не решали. Жалел он только о том, что не догадался захватить из дома плащи.

Впрочем, его тревоги оказались напрасными. Похоже, дождь детей совсем не пугал: с радостным визгом они промчались по дорожке и запрыгнули в распахнутую заднюю дверцу его старенькой машины. Даже молний и грома они боялись теперь гораздо меньше, и Амелия не могла этого не заметить. Так она и сказала Доусону, когда села рядом с ним на переднее сиденье, и он кивнул в ответ.

— Теперь для них это просто приключение, — согласился он.

— Когда погас свет, я тоже говорила им, что это приключение, но они все равно дрожали, как овечьи хвостики, — с досадой ответила она.

— Одно дело — сидеть в темноте с мамой и ждать неизвестно чего, и совсем другое — бегать с ней под дождем, — заметил Доусон.

— Да, — поддакнула Амелия. — Но я все-таки склонна считать, что все изменило именно твое появление.

Эти слова заставили его задуматься, однако для долгих размышлений у них не было времени. Мотор Доусон не выключал, поэтому, как только Амелия захлопнула дверцу, он нажал на газ. Колеса пару раз провернулись в грязи, но потом машина все же тронулась с места. Когда они уже отъезжали, взгляд Амелии упал на темный коттедж Берни, и она сказала:

— Ты не против, если мы проведаем нашего второго соседа?

— Вовсе нет, — отозвался Доусон. — Вообще-то можно и его взять с собой. Так будет даже лучше.

С этими словами он развернул автомобиль и, подъехав к дому Берни, выбрался наружу. Поднявшись на заднее крыльцо, защищенное от холодных водяных струй небольшим нависающим козырьком, Доусон громко постучал в дверь. Ему пришлось довольно долго ждать, прежде чем щелкнул замок и дверь отворилась. Берни, одетый в белую футболку, «семейные» трусы и тапочки, выглядел так, словно только что поднялся с постели: он тер глаза, а его седые волосы торчали в разные стороны.

До этого двое мужчин встречались только один раз, поэтому появление Доусона Берни явно удивило. Не без труда он все же вспомнил, как зовут нового соседа.

— А-а, мистер… э-э-э… Скотт… Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего не случилось. Извините, если я вас разбудил…

— А-а, пустяки. Я, собственно, еще читал… — Старик неожиданно хихикнул. — С фонариком, как в бойскаутском лагере. — Он показал зажатый в руке фонарь. — Так что́ вас ко мне привело?

— Я пригласил мисс Амелию с мальчиками переночевать у меня, — сказал Доусон, показывая рукой себе за спину.

— Вот как? — Берни удивленно приподнял брови, потом посмотрел в сторону машины и неуверенно помахал рукой ее пассажирам, хотя сквозь запотевшие стекла он вряд ли мог разглядеть, кто сидит в салоне.

— А Стеф тоже с вами? — спросил он.

— Нет. Стеф, по-видимому, застряла в поселке.

— Угу…

— Когда погас свет, мальчики испугались, — быстро пояснил Доусон, прежде чем старик успел сделать неправильные выводы. — А у меня в доме есть электрогенератор. Там светло, к тому же дети смогут получить горячий завтрак.

— А-а, вот это правильно! — поддержал его Берни.

— Может быть, вы тоже к нам присоединитесь? — предложил Доусон. — Хотя бы на сегодняшнюю ночь?

— Нет, спасибо. Я как-нибудь справлюсь. Мне не впервой.

— Но у меня вам будет удобнее.

— Нет-нет, мистер Скотт, не беспокойтесь. Я действительно неплохо подготовился: есть запас батареек к фонарю и примус, который работает на бензине. Правда, приходится прятать его от ребят из риелторского агентства, которые сдают мне этот дом, но чашкой горячего кофе я себя всегда обеспечу.

В этот момент сверкнула молния, сухо треснул раскат грома, и Доусон инстинктивно пригнулся и втянул голову в плечи. Немного придя в себя, он увидел, что Берни с любопытством за ним наблюдает — по-видимому, подобная реакция старика озадачила.

— Похоже, гроза прямо над нами, — пробормотал Доусон, стараясь скрыть собственное смущение.

— Везите-ка лучше мисс Амелию и детишек поскорее домой, — посоветовал Берни. — А за меня не волнуйтесь.

— Вы точно не хотите поехать с нами? Свободного места у меня достаточно, — повторил Доусон.

— Спасибо, но я, пожалуй, останусь, — твердо ответил старик. — Уж одну-то ночь я переживу, ничего со мной не случится.

— Тогда хотя бы приходите завтракать.

Берни улыбнулся:

— Ну, если вы настаиваете… С удовольствием.

Потом Доусон пожелал ему спокойной ночи и, втянув голову в плечи, снова вышел под дождь. За руль он постарался усесться как можно осторожнее, чтобы не обрызгать Амелию, но несколько капель все же попали ей на лицо и на одежду. Она, однако, этого, похоже, вовсе не заметила.

— Как там Берни? — спросила она.

— Кажется, я его все-таки разбудил, — сказал Доусон. — Что касается остального, то, я думаю, все в порядке. Крепкий старик. Переезжать он отказался наотрез.

— Ты объяснил ему, почему мы едем к тебе?

Доусон прижал руку к сердцу:

— Поверь, я сделал все, что было в моих силах, чтобы оградить тебя от подозрений и спасти твою репутацию.

— Спасибо, что согласился проведать Берни.

— Не за что. — Доусон снова тронул машину с места. Дорога окончательно раскисла, но короткий участок до его коттеджа они преодолели без приключений.

— Так, ребята, не спешите! — предупредил Доусон. — Ступеньки довольно крутые и к тому же мокрые. Смотрите не поскользнитесь!

Он первым выбрался из машины и открыл заднюю дверцу с водительской стороны. Взяв Хантера и Гранта за руки, он быстро, но осторожно провел их по дорожке и помог подняться на крыльцо, потом отпер дверь и втолкнул в дом. Войдя следом, Доусон щелкнул выключателем. Под потолком тут же зажегся свет, и он с трудом сдержал вздох облегчения. Всю дорогу Доусон про себя молился, чтобы генератор сработал как положено. Если бы он по какой-то причине не включился, когда погас свет, Амелия могла решить, будто он заманил ее к себе хитростью, и тогда… О том, что могло бы случиться тогда, Доусон старался не думать.

— Ух ты! Какой красивый кораблик! — воскликнул Хантер, показывая на модель парусника, стоявшую на длинном и высоком столе, отделявшем кухню от гостиной.

— Сначала снимите кроссовки и оставьте их возле двери, чтобы не наследить на полу, — попросил Доусон. — Потом можете подойти и посмотреть корабль. Только чур руками не трогать. Это не мой, я, можно сказать, арендую его вместе с прочей обстановкой.

Сам он вернулся к машине, чтобы помочь Амелии, но она уже вылезла из салона и, прижимая к груди сумку с детской одеждой, чтобы защитить от дождя, бежала к дому, тщательно обходя самые глубокие лужи.

Спустившись с крыльца, Доусон поддержал ее под локоть.

— Зря ты меня не дождалась, — сказал он. — Я хотел тебе помочь.

— Ничего, справилась.

Едва перешагнув порог дома, Амелия сразу же отняла у него руку.

— В последний раз я была в этом доме еще до того, как его отремонтировали, — заметила она. — Теперь здесь все иначе…

Она пыталась осмотреться, но Доусон встал прямо перед ней.

— Ты так и будешь морщиться каждый раз, когда я подхожу к тебе достаточно близко? — спросил он.

— Я не морщусь!

— Как бы не так.

Амелия слегка вздернула подбородок, но решила не накалять обстановку. Уставившись на его рубашку в районе второй пуговицы, она сказала:

— Мне казалось, ты достаточно умен, чтобы понимать, в каком неловком положении я оказалась…

— И все из-за того, что мы чуть было не поцеловались.

Это был не вопрос, а констатация факта, поэтому Амелия не стала отвечать. Вместо этого она продолжала смотреть прямо перед собой и, только когда тишина стала понемногу становиться напряженной, подняла голову и взглянула ему в лицо.

— Твоей добродетели ничто не угрожает, — сказал Доусон. — Веришь?

Амелия кивнула.

— Я серьезно. Ты мне веришь? — повторил он.

И хотя она снова кивнула, Доусон подумал, что на самом деле Амелия так и не успокоилась до конца.

Да что там, он и сам был далеко не спокоен.

* * *

К счастью, Хантер и Грант не заметили, что между Доусоном и их матерью что-то происходит — слишком они были возбуждены, попав в новую незнакомую обстановку. Она им, впрочем, нравилась — все, что имело отношение к «дяде Доусону», вызывало восторг. Дом, который он снимал, не был похож на их коттедж. Мебель была подобрана с большим вкусом, в кухне имелись многочисленные удобства, делавшие жизнь более комфортной, однако в целом обстановка была достаточно обезличенной и сугубо утилитарной. Коттедж Амелии был не съемным, а принадлежал лично ей. Он был куплен для нужд семьи Нулан, поэтому не было ничего удивительного в том, что он отличался индивидуальностью и отражал характер и привычки хозяйки. За многие годы в нем скопилось немало личных вещей, когда-то принадлежавших отцу Амелии; на стенах висели семейные фотографии, а на полу виднелись царапины и другие приметы, благодаря которым сразу можно было отличить настоящее семейное гнездо от «недвижимости».

Ее дети, однако, нисколько не скучали по дому, во всяком случае — сейчас. Новизна ощущений пересилила все: усталость, страх, растерянность. Они совали свои носики повсюду, вертели головами, разглядывая окружающее. Их ликованию не было конца; особенно они обрадовались, когда Доусон отвел их в одну из спален на втором этаже и, показав две двухэтажные кровати, сказал, что они оба могут спать на верхних полках.

— Будьте осторожны, не свалитесь с лестниц, — предупредила Амелия, когда мальчики как заправские матросы полезли наверх.

— Я бы хотел, чтобы эта комната была нашей всегда-всегда, — сказал Грант.

Хантер тоже заявил, что не прочь оставаться здесь как можно дольше.

Улыбнувшись, Амелия сказала:

— Ладно, давайте-ка вниз, пока не намочили покрывала. Вам нужно переодеться в сухое.

Дети послушно слезли и отправились обследовать смежную со спальней ванную комнату.

— Ты можешь занять спальню прямо напротив детской, — подсказал Доусон.

— Спасибо, но я, пожалуй, посплю на одной из нижних коек, — ответила она.

— Ты уверена? — Доусон с сомнением поглядел на двухэтажную кровать. — Но мне кажется, в отдельной комнате…

— Нет никакого смысла занимать две спальни, когда можно обойтись одной, — отрезала Амелия.

У Доусона сделалось такое лицо, что она подумала — он будет уговаривать ее и дальше, но он больше ничего не сказал. Вместо этого он произнес:

— Что ж, хорошо… Устраивайтесь, а я пойду переоденусь.

Примерно через полчаса Амелия, чувствуя себя намного спокойнее и увереннее, спустилась в гостиную по лестнице, которая была освещена крошечными светильниками, вмонтированными в каждую третью ступеньку. Волосы она высушила полотенцем, а сама переоделась в сухую одежду, которую захватила с собой. Правда, действуя в темноте и в спешке, Амелия схватила первое, что попалось под руку, и теперь щеголяла в светлых байковых брюках совершенно пижамного вида и темно-синей флисовой толстовке с капюшоном. Разумеется, верх и низ совершенно не подходили друг к другу, но она решила не придавать этому большого значения, тем более что выбора у нее все равно не было.

Когда она добралась до нижней ступеньки, то услышала голос Доусона, который спрашивал, все ли в порядке и не нужно ли ей чего-нибудь.

Все еще держась рукой за перила, Амелия обежала глазами полутемную просторную гостиную и заметила его. Доусон сидел в мягком кресле в самом дальнем углу. На журнальном столике возле его локтя стояла похожая на ночник лампа, которая почти не давала света.

— Извини, если я тебя напугал, — продолжал он. — В этой комнате работает только одна розетка. Верхний свет не горит.

Свет в кухне он, по-видимому, выключил. В противном случае светильник под потолком освещал бы и часть гостиной, но Амелия решила не поднимать этот вопрос. Ни слова о пустых бутылках из-под виски и флакончиках с лекарствами, которые стояли на буфете, когда они приехали, а теперь исчезли.

— Я пришла за стаканом, — сказала она. — В ванной комнате я ничего подходящего не нашла, а если дети проснутся ночью и захотят пить…

— Садись. Прежде чем спрятать следы своих преступлений, я налил тебе виски.

Его правая рука свободно лежала на поручне кресла, так что кисть свисала. Теперь Амелия разглядела, что в пальцах он держит бокал. Второй бокал стоял на столике рядом с лампой, ее свет отражался в янтарной поверхности напитка.

Амелия заколебалась, и Доусон сказал:

— Кроме бурбона, у меня ничего нет. Или ты не пьешь крепкие напитки?

— А ты как думаешь? Я — дочь своего отца, а он был настоящий южанин и джентльмен.

Доусон улыбнулся.

— Да ладно! Сознайся, мистер Нулан наливал виски в твою бутылочку вместо молока. — Он кивком указал ей на кресло рядом со своим. — Сядь, посиди, — повторил Доусон. — Когда я к тебе приехал, ты была какой-то… взвинченной. Виски поможет тебе успокоиться и заснуть.

«Сказал паук мухе», — подумала Амелия и все же не стала спорить, села и взяла в руки бокал. Кресло было мягким, удобным и очень уютным, и она рискнула подобрать ноги под себя, чтобы устроиться комфортнее. Заметив ее полосатые носки, Доусон усмехнулся:

— Какая прелесть!

— Боюсь, весь мой костюм оставляет желать лучшего, — отозвалась она, — но тут уж ничего не поделаешь. Я схватила первое, что попалось под руку.

Доусон окинул ее внимательным взглядом и, казалось, готов был что-то сказать, но в последний момент передумал. Некоторое время оба молчали, потом он проговорил, движением головы показывая на бокал в ее руке:

— Выпей!

Амелия сделала глоток и даже зажмурилась от удовольствия, почувствовав, как по телу стало разливаться приятное тепло. До этого момента она даже не сознавала, насколько озябла и продрогла. Откинув голову на мягкий подголовник, Амелия вздохнула:

— Господи, ну и денек!

— У меня был не лучше, — эхом отозвался Доусон.

— Что-нибудь случилось?

— Да… Можно сказать — неприятности на работе. — Он небрежно взмахнул рукой и тоже глотнул виски. — Достали уже!..

— Ты ездил в поселок?

— Ну да. Мне не хотелось остаться без самого необходимого.

— Ты покупал батарейки?

— Нет, виски. — Он шутливо отсалютовал ей бокалом. — У меня почти ничего не осталось, вот и пришлось пополнить запасы.

— Редко приходится встречать столь предусмотрительного человека.

— Стараюсь.

Они еще немного помолчали. От Доусона пахло мылом и шампунем; волосы он высушил и зачесал назад, так что выгоревшие верхние пряди четко выделялись на более темном фоне нижних. Вместо промокшей рубашки и джинсов Доусон надел спортивные шорты и футболку — такую же ветхую, как и та, в которой Амелия видела его на пляже, только эта была с рукавами, прикрывавшими широкие плечи, в которые Стеф так хотелось впиться зубами. В свете лампы черты его лица казались резкими, угловатыми и суровыми, а ресницы — более длинными. Ноги были покрыты мягкими рыжевато-коричневыми волосками, которые сейчас казались почти золотистыми.

Она так поспешно поднесла к губам бокал, что ее зубы звякнули о стекло.

— Можно я задам тебе один вопрос? — проговорил Доусон. — Совершенно безвредный.

— Хочешь узнать, какое мороженое я больше люблю, шоколадное или ванильное? Не угадал. Я люблю персиковое.

Он усмехнулся:

— Ну, не настолько безвредный…

Амелия мысленно взвесила все «за» и «против». Ей не хотелось, чтобы он и дальше расспрашивал о ее жизни, в особенности о ее совместной жизни с Джереми, но она чувствовала себя обязанной Доусону (пусть немного, но все-таки), поэтому подумала, что может, по крайней мере, его выслушать.

— Ладно, спрашивай, — разрешила она. — А уж потом я решу, отвечать тебе или нет.

— Справедливо. — Он немного подумал, потом поинтересовался, есть ли у нее фотография родителей Джереми.

— Его родителей? — Амелия даже слегка удивилась. — Нет.

— А ты показала бы ее мне, если бы она у тебя была?

— Мне кажется, это бессмысленный вопрос, потому что у меня все равно нет никаких фотографий его родных.

— А у Джереми была такая фотография? Он тебе ее показывал?

— Нет, не показывал. У него вообще не было фото родителей. Помнишь, я рассказывала тебе про пожар? В огне сгорело все, что у него было.

— И он никогда не возил тебя в Огайо, не показывал свой родной город и то место, где стоял его дом? Или, может быть, он ездил туда один, скажем, чтобы посетить могилы отца и матери?

— Их кремировали… То, что осталось. — Амелия сглотнула. — А Джереми решил, что не станет хранить их прах. Он не был сентиментален, да и приступами ностальгии, насколько я знаю, тоже не страдал. Джереми говорил мне, что не хочет возвращаться туда, где у него не осталось ничего. Даже на встречи одноклассников он не ездил.

— А он не объяснял почему?

— Воспоминания, которые он сохранил о своем доме, были слишком печальными, поэтому он просто разорвал все связи с прошлым, отсек все привязанности. Он говорил, что так ему проще.

— Неужели у него не осталось абсолютно ничего, что напоминало бы о родителях, о том, какими они были?

— Почему это тебя так интересует?!

— В рамках моего расследования. Я ведь профессиональный журналист, помнишь?

— И все равно я не понимаю… Ведь это было очень давно, и… Какое отношение его детство может иметь к… ко всему остальному?

— Возможно, никакого, а возможно… Родители могли как-то повлиять на Джереми, на его характер, привычки. Вдруг в детстве с ним произошло что-то такое, из-за чего он стал таким?

— Да нет. Я так не думаю. Все мы от природы наделены разными характерами.

— Считаешь, что родители не могли повлиять на собственного сына? Странная точка зрения.

— Почему же?

— По-моему, это очевидно. От родителей, на самом деле, зависит не все, но очень многое. Ты сама в меру сил воспитываешь своих сыновей такими, какими ты хотела бы их видеть. А до этого на тебя влиял твой отец, его пример, слова, поступки.

— А на твой характер родители повлияли?

— Да. — Доусон залпом допил виски и поставил опустевший бокал на стол.

— И в чем же это выражается?

— Я не совсем понимаю, — проговорил он задумчиво, — почему ты не хочешь признать, что родители вкладывают в нас очень много. Начиная с самых простых вещей вроде того, что́ нужно класть в мясной рулет, чтобы он получился достаточно вкусным, и заканчивая вещами значительно более сложными. Мировоззрение. Религиозные взгляды. Культура. Язык. За кого следует голосовать, а за кого не сто́ит. Все это и еще многое другое определяют, пусть даже на подсознательном, рефлекторном уровне, именно наши родители, и никто иной. О чем ты думаешь и как, на что реагируешь, как держишься в обществе и как себя ведешь в семье — все это в значительной степени зависит от того, как думали, реагировали и вели себя те, кто тебя растил и воспитывал.

— Наследственность против влияния среды — это очень старый спор, насколько я знаю.

— Не думаю, что вопрос стоит именно так. Не одно против другого. Скорее, и то и другое…

— И все-таки, почему тебе не дают покоя родители Джереми?

— Я же только что объяснил… Потому что, когда я о ком-нибудь пишу, мне необходимо знать об этом человеке как можно больше. В том числе кто он и откуда, кто его растил и воспитывал…

Таким образом, Доусон открыто признал то, о чем Амелия уже догадалась по его статьям, которые читала в Интернете. Когда он писал не о событиях, а о конкретном человеке, он фактически препарировал его душу и разум, являя читателям порой излишне натуралистический, но правдивый и яркий портрет той или иной личности со всеми ее страстями, желаниями и комплексами.

Сейчас она вспомнила об этом и подумала, что не хотела бы попасться ему, что называется, «на зубок».

— Ты собираешься писать обо мне? — спросила она.

Доусон покачал головой:

— Ответ неоднозначный. Я еще не решил.

— А если соберешься… неужели ты и меня выпотрошишь и выставишь на всеобщее обозрение?

— Чтобы сделать это, мне нужно многое о тебе узнать.

— Ты и так далеко продвинулся на этом поле.

— Этого недостаточно. Совершенно недостаточно.

— Даже не представляю, что еще может быть такого, что ты хотел бы обо мне узнать!

Прежде чем ответить, Доусон долго смотрел ей в глаза. Одно это должно было подготовить ее к какой-то неприятной неожиданности, но не тут-то было. Вот почему Амелия вздрогнула всем телом, когда он негромко сказал:

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне о самоубийстве твоего отца.

Глава 11

Сначала Амелия была слишком потрясена и не могла даже пошевелиться. Но уже через несколько секунд уверенно вскочила с кресла и ринулась к ведущей наверх лестнице. Она уже поставила ногу на нижнюю ступеньку, когда Доусон нагнал ее и, схватив за плечо, развернул к себе лицом.

— Отпусти!

— Успокойся, пожалуйста.

— Убирайся к дьяволу!!!

— И не кричи. Ты разбудишь мальчиков.

— Конечно, я их разбужу! — Амелия рывком высвободилась. — И не просто разбужу! Мы немедленно уходим отсюда, и мне наплевать, пусть даже нам придется идти пешком до са́мой Саванны. Я и минуты лишней здесь не останусь!

С этими словами она довольно сильно толкнула Доусона в грудь и, окончательно освободившись от его рук, стала быстро подниматься по лестнице, но на четвертой или пятой ступеньке ее нога в носке соскользнула, и Амелия упала вперед, сильно ударившись коленом. Зашипев от боли, она повернулась и, сев на ступеньку, стала растирать пострадавшее место рукой.

— Черт! Сильно ушиблась?

Доусон опустился на ступеньку ниже, но поскольку он был довольно высок, их лица оказались почти на одном уровне. Озадаченность и сочувствие, которые Амелия прочла в его взгляде, казались ей достаточно искренними. Это ее только еще больше разозлило. Уперевшись в колени локтями, она спрятала лицо в ладонях.

— Ну что ты за человек такой? Отстань ты от меня наконец!

Доусон, разумеется, не послушался и остался сидеть — молчаливый и неподвижный. Но она продолжала ощущать исходящие от него волны участия и симпатии. Наконец, немного успокоившись и отняв от лица мокрые от слез ладони, Амелия вытерла их о штанины. На Доусона она старалась не смотреть; ее взгляд блуждал по гостиной пока не остановился на опрокинутом бокале, валявшемся перед ее креслом.

— Извини. Я, кажется, разлила твой виски…

— Да и хрен с ним!

Эта фраза прозвучала на удивление неуместно и грубо. Амелия даже вздрогнула от неожиданности, однако уже в следующее мгновение поняла — он нарочно ее шокировал, пытаясь заставить забыть о боли и гневе, которые она испытывала. Его уловка сработала — Амелия засмеялась, хотя ее смех больше всего напоминал застарелый кашель курильщика.

— Хочешь, я поцелую твою коленку, и она сразу перестанет болеть? — предложил Доусон.

Его тон был таким мягким и доброжелательным, а в голосе звучала такая искренняя забота, что ее гнев окончательно остыл. Амелия еще раз хихикнула, потом с сожалением покачала головой:

— Ах, Доусон!..

— Что?

— Все-таки ты мне нравишься, хотя я этого совершенно не хочу.

— Значит, мы квиты. Я тоже этого не хочу.

Его признание застало Амелию врасплох. Она растерялась, и он это заметил. Слегка откинувшись назад, Доусон облокотился на ступеньку, на которой она сидела, и вытянул ноги перед собой.

— И вообще, это задание мне фактически навязали, — добавил он.

— Навязали?

— Ну да. То есть с формальной точки зрения меня попросили заняться этой историей, но отказаться я не мог.

— Почему?

Он закрыл один глаз и состроил потешную гримасу.

— Это довольно сложно объяснить… — сказал Доусон, но в чем дело так и не объяснил.

Амелия рассеянно потерла ушибленное колено.

— Я, конечно, сужу как дилетант, но мне все равно кажется — в истории Джереми немало интересного и даже поучительного. Почему же ты не хотел ею заниматься?

Прежде чем ответить, Доусон довольно долго смотрел куда-то в пространство. Потом он заговорил тихим и каким-то незнакомым голосом, какого Амелия еще никогда у него не слышала.

— Понимаешь, я видел, как людей разрывало на куски снарядами или минами. Как человек жертвовал своей жизнью, чтобы вытащить из-под огня раненого товарища, хотя с самого начала было ясно, что тот вряд ли выживет. А еще как мужчины и женщины рисковали собой, чтобы заслонить совершенно чужого человека, врага… Это были настоящие подвиги, Амелия, и я видел их своими собственными глазами! Как ты думаешь, что я почувствовал, когда мне предложили написать статью о награжденном множеством медалей морском пехотинце? Парне, который прошел через этот ад, вернулся домой целым и невредимым, а потом своими руками пустил свою жизнь под откос? Нет, я не знал Джереми Вессона лично. Но он с самого начала пришелся мне не по душе. И он до сих пор мне крайне неприятен. — Доусон посмотрел на Амелию. — Но самое отвратительное заключается в том, что между ним и мной слишком много общего. Вот почему я не хочу писать о нем.

— «Вьетнамский синдром»? У тебя тоже?! — воскликнула она.

Доусон слегка пожал плечами.

Это был первый раз, когда он открыто признал, что страдает посттравматическим стрессовым расстройством, и Амелия машинально отодвинулась от него подальше. Некоторое время она размышляла, точнее — пыталась мыслить разумно, и наконец сказала:

— Слушай, мне вот что пришло в голову… Ты извини, конечно, но, может, это такой журналистский трюк? Ну, вроде «я открою тебе свой секрет, а ты мне откроешь свой»?

— Какой секрет? — не понял Доусон.

— Ты рассказал мне о своем самом уязвимом месте и теперь ждешь, что я отвечу тем же. Разве не так?

— Твое самое уязвимое место — это твой отец, — сказал он, а когда она не ответила, добавил: — Ты действительно думаешь, что я пытаюсь тобой манипулировать? Что я настолько низок и коварен, что…

— Если нет, тогда почему ты назвал его смерть самоубийством? Почему?! Ведь было разбирательство, и… Коронер признал, что причиной смерти папы стал непреднамеренный прием слишком большой дозы сильнодействующего лекарства.

— Я знаю официальную версию, но кроме нее существуют и различные слухи, домыслы, предположения…

— …Которые я запретила публиковать, пригрозив, что подам в суд на каждого, кто осмелится это сделать. И я своего добилась — даже самые нечистоплотные издания не посмели опубликовать ни строчки, которые могли бы бросить тень на имя Дэвиса Нулана. Так откуда ты… — Она проницательно посмотрела на него. — Ах да, опять Гленда!..

— Среди ее предков наверняка была хорошая собака-ищейка. Гены, знаешь ли, — невесело пошутил Доусон.

— Итак, теперь я вынуждена обсуждать с тобой смерть папы?

— Можешь отказаться, если не хочешь.

— Черта с два! Как я смогу убедить тебя в том, что это было трагической случайностью, если не расскажу все, что мне известно?

— Тебе вовсе не обязательно меня в чем-то убеждать, — возразил Доусон, но он, как и сама Амелия, понимал, что это — не самый лучший вариант.

— Можешь ты, по крайней мере, дать мне слово, что все, что́ ты от меня узнаешь, не попадет в печать?

— Даю слово.

Амелия решила быть честной до конца. Она действовала по наитию. Что поколебало ее решимость? Сама ситуация, в которой она очутилась, его мужское очарование или искренность, которая светилась в его глазах? Как бы там ни было, ей показалось, она вполне может положиться на него — он сдержит свое обещание.

— Не верю и никогда не поверю, что папа сделал это нарочно. И дело тут не в том, что я его дочь и мне не хочется допускать мысль, что мой отец оказался слабаком или что у него были проблемы, от которых он предпочел сбежать. Это, конечно, так. Но есть и еще одна причина… Когда папа… В общем, он не мог не знать, что первыми его найдем мы — я и мои дети.

— Боже мой!..

— Вот именно. В тот день мы должны были приехать к нему где-то около трех — сразу после того, как я заберу мальчиков из подготовительного класса. А коронер установил, что смерть наступила где-то около двух, плюс-минус полчаса. Я твердо знаю, что папа не мог так поступить, потому что… Он не мог не подумать о том, каково нам будет наткнуться на его… тело. — Амелия решительно покачала головой. — Нет, папа не хотел бы, чтобы наше последнее воспоминание о нем было таким. Даже если бы у него была причина покончить с собой! Даже если… Но такой причины не было, я это твердо знаю. Папа всегда любил жизнь, и даже неприятности, которые у него, конечно, были, как у всех, он встречал мужественно и с улыбкой.

— Но вдруг тебе известно не все? — осторожно предположил Доусон. — Что, если у него был неизлечимый рак, неразрешимые финансовые затруднения, проблемы с женщинами?.. Или он предвидел какой-то политический скандал и не хотел в нем участвовать?

— Ничего этого не было, я клянусь! И не могло быть. Я бы знала.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Доусон покачал головой:

— Родители далеко не всегда делятся с детьми тем, что их тревожит. Мне, во всяком случае, трудно представить отца, который поделился бы с дочерью подробностями какой-либо… постыдной истории.

— Возможно, ты прав, — согласилась она. — Но я бы все равно почувствовала, если бы что-то было не так.

— Ну, раз ты так говоришь…

— Я вижу — ты мне не веришь, — покачала головой Амелия. — Ты не принимаешь всерьез мои доводы. Да и как я могла интуитивно чувствовать такие вещи? Что ж, давай обратимся к твоей любимой логике. В тот день у папиной домработницы был выходной. Это как раз и объясняет, почему он ошибся с дозировкой лекарства. Эта женщина, Лилиан, проработала у нас много лет; ее наняли еще до того, как умерла мама, и она просто обожала папу, как многие другие люди из его окружения. Лилиан следила за тем, чтобы он соблюдал диету, делал гимнастику и принимал свои лекарства в точности по предписанию врачей. Она помнила, какие таблетки ему нужно принимать, сколько и когда, с едой или до еды. Лилиан ничего не записывала, она все держала в голове и никогда не ошибалась. Но в тот день, повторяю, у нее был выходной. Поэтому я вполне могу допустить, что папа ошибся, когда принимал свои лекарства.

Доусон нахмурился.

— Пригоршню таблеток просто так, по ошибке, обычно не глотают, — заметил он.

— По-моему, ты сам ешь свое успокоительное горстями, — парировала она.

— Да, я принимаю довольно много таблеток, — неожиданно согласился Доусон. — Именно поэтому я тщательно слежу за тем, чтобы не переборщить и не выпить весь флакончик сразу.

Амелия только вздохнула и потерла лоб кончиками пальцев. Руки у нее оказались совсем холодными, и это ее удивило — ведь она почти согрелась, да еще выпила виски, пусть и совсем немного.

— Папа любил меня и мальчиков до самозабвения. Он посвятил нам всего себя, без остатка, и я хотела бы умереть, зная, что его смерть была случайностью, а не самоубийством. Джереми… — Она взмахнула рукой. — С ним у меня теперь связаны только неприятные воспоминания, да и его смерть тоже была ужасной, но…

Амелия посмотрела на Доусона, ожидая, что он попытается как-то оспорить последний пункт ее речи, но он молчал, и она закончила:

— …Но я готова заново пройти через все неприятности и мучения, которые Джереми мне причинил, если бы это помогло вернуть папу — пусть даже только для того, чтобы я могла спросить, сделал ли он это нарочно… и если да, то почему. Что я такого совершила, что он обошелся со мной так жестоко?!

Она повернулась к Доусону и только теперь заметила, что его глаза осветились каким-то внутренним огнем, а взгляд, направленный на нее, жжет как раскаленное железо. Впрочем, спустя несколько мгновений он отвел глаза и, поднявшись, протянул руку, чтобы помочь ей встать.

— Уже поздно. Ты, должно быть, ужасно устала, — сказал Доусон неожиданно мягким голосом. — Подожди, я сейчас… — Он сходил в кухню, достал из буфета чистый стакан для воды и сразу же вернулся. Вместе они стали подниматься по лестнице, и Доусон спросил:

— Как твое колено?

— Завтра будет синяк.

— Тебе нужны другие носки, не такие скользкие.

— Обязательно попрошу их у Санта-Клауса на Рождество.

Когда они добрались до дверей комнаты, где спали мальчики, Амелия осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

— Все в порядке, — сообщила она шепотом. — Похоже, за все время они даже не пошевелились — так устали!

— Ты хорошая мать, Амелия.

Его голос прозвучал искренне и серьезно, и, обернувшись, она увидела, что таким же серьезным было и его лицо.

— Спасибо.

— Ты ни за что не бросила бы их, правда?

— Конечно нет!

— А он? Он смог бы их оставить?

Джереми… После его гибели Хантер и Грант остались сиротами, что было плохо само по себе. Но если он только инсценировал свою смерть… С его стороны это было так же несправедливо и жестоко, как самоубийство.

— Спасибо за гостеприимство, Доусон, — резко сказала она. — Спокойной ночи.

* * *

Вернувшись в свою комнату, Доусон бесшумно закрыл за собой дверь и, привалившись к ней спиной, несколько раз стукнулся о филенку затылком, словно пытаясь таким способом вбить себе в голову хоть немного здравого смысла. Если бы на двери был замок, он бы его запер, а ключ выбросил в окно. Сегодня он спас Амелию и детей от непогоды и, возможно, от каких-то других неведомых опасностей (он все еще не забыл, как обнаружил открытой парадную дверь ее коттеджа), но… Кто или что спасет Амелию от него?

Та искренность, с какой она говорила о смерти отца, едва не нарушила его решимость никогда больше к ней не прикасаться. Ее горе было таким глубоким, что он едва не положил руку ей на плечо и не прижал к себе, — да и удержался только потому, что не доверял самому себе.

Спустя какое-то время, Доусон оттолкнулся от двери и подошел к окну. Снаружи по-прежнему ревел ветер и лил дождь, но гроза уходила: молнии сверкали уже у самого горизонта, а гром гремел приглушенно и совсем не страшно. Тучи, однако, оставались такими же низкими и плотными, и Доусон подумал, что шторм будет бушевать, наверное, до самого утра.

Потом он посмотрел в сторону коттеджа Амелии, но в окнах не было ни огонька. Машины подле крыльца Доусон не увидел. Значит, подумал он, Стеф так и не вернулась.

Пока Амелия укладывала детей спать, он принес из кухни в спальню флакон таблеток и почти полную бутылку бурбона. Теперь Доусон сел на кровать, принял две таблетки и запил двумя бокалами виски. Только после этого он разделся и забрался под одеяло.

По потолку метались голубоватые отблески далеких молний, где-то вдали рокотал гром. Непогода продолжала неистовствовать за стенами, но теперь Доусон мог не волноваться за Амелию и детей. Сегодня они были в безопасности.

Должно быть, именно эта мысль помогла ему заснуть быстрее обычного, да и кошмары не так мучили его — особенно в первые часы сна. Они, однако, никуда не делись — их тени словно грозовые облака по-прежнему маячили на границе подсознания, словно выжидая удобного случая, чтобы ринуться вперед, затопляя беззащитный разум, погружая в безысходность и ужас. В конце концов, этот момент настал. И тогда кошмары навалились на Доусона с удвоенной силой, как будто наверстывая то, что упустили поначалу.

«Эй, Доусон! Давай сюда!..»

Он повернулся на голос. Солнце било прямо ему в лицо, и в его яростном сиянии он видел только силуэт одного из солдат, присевшего на гребне холма. Только прикрыв глаза ладонью, Доусон узнал капрала Хокинса, который махал ему рукой.

— Доусон?..

«Давай, поднимайся!»

«Сейчас».

«Пошевеливайся, я не могу ждать вечно. Ты хотел получить материал? Вот и дуй сюда на третьей скорости».

«Погоди, я только возьму ноутбук».

«К черту ноутбук. Живо сюда!»

— Доусон?!

Карабкаясь по крутому каменистому склону, он то и дело оступался, и тогда из-под его ног потоками сыпались вниз щебень и песок. Солнце немилосердно палило с небес, воздуха не хватало. Хокинс начинал терять терпение, он то и дело поторапливал Доусона, и тот старался изо всех сил. Задыхаясь, он наконец добрался до гребня и попытался смахнуть с лица заливавший глаза пот, но жжение под ве́ками не проходило, и лицо Хокинса расплывалось. Напрягая зрение, Доусон увидел, как Хокинс ухмыльнулся, а потом…

— Доусон!!!..

«Не-е-е-е-т!!!!»

Как и всегда, этот пронзительный крик разбудил его. Доусон резко сел, крупно дрожа и обливаясь по́том, который он никак не мог смахнуть с лица, потому что его рука тоже была мокрой. Как и всегда, этот крик прозвучал слишком поздно и не успел остановить того, что должно было случиться.

Единственное отличие от всех предыдущих пробуждений заключалось в том, что на этот раз Доусон обнаружил рядом с собой Амелию, которая осторожно трясла его за плечо. По-видимому, она была здесь уже некоторое время, и это ее голос вплетался в речь молодого, улыбчивого солдата из сельских районов Северной Дакоты.

Подтянув колени к груди, Доусон обхватил руками голову и жадно хватал ртом воздух. Ужас постепенно отступал, но на его место пришли стыд и унижение, которые стали еще сильнее, когда Амелия присела на краешек его кровати. Теперь Доусон остро ощущал не только ее жалость, но и ее близость, и его муки сделались непереносимыми.

— Ты кричал… — проговорила она мягко. — Плохой сон?

— Извини, что разбудил, — хрипло ответил он. — Со мной… бывает. Иди ложись, больше это не повторится.

Она убрала руку с его плеча, но никуда не ушла. Доусон прекрасно сознавал, какое пугающее и в то же время жалкое зрелище он собой представляет, и попытался убрать с глаз спутанные волосы, а потом вытер лицо, шею и грудь краешком простыни.

— Тебе каждый раз снится одно и то же? — участливо спросила Амелия.

— Да.

— А ты не хотел бы…

— Нет.

— Тебе станет легче, если ты…

— Я не хочу об этом говорить.

— Не хочешь говорить со мной или вообще ни с кем?

— Ни с кем. Это никого не касается.

— Уверяю тебя — никто не будет думать о тебе плохо, если…

— Я буду.

— Но если ничего не предпринимать, ты никогда не избавишься от…

— Я сам разберусь, ладно?

— Неужели? Как?

— Оставь меня в покое!

— Чтобы ты мог принять еще горсть этих твоих таблеток?

— Может быть. Я еще не решил.

— Мне кажется, Доусон, ты серьезно болен.

— А ты что, врач?..

— Я не врач, но я уверена, что алкоголь и седативные препараты тебе не помогут.

Доусон резко тряхнул головой.

— Да что ты вообще можешь знать о том, что мне поможет, а что нет?! — почти заорал он, и Амелия отшатнулась, словно от удара.

Осознав, что́ он только что сказал, Доусон вполголоса выругался и схватил ее за руку как раз в тот момент, когда она попыталась подняться, чтобы уйти.

— Извини меня, ладно? Я не хотел. Правда, не хотел… — Осторожно, чтобы не испугать, он развернул ее лицом к себе. Теперь он смотрел прямо ей в глаза, безмолвно умоляя о прощении и… понимании, но Амелия даже не пошевелилась.

— И пожалуйста, не смотри на меня так!.. — С этими словами он закрыл глаза, поднес ее руку к губам и поцеловал внутреннюю сторону запястья, где в упругих венах бился горячий пульс. — Прости… — Низко склонив голову, Доусон поцеловал основание ее большого пальца, а потом прижался к ее ладони губами. — Не бойся меня… — хрипло прошептал он, касаясь кончиком языка ее чуть солоноватой кожи.

Амелия что-то неразборчиво произнесла, и он поднял голову, но увидел только, что решимость на ее лице уступила место растерянности. Губы ее чуть заметно шевелились, но он не слышал ни звука, если не считать ее частого и неглубокого дыхания.

Осторожность и остатки порядочности удержали его от того, чтобы потянуть ее за руку и опрокинуть на себя.

Будь прокляты осторожность и порядочность!

Тем временем Амелия снова опустилась на краешек его кровати, словно ее вдруг перестали держать ноги. Широко раскрыв глаза, она смотрела на него, пока Доусон осторожно касался кончиками пальцев ее лица. Вот брови, вот — скулы, вот нос и губы, вот подбородок… Словно слепой, он ощупью исследовал и запоминал ее черты.

Видя, что Амелия не сопротивляется, Доусон отвел в сторону ее густые волосы и уткнулся лицом в ямку между плечом и шеей, согревая ей кожу своим дыханием и лаская вмиг пересохшими губами.

— Я никогда… никогда не причинил бы тебе вреда. Никогда! Я бы просто не смог. — И он легко поцеловал ее в шею. Потом еще раз.

Ее голова слегка откинулась назад. Доусон воспринял это как знак согласия, и его поцелуи стали горячее и настойчивее. Когда он добрался до ее уха, Амелия начала отзываться. Вот она глубоко вздохнула, сбрасывая напряжение, и сразу же ее тело стало мягче, податливее. Кроме того, ему показалось, что она, пусть совсем немного, но все же придвинулась к нему ближе. Ее рука робко легла на плечо Доусона, и он, приподняв голову, заглянул ей в глаза.

— Я не похож на него, Амелия, клянусь! Я не такой. Не такой!.. Я умею держать себя в руках.

— Я не боюсь, что ты потеряешь контроль над собой, — ответила она. — Я боюсь, что я его потеряю!

Она произнесла эти слова неожиданно низким, мягким голосом, и Доусону до боли в груди захотелось, чтобы этот голос был чем-то таким, что можно гладить, целовать, пробовать на вкус. Негромко выругавшись, он заключил ее лицо в ладони и поцеловал еще раз — слишком глубоко и слишком крепко для первого раза. Наверное, правильнее было действовать не торопясь и сначала подготовить Амелию, но Доусон просто не мог сдержаться — о чем-то подобном он мечтал с того самого момента, когда впервые увидел ее в зале судебных заседаний.

Вопреки его ожиданиям, Амелия не оттолкнула его, но сама поцеловала его в ответ — да еще с таким пылом, какого он не ожидал. Ее пальцы то впивались в его обнаженные плечи, то тянули и дергали пряди его длинных волос, и эта несдержанность была не только удивительной, но и очень приятной.

Какое-то время спустя их поцелуи стали еще более нетерпеливыми и жадными. Доусон уложил Амелию спиной на кровать, и сам склонился над ней. Одеяло свалилось на пол, и теперь их тела разделяла только тонкая фланель ее пижамных штанишек, поскольку, ложась в постель, Доусон разделся донага. От этого прикосновения он негромко застонал, а Амелия к тому же машинально потерлась о его восставшее естество, добавляя Доусону приятных ощущений. Ее движения были не резкими, но мягкими, бесконечно женственными, от них у него буквально перехватило дыхание.

Сам Доусон действовал не столь деликатно. Его руки жадно и нетерпеливо шарили по ее телу, спеша прикоснуться к обнаженной коже. Вот его пальцы нащупали резинку пижамных штанов и, протиснувшись под ней, стали ласкать изгибы ее ягодиц. В ответ Амелия слегка раздвинула бедра, и Доусон устремился по открывшемуся ему пути.

Когда раздался звонок у входной двери, оба были словно в угаре и не сразу поняли, в чем дело. Звонок повторился — резкий, требовательный, — и они отпрянули друг от друга, переглядываясь и тяжело дыша. Оба были напуганы тем, что́ они чуть было не совершили, и в то же время одинаково досадовали на тех, кто выбрал для своего появления самый неподходящий момент. Наконец Доусон громко выругался и скатился с кровати на пол.

— Кого там черт принес?

Амелия в свою очередь вскочила и поспешно поправила одежду.

— Это, наверное, Стеф.

— Или Берни… — Доусон схватил со стула свои спортивные шорты и буквально впрыгнул в них обеими ногами. — Вообще-то я пригласил его позавтракать с нами, но — бог свидетель! — для завтрака еще рановато.

Он подошел к окну, которое выходило на фасад дома, и всмотрелся в серую предрассветную полутьму, рассчитывая увидеть на крыльце знакомую приземистую фигуру старика-соседа или гибкую стройную фигурку няни. Но вместо них Доусон увидел нечто совсем другое — такое, что заставило его вздрогнуть.

Амелия, следившая за выражением его лица, почувствовала неладное еще до того, как он успел произнести хоть слово. Ее рука приподнялась и стиснула у горла воротник толстовки.

— Что там?

— Это полиция.

Глава 12

Первым делом Амелия метнулась в комнату, где спали мальчики, но там все было тихо — звонок в дверь их не разбудил. Когда же она спустилась вниз, Доусон уже открыл дверь, впуская в дом полисмена в форме и мужчину в штатском.

— Она здесь, — услышала она его слова.

Прибывшие назвались сотрудниками Шерифской службы округа Чэтем из Саванны (на Сент-Нельде никогда не было своего полицейского участка, да и никакой нужды в нем до сих пор не возникало). Полицейский в форме был молод и так тщательно выбрит, что казалось, будто с его щек и подбородка содрали кожу. Оторвав взгляд от обнаженного торса Доусона, он повернулся к Амелии, чья одежда все еще была в легком беспорядке, и его уши слегка покраснели. Судя по всему, он был младшим не только по возрасту, но и по должности; возможно, молодой полицейский просто исполнял обязанности шофера при своем старшем товарище.

Помощнику шерифа детективу Такеру на вид было за тридцать, но он уже обзавелся внушительным пивным брюшком. Лицо у него тоже было широким и мясистым, кожа — красноватой, глаза — светло-голубыми и слегка водянистыми. Держался Такер самоуверенно и безапелляционно, но по-деловому. Когда Амелия спросила, зачем она ему понадобилась, детектив достал из кармана плаща пухлый блокнот на спирали и огрызок карандаша.

— Вы являетесь владелицей автомобиля с выданным в штате Джорджия номерным знаком… — Открыв блокнот, он прочел вслух последовательность цифр но́мера и назвал цвет и марку ее машины.

Амелия подтвердила, что да, это ее автомобиль.

— Вам знакома молодая женщина по имени Стефани Элейн Демарко?

— Да, по договору она исполняет обязанности няни двоих моих детей. А что случилось? Она попала в аварию?

— Нет, мэм. Вынужден с прискорбием сообщить, что сегодня утром мисс Демарко была найдена мертвой.

Амелия пошатнулась. Доусон и полицейский в форме одновременно шагнули к ней, чтобы поддержать, но Доусон успел раньше. Взяв ее под локоть, он подвел Амелию к ближайшему креслу и усадил.

— Мертвой?.. — растерянно повторила Амелия. — Вы хотите сказать — Стеф мертва?

— Примите мои соболезнования, мэм.

На мгновение ей показалось, что это происходит во сне. Или что все это — просто глупый и жестокий розыгрыш. Или что произошла какая-то ошибка, недоразумение, которое скоро разъяснится. Амелии приходилось слышать или читать о подобных случаях: такое бывало, не часто — но бывало. И все же ей легче было поверить в самое невероятное стечение обстоятельств, чем в то, что Стеф — неизменно бодрая, абсолютно здоровая, всегда готовая пошутить и посмеяться — умерла. Разум Амелии отказывался смириться с этой страшной новостью.

— Вы уверены? — переспросила она тусклым голосом. — То есть я хочу сказать… это наверняка какая-то ошибка.

— Тело обнаружили в нескольких ярдах от вашей машины. На пассажирском сиденье машины лежала сумочка с ее документами — правами и удостоверением личности.

— Кто? Кто нашел тело? — спросил Доусон. — И где?

Такер повернулся к нему.

— На стоянке позади кафе. На труп наткнулся подросток, который работает в баре «У Микки» подсобным рабочим — прибирается и моет котлы на кухне. Он как раз выносил мусор, когда увидел на стоянке машину и заинтересовался, что она здесь делает так рано утром. Потом за мусорными контейнерами он увидел тело. Когда мы с напарником прибыли на остров, нам сказали, что мисс Демарко работала у вас, и дали ваш адрес. Кроме того, ваш телефонный номер был внесен в память мобильного телефона, который мы обнаружили в сумочке убитой. Разумеется, мы пытались до вас дозвониться, но…

— Сегодня я еще не проверяла входящие звонки, — сказала Амелия. — Я думала — связь еще не работает. Вчера я сама пыталась позвонить Стеф, но у меня ничего не вышло — не было сигнала. — Она посмотрела на Доусона и добавила: — Я нахожусь здесь со вчерашнего вечера… До́ма я оставила Стеф записку, чтобы она знала, где меня искать. Я… — Она всхлипнула и не смогла продолжать. Доусону пришлось взять объяснения на себя.

— Вчера вечером из-за грозы на всем острове погас свет. Мой дом оборудован аварийным генератором, поэтому я предложил мисс Нулан, у которой двое маленьких детей, переждать непогоду у меня.

Детектив пристально посмотрел на него.

— Вы — хозяин этого дома?

— Нет. Я снял его на выходные.

— Вы, вероятно, мистер Доусон Скотт?

— Верно.

— Владелец бара «У Микки» упоминал о вас. Откуда вы к нам приехали?

— Из Александрии, штат Виргиния. Я там живу. — Доусон шагнул к столу, где стоял его ноутбук. Рядом на стуле висел кожаный футляр от него. Из внутреннего кармашка футляра Доусон достал служебную визитную карточку и протянул Такеру. Детектив внимательно изучил ее, потом положил в блокнот.

— Вы были знакомы с мисс Демарко?

— С ней — как и с семьей мисс Нулан — я познакомился на пляже два дня назад.

Услышав свою фамилию, Амелия подняла голову. До сих пор она следила за разговором лишь краем уха, все еще пытаясь как-то переварить страшные новости, но сейчас вмешалась в разговор, чтобы прояснить некий важный момент, на который поначалу не обратила внимания.

— Вы сказали — Стеф нашли в нескольких ярдах от моей машины. Ее что, убило молнией?

Такер посмотрел на нее, на Доусона, снова на нее.

— В настоящий момент, — проговорил он важно, — мы начинаем полномасштабное расследование происшедшего, и…

— Но вы же знаете, что ее убило! — перебил Доусон. — Почему бы вам просто не сказать нам?..

Было совершенно очевидно, что нетерпеливый вопрос журналиста Такер воспринял если не как личное оскорбление, то как посягательство на его права должностного лица. Детектив бросил на Доусона недовольный взгляд, но тот не отвел глаза, и Такер сдался.

— По всей видимости, мисс Демарко погибла вследствие травмы головы, причиненной тупым тяжелым предметом. Удар был нанесен сзади с большой силой. Возможно, это был камень или кусок черепицы, который ураган сбросил с ближайшей крыши, но мы не исключаем и преступный умысел.

Амелия почувствовала, как у нее перехватило горло. Как она ни старалась, ей не удалось произнести ни слова. То, что казалось невероятным, невозможным, озвучил Доусон:

— Вы хотите сказать, детектив, что ее убили?

— Причину смерти окончательно установит медицинская экспертиза.

Некоторое время никто не произносил ни слова, потом Амелия спросила:

— Где… где она сейчас?

— В настоящий момент тело мисс Демарко везут в морг в Саванну.

— А ее родители знают? Им сообщили?

— Да. Они уже едут сюда из Канзаса, но, поскольку им придется дважды пересаживаться с рейса на рейс, я бы не ждал их раньше сегодняшнего вечера.

— Как они отреагировали на… Впрочем, не важно, — быстро сказала Амелия, прежде чем Такер успел ответить. — Я знаю, как они восприняли известие о… — Она протяжно вздохнула. — Такого никому не пожелаешь.

За дверью послышались шаги. Кто-то поднимался на парадное крыльцо, и Доусон, поглядев в боковое окно, сказал:

— Это Берни.

Дверь Доусон отворил прежде, чем сосед, которого он вчера пригласил к завтраку, успел нажать на кнопку дверного звонка. Увидев Доусона, Берни улыбнулся, но выражение его лица так и осталось встревоженным.

— Что здесь делает шериф? — спросил он с порога. — Я увидел машину и сразу пришел.

Отступив в сторону, Доусон знаком пригласил старика войти. Берни кивнул молодому полицейскому, окинул взглядом Такера и повернулся к Амелии. Увидев ее заплаканное лицо, Берни с беспокойством переложил из руки в руку небольшую корзинку с апельсинами и лаймами, которую он принес с собой.

— Да что стряслось-то?!

— Это… Стеф. — Набрав в грудь побольше воздуха, Амелия рассказала соседу все, что знала сама. В какой-то момент она снова расплакалась и не смогла продолжать, и Доусон закончил за нее.

Старик был до того потрясен, что не смог издать ни звука. Наконец он пробормотал:

— Вот жалость-то!.. Такая молодая!..

Амелия крепко обхватила себя руками за плечи.

— Это я виновата, — всхлипнула она. — Если бы не я…

— Ты тут ни при чем, — отрывисто сказал Доусон.

— Но ведь это я послала ее за батарейками и за едой!

— Не вини себя. Ты ни при чем, — повторил Доусон.

Амелия машинально кивнула, хотя в глубине души она понимала: сколько бы ей ни довелось прожить на свете, она до последнего дня будет горько сожалеть о том, что отправила Стеф навстречу гибели. Сама Амелия совершенно искренне считала, что на ее месте должна была быть она сама.

— А ребята как? — спросил Берни.

— Они еще спят и ничего не знают. Боже, как я им скажу?! — Амелия неуверенно поднялась на ноги. — Надо их разбудить!

— Я пойду с тобой, — предложил Доусон. — Сообщить им такую новость будет нелегко.

— Я ничего не собираюсь им сообщать, — отрезала Амелия. — Во всяком случае, не сейчас. Просто я хочу как можно скорее вернуться в Саванну. Мне нужно быть там, потому что Стеф… — Она так и не сумела заставить себя произнести слова «в морге» — слишком уж мрачные картины рисовало ей воображение, поэтому она закончила: — …Потому что скоро приедут ее родители, и я должна быть там.

— Хорошо, я тебя провожу. — Доусон взял ее под локоть и шагнул к лестнице.

— Вообще-то, мистер Скотт, я бы хотел, чтобы вы проехались со мной в поселок, — неожиданно сказал детектив Такер, и все трое, включая Берни, повернулись в его сторону. — Да-да, — добавил детектив и, слегка расправив плечи, шагнул к журналисту. — Собственно говоря, я приехал сюда не только для того, чтобы сообщить мисс Нулан о смерти ее домработницы. Я приехал сюда за вами.

— И зачем я-то вам понадобился?

Детектив криво улыбнулся:

— Разве вы не догадываетесь, мистер Скотт?

Доусон не ответил. Промолчал он и когда Амелия повернулась к нему.

— В чем дело? О чем ты должен догадываться? — спросила она, но Доусон только крепче стиснул зубы.

— Насколько нам удалось установить, — сказал детектив Такер, — мистер Скотт был последним человеком, который вчера вечером разговаривал с мисс Демарко.

* * *

Амелия была в таком смятении, что дальше действовала чисто автоматически. Она разбудила детей и вместе с Берни отвела их обратно в свой коттедж. Грант и Хантер не выспались и капризничали, а когда узнали, что Доусон уехал по делам, и вовсе расплакались. Электричество еще не отремонтировали, поэтому Амелии пришлось накормить их холодными пирожками «Поп-тарт» и апельсинами, которые принес Берни. Сама она так и не съела ни кусочка — при одной мысли о еде ее желудок восставал, и она ограничилась тем, что выпила стакан «Пепси».

Пока дети под надзором Берни давились пирожками, Амелия поднялась наверх и, закрывшись в полутемной ванной комнате, с грехом пополам обтерлась холодной водой. Переодевшись, она спустилась вниз и, убедившись, что завтрак более или менее закончен, велела мальчикам идти в детскую, где она приготовила для них одежду для поездки в Саванну.

Но трудности продолжались. Хантеру не понравилась рубашка, которую она для него выбрала.

— Только не эту, ма! — заныл он. — Я не хочу! Нет!..

— Да, — твердо возразила Амелия. — Тебе нельзя надевать пляжную рубашку, потому что мы едем в Саванну, в гости к мистеру и миссис Меткалф.

— А кто это?

— Ты же знаешь, мистер Меткалф — директор музея, в котором я работаю. Ты уже виделся с ним, и он тебе понравился. Помнишь, он обещал научить тебя крякать по-утиному?

К счастью, мобильная связь заработала, и она сумела дозвониться до Джорджа. Узнав о ее обстоятельствах, он и его жена сами предложили присмотреть за детьми столько времени, сколько будет нужно.

— У мистера и миссис Меткалф есть внуки примерно вашего возраста, — добавила Амелия, натягивая на сопротивляющегося Хантера ненавистную рубашку. — Я думаю, они тоже там будут, и вы сможете с ними играть.

— А почему нам нельзя остаться здесь и поиграть с дядей Доусоном?

— Да, почему? — поддакнул Грант.

— Потому что сегодня вы будете играть с новыми друзьями, вот почему! — Амелия готова была разозлиться, но в последний момент спохватилась и произнесла эти слова с фальшивым воодушевлением в голосе. — Да, совсем забыла вам сказать: в саду у мистера Меткалфа есть настоящий плавательный бассейн, а поскольку погоду сегодня обещали теплую, вам разрешат купаться. Я уже не говорю о пикнике на свежем воздухе и прочих радостях.

— Эти маленькие Меткалфы — просто тупые, — пробурчал Хантер. Гранта же занимало только одно: любят ли эти незнакомые мальчики играть в машинки.

— Я не знаю, — честно ответила Амелия, когда он спросил ее об этом в третий или четвертый раз. — Обувайся лучше, пока я не рассердилась.

Но, увидев их расстроенные мордашки, она не выдержала и, обняв обоих, крепко прижала к себе.

— Простите, мои милые, что я сегодня такая злая! Я вовсе не сержусь на вас, просто у меня сегодня ужасно много взрослых дел. Вот почему мне хотелось бы, чтобы вы были послушными и делали все, о чем я вас прошу. Честное слово, этим вы очень поможете своей маме!

После такого объяснения дети все-таки пообещали слушаться, правда, без особой охоты. Кроме того, они все время спрашивали, где Доусон и где Стеф. Довольно скоро Амелии стало ясно, что ее уклончивые ответы могут успокоить их только на время и что рано или поздно ей придется объяснить Хантеру и Гранту, почему их няня уехала даже не попрощавшись и почему они ее больше не увидят.

А это означало, что ей снова придется говорить с детьми о смерти, снова все объяснять. Они уже знали, что это такое, ведь сначала умер их дедушка, потом — папа и вот теперь — обожаемая няня. Даже для взрослого человека смертей было бы многовато, что же говорить о детских неокрепших душах? Но другого выхода Амелия не видела. Пока не видела.

Ее автомобиль полиция задержала до конца расследования, и Берни предложил отвезти всю семью к паромному причалу. Устроив детей на заднем сиденье, Амелия включила им портативный DVD-проигрыватель и дала наушники, надеясь, что это хоть на какое-то время их отвлечет. Ее расчеты оправдались: дети увлеклись приключениями космических пиратов и по крайней мере на время думать забыли о Доусоне, Стеф, нелюбимых рубашках и перспективе провести несколько часов в обществе чужих детей.

Примерно на полпути к причалу Берни спросил:

— Как ты думаешь, что могло случиться со Стеф?

— Даже не знаю, — пожала плечами Амелия. — И если честно, мне не очень хочется сейчас об этом говорить.

В голове у нее по-прежнему была настоящая каша. Слишком много эмоционально насыщенных событий произошло с того момента, когда она разбудила Доусона и тем самым спасла его от навязчивых ночных кошмаров. Сначала он разозлился на нее, потом — умолял о прощении, потом — целовал… То, как быстро он перешел от поцелуев к более активным действиям, Амелию не удивило: она вполне могла допустить, что журналист изголодался по женской ласке, так что для него, возможно, не имело большого значения, какая женщина подвернулась ему под руку. Смущала Амелию ее собственная готовность пойти навстречу его желанию и… Черт возьми, к чему обманывать себя? Она тоже возбудилась и тоже хотела его, как уже давно никого не хотела. Звонок в дверь раздался удивительно вовремя, иначе одному богу известно, до чего она могла бы дойти.

Тут Амелия припомнила реакцию Доусона на сообщение детектива и подумала, что он воспринял ужасную новость на удивление сдержанно. Казалось даже, он просто не слишком доволен, что какие-то люди врываются в его дом с утра пораньше и начинают рассказывать страшилки об убитых неподалеку женщинах. Не такого Амелия ожидала от журналиста, причем от хорошего журналиста, но факт оставался фактом: Доусон вел себя непонятно. Несколько позднее, когда Такер разрешил ему переодеться и Доусон ушел наверх в сопровождении второго полицейского, детектив попросил ее рассказать, как развивались события накануне вечером.

— В котором часу мистер Скотт заехал за вами? — поинтересовался он.

— Точно не скажу, — ответила Амелия. — В половине девятого, может быть позже — в девять или около того.

— Да, примерно так и было, — подтвердил Берни. — Они, видите ли, заехали за мной, хотели, чтобы я к ним присоединился. Я уже лег, стук в дверь меня разбудил, так что я машинально заметил время. На моих часах было восемь пятьдесят две.

Такер сделал какую-то пометку в своем блокноте, а потом спросил, не отлучался ли Доусон из дома в течение ночи.

— Нет, — ответила Амелия.

— Вы можете подтвердить это под присягой? — уточнил детектив.

Она пожала плечами:

— Мы вместе поднялись наверх около одиннадцати. Мистер Скотт пошел к себе, а я — в комнату, где спали мои дети. В следующий раз я увидела его незадолго до вашего приезда… — Краска бросилась ей в лицо, и Амелии оставалось только надеяться, что ни Берни, ни детектив ничего не заметят. — Если он и выходил, мне об этом ничего не известно… — Только тут до нее дошло, насколько важна может быть хронология событий. — А когда Стеф… когда это произошло?

Ей по-прежнему было трудно называть вещи своими именами, но детектив ее понял.

— Точное время смерти мы пока не установили, — сказал Такер. — Но мы обязательно это сделаем, и тогда…

В этот момент на лестнице снова появился Доусон, следом за ним — молодой полицейский. Они уже шагали к парадной двери, когда журналист осведомился у детектива — довольно саркастическим тоном, не прикажет ли мистер Такер надеть на него наручники.

— Пока в этом нет необходимости, мистер Скотт, — в тон ему ответил детектив. — Вы не задержаны. Нам нужно только побеседовать с вами.

— Ага, понятно… — Доусон посмотрел на Амелию, но она отвернулась, не в силах выдержать его взгляд. Она не знала, что сказать, не знала даже, что подумать. Тогда он что-то пробормотал (что — она не расслышала) и, толкнув дверь, вышел на улицу, сопровождаемый обоими представителями закона.

Сейчас, пока Берни, крепко держа в руках руль, объезжал затопленные участки шоссе, Амелия вдруг вспомнила одну важную вещь. Позабыв о своем нежелании обсуждать случившееся, она выпалила:

— В последнюю неделю Стеф с кем-то встречалась!

— Ты имеешь в виду Дирка? — спокойно отозвался Берни. — Ну и что?

— Она тебе рассказывала?.. — удивилась Амелия.

— Скорее упоминала. Он, кажется, обслуживает катера или занимается еще чем-то в этом роде.

— Я знаю о нем лишь немногим больше. — Амелия покачала головой. — Я предлагала Стеф пригласить его к нам, но она не захотела. Теперь я жалею, что не расспросила ее о Дирке поподробнее, но… В конце концов, Стеф была уже взрослой, и мне показалось, я не должна лезть в ее личные дела.

— Я тебя хорошо понимаю… — Берни вздохнул, но по его тону Амелия догадалась, что старик что-то знает. Да и лицо у него было какое-то смущенное.

— Берни, пожалуйста… Если тебе что-то известно — не молчи! Любая мелочь может оказаться важной для… для расследования!

Старик заерзал на сиденье, потом бросил взгляд в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что дети его не слышат.

— Я их видел… — смущенно проговорил он.

— Стеф и Дирка?

Берни покачал головой. Казалось, он еще больше смутился, а Амелия вдруг почувствовала, как сердце у нее упало.

— Стеф и Доусона?

Старик кивнул.

— Когда?!

— Дай-ка припомнить… — Берни задумчиво нахмурился. — В четверг, кажется… Да, точно — в четверг!

— Ты, наверное, ошибся. — Амелия точно помнила, что, когда она застукала Доусона с фотографиями в его коттедже, была пятница, а в тот же день вечером Стеф впервые увидела его в баре.

— Нет, не ошибся. Именно в четверг я начал готовиться к отъезду. У меня еще бедро разболелось.

— Расскажи, как все было.

Берни начал рассказывать, Амелия молча слушала. Закончив, старик добавил с неловким смешком:

— Вот, собственно, и все. Как видишь, ничего особенного. Совсем ничего, только… Ближе к вечеру я столкнулся со Стеф на пляже. Мне захотелось ее подразнить, и я сказал — мол, этот парень для нее староват или что-то в этом роде, а она рассмеялась и попросила меня ничего тебе не рассказывать.

— А почему — она не говорила?

— Ей, как я понял, было все равно. Это он якобы просил ее, чтобы она ничего не рассказывала тебе об их встрече.

От этих слов на душе у Амелии стало невыносимо тяжело, и она ничего не ответила. Берни с беспокойством на нее покосился, но промолчал. Только когда они добрались до окраины поселка и ему пришлось затормозить перед одним из немногих знаков остановки, старик пробормотал:

— Эх, напрасно я тебе рассказал…

— Нет, — ответила она. — Я должна была знать.

— Все-таки не нужно мне было лезть в чужие дела.

— Ты никуда не лез. Я сама… сама вынудила тебя сказать.

— И все равно у меня душа не на месте. Вы с ним вроде как подружились, и мне не следовало…

— Это просто случайность, что мы с Доусоном оказались соседями.

— Может быть. — Берни слегка пожал плечами. — Но мне показалось, он тебе нравится.

Амелия отвернулась и стала смотреть в окно, чтобы он не видел ее лица.

— Поехали побыстрее, — попросила она. — Как бы на паром не опоздать.

Глава 13

Покинув административные помещения Шерифской службы, Доусон очутился в небольшом вестибюле. Здесь он с удивлением увидел Амелию; в особенности его поразило, что она была одна, без детей. Амелия сидела на одном из неудобных пластиковых стульев, составленных в ряд вдоль стены. Казалось, она не ожидала его здесь встретить — в первый момент ее глаза слегка расширились, но уже через мгновение она отвернулась как можно равнодушнее и невозмутимее.

Доусон подошел и сел на соседний стул.

— Ты как? Все в порядке?

Повернув голову, она окинула его насмешливым взглядом.

— Даже не припомню, когда в последний раз я проводила День труда столь занимательно и разнообразно.

Доусон кивнул. Он понимал, что задал глупый вопрос и заслуживал подобного ответа.

— А где Хантер и Грант?

— В гостях у Джорджа Меткалфа и его жены, — ответила Амелия после едва заметной паузы. — Я только что им звонила — они неплохо проводят время, но не возражают, чтобы я за ними приехала. — Она покосилась на дверь, из-за которой он только что вышел, и добавила: — Только я не знаю, когда освобожусь. Честно говоря, мне было бы гораздо удобнее, если бы они остались у Джорджа на ночь, ведь завтра утром мне нужно быть в суде.

— А что думает по этому поводу Джордж? — уточнил Доусон.

— О, он не возражает. Во-первых, у меня довольно хорошие отношения с ним и с его женой, а во-вторых… во-вторых, он все понимает.

— В случае если Джордж вдруг не сможет с ними посидеть, ты всегда можешь поговорить с Лемюэлем Джексоном, а он замолвит за тебя словечко судье.

— Он мне уже звонил. Как только он услышал в новостях про… про Стеф, то сразу предложил мне перенести заседание на другой день, но я отказалась.

— Ты уверена, что выдержишь перекрестный допрос?

— Не знаю, но мне хочется как можно скорее с этим покончить.

Доусон кивнул. Он понимал ее желание, однако сомневался, что решение Амелии было разумным. Выглядела она, честно сказать, не лучшим образом — лицо осунулось, под глазами круги. Несомненно, Амелия очень устала и вымоталась, а появляться в таком состоянии на судебном заседании, да еще подвергаться перекрестному допросу было как минимум недальновидно.

— Ты рассказала Хантеру и Гранту насчет Стеф?

— Нет. Я просто не знаю, как это сделать, с чего начать… Ведь я и сама никак не могу поверить, что ее больше нет.

Доусон немного помолчал, словно из уважения к памяти Стеф. Потом он сказал:

— Ты уже знаешь, что ее убила не черепица и не свалившийся с крыши кирпич?

Амелия с трудом сглотнула.

— Да.

Во время «беседы» Доусона с детективом Такером и его напарником пришло предварительное заключение о причинах смерти молодой девушки. Экспертиза установила, что она была убита ударом по голове, нанесенным сзади с силой, раздробившей ее.

— Кто тебе сказал? — спросил Доусон.

Амелия плотно сложила руки под грудью, а ладони сунула под мышки, словно ей вдруг стало холодно.

— Когда я приехала в морг, меня попросили ее опознать — так сказать, в предварительном порядке. Правда, патологоанатом все равно не мог начать вскрытие до тех пор, пока Стеф не опознают родители, но после того, как я подтвердила, что это она, медэксперт исследовал рану. Он-то и сказал мне, что ее, скорее всего, убили.

— А ее родители приехали?

— Да, но совсем недавно. Их повезли в морг сразу из аэропорта. Я пыталась с ними поговорить, но они… они просто убиты горем. В общем, я не стала им мешать и уехала.

— А здесь ты как оказалась?

— Как только экспертиза установила, что это было убийство, детектив Такер позвонил мне и попросил приехать, чтобы ответить на кое-какие вопросы. Я приехала, но меня попросили немного подождать. — Она кивнула на дежурного полицейского, который сидел за столом, отгороженным от остальной части вестибюля перегородкой с вырезанным в ней окошком. — Это было полчаса назад.

Криминалисты все еще работали на месте преступления на Сент-Нельде, но кто-то облеченный властью уже решил, что это преступление ввиду его особой тяжести будет расследоваться Шерифской службой округа, а не полицейским участком, за которым был формально закреплен остров. Офис шерифа соседствовал с окружной тюрьмой, которая занимала несколько приземистых промышленного вида зданий, стоявших на территории, окруженной высокой стеной со спиралями колючей проволоки наверху. Доусон видел тюрьму из окна кабинета Такера и не мог отделаться от мысли, что передача расследования в Шерифскую службу могла быть одной из разновидностей тактики устрашения.

Журналист провел здесь почти целый день, в течение которого двое детективов допрашивали его то порознь, то вместе. Отпустили его только сейчас, предупредив, впрочем, чтобы он не покидал город без разрешения властей. Между тем снаружи начали сгущаться сумерки, в воздухе заметно похолодало, и Доусон, не имея возможности вернуться на Сент-Нельду, думал о том, что ему снова придется ночевать в отеле.

Обо всем этом Доусон решил рассказать Амелии, чтобы та была в курсе.

— Этим делом занимаются детектив Такер и его напарник Уиллс, — сказал он. — «Такер и Уиллс»[24] — почти как у О’Генри, правда?.. Так вот, пока они со мной «беседовали», я понял, что чем-то очень их заинтересовал. Во всяком случае, оба очень старательно играли в «злого и доброго следователей»; они даже немного перебарщивали, в противном случае я, пожалуй, мог бы даже испугаться. «Злой следователь» Такер сказал мне, что он получил ордер на обыск моего коттеджа на берегу.

Амелия поглядела на него обеспокоенно.

— Неужели все так серьезно? — спросила она.

— Ну, орудие убийства они там не найдут, это точно. Мне просто не слишком приятно думать, что теперь полицейские перевернут там все вверх дном. А каково будет узнать об этом владельцу дома? Боюсь, если в будущем я захочу снять жилье на Сент-Нельде, рекомендации у меня будут не самые лестные.

— Ты еще шутишь?!

— А что мне еще остается? — Он провел рукой по волосам. — Если я не буду шутить, то очень разозлюсь на всю эту шайку за то, что им вздумалось сделать меня подозреваемым. Ты-то должна знать, что я не имею к этому никакого отношения.

Амелия пытливо заглянула в его глаза и сказала:

— Им известно примерное время, когда умерла Стеф. Именно в это время кто-то видел, как ты с ней разговариваешь.

— Все верно, и это самое скверное. Впрочем, я объяснил детективам, как это произошло. Мы столкнулись со Стеф в универмаге. Снаружи уже лило как из ведра, а у нее было несколько тяжелых пакетов, потому что она купила упаковку питьевой воды в больших бутылках. Я предложил ей донести покупки до машины, и Стеф согласилась. Потом она поблагодарила меня, и мы расстались. От универмага я сначала поехал на причал, чтобы залить бензина, а оттуда сразу отправился домой. Я был уверен, что Стеф меня опередила, и очень удивился, когда не увидел ее машины возле твоего коттеджа. Но потом подумал, что она могла заскочить в бар. Собственно говоря, Стеф говорила, что, быть может, зайдет туда на минутку, чтобы купить какие-нибудь горячие блюда навынос. Ну а остальное ты знаешь…

— Тогда почему ты «забыл» упомянуть о своей встрече со Стеф, когда приехал ко мне? Ведь мы, помнится, довольно долго говорили о том, когда ее следует ждать, и ты сказал, что раньше утра она вряд ли вернется. А теперь выясняется, что ты, оказывается, думал, что она тебя опередила… И кстати, почему ты не сказал, что недавно с ней виделся?

Доусон хотел что-то ответить, но она остановила его нетерпеливым взмахом руки.

— Не трудись выдумывать правдоподобное объяснение. Я знаю, почему ты ничего не сказал. Тебе не хотелось, чтобы я узнала, что вы со Стеф были… дружны.

— В данном контексте слово «дружны», да еще сказанное таким тоном, звучит как… как эвфемизм.

— Берни видел вас вместе.

Черт побери!.. Доусон готов был сам себя высечь за то, что ничего не сказал Амелии раньше. Увы, он предпочел промолчать в надежде, что она ничего не узнает, но молчание неожиданно обернулось против него. Теперь в ее глазах он выглядел виноватым если не в убийстве, то, во всяком случае, во лжи.

— Это была совершенно невинная встреча.

— В данном контексте слово «невинная» звучит как признание вины, — отрезала она, и Доусон не мог не признать ее правоты. В самом деле, он выбрал не самое удачное слово, которое только разожгло ее подозрения.

Доусон протяжно вздохнул.

— В четверг, сразу после приезда на остров, я отправился прогуляться по окрестностям. Уже на обратном пути я встретил Стеф — она ехала за покупками на своем велосипеде. Мы обменялись приветствиями и разговорились. Она спросила, как меня зовут и где я остановился, а когда я показал на свой коттедж, сказала, что мы — соседи, и пригласила как-нибудь зайти в гости. «А может, увидимся на пляже уже завтра?» — вот что она мне сказала, после чего мы разошлись каждый в свою сторону.

— Ты помог ей починить велосипедный багажник.

— Да. Крепежная скоба разболталась, и она боялась, что на обратном пути багажник может вовсе отвалиться. Я подтянул винт… это заняло от силы минут тридцать. Вот и все.

— Если это действительно «все», тогда почему на следующий день вы оба притворялись, будто впервые видите друг друга? В пятницу, когда ты шпионил за нами, а я тебя застукала, ты спросил меня, кто она такая, а ведь ты уже знал это… даже имя ее знал! А вечером, когда мы сидели у «Микки», уже Стеф сделала вид, будто видит тебя впервые. Во всяком случае, когда она подвела тебя к нашему столику, она не сказала «Вот, познакомьтесь, это наш сосед Доусон, который починил мне велосипед»…

— Я спросил у тебя, кто она такая, потому что во время нашего первого разговора Стеф не упоминала, что работает на тебя. Почему-то мне показалось, что она, возможно, твоя родственница, которая помогает тебе с детьми. Помнишь, я ведь так и спросил — кем она тебе приходится. Что касается нашей встречи в баре, то, возможно, Стеф почувствовала исходящие от тебя волны враждебности и… Тут я могу только догадываться, но, возможно, ей не хотелось раздражать тебя еще больше.

— А ты ей подыграл и сделал вид, будто вы совершенно не знакомы?

— Что-то вроде того, — согласился Доусон.

Вроде бы вопрос был исчерпан, но Амелия продолжала изучающе смотреть на него, и он невольно задумался, что, если она знает и о том, другом разе? Знает или нет, лучше самому обо всем рассказать, чтобы она убедилась — скрывать ему нечего.

— Я виделся со Стеф еще один раз, — проговорил он.

— Когда?

— Тоже в четверг.

— Это когда вы встретились?

— Да, только намного позже, уже вечером. Я подкрался к твоему дому, положил часы на перила веранды и уже возвращался к себе, как вдруг Стеф подъехала к дому на твоей машине и осветила меня фарами. Мне ничего не оставалось, кроме как солгать. Я сказал ей, что мне что-то послышалось и я вышел, чтобы убедиться, что поблизости нет никаких посторонних. Собственно говоря, это была не такая уж большая ложь… Я приглядывал за твоим домом и по ночам, а почему — ты сама знаешь.

— То есть, — медленно проговорила Амелия, — ты шлялся возле моего дома поздно ночью, а Стеф тебя застукала, но решила, что в этом нет ничего предосудительного. Она не подняла шум, не закричала, даже не спросила тебя, какого черта тебе понадобилось под моими окнами?

— Стеф… Она была не в том состоянии, чтобы задавать вопросы. Я сомневаюсь, что она вообще что-нибудь понимала — как только твоя няня вышла из машины, я увидел, что она напилась в стельку. Мне даже пришлось помочь ей добраться до задней двери. Впрочем, Стеф хватило соображения, чтобы попросить меня ничего тебе не рассказывать, а поскольку я в свою очередь не хотел, чтобы тебе стало известно о незнакомце, который поселился по соседству…

— И который за мной шпионил!

— …Я поклялся, что ничего тебе не скажу. За это я взял со Стеф обещание никогда больше не садиться за руль в таком состоянии.

— Иными словами, вы двое сговорились за моей спиной.

Доусон готов был возразить, но, понимая, что Амелия права, только пожал плечами.

— На самом деле это был просто пустяк.

— Пустяк, вот как? Боюсь, помощник шерифа Такер с тобой не согласится. Кстати, ты рассказал детективам о ваших «невинных» встречах?

— Да, я им рассказал.

Это заявление немного остудило Амелию, однако на Доусона она продолжала коситься с подозрением и гневом.

— Ты, вероятно, решил, что Стеф станет для тебя превосходным источником информации обо мне. Или у тебя были насчет нее другие планы?

— Нет, я не собирался выуживать у нее сведения. Что касается «других планов»… Что именно ты имеешь в виду?

— Да брось, Доусон, не делай из себя дурачка… и из меня заодно. Стеф была открытой, жизнерадостной и достаточно симпатичной девушкой… А уж в бикини!..

— Да. Не могу с тобой не согласиться. Ты права по всем пунктам. Только ты не учла, что Стеф была вдвое моложе меня. Ну, почти вдвое…

— Стеф как-то говорила мне, что парень, с которым она встречается, тоже намного старше, так что возраст не имел для нее особого значения.

Услышав эти слова Доусон чуть заметно вздрогнул.

— Дирк старше Стеф?

— Так ты о нем знаешь?

— В четверг, когда Стеф… перебрала в баре, она упоминала о нем. Она сказала: «Мы с Дирком прикончили бутылку «Капитана Моргана». Детективам очень хочется допросить этого Дирка, но он исчез.

Амелия кивнула.

— Именно поэтому они просили меня подъехать. То есть не только поэтому, конечно. В том числе и поэтому. Они хотят узнать, что́ мне о нем известно.

— И что же тебе известно?

— Немного. Я даже фамилию его не знаю.

Выслушав все, что Амелия могла сказать о таинственном Дирке (а это и в самом деле было немного, почти ничего), Доусон заметно помрачнел.

— Стеф не говорила, почему она не хочет его с тобой знакомить?

— Как я поняла, Дирк и сам не горел желанием ехать к нам в гости. Как сказала Стеф, он просто «не вписывался» в нашу семейную идиллию.

— Она не рассказывала, как он выглядел?

— Я уже говорила, что Дирк был старше… Ну, мускулистый… татуированный… бородатый. Этакий экс-байкер, как мне представляется. А что? Ты что-нибудь знаешь?

— Таинственная личность этот Дирк, ты не находишь?.. — С этими словами Доусон поднялся и подошел к информационному стенду, где были вывешены фотографические и рисованные портреты разыскиваемых преступников: грабителей, убийц, наркоторговцев. Все они выглядели мрачно и зловеще, и только один портрет резко контрастировал с остальными. На нем был изображен молодой человек с поистине ангельским лицом, обрамленным мягкими, чуть вьющимися светлыми волосами. На вид ему еще не было тридцати.

— Разыскивается по подозрению в вооруженном ограблении и убийстве, — прочитал Доусон вслух. — Крайне опасен. Может быть вооружен. Двадцать пять тысяч долларов награды за информацию, которая приведет к его поимке…

Амелия поняла, что хотел сказать Доусон. Преступника не всегда можно узнать по лицу или по повадкам.

Журналист тем временем снова повернулся к ней.

— Я не использовал Стеф для сбора сведений о тебе, — с нажимом сказал он, — но, быть может, это делал кто-то другой. Кто-то, кто не хотел упускать из вида тебя и детей, кто-то, кому важно было знать, где ты и с кем ты. Этот человек изучал твой распорядок дня, твои привычки, чтобы…

Амелия судорожно вздохнула и зна́ком показала Доусону, что прекрасно поняла, к чему он клонит.

— Вот почему возраст имеет значение, — негромко сказал он.

— Но мы же не знаем, сколько лет Дирку! — слабо возразила Амелия.

— Давай просто предположим, что возраст подходит.

— Нет, мы не будем ничего предполагать! — Амелия импульсивно поднялась на ноги. — Мужчина, которого описывала Стеф, абсолютно не похож на Джереми!

— Татуировки легко сделать. Чтобы отрастить бороду, достаточно двух-трех недель. Джереми исчез пятнадцать месяцев назад.

— Уж не думаешь ли ты, что я не узнаю мужчину, за которым я была замужем, даже если он отрастит бороду?

— Ты-то узнаешь, а вот посторонний человек — вряд ли. Кроме того, не забывай, что Джереми Вессона никто не ищет. Согласно официальной версии, Уиллард Стронг убил его и скормил тело голодным собакам.

Ошеломленная его прямотой, Амелия попятилась, наткнулась на сиденье стула и с размаху села. Доусон, немного помедлив, тоже опустился на стул рядом. Ему хотелось погладить ее по щеке или хотя бы взять за руку, но он сдержался — главным образом потому, что опасался получить решительный отпор.

— Меня беспокоит еще кое-что…

Амелия покачала головой, словно заранее отметая все его доводы и предположения, но Доусона нелегко было сбить с мысли.

— Я ничего не сказал детективам, — добавил он, — потому что хотел сначала обсудить это с тобой. — «И с Хедли», — мысленно добавил он. На самом деле, инстинктам и опыту своего крестного Доусон доверял намного больше, чем Амелии, которая к тому же все еще была слишком расстроена и не могла мыслить здраво или, во всяком случае, непредвзято.

— Когда я столкнулся со Стеф в универмаге, — проговорил он не спеша, — на ней был красный пластиковый дождевик с очень ярким рисунком из желто-белых цветов. Я даже пошутил, что в нем она похожа на клумбу, а Стеф ответила, что взяла его из багажника твоей машины.

— Все правильно, это мой дождевик. Я купила его в Чарльстоне — однажды мы с Джереми ездили туда в короткий отпуск. Погода неожиданно испортилась, и мне пришлось приобрести первое, что попалось под руку, чтобы защититься от дождя. Он не в моем стиле, поэтому я держала его в доме на берегу и надевала всего несколько раз.

— Когда я в последний раз видел Стеф, она стояла рядом с твоей машиной и на ней был твой плащ с…

— Нет!

— …С накинутым капюшоном.

— Прекрати немедленно!

— Амелия…

— Ни слова больше!

Он хотел что-то возразить, но в этот момент дверь в перегородке рядом с окном дежурного отворилась, и в вестибюль вышли Такер и второй детектив — очевидно, тот самый Уиллс, о котором упоминал Доусон.

— А-а, мистер Скотт! Хорошо, что вы еще здесь, — протянул Такер. — А мы уже собрались ехать за вами в отель. Вы сэкономили нам уйму времени.

— Я встретил мисс Нулан.

— Да, вижу… — Такер представил Амелии своего напарника.

— Спасибо, что заехали, мисс Нулан, — сказал второй детектив, который был настолько же высок и худ, насколько Такер был толст и коренаст. Должно быть, из-за своего роста Уиллс заметно сутулился, что делало его похожим на пожилого университетского профессора. На самом деле он был, наверное, лишь немногим старше Амелии. По-видимому, из них двоих Уиллс был наиболее наблюдательным, поскольку он сразу заметил отразившееся на ее лице потрясение.

— Что с вами, мэм? Что-нибудь случилось?

— Нет, все нормально. Просто… просто у меня был тяжелый день. Ужасный!

— Прекрасно вас понимаю. Поверьте, мы не стали бы просить вас заехать к нам именно сегодня, если бы этого можно было избежать.

Амелия кивнула.

— Мне это было нетрудно. Я хочу помочь… если смогу, конечно.

— Надеюсь, что сможете, — сказал детектив. — А сейчас… сейчас вам придется подождать еще немного…

— …Пока мы займемся мистером Скоттом, — прибавил Такер и подтянул сползший с живота ремень. — Как я уже сказал, мы собирались вас разыскивать, мистер журналист.

— Вот же я! — Доусон пытался шутить, но у него появилось нехорошее предчувствие, уж больно самодовольной и двусмысленной была ухмылка старшего детектива.

— Вам знаком человек по имени Рей Дейл Хаффман?

— Никогда о таком не слышал.

— Вы уверены? — спросил Уиллс несколько более мягким, чем у напарника, тоном.

— Абсолютно. Кто это?

— Преступник. Рецидивист. Закоренелый нарушитель закона. Сейчас он находится у нас под замком, ждет суда. Благодаря «тюремному телеграфу» — вы, вероятно, знаете, что это такое и как он работает? — Рей Хаффман прослышал, что мы допрашиваем вас в связи с убийством мисс Демарко. Только что нам сообщили, что он готов заключить сделку с правосудием.

— Сделку? Какую же?

— Мы не станем выдвигать против него обвинение, а за это он сообщит нам ценную информацию о вас, мистер Скотт.

— Мне очень жаль, но, похоже, этот Рей… Дей… В общем, он пытается вас наколоть. Я даже его имени не знаю!

Ухмылка Такера стала еще более неприятной.

— А Рей утверждает обратное.

— Да мне наплевать, что он утверждает!

— А напрасно. — Такер шагнул вперед и плотоядно улыбнулся. — Потому что мистер Хаффман готов показать под присягой, что не далее как на прошлой неделе, на Ривер-стрит, он продал вам целый пакет сильнодействующих наркотических средств.

* * *

Доусону разрешили сделать один телефонный звонок. Он позвонил Хедли.

— Мне сейчас не очень удобно говорить, — сказал Хедли, едва услышав его голос. — К нам зашли друзья, принесли хорошего вина. Бифштексы уже в гриле, а Ева режет салат. Ты не мог бы перезвонить завтра?

— Вчера вечером была убита няня Амелии Нулан.

Доусон почти слышал, как в голове старого фэбээровца со скрежетом закрутились шестеренки.

— Так, подожди секундочку…

Пока Хедли ходил сообщить Еве и гостям, что вечеринка откладывается, Доусон обернулся через плечо. Оба детектива стояли достаточно далеко и не могли его слышать, но они внимательно за ним наблюдали. Такер поглаживал свое торчащее брюхо — очевидно, он полагал, что эти движения должны действовать на задержанных устрашающе (так другие полицейские поглаживают резиновую дубинку). Доусон не знал, сколько времени ему дадут, поэтому как только Хедли снова вернулся на линию, он сказал:

— У меня совсем мало времени, поэтому слушай и не перебивай…

Судя по большим настенным часам, он уложился в две с небольшим минуты, сумев за это время вкратце рассказать о событиях последних дней, включив в свой отчет те факты, о которых прежде умалчивал. Только о собственной непростой ситуации он не сказал ни слова.

— Ни хрена себе!.. — только и сказал Хедли, когда Доусон закончил.

— Вот именно. Самое главное — когда Амелия нашла часы, которые я положил на перила веранды, она сильно испугалась, потому что еще раньше почувствовала, что за ней кто-то следит.

— То есть ты?

— Да нет же! Я уже сказал — ощущение, что за ней наблюдают, появилось у нее еще до того, как я прибыл на остров. А еще пропавшие фотографии… — Доусон все же рассказал Хедли о сделанных им снимках, стараясь не реагировать на неодобрительное ворчание в трубке. — Я до сих пор не выяснил, кто их взял. И это еще не все. Детский мяч, который кто-то починил… Парадная дверь, которая чудесным образом открылась, когда я за ними приехал.

— Может, причина все-таки в ней, в Стефани Демарко? Она заклеила мяч, она забыла запереть дверь…

— По ее словам, она не заклеивала мяч. Что касается двери, то Стеф обычно пользовалась не парадным, а черным ходом. Это действительно удобнее.

— Ну хорошо… Значит, в день убийства Стеф отправилась за покупками на машине мисс Нулан и в ее плаще?..

— Да, причем плащ имел необычную, запоминающуюся расцветку. Было уже темно, лил дождь… Если смотреть сзади, Стеф вполне можно было перепутать с Амелией.

— А этот Дирк — он исчез в тот же день?

— В тот же или на следующий. — Доусон немного помолчал. — Ну, что скажешь?

— Что-что… Сам знаешь — что.

Доусон действительно знал.

— Боюсь, Амелии все это очень не понравится. В глубине души она понимает, что моя догадка может оказаться верной, но открыто признать это она пока не готова.

— С другой стороны, мы тоже можем ошибаться, — размышлял вслух Хедли. — Может быть, Стеф с кем-то поссорилась, и он — или она — ее прикончил.

— Это не исключено, но у меня сложилось впечатление, что у нее не было врагов. Сама она, во всяком случае, ни о чем таком не упоминала. Зато мы знаем, что у Амелии враг был. И есть.

— О’кей, допустим, Джереми жив. Но что он выиграет, если убьет свою бывшую жену?

— Он получит своих детей.

— Вот дерьмо! — выругался Хедли. — Я тоже об этом думал, но…

— Однажды Джереми сказал Амелии, что никто и ничто не сможет разлучить его с детьми.

— Кстати, я звонил в родной город Вессона. Прикинулся большим фэбээровским начальником, наплел ерунды насчет дела чрезвычайной важности, от которого зависит национальная безопасность, и попросил переслать мне по электронной почте некролог, который публиковали в местных СМИ по поводу гибели его родителей. Сегодня после обеда пришел ответ. Ты угадал — там действительно была фотография весьма симпатичных пожилых супругов, сделанная, кажется, в день их серебряной свадьбы. На миссис Вессон был корсаж из роз… между прочим, довольно красивый.

— Но это были, конечно, не Карл с Флорой?

— Никакого сходства.

— Это значит только одно: если Джереми действительно сын Карла и Флоры, растили и воспитывали его не они.

— Похоже на то, Доусон, похоже на то…

Прежде чем они успели обсудить это предположение, Такер подошел к Доусону и, тронув его за плечо, показал указательный палец.

— У тебя минута! — прошептал он.

— Ну все, — сказал Доусон, — мне пора.

— Можешь не спешить, — хмыкнул Хедли. — Ева уже разозлилась, но она переживет. Не впервой, в конце-то концов… Кстати, насчет Дирка… Его необходимо найти.

— Да, — подтвердил Доусон. — И я думаю, будет очень неплохо, если ты сам сюда приедешь, чтобы… направить усилия местной Шерифской службы в правильном направлении. А то они тут черт знает чем занимаются.

— Куда я должен приехать? В Саванну? Зачем это?!

— Если Дирк — это Джереми, ты наверняка захочешь участвовать в охоте. Возможно, тебе повезет, и ты его схватишь.

— Что ж, ты прав… Завтра же позвоню Кнуцу, пусть собирает межведомственную оперативную группу.

— А… сегодня ты не сможешь приехать?

— Сегодня? Ты с ума сошел! У нас уже вечер, да и у вас, я думаю, тоже.

— Ты нужен мне здесь, — сказал Доусон не терпящим возражений тоном.

— Обоснуй.

— Для этого есть две причины. Первая и главная заключается в том, что Амелия и ее дети нуждаются в охране.

— Я так и думал… Ну а вторая причина?

— Похоже, тебе придется внести за меня залог.

* * *

Все сложилось более или менее удачно, Хедли внес залог, и уже на следующий день Доусон вышел из тюрьмы. Крестный сам заехал за ним, но прежде чем поблагодарить его за помощь, Доусон спросил, что он сделал для безопасности Амелии.

— Сразу после нашего вчерашнего разговора я позвонил Кнуцу. У него есть несколько человек, которых он время от времени использует для наружного наблюдения — это внештатники, своего рода фрилансеры, но довольно опытные. Одного из них он и отправил охранять мисс Нулан. Собственно говоря, его агент женского пола, но Кнуц говорит — пол делу не помеха: она одна из лучших. Сделать это удалось довольно быстро, поэтому мисс Нулан взяли под охрану еще вчера, когда она вышла из офиса шерифа и отправилась на квартиру, которую снимает в городе. Там она переночевала, а сегодня в восемь утра… — Хедли посмотрел на часы. — …То есть десять минут назад покинула квартиру.

— Значит, с Амелией все в порядке?

— Разве я только что тебе этого не сказал?

— Хорошо. А мальчики?

— Дети были не с ней.

— Должно быть, она оставила их на ночь у директора музея и его жены. Амелия рассматривала этот вариант. Пожалуй, это даже к лучшему. И все-таки считаю, что кто-то должен присматривать и за ними. Они… Что? — спросил он, заметив, что Хедли смотрит на него с любопытством.

— Для человека, который только что вышел из тюрьмы, ты что-то слишком заботишься о благополучии вдовы и ее детей.

— Если с ними что-то случится, виноват будешь ты.

— Это еще почему?

— Потому что не сообщил местным властям о том, что Джереми Вессон воскрес.

— Один из фрилансеров Кнуца следит за домом директора музея, — сварливо сказал Хедли. — Ну, теперь ты доволен?

— Почему ты не сказал сразу?

— Видишь ли, в последнее время я был очень занят, вытаскивая тебя из-за решетки.

— Да, кстати — спасибо.

Хедли фыркнул.

— Собственно говоря, я не очень беспокоился насчет того, что мне предъявят официальное обвинение. Рано или поздно меня бы все равно выпустили, — сказал Доусон достаточно бодрым тоном, хотя прошедшую ночь ему пришлось провести в самой настоящей тюремной камере — к счастью, не в той, где сидел Рей Дейл Хаффман. В противном случае Доусон мог бы его запросто придушить.

Хедли молча показал ему на автомобиль, который он взял напрокат в аэропорту Саванны.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что им просто нечего мне предъявить.

Достав из кармана ключи с брелоком сигнализации, Хедли отпер дверцы машины. Оба сели в салон, и Хедли завел двигатель.

— Ты имеешь в виду обвинение в убийстве или в незаконном приобретении наркотиков?

— Я не имею никакого отношения к смерти Стеф.

Хедли не пошевелился. Мотор работал, его рука лежала на рычаге переключения передач, но он не спешил трогать машину с места, а только молча смотрел на своего крестника, ожидая, что́ он скажет по поводу второго обвинения.

— О’кей, — сдался Доусон. — Я покупал у Рея Хаффмана кое-какие сильнодействующие средства. Вчера, когда за мной приехали, я попросил разрешения переодеться. Со мной в комнату пошел шофер Такера — молодой полицейский, которого легко было обмануть. Я отвлек его внимание болтовней, а сам схватил со столика флакончик с таблетками и сунул в трусы. Потом я пошел в туалет и спустил таблетки в унитаз.

— Ну хоть что-то слава богу!.. — проворчал Хедли, задом выезжая с парковки и разворачиваясь.

— Да расслабься уже! — нетерпеливо бросил Доусон. — Это был всего-навсего…

— Я знаю, что́ это было. У тебя в квартире я нашел по крайней мере месячный запас этой дряни.

— Не понял? Что ты делал у меня в квартире?

— Не надо так на меня смотреть. Я не наркоман — в отличие от некоторых.

— Я тоже не наркоман.

— Да? Тогда почему у тебя руки трясутся?

Доусон машинально попытался спрятать руки, но не преуспел. Он надеялся, что этого никто не заметит или не обратит внимания, но Хедли трудно было провести.

— Мне просто хотелось немного расслабиться.

— Расслабиться? То есть у тебя проблемы, которые тебя напрягают?

— Послушай, я не принимал ничего такого, что нельзя получить по рецепту врача.

— Тогда почему ты не обратился к врачу, чтобы он выписал тебе этот драный рецепт? Почему покупал свои таблетки у парней вроде Рея? Одному богу известно, что на самом деле там намешано!

Доусон собирался возразить, но прикусил язык. Он и сам не был уверен в том, что таблетки, которые он принимал, соответствуют аптекарским стандартам. О качестве препаратов он мог судить только по одному признаку: действуют они или нет. Таблетки действовали быстро, но недолго — Доусон был рад возможности хоть немного отодвинуть очередной кошмар. Состав и происхождение седативных пилюль волновали его в последнюю очередь.

— Я… я был осторожен.

— Ну да! Именно поэтому ты покупал «колеса» только у самых крупных и хорошо известных наркодилеров.

И снова Доусон не возразил. Он прекрасно понимал, что крестный прав. Его беспечность или, лучше сказать, безрассудность, нельзя было оправдать. Он не стал и пытаться.

— На следующем перекрестке направо, — только и сказал он. — Отель будет слева в конце квартала.

Перебираясь на Сент-Нельду, Доусон захватил с собой только то, что могло понадобиться ему на берегу. Из отеля он выписываться не стал и теперь был рад этому. Оставив Хедли в вестибюле, Доусон поднялся в номер, чтобы принять душ и переодеться. Через десять минут он снова был внизу, а еще через четверть часа оба уже входили в здание суда.

Глава 14

Судебное заседание началось в девять часов с минутами. Судья выразила надежду, что за выходные все участники процесса как следует отдохнули, после чего спросила у адвоката Стронга, готов ли он к перекрестному допросу свидетельницы.

Майк Глизон поднялся:

— Готов, ваша честь.

Бейлиф ввел Амелию. Когда она занимала свое место на возвышении для свидетелей, судья напомнила, что мисс Нулан все еще находится под присягой, и Амелия кивнула. Хедли, сидевший на галерее рядом с Доусоном, негромко хмыкнул:

— Хотел бы я знать, что тебя в ней привлекло — ум, скромность или умение держать себя в руках?

Доусон не ответил — Майк Глизон начал засыпа́ть Амелию вопросами, суть которых сводилась, в общем-то, к одному: она должна была признать, что отрицательное мнение об Уилларде Стронге сложилось у нее еще до того, как она с ним познакомилась.

— Что вы имеете в виду? — уточнила Амелия.

— Я объясню, мисс Нулан. Смотрите, ваш муж возвращается с войны. Совершенно очевидно, что он страдает ПТСР. Что же вы делаете? Пытаетесь его успокоить? Подбодрить? Окружить любовью и заботой? Нет. Вместо этого вы бросаете его и к тому же отнимаете у него последнюю возможность общаться с собственными детьми.

Джексон мгновенно вскочил на ноги:

— Протестую ваша честь!

— Скажите, мисс Нулан, разве нельзя утверждать, будто вы крайне отрицательно реагировали на все, что могло отвлечь внимание мужа от вашей персоны, — и в первую очередь на его сближение с мистером Стронгом?..

— Ваша честь!..

— …Испытывали ли вы в этой связи злобу, раздражение, ревность?

Судья несколько раз ударила по столу молотком.

— Протест принят.

И так далее, и так далее… Майк Глизон гнул свое, пытаясь посеять в сердцах присяжных сомнение в честности и порядочности Амелии. «Эгоистичное», «жестокое», «поспешное» — с помощью этих и других подобных прилагательных он пытался охарактеризовать ее желание как можно скорее развестись с мужем. Особое внимание адвокат уделил тем случаям, когда Амелия встречалась с его подзащитным лично: в день рождения Хантера и в день, когда Стронг заявился к ней домой, разыскивая Джереми. Глизон ставил ее прежние показания под сомнение или интерпретировал их в выгодном для Стронга ключе, пытаясь выставить Амелию злобной, истеричной стервой, которая заботится исключительно о собственном благополучии. Довольно скоро, однако, стало очевидно, что избранная им стратегия не приносит желаемых результатов. Амелия держалась с большим достоинством и сумела сохранить спокойствие, даже когда по ходу допроса от нее потребовалось подтвердить: да, в тот день, когда Уиллард Стронг, вооруженный ружьем, явился к ней домой, она была абсолютно уверена, что он представляет собой серьезную угрозу для ее собственной жизни и для жизни детей. В конце концов до адвоката, похоже, дошло, что ее сдержанность и спокойствие выглядят гораздо убедительнее, чем устроенный им театр. Единственное, чего он добился, это заставил присяжных еще больше сочувствовать свидетельнице. Перекрестный допрос, таким образом, ничего не дал, хотя и длился больше часа. Глизон был вынужден заявить, что больше вопросов не имеет.

Когда Амелия сошла со свидетельского места, бейлиф вывел ее через ту же боковую дверь, что и в прошлый раз. Доусон шепнул Хедли:

— Идем скорее…

Вместе они спустились с галереи и, выйдя из зала заседаний через заднюю дверь, успели перехватить Амелию в коридоре. Держа в руке мобильный телефон, она, сосредоточенно хмурясь, набирала какой-то номер. Но, увидев Доусона, едва не выронила сотовый.

— Ты здесь?! — воскликнула она. — Тебя выпустили? Когда?!

— Ты, похоже, разочарована! — ухмыльнулся он.

Хедли укоризненно посмотрел на него и шагнул вперед, протягивая руку.

— Мисс Нулан? Я — Гэри Хедли.

Амелия пожала протянутую руку, но чисто машинально.

— Вы, вероятно, его адвокат?

— Нет, просто друг семьи и заодно крестный этого шалопая. Надеюсь, вы не поставите мне это в упрек? — Он широко, по-дружески улыбнулся, но выражение лица Амелии осталось холодным, почти враждебным.

— Ты отлично справилась, — вмешался Доусон, кивком показывая на двери судебного зала.

— Если ты заметил, это было вовсе не шоу молодых талантов, — отрезала она.

— Да, заметил, — парировал он, тоже начиная раздражаться. — Я, собственно, хотел сказать только одно: твои показания произвели на присяжных куда более сильное впечатление, чем напыщенная болтовня мистера Глизона.

— Передо мной не стояло такой задачи — производить на кого-то впечатление. Я просто рада, что все закончилось. А теперь, прошу меня извинить… — Она попыталась обогнуть обоих, направляясь к выходу, но Доусон преградил ей дорогу:

— Ты куда?

— Мне нужно забрать детей.

— С ними все в порядке?

— Нет, с ними не все в порядке. — Амелия резко откинула назад волосы и привычным движением пристроила за ухо непокорную прядь. — Они все время спрашивают, где я и когда я за ними приеду. Мои дети догадываются, что происходит что-то неладное, но они не знают что, и их это пугает. В особенности это касается Хантера, который на редкость проницателен для своих лет. Боюсь, мне все же придется им рассказать, что их любимая няня мертва, хотя я и хотела отложить это на более поздний срок… — Амелия слегка откашлялась. — А теперь дай мне пройти. Мне действительно пора.

На этот раз Доусон не стал загораживать ей дорогу, но, когда Амелия уже миновала его, он окликнул ее по имени.

— Что еще? — Амелия резко обернулась, даже не пытаясь скрыть свое раздражение и враждебность. — Или ты все еще охотишься за сенсационными материалами? Если да, то почему бы тебе не написать статью о себе — о том, как ловко ты обвел вокруг пальца этих тупых полицейских? Или опиши свои мучения в тюрьме, в которой ты провел целую ночь!

— Боюсь, читателям это не слишком интересно.

— Почему же? — Амелия едко усмехнулась. — Ведь ты такой таинственный, переменчивый, такой противоречивый… Женщин определенного сорта такой типаж очень интересует. Правда, ты…

— Что — я?

— Скажи, эти таблетки, которые ты принимал — ты ведь приобрел их не по рецепту врача?

Доусон не собирался признаваться ни в чем таком — во всяком случае, не вслух и не в здании суда, но Амелия ждала ответа, и он отрицательно качнул головой.

— Я так и думала! — проговорила она с горечью и уже собиралась уйти, когда в ее руке завибрировал мобильный. Бросив взгляд на номер, высветившийся на дисплее, она поспешно нажала кнопку ответа и поднесла аппарат к уху.

— Детектив Такер?.. — Она немного послушала и вдруг побледнела. — Где вы его нашли?

Доусон стремительно шагнул к ней, спросил шепотом:

— Дирк?

Она подняла на него взгляд и кивнула.

— Понимаю, — сказала Амелия в телефон. — Пожалуйста, держите меня в курсе…

— Прошу прощения, мисс Нулан… — Хедли ловко выхватил у нее из рук аппарат и поднес к уху, одновременно поворачиваясь к Амелии спиной. Когда он шагнул в сторону лифтов, чтобы помешать опешившей Амелии вернуть себе свою собственность, Доусон услышал:

— Детектив?.. Мое имя Гэри Хедли, я — друг мисс Нулан и по совместительству старший агент ФБР. Мы немедленно выезжаем к вам. Пожалуйста, никуда не уходите, дождитесь меня…

* * *

Потрясение, вызванное известием о гибели Стеф, не прошло для Амелии даром. Она чувствовала себя растерянной и подавленной.

Ночью она почти не спала: то беспокойно вертелась в кровати, то, вскочив, шагала по темной комнате из угла в угол. Несколько раз Амелия принималась плакать, вспоминая Стеф, а потом дрожала от ужаса при мысли о том, что произошла ошибка и что на самом деле убить должны были ее. И все же самым худшим было ощущение собственной беспомощности и уязвимости. Теперь ей может помочь только чудо! И она горячо молила бога, прося его спасти хотя бы детей и обещая ему за это все, что он только захочет.

Все это не мешало Амелии проклинать Доусона Скотта за его ложь, за полуправду и за умение утаивать информацию каждый раз, когда ему не хотелось или было просто лень лгать. Умом она понимала: после того, ка́к он с ней обошелся, она должна его возненавидеть! Но ее сердце ныло, а ее тело слишком хорошо помнило его возбуждающую наготу, его жадные поцелуи и его бесстыдное возбуждение — а также собственную готовность ответить на жгучее желание мужчины, отдаться ему с не меньшей страстью.

Только на рассвете Амелия сумела наконец взять себя в руки и более или менее подготовиться к судебному заседанию, которое ее так страшило — но все прошло легче, чем она ожидала. Майк Глизон прилагал все усилия, чтобы вывести ее из равновесия, но и сама Амелия, и все, кто находился в зале судебных заседаний, довольно скоро поняли, что свою тактику, направленную на то, чтобы унизить, опорочить ее как личность, он выбрал не по убеждению, а от отчаяния. Улики были таковы, что ничего другого ему попросту не оставалось, но Глизон не преуспел. Временами Амелии было почти жаль Уилларда Стронга, которому приходилось молча следить за безрезультатными попытками адвоката спасти его от самого сурового приговора. Увы, все усилия Глизона приводили к обратному результату: петля все туже затягивалась на горле его подзащитного, и Стронг не мог этого не понимать.

Но вот суд остался позади. Амелия могла вздохнуть и наконец позволить себе о нем не думать. Сейчас она планировала взять отпуск, забрать детей и вернуться в коттедж на Сент-Нельде, чтобы плескаться в теплых волнах, вдыхать соленый океанский воздух, подставлять лицо ласковому ветру и яркому солнцу, чтобы смеяться и играть в песке с собственными детьми. И все же, даже рисуя в своем воображении эти счастливые и беззаботные картины, она не могла отвлечься от беспокойства и поселившейся в сердце тревоги. Мысли о смерти Стеф отравили ей всю радость, вызванную окончанием процесса. Теперь Амелии предстояло что-то придумать, чтобы объяснить детям отсутствие няни. Нет, лгать она не собиралась, однако как открыть им жестокую правду? Да еще так, чтобы не посеять в двух маленьких сердцах страх перед смертью, Амелия пока не знала.

Существовала и еще одна проблема — не столь острая, но все же требовавшая решения. Доусон. Амелия надеялась, что дети не будут постоянно о нем вспоминать и ей не понадобится ничего им объяснять. Однако в глубине души она сознавала, что так легко ей от него не отделаться. Проклятый журналист обладал способностью появляться словно из-под земли, и как раз тогда, когда она меньше всего ожидала — и хотела — его видеть. Эту свою способность он продемонстрировал, когда сразу после судебного заседания перехватил ее в коридоре суда (а она-то лелеяла мысль, что он в это время прохлаждается в тюремной камере!). Правда, в тюрьме Доусон все-таки побывал, и она оставила на его лице свой след: его глаза еще больше ввалились и покраснели, а щеки втянулись, словно он голодал как минимум неделю. И все же он, такой потрепанный и мужественный, по-прежнему выглядел дьявольски соблазнительно. Во всяком случае, когда он преградил ей дорогу, Амелия почувствовала, как у нее быстрее забилось сердце, а кровь резвее побежала по жилам. И она ничего не могла с этим поделать! Хотя уже дала себе слово впредь держаться с журналистом холодно и отстраненно.

Ситуация начала уходить из-под ее контроля, когда спутник Доусона, представившийся его другом и крестным, оказался еще и агентом ФБР (что этот тип, скорее всего, не врет, Амелия поняла по тому, как он вырвал у нее из рук телефон и принялся распоряжаться). И не успела она сообразить, при чем тут ФБР и что вообще происходит, как Доусон и Хедли уже вели ее к дверям здания, к которому она за это время успела привыкнуть.

Детектив Такер ждал их в вестибюле, как и велел ему Хедли — в том самом вестибюле, где еще вчера вечером Амелия разговаривала с Доусоном. И первые слова, которые произнес помощник шерифа, тоже были обращены к журналисту.

— Вы, вероятно, уже чувствуете себя здесь как дома, не так ли? — спросил Такер, но Доусон пропустил шпильку мимо ушей. Во всяком случае, он не удостоил это замечание ответом. Детектив, вежливо кивнув Амелии, повернулся к третьему члену их маленькой группы: — А вы, вероятно, агент Хедли? — добавил он.

Тот кивнул и, обменявшись с детективом рукопожатием, предъявил свое удостоверение. Изучив его, Такер вернул документ и сказал:

— Шерифская служба расследует убийство мисс Демарко во взаимодействии с Главным полицейским управлением Саванны. Если нам понадобится дополнительная помощь, мы всегда можем обратиться в БРД[25]. Может, объясните мне, агент Хедли, почему в это сугубо местное дело вмешивается Федеральное бюро?

— Не Бюро, а я, — поправил Хедли. — Я здесь не по службе, а только в качестве друга мисс Нулан.

— Вот как? Гм-гм… — Такер окинул Хедли скептическим взглядом, потом повернулся к Амелии: — Я звонил вам только потому, что подумал — вам будет любопытно узнать, что фамилия Дирка — Арнесон. Мы пригласили его к нам, сейчас с ним беседует мой напарник Уиллс.

— Где вы его нашли? — вмешался Доусон.

— Здесь, в Саванне, в одной из тех квартир, которые сдаются на несколько дней или на неделю. Правда, та квартирка была не из дешевых…

— Стеф говорила, что он обслуживает катера… чинит их, что ли… — сказала Амелия.

— Занимается настройкой и обслуживанием современных навигационных систем, если точнее, — поправил Такер с таким важным видом, словно он узнал это не от самого Дирка, а установил путем долгого и тщательного анализа улик. — Радаров, навигаторов, устройств спутниковой связи и прочей электроники… Сейчас мы проверяем у его работодателя, правда ли это.

«Электроника», — это слово вспыхнуло в мозгу Амелии подобно электрической дуге. Джереми был инженером-электриком, но ему приходилось иметь дело и с электронными устройствами как до службы в армии, так и после отставки, когда он устроился в строительную фирму. Доусон тоже насторожился, и она это заметила. Впрочем, ничего удивительного в этом, наверное, не было, ведь именно он заставил ее усомниться в смерти бывшего мужа, именно он предположил, что Джереми может скрываться под именем Дирка. Теперь журналист, конечно, искал доказательства своей безумной теории. Сама Амелия, правда, не очень-то ему верила. Точнее — не хотела верить. Страшилась самой мысли. Но сейчас, осознание того, что она, возможно, находится в одном здании с бывшим мужем, которого столько времени считала мертвым, заставило ее сердце сбиться с ритма. В глазах потемнело.

— При нем были какие-то документы? — уточнил Хедли.

— Водительские права, выданные во Флориде, регистрационные документы на «Форд-пикап» 2009 года, кредитка и карточка бензозаправочной сети. Все подлинное. Срок действия не истек.

— Он отвечает на вопросы? — поинтересовался Доусон.

— Более или менее. Сотрудники полицейской службы, которые его задержали, утверждают, что он очень возмущался и грозил напустить на нас целую свору адвокатов. Но это, наверное, потому, что во Флориде на его имя выписан ордер на арест.

— За что же?

Такер усмехнулся:

— За неправильную парковку.

— За неправильную парковку?!

— Да. — Детектив с усмешкой посмотрел на Доусона. — А вы ожидали чего-то другого?

— А вы?

Такер только пожал плечами.

— Когда наши люди сказали ему, что он задержан вовсе не за то, что не оплатил несколько парковочных квитанций, он заявил, что никаких других оснований для его ареста у нас нет и быть не может.

— Он признался, что был знаком со Стеф?

— Да. Дирк утверждает, что пару раз проводил с ней время, но ему ничего не известно о ее смерти — по крайней мере он об этом не знал до тех пор, пока мы ему не сказали.

— Об этом случае передавали в новостях, — заметил Доусон.

— Мы так ему и сказали. Он упорно продолжает твердить, что ничего не слышал. И самое главное, он готов представить алиби на тот вечер, когда была убита мисс Демарко. В последнее время Дирк вместе с двумя парнями работал на яхте, которая стоит на Сент-Нельде, в южном доке. Но в тот день, когда погибла мисс Демарко, они якобы не поехали на остров из-за шторма — боялись, что не смогут вернуться, а ночевать на Сент-Нельде им негде. По словам Дирка, весь вечер и бо́льшую часть ночи он с приятелями играл в своей квартире в покер. Их имена он назвал, и теперь мы пытаемся их разыскать. Это займет некоторое время. Где они сейчас, Дирк не знает — он говорит, что они отправились в Новый Орлеан в поисках новой работы.

— Игра в покер в ночь убийства и внезапно исчезнувшие партнеры? — Доусон нахмурился.

— Выглядит действительно подозрительно… — Такер едва ли не впервые согласился с журналистом. — Мы побеседовали с капитаном парома, который ходит до Сент-Нельды. Он сразу узнал Дирка по нашему описанию. Капитан говорит, что много раз перевозил его на остров и обратно, но так и не смог припомнить, видел ли он Дирка в воскресенье: из-за непогоды ему пришлось сосредоточиться на управлении судном. Ну а потом паромное сообщение вовсе отменили. В общем, капитан не может сказать наверняка, побывал ли Дирк на острове.

Есть и еще одно немаловажное обстоятельство: владельцы яхты, которую обслуживал Дирк с приятелями, находятся в настоящее время в Северной Каролине. Естественно, у Дирка был доступ на судно. Безусловно, он умеет его водить — рискнул бы и в шторм, так как по просьбе владельцев бывало устанавливал и налаживал на ней различные системы безопасности.

— Вы имеете в виду — ему вовсе не нужен был паром, чтобы попасть с острова на материк и обратно?

— Именно! Вот почему мы тщательно присматриваемся к Дирку… или к мистеру Арнесону, — сказал Такер. — Кое-что нам удалось из него вытянуть… Например, он признался, что живет фактически как перекати-поле, путешествуя вдоль всего Восточного побережья и задерживаясь только в тех местах, где удается найти работу по специальности. Дирк назвал нам свой «адрес» — номер почтового ящика в Тампе, во Флориде. Постоянного жилья у него нет — опять же по его словам.

Доусон, Амелия и Хедли переглянулись, потом журналист снова обратился к Такеру:

— Скажите, у него есть шрам на голове?

— Шрам? Какой шрам?

— У него на голове должно быть что-то вроде проплешины — участок кожи, на котором отсутствует часть волос. Такое бывает после серьезного ранения.

— О чем вы, черт возьми, говорите?!

Прежде чем Доусон успел объяснить детективу, о чем именно идет речь, Хедли сказал:

— Мисс Нулан знает Дирка только по имени. Она никогда его не видела, но не исключено, что ей уже приходилось с ним сталкиваться… Если бы вы позволили ей на него взглянуть, это могло бы придать вашему расследованию вполне определенное направление. Что скажете, детектив?

— За погляд денег не берут, — ухмыльнулся Такер, жестом приглашая их следовать за ним. — К тому же нам может пригодиться любая помощь. Сюда, пожалуйста… — И он шагнул к двери рядом с окошком дежурного.

— Но я… я не хочу, чтобы он меня видел! — пробормотала Амелия заплетающимся языком и слегка побледнела.

— И не увидит. Он сейчас в комнате для допросов, которая оборудована стеклом с односторонней прозрачностью, — похвастался Такер и добавил: — У нас все, как в лучших домах, мисс…

Все четверо вошли в просторное помещение, где стояло несколько рабочих столов с компьютерами. Все столы были отделены друг от друга тонкими, не доходившими до потолка перегородками — совсем как в обычном офисе, только здесь гораздо сильнее пахло дрянным кофе и несвежими мужскими рубашками. За столами сидели несколько полицейских. Все они занимались какими-то своими делами, но, увидев вошедших, дружно уставились на них.

Такер провел «гостей» через зал в длинный внутренний коридор. Дойдя до конца, они завернули за угол и оказались еще в одном коридоре, который выглядел точно так же, как первый, но был еще длиннее. Здесь Такер приостановился, дожидаясь, пока с ним поравняется Амелия.

— Скажите, — спросил он у нее, — как по-вашему, мисс Демарко отвечала Дирку взаимностью?

— Да. — Амелия кивнула. — Насколько я знаю, она была не против его ухаживаний. Во всяком случае, каждого свидания она ждала с нетерпением.

— Она никогда не говорила вам, где именно происходят эти свидания?

— В баре «У Микки», разве нет? По-моему, это единственное ночное заведение на всем острове.

Такер кивнул:

— Я знаю. Оттуда-то мы и начали, но ни сам Микки, и никто из его работников никогда не видели мисс Демарко в обществе человека, который выглядел бы как Дирк Арнесон.

Амелия удивленно покачала головой:

— Даже не представляю, где еще они могли…

— Мы предполагаем, что они могли встречаться на яхте. Это большая, красивая, дорогая яхта, а Дирк, возможно, хотел произвести впечатление на мисс Демарко. Разумеется, когда мы спросили, встречались ли они на яхте, он все отрицал, — ведь если бы об этом стало известно владельцу, Дирк бы мигом потерял работу. Но если его алиби не подтвердится, мы сможем получить ордер на обыск, и тогда… — Такер неожиданно замолчал. Глубоко задумавшись, он некоторое время покачивался с каблука на носок, потом добавил: — С другой стороны, сумочка мисс Демарко с деньгами и кредитками осталась лежать на сиденье машины. Да и экспертиза показала, что сексуальному насилию она также не подвергалась. Тогда почему же…

— Вы хотите установить мотив Дирка? — уточнил Доусон.

— Да. Его или другого, неизвестного нам преступника. Удар по затылку был нанесен с большой силой, следовательно, злоумышленник почти наверняка стремился убить жертву, а не просто оглушить. Но почему? Зачем?! — Такер вздохнул и двинулся дальше. — Мы почти пришли, — сказал он, подводя их к очередному повороту коридора. Здесь он сразу опередил остальных и, сделав несколько шагов, остановился перед запертой дверью с квадратным окошком в верхней части.

— Прошу вас, мисс Нулан.

Несколько футов, которые отделяли Амелию от двери, показались ей самыми длинными в ее жизни. Ей пришлось собрать все свое мужество, и все равно казалось, что она никогда до нее не доберется. Когда же она наконец оказалась у двери, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы заглянуть в окно.

— Ну как, мисс Нулан? Вы когда-нибудь видели этого человека? — поторопил ее Такер.

Набрав полную грудь воздуха, Амелия приблизила лицо к стеклу.

Дирк Арнесон сидел за столом и о чем-то разговаривал с детективом Уиллсом. Выглядел он именно так, как его описывала Стеф: густая борода, руки от запястий до самых плеч покрыты затейливой татуировкой, выбритый череп словно тенью покрыт едва отросшими волосами.

Отступив от окна, Амелия выдохнула с явным облегчением:

— Это не он.

Хедли и Доусон дружно шагнули к окну, чтобы в свою очередь взглянуть на задержанного, а Такер удивленно уставился на Амелию.

— Что значит — не он? А кто же?! И потом, вы же сказали, что никогда не видели Дирка…

— Я… — Амелия замялась, чувствуя себя крайне глупо. — Я думала, что, быть может, когда-то я его все же встречала и теперь узна́ю, но… Мне очень жаль, но этого человека я никогда прежде не видела. Судя по словесному портрету, который в свое время дала мне Стеф, этот человек и есть Дирк. Но присягнуть, что это именно мистер Арнесон, я не могу. Извините, детектив, что отняла у вас время. Надеюсь, вы будете держать меня в курсе расследования? Мне очень хочется, чтобы вы как можно скорее поймали мерзавца, который расправился со Стеф.

— Мы его поймаем, — уверенно ответил Такер. — Быть может, мы его уже поймали, — добавил он, показывая большим пальцем в направлении двери. — Наши эксперты осмотрели одежду мисс Демарко и вашу машину и нашли кое-какие следы. Сейчас улики находятся в лаборатории, с ними работают. Думаю, результаты будут готовы достаточно скоро.

Но Амелия с сомнением покачала головой:

— В моей машине ездит довольно много людей. Кроме того, у меня двое детей, которые, бывает, тащат в машину всякую… всякий мусор.

— Я знаю. И если вы не против, мне хотелось бы получить образцы волос и слюны — ваши и ваших детей. Это могло бы существенно упростить нашу работу.

— Конечно, я не против!

Такер посмотрел на Доусона.

— И ваши тоже.

— Разумеется! — Журналист шутливо поднял руки, словно сдавался. — Хоть сейчас.

— Возможно, они и не понадобятся. Если что, я с вами свяжусь, — проворчал детектив и снова повернулся к Амелии: — Я очень сожалею, мисс, что приходится снова вас… затруднять. Особенно после всего, через что вы прошли — я имею в виду вашего мужа и… и прочее. Кажется, вы сегодня утром давали показания на процессе Стронга, верно?

— Да, — подтвердила Амелия. — Но теперь все позади, и я очень этому рада. — Она сделала крошечную паузу. — Вы не объясните мне, как отсюда выйти? А то я не очень хорошо запомнила дорогу…

Такер понял намек и сам проводил всех троих до помещения дежурного. Открыв им дверь в приемную, детектив еще раз поблагодарил Амелию за содействие. Сама Амелия, впрочем, могла думать только о том, как бы поскорее отсюда убраться. Поблагодарив Такера суховатым кивком, она быстрым шагом устремилась к выходу из здания. Доусон не отставал. Хедли шел чуть позади.

Едва оказавшись на улице, Амелия не сдержала вздоха облегчения. Она почти поверила в версию Доусона, утверждавшего, что Джереми жив. Какая чушь! Его предположения безосновательны. Джереми не выдавал себя за Дирка Арнесона, не соблазнял и не убивал Стеф, не крал фотографии из-под половика на веранде и не заклеивал детский мяч. Он не следил за каждым ее шагом, не угрожал ни ей, ни ее детям. Он был мертв, мертв, мертв! — и это уже окончательно и бесповоротно. Думать иначе — абсурдно!

Тогда почему же ей чего-то не хватает? Почему облегчение, которое она испытывает, нельзя назвать полным?

Все дело в том, подумала Амелия в растерянности, что в глубине души она была уверена: все ее сомнения разрешатся, как только она увидит Дирка Арнесона и поймет, что это не Джереми. Теперь она в этом убедилась, но сомнения остались, а значит, она что-то упустила.

Что-то очень важное.

Она чувствовала это «что-то» в разговоре двух мужчин, которые шли сейчас рядом с нею, на ходу обмениваясь туманными, загадочными фразами. Краем уха она услышала, как Хедли спросил Доусона:

— Ну, теперь ты доволен? Или разочарован?

— Нет, это ты скажи. В конце концов, они — твоя навязчивая идея.

Амелия резко остановилась и повернулась к ним. Мужчины замолчали на полуслове, вопросительно глядя на нее. Доусон хмурился. Лицо Хедли оставалось бесстрастным. Она смерила обоих суровым взглядом. В эти исполненные невероятного напряжения секунды Амелия вдруг услышала, как громко тикают огромные, размером почти с чайное блюдце часы на руке Доусона, и с каждым щелчком механизма ее гнев разгорался все жарче. Глядя ему прямо в глаза, она сказала:

— Не пора ли вам, джентльмены, наконец объяснить, что, черт побери, здесь происходит?

Глава 15

От здания суда все трое поехали в один из городских ресторанов: Амелия на своей запасной машине показывала дорогу, а Хедли и Доусон следовали за ней в автомобиле, который фэбээровец взял напрокат. Время было обеденное, и у входа в главный зал уже выстроилась очередь, однако им все же удалось взять удобный столик в баре. Бар располагался отдельно от главного зала, в нем было намного темнее и тише, что как нельзя лучше соответствовало их не слишком праздничному настроению.

Амелия и Хедли заказали чай со льдом, а Доусон потребовал у официантки бурбон. Когда она отошла, чтобы исполнить заказ, он поймал на себе осуждающий взгляд двух пар глаз и с вызовом вздернул подбородок.

— А что, нельзя? Кстати, я завязал с таблетками. Так что теперь у меня остался только один способ расслабиться.

Но ему никто не возразил. Когда принесли заказ, Хедли бросил в свой чай два пакетика искусственного подсластителя. Доусон слегка раскрутил бокал с виски, отчего кубики льда негромко звякнули о стекло, и сделал небольшой глоток. Он заметил, что Амелия так и не прикоснулась к чаю, и сидела, крепко сцепив руки на коленях, как человек, который готовится к худшему. Очевидно, так ей было легче сохранять самообладание, но Доусон сомневался, что Амелии это поможет. То, что она должна была вот-вот услышать, способно было потрясти человека и с более крепкими нервами.

Хедли сложил руки на краю стола и слегка подался вперед.

— Я на «ты», ладно?.. — начал он и, дождавшись чуть заметного кивка, спросил: — Ты когда-нибудь слышала об округе Голденбранч в Орегоне?

— Нет.

— А о перестрелке, которая произошла там в семьдесят шестом?

— О какой перестрелке? С кем?

— О перестрелке между оперативной группой, состоявшей из представителей нескольких правоохранительных агентств, и членами радикальной группировки, которые называли себя «рейнджерами истины»?

— О «рейнджерах» я слышала. Они, кажется, были анархистами, предпочитавшими террористические методы?

— Совершенно верно. Наша оперативная группа выехала в Голденбранч, чтобы произвести несколько арестов, но сначала мы не знали, с кем именно нам предстоит иметь дело. Это выяснилось уже на месте, но отступать было поздно: мы решили действовать на свой страх и риск — слишком уж важно было задержать эту опасную шайку. К сожалению, операция фактически провалилась: погибли семь человек — двое наших и пятеро террористов. Заместитель федерального маршала был убит на моих глазах — пуля попала ему в горло, когда он стоял в ярде от меня…

И Хедли рассказал Амелии и о тех давних событиях, и о том, как в течение тридцати с лишним лет после перестрелки в Голденбранче он продолжал искать следы Карла и Флоры, сумевших ускользнуть из осажденного дома. Пока он говорил, Доусон внимательно наблюдал за выражением лица Амелии, пытаясь угадать, что она думает и что чувствует, однако она оставалась спокойной. Лишь когда Хедли ненадолго замолчал, чтобы сделать глоток охлажденного чая, Амелия бросила на Доусона быстрый взгляд, словно хотела спросить, зачем старый фэбээровец все это ей рассказывает. Но вот Хедли снова заговорил, и она повернулась к нему. За все время Амелия ни разу его не прервала, и даже когда он закончил, долго молчала, словно о чем-то раздумывая. Наконец она слегка откашлялась.

— Те двое, которые сумели скрыться… это были главари «рейнджеров»? — спросила она.

— Да. Карл Уингерт и Флора Штиммель. Самые худшие их них. На их руках — кровь десятков ни в чем не повинных людей. Но, как я уже сказал, их так и не поймали.

— Но ведь вы искали их столько лет…

— Увы!.. — Хедли слегка развел руками. — К сожалению, такое хоть редко, но случается: преступники уходят от возмездия и спокойно умирают в своей постели. Эти двое… формально они все еще числятся в списках разыскиваемых ФБР преступников, но фактически их уже никто не ищет. Кроме меня, конечно. Однако через пару недель я отправлюсь на пенсию, и тогда все. Карл и Флора смогут спать спокойно, если, конечно, они еще живы.

— А что, по-вашему, могло с ними случиться?

Хедли пожал плечами:

— Они могли умереть от старости или от болезни, погибнуть в разборках с другими бандами, отойти от дел и залечь на дно, уехать в другую страну… Точно не знает никто. Мне известно только одно: на протяжении последних семнадцати лет у нас не было никаких оснований подозревать, что то или иное нераскрытое преступление совершено этой парочкой или их сообщниками. Согласно полуофициальной версии, они оба умерли. Но на данный момент у ФБР доказательств этого факта нет.

— А… ребенок?

Хедли завозился на стуле и бросил быстрый взгляд на Доусона, а тот вдруг осознал, что его сердце стучит так часто, словно он никогда прежде не слышал этой истории и теперь ему очень хочется узнать, что было с ее участниками дальше.

— Дальше, дочка, начинается самое интересное… — Хедли наклонился вперед и накрыл своей широкой ладонью руки Амелии, которые непроизвольно комкали лежащую на столе салфетку. — В процессе расследования гибели твоего бывшего мужа эксперты получили образцы его ДНК…

Грудь Амелии поднималась и опускалась в такт ее участившемуся дыханию, а в глазах, словно темная туча, появилось предчувствие — пугающее и страшное. Резким движением она высвободила руки из-под ладони Хедли и крепко сжала.

— Я знаю… И что дальше?

— Дальше?.. ДНК Джереми Вессона полностью совпала с образцами, уже имевшимися в наших базах данных, — тихо сказал Хедли. — С образцами, найденными в Голденбранче в семьдесят шестом на детской пеленке…

Амелия в течение нескольких секунд смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Лишь после нескольких безуспешных попыток заговорить она выдавила:

— К-как… как это может быть?

— Именно это мы и пытаемся выяснить, — ответил Хедли. — Сейчас мы уже знаем — знаем наверняка, — что супруги Вессон не были его биологическими родителями. В Голденбранче мы получили ДНК Флоры Штиммель и можем утверждать абсолютно точно: она была родной матерью Джереми.

— Этого не может быть!

— К сожалению, может. Анализ ДНК не лжет.

— Но образцы ДНК Джереми были получены почти через сорок лет, в другой части страны, и… — Амелия не договорила. Ее реакция была чисто эмоциональной; на самом деле она отлично понимала, что пытаться оспаривать фундаментальные законы наследственности бессмысленно. После непродолжительной паузы Амелия добавила тоном значительно более спокойным: — Я все равно не верю, что эта преступная пара — Уингерт и Штиммель — были его настоящими родителями. Но даже если так, Джереми не мог об этом узнать.

— А мне кажется, вероятность того, что Джереми об этом знал, достаточно высока, — возразил Хедли. — Ты когда-нибудь видела его свидетельство о рождении?

— Нет. Вы же прекрасно знаете, что все его документы…

— …Сгорели во время пожара, — закончил за нее Хедли. — Когда Джереми завербовался в армию, он представил копию свидетельства о рождении, а копию легко подделать. Он, кстати, никогда не говорил, что является приемным ребенком?

— Нет.

— И никогда не давал понять, что у него есть какие-то сомнения относительно его происхождения?

— Никогда. Он вообще старался…

— Что? — мягко спросил Хедли.

И снова Амелия немного помедлила, словно подбирая слова для ответа.

— Он никогда не говорил о родителях. А когда я пыталась расспрашивать, Джереми отвечал, что не желает это обсуждать.

— И это не казалось тебе странным?

Доусон ясно видел, что Амелия изо всех сил пытается опровергнуть логику Хедли, но не может этого сделать. У нее оставался единственный козырь, который она и пустила в ход:

— Какая теперь разница, кем были его родители? Если бы Джереми был жив, это, возможно, и имело какое-то значение, но он мертв!

Ни Хедли, ни Доусон не сделали ни малейшей попытки возразить или хотя бы оспорить это утверждение. Оба молчали, но их молчание было настолько красноречивым, что Амелия растерялась. Пауза тянулась невыносимо долго, ее прервалХедли:

— В настоящее время я пытаюсь нащупать связь, — если таковая имеется, — между Карлом и Флорой, с одной стороны, и супругами Вессон — с другой. Да, с тех пор прошло несколько десятилетий — вполне достаточно, чтобы любые следы стерлись, исчезли навсегда. Мне во многом приходится полагаться на догадки и домыслы, поскольку история жизни супругов Вессон, вымышленная или подлинная, в буквальном смысле превратилась в пепел. Лично мне кажется, что этот пожар случился неспроста, но доказать это я не могу. Да и времени у меня почти не осталось. Как я уже говорил, через пару недель я превращусь в пенсионера, и тогда — все. Конец.

— Тогда почему бы вам не бросить это дело? Почему не предоставить мертвым погребать своих мертвецов?

Хедли посмотрел на Доусона.

— Ты не первая, кто предлагает мне подобное решение проблемы. Что ж, постараюсь объяснить еще раз… — Он немного подумал. — Я был почти готов так поступить, хотя это и означало бы, что остаток моей жизни пройдет под знаком поражения — ведь я так и не сумел поймать Карла и Флору. Но потом я узнал об их сыне, о Джереми… Это означало новый поворот в старом деле, и я, как сотрудник правоохранительного агентства, просто не мог игнорировать это обстоятельство.

— Но ведь Джереми мертв! — повторила Амелия. — Разве это ничего не меняет?

— Если он мертв, тогда где же тело? — Хедли нахмурился. — Уж поверь моему опыту: убийство без тела — большая редкость. Пока нет трупа, сомнение остается. Я не имею права повернуться спиной к этому факту — весьма значительному и важному факту, Амелия! Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я не могу оставить незавершенным расследование, которое началось для меня в Орегоне почти сорок лет назад?

И снова Амелия долго молчала, потом повернулась к Доусону.

— Статья… — проговорила она с горечью. — Твоя статья… Теперь ясно, почему ты так заинтересовался биографией Джереми. Ты, наверное, был готов на все, лишь бы выведать как можно больше подробностей — ведь это сделало бы твой материал по-настоящему сенсационным, не так ли? Да, теперь понятно, почему ты так настойчиво расспрашивал меня о его детстве, о его родителях…

— Я надеялся, что твои ответы помогут подтвердить его кровное родство с Вессонами.

— С Вессонами или с этими преступниками — Карлом и Флорой?

— Мне бы не хотелось, чтобы он оказался сыном Карла.

— Черта с два! Такой потрясающий поворот сюжета!.. Да за такие сведения любой журналист душу продаст!

— Вовсе нет. Я…

— Не нет, а да!.. О, теперь я догадалась, зачем тебе понадобилось играть с Хантером и Грантом! Ты надеялся найти у них зачатки преступных наклонностей, верно? Ведь яблочко от яблони недалеко падает!

— Послушай, Амелия, ради всего святого!..

— Да и я тебя тоже интересовала. Неудивительно, что ты был так… внимателен!

— Амелия…

Она выставила перед собой руки ладонями вперед, словно защищаясь от обоих.

— С меня достаточно. Я не собираюсь и дальше слушать ваши… измышления. — Амелия резко встала. — Эта история закончилась для меня сегодня утром, когда я вышла из зала суда. Все, точка. Меня это больше не касается. Что до ваших подозрений насчет Дирка… — Она нетерпеливо взмахнула рукой. — Теперь я чувствую себя полной дурой, потому что позволила себе думать, будто этот вымысел в стиле готических романов может быть правдой. Я уверена, что Джереми умер, а раз так, его происхождение не имеет никакого значения. Будь он хоть внуком Гитлера, хоть сыном Саддама Хусейна! Мой бывший муж мертв; зарубите это себе на носу, джентльмены, и впредь не делайте меня участницей вашей дурацкой охоты за призраками. И постарайтесь больше не попадаться мне на глаза — я не желаю иметь с вами никаких дел.

И она твердым шагом направилась к выходу.

Хедли посмотрел на Доусона.

— Ну что, так и будешь сидеть или все-таки постараешься ее догнать?

— А зачем? Она больше не хочет иметь со мной никаких дел.

— Но…

— И я не собираюсь обсуждать свое решение, — добавил Доусон, хотя и подозревал, что Хедли знает о его побудительных мотивах куда больше, чем ему того хотелось. — Ты слышал, что сказала леди? Она просила ее не втягивать… Да и я, если быть до конца откровенным, тоже не хочу участвовать в твоей погоне за призраками. — С этими словами он тоже поднялся. — За меня не беспокойся, я возьму такси. Спасибо за выпивку, — бросил Доусон и вышел из бара.

Хедли остался один.

* * *

Ее автомобиль все еще оставался в руках экспертов (к тому же, учитывая обстоятельства, Амелия отнюдь не спешила получить его назад), поэтому для поездок она пользовалась своей второй машиной, доставшейся ей от отца. В обычные дни управлять ею Амелии было приятно — ей нравилось прикасаться к рулю, который, как она думала, еще помнил тепло отцовских ладоней. Но сегодня, когда она выезжала со стоянки у ресторана, переполнявший ее гнев не давал Амелии испытать привычное чувство умиротворения. Кроме того, после богатого волнующими событиями утра Амелия чувствовала себя так, словно ее пропустили через мясорубку. В таком состоянии нельзя ехать к детям! Разве сможет она сейчас стать для собственных детей «мамочкой» или «мамулей»? Она позвонила жене Джорджа — добросердечной Молли Меткалф — и спросила, нельзя ли оставить у нее детей еще на немного.

— Мне нужно съездить на Сент-Нельду и закрыть дом на зиму, — оправдывалась Амелия. — Я сделаю это гораздо быстрее, если дети не будут путаться у меня под ногами. К тому же мне пока не хочется отвечать на их вопросы о том, куда девалась Стеф. Думаю, к вечеру я уже вернусь, — добавила она, и Молли не стала возражать. Получив уверения в том, что ее дети вполне счастливы и довольны и с увлечением играют с внуками Джорджа и Молли, Амелия направилась к побережью. Там она купила билеты и вместе с машиной на пароме переправилась на остров.

Проезжая мимо бара «У Микки», Амелия увидела, что стоянка позади него все еще отгорожена желтой полицейской лентой, и с трудом подавила подступившее к горлу рыдание. Воспоминания о происшедшем все еще были слишком свежи. Сердце заскулило в бессилии.

Берни возился возле своего дома. Услышав шум мотора и увидев подъезжающую Амелию, он помахал ей рукой. Притормозив напротив крыльца, Амелия опустила стекло с водительской стороны, и Берни, прихрамывая, подошел к машине.

— Ты как раз вовремя, — сказал он. — Еще немного, и мы бы разминулись. — Взмахом руки Берни показал на свой автомобиль, который стоял на дорожке с открытым багажником. — Вот, уезжаю…

— Не поздновато? — спросила она, поскольку день начинал клониться к вечеру, а ехать Берни было далеко.

— Ну, до Чарльстона-то я добраться успею. Съем пару порций креветок по-креольски, переночую, а завтра с утра пораньше — в путь. — Наклонившись, старик заглянул в салон ее машины. — Оставила детишек в городе? Жаль, я так хотел попрощаться с вами со всеми.

— Мне тоже жаль, — кивнула Амелия. — Сначала я хотела привезти их еще на недельку, но потом передумала, ведь я так ничего и не сказала им про Стеф — просто не смогла. Пока они в городе, я еще могу молчать, но здесь… Они обязательно начнут допытываться, куда она подевалась.

— Понимаю. — Берни кивнул. — Кстати, пару часов назад я видел здесь двух полицейских, которые вошли в твой дом.

— Я знаю. Детектив Такер позвонил мне некоторое время назад и попросил разрешения осмотреть комнату Стеф — они надеются найти хоть что-нибудь, что поможет им выйти на след убийцы… Дирка Арнесона — ее поклонника — полиция отыскала, но у него, похоже, есть алиби.

— А где мистер Скотт? Как у него дела? Мне показалось, у Шерифской службы появились к нему какие-то вопросы.

— Доусон провел эту ночь в тюрьме, но утром его выпустили. Правда, детектив Такер все еще его подозревает, но, по-моему, исключительно из вредности. Они с самого начала невзлюбили друг друга.

— Я не думаю, что это он.

— Я тоже, — серьезно ответила она.

Немного поколебавшись, Берни спросил:

— И… как вы с ним теперь?

— Никак, — коротко ответила Амелия.

Поставив, таким образом, точку в разговоре на эту щекотливую тему, она сказала Берни, что предложила родителям Стеф избавить их от неприятной необходимости собирать вещи дочери.

— Я пообещала им, что сама все уложу, прежде чем закрыть дом. — Амелия вздохнула. — Мне всегда немного грустно прощаться с домом и с пляжем, но сегодня — особенно. Ведь я не знаю, когда сумею вернуться.

— Хочешь, я тебе помогу? — предложил Берни. — Правда, пользы от меня немного, но ты, по крайней мере, будешь не одна. Выехать-то я могу и завтра утром, несколько часов никакой роли не играют.

Услышав эти слова, Амелия бросила взгляд на дом. Он показался ей невыносимо пустым и унылым, и она уже готова была согласиться, но в последний момент передумала.

— Нет, Берни. Огромное тебе спасибо, но… я бы не хотела, чтобы из-за меня ты остался без креветок по-креольски. — И она дружески потрепала его по покрытой пигментными пятнами сморщенной руке, которой он опирался на дверцу машины. — Будь осторожнее на дороге.

— Я, кажется, давал тебе адрес моей электронной почты?

— Стеф… — Она произнесла это имя совершенно машинально, но сразу осеклась. — Он есть у меня в компьютере. Она записала его для меня.

Берни кивнул.

— Черкни мне пару слов, если тебе вдруг станет одиноко. И передавай привет Хантеру и Гранту. Скажи им, что будущим летом мы непременно снова увидимся.

— Конечно. Тем более что я оставляю здесь твоего змея.

Потом они в последний раз попрощались, и Амелия тронула машину с места. Меньше чем через минуту она уже свернула к своему коттеджу и, подъехав к нему сзади, вошла в дом через кухонную дверь. Свет уже починили, однако шагая по пустым, молчаливым комнатам, Амелия ощущала странную грусть. Пожалуй, за все время, прошедшее со дня смерти отца, она еще никогда не чувствовала себя здесь так одиноко.

На лестнице Амелия увидела песок, который нанесли на своих башмаках сотрудники Шерифской службы, приходившие обыскивать комнату Стеф. Да и спальня, в которой она ночевала, больше не выглядела такой же аккуратной, как раньше, — многие вещи лежали не на своих местах или были сложены не так, как делала это сама Стеф.

Амелия посидела на кровати, оплакивая молодую женщину, которая была не только няней ее детей, но и хорошей подругой. Прошло довольно много времени, прежде чем она сумела заставить себя встать и заняться делом, ради которого пришла. Сложив принадлежавшие Стеф одежду и разные мелочи в два чемодана, Амелия отнесла их в машину, решив, что родители девушки сами разберутся, что им хотелось бы сохранить на память.

Захлопнув багажник, Амелия огляделась. Машина Берни больше не стояла возле коттеджа старика, а это означало, что на берегу она осталась совершенно одна. Сейчас Амелия ощутила это особенно отчетливо. Одиночество повисло у нее на плечах тяжелым грузом. Одиночество сжимало сердце и смущало душу, хотя настроение и без того было не слишком радужным. Так бывало всегда, когда приходилось закрывать дом на зиму, прощаясь с беззаботным, ласковым летом, но сегодня Амелии было тяжело вдвойне.

Она знала, что полную уборку коттеджа сделает специальная бригада, с которой у нее был заключен договор. Но все равно вынула из холодильника и кладовой все, что могло испортиться, сняла с кроватей белье и отнесла в прачечную. Все это она проделывала уже много раз, но сегодня знакомая работа действовала на нее угнетающе. Амелия даже чуть не заплакала, когда в последний раз прошла по пустым комнатам, проверяя, выключен ли свет, завернуты ли краны, заперты ли окна, не работают ли где-то большие потолочные вентиляторы. В доме было совершенно тихо, но ей все равно казалось — она слышит голос Стеф, смех мальчиков, шорохи и шаги, еще недавно наполнявшие эти комнаты жизнью и счастьем.

В последнюю очередь Амелия заглянула в свою спальню, чтобы посмотреть, не забыла ли она что-нибудь важное. Опуская жалюзи на окнах, она не удержалась и бросила взгляд на соседний дом.

Взгляд ее сам собой остановился на окнах второго этажа. Как она хорошо знала, это были окна его спальни. Именно оттуда он наблюдал за ней без ее ведома, но сейчас Амелия почему-то думала не о том, насколько бесцеремонным и наглым было это вторжение в ее частную жизнь, а вспоминала, как в этой спальне они целовались, лежа на простынях, пропитавшихся его терпким мужским запахом…

Отгоняя от себя это приятно-возбуждающее воспоминание, Амелия резким движением опустила жалюзи.

Она уже спустилась вниз, когда вдруг вспомнила, что оставила свой ноутбук в комнате, служившей ей рабочим кабинетом. Нетерпеливым движением швырнув свою сумочку на журнальный столик, она развернулась и снова поднялась по лестнице на второй этаж. Ноутбук лежал на рабочем столе на своем обычном месте, но вместо того, чтобы взять его под мышку и вернуться к машине, Амелия вдруг замешкалась. Потом она выдвинула стул, села на него и, запустив систему, вышла в Интернет. В строке поиска Амелия ввела «Карл Уингерт» и стала ждать результата.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Через пару секунд она была уже на сайте ФБР — на странице, где размещались списки разыскиваемых преступников, — и напряженно вглядывалась в лицо человека, на протяжении десятилетий успешно скрывавшегося от правосудия. Амелия искала в его чертах сходство с мужчиной, которого когда-то любила, а потом научилась бояться и ненавидеть, но никакого сходства не видела. Между фотографией на мониторе и лицом Джереми не было абсолютно ничего общего! Правда, Амелия допускала, что не видит сходства потому что не хочет видеть, и все же… все же не может же она быть настолько слепой!

С самого начала она старалась не допускать и мысли о том, что ее обожаемые дети могут оказаться внуками преступников. И не просто преступников, а матерых убийц! Нет, этого не могло быть! Это было бы попросту несправедливо и нечестно! С другой стороны, агент Хедли не производил впечатления человека, склонного к скоропалительным решениям и выводам; анализ ДНК вроде бы тоже подтверждал его правоту…

Да и сама Амелия не могла не признать, что в Джереми иногда все же чувствовалась подспудная жестокость.

Закрыв лицо руками, она то ли выдохнула, то ли застонала:

— Боже, нет! Пожалуйста, нет!..

* * *

Хэрриет была вне себя от волнения.

— Так ты говоришь — он скормил обоих собакам?!

— Уиллард утверждает, что его жена была уже мертва, когда он ее нашел. — Сидя на кровати в своем гостиничном номере, Доусон двумя пальцами ущипнул себя за переносицу, да так сильно, что на глазах выступили слезы. Пожалуй, только острая физическая боль могла отвлечь его от мучительной необходимости продолжать телефонный разговор с главной редакторшей. — Она была убита выстрелом в упор из дробовика.

— Из дробовика Уилларда Стронга, — уточнила Хэрриет. — Но ты говорил, что на оружии были только его отпечатки пальцев?

— Да, но он под присягой показал, что не убивал Дарлен.

— Какова же его версия событий?

— Когда его вызвали на место для дачи свидетельских показаний, Стронг признался, что пил все время, пока разыскивал свою неверную жену и ее любовника по всей Саванне. В конце концов, он, по его словам, отчаялся и поехал в свою хижину в лесу, где он держал в вольерах несколько бойцовых собак. До места-то он добрался, но потом… На суде Стронг заявил: к этому моменту он был уже настолько пьян, что не смог даже выбраться из своего пикапа и заснул прямо в кабине, а когда проснулся, было уже далеко за полночь. Далее он утверждал — хотя это и сомнительно, — что сразу заметил исчезновение ружья, которое было с ним в кабине. Но поскольку было уже очень темно, искать его он не стал. Вместо этого Стронг выбрался из кабины и добрался до своей хижины, где взял мощный аккумуляторный фонарь. Он утверждает, что собаки, цитирую: «буквально с ума сходили», поэтому он пошел посмотреть, в чем дело. Тогда-то Стронг и обнаружил в вольере тело Дарлен… точнее, то, что́ от него оставалось. Там же было и ружье — кто-то оставил его, прислонив к проволочной сетке.

— И он всерьез рассчитывает, что присяжные ему поверят?

— Я не знаю, на что он рассчитывает. Такие он дал показания, а заодно признался в нескольких случаях участия в собачьих боях, что по местным законом считается довольно серьезным правонарушением.

— Что он говорил о Джереми Вессоне?

— Говорил, что так его и не нашел. Не знает, куда он подевался. Правда, эксперты обнаружили кое-какие улики, которые вроде бы указывают, что Джереми постигла та же судьба, что и Дарлен, но они далеко не бесспорны. Кровь на полу вольера и фрагмент скальпа в желудке одной из собак — вот и все. На мой взгляд, этого слишком мало, чтобы утверждать что-то наверняка.

— Это на твой взгляд. А что решил суд?

— Пока ничего. Свидетель — медицинский эксперт — тоже назвал эти улики сомнительными, а адвокат Стронга, естественно, уцепился за эти слова и завел свою шарманку: мол, сомнение должно трактоваться в пользу обвиняемого.

— Ну ладно, пока оставим это. Что еще рассказал присяжным Стронг?

— Да, в общем-то, ничего особо интересного. По его словам, при виде останков жены он запаниковал и ударился в бега. Полиции понадобилось два или три дня, чтобы его выследить, причем задержали Стронга только после того, как в один из городских участков позвонил неизвестный и сообщил о его предполагаемом местонахождении. За это время пищеварительный процесс питбулей мог зайти…

— Иными словами, за три дня мистер Вессон превратился в собачье дерьмо.

Доусон ответил не сразу. Он уже довольно давно думал о том, почему собаки с такой жадностью накинулись на труп Дарлен, если до этого они неплохо отобедали Вессоном. Максимум, что они могли сделать с телом женщины, это разорвать его на куски, что, учитывая их свирепый нрав, было более чем вероятно. Но питбули почему-то решили съесть и ее… Впрочем, о своих сомнениях он говорить не стал: Драконшу куда больше интересовали кровавые подробности, чем его соображения по поводу того, как все происходило на самом деле.

— Уиллард клянется, что в тот день он не видел Джереми. Его адвокат в свою очередь попытался убедить присяжных в том, что именно Джереми взял ружье из кабины, пока Стронг спал. Джереми застрелил Дарлен, бросил труп собакам, а сам ушел через болота, чтобы ни одна ищейка не смогла найти его следы. Возможно, именно Джереми позвонил в полицию и сообщил, где скрывается Уиллард Стронг.

— То есть любовник Дарлен обставил дело так, чтобы свалить вину на мужа-рогоносца?

— Адвокат Стронга использовал другие выражения, но по сути ты права. Обоснованное сомнение[26], семена которого он пытается посеять в умах присяжных, — его единственный шанс спасти клиента от смертной казни.

— И как? Ты считаешь, есть у Стронга хоть малейший шанс отделаться тюремным сроком?

Доусон пожал плечами.

— Кто знает? Присяжные порой устраивают и не такие сюрпризы, — сказал он, пытаясь придумать хоть какой-нибудь предлог, чтобы поскорее закончить этот разговор. Чем меньше Доусон общался с главной редакторшей, тем лучше он себя чувствовал. Кроме того, ему не хотелось, чтобы Драконша догадалась, насколько он пьян. Сразу после закончившегося неудачей разговора с Хедли и Амелией, Доусон отправился в городской суд. Он убил несколько дней, сидя на процессе Уилларда Стронга, и теперь ему нужно было хоть что-то, чтобы оправдать потраченное служебное время и командировочные — в противном случае по возвращении в Вашингтон его ожидало серьезное разбирательство, которого Доусон предпочел бы избежать.

В суде он получил кое-какие материалы и протоколы заседаний, которых, по идее, должно было хватить для его целей. Снова выйдя на улицу, Доусон испытал сильнейшее желание проехаться до Ривер-стрит, чтобы отыскать кого-нибудь из коллег Рея Хаффмана и с их помощью возместить запас таблеток, спущенных в канализацию. Впрочем, ему довольно быстро удалось преодолеть соблазн. Детективы Такер и Уиллс были бы просто счастливы получить на него очередной компромат, да и от подозрений в убийстве он все еще не был полностью свободен, а возвращаться в тюрьму его вовсе не тянуло.

Наконец, покупать сильнодействующие лекарства неизвестно у кого было глупостью, и глупостью опасной. Это Доусон понимал и без Хедли с Амелией. В прошлый раз он поступил довольно безрассудно, но тогда у него просто не было выбора. Теперь же Доусон собирался обойтись без транквилизаторов. В конце концов, бог для чего-то создал виски!

Вот почему от здания суда Доусон поехал к себе в отель и, подкрепившись несколькими порциями «кентуккийской амброзии», решил ответить на десяток эсэмэс и голосовых сообщений, оставленных для него Хэрриет. Как он и ожидал, первые минут пять разговора были посвящены его в высшей степени безответственному поведению, недисциплинированности, ненадежности и эгоизму. Потом Хэрриет спросила, действительно ли он попал в полицию и подвергся допросу в связи с убийством некоей молодой женщины. Должно быть, кто-то из сотрудников редакции наткнулся на информацию об этом в Сети и немедленно доложил начальнице. Хэрриет, к ее чести, не сразу в это поверила, но потом, по-видимому, сама отыскала в Интернете новости из Саванны и прочла сообщение в сводке последних событий. Теперь она требовала объяснений, однако Доусону никак не удавалось вклиниться в ее бесконечный монолог. Когда ему это окончательно надоело, он, прервав начальницу на полуслове, пригрозил повесить трубку, если она не заткнется.

— Если будешь продолжать в том же духе, я уволюсь, — сказал он. — Клянусь, чем хочешь!

— Увольняйся! Мне наплевать!

— Ну и замечательно! Не знаю только, как ты объяснишь совету директоров, почему твой лучший штатный журналист продал сенсационную историю конкурирующему изданию.

Это заставило Хэрриет прикусить язык, и в течение следующих пяти минут она внимательно слушала его прилизанную и изрядно сокращенную версию событий, которые привели его в тюрьму.

— Меня допрашивали вместе с другими людьми, которых видели в обществе жертвы в последние часы перед преступлением, — сказал ей Доусон. Это не было чистой правдой, но и ложью его слова назвать было нельзя. — Я вызвал у детективов наибольшее подозрение, поскольку разговаривал с погибшей за считаные минуты до убийства, поэтому они и решили меня задержать. В итоге я провел в каталажке целую ночь… Впрочем, это было даже познавательно. Единственное, что мне не понравилось, это то, что вычистить зубы мне удалось только сегодня утром.

После небольшой преамбулы Доусон в общих чертах, но не опуская кровавых подробностей, рассказал Хэрриет о репортаже, который собирался писать.

— Вот, значит, как… — проговорила Драконша. — Я, честно говоря, думала, что ты мне очки втираешь, а оказывается… Нужно отдать тебе должное, Доусон, история может получиться просто отличная, особенно если учесть, что этот Вессон — ветеран войн в Ираке и Афганистане.

— В этом-то вся соль, — сказал Доусон, с вожделением поглядывая на холодильник, где хранилась бутылка с остатками бурбона. — Герой войны возвращается домой и погибает в результате бытовых разборок…

— Прекрасно! Действуй в этом ключе и дальше. Что, кстати, представляет собой этот Уиллард Стронг?

— Типичный мерзавец. И к тому же здоровый как бык.

Но Хэрриет сразу уловила сомнение в его голосе.

— Тебя что-то смущает?

— По-моему, он тупой как пробка: две извилины, и те прямые. Во всяком случае, на Эйнштейна Уиллард Стронг не тянет, а это преступление было… достаточно сложным.

— По-твоему, он был не способен его совершить?

— Я считаю, Стронг был вполне способен застрелить жену и ее любовника, — сказал Доусон. — Но после этого… после этого инстинкт подсказал бы ему только один выход — бежать как можно быстрее и как можно дальше. Так бы он и бегал, пока бы его не поймали. Но остаться на месте преступления и попытаться уничтожить улики, да еще таким экстравагантным способом… Мне это не нравится — слишком уж тонко спланировано. Я думаю…

— Это и есть твоя проблема, Доусон. Ты слишком много думаешь. Анализируешь. А между тем вовсе не каждая статья должна быть посвящена психологическому портрету преступника — тому, как он стал таким да что его толкнуло на скользкий путь… Напиши самый обычный забойный полицейский репортаж: уверяю тебя, это именно то, что нам нужно. Поменьше психологии — читатели не любят слишком умные статьи. Публике нравится кровь, отвратительные подробности, жестокость… Ну, можешь сделать свой материал чуточку сентиментальным, раз уж одна из жертв — герой войны. Наши подписчики это с удовольствием слопают… извини за каламбур.

— Ха-ха, я понял.

— Да, было бы неплохо получить интервью у этого… Стронга. Как ты думаешь, ты сумеешь этого добиться?

— Только после того, как ему вынесут приговор… Многое будет зависеть от того, каким будет этот приговор.

— А как насчет Амелии Нулан?

При упоминании этого имени Доусон невольно вздрогнул от острой, почти физической боли и от… желания, которое пронзило его с ног до головы.

— Я пытался с ней поговорить, но она меня даже на порог не пустила.

— В буквальном смысле или в переносном?

Доусон немного подумал.

— В обоих. Она не хочет разговаривать с прессой. Особенно теперь, когда убили женщину, которая у нее работала.

— А-а… домработницу… Сначала муж, потом это… Что ж, двойная трагедия, которую она пережила, это… Это тоже интересно. Короче, попробуй еще раз, о’кей? Используй свое мужское обаяние, наконец! Я столько о нем слышала, и теперь мне хочется узнать, есть ли правда в этих баснях.

— В настоящий момент я не могу ничего использовать, — ответил Доусон достаточно резко. — Я совершенно выдохся. Сначала я приму душ, потом сяду с бутылкой пива к телевизору и включу какой-нибудь футбол… или бейсбол, все равно, а уж потом сяду за работу. И не рассчитывайте, мисс Пламмер, что я буду четко следовать вашим указаниям. Буду работать, как привык, а с результатом вы сможете ознакомиться, когда прочтете готовую статью.

Доусон дал отбой, поставил телефон на виброзвонок и, откинувшись на кровати, прикрыл глаза согнутой рукой. Он не солгал, когда сказал Драконше, что измотан. Больше всего он сейчас нуждался во сне, но как в него провалиться? От транквилизаторов, седатинов и снотворных Доусон отказался, а виски почему-то перестал действовать на него отупляюще, давая только короткий период возбуждения, после которого Доусон чувствовал только свинцовую тяжесть в голове да легкую тошноту.

Оставалось только положиться на себя — на собственное умение сосредоточиться и кое-какие познания в аутотренинге. Доусону почти удалось убедить себя, что он способен обрести покой одним лишь усилием воли, но как ни пытался он представить себе заснеженные вершины гор, голубое небо в пятнах облаков и серебряные нити ручьев, прокладывающих свой путь сквозь первобытные леса, у него ничего не получалось. Вместо картин, ассоциирующихся с безмятежностью и спокойствием, его разум упорно возвращался к одному и тому же — к женщине, которая несколько часов назад навсегда ушла из его жизни.

К женщине, которую он страстно желал, но не мог получить ни при каких условиях.

Почему сегодня он не попытался ее догнать?..

Этот вопрос задал ему Хедли. Еще тогда Доусон удивился, что старший товарищ его не понимает. Для него самого ответ был абсолютно очевиден и лежал, что называется, на поверхности. Да потому, что сама Амелия этого ни в коем случае не хотела. Она была по горло сыта знакомством со столь сомнительной личностью. Для нее Доусон был мошенником, пронырой и лицемером, который был готов на все ради сенсации. Человеком, который ради эксклюзивной информации не гнушается ничем. Двурушником, который строил для ее детей корабли и песчаных драконов, лишь бы добиться своего.

Таким Амелия представляла себе Доусона Скотта.

Но даже если бы он с самого начала был с ней откровенен, если бы рассказал все без утайки, если бы завоевал ее доверие, и, возможно даже, ее расположение, сегодня она все равно бы ушла, а он не попытался бы ей помешать. Доусон не был святым, — он и сам это хорошо знал, но не был и бессовестным эгоистом, и ему было совершенно ясно: сейчас Амелии меньше всего нужен еще один мужчина, который будет с воплями просыпаться по ночам.

Доусон как раз боролся с этой унизительной мыслью, когда завибрировал его телефон. Нашарив аппарат среди скомканных простыней, он бросил взгляд на экран и, увидев имя Хедли, выругался. Сначала Доусон хотел сбросить номер на дисплее, но это означало бы только отсрочить неизбежное. Еще раз крепко выругавшись, он нажал кнопку «ответить».

— Я как раз собирался в душ. Можно я перезвоню тебе позже?

— Нет, это срочно.

— Ты что-то хрипишь. Ты не простудился?

— Нет. Просто сорвал голос.

Доусон усмехнулся:

— Ты пел? Или просто хватанул холодного пива?

— Не пел. Я кое-кого убеждал.

— Кого же?

— Шерифскую службу и полицейское управление Саванны. В результате они все же подключили Кнуца и… Как хорошо, что я их все-таки уговорил!

— Ну ладно-ладно, не волнуйся. Смотри, еще давление поднимется. Ева мне тогда голову оторвет.

— Они нашли отпечатки на дождевике Стеф.

— Отпечатки? — Доусон сел на кровати.

— И?..

— Угадай, чьи.

— Джереми?

— В точку. Так что отставить душ. Собирайся и дуй сюда, живо!

Глава 16

Бюллетень о розыске Карла Уингерта, появившийся на экране монитора, буквально заворожил Амелию. Снова и снова она вглядывалась в его лицо, снова и снова вчитывалась в скупые строчки объявления.

В 1970 году Карл Уингерт совершил дерзкое ограбление федерального банка в Канзас-Сити, в одночасье превратившись из мелкой шпаны и смутьяна в крупного криминального авторитета. Ограбление было совершено им при свете дня, да еще в пятницу, когда в банке было полно клиентов. Уингерт не воспользовался ни маской, ни какими-либо другими способами, с помощью которых злоумышленники обычно пытаются изменить свою внешность. Казалось, он хотел, чтобы его увидели и запомнили. Похоже, с той же целью Карл собственноручно расстрелял управляющего банком и кассиршу, которая, наполняя наличными сумку, нажала на кнопку тревоги. Потом он убил бросившегося на него охранника, на свою беду пришедшего в тот день в банк, чтобы обналичить чек на получение зарплаты.

Камеры наблюдения сделали в тот день немало снимков Карла Уингерта — он даже не пытался укрыться от их внимательных глаз-объективов. Эти снимки впоследствии были увеличены и тщательно отретушированы, став практически единственными имеющимися в распоряжении органов правопорядка фотографиями преступника (было, правда, несколько крупнозернистых фото, сделанных с большого расстояния оперативниками в Голденбранче, да несколько школьных карточек, запечатлевших превращение ухмыляющегося младшеклассника в агрессивного, неуправляемого подростка, но для розыскных целей и те и другие были малопригодны).

Лучшая из фотографий взрослого Карла Уингерта красовалась теперь на объявлении о его розыске, хотя со дня ограбления банка в Канзас-Сити прошло почти полстолетия. Амелия разглядывала ее очень внимательно. Неужели, думала она, Хедли не ошибся и этот человек действительно приходится ее детям родным дедом?

Одного этого было достаточно, чтобы вызвать у нее тревогу. Но еще большее беспокойство, почти животный страх, внушала ей мысль о том, что Джереми мог знать, кто его настоящий отец. Если он знал, то почему молчал? Было ли ему стыдно, что он — сын преступника и убийцы? Хотел ли он уберечь Амелию и детей от позора или же причины его молчания были сугубо практическими — и куда более зловещими?

Думать об этом Амелии было страшно — у нее даже холодок пробежал вдоль спины. Вздрогнув, она с трудом оторвала взгляд от фотографии на экране и вдруг заметила, что в комнате-кабинете, освещенной только мерцающим экраном ноутбука, стало совсем темно. Амелия совершенно не планировала задерживаться в доме допоздна, поэтому она поспешно встала и выключила ноутбук, отчего комната погрузилась в полный мрак.

И тут снизу донесся какой-то тихий шорох.

Амелия хорошо знала дом, знала все звуки, которые издавала каждая разболтавшаяся половица и каждая рассохшаяся ступенька лестницы, когда на нее наступали. Ей были знакомы и скрип каждой петли, и стук ящиков буфета или комода, и свист ветра в ставнях, поэтому она сразу распознала царапанье кухонной двери по полу, которая начинала плохо открываться каждый раз, когда с наступлением осени повышалась влажность воздуха.

Только это царапанье и услышала Амелия — больше ничего.

Наступившая тишина испугала ее еще сильнее, чем звук открываемой двери. Амелия почувствовала, как сердце у нее подпрыгнуло и забилось часто-часто, хотя сама она стояла совершенно неподвижно и только напряженно прислушивалась, не скрипнет ли половица под чьими-то шагами.

Но погруженный в темноту дом молчал.

* * *

— Имей в виду, ты должен вести себя естественно.

— Да понял я!

— Помни: ты вернулся только для того, чтобы забрать из коттеджа вещи. Потом ты отправишься домой, — туда, где живешь постоянно, — и не вернешься до следующего лета, а может, и вообще никогда. Если он где-то рядом, если продолжает за ней следить, он именно так и должен подумать.

— Понятно.

— Если он вдруг поймет, что ты появился на берегу неспроста, он может…

— Да понял я, понял! — взорвался Доусон. — Не тупой!

Хедли инструктировал его с той самой минуты, когда паро́м доставил их на Сент-Нельду. Доусон, впрочем, слушал его вполуха — сидя за рулем арендованной крестным машины, он гнал по прибрежному шоссе, значительно превышая разрешенную скорость. Сам Хедли полулежал на заднем сиденье, так что увидеть его снаружи было невозможно.

Следом за ними, — правда, на значительном расстоянии, — двигались две спецгруппы Шерифской службы и неприметная машина без опознавательных знаков, в которой ехали четверо агентов из саваннского отделения ФБР, включая Сесила Кнуца. Несмотря на поздний час, ни полицейские, ни фэбээровцы не включали фар, так что автомобиль Доусона казался единственным на шоссе.

— Пока мы не убедимся, что Амелии ничего не грозит, нельзя дать ему понять, что…

— …Что кавалерия уже рядом, — закончил Доусон, процитировав слова самого Хедли, которые тот произнес несколько ранее — когда во время паромной переправы наскоро инструктировал второпях собранную группу захвата.

— Терять ему все равно нечего. Если он поймет, что мы ищем именно его, то убьет Амелию просто для того, чтобы, так сказать, погибнуть в сиянии славы.

— Если он ее хоть пальцем тронет, я лично позабочусь о том, чтобы он погиб. Я сам отстрелю ему башку.

— Именно это я и имел в виду! — прошипел с заднего сиденья Хедли. — Ты журналист, а не сотрудник сил правопорядка, и…

— Ну да. Проклятый писака.

— Что-что?

— Так назвал меня этот козел Такер. «Вы собираетесь позволить этому проклятому писаке и наркоману делать полицейскую работу?» — проговорил Доусон с презрением. Он тогда едва не бросился на детектива, чтобы показать ему, на что способен «проклятый писака», если его разозлить, но сдержался. Удовлетворение, которое он мог получить, намяв бока самодовольному пузану, не стоило того времени, которое они могли потерять.

А время сейчас было буквально на вес золота.

С тех пор, когда Хедли позвонил ему и рассказал о найденных отпечатках пальцев, прошел уже целый час. За эти мучительные шестьдесят минут ни Доусону, и никому другому так и не удалось дозвониться до Амелии. Она не отвечала на вызовы по мобильнику и не брала трубку аппарата в своей саваннской квартире. Только потом Доусону пришло в голову позвонить Джорджу Меткалфу. Тот подтвердил, что дети по-прежнему у него, и добавил, что Амелия отправилась на остров, чтобы закрыть дом на зиму, и что там она, скорее всего, пробудет до вечера. Наземной телефонной линии в коттедже нет, сказал Джордж, но Доусон знал это и сам.

Между тем ситуация складывалась не самым удачным образом. Как удалось выяснить Хедли, патрульный полицейский, дежуривший на стоянке возле бара «У Микки», давно вернулся на континент, так как его смена закончилась, а нового человека на остров не отправили, поскольку кто-то из полицейского начальства решил, что в дальнейшей охране места преступления нет никакой необходимости. Кто именно принял такое решение, так и осталось неизвестным, однако факт оставался фактом: в настоящее время на Сент-Нельде не было никого, кто мог бы быстро добраться до коттеджа Амелии, предупредить о возможной опасности и обеспечить ее охрану до прибытия основных сил.

— Такер просто трепло, — сказал Хедли с заднего сиденья. — Забудь о том, что́ он тебе говорил. Не забывай только, что и он, и остальные — оперативники, прошедшие специальную подготовку. В отличие от тебя… Единственная причина, по которой тебя допустили до участия в операции, заключается в том, что ты — единственный, кто может появиться на берегу и разведать обстановку, не вызвав у Джереми никаких подозрений. Если, разумеется, он все еще скрывается где-то поблизости. На самом деле он может быть уже далеко. Хоть в Канаде.

— Ты действительно думаешь, что Джереми перебрался в Канаду?

Хедли не ответил, но Доусон верно истолковал его молчание. Одно дело — считать, и совсем другое — знать наверняка. Кроме того, никто и ничто не могло помешать Джереми в любой момент вернуться из Канады, чтобы свести счеты с бывшей женой и забрать детей.

— Похоже, Берни уже уехал, — сказал Доусон, когда они проезжали мимо коттеджа старика. — Его дом выглядит покинутым. Господи, значит, она здесь совершенно одна! Ага, ее машина на месте, но в окнах нет света. И на звонки сотового она не отвечает!

— Не останавливайся, — сказал Хедли. — Сворачивай к своему дому, да не торопись!

— Черта с два! — Доусон резко затормозил напротив коттеджа Амелии и выскочил из машины, кажется, еще до того, как она полностью остановилась. Не обращая внимания на приглушенную брань Хедли, который от толчка свалился с сиденья на пол, он в два прыжка достиг задней двери дома. Она была не заперта. Доусон осторожно толкнул ее и замер на пороге, прислушиваясь.

В темном доме стояла полная тишина, и сердце у него упало. Если бы с Амелией было все в порядке, он бы наверняка услышал ее шаги, скрип мебели и половиц. Да и сидеть в темноте она бы не стала — в какой-то из комнат наверняка был бы включен свет, но насколько он видел, и в коридоре первого этажа, и на верхней площадке лестницы было совершенно темно.

Оглянувшись через плечо, Доусон увидел Хедли, который быстро шагал к дому. Одновременно он что-то говорил в мобильный телефон — судя по всему, агент связался со следовавшими за ними машинами, и теперь описывал им сложившуюся ситуацию.

Поняв, что ни о какой скрытности речи уже не идет, Доусон шагнул вперед, включил свет и громко позвал Амелию по имени. Из кухни он стремительно перешел в столовую, откуда была видна гостиная, а также прихожая, парадная дверь и часть веранды за нею. Амелии здесь не было, но и никаких следов борьбы он тоже не увидел. Ну и что? В конце концов, Джереми был снайпером, и ему было куда проще подстрелить Амелию через окно второго этажа, чем бросаться на нее с ножом или топором.

Доусон развернулся, шагнул к лестнице — и едва не упал, споткнувшись о брошенную на нижней ступеньке женскую сумочку.

Ее сумочку!!!

Его взгляд метнулся наверх. Там, на площадке второго этажа он увидел Амелию, которая стояла в напряженной позе, крепко вцепившись рукой в перила. В следующее мгновение она узнала его и медленно осела на ступеньку.

Доусон бросился к ней.

— Что случилось?! С тобой все в порядке?

Амелия утвердительно кивнула, но Доусон видел, что ей плохо. Она была бледна и дрожала, а ее лоб блестел от проступившей испарины. Бросив взгляд поверх его плеча, Амелия увидела, как гостиная заполняется вооруженными мужчинами, и в ее глазах промелькнул страх.

— Что с моими детьми? — Она перевела взгляд на Доусона. — Что с ними?!

— С ними все хорошо, я сам звонил Джорджу Меткалфу, — быстро ответил он. — Не волнуйся… — Доусон крепко взял ее за плечи.

— Тогда… что здесь делают все эти люди?

— Я звонил тебе, хотел сообщить, но ты не отвечала… На дождевике нашли отпечаток пальца Джереми.

Амелия медленно кивнула.

— Значит, Джереми жив… — пробормотала она. То, что она отрицала с таким упорством, все-таки оказалось правдой, и было нелегко это признать. — А дети? С ними точно все в порядке? — повторила она, в свою очередь хватая его за руку.

— Да. — Доусон кивнул. — Их охраняют. Возле дома Меткалфа дежурят полицейские.

— Они могут испугаться.

— Нет. Джорджа Меткалфа мы, конечно, ввели в курс дела, но Хедли распорядился, чтобы сотрудники полиции действовали скрытно. Все они одеты в штатское и сидят в машинах без опознавательных знаков.

— Все это так… — Казалось, Амелия никак не может найти верные слова, чтобы описать сложившуюся ситуацию. — Все это просто ужасно, — выдавила она. — Я не верю… просто не могу поверить, что все это происходит с нами… со мной. Ты уверен, что здесь нет никакой ошибки?! Что все это — правда?

В ее глазах дрожали слезы, и Доусон обеими руками прижал ее голову к своей груди. Зарывшись лицом в ее волосы, он прошептал:

— Если бы я мог что-то изменить, я бы это обязательно сделал. Ты мне веришь?

Он скорее угадал, чем услышал ее неуверенное, тихое «да».

* * *

Несколько позднее сотрудники Шерифской службы разошлись, чтобы осмотреть побережье и прилегающую к нему территорию. В доме остались только Такер, Уиллс, агенты ФБР, Амелия, Хедли и Доусон. Они устроились в гостиной, и Хедли познакомил их с основными известными эпизодами преступной деятельности Карла и Флоры, добавив, что Джереми Вессон — почти наверняка их сын. Согласно версии Хедли, именно Джереми убил Стефани Демарко, приняв ее в темноте за Амелию, а потом объяснил Такеру, почему им не терпелось взглянуть на задержанного Дирка Арнесона.

— Мы считали, что Джереми, возможно, изменил внешность и использовал Стеф, чтобы получать от нее сведения об Амелии и своих сыновьях, — закончил Хедли.

— Почему же вы не сказали мне об этом прямо? — проворчал Такер. — Зачем нужно было наводить тень на плетень?

— Теперь-то я понимаю, что совершил ошибку, — признался Хедли. — Но тогда мне казалось, что так будет лучше.

Этого оказалось достаточно, чтобы детектив Такер немного смягчился.

Сесил Кнуц оказался именно таким, как Хедли его описывал: приятным, вежливым, совершенно неконфликтным человеком. Он даже был не особенно похож на сотрудника ФБР: полноватый, лысеющий, он носил очки с сильными диоптриями и выглядел едва ли не ровесником Хедли, хотя на самом деле был почти на десяток лет моложе. Глядя на Кнуца, было почти невозможно догадаться, что он возглавляет отдел ФБР целого штата! И тем не менее это было так. Больше того, он вполне соответствовал своей высокой должности, которую получил благодаря незаурядному уму и огромному опыту оперативной и аналитической работы.

Доусону, впрочем, больше всего понравилось то подчеркнутое уважение и мягкость, с которыми Кнуц допрашивал Амелию (а это был именно допрос, хотя понять это можно было далеко не сразу). Она тоже подпала под обаяние этого мягкого, похожего на старого бухгалтера человека, и рассказывала о своем неудачном браке, разводе и последующих событиях довольно подробно, хотя и без особой охоты. Тем не менее ничего нового им узнать так и не удалось. Ничто из того, что сообщила Амелия, не давало ни малейшего ключа к тому, где именно следовало искать Джереми.

— Для меня Джереми умер больше года назад, — закончила она. — И даже если он жив, я не знаю, где он скрывался все это время и где находится сейчас. Впрочем, в последнее время у меня действительно появилось такое чувство, будто за мной следят. Поначалу, правда, я считала, что это чисто субъективное ощущение, вызванное, вероятно, тем общим напряжением, в котором я пребывала в связи с необходимостью участвовать в процессе Уилларда Стронга и открыто говорить о вещах, о которых я предпочла бы забыть. Но потом со мной случилось несколько довольно странных событий…

И Амелия рассказала Кнуцу и остальным о детском мяче, который волшебным образом «починился», а также фотографиях ее и детей, которые привез ей «один друг» и которые исчезли из-под коврика у парадной двери. Доусон сам рассказал о том, как в ночь убийства Стеф он приехал к Амелии, чтобы забрать ее и детей к себе, и обнаружил парадную дверь коттеджа не запертой, хотя та и была уверена, что закрыла ее на замок и что Стеф пользовалась кухонной дверью, когда отправлялась в поселок за покупками.

Рассказала Амелия и о таинственной яхте или катере, который заметила далеко в море.

— Он стоял на якоре несколько дней подряд, — сказала она. — Но, быть может, это ничего не значит. Что касается остального, то… — Она пожала плечами. — Все было как обычно.

Амелия не удержалась и посмотрела на Доусона, словно желая удостовериться, благодарен ли он ей за то, что она не упомянула об обстоятельствах их знакомства. Но Доусон сделал вид, будто ничего не заметил. Остальные члены команды, похоже, тоже не обратили внимания на то, каким взглядом она окинула журналиста. Сейчас их больше всего занимал вопрос, сто́ит ли поселить Амелию и детей на конспиративной квартире, где они должны были оставаться, пока Джереми не поймают. Детективы из Шерифской службы были «за», но Хедли высказался решительно против.

— Сейчас Джереми считает себя в безопасности. Он уверен, что мы даже не подозреваем о том, что он жив. Если мы перевезем мисс Нулан на конспиративную квартиру, он сразу насторожится. И не просто насторожится… Думаю, он сразу поймет, что мы охотимся именно на него, и заляжет на дно. И тогда мы вообще никогда его не найдем.

— Это если он жив, — возразил Такер. — Но, насколько я понимаю, это просто ваше предположение. Какие у вас доказательства, что Джереми Вессон не погиб пятнадцать месяцев назад?

— У нас есть отпечаток пальца, который эксперты обнаружили на дождевике Стеф Демарко. Какие же еще вам нужны доказательства?! — фыркнул Доусон.

— Смазанный отпечаток, который был найден на мокром плаще, — поправил Такер. — Да ему может быть несколько лет!

— Это маловероятно, — вмешался один из агентов. — За несколько лет отпечаток, оставленный на непористом материале вроде пластика, из которого сделан дождевик, наверняка стерся бы или размазался так, что стал полностью непригоден для идентификации. Нет, этот отпечаток, скорее всего, свежий.

— И все равно, его пока не подвергали компьютерной обработке, — не сдавался Такер. — Лично я не поверю, что Джереми Вессон жив, пока…

— Пока он не убьет Амелию, как укокошил ее няню? — хмыкнул Доусон.

— Я что-то не пойму, мистер журналист, почему вам так хочется убедить меня в правильности именно вашей версии?! — вспылил детектив. — Или вы боитесь, что я могу арестовать вас?

— Позвольте мне сказать… — поспешно вмешался Уиллс, который, похоже, всерьез опасался, что Доусон и его напарник могут вцепиться друг другу в глотки. — Считаю, что на данном этапе нам следует действовать исходя из предположения, что Джереми Вессон жив. Прямых доказательств этому у нас нет. Однако тот факт, что тело мистера Вессона так и не было найдено, а также наличие принадлежащего ему свежего отпечатка пальца требуют от нас предельной осторожности. Нельзя также сбрасывать со счетов те странные события, о которых упомянула мисс Нулан. Допустим, все они имеют какое-то простое и совершенно невинное объяснение. Но пока мы не установим этого со всей достоверностью, рисковать мы не имеем права, поскольку на кон поставлены человеческие жизни и безопасность детей. Со своей стороны хочу напомнить, что если мы будем действовать осмотрительно, не спеша, то в худшем случае всего лишь выставим себя дураками, ни с того ни с сего вообразившими, будто мисс Демарко мог убить человек, который на самом деле давно умер. Но если мы позволим себе игнорировать такую возможность, то можем совершить непростительную ошибку. Мы подвергнем мисс Нулан смертельной опасности.

После такой речи даже Такер согласился, что осторожность не помешает.

А у Хедли уже был наготове план действий.

— Насколько я могу судить, — начал он, — охранять этот дом нисколько не сложнее, чем любой другой. Он стоит на побережье и окружен пляжами, где не так легко спрятаться. Паромную переправу мы будем держать под наблюдением, а другого пути на остров нет. По морю Джереми сюда тоже не доберется — лодку мы обязательно заметим, а…

— А ходить по воде мистер Вессон вряд ли умеет, даже если он и восстал из мертвых, — добавил Уиллс. Его шутка немного разрядила напряжение. Теперь Доусон и Хедли знали, что по крайней мере один из детективов твердо уверен в том, что они охотятся именно на Джереми, а не на какого-то неизвестного преступника.

Когда они уже собирались расходиться, Такер все-таки не удержался.

— Где мне искать вас, если вы мне понадобитесь? — спросил он, презрительно глядя на Доусона.

Этот прозрачный намек на отношения журналиста с Амелией прозвучал настолько грубо и бестактно, что на мгновение все участники импровизированного совещания буквально застыли, а Доусон непроизвольно сжал кулаки. Он уже готов был броситься вперед, чтобы надрать Такеру его жирную задницу, но его удержал Хедли. Опустив руку на плечо своему крестнику, он посмотрел на детектива и вежливо сказал:

— Если мистер Доусон вдруг вам понадобится, можете обращаться прямо ко мне.

Наконец все разошлись, за исключением нескольких полицейских, которым предстояло охранять дом. Такер позвонил в Саванну и распорядился направить к Джорджу Меткалфу двух помощников шерифа, чтобы они доставили на остров Хантера и Гранта. Амелия попросила, чтобы Джорджу или его жене разрешили поехать вместе с детьми. «Незнакомых людей они могут испугаться», — объяснила она.

Примерно через полтора часа дети были уже в доме. Их сопровождали мужчина и молодая женщина из Шерифской службы и супруги Меткалф, которые явно чувствовали себя не в своей тарелке. Это, впрочем, было вполне понятно — оба были спокойными, тихими, порядочными людьми и редко попадали в подобные ситуации.

В отличие от них Хантер и Грант были просто в восторге. После двухдневной разлуки с матерью они были очень рады снова с ней увидеться и трещали наперебой, пытаясь привлечь ее внимание. Отступив в сторонку, Доусон с легкой завистью наблюдал крепкие семейные объятия и многочисленные поцелуи, которыми Амелия осыпала своих детей. Она как будто хотела убедиться, что Хантер и Грант действительно здесь, что они живы, здоровы и в безопасности.

Потом дети заметили Доусона. Их радость была ничуть не меньше, чем при встрече с матерью, и он почувствовал себя полностью вознагражденным. Амелия представила его Меткалфам — но только по имени, и те, по-видимому, приняли Доусона за полицейского в штатском, приставленного к мисс Нулан и детям для охраны. Во всяком случае, они нисколько не удивились, что он остался в коттедже, когда они и часть сотрудников Шерифской службы уезжали обратно в Саванну.

После их отъезда дети устроили Доусону экскурсию по всем комнатам и показали ему все свои любимые игрушки, включая игровую приставку и пустой аквариум, в котором еще в начале лета встретила безвременную кончину их золотая рыбка. Они как раз были в детской, когда Амелия объявила, что пора ложиться спать. Как обычно, это требование столкнулось с ожесточенным сопротивлением со стороны детей. Компромисса удалось достичь, только когда Доусон пообещал почитать обоим на ночь.

Прошел почти час, прежде чем дети угомонились. Убедившись, что они крепко спят, Доусон спустился в кухню.

— Наконец-то мы одни! — заметил он, слегка потягиваясь.

— Ну да, — мрачно кивнула Амелия. — Если не считать всех этих охранников снаружи, то да — мы одни.

— Считай, что это неизбежное зло.

— Мальчики спят?

— Понадобилось целых две сказки, чтобы их усыпить. У меня даже в горле пересохло.

— Спасибо.

— Не за что.

— Они не спрашивали про… про Стеф?

— Грант упомянул о ней в разговоре, но как-то… вскользь, мимоходом. Специально никто о ней не расспрашивал.

— Странно. Я думала — им будет интересно, куда она подевалась.

Доусон пожал плечами.

— Они всего-навсего дети, — сказал он с философским видом. — Для них даже два дня — довольно большой срок. К тому же они отвлеклись…

— Намекаешь на свое присутствие?

— Кто-то ведь должен был заполнить пустое место.

— Ну, дело не только в этом…

Она включила электрический чайник, исподтишка поглядывая на него. Доусон чувствовал себя довольно-таки неловко в ее уютной семейной кухне, и это бросалось в глаза. Глиняная вазочка для печенья в форме медведя, детские рисунки, прилепленные к холодильнику магнитами с диснеевскими персонажами, потрепанные кулинарные книги на полке (сразу было видно, что они здесь не для красоты, что ими пользуются) — все это было ему не то что чуждо — дико и непривычно. Ничего подобного в его собственной квартире не было, да и быть не могло.

Амелия жестом пригласила его к столу:

— Садись. К сожалению, перед вашим приездом я повыбрасывала все, что могло испортиться, так что могу предложить только чай в пакетиках или какао.

— Не извиняйся. В моей квартире в Александрии не найдется и этого. «На свете старушка спокойно жила» и тому подобная дребедень из собрания Матушки Гусыни, — процитировал он. — Так вот, это не про меня.

— Ты знаешь детские стишки?

— Мама мне часто их читала. Этот я запомнил.

— Твои родители тоже живут в Виргинии?

— Нет. — Доусон в нескольких словах рассказал ей об автомобильной аварии, унесшей жизни его матери и отца. — Знаешь, многие родители постоянно твердят своим детям, чтобы они были осторожнее за рулем. Мои отец с матерью ужасно боялись, что я попаду в аварию. Это был их навязчивый кошмар, но вышло как раз наоборот: они погибли, а я жив… И получилось все как-то глупо. Они возвращались в воскресенье вечером из кино — по улице, по которой до этого проезжали, наверное, миллион раз. Водитель встречной машины вильнул в сторону, чтобы разминуться с выбежавшей на дорогу кошкой, потерял управление и вылетел на встречную полосу… Вот так все и случилось.

— Сочувствую, — тихо проговорила Амелия.

— Виновник аварии не получил ни царапины. Во всяком случае, тот водитель остался жив. Кошка тоже не пострадала, а вот мои родители… Знаешь, Хедли воспринял их гибель почти так же тяжело, как я. Мой отец и он дружили еще со школы.

— То есть Хедли действительно твой крестный? Это не… не фигура речи?

— Действительно. Когда меня крестили, он держал меня на руках. Правда, Хедли утверждает, что крещение не достигло цели, — я нисколечко не стал лучше.

Амелия негромко рассмеялась.

— Я заметила, что вы действительно очень близки.

— Но иногда он бывает довольно занудлив. Совсем как настоящие родители.

— Мне с моим отцом порой тоже бывало нелегко, но его советы в большинстве случаев оказывались правильными.

При этих словах она заметно погрустнела, и Доусон, развернувшись на стуле, полез в карман висевшей на спинке куртки.

— Эй, смотри-ка, что у меня есть! — сказал он, выуживая из кармана шоколадный батончик. — Сегодня утром я взял его в мини-баре в своем номере и совершенно про него забыл. Хочешь?..

— Нет, спасибо. Я не голодна.

— Не голодна? Когда ты ела в последний раз?

Амелия задумалась, и Доусон кивнул:

— Я так и думал. Ладно, давай поделим пополам. От него не потолстеешь, зато он даст тебе силы…

Засвистел вскипевший чайник, и Доусон сказал, что предпочитает какао. Амелия приготовила ему большую кружку горячего напитка и села напротив.

— Извини, но ничего более крепкого у меня нет. Даже вина.

— Это не важно. Я теперь не пью. Из-за тебя.

— Из-за меня?

Он слегка наклонил голову и посмотрел ей в глаза.

— Ты сказала, что ни алкоголь, ни лекарства не решат мою проблему. И после этого виски и таблетки перестали на меня действовать.

Амелия покачала головой:

— Не думаю, что дело действительно может быть в чем-то, что я сказала или не сказала. Просто ты снова ведешь расследование, и новая цель держит тебя в тонусе. Ты пришел в себя.

— Может быть. Или меня изменила проведенная в тюрьме ночь… Только не проси меня послать Такеру благодарственную открытку.

— Почему вы так друг друга невзлюбили?

Доусон пожал плечами:

— Он возненавидел меня с первого взгляда. Понятия не имею почему.

— Зато я знаю. Ты выше его на полторы головы.

— Думаешь, дело в этом? — Он ухмыльнулся, но сразу же посерьезнел. — Когда Такер… подверг сомнению твою порядочность, я хотел его ударить. Чуть было не вмазал.

— Теперь это совершенно не важно. Думаю, каждый сотрудник Шерифской службы уже знает, что в то утро, когда Такер с напарником приехали сообщить мне о гибели Стеф, я была с тобой… В смысле у тебя в доме, — поправилась она и, поднявшись, взяла с кухонной стойки свой чай, а затем снова вернулась на прежнее место напротив него. Доусон же развернул шоколадный батончик, разломил пополам и протянул ей половину.

Амелия откусила кусочек, сделала глоток чаю и окинула его внимательным взглядом.

— Скажи, Доусон… что ты здесь делаешь?

— Пью какао, — тут же ответил он.

— Я имела в виду — зачем ты здесь.

Не зная, что́ ответить, он довольно долго молчал, потом спросил негромко:

— Хочешь, чтобы я ушел?

Амелия несколько раз окунула в кипяток пакетик с заваркой — и оставила плавать.

— Мы знаем друг друга всего несколько дней, — сказала она. — К тому же у меня сейчас чертовски трудное время. И я никак не могу понять, почему ты до сих пор здесь и почему…

— Я и сам дорого бы дал, чтобы это узнать, — произнес Доусон. — Можешь мне поверить: сам я ничего подобного и в мыслях не держал. — Несмотря на шутливый тон, он говорил вполне серьезно, и Амелия невольно удивилась его словам.

— Чего именно ты не предполагал?

Он пожал плечами.

— Ты, дети, сказки на ночь… Все это свалилось на меня как-то… неожиданно. — Он бросил взгляд на смешную медвежью морду на вазочке для печенья. — Само собой, это не война, но… Для такого человека, как я, лучше оказаться под обстрелом на передовой, чем в подобной домашней обстановке.

— Тогда почему ты здесь? — повторила она.

Потому, мог бы ответить Доусон, что уйти сейчас означало бы предать ее и детей, бросить их одних без всякой помощи. Да, он понимал, что поступает совершенно нелогично и неправильно. Точнее сказать — непрофессионально. Ему с самого начала следовало держать дистанцию с субъектами журналистского расследования, но он этого не сделал. Вместо этого он позволил себе сочувствовать, сопереживать этой женщине и ее детям, и в итоге сам оказался участником репортажа, который собирался писать. А теперь обратный путь был отрезан: Доусон просто не мог бросить их. Как бы он выглядел в своих собственных глазах? Циничный и жестокий авантюрист, охотник за жареными фактами. Да он и не хотел их бросать! Но не только потому, что боялся мук совести и новых бессонных ночей. Впрочем, настоящую причину, которая удерживала его подле Амелии, он затруднился бы назвать даже самому себе. Разве только одно… Он хотел эту женщину так сильно, как не хотел никого и никогда. Да, это вполне могло стать достаточно веской причиной.

Да, подумал Доусон, должно быть, в этом все дело. Увы, по иронии судьбы именно сейчас ни ему, ни ей не следовало поддаваться романтическим устремлениям и чувствам. И без того жизнь Амелии в одночасье перевернулась с ног на голову, да и со своей собственной жизнью он обошелся не лучшим образом. Любая близость могла только ухудшить положение, причем для обоих. Нет, даже мечтать о том, чтобы заняться с ней любовью, было неразумно, опасно и… непорядочно.

Но Доусон все равно мечтал.

Постоянно.

Днем и ночью.

Слегка откашлявшись, он сказал:

— Мне кажется, сейчас тебе очень нужен друг — близкий друг, на которого ты могла бы положиться. Думаю, я мог бы им стать, если не возражаешь. — Доусон усмехнулся. — Именно поэтому я до сих пор здесь.

Но он лгал — лгал, потому что все было совсем не так просто, как он утверждал. И Амелия, похоже, тоже это понимала, поскольку посмотрела на него так пристально, словно пыталась проникнуть в его самые сокровенные мысли и чувства. Наконец она отвела взгляд.

— Мне нужен друг, а тебе? Тебе нужен материал для статьи.

— Я здесь не поэтому.

— Нет?

— Черт побери, конечно нет! — Он сказал это с такой горячностью, что Амелия снова подняла голову, но в ее глазах все еще читались сомнение и подозрительность. — Вся моя журналистская объективность улетела ко всем чертям в тот день, когда я увидел тебя. И ты это отлично знаешь.

Еще несколько мгновений они смотрели друг на друга в упор, потом Амелия снова занялась своим чайным пакетиком. Краем глаза она заметила, как Доусон съел свою половину шоколадного батончика и запил какао.

— Ты ешь так много шоколада? — удивилась она. — А ты не боишься, что не сможешь заснуть?

— Хорошо бы, если так, — ответил он. — Ты и сама знаешь, что со мной бывает, когда я сплю.

Это напоминание о его ночных кошмарах заставило Амелию вспомнить то, что было потом. Поцелуй. Его соблазнительный вкус витал между ними такой же реальный, как пар, поднимавшийся над их горячими кружками. Атмосфера в кухне стала заметно плотнее, ее словно пронизывали невидимые, но ясно ощутимые силы взаимного притяжения. Но ни он, ни она не двигались с места и только продолжали пристально смотреть друг на друга. В конце концов Доусон прервал затянувшуюся паузу:

— Я так и не поблагодарил тебя за то, что ты оказалась рядом, когда я проснулся от… после очередного кошмара.

Амелия небрежно отмахнулась — чуть заметно, одними пальцами, так что любой другой человек мог этого движения просто не различить. Любой, но не Доусон, который буквально пожирал ее взглядом. Он мог бы рассказать ей, сколько раз за прошедшие дни он вспоминал этот поцелуй и как сильно ему хотелось повторить его именно сейчас. Прикасаться к ней, прижимать к себе, гладить ее кожу, ощущать ее трепет и тепло, податливую упругость ее обнаженного тела — за это он был готов не колеблясь отдать жизнь и полцарства в придачу. Знай она, о чем он думает, а главное, каких усилий ему стоило не поддаваться своему жгучему желанию, она бы вряд ли так спокойно пила чай. И в его заверения, что он хочет быть ей только другом и защитником, она ни за что бы не поверила. А Доусон просто не мог не думать обо всем этом. Он пытался справиться с собой, со своим наваждением, но оно упорно возвращалось, и тогда Доусон решил, что было бы честнее сказать ей об этом.

Но как сказать — вот вопрос.

— Знаешь, — проговорил он с кривоватой усмешкой, — если бы ты будила меня после каждого кошмара, я бы нисколько не возражал, чтобы они мне снились. Хоть десять за ночь!

Они все еще смотрели друг на друга, когда неожиданно засигналил его мобильный. Весьма кстати, поскольку его решимость ни в коем случае к ней не прикасаться уже почти растаяла.

— Это ты, Хедли? — Доусон намеренно переключил телефон на громкую связь.

— Я, я… — раздался в динамике голос старого агента. — Я сейчас приеду, не стреляйте.

Не отвечая, Доусон выключил телефон.

— Кстати, — сказал он, — я тут подумал… По нынешним временам тебе следовало бы постоянно носить с собой твой знаменитый перцовый баллончик. И мобильник тоже.

— Насчет мобильника я согласна. Это была моя ошибка. Я не слышала ваших звонков. — Она чуть заметно улыбнулась. — Телефон и перцовый аэрозоль были в сумочке, которую я бросила на лестнице, когда поднялась наверх. Если бы баллончик был со мной, ты бы получил хорошую порцию жгучей жидкости прямо в лицо. Почему ты не назвался, как только вошел в кухню?

— Я боялся, что Джереми… что он может быть с тобой, в доме. А Хедли не хотел, чтобы он догадался о нашем присутствии.

Амелия вздохнула.

— Знаешь, я почти хотела бы, чтобы так и было… Чтобы он наконец появился и чтобы вы… вы его…

— Нет! — с нажимом возразил Доусон. — Нет! Это слишком опасно.

— Зато сейчас все было бы уже позади.

— Ну да, — мрачно кивнул он. — Все было бы позади, вот только ты, скорее всего, лежала бы здесь — мертвая.

ДНЕВНИК ФЛОРЫ ШТИММЕЛЬ

16 апреля 1984 г.

Вчера мы убили трех человек. А вечером устроили праздник, чтобы как следует отметить наш успех. Праздник получился такой, что все, кроме меня, еще спят.

Вчера действительно был большой день! И не только потому, что налет оказался успешным (мы взяли больше 60 тысяч долларов), но и потому, что он состоялся в день уплаты подоходного налога. Это очень символично (так говорит Карл). Мы дали правительству понять, что далеко не всем нравится, когда у них отнимают честно заработанные деньги.

Двух парней, которые охраняли бронированный автомобиль, мне почти не жалко. Во-первых, они были беспечны и за это поплатились. А кроме того, если подумать как следует, они здорово подвели тех, на кого работали. Как сказал Карл, если бы эти двое делали свою работу как положено, сейчас они были бы живы, денежки лежали бы в броневике, а мы валялись бы на мостовой убитыми. Но получилось наоборот. Никто из наших даже не был ранен, только я сломала ноготь, когда заталкивала заложницу в отделение для перевозки денег.

Нет, я не знаю, как ее звали. Она не представилась (да мы и не спрашивали), а по телику сказали, что ее имя не будет обнародовано до тех пор, пока не отыщут ее родню. Единственное, что мне известно, это то, что она была мексиканкой или пуэрториканкой и у нее были черные с проседью волосы. В ушах у нее болтались золотые сережки в виде маленьких крестиков. Думаю, в молодости она была красива. Она, наверное, до́ смерти напугалась; когда мы уже мчались прочь, она все время плакала и что-то бормотала по-испански. Я-то испанского не знаю, но думаю, что она молилась, а может, просто просила ее не убивать.

Карл очень нервничал и все время кричал на Мела, чтобы он ехал быстрее. Мы не планировали брать заложников, а Карл очень не любит, когда что-то идет не по плану. Наверное, водитель броневика все-таки успел нажать кнопку тревоги до того, как Мел его пристрелил, потому что полицейская машина появилась очень быстро. Она словно с неба свалилась и застала нас врасплох.

Эта мексиканка не имела никакого отношения ни к броневику, ни к перевозке денег. Она просто случайно проходила по улице — так сказал диктор в новостях.

Карл опомнился первым; он схватил ее за руку, толкнул ко мне и велел затолкать в фургон, пока он разберется с легавыми. После этого он несколько раз выстрелил в полицейских, а они, увидев, что мы взяли заложника, не стали нам отвечать. Одного Карл все-таки ранил — сейчас он в больнице, в критическом состоянии. По телику показывали целую толпу легавых, которые явились навестить раненого товарища. Когда Карл это увидел, он захохотал и сказал, мол, жаль, мы не можем устроить налет на больницу и положить их всех разом, чтобы в будущем у нас было меньше проблем с копами.

Так вот, насчет мексиканки… Карл велел ей заткнуться, но она продолжала плакать и что-то бормотать на своем языке. Вскоре у нее началась самая настоящая истерика — во всяком случае, я так думаю, потому что она больше не произносила отдельные слова, а просто выла. Слушать это было просто ужасно! Но еще страшнее оказался звук выстрела. Он показался мне совершенно оглушительным, потому что мы все были внутри броневика, а в замкнутом пространстве звуки кажутся намного громче. После того, как Карл застрелил эту женщину, у меня еще долго звенело в ушах. Наверное, у Карла и Мела — тоже, потому что мы трое довольно долго молчали и не произносили ни слова.

Труп мы оставили в броневике, а сами пересели в другую машину, которую Карл приготовил заранее. Правда, я прикасалась к женщине, так что на ее одежде могли остаться какие-то следы, улики, которые помогут копам нас выследить. За десять с лишним лет, что мы занимаемся НАШИМ ДЕЛОМ, полиция и федералы здорово навострились отыскивать улики и всякое такое. Рано или поздно они выйдут на наш след.

Иногда мне хочется, чтобы мы могли все это бросить, забрать Джереми и уехать в какое-нибудь тихое, спокойное и красивое местечко. Жили бы как обычные люди. Как нормальная семья. Наш Джереми уже учится в третьем классе, получает только отличные отметки и играет в бейсбол в младшей лиге. Сомневаюсь, что мне когда-нибудь посчастливится побывать на его игре. Зато на прошлой неделе я целых десять минут разговаривала с ним по телефону!

Карл обещал, что в будущем месяце мы с ним повидаемся. Я все еще на это надеюсь, хотя мне кажется, что после вчерашнего Карл не захочет рисковать. К счастью, никто пока не заподозрил Рэнди и Тришу. Со стороны они и вовсе выглядят как папочка и мамочка Бивера — ну, как в той киношке[27]. Но Карл сказал — когда ты теряешь осторожность, тогда-то тебя и ловят. А если нас схватят, тогда мы уж точно никогда больше не увидим Джереми. Они запрут нас на долгие годы, может быть, навсегда. Или сразу казнят, чтобы не возиться.

Но я опять отклонилась куда-то в сторону (неудивительно, ведь я думаю о Джереми постоянно!). Так о чем я?? Ах да!.. После того как мы бросили броневик с трупом мексиканки, мы поехали на другой машине в наше секретное убежище. Когда мы добрались до места, все уже успокоились и задышали ровнее. Карл объявил прошедший день днем нашей победы — особенно после того, как пересчитал деньги.

Ну а потом началась вечеринка. Все быстро напились. Я тоже пила и курила больше обычного, потому что меня немного беспокоило, как мог Карл так спокойно застрелить ту несчастную женщину. За что? Только за то, что она слишком громко плакала. Лично я ничего против нее не имела. Да она ничего плохого нам и не сделала! Она не охраняла этот паршивый броневик. Просто она, как говорят в фильмах, оказалась не в том месте и не в то время — и поплатилась за это. Но разве она была виновата? А ее родные? На вид мексиканке было чуть за сорок, а значит, у нее, наверное, были муж, дети, может быть, даже внуки… Мне их ужасно жаль! Ничего не могу с собой поделать. Уж они-то точно не веселились вчера вечером.

Кстати, для Мела вчерашняя работенка была первой, я имею в виду — в составе «рейнджеров истины». Нам рекомендовали его как надежного водителя, у которого не нервы, а стальные канаты, и он действительно нас не подвел. Он очень быстро вывез нас из опасного района. Карл решил, что Мел достоин дополнительной награды.

Этой наградой должна была стать я.

Я очень не люблю, когда Карл позволяет другим мужчинам заниматься со мной «сами знаете чем». Просто ненавижу! Главным образом потому, что протрезвев Карл начинает злиться на меня — как будто это я все придумала. А мне это вовсе не нравится, если на то пошло. И никогда не нравилось. После этого я чувствую себя грязной, будто я в помойке валялась. А еще я думаю — раз Карл так ко мне относится, значит, он меня не очень-то ценит и может запросто бросить, если когда-нибудь нас крепко возьмут в оборот.

Но вряд ли Карл действительно меня бросит. Ведь не бросил же он меня в Голденбранче, хотя тогда я была уверена, что именно так он и поступит.

Впрочем, если Карл когда-нибудь увидит эти мои записи, головы мне точно не сносить. Я даже думать боюсь, что́ он тогда со мной сделает! В лучшем случае Карл просто отдаст меня кому-то вроде Мела — отдаст навсегда и никогда-никогда не возьмет обратно.

Глава 17

Небрежно почесывая отросшую бороду, Джереми Вессон слушал по радио вечерние десятичасовые новости. Это была местная станция, которая уделила немало внимания показаниям Уилларда Стронга, которые тот дал на утреннем судебном заседании. В этих показаниях отсутствовал значительный — протяженностью в несколько часов — временно́й отрезок, однако в целом его воспоминания и предположения достаточно точно отражали события того дня, когда Джереми убил Дарлен из дробовика, найденного в кабине пикапа, где обманутый муж спал беспробудным пьяным сном.

Пока было совершенно непонятно, поверили ли присяжные в его версию событий, однако в целом ситуация складывалась явно не в пользу обвиняемого.

Сам Джереми не имел ничего против Уилларда. То есть — ничего личного. Этот человек просто исполнял роль, для которой его избрали, и делал это хорошо. Он выглядел как преступник, вел себя как преступник, поэтому присяжным было довольно легко поверить, что он-то и есть настоящий убийца. Кроме того, Джереми подозревал, что, если бы он с самого начала не контролировал и не направлял события, Уиллард, наделенный свирепым и необузданным нравом, мог бы на самом деле убить и изменившую ему жену, и его самого.

Естественно, подобный поворот сюжета не входил в планы Джереми, поэтому он постарался принять все меры, чтобы этого не случилось. К счастью, события с самого начала развивались в полном соответствии с разработанным сценарием. Джереми надеялся, что суд скоро поставит в этом деле жирную точку, приговорив Уилларда Стронга к пожизненному заключению или к смертной казни за убийство двух человек. Именно тогда Джереми Вессон будет официально признан мертвым. Мертвым «вне всяких разумных сомнений», как любят выражаться юристы.

Впрочем, уже сейчас Джереми был доволен. Его собственная история только подтверждала тот факт, что американская государственная машина окончательно прогнила и деградировала. Еще недавно он был человеком, который, казалось, имел все, о чем только можно мечтать: красавицу-жену, двух замечательных сыновей, уважаемого и влиятельного тестя, свой дом и блестящие перспективы на будущее. Крушение этой Американской Мечты наступило после того, как его собственная страна отправила Джереми на войну, откуда он вернулся морально раздавленным, психически ущербным, склонным к саморазрушению человеком, неуклонно двигающимся навстречу бесславному концу. И вина за это, безусловно, лежала на государстве, озабоченном лишь своевременным сбором налогов да расширением сферы собственного влияния.

Чтобы воплотить в жизнь свой план, Джереми понадобилось несколько лет, в течение которых он последовательно надевал то одну, то другую маску — смотря по тому, что именно требовали от него обстоятельства. Порой вживаться в очередную роль было нелегко, но он справился и теперь мог наслаждаться результатом.

Даже служба в армии далась ему легко. Он стал неплохим морпехом и отличным снайпером. Умение метко стрелять оказалось одной из его врожденных способностей, которую Джереми довольно быстро сумел развить до требуемого уровня, а вскоре и сам стал обучать этому искусству молодых солдат. Воинское братство пришлось ему по душе, особенно когда он служил в Ираке. Джереми даже обзавелся несколькими друзьями, расставаться с которыми ему впоследствии было немного жаль. И только идея служения «Богу и своей стране», которая активно культивировалась в Корпусе, нисколько его не трогала. Джереми, впрочем, удавалось притворяться патриотом — и довольно успешно. Во всяком случае, никаких сомнений в его благонадежности ни у командования, ни среди ближайшего окружения так и не возникло.

Несколько сложнее оказалось обратить на себя внимание Амелии Нулан, а потом и сделаться ее женихом. Джереми не получил ни блестящего образования, ни аристократического воспитания, а его солдатская прямота и даже некоторая грубоватость отнюдь не были притворством. В казарме он чувствовал себя куда увереннее, чем на великосветских приемах и в бальных залах. Рэнди и Триша научили его основным правилам хорошего тона и умению вести себя в обществе, но без постоянной практики эти знания были практически бесполезны. Правда, во время службы Джереми приходилось бывать на собраниях армейских офицеров, но это все же было не совсем то. Поначалу рафинированное общество, в котором вращались отец и дочь Нулан, пугало его. Он цепенел так, как никогда: так его не пугали даже вооруженные русскими гранатометами арабы. К тому же Амелия и Дэвис были южане и придерживались неписаных законов и правил, о которых почти нигде не упоминалось, но которые были известны в Джорджии всем избранным — тем, кто принадлежал к так называемым джентльменам, к старинной аристократии. Не раз и не два Джереми готов был отступить и даже всерьез задумывался о том, чтобы оставить Нуланов в покое и найти женщину попроще. Но потом стискивал зубы и продолжал упорно добиваться своего. Амелия превратилась для него в желанный приз, который нужно было завоевать во что бы то ни стало.

Вскоре, однако, Джереми с удивлением обнаружил, что его неловкость и промахи не только не отвратили от него дочку конгрессмена, но, напротив, прибавили ему обаяния в ее глазах. Главным, по-видимому, было то, что он оказался мало похож на тех образцовых молодых «джентльменов», к которым привыкла Амелия. Именно это сначала заинтересовало ее, а потом стало даже нравиться. Ошибки, которые он продолжал допускать, несмотря на все усилия держаться на равных с теми, с кем ему приходилось сталкиваться, вызывали у нее вовсе не презрение, а напротив — желание помочь, поддержать, научить. Джереми казался Амелии достаточно искренним в своем желании завоевать ее расположение, и это тоже не могло ей не льстить. Все это он понял довольно быстро, а поняв, начал ей подыгрывать, примерив на себя маску симпатичного, преданного, но несколько неуклюжего щенка, который обещает в будущем стать надежным другом и защитником.

Эта роль, однако, таила подводные камни. Увлекшись игрой, Джереми не заметил, как влюбился в Амелию по-настоящему. Он был уверен, что никогда не будет испытывать к избалованной дочке высокопоставленного политика ничего, кроме холодного презрения, которого заслуживало все, что воплощала в себе фамилия Нулан: бесстыдное богатство, алчность и бездушие современной американской правящей верхушки. Увы, сколько он ни уверял себя, что его чувство к ней лишь видимость, что оно необходимо для маскировки его истинных намерений, ничего не изменилось. В глубине души Джереми честно признался себе, что любит ее.

А она отвечает ему взаимностью.

Ему часто хотелось, чтобы Амелия любила его не так сильно. Если бы она осуждала его поступки или, напротив, была оскорбительно снисходительной к его слабостям! Если бы она была холодна, равнодушна, нетерпима к полученной им во время войны психической травме! Тогда его задача была бы куда легче. В конце концов, он собирался сломить ее дух, а не разбить ей сердце. Но Амелия просто не давала ему такой возможности. Она была бесконечно терпелива, заботлива, нежна и переживала за него так искренне и глубоко, что Джереми готов был зубами скрипеть от бессилия и злобы.

Ничуть не меньше Джереми хотелось презирать своего тестя, его патриотизм, который он считал показным, и его идеалы, которые казались ему верхом идиотизма. Критиковать и высмеивать политические решения, которые его тесть проводил в жизнь, у него получалось. Но к самому Дэвису Нулану Джереми просто не мог испытывать ни презрения, ни враждебности. Отец Амелии оказался весьма достойным человеком — искренним, щедрым, умным и честным. К тому же власть, которой он обладал, была для него не целью, а инструментом, с помощью которого он старался улучшить жизнь простых людей — тех, кто во время выборов отдал за него свои голоса. Это последнее обстоятельство, кстати, ставило Джереми в тупик сильнее всего. Он никак не мог понять, как можно работать на государство? Ведь оно по самой своей природе противоречит интересам обыкновенных граждан, представляя собой чистое, беспримесное зло?

Но самой трудной частью плана Джереми оказалось задуманное им превращение из нежного, любящего отца в пьяницу и скандалиста, которого боялись бы собственные дети. Разыграть это было легко… но только в теории. На практике же, стоило ему увидеть их улыбки и протянутые к нему ручонки, как сердце его таяло словно кусок льда на жарком солнце. И все же Джереми преодолел себя, сумел действовать как надо, и уже очень скоро Хантер и Грант научились прятаться, как только их неистовый отец ступал на порог.

Ну ничего, уже совсем скоро он возместит им все, что ему пришлось когда-то у них отнять. И возместит сторицею!

Да, подумал он сейчас, это были непростые годы, но они остались позади. До полного осуществления его плана оставались считаные дни. Совсем скоро Уиллард Стронг будет признан виновным в убийстве своей жены и ее любовника. Наивный муж отправится либо в тюрьму, либо в специальную камеру, где ему сделают последний, смертельный укол. Как только это случится, он, Джереми Вессон, станет неуязвим и сможет безнаказанно продолжить свою борьбу. Никто не помешает ему разъезжать по всем пятидесяти штатам и сеять хаос и смерть. Ведь никто не станет разыскивать того, кто официально считается мертвым.

Фактически ему оставалось только одно дело, которое он просто не имел права оставлять недоделанным. Исполнить задуманное было нелегко, но удача ему улыбнулась, и Джереми вздохнул едва ли не с облегчением, когда все закончилось.

Вот почему он был по-настоящему потрясен, когда узнал, что женщина, найденная убитой на стоянке возле бара «У Микки» — не Амелия. У него просто в голове не укладывалось, как можно было так ошибиться и перепутать женщину, с которой он прожил много лет, с другой, совершенно посторонней. И все-таки это произошло, и теперь ему предстояло исправить свой промах.

А все потому, подумал Джереми, что он действовал без подготовки, импровизировал. Хотя обычно старался избегать непродуманных действий.

Впрочем, сначала ему казалось, что само Провидение дает ему возможность решить главную свою проблему.

В тот день разыгрался шторм, а волнение на море было таким сильным, что Джереми не решился идти в Саванну и пришвартовал свой катер у причала Сент-Нельды. За всю свою жизнь он бывал на острове считаное число раз, поэтому мог не бояться, что его там узна́ют. Даже если бы он столкнулся с кем-то, кто когда-то знал супруга очаровательной Амелии Нулан (что было маловероятно), закрывавшая пол-лица борода и низко надвинутая на глаза бейсбольная кепка, которую Джереми носил, чтобы скрыть шрам, оставшийся у него на темени после того, как он своими руками срезал с головы кусок кожи вместе с волосами, помогли бы ему остаться неузнанным. Кроме того, за пятнадцать месяцев, прошедших со дня его предполагаемой гибели, Джереми набрал тридцать фунтов веса[28], которые чисто внешне сделали его совершенно другим человеком.

Одним словом, когда в разгар шторма он встал на якорь у причала Сент-Нельды, бояться ему было совершенно нечего. Сходить на берег Джереми не спешил. Стоя в рулевой рубке, он маленькими глотками пил горячий кофе из термоса и смотрел на залитый дождем поселок, когда вдруг заметил ее.

Падающая с неба стена воды сильно затрудняла видимость. К тому же наступил вечер, а поскольку электричество на острове отключилось из-за грозы уже несколько часов назад, стоянка позади бара (в баре был автономный генератор) освещалась весьма скупо. Джереми мог бы и вовсе ее не заметить, если бы не плащ кричаще-яркой расцветки. Он хорошо его помнил — это пластиковое уродство Амелия купила в Чарльстоне и с тех пор почти не носила, хотя и не выбрасывала, держа в багажнике машины на всякий непредвиденный случай. Другого такого не было, наверное, на всем острове — Джереми не сомневался, что видит свою жену.

На протяжении всех четырехсот восьмидесяти с лишним дней, прошедших с того момента, когда Джереми швырнул останки Дарлен в вольер к голодным питбулям, он ждал подходящего момента, чтобы ликвидировать Амелию и вернуть себе детей. Похитить Гранта и Хантера, пока его жена оставалась основным свидетелем обвинения в процессе над Уиллардом Стронгом, было бы сущим безумием. В конце концов, именно ее показания должны были отправить беднягу в камеру смертников, и Джереми не собирался этому мешать. Он не переставал думать о том, как лучше избавиться от Амелии, и даже разработал несколько сценариев, которые, к сожалению, требовали подходящего стечения обстоятельств. Поначалу он даже обдумывал варианты, которые позволили бы ему нейтрализовать Амелию, не убивая ее. Убивать бывшую жену ему не хотелось потому что… просто не хотелось. Но ничего путного ему в голову так и не пришло. Немного поразмыслив, Джереми решил, что слабость и мягкотелость могут повредить только ему самому. С тех пор он перестал искать бескровные варианты и сосредоточился на плане, который помог бы ему избавиться от Амелии раз и навсегда.

В конце концов, если мать навсегда уйдет со сцены и не сможет ему мешать, вернуть детей будет куда проще. Нужно действовать решительно, отбросив сантименты и размышления о том, насколько это будет справедливо или не справедливо.

Джереми прекрасно знал, что, чрезмерно увлекшись планированием, можно запросто упустить удобный случай, который иногда предоставляет естественный ход событий. Когда удача сама идет в руки, нельзя отворачиваться. Нужно хватать свой шанс, пока есть такая возможность, иначе в дальнейшем ситуация может обернуться так, что не помогут самые изощренные замыслы.

Вот почему, едва увидев мелькнувший на стоянке знакомый красный дождевик с дурацкими желто-белыми цветами, Джереми отставил в сторону свой кофе, нашарил в ящике с инструментами увесистый молоток и сунул за пояс джинсов. Через минуту он был уже на причале. Джереми знал, что в такой ливень любой человек, который со всех ног бежит к ближайшему укрытию, ни у кого не вызовет подозрений. Но обстоятельства сложились еще лучше, чем он мог вообразить, — ему навстречу вообще никто не попался, поэтому парковки позади бара Джереми достиг никем не замеченный.

Присев в тени за мусорным контейнером, он стал ждать, пока она выйдет из универсального магазина и пройдет мимо него. Прошло всего несколько минут, и знакомый дождевик снова мелькнул в дверях универмага, но — проклятье! — она была не одна. Рядом с ней шел высокий, широкоплечий мужчина, которого Джереми уже видел вчера: днем он играл на пляже с его детьми, а вечером сидел с Амелией на веранде ее коттеджа.

Пряча лица от дождя и огибая лужи, оба быстро прошли к ее машине. Мужчина что-то сказал, и Амелия — теперь Джереми уже не сомневался, что это именно она, — рассмеялась и, открыв переднюю дверцу со стороны пассажира, бросила на сиденье сумочку. Мужчина открыл заднюю дверцу и сгрузил в салон несколько пакетов с покупками, после чего они коротко попрощались. Через минуту мужчина вернулся в универмаг, а Амелия стала обходить машину сзади, чтобы сесть за руль, но на половине пути обронила ключ зажигания и наклонилась, чтобы его поднять.

Джереми понял, что лучшего момента у него не будет. Выскакивая из-за мусорного бака, он не думал ни о ее глазах, ни о губах, ни о ее великолепном теле, которое ему так нравилось обнимать. Он не думал ни о ее милой улыбке, ни о ее музыкальном смехе и очаровательных морщинках, которые появлялись на лбу Амелии, когда она о чем-то задумывалась. Сейчас она была для него просто целью, ничем не отличаясь от тех совершенно чужих мужчин и женщин, которых он брал на мушку Ираке и в Афганистане, чтобы с расстояния в несколько сот ярдов вогнать им в лоб пулю.

Цель должна быть уничтожена.

Амелия должна умереть.

Он услышал негромкий хруст, почувствовал, как подалась под ударом кость. Сама она, скорее всего, так и не успела ничего заметить или почувствовать. Мгновение спустя она уже лежала вниз лицом на мокром асфальте, где ее кровь смешивалась с дождевой водой.

Не тратя времени даром, Джереми схватил ее за лодыжку и, оттащив за мусорный контейнер, поправил на голове пластиковый капюшон. А еще через минуту он уже снова был в рулевой рубке своего катера. Дело было сделано. Все оказалось куда проще, чем он думал. Да и управился он быстро — его кофе даже не успел остыть.

Сегодня утром Джереми узнал имя мужчины, который едва все не испортил. Его звали Доусон Скотт, журналист, работающий на какой-то известный журнал. Все это Джереми услышал, когда завтракал жареным картофелем и сосисками в кафе для водителей грузовиков на шоссе И-95. Над барной стойкой, за которой он сидел, был смонтирован на кронштейне телевизор, по которому как раз передавали последние новости.

Одним из сюжетов была пресс-конференция Шерифской службы округа. Полицейский пресс-секретарь вертелся как у́ж на сковороде, но когда журналисты нажали на него как следует, вынужден был признать, что их коллега Доусон Скотт был задержан и провел ночь в тюрьме по подозрению в убийстве молодой женщины на острове Сент-Нельда. Он также добавил, что Скотта отпустили под залог, но у следствия еще остается к нему несколько вопросов.

При этих словах Джереми едва сдержался, чтобы не расхохотаться.

Впоследствии он узнал, что копы задержали еще какого-то парня, имя которого он сразу забыл — для него это было совершенно не важно. Самое главное, что никто не искал воскресшего из мертвых Джереми Вессона.

И даже когда он окончательно убедился, что убил не ту женщину, его настроение испортилось не слишком надолго. Досадно, что теперь придется выдумывать новый способ разделаться с Амелией. Ведь пока он этого не сделает, он не сможет покинуть убежище в лесу, которое успело ему осточертеть. Гнилые, сочащиеся сыростью дощатые стены, продавленная пружинная койка, чихающий электрогенератор и походная плитка, от которой воняло газом, даже когда он ее не использовал, — все это серьезно действовало ему на нервы, но хуже всего были насекомые. Наверное, во всей Южной Каролине не нашлось бы ни одного сверчка или таракана, который не побывал бы в его хижине. Названий большинства насекомых, которых ему приходилось выметать за порог каждый раз, когда он туда возвращался, Джереми не знал и не стремился узнать. С омерзением орудуя веником из наломанных в ближайших кустах веток, он думал только о том, когда же наконец он сможет убраться отсюда насовсем.

Единственное достоинство его лесного жилища заключалось в том, что о его существовании никто не знал, — отыскать его в глуши было чрезвычайно трудно.

Вот почему, когда Джереми выключил приемник и услышал на крыльце чьи-то шаги, он действовал быстро и чисто рефлекторно. Одной рукой он рванул грязный шнурок выключателя, и единственная лампочка под потолком погасла. Другой рукой Джереми выдернул из-за ремня пистолет и, шагнув к входной двери, прижался к стене сбоку от нее.

Патрон уже был в патроннике пистолета — эта привычка не раз выручала его в Афганистане, и он не изменил ей и теперь. Бесшумно сняв оружие с предохранителя, Джереми поднял его на уровень подбородка и, затаив дыхание, прислушался.

Через мгновение ручка двери чуть повернулась, и снова наступила тишина, однако она не могла обмануть Джереми. Он знал, чувствовал, что на крыльце кто-то стоит. Ощущение чьего-то присутствия посылало в его мозг сигналы опасности, и в конце концов Джереми решил действовать. Черта с два он позволит какому-то легавому просто прийти и арестовать его. Сначала они выяснят, кто из них лучше стреляет.

И, ухватившись свободной рукой за ручку двери, Джереми приоткрыл ее резким рывком, одновременно просовывая в щель ствол пистолета.

Ствол его оружия остановился в дюйме от головы пришельца.

С шумом выдохнув воздух, Джереми опустил пистолет.

— Черт побери, папа, я чуть было тебя не пристрелил!

* * *

Когда Хедли ворвался в кухню через заднюю дверь, вид у него был крайне встревоженный. Взгляд его скользнул по сторонам, потом остановился на лежащей на столе обертке от шоколадного батончика.

— А еще шоколадка есть? — спросил он.

— Нет. Больше нет, — ответил Доусон.

— Вот черт! — воскликнул Хедли. — Похоже, к самому важному-то я опоздал!

Амелия предложила заварить ему какао, и Хедли кивнул.

— Спасибо и на этом. — С этими словами он придвинул к столу стул и сел.

— Ну, как дела? — спросил он, адресуя вопрос Доусону, и тот коротко пожал плечами:

— Нормально. А почему ты все время об этом спрашиваешь?

Хедли открыл рот, словно собираясь что-то ответить, но передумал. Повернувшись к Амелии, он поинтересовался, что поделывают ее дети и как они себя чувствуют.

— Когда их привезли, они, конечно, были слишком перевозбуждены, но сейчас, к счастью, оба спят. Правда, чтобы их усыпить, пришлось прочитать им целых две истории на сон грядущий.

— Думаю, они были рады, что мамочка снова с ними и укладывает их спать.

— Вообще-то это Доусон вызвался почитать им на ночь.

Хедли посмотрел на Доусона и не отводил взгляд так долго, что тот в конце концов спросил:

— Ну что ты на меня уставился? И вообще, ты ворвался сюда так, словно за тобой черти гонятся. Что-нибудь случилось?

— Почти, — буркнул Хедли и, коротким кивком поблагодарив Амелию, поставившую перед ним чашку с какао, сказал: — Помнишь, дочка, ты говорила, что заметила какую-то лодку, которая стояла на якоре довольно далеко от берега? На нее обратила внимание и служба Береговой охраны, поскольку она торчала там несколько дней подряд. Они даже решили проверить, в чем дело, — думали, что найдут там наркотики или что-то в этом роде, но все оказалось куда прозаичнее. Как они мне сказали, один парень решил порыбачить. Ничего подозрительного они не обнаружили.

— А как называлась лодка, они записали? — насторожился Доусон.

— А как же! Судно называлось «Карамелька»… — Хедли выдержал паузу, словно ожидая, что кто-то из них воскликнет «Ага! Я так и думал!», но никакой реакции не последовало, и он был вынужден спросить:

— Никаких ассоциаций? Ни у кого?

При этом он выразительно смотрел на Амелию, но она только покачала головой:

— Насколько я знаю, Джереми никогда не увлекался рыбалкой и не любил кататься на всяких там яхтах, катерах, гидроциклах и прочем.

— А где зарегистрирована эта «Карамелька»? — в свою очередь поинтересовался Доусон.

— На Род-Айленде, — тут же ответил Хедли. — Все честь по чести, вот только человека, на чье имя она зарегистрирована, либо не существует в природе, либо он живет где-то далеко и знать не знает, что происходит с его катером.

При этих его словах Амелия и Доусон переглянулись.

— Мы пока не знаем, был ли Джереми на «Карамельке» или нет, — продолжал старый агент. — Мы сможем узнать это наверняка, только когда найдем лодку, но… Но мне не особенно верится, что это было простое совпадение. «Карамелька» стояла на якоре, фактически, напротив этого дома на протяжении нескольких дней, и как раз в это время здесь произошло несколько довольно странных событий. Кроме того, Амелии казалось, что за ней наблюдают. А еще… — Хедли отпил какао. — А еще в воскресенье вечером «Карамелька» пришвартовалась в поселке возле одного из причалов.

— Совсем рядом с тем местом, где убили Стеф! — вырвалось у Доусона.

— Точно. Парень, который дежурит на заправке, увидел ее и вышел, чтобы сказать владельцу, что ему не повезло, поскольку свет вырубился и насосы не работают…

— Я, наверное, был его последним клиентом, — вставил Доусон.

— Заправщик так и сказал Такеру, — подмигнул Хедли. — В общем, он вышел, чтобы предупредить этого парня, но владелец, — насколько заправщик видел, он был на борту один, — ответил, что бензин ему не нужен и что он просто пережидает шторм.

— А он видел, как «Карамелька» ушла в море? Во сколько это было? — нетерпеливо перебил Доусон.

— Нет. — Хедли покачал головой. — После этого заправщик закрыл лавочку и ушел домой — он живет в крошечной квартирке над магазином, который торгует наживкой и рыболовной снастью. По его словам, он немного почитал с фонарем, а потом лег спать. На следующее утро «Карамельки» уже не было — вот все, что ему известно. Впрочем, если это был Джереми… Я сомневаюсь, что после убийства Стеф он рискнул задержаться на острове. Скорее всего, он отчалил, как только утих шторм. А вот куда он направился…

Амелия слушала Хедли с напряженным вниманием. Услышав слова «убийство Стеф», она невольно вздрогнула: ее рана была еще слишком свежа, к тому же она по-прежнему чувствовала себя виноватой перед родителями девушки. Правда, Амелия очень старалась держать себя в руках. Но каждый раз, когда речь заходила о Джереми, ей начинало казаться, что она не выдержит столкновения с жестокой реальностью. Несмотря ни на что, в глубине души она никак не могла примириться с тем, что Стеф мертва, что убил девушку ее бывший муж и — самое главное — что это она должна была валяться с пробитой головой на стоянке позади бара.

Совершенное Джереми преступление поразило ее своей холодной, расчетливой жестокостью, которая в ее представлениях никак не вязалась с образом красивого улыбчивого мужчины. С ним она когда-то обменялась обручальными кольцами. В ее воображении еще жив был образ мужчины, который с неловкой нежностью держал на руках новорожденного Хантера или подкидывал к потолку визжащего от восторга Гранта. Амелия никак не могла примирить эти образы мужа и отца с образом расчетливого и безжалостного убийцы. У нее в голове не укладывалось, как ее муж, пусть даже бывший, мог оказаться настолько безнравственным и порочным человеком. Невольно она вспомнила, как бежала от него в тот день, когда он впервые ее ударил, и поняла, что на самом деле моральная деградация Джереми началась уже давно.

А может, он всегда был таким, а образы любящего мужа и нежного отца были лишь масками, которые он надевал по мере надобности.

Сколько таких масок было у Джереми Вессона? И каким было его истинное лицо? Узнает ли она это хоть когда-нибудь? И хочет ли она это знать?..

Рывком вернувшись к настоящему, Амелия услышала, как Доусон допрашивает Хедли, почему Такер только сейчас начал поиск катеров и яхт, которые стояли у поселкового причала в воскресенье.

— Вообще-то детектив опрашивал местных — всех, кто живет поблизости от причала или работает в доках, — ответил Хедли. — И заправщик говорил ему о «Карамельке», но Такер не стал разматывать эту ниточку — у него просто не было для этого никаких оснований. К тому же ты и Арнесон казались ему более перспективными вариантами расследования.

— А как выглядел капитан «Карамельки»? — спросила Амелия.

— Высокий, полноватый. И с бородой.

— Полноватый? — переспросила она. — Тогда это вряд ли Джереми.

— Набрать вес довольно легко. Почти так же легко, как отрастить бороду, — возразил Доусон. — Просто на это требуется немного больше времени, а оно-то у него как раз было.

Хедли допил какао и отодвинул чашку в сторону. Подавшись всем корпусом вперед, он сказал:

— Вот что, Амелия: мне нужно, чтобы ты рассказала мне о Джереми все, и как можно подробнее. Любая мелочь может пригодиться.

— Но я уже рассказывала…

— На этот раз ты должна вспомнить. Были ли у него друзья и враги, что он любил или не любил, чего боялся. Может быть, в разговорах он упоминал какие-то места, людей, события… Старая квитанция, которую ты нашла у него в кармане, билет в кино, упаковка спичек с названием ресторана, какие-то записи, планы поездок и так далее… Все это очень важно.

— Но… — Она слегка растерялась. — Ведь мне придется вспомнить, что случилось много лет назад…

— Я понимаю. — Хедли кивнул. — Но твой бывший муженек оказался на редкость хитрой и изобретательной сволочью. В течение многих месяцев он успешно имитировал собственную смерть. Не удивлюсь, если выяснится, что в течение всего этого срока он незаметно следил за тобой изо дня в день, а ты ничего не замечала. Джереми Вессон хочет вернуть себе детей, и ради этого…

— Этого вы не знаете!

— Верно, не знаю, но я могу предполагать. Должна же быть какая-то причина, по которой он до сих пор остается в Джорджии, хотя для него это — дополнительный риск. Должна быть какая-то причина, которая заставила его убить совершенно незнакомую ему женщину. Объяснение, на мой взгляд, может быть, только одно: он хочет избавиться от тебя, потому что именно ты стоишь между ним и его детьми.

Это были жестокие слова, и Амелия невольно бросила взгляд на Доусона в поисках поддержки, но он только мрачно кивнул.

— Мое мнение тебе известно, — тихо сказал он.

Доусон действительно говорил ей что-то подобное, но тогда она отнеслась к его догадкам как к… к вымыслу журналиста, который привык во всем видеть новые сногсшибательные сюжеты для своих статей и репортажей. Но теперь то же самое сказал ей Хедли — опытный профессионал, агент ФБР с многолетним стажем.

Амелии стало страшно.

— Да, — повторил Хедли, — Джереми нужны его дети. Чтобы добраться до них, у него есть только один путь — уничтожить тебя.

— Не надо меня пугать! — проговорила она, но голос ее дрожал.

— Мы тебя не пугаем, но… но ты должна бояться, — сказал Доусон. — Потому что этот парень шутить не любит. А на что он способен, ты знаешь. Вспомни, как он поступил с Дарлен и как расправился со Стеф. Джереми Вессон хладнокровно убил двух беззащитных женщин. Не думаю, что у него дрогнет рука, когда понадобится прикончить и тебя. Вспомни, кто он такой. Вспомни, кем был его отец.

На мгновение Амелия мысленно вернулась к фотографии Карла Уингерта, которая так надолго приковала к себе ее внимание. Он был довольно красив, но в его чертах угадывалась какая-то запредельная, нездешняя жестокость. Потом она вспомнила, каким становилось лицо Джереми, когда он, напившись, устраивал очередной скандал. И хотя никакого физического сходства между отцом и сыном она по-прежнему не улавливала, сама сила ярости делала их похожими.

— Разумеется, я сделаю все, что смогу, — сказала она и вздохнула. — Хотя бы ради детей.

Хедли, казалось, был удовлетворен ее ответом.

— Если нам немного повезет, — сказал он, — Джереми совершит ошибку, которая его погубит. Он уже допустил промах, оставив свой отпечаток пальца на дождевике Стеф. Как и его отец… — Агент сухо усмехнулся. — Этот скользкий ублюдок не оставлял следов, пригодных для дактилоскопирования — к великому сожалению всех, кто пытался его поймать. Но в конце восьмидесятых при подрыве почтового грузовика Карл использовал самодельную бомбу. Он применил взрывчатку в первый и последний раз в жизни, так как обращался с ней не очень уверенно — об этом можно судить по тому, что его мина сработала, как только Карл ее поставил. Просто удивительно, как его самого не убило! Взрывом ему оторвало большой и указательный пальцы. А на одной из деталей часового механизма нам удалось обнаружить отчетливый отпечаток его среднего пальца. Мы так и не… Что случилось? — спросил Хедли, увидев, что Доусон и Амелия уставились на него во все глаза. — В чем дело?

— Сукин сын! — прошипел Доусон и вскочил так резко, что опрокинул стул, на котором сидел. — Чертов ублюдок!

— Да в чем дело-то?! — требовательно спросил фэбээровец.

— Пальцы… ему оторвало пальцы… — заикаясь от волнения проговорила Амелия. — На какой руке?

— На левой. А что?.. — Хедли ничего не понимал.

Амелия негромко ахнула и прикрыла рот рукой. Доусон ответил вместо нее:

— Это Берни, — сказал он мрачно.

Глава 18

— Ты даже не представляешь, как я рад избавиться от этих тряпок! Наконец-то с маскарадом покончено! — Карл стащил через голову ярко-розовую гавайскую рубаху, скомкал и швырнул в мусорную корзину. Потом он вынул из глаз цветные контактные линзы и облегченно вздохнул. — Терпеть не могу эти штуки. У меня от них глаза болят… — И он отправил линзы вслед за рубашкой.

Джереми достал из ржавого холодильника две бутылки пива, свернул пробки и протянул одну из бутылок отцу.

— Я ждал тебя только завтра вечером.

— Я тоже не собирался уезжать с острова раньше завтрашнего утра, но пришлось поторопиться. — Карл сменил шорты на брюки цвета хаки. — На берегу стало слишком горячо. — В нескольких словах он рассказал сыну о появлении детективов из Шерифской службы.

— Они ведь не тебя искали, — пожал плечами Джереми. — Зачем же было спешить?

Ирония, прозвучавшая в его словах, разозлила Карла.

— Рисковать тоже нужно с умом, — сказал он сердито. — Осторожность — прежде всего, заруби это себе на носу. Как только поблизости появляются легавые, значит, пора смываться. Как можно быстрее и как можно дальше.

— Но в понедельник ты сам отправился домой к этому писателю, пока там были копы.

— В обычных обстоятельствах, я бы, конечно, и близко туда не подошел, но ты убил не ту женщину… И кстати, какого черта ты мне звонил? Совсем с катушек съехал, парень?

— Но, папа, я же объяснял насчет предоплаченных телефонов…[29] Нас невозможно по ним выследить.

— Не доверяю я этой современной технике, — проворчал Карл. — Постарайся впредь не пользоваться телефоном без крайней нужды, понял? И вообще, я тобою недоволен. Сначала ты звонишь мне и хвастаешься, что избавился от Амелии. А буквально через полчаса в мой дом стучится чертов журналист. Я открываю дверь, и кого же я вижу? Амелию! Сидит в его машине живая и здоровая! Естественно, на следующий день я пошел к нему, чтобы выяснить, что к чему и как это ты так облажался. Нет, ты объясни мне, как ты мог перепутать собственную жену с девчонкой, ее няней?!

— Мертвого человека нельзя заподозрить в убийстве, — заметил Джереми не без самодовольства, хотя обвинения старика были во многом справедливы.

— Парень, который работает на заправочной колонке, сможет тебя описать?

— Нет. — Джереми покачал головой. — Было темно. Дождь лил как из ведра. К тому же он не подходил ко мне близко. Мы обменялись всего двумя-тремя фразами с расстояния не меньше двадцати ярдов[30], а потом он сразу вернулся к себе. Лично я не разглядел, как выглядит этот парень, а уж он-то, я думаю, и подавно. В лучшем случае он мог рассмотреть только мою бороду и капюшон плаща.

— Хорошо, если так, — хмыкнул Карл.

— К тому же я больше не смахиваю на образцового солдата морской пехоты, — добавил Джереми, похлопывая себя по выступающему животу.

— Ну а как насчет катера?

— Я обо всем позаботился. Его не найдут.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Оружие?

— На дне морском.

— Мы слишком далеко зашли, чтобы позволить себе совершать ошибки, — проговорил Карл несколько более спокойным тоном.

— Не переживай, меня никто не ищет. Кстати, по дороге я купил кое-какие продукты, так что если ты голоден…

— Позже. Сейчас мне нужно подумать.

Отец и сын опустились в дряхлые кресла и довольно долго молчали, потягивая пиво. Джереми первым осушил свою бутылку.

— Как там мои ребята? — спросил он.

— Неплохо, насколько я могу судить. В последний раз я видел Хантера и Гранта в понедельник, когда подвозил их и Амелию до парома. Сегодня вечером она вернулась — одна. Я с ней разговаривал, и она сказала, что дети живут в доме ее музейного начальника.

Джереми задумчиво ковырял ногтем размокшую этикетку на пивной бутылке.

— Они… дети что-нибудь говорили обо мне?

— Нет. Во всяком случае, я ничего такого не слышал, — ответил Карл, но, заметив страдальческий оскал сына, добавил: — Они еще малы, да и ты ушел из семьи слишком давно… по их меркам. Тебе придется начинать все заново.

— Когда, по-твоему, мы сможем их забрать?

— Сперва нужно позаботиться о мамаше.

Джереми грузно пошевелился в кресле.

— Я не понимаю, почему нам просто не похитить детей и не исчезнуть? Почему обязательно нужно убивать Амелию?

— Да потому, дурья твоя башка, что она будет их искать. И не бросит поиски, пока не возьмет след или пока… Ты же был на ней женат. Кому как не тебе знать, насколько она упряма?! Полиция со временем умоет руки и спишет дело в архив. Соседи поболтают и забудут. Но Амелия не успокоится. А хуже всего, что у нее есть средства, чтобы нанять небольшую армию частных детективов, которые рано или поздно выйдут на нас. Нам это надо?.. Лично я вовсе не желаю до конца своих дней поминутно оглядываться через плечо и шарахаться от каждой тени. Уж лучше… — Он сделал резкий рубящий жест ладонью.

— Да, наверное… — согласился Джереми, но довольно вяло. Отцовские слова не вызвали в нем никакого энтузиазма.

— И чем скорее, тем лучше, — добавил Карл.

— Ты прав. — Джереми наконец поднял голову. — Раз уж мы собираемся это сделать, лучше действовать без задержек. Я… Мне нужны мои дети, мои мальчики. Если ждать слишком долго, они окончательно меня забудут.

Карл кивнул в знак согласия, хотя на самом деле уже почти не слушал сына. Он о чем-то глубоко задумался, потом вдруг воскликнул, очевидно отвечая каким-то своим мыслям:

— Нет, что-то тут не так!

— Что именно не так? — поинтересовался Джереми.

— Да вся эта ситуация! В ней есть что-то неправильное. — Карл тоже допил пиво и, отшвырнув бутылку, поднялся и принялся расхаживать по хижине из стороны в сторону. — У меня такое чувство, что я что-то упустил или недооценил. А когда что-то упускаешь из вида, непременно попадаешься.

— Амелия ведь не знает, что я жив, не так ли?

— Даже если она о чем-то догадывается, то старается этого не показывать. Когда я разговаривал с ней в последний раз, она была явно расстроена убийством этой своей… Стеф. Но в общем и целом твоя бывшая держалась как обычно. Очень тепло попрощалась со своим старым другом Берни. «Увидимся в будущем году» — так она мне сказала. Амелии, по-моему, очень нравится жить в коттедже на берегу. И детишкам тоже. Где еще они смогут целыми днями купаться и возиться в песке?.. — Карл резко остановился и даже прищелкнул пальцами. — А куда ты дел фотографии?

— Положил в нижний ящик стола.

— Ты уверен, что меня на них нет?

— Уверен. Я проверил это в первую очередь, ведь я знаю, как ты относишься к нашим фото. Мама говорила мне — как-то раз, когда я был маленьким, она сфотографировала меня на память, а ты увидел и ужасно рассердился. Она говорила — ни до этого случая, ни после она никогда не видела тебя таким… в такой ярости.

Карл кивнул. Сильнее всего он разозлился на Флору вовсе не в тот раз, но Джереми вовсе не обязательно было знать про тот случай. Шагнув к письменному столу, он достал из ящика пачку сделанных Доусоном фотографий и, разложив их на столешнице, стал внимательно рассматривать.

— Какого черта ты их вообще взял? — проворчал он, когда Джереми тоже подошел и встал с ним рядом. — Это было глупо… и небезопасно.

— Я знаю, — кивнул Джереми. — Но мне стало любопытно. Когда вы все уехали, я вдруг увидел, как этот журналист бежит к крыльцу и кладет что-то под коврик. Одет он был не по-пляжному. Было ясно, что он тоже поедет в поселок и вернется не скоро. Вот я и решил посмотреть, что там такое… Да ты не волнуйся, он не мог меня заметить. Я очень быстро обернулся.

Карл покачал головой. Он по-прежнему считал, что Джереми поступил не слишком разумно, когда отправился за фотографиями в крошечной спасательной шлюпке, имевшейся на борту «Карамельки». Эти снимки… нет, они определенно не стоили того, чтобы так ради них рисковать. Ничего особенного на фотографиях не было — только дети, играющие в песке, да Амелия, стоящая в купальнике на фоне неба.

— Я жалею только об одном, — сказал Джереми, взяв в руки особенно удачный снимок, на котором Хантер и Грант, разбрызгивая воду, мчались наперегонки вдоль берега. — О том, что он снимал в основном Амелию, а не детей.

— Зачем ему вообще понадобилось их фотографировать? — задумчиво спросил Карл. — Ты проверил его по своему компьютеру?

— Да. И мне даже не пришлось особенно стараться. Он — тот, за кого себя выдает. Доусон Скотт, известный журналист, обладатель множества престижных профессиональных наград. Его последний крупный репортаж был о войне в Афганистане. Насколько я понял, он провел там несколько месяцев и только недавно вернулся.

— Тогда что он делает на Сент-Нельде? — спросил Карл.

— Помимо того, что подбивает клинья к Амелии?.. — уточнил Джереми, беря в руки другой снимок.

— Она, кстати, отвечает ему взаимностью, — сухо заметил Карл.

— Вот как?!

— Точно не скажу, но там определенно что-то есть. Когда я рассказал ей, что видел журналиста со Стеф, она явно расстроилась.

— Она с ним спит?

— А тебе не все равно?

— Мне наплевать, просто… просто я был бы очень удивлен, если бы узнал, что они трахаются. Последняя беременность убила в Амелии всякое желание.

Карл вовсе не был уверен, что Джереми так уж безразличны отношения Амелии и Доусона, однако он оставил комментарии при себе. Его собственное беспокойство по поводу журналиста было куда сильнее, хотя вызвавшие его причины и были совершенно иными.

— Мне очень не нравится, — проговорил он задумчиво, — что этот писатель вдруг появился на острове, поселился в доме по соседству с твоей бывшей женой и стал заигрывать с ней и с мальчишками. По-моему, это неспроста.

— Ты же сам говорил, что он пишет статью обо мне, Уилларде и Дарлен.

— Так-то оно так, но…

— Что тебя смущает?

— Сам не знаю, — пробормотал Карл. — И это-то беспокоит меня сильнее всего.

— По-моему, вполне логично предположить, что Доусон захотел узнать у Амелии подробности нашей совместной жизни. Как это у них называется — эксклюзивная информация?..

— В общем-то, ты все говоришь верно, но… Сдается мне, этот журналист что-то уж очень старается. Если он действительно пишет о процессе, то… Далеко не каждый репортер отправился бы на наш маленький остров только для того, чтобы получить эксклюзивную информацию. В конце концов, взять у Амелии интервью он мог и в Саванне.

Джереми хохотнул.

— Ради своих статей этот парень поехал даже в Афганистан, а там, знаешь ли, постреливают. В отличие от Сент-Нельды.

Карл резко повернулся к сыну. Должно быть, в его лице было что-то такое, что Джереми сразу перестал улыбаться.

— Ты что же, смеешься надо мной?

— Нет, папа.

— Или ты думаешь, что у меня начинается старческое слабоумие?

— Нет! Конечно нет!

— Может быть, тебе кажется, что ты умнее меня?

— Да нет же! Говорю тебе…

— Я знал много людей, которые считали себя умнее, чем я. Они не слушали, что́ я им говорил, и знаешь, к чему это их привело? Они либо мертвы, либо каждый день отбиваются от гомиков в федеральных тюрьмах.

— Но, пап, я просто…

— Запомни, Джереми: тот день, когда ты решишь, что ты умнее меня…

— Я никогда!..

— …может стать твоим последним днем на свободе. — Стараясь придать больший вес своим словам, Карл довольно болезненно ткнул Джереми в грудь указательным пальцем правой руки (левая у него была искалечена). Еще несколько мгновений он смотрел сыну прямо в глаза, давая тому возможность как следует запомнить сказанное. Потом убрал палец и отвернулся.

— Ну вот, теперь и поесть можно, — проговорил он.

Они перекусили бутербродами с мясом и сыром и выпили еще по бутылке пива. Старый холодильник работал кое-как, поэтому мороженое немного подтаяло, но на его вкусе это почти не сказалось. После плотного перекуса они налили себе по чашке кофе и, вернувшись в кресла, продолжили разговор.

— Знаешь, сын, я порой раздражаюсь, ворчу. Но это только потому, что забочусь о тебе, о твоей безопасности. Думаешь, не знаю, как тебе хочется поскорее вернуть мальчиков? Да я и сам жду не дождусь, когда же мы наконец сможем быть вместе!

— Надеюсь, Британская Колумбия им понравится. Помнишь, мы ездили туда ненадолго? Теперь мне кажется, что это были лучшие дни в моей жизни! — отозвался Джереми мечтательным тоном.

Когда-то много лет назад, когда Джереми еще учился в школе, Карл действительно согласился немного пожить вместе с Вессонами (теперь даже он называл Рэнди и Тришу именно так, и никак иначе) в сельской местности близ Ванкувера. Они сняли небольшой дом на озере и целыми днями купались, ловили рыбу, нежились на травке и устраивали пикники на берегу. Поначалу Карл и Флора собирались провести там две недели, но уехали уже на шестой день. Флоре очень не хотелось расставаться с Джереми, но Карл был не в силах справиться с разыгравшейся подозрительностью. Его бросало в дрожь даже при виде форменных мундиров лесных объездчиков, патрулировавших окрестности и ничем ему не угрожавших. Впрочем, ничего удивительного в этом, наверное, не было: за свою жизнь Карл никогда не оставался на одном месте слишком долго.

— Это были мои последние школьные каникулы перед выпускным классом, — добавил Джереми задумчиво. — Последнее лето, когда я чувствовал себя ребенком.

— Да, — отозвался отец. — Тебе пришлось взрослеть быстрее, чем другим.

Джереми не ответил. Отпив кофе, он надолго погрузился в мрачную задумчивость, впадая в которую он становился похожим на Флору. У нее тоже бывали такие приступы беспричинной хандры, которые Карла всегда раздражали.

Поднявшись, Карл снова принялся расхаживать из угла в угол. Джереми некоторое время следил за ним исподлобья, потом спросил:

— Как твое бедро? Болит?

— Нет.

— Тогда почему ты все время морщишься?

— Мне по-прежнему кажется, что я упускаю что-то важное, и это меня беспокоит. Очень беспокоит.

— Но что это может быть?

Карл оскалился.

— Будь я проклят, если понимаю. Но дай мне срок, и я узна́ю.

Глава 19

Первым, кого Амелия увидела, когда утром спустилась в кухню, был Доусон. Повернувшись к ней спиной, он склонился над кухонным столом, пристально наблюдая за тем, как свежесваренный кофе из кофемашины тонкой струйкой стекает в кофейник.

— Медитируешь?.. — пошутила Амелия, поймав себя на мысли о том, что картина, которую она застала, почему-то не вызывает у нее никакого протеста. — Вообще-то эта штука работает очень медленно.

Услышав ее голос, Доусон обернулся и выпрямился.

— Я знаю. Это уже второй кофейник.

— Второй? — Амелия слегка удивилась. — Когда же ты встал?

— Несколько часов назад.

— Несколько часов? Ты что, совсем не спал?

— Ну, может быть минут двадцать-тридцать.

Она немного подумала.

— Я так и знала, что диван для тебя слишком короток. Напрасно ты не лег в комнате. Там, по крайней мере, есть нормальная кровать. — Вчера Амелия предложила ему занять комнату Стеф, но Доусон наотрез отказался.

— Диван здесь ни при чем, — хмуро признался Доусон.

— Опять кошмары? — догадалась она.

Его взгляд скользнул по ее фигуре, и там, куда он падал, Амелия ощутила что-то вроде легких мурашек.

— Нет. Должно быть, вчера я немного переволновался…

— Я тоже.

Он вопросительно изогнул бровь.

Амелия шагнула к буфету, чтобы достать кофейную чашку, но Доусон одним стремительным движением подошел сзади, зажав ее между собой и буфетной полкой. Отведя в сторону ее волосы, он уткнулся лицом ей в шею чуть ниже уха.

— Чем я заслужил такое? — прошептал он.

Его губы прижались к плечу Амелии, и она машинально наклонила голову, не давая ему развить успех.

— Что именно ты заслужил? — осведомилась она.

— Два у́тра подряд ты появляешься передо мной только что со сна — свежая и румяная, словно ты только что славно потрахалась или собираешься это сделать. А мне ужасно хочется быть тем мужчиной, благодаря которому на твоем лице появилась эта улыбка.

С этими словами он развернул ее лицом к себе и крепко обнял. Амелия не сопротивлялась. Одного этого движения оказалось достаточно, чтобы ей захотелось самой прильнуть к нему, почувствовать прикосновение его обнаженной груди к своей. В следующее мгновение их губы соединились в поцелуе, и Амелия услышала, как кто-то из них — возможно, она сама — издал хриплый стон, в котором смешались удовлетворение и голод. Несколько раз они ненадолго отрывались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, а потом, лишь слегка изменив положение головы, возобновляли свой поцелуй. Какое-то время спустя Доусон слегка отодвинулся, так что его губы едва касались ее, но и эти легкие и чрезвычайно приятные прикосновения подействовали на Амелию как самое крепкое вино. Даже когда он колол ее своей щетиной, она не отстранялась, а напротив, сильнее наклоняла голову, стараясь дотянуться до него.

Его руки заскользили по ее спине, а с губ сорвался короткий звук, в котором было столько желания, что на мгновение Амелия даже замерла. Она уже забыла, как это бывает, а Доусон уже спустил с ее плеча бретельку топика и целовал в ямку над ключицей. Это было очень приятно, и Амелия едва не задохнулась от удовольствия. Что-то, однако, заставило ее опомниться. Чуть отстранившись, она наполовину произнесла, наполовину простонала:

— Д-доусон…

— Мм-м?..

— Мы не можем…

— Я знаю, — согласился он, но продолжал целовать ее ключицу, постепенно опускаясь все ниже к заветной выпуклости.

— Мы правда не можем… — повторила она замирающим голосом.

— Я знаю… — Его ладонь слегка прижала грудь Амелии, отчего выпуклость над вырезом топика стала больше, и он потерся о нее своей шершавой щекой, а потом поцеловал широко раскрытым ртом. Она уже давно чувствовала его нарастающее возбуждение, но сейчас Доусон прижался им к ее лону. Амелия невольно ахнула — таким сильным было нахлынувшее на нее желание.

— Доусон, я серьезно! Нет! Нельзя!..

Он замер, потом поднял голову и посмотрел на нее. От возбуждения его глаза слегка остекленели, и все же он сумел совладать с собой и медленно кивнул. Руки его безвольно упали, и он отступил на шаг. Так они и стояли, с трудом переводя дыхание и пристально глядя друг на друга.

— Боишься, что нас увидят… — Доусон жестом показал на большое кухонное окно. — Ну, полицейские, которые нас охраняют?

— Это тоже, но… — Амелия сглотнула. — Даже если бы там никого не было, я бы не стала… Дело не в них, а в детях. Пока они в доме… Я знаю, что это старомодно и ужасно несовременно и ты, наверное, будешь надо мной смеяться, но… Я пообещала себе, что не буду… В прошлый раз тоже ничего не было бы. Я знаю, что сумела бы справиться с собой до того, как дело зашло слишком далеко, так что… В общем, извини.

— Ничего, все нормально.

— Нет, не нормально. Абсолютно не нормально, я знаю, но… Я должна думать о детях, они у меня очень впечатлительные. Правда, ты очень им понравился, но я все равно не могу…

Приложив палец к ее губам, Доусон заставил Амелию замолчать, потом вернул на место бретельку топика и положил ладони ей на плечи.

— Я все понимаю, — сказал он серьезно.

— С твоей стороны это очень… очень…

— Порядочно? — предположил он с кривоватой усмешкой. — Можешь на меня положиться, Амелия. Мое слово — скала. Раз я обещал, то…

Она улыбнулась:

— Даже не представляю, как тебе удалось остановиться!..

Его улыбка поблекла. Доусон коротко вздохнул и убрал руки с ее плеч.

— Уж во всяком случае не из-за мальчиков.

— Нет?

Он покачал головой.

— Тогда почему?..

Доусон несколько мгновений смотрел в сторону, потом его обведенные темными тенями глаза снова впились в ее лицо.

— Потому что мне не хотелось тебя сломать.

* * *

Забрав из гостиной свои носки и ботинки, которые сиротливо валялись возле не полюбившегося ему дивана, Доусон отправился наверх с намерением воспользоваться одной из ванных комнат. К тому моменту, когда он принял душ и привел себя в порядок, Хантер и Грант уже встали. Звук их голосов привел Доусона в кухню, где вся семья, к которой присоединился и Хедли, сидела за столом и завтракала.

— Смотри, Доусон, пончики! — приветливо окликнул его Грант, показывая на центр стола, где действительно стояла большая белая коробка, полная румяных, хорошо поджаренных пончиков. — На!.. — добавил он и, выудив из коробки покрытый розовой глазурью и карамельной крошкой пончик, протянул его своему взрослому другу.

— Так не делают, Грант, — одернула сына Амелия. — Ты должен был предложить Доусону всю коробку, чтобы он сам выбрал пончик, который ему нравится.

Но Грант лишь покосился на мать и продолжал протягивать Доусону угощение. Он держал пончик довольно крепко, отчего глазурь и карамельная крошка почти осы́пались, но Доусон не отказался бы от него за все сокровища мира.

— Спасибо, Грант. Я как раз такой и хотел, — сказал он и, взяв пончик в руку, откусил огромный кусок. Свободный рукой он взъерошил мальчугану волосы.

— Это он привез, — объяснил Хантер, показывая на старого фэбээровца пальцем. — Его зовут дядя Хедли.

Хедли, откинувшись на спинку стула, небрежно потягивал из большой кружки горячий кофе, но Доусон знал, что это фикция. Крестный только выглядит расслабленным. Его взгляд, зоркий и внимательный, как у орла, не упускал ни малейшей подробности. Возможно, он даже заметил легкое красное пятнышко на горле Амелии — в том са́мом месте, где Доусон нечаянно уколол ее своей щетиной.

— Мама не разрешает нам есть на завтрак пончики. Только иногда, по субботам, — добавил Хантер. — Но сегодня она разрешила, потому что дядя Хедли их все равно уже привез.

— В таком случае угощайтесь. — Доусон облизал приставшую к пальцам глазурь. — Отличные пончики!

До этого момента он и Амелия избегали смотреть друг на друга, и Хедли, безусловно, это тоже заметил. Сейчас, едва взглянув на Доусона, она предложила ему кофе и попыталась встать, чтобы достать чашку, но он остановил ее решительным взмахом руки:

— Сиди, я сам о себе позабочусь.

Он действительно довольно быстро разыскал в буфете чистую чашку, наполнил ее кофе из кофейника и, прислонившись к буфетной полке, стал пить его маленькими глотками, пока дети жадно поглощали запретные пончики. Когда они насытились, Амелия отправила обоих мыть руки и умываться — мальчишки изрядно перепачкались глазурью. После непродолжительных препирательств («Но мы сегодня уже умывались, мама!») оба ушли наверх, и Амелия сказала, вытирая стол влажной губкой:

— Пончики с утра — это как раз то, что нужно детям, мистер Хедли. Да в каждом из них содержится такая порция сахара, какой достаточно на неделю взрослому мужчине!

— Ничего страшного. Потом мы что-нибудь придумаем, чтобы они потратили лишние калории, — хладнокровно парировал Хедли.

— Спасибо. Это было бы очень неплохо.

— Ну а пока нам троим нужно поговорить.

— Нет уж, — возразила Амелия, — сначала я должна чем-то занять детей, иначе никакого разговора не получится.

Все, что она вчера погрузила в машину, ей пришлось снова выгрузить и разложить по местам. Зато теперь Амелия довольно быстро отыскала DVD-проигрыватель и подключила к телевизору, чтобы поставить малышам диск с какой-нибудь детской киношкой. Пока она этим занималась, Доусон подсел к столу и заглянул в коробку, в которой еще оставалось несколько пончиков.

— А с баварским кремом есть? — спросил он Хедли.

— Извини, нет.

— Ну и ладно. Этот тоже сойдет. — И Доусон взял в руку пончик, посыпанный сахарной пудрой.

— Ну и как прошла ночь? — поинтересовался крестный.

Этот вопрос заставил Доусона немедленно ощетиниться.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду твою наркотическую ломку.

— Я же сказал тебе — я не чертов наркоман!

— А твои кошмары?

В ответ Доусон неопределенно пожал плечами. В принципе, это движение могло означать что угодно, но Хедли уверенно сказал:

— Ну да… Ты совсем не спал, поэтому и кошмары тебя не беспокоили.

Доусон снова пожал плечами. Догадливость Хедли его не удивила: крестный хорошо его изучил и мог определить степень усталости по осунувшемуся, бледному лицу и темным кругам под глазами. Никаких чудес, обычная дедукция, Ватсон!..

— Знаешь, мне иногда кажется, что если она когда-нибудь увидит тебя в нормальном виде, то пройдет мимо и даже не обернется. Должно быть, ее привлекает твое сходство со свежим зомби.

Доусон доел последний кусок пончика и стряхнул с пальцев сахарную пудру.

— Ты все время пытаешься меня уколоть. Или жизни научить. У тебя что, нет других, более важных дел?

— А разве это не важно — выяснить, откуда взялись кошмары, которые тебя преследуют?

— Что-то я не помню, чтобы я говорил, будто меня преследуют кошмары.

— Но ты этого и не отрицал.

Вместо ответа Доусон сложил руки на груди в надежде, что этот жест скажет Хедли больше, чем любые слова. Крестный, однако, не собирался оставлять его в покое.

— Когда же ты, наконец, расскажешь мне, что такого случилось с тобой там, в Афганистане? Почему ты так боишься спать?

Прежде чем ответить, Доусон медленно сосчитал до десяти, потом пошевелился на стуле, слегка изменив позу. На языке тела это движение должно было означать, что он предпочел бы поговорить о чем-нибудь другом.

— Когда ты в последний раз звонил Еве?

— Сегодня утром.

— Как она?

— Волнуется. Как и всегда.

Доусон хмыкнул:

— Еще бы! Она отлично знает, что, когда ее нет поблизости, ты сразу начинаешь питаться как попало. Например, налегаешь на высококалорийные и чрезвычайно вредные пончики, вместо того чтобы смиренно жевать капустный салат.

— Она волнуется не обо мне, дурачок, а о тебе.

— Тогда скажи ей, что она напрасно переживает. Со мной все в порядке. Впрочем, я вам обоим это уже говорил.

Хедли тяжело вздохнул:

— Знаешь, я жалею, что послал тебя сюда. Мне не следовало этого делать.

— Поздновато ты спохватился. Я уже здесь. — Доусон усмехнулся.

— Знаю. — Хедли окинул Доусона многозначительным взглядом, потом посмотрел поверх его плеча в направлении гостиной, откуда доносились голоса детей, споривших, какое кино они будут смотреть. — Как она?

— Этой ночью она спала одна, если ты об этом.

— Я не об этом.

Доусон знал, что чем больше он будет оправдываться, тем сильнее Хедли станет на него нажимать, поэтому постарался ответить на вопрос так, словно до него не дошел его скрытый подтекст.

— Как?.. Она крепче, чем кажется. Храбрее. У нее внутри есть стержень.

— Что ж, это хорошо. Потому что я боюсь: прежде чем все закончится, ей могут понадобиться все ее храбрость и стойкость.

Прежде чем Доусон успел спросить, что, собственно, означает эта загадочная реплика, в кухне снова появилась Амелия. Опустившись на стул, она испустила вздох облегчения.

— Ну вот, все в порядке, — сказала она. — Только я все равно попрошу вас, мистер Хедли, быть по возможности кратким. «Человек-паук» не займет их надолго, а после кино я обещала им прогулку и веселую игру на берегу.

— Я их прекрасно понимаю, — отозвался Хедли. — Сам бы с удовольствием потусил на берегу…

— Они хотят играть с Доусоном.

Хедли удивленно приподнял брови и повернулся к своему крестнику, ожидая от него каких-то комментариев, но их не последовало. Доусон сказал только:

— Давай не будем терять драгоценное время. Говори, что́ ты хотел сказать.

Хедли нетерпеливо завозился на стуле — он был явно недоволен тем, что Доусон уходит от ответа, но, по-видимому, решил, что сейчас у них действительно есть темы поважнее.

— Я хотел сообщить, что вчера поздно вечером Берни Кларксон переправился на пароме на континент.

— Он говорил, что собирается ехать в Чарльстон, — напомнила Амелия.

— Но туда он не поехал. Во всяком случае, не на своей машине. Наши люди обнаружили его автомобиль на общественной парковке в нескольких кварталах от паромного причала. Никаких следов Берни, естественно… За машиной будут присматривать, но я думаю — он к ней больше не вернется.

— Почему вы так думаете? — удивилась Амелия. — Он же не знает, что мы его… что мы его разоблачили.

— Ну, во-первых, номер на его машине — поддельный. Точнее, недействительный. Государственные номера этого образца не используются в Мичигане уже несколько лет, но в здешних краях об этом мало кто знает. Кроме того, Карл прекрасно потрудился, изменив на номере срок действия, так что подделку трудно распознать даже вблизи. Идентификационный номер на двигателе спилен, так что восстановить его будет довольно трудно. И конечно, никаких отпечатков пальцев он не оставил. Руль, приборная панель, дверные ручки — все тщательно вытерто.

— Разве на парковке нет охраны? — удивился Доусон.

— Нет. Ее обслуживают только «счетчицы»[31], которые приезжают на стоянку всего несколько раз в день. Чтобы оставить там машину, нужно опустить в аппарат деньги или вставить кредитную карточку и получить квитанцию, которую затем следует оставить под лобовым стеклом. Берни оплатил стоянку на сутки вперед. По штампу на квитанции мы установили, что он прибыл на континент еще вчера вечером — за пятьдесят минут до того, как наша команда высадилась на остров, так что фора у него приличная.

— А камеры безопасности его не засекли?

— На причале действительно есть несколько камер, которые засняли, как Берни съезжает с парома, но это все. — Хедли повернулся к Амелии: — Все эти коробки и сумки, которые он при тебе укладывал в свою машину — все они оказались пустыми или с ненужным тряпьем. Это была просто показуха.

— Как и больное бедро, — мрачно заметил Доусон. — Впрочем, насчет этого он неплохо придумал. — Он кивком показал за окно, на дом, в котором жил Берни. — А с этим что?

— Эксперты до сих пор там работают, но пока ничего существенного или важного мы не нашли. Разумеется, в доме полно отпечатков, но я сомневаюсь, что хоть один из них принадлежит Карлу.

— Как так? — не понял Доусон. — Не мог же он постоянно ходить в резиновых перчатках! Да я и сам видел…

— Я готов поставить свое левой яйцо — извини, Амелия, — что мы не найдем там отпечатков, которые можно будет со стопроцентной уверенностью идентифицировать как принадлежащие Карлу, — поправился Хедли. — Я же говорил, что у нас есть только отпечаток среднего пальца его левой руки.

— Ну а волоски в стоке ванны или душевой кабинки?

— Их уже собрали, как и ороговевшие чешуйки кожи с простыни, но… У нас же нет образцов ДНК Карла. — Он вздохнул. — Уж поверь, если бы его было так легко поймать, он бы уже давно оказался за решеткой.

— А его дом в Мичигане? — спросила Амелия.

— На указанной улице нет дома с таким номером.

— Вот как? — удивилась она. — Но ведь я посылала ему открытки, когда поздравляла с Рождеством, и ни одна не вернулась обратно.

Хедли пожал плечами:

— Я пока знаю только одно: дома с таким адресом не существует, как не существует адреса электронной почты, который он оставлял мисс Демарко, чтобы она передала его тебе.

— Если он снимал этот коттедж, — сказал Доусон, — в риелторской фирме должны были остаться какие-то записи.

— Я подумал об этом в первую очередь. Вчера ночью мы вытащили управляющего местным отделением фирмы из постели и предъявили ордер на обыск. Сначала он был очень недоволен — ему явно не хотелось выдавать нам персональную информацию о постоянном клиенте. Пришлось напомнить ему об ответственности за «препятствование отправлению правосудия», после чего он признался, что Берни Кларксон всегда оплачивал аренду денежным поручением[32].

— Это как в «Семь-Одиннадцать»?[33]

— Почти. Я спросил управляющего, не показалась ли ему странной подобная манера расплачиваться, на что придурок ответил: «Ну, он же из Мичигана!» Можно подумать, это объясняет, почему клиент не платит кредитной карточкой или чеком! Как бы там ни было, наш маленький друг с Верхнего полуострова[34] не оставил никакого «бумажного» следа, по которому могли бы пройти наши специалисты. — Хедли снова повернулся к Амелии: — Скажи, дочка, ты не заметила — он всегда приезжал сюда один?

— Всегда, — твердо ответила она.

— Кстати, когда он появился здесь в первый раз?..

— Летом две тысячи девятого. Грант тогда только что родился, а Джереми был в Афганистане. Я провела на берегу все лето, и хотя папа старался приезжать ко мне почаще, мне все равно было одиноко. Должно быть, поэтому мы и подружились с Берни, ведь он тоже был один. Он говорил — у него недавно умерла жена и он ужасно по ней тоскует…

— Он так сказал, но это вовсе не означает, что Флора действительно умерла. Кстати, этот лже-Берни не показывал тебе никаких фотографий своей горячо любимой женушки?

— Нет. Тогда я не обратила на это внимания, но сейчас мне это кажется странным. Он вспоминал ее с такой любовью…

— А Джереми когда-нибудь встречался с Берни?

— Нет. Даже после того, как Джереми вышел в отставку, он бывал здесь редко — говорил, его не отпускают с работы. Правда, один раз он все-таки приехал на несколько дней. Я тогда пригласила Берни поужинать с нами, но он отказался — сказал, что не хочет нам мешать и отнимать у нас время, которое мы могли бы провести вдвоем.

— Он отказался, потому что боялся — ты можешь заметить их сходство.

— Ну, это вряд ли. — Амелия покачала головой. — Я очень внимательно рассматривала фотографию Карла на объявлении о его розыске, но не увидела ничего общего.

— Мне их сходство тоже не бросилось в глаза, — добавил Доусон. — Этот Берни… он меня как будто заколдовал. Мне он казался обычным старичком, довольно приятным, кстати…

— Не казните себя, — сказал Хедли. — Фото на сайте ФБР изначально было не слишком качественным, к тому же оно было сделано почти сорок лет назад. Карл тогда только начинал свой преступный путь. Вполне естественно, что теперь он выглядит иначе.

— Ну да, ему же, наверное, уже за семьдесят, — согласился Доусон. — Морщины, пигментные пятна, волосы поредели и поседели, ноги отказывают… Правда, хромоту можно и симулировать, однако за столько лет Карл вполне мог заработать артрит или ревматизм. — Он на секунду задумался. — В ту ночь, когда начался шторм и я заехал за ним, чтобы пригласить к себе, я заметил, что глаза у него покраснели и он их постоянно трет. Тогда я решил, что, быть может, я его разбудил, но сейчас мне кажется, Берни вел себя как человек, который постоянно пользуется контактными линзами и снимает их только на ночь. Не знаю, как у него со зрением, — быть может, к старости он действительно стал немного близорук, — но ведь с помощью контактных линз можно изменить цвет глаз!

Хедли кивнул.

— Скорее всего, ты прав, — проговорил он и вновь повернулся к Амелии: — Берни и Джереми не хотели, чтобы ты увидела их одновременно, потому что боялись: ты можешь заметить между ними какое-то сходство, если не во внешности, то в манерах, жестах…

— Вы по-прежнему считаете, что Джереми знал, кто его отец и что он и Берни…

— …Действовали заодно? Я в этом убежден. Вспомни-ка, Берни поселился по соседству примерно в то время, когда твой брак начал разваливаться. Вряд ли это совпадение… Да, я знаю, что Джереми в это время служил в Афганистане, — добавил Хедли, жестом остановив Амелию, которая собиралась ему возразить. — Но и это тоже можно легко объяснить. Берни приехал сюда, чтобы присматривать за тобой и… за своими внуками.

— Я прожила одна целый год. Берни был рядом со мной только летом.

— Но ведь когда ты живешь в Саванне, твоя жизнь более упорядоченна, — вставил Доусон, развивая мысль Хедли. — Твое расписание определяется твоей работой в музее, необходимостью возить детей на занятия и так далее. Ты встречаешься с одними и теми же людьми, бываешь в одних и тех же местах, так что следить за твоей жизнью в городе гораздо легче, чем здесь.

— Он прав, — кивнул Хедли. — В городе ты связана повседневной рутиной, тогда как на острове у тебя больше свободы, больше возможностей…

— Возможностей? — Амелия усмехнулась. — Это каких же?

— Любых. Например, ты можешь провести ночь в доме твоего соседа…

Эти слова заставили Амелию замолчать и опустить глаза. Доусон же, напротив, мгновенно вскипел.

— Такер, должно быть, получил уйму удовольствия, рассказывая тебе об этом, — заметил он едко.

— Зато ты ничего мне не рассказал.

— Да тут и рассказывать нечего. Амелия… и дети ночевали у меня только потому, что на острове отключилось электричество, а у меня в доме был автономный генератор.

— Да, Такер мне так и сказал — мол, пока они были у тебя в доме, ты упомянул про свой генератор не меньше двадцати раз. — Хедли посмотрел сначала на своего крестника, потом на Амелию, которая так и сидела потупившись. — Да мне, собственно говоря, все равно, — добавил он. — В конце концов, вы оба взрослые люди и сами решаете, что вам делать. Но выглядело это как…

— Этот Такер — просто сукин сын! Если он сам может думать только об одном, это вовсе не значит…

— Нет, Доусон, я имел в виду вовсе не его, а Джереми и Карла. Что могли подумать они… Впрочем, к этому мы еще вернемся, а сейчас я бы хотел продолжить…

Однако прежде чем продолжить, Хедли сделал несколько глотков кофе, и Доусон воспользовался паузой, чтобы хотя бы взглядом попросить у Амелии прощения. Несмотря на все усилия, им так и не удалось никого убедить в том, что ту злополучную ночь они провели исключительно целомудренно.

— Так вот, ближе к утру мне доложили, что местная полиция обнаружила «Карамельку». Она была пришвартована у общественного причала на острове Тайби, который, как вам обоим известно, расположен в устье реки Саванна. Сам я не успел туда съездить, но меня заверили, что Джереми выбрал самое подходящее место. Публика там в основном случайная, одни лодки приходят, другие уходят, поэтому никто не обращает внимания на то, что творится вокруг. Ну и главное — оттуда рукой подать до Сент-Нельды, так что Джереми было очень удобно наблюдать за Амелией и детьми, которые, как я понял, много времени проводили на пляже. Он просто вставал на якорь и следил за ними в бинокль или подзорную трубу. Кстати, впервые «Карамельку» заметили на Тайби утром в понедельник — сразу после… шторма.

— Вы говорите так, словно абсолютно уверены, что это был именно Джереми, а не кто-то другой, — заметила Амелия.

— Кнуц отправил на «Карамельку» двух своих самых опытных ребят. Я думаю, со временем они сумеют прояснить этот вопрос, хотя уже сейчас нам кое-что известно. Эксперты, обследовавшие катер, установили, что все поверхности как в каютах, так и на палубе были тщательно обработаны бытовым хлорным отбеливателем. По-моему, это весьма красноречивый факт. Иными словами, либо владельцем катера является неизвестно куда девавшийся законопослушный бородатый толстяк, который к тому же почему-то очень боится инфекции, либо Джереми специально позаботился о том, чтобы уничтожить следы на случай, если полиции все же удастся отыскать «Карамельку» среди других судов, пришвартованных у общественного причала, и связать ее с убийством на Сент-Нельде.

— Ну, отыскать катер было не особенно трудно, — добавил Доусон. — Похоже, Джереми нисколько не боялся, что кто-то свяжет «Карамельку» с убийством. Он был уверен, что протянуть ниточку к нему будет невозможно.

— Джереми просто бросил катер, как Карл бросил свою машину. Он знает, что «Карамелька» ему больше не понадобится.

— В любом случае Джереми пока не подозревает, что нам известно куда больше, чем ему хотелось бы.

— Да, — сказал Хедли. — И в этом наше преимущество. Но это не значит, что нам не нужно спешить. Пока он и Карл не знают, что мы разыскиваем именно их, мы можем подобраться к ним достаточно близко. Стоит им только почувствовать опасность, как они сразу исчезнут, — нам придется начинать все сначала. Увы, мы не можем себе этого позволить, следовательно…

И он так пристально посмотрел на Доусона, что журналист невольно занервничал.

— Что ты на меня так смотришь? — спросил он.

— Нам нужно как можно дольше держать эту преступную парочку в неведении, — проговорил Хедли. — И мне кажется, лучший способ выиграть время — это совершить эффектный отвлекающий маневр, но для этого нам понадобится подставная фигура. Фальшивый подозреваемый, которого мы отдадим на растерзание прессе. Журналисты, естественно, ухватятся за сенсацию и поднимут шум до небес. Это успокоит Карла и Джереми и развяжет нам руки.

— И кто же будет этим фальшивым подозреваемым? Я?.. — Доусон для наглядности ткнул себя в грудь пальцем.

— Вовсе не обязательно. — Хедли хмыкнул. — Я вообще ничего не предлагаю, просто думаю вслух.

— Но почему именно я? Почему не Дирк Арнесон?!

— Потому что он вне подозрений! Единственная его вина заключается в том, что он использовал принадлежащую своему работодателю яхту для холостяцких вечеринок. Приятелей, с которыми он играл в покер, нашли в Новом Орлеане, и они полностью подтвердили его алиби. Вчера ему принесли извинения и отпустили.

— Бедный Такер! Опять он сел в лужу!

— Он тебя тоже не любит, — заметил Хедли. — Да и я не вызываю у него особого почтения. Если бы не отпечаток пальца на плаще, он бы счел меня выжившим из ума параноиком, который обвиняет в убийстве мертвеца. К счастью, у нас есть этот отпечаток пальца, и есть веские доказательства родства Джереми и Карла — печально знаменитого террориста и убийцы. В настоящий момент Такер знакомится с историей преступлений Карла, но мне кажется, что это, скорее, работает против нас.

— Как так? — удивилась Амелия.

— Ему очень трудно примириться с тем, что великий и ужасный Карл Уингерт на протяжении стольких лет выдавал себя за безобидного старика-инвалида. И пока мы не добудем четких доказательств того, что Карл и Берни — одно и то же лицо, Такер будет продолжать сомневаться.

— Ты что, шутишь?! — изумленно воскликнул Доусон. — Или этот Такер действительно такой тупой, какими изображают полицейских в фильмах?

Хедли пожал плечами:

— Он говорит, что у многих пожилых людей может не хватать пальцев на руках, поскольку полвека тому назад реплантация была далеко не так широко распространена, как сейчас, и в этом отношении он прав. Кроме того, Такер вынудил меня признаться, что я никогда не видел ни Берни, ни Карла, так сказать, живьем. Поэтому мои заявления, будто Берни Кларксон и есть террорист и убийца Карл Уингерт, вполне закономерно кажутся ему сомнительными.

— А как Шерифская служба объясняет тот факт, что Берни бросил свою машину на стоянке, а сам исчез в неизвестном направлении?

— Никак. На самом деле это довольно трудно объяснить, хотя один из детективов и предположил, что в силу возраста Берни мог страдать провалами в памяти.

— И фальшивый адрес в Мичигане он дал Амелии в приступе старческого слабоумия? — спросил Доусон.

— Все это только наши предположения, сынок, — вздохнул Хедли. — Я боюсь, что убедить их сможет только, фигурально выражаясь, дымящееся ружье в руках преступника. Плюс десяток свежих трупов на главной площади Саванны. Увы, мой старый приятель Карл Уингерт не настолько глуп, чтобы оставлять такие улики. — Он посмотрел на Амелию: — У тебя, наверное, нет его фотографий?

— Нет.

— Я так и думал. Карл никому не позволил бы себя сфотографировать. Правда, полицейское руководство Джорджии уже приняло решение пропустить тот сорокалетней давности снимок с розыскного бюллетеня через специальную компьютерную программу, которая имитирует возрастные изменения человеческого лица. Возможно, картинка, которую они получат на выходе, и будет похожа на Берни, возможно — нет, но это будет еще не скоро. Полиция, в отличие от нас, не слишком торопится. Но и это еще не все…

— Господи! Что же еще? — Доусон вскочил и раздраженно заметался по кухне.

— Такер продолжает сомневаться в мотивах, которые побудили Джереми убить мисс Демарко. И если предположить, что это дело именно его рук, то… В общем, тут, пожалуй, действительно есть серьезные проблемы.

— Но ведь Джереми не знал, что это Стеф. Он думал, что убивает Амелию.

— Такер в это не верит. У него имеются аргументы, которые не так-то просто опровергнуть.

— Какие, например?

— Например, он спросил меня, как мог Джереми, — если это был Джереми, — спланировать это убийство. Откуда ему было известно, что именно этим вечером, — да еще так поздно, — Амелия отправится в поселок за покупками?

— Джереми не мог этого знать, — вставила Амелия.

— То-то и оно! — Хедли назидательно поднял палец. — В этом вся загвоздка. Даже Кнуц, который в общем и целом на моей стороне, морщится, когда я говорю, что это убийство было в значительной степени спонтанным. Например, Джереми мог пришвартоваться к причалу, чтобы переждать шторм. И вот он сошел на берег, чтобы что-то купить в магазине или пропустить в баре рюмочку-другую, но тут он заметил Стеф и, приняв ее за тебя, решил воспользоваться удобным случаем.

— Такое вполне могло случиться. — Доусон криво улыбнулся. — Да и обстановочка была подходящая. Кромешная темнота, буря… Как тут не совершиться злодеянию?

— Вот-вот, — кивнул Хедли. — Именно поэтому в Шерифской службе мою версию восприняли так, словно я взял ее из плохого детективного романа. А парни из отдела по расследованию убийств привыкли иметь дела с фактами, с доказательствами. Вот их-то у нас маловато.

— Если не считать отпечатка пальца на плаще, — вставила Амелия.

— Только если это свежий отпечаток. — Хедли покачал головой. — Тогда, конечно, все вопросы снимаются. Но Такер и компания утверждают, что этот отпечаток мог быть оставлен Джереми еще в то время, когда он был «жив». К сожалению, этот вариант также нельзя совершенно исключить, поскольку плащом долгое время не пользовались, да и хранился он в условиях, исключающих внешние воздействия, которые могли бы уничтожить следы. И все-таки, мне кажется, Такер не очень-то в это верит. Ведь если бы мы имели дело со старым отпечатком, он бы, наверное, был не один. По крайней мере, на внутренней стороне плаща сохранились бы еще какие-то следы, но их нет. А поскольку у нас имеется только один отпечаток и он находится на капюшоне снаружи…

— Но главная проблема не в отпечатке, верно? — уточнил Доусон.

— Я уже говорил: Такера и остальных смущает мотив. Одно дело — напугать Амелию, подбросив ей мячик, отправленный в помойку, и совсем другое — убить. Между этими двумя поступками — про́пасть. Если бы Джереми хотел просто лишить Амелию душевного равновесия, запугать, тогда он мог бы просто выскочить из-за мусорных баков и крикнуть «Бу-у!».

— Что-то мне подсказывает, что Такер ничего такого тебе не говорил, — заметил Доусон.

— Не такими словами, — хладнокровно возразил Хедли, — но смысл от этого не меняется. Все они, точно сговорившись, твердят: зачем ему понадобилось убивать? Мне-то совершенно ясно зачем, но Такер и остальные этого не понимают.

— Ему нужны мои дети, — тихо произнесла Амелия.

— В конечном итоге — да… Нет, сначала выслушай меня, потом будешь возражать, — быстро сказал Хедли, заметив, что она хочет добавить что-то еще. — Я думаю, что Карл и Джереми не хотели ничего предпринимать пока не закончится процесс над Уиллардом Стронгом. Они терпеливо ждали, пока бедняга окажется в камере смертников, вполне резонно рассчитывая, что после казни шумиха быстро уляжется и они смогут действовать без помех. И вот когда цель уже была близка, когда до осуществления их плана оставались считаные дни, на берегу… то есть, пардон, на сцене вдруг появился некий неучтенный персонаж: высокий крепкий парень и к тому же журналист… — Тут он с иронией покосился на Доусона, и тот понял, что крестный решил вернуться к щекотливому вопросу об их с Амелией отношениях.

— Да, он появился совершенно неожиданно, — продолжал тем временем Хедли, — и ты почти сразу стала проводить с ним достаточно много времени. Дети тоже были им совершенно очарованы, а это, мне кажется, вряд ли пришлось по сердцу их биологическому отцу. Скорее всего, именно появление в твоей жизни другого мужчины заставило Джереми перейти к решительным действиям.

Амелия неуверенно посмотрела на Доусона.

— Я бы не сказала, что у меня в жизни появился мужчина.

— Они могут считать иначе. И им это не нравится.

— Но… мы же только недавно познакомились.

— Иногда этого вполне достаточно. — После короткой, но достаточно неловкой паузы Хедли пояснил: — Со стороны, во всяком случае, ваши отношения выглядят как самое настоящее увлечение, и Джереми решил положить этому конец, чтобы не осложнять свою задачу.

— Значит, Стеф все-таки погибла из-за меня! Из-за нас! — Амелия бросила на Доусона быстрый взгляд. — Я так и думала!

— Нет! — Хедли погрозил ей пальцем. — Выслушай меня. Твоя связь с Доусоном, реальная или кажущаяся, стала для Джереми лишь предлогом для старта. Он — не Карл и не умеет ждать так же долго и терпеливо, как его отец. Я уверен, что Джереми все равно убил бы тебя вне зависимости от того, встретилась бы ты с Доусоном или нет. Или это сделал бы сам Карл — просто потому, что он убийца, хитрый осторожный убийца. Не стоит заблуждаться на его счет, Амелия: он — не Берни. Милый, внимательный, симпатичный старичок, которого ты знала под именем Берни Кларксона, — это только роль, личина. На самом деле его никогда не существовало. С самого начала это был Карл Уингерт, который ловко провел и тебя, и всех нас. Да, он состарился, поседел, его лицо покрылось морщинами, а руки — пигментными пятнами, но он по-прежнему опасен, как гремучая змея. Если он решит, что ты заслуживаешь смерти, значит, ты умрешь. Я уверен в этом так же, как и в том, что земля — круглая.

— Но зачем ему меня убивать? Я же не государственный чиновник, не банкир, не президент…

— Вероятно, он считает, что ты должна быть наказана за то, что ушла от Джереми.

— Но это не я, а Джереми разрушил наш брак! Это он, а не я завел любовницу на стороне, и…

— Ты судишь с позиций нравственности. Но Карл всю жизнь презирал то, что он называл буржуазной моралью. Думаешь, ему есть дело до того, кто с кем переспал? Никакого. Из всех человеческих качеств он по-настоящему ценит только преданность. Карл считает ее единственно важной, однако — и это очень важно иметь в виду! — его понятия о преданности имеют довольно однобокий характер. Иными словами, он ценит преданность только по отношению к самому себе. Всех прочих — тех, кто его окружает — он ни в грош не ставит и готов не моргнув глазом предать любого. Всегда, в любых обстоятельствах Карл прежде всего спасает свою собственную шкуру. Он поступал так не раз и не два. В Голденбранче он пожертвовал одним из своих людей, чтобы выжить самому. Откровенно говоря, я до сих пор удивляюсь, как он забрал с собой Флору и сына, которые могли ему только помешать.

В другой раз мы блокировали его группу в мотеле. Один из банды решил сдаться, он вышел на улицу с поднятыми руками и был немедленно убит, но его застрелил не снайпер. Это Карл выстрелил ему в спину и в поднявшейся суматохе благополучно скрылся…

Хедли немного сгущал краски, причем делал это намеренно, рассчитывая, должно быть, напугать Амелию. Но Доусон был даже рад тому, что крестный не щадит ее чувств. Он был убежден: Амелия должна знать, что за человек за ней охотится. А Джереми был его сыном, плоть от плоти террориста и убийцы Карла Уингерта…

— У Карла напрочь отсутствует то, что мы обычно называем совестью, — продолжал Хедли. — Он уверен, что любые его поступки, какими бы отвратительными и ужасными они ни были, абсолютно оправданны, пока они приносят пользу лично ему. Любого, кто его предал, он готов устранить недрогнувшей рукой, а ты, Амелия, его предала. Быть может, поначалу Джереми и не хотел твоей смерти, но Карл наверняка сделал все, чтобы отравить его разум и внушить ему мысль о мести. Но даже если бы Джереми до сих пор обожал тебя и мечтал воссоединиться с тобой и детьми, Карл никогда бы этого не допустил. Он убьет тебя сам, потому что ты представляешь для него опасность.

— Тогда почему он не сделал этого вчера, когда я была здесь совершенно одна?

— Потому что Карл умен. Зачем добавлять еще одну ошибку к тому промаху, который допустил Джереми, когда убил Стеф вместо тебя? Если бы он расправился с тобой вчера, то не смог бы исчезнуть, не оставив следов. И Карл это отлично понимал. Обстоятельства указывали на него, так что ему волей-неволей пришлось и дальше разыгрывать из себя старого доброго Берни. Хотя мысленно он, наверное, зубами скрипел от досады и ненависти. Только благополучно покинув остров, Карл мог позволить себе расстаться с этой ролью, что он наверняка и сделал. Теперь мы не знаем, где его искать, не знаем, кого искать, а значит, у него есть время, чтобы спланировать следующий ход.

— Ну и что мне теперь делать? Ждать, пока он нанесет удар, который может стоить жизни мне и детям? Конечно, мы могли бы от него спрятаться, но ведь нельзя скрываться бесконечно!

— Никто не говорит о бесконечности.

Услышав эти слова, Доусон, который продолжал метаться по комнате, резко остановился.

— Что это значит? — резко спросил он.

Хедли повернулся к нему. Выражение лица агента было суровым, почти мрачным, но голос звучал твердо.

— Ты слушал, что́ я только что говорил?

— Слушал. Ну и что?

— Ты не поверишь, но на самом деле ситуация еще хуже, чем кажется.

Глава 20

— Алло, кто у аппарата? Мне нужна Хэрриет Пламмер.

— Я вас слушаю. Ведь вы же меня просили позвать к телефону, правда? А вот вы кто такой?

— Мое имя Берни Кларксон, я звоню с острова Сент-Нельда…

— С какого острова?

— Сент-Нельда, мэм. Это небольшой островок неподалеку от саваннского побережья. Извините за беспокойство, мисс Пламмер, но он дал мне ваш телефон, и…

— Кто — он?

— Э-э-э… Сейчас посмотрю, у меня где-то была его визитка… Ага, вот… Мистер Доусон Скотт. Длинный такой, с волосами как у хиппи… Вы его знаете?

— Зачем он дал вам мой номер?

— Так вы его знаете? Он вроде в журнал пишет…

— Да, знаю. Так что у вас за дело, мистер Кларксон?

— А-а, хорошо. Теперь-то я могу не волноваться.

— Не волноваться насчет чего?

— Насчет того переплета, в который он попал.

— Послушайте, мистер Кларксон, если вы репортер…

— Репортер?

— Наш журнал не дает никаких комментариев кроме тех, что были напечатаны в нашем последнем номере. Доусон Скотт был задержан и допрошен полицией, но это была чистая формальность, поэтому его сразу отпустили. У вас еще что-нибудь, мистер Кларксон?

— Да я это все знаю, и я не репортер. Я хотел узнать, можно ли мне, гм-м… с ним разговаривать.

— А кто мешает вам с ним разговаривать?

— Ну, я подумал, раз такое дело… Это может быть небезопасно. Ну, вы понимаете?..

— Послушайте, мистер Кларксон, почему бы вам не начать с самого начала? Что у вас за проблемы с Доусоном?

— Проблемы?.. Видите ли, я как раз гулял по берегу, когда… Я гуляю дважды в день, это очень полезно для моей больной ноги, и…

— Так-так, понимаю. Дальше?..

— Ну, в общем, я гулял, а мистер Скотт подошел ко мне и заговорил. Мне он показался довольно симпатичным парнем. Мы немного поболтали о всякой всячине, а потом он спросил, не могу ли я дать ему интервью.

— Интервью? Но почему он захотел взять у вас интервью?

— Поэтому-то я вам и звоню. Я думал — вы мне скажете, в чем тут загвоздка.

— Разве сам Доусон ничего вам не сказал?

— Сказал, что он работает над статьей для журнала.

— Это действительно так. Доу… Мистер Скотт освещает процесс над Уиллардом Стронгом. Вы о нем слышали?

— Это о суде-то? А как же! У нас об этом много говорят.

— Доусон как раз и пишет о двойном убийстве, которое совершил этот человек. Если не ошибаюсь, он убил свою жену и ее любовника.

— Ага. Джереми Вессон его звали.

— Вы его знали?

— Нет, с Джереми я никогда не встречался, зато я хорошо знаю его бывшую жену. Амелия с детьми каждое лето живет в своем коттедже на острове. Мы с ней соседи, понимаете?

— Ну вот, теперь все ясно. Когда я в последний раз разговаривала с Доусоном, он сказал, что хочет взять у нее интервью.

— А зачем?

— Видите ли, мистер Кларксон, бывшие жены, как правило, являются весьма ценным источником информации. Они могут сообщить нечто такое, чего никто больше не знает. А поскольку вы хорошо знакомы с бывшей миссис Вессон, Доусон захотел побеседовать и с вами. Быть может, он надеется, что вы порекомендуете его Амалии или как ее там…

— Теперь она Амелия Нулан.

— Да, Амелии Нулан. Ну а теперь, если у вас нет больше вопросов…

— А если я не хочу, чтобы этот ваш Доусон меня цитировал и вообще ссылался на меня?

— Если вы попросите его этого не делать, он и не будет. В крайнем случае, он сошлется на вас как на «источник, пожелавший остаться неизвестным».

— Но мне не хотелось бы обсуждать Амелию с посторонним человеком, да еще у нее за спиной. Это как-то… не принято.

— С вашей стороны это весьма похвально, мистер Кларксон. Сразу видно, что вы очень порядочный человек. Но со своей стороны я готова поручиться за журналистскую порядочность мистера Скотта. Я хорошо знакома с его творческой манерой и могу вас заверить, что он всегда заботится о том, чтобы не скомпрометировать и не ранить чувства тех, о ком пишет. Откровенно говоря, его щепетильность порой ему даже мешает.

— Но почему мистер Скотт вдруг решил писать именно об этом преступлении?

— Этого я не знаю.

— Может, он получил закрытую информацию от кого-то из местных шерифов или судейских?

— Я не знаю, мистер Кларксон.

— Не знаете или не хотите говорить?

— Я не знаю, но если бы знала — не сказала бы.

— Понятно. Придется мне, видно, самому у него спросить.

— Могу только пожелать вам удачи, мистер Кларксон, но обещать, что Доусон вам ответит — не могу.

Хэрриет Пламмер дала отбой, и Карл выругался. Сначала эта стерва говорит с ним покровительственным тоном, а потом грубо вешает трубку. Впрочем, чего еще ожидать от бабы, которая дорвалась до власти?

Все, что ему было нужно, Карл у нее выудил. Доусон Скотт действительно приехал в Джорджию, чтобы писать о процессе Стронга. Оставался невыясненным только один вопрос: почему? Что могло заставить журналиста из Вашингтона, только недавно вернувшегося с войны, заинтересоваться именно этим преступлением. По сравнению с его афганскими репортажами статья о двойном убийстве в Джорджии казалась сущим пустяком. Так почему же история Уилларда Стронга привлекла внимание такого матерого журналиста, каким был Доусон?

Разумеется, логичных объяснений могло быть много, но Карл никогда не доверял логике. По опыту он знал, что в жизни события чаще всего развиваются вовсе не в соответствии с логикой, а вопреки ей. Кроме того, он давно убедился, что правоохранители, разрабатывая какую-то особо хитроумную операцию, пользуются именно законами логики — на чем, кстати, регулярно «горят», поскольку выдающиеся преступники — а Карл относил себя именно к таковым — мыслят парадоксально и предпочитают дерзкую импровизацию тщательному планированию (что, впрочем, вовсе не отменяло ни продумывания деталей, ни мер предосторожности). Сам он никогда не ставил свою жизнь в зависимость от вещей, которые выглядели абсолютно закономерными и логичными, и не собирался изменять привычке, благодаря которой ему так долго удавалось сохранять жизнь и свободу.

Интересно, что за фрукт этот Доусон Скотт? Откуда он взялся и кто за ним стоит?..

От дальнейших размышлений Карла отвлек донесшийся снаружи крик:

— Эй, это я!..

Отворив дверь хижины, он увидел Джереми, который пробирался через густой подлесок с двумя большими продуктовыми пакетами в руках. Лицо его покрывала испарина, ветки и корни сковывали движения и цепляясь за ноги и одежду, но расчищенной тропы, которая вела бы к хижине, просто не существовало. Карл считал ее отсутствие необходимой мерой предосторожности. Ему очень не хотелось, чтобы кто-нибудь наткнулся на их убежище только потому, что случайно свернул не туда или двинулся по лесной тропинке, желая узнать, куда она ведет.

Эту хижину вместе с прилегающим участком Карл купил несколько лет назад (разумеется, на вымышленное имя) и аккуратно платил за нее налоги, чтобы не привлекать внимания пронырливых чиновников, которые при малейшей задержке выплат могли заинтересоваться личностью собственника. Пока, однако, все было спокойно. Никто и ничто не мешало Карлу пользоваться его лесным убежищем, вполне надежным и удобным. Ему здесь даже нравилось — настолько спокойно он чувствовал себя под защитой труднопроходимых зарослей. Однако Карл готов был в любой момент перебраться в другое место, а хижину бросить. Тот факт, что она обошлась ему в круглую сумму (включая налоги), его волновал мало — Карл никогда не привязывался к местам, вещам или к недвижимости. Да и к людям, если честно, тоже. Сентиментальность могла стоить ему свободы и даже само́й жизни.

После того как Джереми убил Дарлен и подстроил дело так, чтобы подозрение пало на Уилларда, он пешком прошел через лес к ближайшему проселку, где ждал его с машиной отец. Тщательно обработав и перевязав рану на голове, которую Джереми нанес сам себе, Карл повез его в свое лесное убежище. Подъехав как можно ближе к хижине, Карл загнал машину в кусты и замаскировал ветками. Остаток пути оба снова проделали пешком.

Хижина Карла стояла на крошечном пятачке между солончаковым болотом и густым лесом, вдалеке от человеческого жилья, а также от любых троп и дорог. После убийства Дарлен Джереми скрывался в ней пятнадцать месяцев, и за все это время его никто ни разу не побеспокоил.

Бо́льшую часть этого срока Джереми потратил на cвое преображение — он постарался максимально изменить внешность. Во-первых, отрастил длинные волосы, чтобы прикрыть проплешину на темени, где ему пришлось срезать кусок собственной кожи. Сама рана зажила довольно быстро, но шрам выглядел достаточно уродливо, а главное — слишком бросался в глаза, так что Джереми по необходимости приходилось прятать его под волосами. Во-вторых, он отпустил бороду и набрал вес, что также оказалось достаточно легко, поскольку делать в хижине было совершенно нечего. Продукты Карл привозил раз в неделю, и Джереми жаловался ему то на скуку, то на протекающую крышу, то на телевизор, который ловил всего пару каналов, да и то не слишком уверенно. В конце концов Карл не выдержал и привез ему специальную антенну, которую они укрепили на крыше и как следует замаскировали. Это почти не сказалось на работе телевизора, так как хижина находилась слишком далеко от ближайшего ретранслятора, — качество приема оставалось неустойчивым. Отсутствие привычного комфорта изрядно действовало Джереми на нервы, но он терпел, зная, что все его жертвы будут вознаграждены, когда он снова воссоединится с собственными сыновьями.

Саму хижину, кстати, они с Карлом построили своими руками еще в то время, когда Джереми готовил новобранцев на острове Пэррис-Айленд. В ней не было почти никаких удобств, но Флоре она очень нравилась, поскольку давала ей возможность регулярно видеться с сыном. Несколько раз она даже предлагала поселиться здесь навсегда, но Карл, который физически не мог долго жить на одном месте, наотрез отказался. Ей пришлось довольствоваться непродолжительными и не слишком частыми наездами на «дачу», как Флора называла хижину в лесу.

Впрочем, она все равно чувствовала себя счастливой каждый раз, когда приезжала сюда, потому что здесь был Джереми. Для счастья ей хватало самой малости, и любой пустяк мог растрогать ее до глубины души. Но и расстраивалась Флора тоже очень легко — бывало, она проливала слезы из-за того, что все равно нельзя было исправить, а следовало как можно скорее забыть. Карла это просто бесило.

Джереми добрался до хижины и, ввалившись внутрь, сгрузил покупки на стол.

— Ну, какие новости? — спросил у него Карл. — Удалось что-нибудь узнать?

— Машина по-прежнему стоит на том же месте, где ее оставил Берни, — ответил Джереми. — Я, правда, не решился подойти ближе, но мне показалось, что под «дворником» торчит свежая квитанция на оплату парковки. Если не считать этого, никто, похоже, на твою машину внимания не обратил.

— Это-то и странно, — отозвался Карл. — По моим расчетам, «счетчицы» уже должны были ею заинтересоваться. Сколько обычно проходит времени, прежде чем машину перевозят на штрафстоянку за нарушение парковочных правил?

Джереми только пожал плечами и, вскрыв картонку с апельсиновым соком, сделал несколько жадных глотков.

— Ты точно не видел поблизости ничего подозрительного? — не успокаивался Карл. — Например, человека, который наблюдал бы за машиной?

— Нет, но ведь рядом с парковкой стоит несколько многоэтажных офисных зданий. Площадка отлично просматривается из любого окна, а их там несколько сотен. Засаду организовать легко. Впрочем, я не думаю, что около машины кто-то пасется. Кому придет в голову ждать, пока Берни вернется за своей тачкой? Да и зачем?.. В конце концов, Берни никого не убивал, он — вне подозрений, и его никто не разыскивает.

Карл окинул сына внимательным взглядом.

— У тебя озабоченный вид, — сказал он уверенно. — В чем дело?

— Легавые нашли катер.

— Черт! — выругался Карл.

— Этого следовало ожидать, — проговорил Джереми, словно оправдываясь. — Полиция наверняка решила проверить все частные суда, которые стояли у поселкового причала в ночь убийства. Я думаю, парень с заправочной станции запомнил название моего катера, вот и все.

— Да. — Карл кивнул. — «Карамелька» — слишком необычное название. Любой дурак обратил бы на него внимание. Глупо получилось, но это я виноват. Недосмотрел…

Назвать катер «Карамелькой» предложила Флора, поскольку они купили его в канун Рождества. Не прошло и двух дней, как катер побывал в деле: именно на нем они сумели быстро перебраться в другой штат после ограбления церкви, касса которой после праздничной ночной службы буквально ломилась от наличных.

Владелец катера, ветеран Вьетнама и преданный сторонник Карла, ничего не имел против, поскольку был атеистом, давно разочаровавшимся в таких понятиях, как «божественная справедливость», «воздаяние за грехи» и «милосердие». Удачное ограбление церкви вызвало у него такую глубокую мстительную радость, что он сам доставил их из Мэриленда во Флориду. С тех пор каждый раз, когда Карлу необходимо было надежное судно, престарелый ветеран, страдающий к тому же сразу несколькими разновидностями рака, без лишних вопросов передавал ему ключи от зажигания. Он также обучил Джереми основам речной и морской навигации, благодаря чему тот получил возможность свободно перемещаться вдоль берегов Джорджии, Флориды или обеих Каролин. В каждом из этих штатов Карл предусмотрительно арендовал несколько закрытых эллингов (как всегда — на вымышленные имена), откуда можно было легко добраться до Сент-Нельды.

— Возможно, парень с заправки и сможет меня описать, но только приблизительно, — заметил Джереми. — Легавым это все равно никакой пользы не принесет. Вряд ли кто-то сумеет догадаться, что искать следует Джереми Вессона. Катер я обработал как следует — никаких отпечатков там не найдут.

— Одного волоска будет достаточно, — покачал головой Карл.

— Не думаю, что это нам чем-нибудь грозит, — сказал Джереми. — Полиция подозревает Доусона Скотта. Думаю, легавые не скоро от него отстанут.

— Они его уже отпустили.

— Да, но в газете, которую я купил, черным по белому написано, что следствие продолжает «восстанавливать последовательность событий». А это значит, что журналист по-прежнему у них на крючке. — Он показал на стоящие на столе пакеты. — Хочешь, сам прочитай. Про убийство написано на пятой странице.

Ни слова не говоря, Карл достал газету и раскрыл на указанной странице. Пока он пробегал глазами текст статьи, Джереми достал и запустил свой планшет.

— Если ты научишься пользоваться Интернетом, папа, газеты тебе больше не понадобятся.

— Я не доверяю компьютерам.

— Но газеты печатают слишком медленно. В большинстве случаев информация, которую они публикуют, успевает устареть еще до того, как тираж покинет типографию. А в Интернете информация обновляется постоянно, в режиме реального времени.

Этот разговор был у них далеко не первым. Карл терпеть не мог всякие устройства и механизмы, делая исключение лишь для огнестрельного оружия, и относился крайне подозрительно к любым сведениям, которые Джереми выуживал из Сети.

Согласно газетному сообщению, Шерифская служба округа была в высшей степени сдержанна, когда речь заходила о расследовании убийства Стефани Демарко. В статье приводилось несколько высказываний помощника шерифа детектива Такера, однако Карл сразу определил, что тот использовал те самые обтекаемые обороты и фразы, к которым прибегают все полицейские мира в случаях, когда у них нет ни малейшей зацепки.

Да, мистер Доусон Скотт дал весьма полезные показания. Нет, арест они еще не произвели, но активно работают с уликами. В настоящее время следователи разрабатывают новую версию, которая, возможно, поможет установить личность преступника. И так далее, и тому подобное. Карл отлично знал, что каждый раз, когда легавые оказываются в тупике, они начинают говорить, будто у них появилась новая ниточка.

Когда Джереми прочел вслух новости, опубликованные на сайте издания, Карл убедился, что и в Сети, и в газете написано примерно одно и то же.

— И после этого ты будешь меня уверять, будто в Интернете информация обновляется каждые несколько часов? — насмешливо сказал он.

— Зато в Сети есть цветная фотография, а в газете нет даже черно-белой, — парировал Джереми.

— Вот как? Дай-ка посмотреть. — И Карл, наклонившись через плечо сына, заглянул в компьютер. — Этот брюхан, наверное, и есть детектив Такер? — заметил он, показывая на полного мужчину в штатском, который, гордо выпятив живот, стоял в окружении нескольких полицейских чинов. Карл уже собирался отвернуться, когда что-то привлекло его внимание.

— Эй, постой… Дай-ка мне эту штуку!.. — Выхватив планшет из рук Джереми, Карл некоторое время вглядывался в экран. — Как мне увеличить фото?

— Вот так… — Джереми показал, и фотография заполнила весь экран. Движением пальца Карл сдвинул ее немного вниз и вправо и впился взглядом в лицо человека на заднем плане. Его частично загораживала огромная ковбойская шляпа Такера, однако Карл мгновенно его узнал. Не в силах справиться с острым приступом ярости, он отшвырнул от себя компьютер.

— Эй, ты что делаешь?! — возмутился Джереми. — Что случилось?

— Я так и знал! Я чувствовал!!! Помнишь, я говорил тебе — здесь что-то не так?

— Ну, помню. А компьютер-то зачем швырять? — проворчал Джереми, но Карл его не слышал.

— Вот все и разъяснилось, — добавил он с мрачным удовлетворением.

— Что разъяснилось? Кого ты там увидел?

— Специального агента ФБР Гэри Хедли, вот кого! — с ненавистью прошипел Карл в ответ.

ДНЕВНИК ФЛОРЫ ШТИММЕЛЬ

1993 г., Рождество

Мне так грустно, что я едва сдерживаюсь. Вчера мы ограбили церковь, а это значит, что я, скорее всего, попаду прямо в ад!.. Впрочем, я и раньше это знала, ведь в жизни мне чего только не приходилось делать, даже людей убивать. Правда, сама я никого не застрелила и не зарезала — убивал Карл, но я всегда была рядом, а значит, я участвовала в убийствах.

Все началось с того, что Карл велел мне отправиться в церковь перед началом праздничной ночной службы. В церкви я села в уголке и смотрела на входящих. Все были такие радостные и счастливые! Я видела матерей и отцов с детьми, бабушек и дедушек с внуками, совсем молодых девушек и юношей. Многие малыши спали на руках у матерей, потому что служба началась в 23:15, то есть довольно поздно, зато остальные дети были очень возбуждены и не могли усидеть на месте. Наверное, им хотелось поскорее оказаться дома и лечь в постель, чтобы Санта-Клаус мог принести им подарки.

При мысли об этом у меня даже сердце заныло. Я ни разу не встречала рождественский Сочельник вместе с Джереми, не поджидала с ним Санта-Клауса, который дарит детям игрушки и сладости, а теперь он уже вырос. Мой Джереми учится в старшей школе, и он уже почти взрослый! Я очень горжусь им, и в то же время ужасно жалею, что ни разу не видела (и уже не увижу), как рождественским утром мой малыш бежит к елке, чтобы открыть свои подарки.

Впрочем, я знаю, что Джереми уже давно не верит в Санту. Если он в кого-то и верит, так это в своего отца. По-моему, Джереми уверен, что именно Карл заставляет солнце каждый день вставать над миром.

Рэнди и Триша позаботились о том, чтобы познакомить мальчика с идеями Карла. Они рассказали Джереми о том, как умные люди вроде Карла подмечают все, что в нашей стране устроено неправильно и несправедливо, и как правительство и полиция ненавидят их за это и стремятся посадить в тюрьму. Джереми это понравилось. Я бы даже сказала — он восхитился! Конечно, я этому рада. Но с другой стороны, меня это очень беспокоит. Что, если Джереми изберет тот же путь, что и его отец?!

Но я отвлеклась. Я часто отвлекаюсь, когда пишу что-нибудь в своем дневнике. Бывает, напишешь слово, и начинаешь вспоминать что-то, что случилось когда-то давно, и пошло-поехало… Ну вот, опять я думаю не о том.

Итак, я сидела в церкви — со свечой, как и остальные. Когда пробило двенадцать, все запели «Cвятую ночь»[35]. Люди слева и справа от меня понятия не имели, что рядом с ними сидит известная преступница и террористка. Интересно, что бы они сказали, если бы узнали?.. Небось рты бы поразевали от удивления. Примерно через час служба закончилась. Прихожане стали расходиться, но я задержалась. Вместо того чтобы вместе со всеми выйти на улицу, я отправилась в женский туалет, который отыскала еще до того, как занять место на скамье.

Кроме меня в туалете была только одна женщина, но она быстро сделала свои дела и сразу ушла. Наверное, снаружи ее ждали родные. Оставшись одна, я зашла в кабинку и встала на унитаз, чтобы служитель или любой другой человек, который проверяет, все ли ушли, не догадался, что внутри кто-то есть. Но никто не пришел. В конце концов свет под потолком погас, и я осталась одна.

Балансируя на краешке стульчака, я выждала еще минут десять, как велел мне Карл, потом достала фонарик и вышла из туалета. Внутреннее убранство церкви, которое казалось таким красивым при свете свечей, сейчас выглядело пугающим — я имею в виду все эти статуи святых в натуральную величину, огромное распятие и прочее. Я старалась не смотреть по сторонам, сосредоточившись только на небольшом участке пола перед собой, куда падал луч моего фонаря.

Наконец я нашла и открыла боковую дверцу, впустив Карла и Генри. При этом никакая сигнализация не сработала, но Карл сказал — может быть, у них тут стоит современная система, которая передает сигнал прямо в полицию. А Генри посмеялся, мол, даже если так, в рождественскую ночь все легавые пьянствуют и слышит нас только бог. Это он так шутил, но мне его слова вовсе не казались смешными. Карл тоже не отреагировал — он был занят, подбирал ключи к двери комнаты, которая служила чем-то вроде офиса. Замок скоро поддался, и мы вошли. В комнате стояли мешки, куда служители, которые во время мессы ходили по рядам с подносами, высыпали деньги. Это было очень удачно — мы просто схватили эти мешки и бросились к выходу.

Должно быть, в церкви действительно стояла бесшумная сигнализация, потому что, как только мы выбежали наружу, к церкви подъехала полицейская машина. Увидев нас, полисмен выскочил из кабины и, выхватив пистолет, крикнул, чтобы мы не двигались с места и подняли руки. Карл и Генри выстрелили в него почти одновременно, Карл попал полисмену в грудь, а Генри — в голову.

Когда мы уже бежали к своей машине, Генри зачем-то выстрелил по фигурам в вертепе, который был выставлен на лужайке перед церковью, но, кажется, не попал. Он всегда говорил, что не верит ни в Иисуса, ни в Аллаха и вообще ни в каких богов, потому что их нет. Но теперь я поняла, что он лгал. Ведь если он выстрелил в изображение Христа, значит, он его ненавидит. А как можно ненавидеть то, чего не существует?

Больше нам никто не встретился, так что с места преступления мы ушли без помех и с большой суммой денег. Несмотря на это, я все равно чувствовала себя подавленной и, в отличие от Карла и Генри, совсем не радовалась и не ликовала, когда мы погрузились на катер и поплыли на юг. Еще я молилась, чтобы капитан (я не знаю точно, как называется человек, который управляет катером) смог справиться со своей работой, даже будучи в стельку пьян. Я подумала об этом потому, что, как только катер отошел от пристани, мужчины достали виски и начали праздновать и вскоре основательно нарезались.

(Именно поэтому я решила, что могу без опаски достать дневник и сделать эти записи.)

Хорошо бы Джереми понравился его рождественский подарок! Я не видела моего мальчика с прошлого лета, когда мы все вместе ездили в Ванкувер. Он очень вырос и выглядел почти как взрослый мужчина. Когда он меня обнял и поцеловал, то уколол своей щетиной, и это меня просто потрясло. У моего сына растет настоящая борода!

Даже не знаю, когда я теперь его снова увижу. Этой весной Джереми заканчивает школу, и я несколько раз сказала при Карле, как бы мне хотелось побывать на его выпускном вечере. Но вождь делает вид, будто ничего не слышит. Но, быть может, он еще передумает.

Ну вот, уже утро. Я писала несколько часов подряд, и теперь меня тошнит от усталости. Впрочем, может быть, это просто морская болезнь. Наверное, мне нужно пойти в каюту и лечь. Пожалуй, я так и сделаю, но сначала я скажу: с Рождеством, Джереми! Я люблю тебя!

* * *

25 декабря (продолжение)

Оказывается, даже в океане можно смотреть телевизор (правда, это потому, что мы плывем недалеко от берега). В новостях все время рассказывают об ограблении церкви. Полицейский, в которого стреляли Карл и Генри, умер; ему было всего двадцать семь, и у него осталась двухмесячная дочка. Когда я услышала об этом в первый раз, меня едва не вывернуло наизнанку. Сославшись на морскую болезнь, я поскорее спустилась вниз — подальше от Карла, который с утра пребывает в отвратительном настроении. Возможно, это последствия вчерашней пьянки, но я думаю, он разозлился еще и потому, что журналисты несколько раз ссылались на агента ФБР Гэри Хедли, который преследует нас уже много лет. Карл его просто ненавидит. Наверное, он немного боится, что Хедли, который поклялся нас изловить, в конце концов выполнит свое обещание и явится за нами.

А еще Карл ненавидит Хедли, потому что агент тоже был в Голденбранче — он упоминает об этом каждый раз, когда журналисты расспрашивают его о нас. Как и я, Карл терпеть не может, когда ему напоминают о том дне. Я уверена, что тогда у него поджилки тряслись. Хотя, разумеется, Карл никогда в этом не признается. Он боялся, что его убьют или поймают, а еще, мне кажется, ему до сих пор стыдно вспоминать о том, что́ он тогда сделал и как сбежал, бросив остальных членов банды и своих соратников мертвыми или умирающими.

Сам Карл, конечно, винит во всем федералов и агента Хедли, который служит для него чем-то вроде живого воплощения государственной судебной машины. Думаю, он не успокоится, пока не увидит этого Хедли мертвым.

Глава 21

Если у Хедли и был какой-то план, ему пришлось на некоторое время замолчать, потому что в кухню вбежали Хантер и Грант. Они проголодались, но, поскольку их завтрак состоял исключительно из сахара и жиров (принявших форму пончиков), Амелия предложила им выбрать: молоко или ничего. Дети выбрали молоко, но пили его без особой охоты, не спеша, словно нарочно испытывая терпение взрослых, которым хотелось как можно скорее продолжить разговор. Наконец стаканы опустели, и Амелия отправила обоих назад в гостиную — досматривать кино.

Как только она вернулась в кухню, Хедли продолжил с того самого места, на котором его прервали:

— Несмотря на все доводы, которые я вам перечислил, детектив Такер по-прежнему не убежден, что убийство Стефани Демарко имеет какое-то отношение к Амелии — кроме, разумеется, того факта, что девушка у нее работала.

— Вот упрямый осел! — выругался Доусон. — А что говорит Уиллс?

— Ничего не говорит. Правда, он не дурак, и интуиция подсказывает мне, что он понемногу склоняется в пользу нашей с Кнуцем версии. Но Уиллс — младший детектив. Этим все сказано. Кроме того, для местной полиции мы — чужаки, злые, пронырливые федералы, которые обожают совать нос куда не следует, и Уиллс, естественно, выступает на стороне коллег. Шериф, с которым Такер поделился нашей догадкой насчет того, что Джереми инсценировал свою гибель, также поддерживает своих сотрудников обеими руками. Он понимает, что может оказаться в весьма щекотливом положении, если мы вдруг окажемся правы, поэтому настаивает на более тщательном анализе найденного нами отпечатка пальца. Что касается Берни, тут его позиция и вовсе не уязвима или почти не уязвима. Шериф считает, что пока старику не предъявлено никакого обвинения, перед законом он чист, а значит, и разыскивать его не надо.

— Но ведь мы установили, что никакого Берни на самом деле не существует, что это просто маскарад…

— Шерифу нужны более убедительные доказательства того, что Берни — это Карл Уингерт. Только тогда он готов поручить своим людям полномасштабные розыски скрывающегося от правосудия преступника, о котором никто не слышал уже почти семнадцать лет.

— Но ФБР, я надеюсь, не нуждается в одобрении окружного шерифа?

— Нет, конечно, но… — Хедли явно колебался.

— Что — «но»? В чем опять загвоздка?

— Охрана Амелии и ее детей не санкционирована судом. Местный офис Бюро намерен отозвать своих людей.

— Не может быть! Они не могут!..

— Еще как могут. Я просил дать нам двое суток…

— Но этого слишком мало, чтобы…

— …И мне дали двадцать четыре часа, чтобы добыть необходимые доказательства. — Хедли бросил взгляд на настенные часы. — И сорок пять минут из них уже прошло.

Доусон негромко выругался.

— Зато Бюро готово разыскивать Берни Кларксона — хотя бы только затем, чтобы убедиться, что он — не Карл.

— И на том спасибо, — сердито отозвался Доусон. — Но пока они его ищут, Амелия и дети нуждаются в защите.

— Сесил Кнуц высказал одну идею… — Хедли пристально посмотрел сначала на своего крестника, потом перевел взгляд на Амелию. — Но я боюсь, она вам не слишком понравится.

— Какую идею? — Это были первые слова, которые Амелия произнесла с тех пор, как отправила детей обратно в гостиную.

— Ты должна созвать пресс-конференцию и объявить, что у тебя есть серьезные основания полагать, что твой бывший муж вовсе не был убит, что он все еще жив и следит за тобой. Именно он, скорее всего, убил твою няню, потому что принял ее за тебя, и, следовательно, он представляет собой угрозу для твоей жизни и для жизни твоих детей.

Некоторое время все молчали, потом Доусон спросил:

— Ну и что это нам даст?

— Во-первых, подобная пресс-конференция поможет Амелии расположить в свою пользу общественное мнение. Пресса, во всяком случае, за это уцепится, и тогда местным властям придется волей-неволей начать действовать.

— Я не стану созывать никаких пресс-конференций, — не терпящим возражений тоном заявила Амелия и посмотрела в сторону гостиной, откуда слышался беззаботный смех обоих мальчуганов. — Вы хоть понимаете, какие это может иметь последствия для нашей жизни? Если дети узна́ют, что их отец жив…

— Но ведь это неизбежно, — необычно мягким тоном возразил Хедли. — То есть я хочу сказать: когда бы они ни узнали об этом, при каких бы обстоятельствах это ни произошло, Хантеру и Гранту будет очень, очень нелегко.

— Я это отлично понимаю, — отрезала Амелия. — Но я решительно отказываюсь выступать в роли клоуна в цирке, который по этому поводу устроит пресса. Да, в конце концов мои дети — и все окружающие тоже — непременно узнают, что они — сыновья убийцы и внуки опасного террориста. Я не могу этому помешать, не могу защитить их от правды, которая рано или поздно выплывет на свет божий. Но это не значит, что я не хочу их защищать. И мне нужно подумать, как смягчить неизбежный шок, как научить их жить с клеймом, которое не изгладится еще очень долго. Может быть, никогда. Если вы знаете, как это сделать, скажите. Я с удовольствием вас выслушаю… — И она посмотрела на обоих мужчин, словно и в самом деле ожидала ответа. Но ответа у них не было и не могло быть. Доусон лишь несколько секунд выдерживал ее взгляд, потом потупился с растерянным и безнадежным видом. Хедли и вовсе смотрел в стол, но именно он первым нарушил воцарившееся за столом напряженное молчание.

— О’кей, — сказал он и вздохнул. — Не будем торопиться, оставим пресс-конференцию на самый крайний случай. Немного времени у нас есть, так постараемся его использовать, чтобы как можно скорее поймать этих сукиных детей. И ты, Амелия, должна нам помочь. Ты вспомнила, какие у Джереми были странности, склонности, связи? Где он может скрываться? Кто из знакомых может его прятать?

— Я… составила список его приятелей. Всех, кого смогла вспомнить, естественно, только… К тому моменту, когда мы развелись, Джереми почти ни с кем из них не общался.

— Где этот список?

— Наверху, в моем кабинете на столе.

— Принеси его, пожалуйста, я хотел бы на него взглянуть. Скорее всего, это выстрел наугад, но чем черт не шутит? Времени у нас мало, поэтому мы должны использовать любой, даже самый слабенький шанс выйти на след Джереми. Пока он и Карл не знают…

Мобильник Доусона зазвонил, и Хедли замолчал на полуслове, вопросительно глядя на него.

— Хэрриет, — ответил Доусон на его немой вопрос, поглядев на экран мобильника.

— Хэрриет — главный редактор «Лицом к новостям», — объяснил Хедли Амелии. — Начальник нашего мальчика. И его злейший враг. Драконша.

Тем временем Доусон ответил на вызов и даже начал что-то говорить, но Хэрриет оборвала его на полуслове. Некоторое время он слушал, потом спросил изменившимся тоном:

— Звонок поступил через редакционный коммутатор?.. Во сколько?.. — Тут он посмотрел на свои наручные часы. — Скажи точно, о чем он тебя спрашивал!

Его поза выглядела такой неловкой и напряженной, что и Хедли, и Амелия сразу поняли: случилось что-то серьезное. Доусон целую минуту слушал Драконшу не перебивая, потом сказал:

— Спасибо, что сообщила, это очень важно. Что?.. Амелия?.. Да, разумеется, я продолжаю работать в этом направлении, но дело идет слишком медленно. Она чертовски упряма… — Он бросил быстрый взгляд на Амелию. — Нет, я уверен — у нас получится шикарное интервью. Кстати, именно из-за этого я сейчас не могу разговаривать. Пока. — Доусон выключил телефон и после небольшой паузы сказал:

— Драконше звонил человек, который назвался Берни Кларксоном. Он расспрашивал ее обо мне.

Хедли скрипнул зубами.

— Значит, Карл уже знает…

— Или просто что-то почуял.

— Что именно он спрашивал у твоей… у Драконши?

Доусон ненадолго задумался, словно собираясь с мыслями, потом подробно пересказал свой разговор с Хэрриет.

— Она сказала — он показался ей немного чудаковатым, как многие старики: мнительным, подозрительным, но в целом — вполне обычным. Ее насторожил только последний вопрос: он очень интересовался, кто именно посоветовал мне заняться процессом Стронга и не получал ли я какой-нибудь особой информации от источников из числа правоохранителей. Хэрриет сказала ему, что не знает, — и она действительно не знает. Сам я сказал ей, что мое внимание привлек любовный треугольник Уиллард — Дарлен — Джереми и его трагические последствия, а также та роль, которую сыграл во всем этом «вьетнамский синдром», заработанный Джереми пока тот служил своей стране в «горячих точках». Собственно говоря, я и не скрывал, что собираюсь писать именно об этом, но…

— Но Берни почему-то решил, что это неправда. Точнее, не вся правда, — закончил Хедли. — И принял меры, чтобы все как следует проверить.

— По-видимому, да. Во всяком случае, он солгал насчет визитки с телефоном Хэрриет, которую я ему якобы дал. Это означает, что он приложил определенные усилия, стараясь выяснить, кому именно следует позвонить, чтобы получить желаемые сведения.

— Слава богу, твоя Хэрриет не сказала ему ничего такого, что могло бы насторожить его еще больше, — заметила Амелия. — Наоборот, она только лишний раз подтвердила, что ты — обычный журналюга, который рыщет в поисках хорошо оплачиваемых сенсаций.

— В общем-то, так оно и есть… — согласился Доусон и снова задумался. Несколько секунд спустя он снова схватился за телефон и начал быстро нажимать кнопки, вводя какой-то номер.

— Гленда, радость моя, ты выйдешь за меня? — проворковал он, когда ему ответили. — О’кей, не хочешь замуж — не надо. Но, быть может, нам с тобой стоит закрутить романчик, а? Такой, чтобы небесам жарко стало?.. Тоже нет?.. Ну а как насчет того, чтобы просто перепихнуться по-быстрому?.. Нет, солнышко мое, я не могу пойти туда, куда ты меня только что послала… и заткнуться тоже не могу, потому что сначала у меня будет к тебе пара вопросов. Спрашивать и проваливать? О’кей. Во-первых, сегодня утром, где-то без десяти десять, нашей Драконше кто-то звонил. Нет, я не помню номер ее добавочного, но… Отлично. Ты просто чудо, Гленда! Стоит ли удивляться, что я так тебя люблю? Ты не могла бы выяснить для меня номер, с которого звонил этот человек? Нет, конечно, не через Драконшу, боже упаси!.. Попробуй узнать на коммутаторе, только осторожненько, не привлекая лишнего внимания… Сможешь? Вот умничка. Ну а теперь вторая просьба… — Доусон набрал в грудь побольше воздуха, словно собираясь броситься в ледяную воду. — Мне нужно «попасть в тюрьму»[36], ничего не совершив. Ты мне поможешь?..

* * *

Роль няни для Хантера и Гранта взяла на себя одна из охранявших дом сотрудниц полиции. Детям она сразу понравилась — особенно после того, как ей удалось соорудить из подручных материалов вполне приличную гоночную трассу для их многочисленных машинок. Трасса занимала две комнаты и даже поднималась по лестнице, и мальчики были вне себя от счастья. Другой полицейский привез продукты, чтобы пополнить запасы в холодильнике и в кладовой, поэтому на континент Амелия уезжала почти с легким сердцем. Ей, правда, не слишком хотелось снова оставлять детей с чужими людьми, но она знала, что другого выхода нет и что она должна помочь Хедли и Доусону.

А Хедли затеял эту поездку, так как хотел взглянуть на оставшиеся у нее вещи Джереми. Правда, Амелия сразу предупредила, чтобы на многое он не рассчитывал. «Я сохранила только то, — пояснила она, — что, как мне казалось, будет интересно мальчикам, когда они вырастут. Несколько фотографий, его военные награды и тому подобные мелочи». Хедли это не обескуражило. Он так и сказал ей — мол, он и не рассчитывает что-то найти, но надеется, что при виде принадлежавших Джереми вещей у него может появиться какая-то плодотворная идея.

В пути их сопровождали полицейские, которые ехали в машинах без опознавательных знаков впереди и позади ее автомобиля. Они не стали переправляться на континент, но в Саванне Амелию уже ждала еще одна пара охранников на машинах. Ей казалось, что этот конвой выглядит слишком уж нарочитым. Но вслух высказывать эту мысль она не стала, полагая, что полицейские лучше знают, что и как надо делать. Правда, когда она обнаружила, что под пиджаком Хедли прячет кобуру с пистолетом, ей стало не по себе — вместе с тем Амелия немного расслабилась. Наверное, ей нужно было все это увидеть, чтобы осознать, что ее охраняют, и чтобы понять, в каком сильном напряжении она пребывала в последние пару дней.

Но прежде чем ехать домой к Амелии, они доставили Доусона в окружную тюрьму и условились, во сколько за ним нужно заехать.

— Я мог бы поговорить с кое-какими знакомыми и облегчить тебе задачу, — предложил Хедли. — Сделать твой визит, так сказать, более официальным.

— Спасибо, не надо, — отказался Доусон. — Мне как раз не хотелось появляться здесь в официальном качестве. Когда один гражданин желает увидеться с другим гражданином в частном порядке, это в большей степени располагает к доверию.

— Ну-ну… блажен, кто верует. — Хедли с сомнением покачал головой.

— У тебя свои методы, у меня — свои, — отрезал Доусон и, наградив Амелию многозначительным взглядом, выбрался из машины. — До встречи.

— Желаю удачи, — ответила она.

У дверей тюрьмы Доусон задержался, чтобы убедиться — полицейские машины без специальной маркировки по-прежнему движутся впереди и сзади ее автомобиля, — и только потом вошел в здание тюремной канцелярии, где в вестибюле его уже дожидался адвокат Стронга Майк Глизон. Эту встречу устроила Гленда, которая позвонила адвокату и выдала себя за высокопоставленного сотрудника «Лицом к новостям». Глизон попался на ее уловку, и Доусон невольно подумал о том, что, по справедливости, именно Гленда должна была бы стать главным редактором журнала. Вот только она все равно бы не захотела.

«Все адвокаты тщеславны, как павлины» — так объяснила Гленда секрет своего успеха, когда перезвонила Доусону и сообщила, что Глизон будет ждать его в назначенное время.

К сожалению, Гленде так и не удалось узнать никаких дополнительных подробностей относительно утреннего звонка Берни Кларксона. Как и ожидал Доусон, звонок был сделан с номера, который при попытке на него позвонить оказался заблокирован. «Извини, тут я ничего не могу поделать», — сказала ему Гленда.

«Ты и так сделала для меня очень много», — ответил он совершенно искренне. Доусон и в самом деле считал встречу с адвокатом большой удачей.

— Мистер Скотт? — Майк Глизон с самодовольной улыбкой поднялся ему навстречу.

Двое мужчин обменялись рукопожатием.

— Спасибо, что согласились со мной встретиться, — проговорил Доусон, улыбаясь дежурной улыбкой.

— Именно встретиться, мистер Скотт. — Адвокат с ходу попытался дать понять, что он — важная персона, от которой многое зависит. — Но я не гарантирую вам свидания с моим клиентом. Сначала я хотел бы послушать, что́ вы скажете.

— Что ж, попробую убедить вас, что это свидание будет всецело в интересах мистера Стронга. И в ваших… — Доусон ослепительно улыбнулся.

— Пробуйте. Все в ваших руках. — Адвокат скептически ухмыльнулся и жестом показал в направлении комнаты ожидания, где они могли поговорить более или менее спокойно.

Майк Глизон был примерно одного возраста с Доусоном, но одевался куда изысканнее, да и выглядел более ухоженным. И все же его нельзя было считать опытным адвокатом — перекрестный допрос, который он устроил Амелии, только ухудшил положение его клиента. Попытавшись поправить дело, Глизон вызвал на свидетельское место самого Стронга, но почти ничего не выиграл. Адвокату, правда, хватало ума, чтобы понимать, в каком катастрофическом положении оказался его подзащитный, однако с Доусоном Глизон говорил свысока, да и держался довольно заносчиво. Такой стиль общения, впрочем, мог указывать и на его глубокую неуверенность в себе и своих силах. В настоящий момент его клиенту грозил смертный приговор, а Глизон ничего не мог сделать и знал это. По крайней мере, не собирался опускать руки. За одно это его следовало уважать, но почему-то Доусон никакого уважения не испытывал.

— Я думал, ваш журнал давно закрылся, — едко заметил Глизон. Он, разумеется, передергивал, и скорее всего — намеренно, но Доусон не собирался заострять на этом внимание.

— Нет, мы еще держимся, — возразил он с широкой улыбкой. — Одни из немногих.

— Мне сказали — вы готовите материал о процессе…

— Да, — подтвердил Доусон. — Но не столько для журнала, сколько для себя. Это очень интересный материал. И убедительный. — поскольку у него было слишком мало времени, чтобы ходить вокруг да около, заботясь о том, чтобы ненароком не задеть гипертрофированное эго Глизона, журналист решил выложить карты на стол.

— Насколько я могу судить, — добавил Доусон, пристально глядя на адвоката, — дело идет к тому, что Стронг окажется в камере смертников.

Глизон принялся горячо возражать, но Доусон был к этому готов. Не слушая его, он сказал:

— …И это будет настоящая трагедия, потому что ваш клиент невиновен.

Этого оказалось достаточно, чтобы адвокат прикусил язык. Он замолчал буквально на полуслове, и Доусон с самым кротким видом поднял на него взгляд, словно испрашивая позволения продолжать. Глизону не оставалось ничего другого, кроме как коротко кивнуть.

— Уиллард Стронг не убивал свою жену. Его ловко подставили.

— Почему вы так считаете, мистер Скотт?

— Я пока не могу об этом говорить, но можете мне поверить — у меня есть для этого самые веские основания.

— А не морочите ли вы мне голову, мистер Скотт? — Глизон выглядел разочарованным.

— Нисколько.

— Скажите откровенно, вы пытались таким же образом взять интервью и у Лема Джексона? Что́ вы ему сказали? Что он напрасно тратит деньги налогоплательщиков на судебные заседания, поскольку Уиллард, безусловно, виновен и должен без промедления отправляться в тюрьму?

— Нет. Ничего такого я ему не говорил.

— Но вы не отрицаете, что свидание с моим клиентом может помочь вам оснастить ваш репортаж новыми сенсационными подробностями?

— Вас это, возможно, удивит, но я не ставил перед собой такой задачи, мистер Глизон. Тем не менее вы сделаете огромное одолжение и мистеру Стронгу, и себе, если позволите мне с ним поговорить.

Адвокат сложил руки на груди.

— В таком случае расскажите, какую пользу может принести Уилларду разговор с вами.

— Вы имеете в виду — помимо того, что Стронг выйдет на свободу, а не окажется в камере смертников? — Это был риторический вопрос, и Доусон не ждал на него ответа. — Знаете, в чем заключается главная проблема вашего подзащитного? Он, скорее всего, никого не убивал. Но он выглядит как убийца и ведет себя как убийца. На протяжении нескольких заседаний Стронг держался крайне агрессивно, спорил с судьей и с прокурором, кажется, даже оскорблял других свидетелей. А когда вы вытащили его на возвышение для свидетелей, матерый рецидивист вдруг превратился в агнца, который начал жалобно блеять что-то насчет того, что он сожалеет, раскаивается и так далее и тому подобное. Разумеется, человек, которому грозит смертная казнь, может раскаяться, но я не думаю, что присяжных убедил тот спектакль, который устроил Стронг. С вашей, кстати говоря, подачи.

— Ну, на присяжных вы все равно повлиять не сможете. Они все равно не станут читать того, что вы напишете об Уилларде… что бы вы ни написали.

— Не могу с вами не согласиться.

— Тогда как же?

— Я не могу повлиять на присяжных, но я могу изменить ход самого процесса. Для этого вы должны устроить мне встречу с Уиллардом. Только тогда я смогу помочь ему выдернуть голову из петли.

— Помогать ему — это моя работа.

— С которой вы справляетесь из рук вон плохо.

Почувствовав себя уязвленным, адвокат вновь взвился на дыбы.

— Присяжные еще не вынесли своего решения, мистер Скотт!

— Но шансы, что Уиллард Стронг будет оправдан, практически равны нулю. Признайте хотя бы это, мистер Глизон.

Но признаваться в подобных вещах, во всяком случае — вслух, адвокату не позволяло самолюбие, поэтому он просто сказал:

— Ну хорошо. Чем еще вы можете доказать, что ваша идея действительно заслуживает того, чтобы пойти вам навстречу?

— Если не случится чуда, — например, присяжные не вынесут единогласного решения или судья обнаружит, что при аресте мистера Стронга были нарушены какие-то формальные требования, — тогда ваш подзащитный будет приговорен.

— Допустим, он будет приговорен, в чем лично я сомневаюсь. — Глизон заносчиво вздернул подбородок. — В этом случае я немедленно подам апелляцию.

— Но если ваша апелляция случайно совпадет с опубликованным в общенациональном и весьма влиятельном журнале материалом в пользу Уилларда Стронга…

— И вы сделаете это? Напишете такую статью?

— Я могу это сделать. И сделаю.

— Но почему?

— Потому что я готов поклясться своей профессиональной репутацией, что он невиновен.

— Опять вы меня обманываете!

— Нет.

Этот твердый ответ, похоже, произвел на адвоката определенное впечатление, но он все еще колебался.

— Я читал о вас в Интернете. Похоже, вы написали немало статей, в которых поливали людей грязью…

— Только тех, кто этого заслуживал.

— Откуда мне знать, что вы не намерены поступить подобным образом с моим клиентом?..

Доусон промолчал.

— …И что вы не лжете, когда заявляете, будто уверены в его невиновности?

— Вы не можете этого знать, вы можете мне только поверить, — сказал журналист и добавил после небольшой паузы: — Я знаю, вам непросто это сделать. Но ваша вера окупится, вот увидите.

Майк Глизон некоторое время переваривал услышанное, нервно кусая щеку. Наконец он сдался:

— Ну… хорошо. Дайте мне подумать.

— Нет. Вы должны ответить сейчас. Другого шанса у вас не будет.

— Но я должен…

— Нет времени. Да или нет?

— Вы спешите, потому что хотите успеть к сроку? Ну, со статьей?.. — Адвокат еще пытался иронизировать, но Доусон ответил совершенно серьезно:

— Вы и не подозреваете, насколько вы правы. Да, мне нужно успеть…

Доусон ясно видел, как самолюбие и подозрительность борются в душе адвоката со здравым смыслом и осознанием полной безвыходности сложившегося положения — борются и побеждают.

— Прошу прощения, мистер Скотт, — сказал адвокат, качая головой. — Ничего не выйдет. Во всяком случае, до тех пор, пока я не обдумаю как следует и ваше предложение и… и возможные последствия. Как минимум мне нужно посоветоваться с клиентом, взвесить все варианты.

Доусон с трудом удержался, чтобы не схватить адвоката за лацканы дорогого пиджака и не встряхнуть как следует. Вместо этого он подался вперед и заговорил быстро и горячо:

— Варианты? Какие варианты?! У вас их только два. Первый, и наиболее вероятный, заключается в том, что присяжные приговорят Уилларда Стронга к смертной казни, — а они, поверьте, сделают это если не с удовольствием, то с полным сознанием выполненного долга. Тогда смертельный укол получит невинный человек, а на вашей профессиональной репутации останется такое пятно, от которого вам ввек не избавиться. — Он наклонился еще ближе к лицу Глизона, которое заблестело от испарины. — Но есть и второй вариант… Вы должны положиться на меня — на человека, который готов выступить в защиту Стронга, и не голословно, а весьма и весьма аргументированно. В этом случае Стронг моментально выйдет на свободу, а вы станете героем, будете выступать по телевидению и к тому же заработаете себе такую репутацию, что каждый убийца в южных штатах будет умолять вас защищать его в суде. Ну как?..

Доусон был уверен, что нарисованная им перспектива Глизону весьма по душе, но адвокат все еще сомневался, подозревая подвох.

— Все это хорошо, но… — промямлил он.

— Что вас смущает?

— Я боюсь, что все получится не совсем так, как вы говорите.

— Если вы не позволите мне встретиться с вашим подзащитным, все закончится настоящей катастрофой. И для него, и для вас лично.

— Поймите, я действую в первую очередь в интересах своего клиента. И ради него я должен быть осторожен.

— Я уже сказал: для осторожности и долгих раздумий нет времени. Решайте.

— Но…

— Да или нет, Глизон?!

— Послушайте…

— Я жду.

— Мистер Скотт!..

— Я — ваша последняя надежда. И вашего клиента, если на то пошло.

— Уиллард может не согласиться…

— Тогда ему останется только молиться, но я что-то сомневаюсь, что бог захочет ему помочь. Зато я хочу и могу.

— Мне не…

— Устройте мне встречу с Уиллардом, черт вас возьми!

Этот повелительный окрик заставил Глизона отшатнуться, но он подействовал. Адвокат нервно моргнул и опустил сложенные на груди руки.

— Вы будете говорить с помощью видеофона.

— Согласен.

— И я все время буду рядом.

— Как хотите.

— Я запишу ваш разговор на магнитофон и сделаю расшифровку.

— Прекрасно!

— И если впоследствии вы попытаетесь оклеветать моего клиента, я подам в суд на вас и на ваш журнал.

— Договорились. — Доусон поднялся. — А теперь действуйте. Я и так потерял с вами чертову уйму времени.

Организовать свидание с заключенным без предварительной договоренности было нелегко. На это потребовалось время, которое показалось Доусону вечностью. Расхаживая по комнате ожидания, он кусал ногти и нетерпеливо поглядывал на Глизона, который нервничал и потел, пытаясь добиться скорейшего выполнения всех предписанных правилами формальностей от тюремного персонала, который никуда не спешил и вообще не понимал, почему свидание со Стронгом должно состояться именно сегодня, а не завтра и не через неделю. В конце концов журналиста в сопровождении адвоката все же провели в оборудованную видеосвязью комнату для свиданий.

Прошло еще минут пять, и в такую же комнату, но расположенную совершенно в другой части тюрьмы, ввели Уилларда Стронга, закованного в наручники и ножные кандалы. С мрачным и даже враждебным видом он плюхнулся на стул перед монитором, с помощью которого особо опасные заключенные обычно общались с адвокатами и родственниками. На Глизона Стронг взглянул с нескрываемым презрением, потом его взгляд переместился на Доусона.

— А ты кто такой? — проговорил он в микрофон.

Доусон лениво улыбнулся.

— Веди себя хорошо, Уиллард. Возможно, я здесь, чтобы спасти твою жалкую жизнь.

* * *

На обратном пути в тюрьму Амелия вела машину, а Хедли, сидя на пассажирском сиденье, разговаривал по мобильнику с Кнуцем. Впереди на шоссе произошла небольшая авария, и движение было затруднено. Обе полицейские машины без опознавательных знаков, двигавшиеся, как и раньше, впереди и сзади автомобиля Амелии, с трудом лавировали в плотном транспортном потоке. Скорость упала до каких-нибудь пяти-десяти миль в час, и Амелия все чаще поглядывала на часы, так как хотела вернуться на остров еще засветло. Правда, запас времени у них еще был, но она опасалась, что, если так пойдет и дальше, они застрянут в Саванне надолго.

Хедли закончил разговор и убрал мобильник.

— Кнуц постарается использовать странный утренний звонок начальнице Доусона, чтобы выиграть для нас еще немного времени, — сказал он. — Думаю, у него получится. Зачем старина Берни звонил в журнал? Почему лгал? На эти вопросы руководству Кнуца будет нелегко ответить, если только…

— …Если только не предположить, что Берни — это Карл, — подхватила Амелия.

— Вот именно. В общем, Кнуц обещал сделать все, что в его силах. Что касается катера, то там пока глухо. Никаких улик, ничего.

Увы, среди вещей и бумаг Джереми, которые хранились в небольшом сейфе в квартире Амелии, тоже не нашлось ничего заслуживающего внимания. Ни карты, ни договора о покупке или аренды недвижимости или земельного участка, ни памятной записки с названием местности или поселка. Тогда они разделили пополам составленный Амелией список друзей и знакомых Джереми и, вооружившись мобильными телефонами, принялись обзванивать всех по очереди. Чтобы предупредить неизбежный вопрос, почему, собственно, они вдруг расспрашивают о Джереми теперь, спустя почти полтора года после его гибели, Хедли выдумал историю о необходимости заплатить некий налог, что в свою очередь якобы могло повлиять на размеры наследственного траст-фонда, предназначенного для Хантера и Гранта. Он также посоветовал Амелии употреблять в разговоре побольше бухгалтерских терминов.

— Зачем? — удивилась она.

— Во-первых, мы должны производить впечатление людей, которые долго вникали в суть проблемы и попутно нахватались всяких специальных словечек. Во-вторых, эту бухгалтерско-юридическую тарабарщину все равно никто не понимает, а значит, и вникать не будет. А нам того и надо, верно?..

Впрочем, «легенду» насчет наследственного фонда им приходилось озвучивать не слишком часто. На долю каждого пришлось по несколько десятков телефонных номеров, однако многие из них были заблокированы или переданы другим абонентам. Во многих случаях звонки попадали прямо на голосовую почту, и тогда они просили абонента перезвонить им «по важному делу». Те же, до кого им удалось дозвониться, не слишком хотели разговаривать о Джереми и держались весьма настороженно. Многим явно было не слишком приятно узнать, что их до сих пор считают его друзьями.

В разговоре с Хедли и Амелией все эти люди говорили, что полиция уже опрашивала их больше года назад, когда Джереми пропал и считался погибшим, и что они рассказали все, что знали.

— Ну и что мы будем делать дальше? — спросила Амелия, притормаживая, чтобы пропустить пикап, судорожно маневрировавший прямо перед ее машиной.

— Пока не знаю, — пожал плечами агент. — Быть может, Доусону удастся вытянуть что-то из Уилларда… — Он слегка развернулся на сиденье и посмотрел на Амелию. — Кстати, какое он произвел на тебя впечатление?

— У меня от него мурашки бегают.

Хедли рассмеялся.

— Я имел в виду Доусона. Или от него у тебя тоже мурашки?

— Ах, Доусона…

Она ничего больше не прибавила, но Хедли продолжал сверлить ее взглядом, и Амелия отвела глаза, снова сосредоточившись на дороге. Убрав ногу с педали тормоза, она проехала еще несколько ярдов, но потом снова была вынуждена остановиться.

— Мы познакомились при таких обстоятельствах, которые, гм-м… не предполагали дальнейшего общения, — дипломатично высказалась она. — Разве он вам не рассказывал?

— Нет. По его словам, ваше знакомство началось с того, что он встретился на берегу с мальчиками и стал с ними играть. Ну а потом подошла ты… Что, разве все было не так?

— Так… более или менее.

— Скорее менее, чем более, — заметил Хедли.

Амелия снова не ответила, и он усмехнулся:

— О’кей, не хочешь говорить — не надо. Тогда давай вернемся к моему первому вопросу.

— Какое он произвел на меня впечатление? А в каком отношении?

— Во всех.

— Он умеет обращаться с детьми.

— Вот как? Странно…

— А что тут такого странного?

— Насколько я знаю, раньше Доусон никогда не имел дела с детьми, и у него нет опыта. Да и в семье он был единственным ребенком. Правда, в свое время он много общался с нашей дочерью Сарой, но она была на несколько лет старше его, так что они не столько играли вместе, сколько ссорились и даже дрались. — Немного подумав, Хедли добавил, что сейчас Сара уже замужем и живет в Лондоне.

— А дети у нее есть?

— Пока нет, хотя моя жена Ева при каждом удобном и неудобном случае буквально бомбардирует ее своими «тонкими» намеками.

Амелия рассмеялась.

— Ну а пока Сара не родит, вы с миссис Хедли воспитываете Доусона.

— А он, естественно, сопротивляется.

Машина снова застряла, и Амелия воспользовалась этим, чтобы взглянуть на Хедли.

— Почему — «естественно»?

— Доусона делает хорошим журналистом умение смотреть на вещи отстраненно, как бы со стороны. К сожалению, он переносит этот подход и на отношения с людьми. В большинстве жизненных ситуаций Доусон занимает позицию стороннего наблюдателя, независимого одиночки… Должно быть, именно поэтому он так и не женился… даже не собирался ни разу, насколько мне известно.

Она лукаво улыбнулась:

— Я не об этом спрашивала.

— Я знаю, но мне показалось — тебе будет любопытно узнать… — Хедли ухмыльнулся и подмигнул Амелии. — Нет, конечно, в его жизни были женщины, некоторые задерживались дольше других. Одна-две были совершенно очаровательными молодыми леди; даже Еве они понравились, а у нее довольно высокие требования. Но и с ними Доусон расстался как только почувствовал, что их отношения становятся чересчур близкими — и вовсе не в интимном смысле.

— Мужчины не любят обязательств и ответственности. Особенно индивидуалисты, одиночки…

— Я не говорил, что Доусон — одиночка.

Она удивленно взглянула на него.

— Да? А мне показалось…

— Я сказал, что он предпочитает занимать позицию одиночки.

— В чем же разница?

— В складе характера. Если бы Доусон от рождения был нелюдимым одиночкой, разве потянуло бы его к твоим детям? Он не…

— Так, стоп! — Амелия даже ладонь подняла, призывая Хедли к молчанию — до того ей хотелось разобраться в характере Доусона. — Уж не хотите ли вы сказать, что он сознательно борется с… со своими естественными склонностями?

— Да, и это борьба не на жизнь, а на смерть.

— Но почему?

— Я думаю, что это — самая обычная защитная реакция.

— От чего же он защищается?

— Это уж ты сама у него спроси, дочка. — Хедли некоторое время выдерживал ее взгляд, потом показал куда-то вперед. — Смотри, вот там можно проехать.

Когда они обогнули две столкнувшиеся машины, Хедли добавил:

— А когда вы с ним подробно обсудите этот вопрос, поинтересуйся, что случилось с ним в Афганистане.

— Я уже спрашивала, но он отказался говорить на эту тему. А разве вам Доусон ничего не рассказывал?

— Ничего, — покачал головой Хедли.

— Ночью он просыпается, потому что ему снятся кошмары. Это выглядит ужасно… Я случайно оказалась рядом, — поспешно добавила она. — Мы вовсе не спали вместе.

— Я ничего такого и не думал, — улыбнулся Хедли.

Амелия тоже улыбнулась, но сразу стала серьезной.

— Я услышала его крик, хотя спала в комнате в дальнем конце коридора, и пошла узнать, что случилось. Он… он меня даже испугал. Казалось, он страдает от физической боли, я даже решила, что у него сердечный приступ. А как он кричал!.. Совсем как Джереми, когда он просыпался среди ночи, только…

— Что?

— Доусон был весь в поту и дрожал. Даже после того, как он окончательно проснулся и понял, где находится, ему понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Он переживал свой кошмар и физически, и эмоционально, а Джереми… Теперь я думаю, что он, возможно, просто притворялся.

— Притворялся?

— Ну да. Он только делал вид, будто страдает посттравматическим стрессовым расстройством, тогда как на самом деле… Но если так, значит, он уже тогда мне лгал?..

— Амелия… — Хедли произнес ее имя неожиданно мягким, дружеским тоном, и она посмотрела на него доверчивым, теплым взглядом, каким могла бы смотреть на собственного отца.

— Что?

— Доусон не Джереми. Они даже внешне нисколько не похожи.

Эти слова, сказанные человеком, который хорошо знал и любил Доусона, стали тем утешением, в котором Амелия нуждалась и к которому стремилась. На душе у нее стало так легко, что ей не хотелось даже говорить. Остаток пути до тюрьмы они проехали в полном согласии и молчании. Только когда они уже подъезжали к дверям административного здания, Амелия сказала:

— Странно, что его нет. Я думала, Доусон будет ждать нас у выхода.

— Это хороший знак, — ответил Хедли. — Если его до сих пор нет, значит, он все еще разговаривает со Стронгом. Быть может, ему все же удастся добыть для нас какие-то ценные сведения. Давай паркуйся, и пойдем внутрь: там, я думаю, будет попрохладнее.

* * *

Прошло больше получаса, прежде чем Доусон вышел в вестибюль тюремной канцелярии. Хедли увидел его первым.

— Ну что? — спросил он нетерпеливо. — Как дела?

— Глизон упирался всеми четырьмя ногами, но в итоге мы договорились, — ухмыльнулся Доусон, вытирая со лба воображаемый пот.

— Ты видел Уилларда? — спросила и Амелия.

— Только на экране монитора, да и то не дольше четверти часа. Кажется, мне удалось кое-что из него вытащить. Поначалу он, конечно, не желал со мной разговаривать, даже грубил. Но стоило мне намекнуть, мол, я считаю, что Джереми Вессон жив и что смерть Дарлен — его рук дело, как Уиллард сразу переменился и захотел сотрудничать. Теперь мы с ним лучшие друзья, вот такие… — И Доусон с улыбкой показал скрещенные указательный и средний палец.

— Ну, поздравляю, — сказал Хедли. — А теперь давай по делу. Что конкретно тебе удалось выяснить?

— Скажу сразу: я не знаю, насколько эти сведения могут быть нам полезны и насколько на его слова можно положиться, — начал Доусон. — Уиллард Стронг — не тот человек, который с первого взгляда располагает к полному и безоговорочному доверию. Но когда я спросил, не знает ли он, где именно Джереми мог скрываться после убийства, Уиллард даже ни на секунду не задумался, что, на мой взгляд, может служить доказательством его правдивости. Он рассказал, что однажды, когда они вместе ездили смотреть его собак, Джереми довольно нелестно отозвался о хижине, которую Уиллард построил рядом с вольерами и в которой иногда ночевал. Насколько он помнит, Джереми сказал что-то вроде того, что, мол, по сравнению с этим сараем его лесной домик — просто гребаный «Хилтон».

— Его лесной домик?! — переспросил Хедли, но Доусон только пожал плечами.

— Уиллард не знает, что это за домик и где он находится. Он, разумеется, пытался расспрашивать Джереми, но тот только отнекивался и говорил, что Уиллард его не так понял и что он имел в виду нечто совсем другое — мол, если бы ему вдруг понадобилось убежище, он выстроил бы себе что-нибудь получше, чем эта развалюха. Уиллард, однако, ему не поверил — он был убежден, что Джереми проговорился, однако настаивать не стал. А ты что-нибудь знаешь о каком-нибудь домике в лесу? — спросил Доусон у Амелии, но та решительно покачала головой.

— Если у Джереми и был какой-то дом, я об этом ничего не знаю.

— Ты уверена? Он не упоминал о рыбачьей или охотничьей хижине, о лодочном сарае или о чем-то таком?

— Нет, никогда.

Хедли раздраженно фыркнул.

— Лично мне эта история кажется сомнительной, — заявил он. — Похоже, Уиллард все выдумал, и ничего такого на самом деле не было. А может, он просто развлекался, вешая тебе лапшу на уши.

— Или он рассказал это, потому что догадался — что-то в этом роде мне хотелось от него услышать, — сказал Доусон. — Когда я спросил, почему же он ничего не сказал копам, которые разыскивали Джереми или его останки, Уиллард ответил, что говорил об этом одному из следователей, но, насколько ему известно, на его слова никто не обратил внимания. Полиция шарила в основном в ближайшем болоте, надеясь отыскать полуразложившийся труп. Никто и не подумал прочесать лес в поисках хижины — и живого Джереми внутри.

Хедли с силой провел ладонью по лицу.

— Гм-м… Трудновато будет найти хижину, которой то ли нет вовсе, то ли она стоит где-то в лесной глуши в одном из сорока восьми гребаных штатов!

— Если она существует, то она — в Южной Каролине.

Доусон и Хедли в изумлении повернулись к Амелии, которая, казалось, просто подумала вслух. Обнаружив себя в центре внимания обоих мужчин, она немного смутилась, но не отвела взгляд.

— Однажды в стенном шкафу я нашла квитанцию о штрафе за превышение скорости, — пояснила она. — Должно быть, она выпала у Джереми из кармана, когда он убирал туда свою одежду. Я заметила, что квитанция была выписана дорожной полицией Северной Каролины, и спросила Джереми, что он там делал…

— Когда это было?

— Незадолго до того, как мы разъехались. Тогда Джереми уже сошелся с Уиллардом, и я была не в восторге от этого знакомства. Сначала я думала — Джереми ездил в Бьюфорт, чтобы навестить кого-то из своих старых друзей-сослуживцев. Но когда я показала ему квитанцию, он ни с того ни с сего пришел в самое настоящее бешенство. Именно поэтому я и запомнила этот случай… Джереми буквально выхватил у меня квитанцию, порвал на мелкие кусочки и вышвырнул вон, а на меня наорал — дескать, я не должна совать нос в его дела и тем более шарить по его карманам. Он так злился, причем без всякой видимой причины, что я догадалась — я случайно наткнулась на что-то, что Джереми очень хотел бы от меня скрыть, но что́ это может быть, я не знала. Тогда я решила, что, быть может, речь идет о другой женщине. Но теперь… — Она не договорила, давая Хедли и Доусону время подумать и сделать собственные выводы.

После непродолжительного размышления Доусон посмотрел на крестного:

— Что ж, это уже кое-что…

Значительно приободрившись, они двинулись к выходу. По пути Хедли сказал:

— Если отправить запрос в Управление транспортных средств Южной Каролины и сообщить номер карточки социального страхования Джереми, они смогут установить, где и когда была выписана квитанция. То место, где его остановили за превышение скорости, и станет отправным пунктом наших поисков. Позвоню-ка я Кнуцу…

И, достав мобильный телефон, он начал на ходу набирать номер. Доусон открыл перед ним двери и, пропустив Хедли и Амелию вперед, последним вышел из здания тюремной канцелярии на яркий дневной свет. Хедли уже направлялся к парковке. По-прежнему прижимая к уху телефон, он обернулся через плечо, чтобы что-то сказать Доусону. В следующую секунду его лицо странно исказилось, а взгляд стал бессмысленным и пустым.

Доусон мгновенно понял, что́ означает этот пустой взгляд. Хедли еще не успел упасть на асфальт, а он, издав протяжный крик ярости и горя, уже сбил Амелию с ног и повалил на землю, прикрывая ее своим телом.

Вторая пуля прошла буквально на волосок от ее головы.

И только первая пуля, предназначавшаяся Хедли, попала в цель.

Глава 22

Карл Уингерт был одним из немногих известных в американской истории преступников, кто не побоялся открыто объявить войну государственной власти. Соответственно, в арсенале «рейнджера истины» имелись такие методы, которые не были свойственны рядовым уголовникам. И хотя в своей деятельности (целиком протекавшей в русле широко известного лозунга «Грабь награбленное!») он неизменно руководствовался принципом материальной выгоды, ему были не чужды такие «чисто идеологические» преступления, как индивидуальный террор. Иными словами, Карл был готов убить человека только за то, что тот оказывался достаточно богат или занимал высокое положение в структуре государственной власти. Когда же речь заходила о его собственной безопасности, Карл никогда не колебался, действуя дерзко, стремительно и жестоко.

В тот день он и Джереми провели несколько часов на крыше семиэтажного офисного здания, которое давно пустовало. Из-за экономического кризиса желающих арендовать помещения с каждым днем становилось все меньше — компания-владелец обанкротилась. Здание было выставлено на торги, но даже за минимальную цену покупать его никто не захотел. С тех пор заброшенный офисный центр постепенно разрушался и ветшал. Все ценное из него давно вынесли, трубы и проводку сре́зали, стекла выбили. Лишь изредка в нем ночевали бродяги да собирались подростки или наркоманы, но, похоже, даже их не привлекало угрюмое, обшарпанное строение, которое давно пора было снести. И только с точки зрения Карла, заброшенный, никем не охраняемый офисный центр обладал значительной ценностью. Во-первых, он был самым высоким в окрестностях. К тому же он стоял почти на са́мой окраине безлюдной промышленной зоны, от которой было всего четверть мили до здания окружной тюрьмы. Между промзоной и тюрьмой располагался лишь небольшой пустырь да широкий бульвар, засаженный пыльными миртовыми деревьями. Правда, мирты несколько ограничивали вид из окон офисного здания, поэтому Карлу и Джереми пришлось обосноваться на крыше, откуда прекрасно просматривались и тюрьма, и вход в здание Шерифской службы. С этой позиции Джереми вполне мог произвести несколько точных выстрелов по цели.

Целью был специальный агент ФБР Гэри Хедли.

Карл был абсолютно уверен, что рано или поздно Хедли приедет в здание окружной Шерифской службы, и тогда с ним будет покончено. Смертельная пуля настигнет его там и тогда, где он этого меньше всего ожидает.

То, что ситуация коренным образом изменилась, Карлу стало ясно в тот момент, когда он разглядел лицо Хедли на фотографии, помещенной на сайте местной газеты. У него не было ни малейших сомнений, что агент-ветеран, когда-то поклявшийся отправить его за решетку, прибыл в Саванну по его душу. Должно быть, старый лис каким-то образом пронюхал, что убийство Стефани Демарко имеет какое-то отношение к нему, Карлу Уингерту, вот и сорвался с места, чтобы свести счеты со своим давнишним врагом.

Но как Хедли сумел связать это убийство с Карлом?

Ответ на этот вопрос был прост как дважды два: через Джереми.

Правда, власти до сих пор не объявили ни о том, что Джереми Вессон, скорее всего, инсценировал свою смерть, ни о том, что именно он является наиболее вероятным подозреваемым в деле об убийстве Демарко (не говоря уже о его близкородственной связи со знаменитым Карлом Уингертом). Но Карл был уверен, что полиция и ФБР знают гораздо больше, чем говорят. Так подсказывало ему его знаменитое чутье, благодаря которому он столько лет успешно скрывался от Закона и которое еще ни разу его не подводило.

Кроме того, как еще можно было объяснить появление Хедли в Саванне?

Карл, правда, еще не выяснил, сумел ли Хедли идентифицировать его с Берни. Для него, однако, это был сугубо практический, а значит — второстепенный вопрос. Он отлично понимал, что, даже если этого до сих пор не произошло (пока не произошло, мысленно уточнял Карл, прекрасно знавший, что его заклятый враг наделен и упорством, и интуицией), Хедли будет неотступно идти по следу Джереми в надежде, что тот приведет фэбээровца к отцу. Ждать, когда это случится, Карл не собирался. Хедли нужно было остановить, пока не стало слишком поздно.

О том, как это лучше сделать, Карл раздумывал не слишком долго. Конечно, Хедли будет время от времени совещаться с жирным детективом из Шерифской службы, а значит, он непременно приедет к нему в офис. Тут-то и пригодится снайперская подготовка Джереми. Он ликвидирует Хедли одним-единственным точным выстрелом и тем самым решит бо́льшую часть отцовских — и своих — проблем.

Помимо всего прочего, Карл рассчитывал, что убийство агента ФБР на ступеньках здания окружной Шерифской службы непременно вызовет в городе смятение и панику. И пока тупоголовые легавые будут соображать, откуда был произведен смертельный выстрел, они с Джереми успеют исчезнуть.

Такой план был вполне в духе Карла Уингерта. Он был предельно простым, дерзким, даже безрассудным, но именно поэтому он должен был сработать. Разумеется, в нем имелся элемент риска, но Карл считал, что опасность не слишком велика. Он, во всяком случае, был готов рискнуть, лишь бы раз и навсегда избавиться от человека, который на протяжении многих лет не давал ему покоя. А кроме того, устранив Хедли, он еще раз покажет разлагающемуся американскому обществу, что Карла Уингерта рано списывать со счетов. Конечно, за прошедшие годы он немного состарился, но это не значит, что его можно не бояться.

Карл даже немного жалел, что не совершил подобного акта устрашения хотя бы десять-пятнадцать лет назад. В своем бездействии он винил прежде всего Флору — ее бесконечное нытье, ее страхи, ее нежелание продолжать борьбу. С другой стороны, за эти годы его ненависть к Хедли окончательно созрела. Теперь Карл с нетерпением дожидался момента, когда он сможет в полной мере насладиться своей местью.

Правда, они сидели на крыше офисного здания несколько часов, а Хедли все не появлялся. Но это время не было потрачено впустую. Пока тянулось ожидание, Джереми успел освоиться с оптикой дальнобойной снайперской винтовки, которую Карл ради этого случая достал из тайника под полом хижины, произвел все необходимые расчеты, учел погодные условия, ветер и температуру воздуха и даже потренировался наводить оружие на цель (в качестве мишеней ему служили ничего не подозревающие полицейские и посетители, заходившие в здание Шерифской службы и тюремную канцелярию). В советах Джереми не нуждался, но Карл не мог удержаться, чтобы не отдать сыну несколько распоряжений и инструкций, которые он считал важными.

— Постарайся прикончить Хедли с первого раза, — наставлял он сына. — Если вдруг промахнешься, стреляй второй раз, но помни — через секунду-полторы эти болваны внизу услышат звук выстрела и могут нас засечь. Мы должны их опередить и добраться до пожарной лестницы раньше, чем они определят, откуда стреляли. В нашем распоряжении, я думаю, будет не больше пяти секунд, так что лучше все сделать сразу.

Он повторил это несколько раз, поэтому, когда настал решительный момент, Джереми был полностью готов произвести смертельный выстрел и, не мешкая, исчезнуть. Карл, наблюдавший за входом в здание тюрьмы и управление шерифа в бинокль, сразу узнал машину Амелии и предупредил сына.

— Видишь ее?

— Машина под контролем, — отозвался Джереми несколько напряженным голосом. Благодаря полученной в армии выучке он был сосредоточен и собран, однако выстрелить ему так и не пришлось. Из машины, остановившейся перед входом в здание тюремной канцелярии, вышел один лишь Доусон — вышел и быстро исчез за дверью. Джереми мог бы его снять, и довольно легко. Больше того, ему очень хотелось это сделать, но он сдержался. На сегодняшний день Доусон Скотт не был целью номер один. В другой раз, подумал Джереми, он непременно вышибет ему мозги, причем сделает это с огромным удовольствием.

А в том, что этот «другой раз» наступит достаточно скоро, он не сомневался.

Тем временем машина Амелии отъехала, но Карл успел рассмотреть, что кроме нее внутри сидел еще один человек. Ему даже показалось, что он узнал Хедли. Но полной уверенности у него не было, иначе он приказал бы Джереми стрелять по бензобаку, чтобы одной пулей убить сразу двух зайцев. Теперь же им оставалось только одно — ждать дальше.

Джереми и Карл перекусили шоколадными батончиками и попили воды из принесенных с собой пластиковых бутылок. Джереми даже немного вздремнул, укрывшись в тени квадратной вентиляционной трубы, пока отец продолжал наблюдение. Через два с небольшим часа, как и предвидел Карл, машина Амелии вернулась. На этот раз она остановилась не перед входом в тюрьму, а на стоянке. Сама Амелия и ее пассажир («Угадай, кто?!» — ухмыльнулся Карл) вышли и направились к дверям тюремной канцелярии.

— Стреляй, когда будут выходить, — предупредил Карл. — Думаю, они ненадолго.

На сей раз ожидание действительно было недолгим. Амелия вышла из здания первой, следом — прижимая к уху мобильный телефон — шагал Хедли.

— Видишь его? — спросил Карл у Джереми.

— Вижу хорошо.

Но как раз в тот момент, когда Джереми плавно потянул за спусковой крючок, агент неожиданно замедлил шаг и обернулся, чтобы сказать что-то шедшему за ним Доусону. Карл ожидал, что череп Хедли разлетится на куски как гнилой арбуз, и агент действительно упал, но его голова выглядела неповрежденной. Карл, однако, успел рассмотреть в свой бинокль, что пуля попала Хедли в шею.

— Кажется, готов! — отрывисто бросил он. — Во всяком случае, ты его завалил. Все, уходим. Быстро!

Выпустив из рук бинокль, который повис у него на шее на ремне, Карл подхватил винтовочную подставку-треножник. Джереми молниеносно отыскал и сунул в карман две стреляные гильзы (все свои действия по отходу они обдумали и отрепетировали заранее). Только сейчас Карл сообразил, что Джереми все же успел сделать второй выстрел (пауза между ними была столь мала, что для него они прозвучали как один).

— В Амелию? — быстро спросил он на бегу. — Попал?

— Промахнулся.

Тратить драгоценное время на брань и упреки Карл не стал. Он был уверен, что Амелии в любом случае осталось жить недолго, потом настанет черед и журналиста, но только при условии, что Хедли мертв. Если фэбээровец только ранен, если он выживет — все пропало! В этом случае Карлу оставалось только одно — в очередной раз сменить внешность, обзавестись новыми документами и попробовать затеряться. Возможно, ему даже удастся перейти канадскую границу — там Хедли вряд ли его достанет. Карлу придется держаться тише воды ниже травы, чтобы не дай бог не привлечь к себе внимания местных властей. Что касалось Джереми, то… Как ни жаль, сыном придется пожертвовать. Если оставить его в живых, Хедли очень быстро выйдет на их след.

Впрочем, обдумать все это можно было и позже; сейчас Карлу нужно было поворачиваться, чтобы спасти свою шкуру. В противном случае его криминальная карьера могла закончиться уже сегодня. Пригибаясь, чтобы их не увидели снизу, они пересекли по диагонали плоскую крышу здания и протиснулись в ржавый железный люк, который вывел их на внутреннюю пожарную лестницу. Их торопливые шаги гулко разносились по всей лестничной клетке, но в пустующем здании их никто не слышал. Джереми нес тяжелую винтовку, но все равно спускался быстрее отца, который из-за боли в ногах двигался с куда бо́льшим трудом. Он даже спросил, не остановиться ли им на секундочку, чтобы Карл мог перевести дух, но тот только оттолкнул сына в сторону и продолжал спускаться.

— Пошевеливайся! Отдыхать будем после.

Словно в подтверждение его слов снаружи послышалось завывание полицейских сирен.

— Черт, быстро они опомнились! — выругался Джереми.

— Не думай о них, — пробормотал Карл, жадно хватая воздух широко открытым ртом. — Двигайся, не мешкай, и все будет хорошо.

К тому моменту, когда отец и сын добрались до первого этажа, оба взмокли и запыхались, но и здесь они останавливаться не стали. Задняя дверь, через которую они, сломав замок, проникли в здание, вывела их на замусоренную парковочную площадку, где стоял автомобиль Джереми. Открыв заднюю дверцу, он бережно укладывал винтовку на пол позади водительского сиденья, когда в проулок между офисным зданием и соседним с ним складом влетела полицейская машина с включенной мигалкой. Джереми не успел и глазом моргнуть, как она уже затормозила в каких-нибудь десяти ярдах от них.

— Спокойно, — прошипел Карл, обращаясь к Джереми, а сам выступил немного вперед, мгновенно преобразившись в безобидного старичка, каким был когда-то Берни Кларксон.

Ему хватило одного беглого взгляда, чтобы оценить обстановку. Полицейский за рулем был полноват и к тому же не молод, что само по себе было достаточной характеристикой. Скорее всего, парень не отличался ни выдающимся умом, ни быстрой реакцией — в противном случае он бы не засиделся в патрульных. Догадка Карла частично подтвердилась, когда он увидел, как полицейский, цепляясь рукой за открытую дверцу, с трудом извлекает свое тучное тело из салона и неловко шарит у пояса, расстегивая кобуру.

— Держите руки на виду! — велел патрульный. Он таки достал пистолет и теперь целился то в Карла, то в Джереми.

— А что случилось, офицер? — поинтересовался Карл надтреснутым старческим тенорком.

— Эй, ты!.. — крикнул патрульный, на сей раз обращаясь непосредственно к Джереми. — Подними-ка руки и выйди на свободное место.

Джереми послушно шагнул в сторону от распахнутой дверцы и поднял руки до уровня плеча.

— Нет, в самом деле, из-за чего шум? — поинтересовался он. — Мы слышали сирены, но…

— Кто вы такие и что вы здесь делаете? — перебил коп.

— С сегодняшнего дня мы арендуем это здание для нашей компании, которая занимается поставками медицинского оборудования, — словоохотливо пояснил Джереми. — Но предварительно мы хотели убедиться, что здание уже подключили к электросетям и водоснабжению. Мы как раз собирались уезжать, когда услышали вой сирен.

— Может, поблизости произошло ограбление? — поинтересовался Карл, ловко разыгрывая любопытство и легкий страх.

Но полицейский продолжал смотреть то на него, то на Джереми и пистолета не опускал.

— Оставайтесь на месте! — приказал он и потянулся к переговорному устройству рации, прикрепленному к его нагрудному карману.

— Папа?.. — Джереми посмотрел на Карла.

— Все нормально. Никто ничего не узнает. — С этими словами Карл выхватил из-за пояса припрятанный пистолет. Он выстрелил только один раз, но этого хватило — полицейский без звука повалился на асфальт.

Убийство полицейского не входило в их планы, и Джереми заметно занервничал.

— Нам нужно убираться отсюда, — проговорил он, захлопывая заднюю дверцу своей машины.

Карл кивнул и, прихрамывая, стал обходить автомобиль, чтобы сесть на переднее сиденье. Он был на половине пути, когда раздался какой-то громкий щелчок или хлопок. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это был выстрел. Как видно, полицейский, который валялся в луже крови под колесами своего автомобиля, не выпустил из рук пистолета и сумел выстрелить в ответ.

Это привело Карла в ярость. Выхватив свое оружие, он поковылял к лежащему полисмену и прижал ствол пистолета к его виску. Глядя в его округлившиеся от боли и ужаса глаза, Карл злобно улыбнулся:

— Передай привет дьяволу. Скажи ему, что тебя убил Карл Уингерт.

И спустил курок.

Неподвижное тело он так и оставил валяться рядом с полицейской машиной. Карл только постарался запомнить имя на бейдже, прикрепленном к форменной рубашке, да сорвал с пояса патрульного полицейскую рацию. К тому моменту, когда Карл вернулся к машине, Джереми уже запустил двигатель.

— Поезжай к мосту, — сказал ему Карл, садясь на пассажирское сиденье. — Только не торопись. Спокойнее.

Сам он прибавил громкость рации и некоторое время слушал переговоры полицейских. Когда же он услышал, что диспетчер вызывает патрульного, которого он только что убил, Карл сказал приглушенным голосом:

— У меня все спокойно. Жду дальнейших указаний.

После небольшой паузы диспетчер приказала ему двигаться в соседний район. Подтвердив получение, Карл выключил рацию.

— Мы успеем отъехать на несколько миль, прежде чем его хватятся, — сказал он с удовлетворением. Джереми не отозвался, и Карл повернулся к сыну. Лицо Джереми побелело и покрылось крупными каплями пота, но руки твердо лежали на руле.

Только потом Карл заметил, что правый бок Джереми был в крови.

— Господи! Ты ранен?!

Джереми оскалился в жуткой пародии на улыбку.

— Ерунда, пап. Это просто царапина.

* * *

— …На парковке позади брошенного офисного здания мы обнаружили тело патрульного из полицейского управления Саванны и его автомобиль. В него стреляли дважды; первая пуля попала в живот, вторая… — Такер покосился на Амелию, сидевшую рядом с Доусоном на коротком диванчике в приемном покое городской больницы. — В общем, вторая пуля оказалась смертельной, — закончил детектив, решив опустить травмирующие подробности. Амелия, однако, все равно поморщилась. Доусон никак не отреагировал. Он был слишком потрясен тем, что случилось с Хедли, и еще не успел полностью прийти в себя.

Детектив Уиллс, сидевший рядом с Такером, слегка откашлялся. При этом его выступающий кадык заходил под кожей вверх и вниз, и Доусон подумал, что он чем-то похож на старую черепаху: маленькая голова и тощая, морщинистая шея, которая торчит из слишком широкого воротника рубашки.

Подобные отвлеченные мысли были единственным способом выдержать колоссальное напряжение и остаться в здравом рассудке. Если бы Доусон начал думать о том, что случилось — о том, что пока он сидит здесь, Хедли, умирает в палате, — он бы точно сошел с ума: что-нибудь сломал или кого-нибудь убил.

Доусон и без того балансировал на грани помешательства — перейти эту грань ему мешало только то, что, когда вызванная кем-то «Скорая» примчалась к зданию тюремной канцелярии, Хедли был еще жив. Иногда Доусон думал, что крестный умер по пути в больницу или на операционном столе и что никто из врачей просто не осмелился сказать ему об этом. Он гнал от себя эти мысли, но они упорно возвращались. Доусон знал, что такое возможно, тем более что оба детектива держали себя с ним так, словно не доверяли его внешнему спокойствию и каждую минуту ожидали взрыва неконтролируемой ярости.

Уиллс снова откашлялся.

— Вы были правы, когда указали направление, откуда велся огонь…

— Я не зря провел девять месяцев в Афганистане, — резко ответил Доусон.

— В общем, благодаря вам мы знали, откуда следует начать поиски злоумышленников. Они заняли позицию на крыше заброшенного офисного здания.

— Они? — Доусон пристально уставился на помощника шерифа.

— На крыше мы нашли следы двух пар ботинок. И отпечатки на ручке входной двери. Они принадлежат Джереми Вессону. Это мы уже установили.

— Значит, с ним был Карл, — уверенно сказал Доусон. — Карл Уингерт.

— Этого мы не знаем, — возразил Такер.

— Зато я знаю! — Доусон крепко сжал кулаки. — Карл давно хотел поквитаться с Хедли!

После довольно-таки напряженной паузы Уиллс чуть заметно кивнул:

— Мы не знаем, кто из двоих нажал на спусковой крючок, но…

— Конечно, это был Джереми! — перебил Доусон. — Ведь он — снайпер-профессионал.

Уиллс кивнул.

— С этой позиции, имея в своем распоряжении современную винтовку с мощной оптикой, подготовленный стрелок, разумеется, мог бы… — Он оборвал себя на полуслове, решив не развивать мысль дальше в присутствии Амелии. Вместо этого Уиллс заговорил о другом: — Отпечатки, которые мы нашли…

— С их стороны это не было небрежностью или ошибкой, — снова перебил Доусон. — Просто им было наплевать, если кто-то вдруг узнает, что это были именно они. Карл, я думаю, даже хотел, чтобы убийство… чтобы покушение на жизнь Хедли приписали ему.

— Черт побери, Доусон, — вмешался Такер, — вы делаете умозаключения, которые…

Тут младший детектив довольно сильно толкнул напарника локтем, чтобы тот заткнулся. Будучи достаточно опытным полицейским, Уиллс прекрасно понимал, что сейчас любого неосторожного слова может оказаться достаточно, чтобы журналист взорвался, как пятисоткилограммовая бомба. Дергать спящего тигра за хвост Уиллс всегда считал как минимум неблагоразумным.

Выждав еще пару секунд, он продолжил:

— Погибший патрульный дежурил в заброшенной промышленной зоне, так как в последнее время там участились случаи вандализма. Вероятно, он застал преступников в тот момент, когда они собирались, так сказать, сделать ноги… — Уиллс слегка пожал костлявыми плечами. — Его рации мы так и не нашли. Это объясняет, как преступникам удалось уйти. Вероятно, они слушали переговоры на полицейской волне и выбирали безопасные пути отхода.

— Кроме того, мы понятия не имели, какую машину искать, — снова вмешался Такер. — Автомобиль, который Берни, то есть Карл, бросил на стоянке, все еще находится на прежнем месте.

Доусон наградил старшего детектива презрительным взглядом.

— Так вы наконец убедились, что Берни и Карл — одно и то же лицо? Мои поздравления, детектив. Вы делаете успехи!

К счастью, Такеру хватило соображения изобразить смущение, да и Амелия успела взять Доусона под локоть. Это помешало последнему броситься на детектива, который посмел усомниться в опыте и знаниях Хедли. Доусон, правда, все же произнес в адрес Такера несколько нелестных слов, но слышала их только Амелия.

Некоторое время назад Доусон пытался убедить ее вернуться на берег, к детям. Он знал, что там она будет в безопасности, однако ей не хотелось оставлять его одного, и в глубине души Доусон был этому рад. За последние часы он окончательно убедился, что не ошибся, когда утверждал, что у Амелии есть прочный внутренний стержень, который не позволяет ей склоняться перед обстоятельствами, какими бы тяжкими они ни были. Глядя на нее сейчас, Доусон и сам чувствовал себя сильнее. Пока она была рядом, он мог с легкостью выдержать все, что бы ни выпало на его долю в ближайшее время.

Амелия все же потратила минут пятнадцать, чтобы побеседовать по телефону с полицейскими, которые на протяжение всего дня присматривали за ее детьми. Как только выдалась минутка, она сообщила Доусону, что Хантер и Грант провели день в играх и забавах, а вскоре после ужина (на ужин была пицца — на большее полицейским просто не хватило воображения, но тут она была сама виновата, так как не оставила им готового обеда и никаких инструкций, ибо планировала вернуться раньше) счастливые и усталые отправились спать. Что не помешало им поинтересоваться, приедет ли «дядя Доусон», чтобы почитать им на ночь.

Полицейский, с которым разговаривала Амелия, также заверил ее, что дети нисколько не встревожены и даже не обратили внимания на охрану коттеджа, которая с наступлением вечера была удвоена по личному распоряжению Кнуца.

В целом этот разговор успокоил Амелию. Окончательно убедившись, что детям обеспечены должный уход и безопасность, она решила остаться в Саванне и поддержать Доусона. Журналист готов был разнести по камешку и здание Шерифской службы, и больницу. Она была уверена, что Доусон сумеет взять себя в руки, как только получит более или менее достоверные и полные сведения о состоянии здоровья Хедли. Правда, Доусон несколько раз говорил ей, что больше всего на свете боится, что его крестный может умереть, но Амелия отлично понимала, что на самом деле Доусона страшит неизвестность.

Что ж, ее она тоже пугала, и ничего удивительного тут не было.

Несколько раз Амелия пыталась поблагодарить Доусона за то, что он спас ей жизнь, но сделать это как следует ей каждый раз мешали подступающие эмоции. Тот, впрочем, все понял без лишних слов и ответил, что ей вовсе не нужно его благодарить и что он прекрасно понимает ее чувства.

Так ли было на самом деле? Амелия не знала. Зато она действительно понимала его состояние и его мысли. И когда страх за жизнь Хедли заставлял Доусона впадать в подавленное, угрюмое молчание, Амелия даже не пыталась утешить его пустыми словами и обещаниями. Вместо этого она делала все, чтобы выразить ему свое сочувствие взглядом, жестами, иногда прикосновениями. Каждый раз, когда Доусону хотелось что-то сказать, она слушала его так внимательно, словно впитывала сердцем каждое его слово, и он был тронут и благодарен ей за это.

Между тем из-за очевидной неприязни между Такером и Доусоном обязанность сообщить Амелии и журналисту последние новости взял на себя детектив Уиллс.

— В настоящее время, — сказал он, — все сомнения отброшены, настала пора решительных действий. Полиция Саванны совершенно официально разыскивает двух живых преступников: Карла Уингерта и Джереми Вессона. И не только Саванны… К розыскам привлечены правоохранительные агентства всех пяти прибрежных штатов. Операцию по поиску и нейтрализации Карла и Джереми возглавил Сесил Кнуц, и надо сказать, что он успел сделать очень многое. Служба береговой охраны выделила несколько вертолетов, которые уже сейчас патрулируют побережья. Завтра утром полицейские катера начнут прочесывать прибрежные реки и каналы. В район вызваны несколько опытных полицейских кинологов с собаками. Служба федеральных маршалов, полиция штатов, дорожная полиция — все правоохранительные подразделения действуют в усиленном режиме, так что уйти преступникам будет трудновато… — Тут Уиллс вздохнул и несколько раз дернул себя за мочку уха. — Но не все так гладко, как хотелось бы. Проблема заключается в том, — продолжил он после небольшой паузы, — что нам приходится контролировать слишком большую территорию. Мы даже не решили, откуда нам следует начать поиски. Когда Джереми Вессон был оштрафован за превышение скорости, он, по-видимому, предъявил поддельную водительскую лицензию. Во всяком случае, Отдел транспортных средств Южной Каролины никогда не выписывал штраф человеку с таким номером карточки социального страхования, как у Джереми. Никакие его родственники, которые проживали бы в заданном районе, нам тоже неизвестны — за исключением, естественно, мисс Нулан. Его старых знакомых по армейской службе мы уже опросили, но…

— С ними он выйдет на связь в последнюю очередь, — хмуро заметил Доусон. — Если вообще будет необходимость в контакте…

— Мы тоже так считали, но проверить все равно пришлось. Кроме того, как сказал Такер, мы не знаем ни марки, ни модели автомобиля, на котором они скрылись с места покушения.

— А как насчет следов покрышек?

— К сожалению, на парковке за офисным центром не осталось пригодных для идентификации следов. Ближайшие здания тоже не обжиты, так что никаких свидетелей мы не нашли и вряд ли найдем.

— А камеры видеонаблюдения?

— Их там почти не осталось, а те, что остались — отключены. Этот район был полностью заброшен, после того как там прекратилась всякая деловая активность.

— Но ведь на шоссе есть полицейские камеры, — не сдавался Доусон.

— Мы их проверили, но большинство фиксируют только номер машины, а не лицо водителя.

— А специальные видеокамеры безопасности на мостах? Те, которые ведут непрерывную съемку?

— Мы их проверяем, но это очень большая работа. На мостах очень интенсивное движение, машин много… Такая проверка потребует много времени.

Повисла долгая пауза, которую нарушил детектив Такер, спросивший Амелию, не сохранились ли у нее дубликаты кредитных карточек Джереми.

— У меня уже давно нет дубликатов, — ответила она. — Как только мы стали жить раздельно, каждый из нас открыл свой личный банковский счет.

Такер пожал плечами:

— Мы просто надеялись, что он воспользуется банкоматом или совершит какую-то покупку.

— Карл не настолько глуп, чтобы оставлять подобные следы! — резко заметил Доусон, и на этот раз Такер не сумел скрыть обиду.

— Вообще-то мы работаем, господин журналист… и делаем все, что можем.

— Это-то меня и беспокоит, — фыркнул Доусон. — Если бы вы с самого начала слушали, что говорит Хедли…

— В таком случае прошу простить меня за то, что я не счел возможным положиться на слова человека, который сорок лет впустую гонялся за Карлом Уингертом.

Доусон вскочил и даже протянул руки, словно собираясь вцепиться детективу в горло. Этим, наверное, дело и кончилось бы, если бы Амелия, ухватившись за край его рубашки, с силой не потянула Доусона назад. Потеряв равновесие, журналист с размаху упал обратно на диван. Он, правда, тут же попытался снова подняться, но в этот момент дверь комнаты ожидания отворилась, и на пороге появилась Ева Хедли.

— Ева!.. — Доусон все-таки поднялся и, оттолкнув детективов плечом, шагнул к ней навстречу. Крепко обняв крестную обеими руками, он зарылся лицом в ее седые волосы и прошептал: — Как хорошо, что ты приехала, Ева!.. Мы не должны его потерять! Просто не должны — и все!

Он долго обнимал ее, а она плакала, уткнувшись ему в грудь. К счастью, Ева обладала достаточно сильным характером и сумела взять себя в руки. Отстранив Доусона, она вытерла слезы и оглядела присутствующих.

— Полисмен, который встречал меня в аэропорту, сказал, что операция все еще продолжается. Это так?

Доусон посмотрел на часы.

— Его отвезли в операционную примерно три часа назад. С тех пор — никаких известий…

— Ты видел его перед тем, как его повезли на операцию?

Доусон покачал головой.

— Когда нам с Амелией разрешили уехать с места… с места покушения, его уже готовили к хирургическому вмешательству. — Обернувшись, он взял Амелию за руку и представил Еве.

— Поверьте, миссис Хедли, я от души вам сочувствую, — проговорила Амелия, прикусив нижнюю губу, чтобы она не дрожала. — Простите. Мне очень жаль, правда…

Ева мягко пожала ее свободную руку.

— Ты ни в чем не виновата.

— Но… мистер Хедли пытался поймать преступника, который собирался причинить вред мне и моей семье.

— Ну что ты, милая… Гэри начал гоняться за Карлом Уингертом еще до того, как ты появилась на свет.

Амелия слабо улыбнулась в ответ и жестом предложила Еве присесть. Когда та опустилась на диван, она спросила, не нужно ли ей что-нибудь, но Ева покачала головой и только похлопала ладонью по сиденью рядом с собой. Амелия села, и они о чем-то заговорили вполголоса.

Тем временем Уиллс сказал:

— Мы будем держать вас в курсе, мистер Скотт.

— Очень на это надеюсь.

— Мы тоже сожалеем, что агент Хедли… пострадал.

— Спасибо, — коротко ответил Доусон. На этот раз он обошелся без колкостей — детективы, в том числе Такер, сочувствуют ему и Хедли совершенно искренне, и он поблагодарил их еще раз, чуть более сердечно и тепло.

Потом детективы ушли. Видя, что Ева и Амелия продолжают о чем-то серьезно беседовать, Доусон вышел в коридор и, не обращая внимания на знаки и надписи, запрещавшие использование мобильных телефонов, набрал знакомый номер.

— Привет, Гленда… Нет, пока никаких новостей. Он все еще в операционной. А у тебя есть что-нибудь?..

Когда через пять минут Доусон дал отбой, то увидел высокого, жилистого человека в зеленом хирургическом халате, который только что вышел из двойной стеклянной двери в конце коридора. По-видимому, это был хирург или один из его ассистентов.

— Родственники мистера Хедли здесь? — спросил врач.

Доусон почувствовал, как его горло перехватило внезапной судорогой, но он все же умудрился кивнуть в направлении комнаты ожидания. Хирург направился туда, и Доусон поспешил следом, хотя ноги у него подгибались от страха и волнения. На пороге комнаты он постарался опередить врача, чтобы стоять рядом с Евой, когда тот объявит новости — какими бы они ни были.

— Прошу простить за ожидание, — сказал врач после того, как назвал свое имя и фамилию, — но мы очень не хотели спешить, чтобы не причинить мистеру Хедли еще больший вред и не повредить прилегающие к ране ткани и нервы. Пулю мы извлекли, сейчас мистер Хедли находится в послеоперационной палате… Нет, к нему пока нельзя, он еще не пришел в себя после наркоза. Опасность еще не миновала полностью, но для человека, который получил пулю между лопаткой и позвоночником, мистер Хедли отделался сравнительно легко. Состояние оценивается как тяжелое. Но думаю, в конце концов он поправится.

* * *

Хирург долго и подробно рассказывал о характере полученной Хедли раны и о мерах, которые потребовались, чтобы извлечь винтовочную пулю, однако его слова почти не доходили до сознания слушателей. Ева и Доусон поняли только одно: как только спадет опухоль травмированных тканей, вызванный ею частичный паралич плечевого пояса и верхних конечностей пройдет и раненый полностью восстановит двигательную способность.

Амелия тоже была рада слышать эти новости. Она понимала, что испытываемое ею облегчение не идет ни в какое сравнение с тем, что чувствуют Ева и Доусон, однако оно все же было значительным. Если бы Хедли умер, Амелия вряд ли сумела бы отнестись к этому спокойно, хотя Ева и пыталась убедить ее, что в случившемся она нисколько не виновата.

Радость, которую разделяли все трое, заставила их крепко обняться. Они то плакали, то смеялись и без конца благодарили врача за то, что́ он сделал. Наконец Доусон взял себя в руки. Точнее, он прибег к чисто мужскому способу справляться с событиями, вызывающими глубокие эмоциональные переживания, а именно — притворился, будто держит события под контролем и не позволяет им влиять на собственные мысли и поступки.

— Я знал, что он выживет, — заявил Доусон. — Хедли слишком упрям, чтобы погибнуть от какой-то дурацкой пули. Кроме того, я сомневаюсь, что крестный мог бы умереть, не прочтя мне предварительно последнюю лекцию о том, что́ я должен делать и как себя вести в его отсутствие.

Ева улыбнулась его словам, хотя — как и Амелия — видела его насквозь: за показной бравадой скрываются колоссальное облегчение и нежность к человеку, заменившему ему отца и ставшему ему самым близким другом. Она ничего не стала говорить, предоставив Доусону справляться с эмоциями так, как он считает нужным. Достав мобильный телефон, Ева позвонила в Лондон дочери, которая не спала, ожидая новостей об отце.

Примерно через полчаса пришедшая медсестра сказала Еве, что она может навестить своего раненого супруга в послеоперационном покое. Доусон официально родственником не считался, но Ева настояла, чтобы ему разрешили пойти с ней. Он не хотел оставлять Амелию в комнате ожидания одну, и сестра провела всех троих в палату, где в отгороженном ширмами углу стояла койка Хедли. Вокруг громоздилось самое разное медицинское оборудование, от которого к телу раненого тянулись разноцветные провода, шланги и трубочки. Хедли был в сознании; услышав, что кто-то вошел, он открыл глаза и, увидев Еву, проговорил ворчливо, хотя и несколько невнятно:

— А ты-то здесь откуда взялась?

Ева бережно взяла его за руку и, с трудом сдерживая слезы, поцеловала в лоб.

— Мне позвонили и сказали, что ты был настолько глуп, что подставился под пулю, — ответила она ему в тон. — Я проверила свое расписание, и оказалось, что как раз на сегодня у меня не запланировано никаких важных дел. И вот я здесь. Ты рад?

Глаза Хедли как-то подозрительно блеснули — в палате было не слишком светло, так что Доусон мог и ошибиться.

— Я-то рад, но если ты привезла с собой «Виагру» — можешь спустить ее в унитаз. Все равно я не могу даже рукой пошевелить.

Ева негромко рассмеялась.

— Врач сказал, что паралич скоро пройдет.

Слегка расфокусированный взгляд Хедли переместился на Доусона.

— Она врет?

— Нет. Так что с «Виагрой» я бы торопиться не стал. Скоро она тебе понадобится.

— Прекратите вы, оба!.. — воскликнула Ева, притворяясь возмущенной. — Что подумает о нас Амелия?!

Хедли посмотрел на молодую женщину. Мышцы шеи его не слушались, двигались только глаза, и Амелия подумала, что он, наверное, очень страдает от боли. Впрочем, она почти сразу сообразила, что ему наверняка сделали обезболивающий укол, и у нее немного отлегло от сердца.

Слегка запинаясь, Амелия произнесла несколько сочувственных фраз.

— Пустяки! — отозвался Хедли. Голос его звучал слабо, но интонации были прежние, боевые. — Я очень рад, что твой бывший муженек выстрелил в меня, а не в тебя.

— В нее он тоже стрелял, — сообщил Доусон. — Но промахнулся.

— Проклятье! — Хедли ненадолго прикрыл глаза.

— Доусон меня вовремя толкнул, — пояснила Амелия. — Он спас мне жизнь.

— Надеюсь, его схватили? — спросил Хедли, не открывая глаз.

— Только не надо сейчас говорит о делах, Гэри! — упрекнула его Ева, но старый агент не обратил на ее слова никакого внимания. С явным усилием разлепив веки, он пристально посмотрел на Доусона.

— Нет, — нехотя признался он. — Джереми все еще на свободе. Кстати, Такер утверждает, что на крыше был еще один человек. Он склонен считать, что это был Карл. Кажется, местные копы наконец-то поверили в его существование, а также в то, что он тесно связан с воскресшим из мертвых снайпером. Связан в том числе и родственными отношениями.

— Проклятье!.. — повторил Хедли. — Упустить такой шанс! Вы могли схватить сразу обоих.

— Еще одно слово о работе, Гэри, и я немедленно отсюда уезжаю! — решительно вмешалась Ева. — Клянусь, я так и сделаю!

Никто ей не поверил. С трудом улыбнувшись жене, Хедли сказал слабым голосом:

— Я чертовски рад, Ева, что в твоем плотном деловом расписании нашлось это небольшое «окошко» для меня. Если бы ты знала, как мне хочется тебя обнять!

При этих словах Доусон покосился на полупрозрачные ширмы-экраны, отгораживавшие койку Хедли от остальной комнаты и создававшие иллюзию некоторого уединения.

— Ладно, поправляйся скорее, — грубовато сказал он. — Мы с Амелией, пожалуй, пойдем, чтобы вы могли немного побыть вдвоем. А то нас, наверное, скоро всех отсюда прогонят.

— Куда это ты заторопился? — с подозрением осведомился Хедли.

— Никуда. Я просто сказал.

— Ты не крути, говори, в чем дело, — прищурился тот.

— Ну ладно, если тебе так нужно знать — я здорово проголодался. Целый день ничего не ел, кроме утренних пончиков, и все это по твоей милости. Теперь мне надо немного подкрепиться.

— Ну извини. Не хотел причинять тебе неудобства.

При этих словах Доусон посмотрел на Еву и подмигнул.

— Вот, он снова начинает ворчать. Это добрый знак. Теперь он точно поправится. — Он перевел взгляд на Хедли, и выражение его лица снова стало серьезным. — А если честно, ты здорово меня напугал, старина… Нас всех напугал. — Стараясь не потревожить капельницу, прикрепленную пластырем к сгибу локтя Хедли, Доусон взял его за руку и несильно пожал. — Выздоравливай скорее, и не ссорься с медсестрами. Побольше отдыхай, о’кей? Ты нам очень нужен.

Двое мужчин обменялись долгим, пристальным взглядом, все значение которого Амелия так и не смогла расшифровать. Доусон бережно опустил руку Хедли на покрывало и, приподняв пластиковую занавеску, махнул рукой Амелии.

— До встречи, старина!

Когда они вышли из палаты, Доусон огляделся и быстро прошел в самый конец больничного коридора.

— Сюда, — коротко сказал он, открывая дверь, ведущую на лестницу. Когда оба оказались на лестничной площадке, Доусон плотно закрыл дверь и с облегчением выдохнул.

— Старого лиса так просто не проведешь, — заметил он, качая головой.

— Он понял, что ты вовсе не голоден? — уточнила Амелия.

— Он понял, что это не основная причина, — поправил Доусон.

— В чем же тогда дело?

— Через пару минут мне нужно встретиться с Такером и Уиллсом. Они, наверное, уже ждут меня внизу.

— Зачем?

— Гленда по моей просьбе провела кое-какие исследования в Сети и, похоже, сумела накопать кое-что любопытное — такое, о чем нашим детективам следует знать.

— Кое-что любопытное? — переспросила Амелия. — Что же?

Доусон покачал головой.

— Я не слишком высоко ценю умственные способности этой парочки, в особенности Такера, но эту информацию я должен сообщить сначала им, а уж потом…

— Речь, вероятно, идет о «лесном домике», о котором говорил тебе Стронг?

Доусон только посмотрел на нее и снова покачал головой.

— Ты не хочешь поделиться со мной даже такой малостью? — удивилась Амелия. — А я-то думала, мы с тобой друзья… — Его молчание разочаровало ее неожиданно глубоко. Можно было подумать, Доусон ей не доверяет. Чего же он боится? Что она каким-то образом сообщит новости своему бывшему мужу? Или попытается опередить его и опубликовать эту информацию в газетах? Но ведь это же просто глупо, сердито подумала Амелия. Глупо и… нелепо.

И она отвернулась, стараясь не смотреть в его страдающие глаза.

— Я так и думал, что ты не поймешь, — проговорил Доусон после довольно продолжительной паузы.

— Ты прав, я… не понимаю.

— Но мне казалось…

Он бережно взял ее двумя пальцами за подбородок и заставил приподнять голову. Взглянув в его глаза, она увидела все, что хотела узнать, и даже больше.

— Тебе казалось правильно, — сказал он тихо. — Я… мы…

Его рука властно легла на ее затылок, а губы прижались к губам. Их поцелуй был таким же глубоким и страстным, как первый, и Амелия почувствовала, что кровь горячей волной разбежалась по всем уголкам ее тела. Не отдавая себе отчета в своих действиях, Амелия обеими руками вцепилась в ворот его рубашки и приподнялась на цыпочки, а Доусон положил вторую руку ей на поясницу и плотнее прижал к себе.

Сколько продолжался этот горячий, бесконечно чувственный поцелуй, она не могла бы сказать. Скорее всего, он был совсем не долгим — во всяком случае, когда Доусон разжал свои объятия и слегка отстранился, ей показалось, что все закончилось очень быстро. Слишком быстро… От неожиданности она даже слегка пошатнулась и была вынуждена опереться спиной о стену. Когда Амелия окончательно опомнилась, Доусон уже успел спуститься на пару пролетов лестницы. На площадке он повернул и пропал из вида. На нее он так и не оглянулся.

Амелия еще несколько минут стояла, опираясь на стену и прижимая кончики пальцев к губам, в которых еще ощущались жар и покалывание. Она пыталась разобраться, что же только что между ними произошло. Воспроизводя в памяти недавнюю сцену, она вдруг сообразила, что они так и не сказали друг другу ни слова.

Что же осталось недосказанным и о чем они оба так упорно молчали?

Постояв еще пару минут, она покинула лестничную площадку и вернулась в коридор. Там она увидела Еву, которая о чем-то беседовала с сиделкой. Заметив Амелию, Ева закончила разговор и подошла к ней.

— Я просила по возможности увеличить Гэри дозу успокоительного. Он не хочет его принимать, а между тем…

— У него сильные боли?

— Нет. Просто он слишком возбужден, а ему это не полезно. Доусон пошел в буфет?

Внезапная перемена темы застала Амелию врасплох.

— Нет, — ответила она после секундной заминки. — Он сказал, что должен встретиться внизу с местными детективами. Женщина, которая работает в его журнале, нашла что-то… Что случилось? — спросила Амелия, заметив проступившее на лице Евы недоуменное выражение. — Что-нибудь не так?

— С детективами, которые были с нами в комнате ожидания? С мистером Такером и мистером, э-э-э… Уиллсом? — уточнила Ева.

— Да. А что?

— Я только что видела их в холле. Они беседовали с хирургом — что-то насчет предполагаемой траектории пули… Я в этом почти ничего не понимаю.

Амелия несколько секунд смотрела на Еву. Охваченная страшным предчувствием, она была не в силах выдавить ни звука. Потом она сорвалась с места и нетвердой рысцой побежала в том направлении, куда указывала Ева. Едва свернув за угол, она увидела врача и обоих полицейских, что-то оживленно обсуждавших. Уиллс заметил ее первым.

— Что с вами, мисс Нулан? — спросил он. — Что-нибудь случилось?

— А где Д-д-д… Доусон?

— Мистер Скотт? А разве он не с вами?

— Вы не встречались с ним внизу несколько минут назад? Он собирался сообщить вам какие-то важные сведения, которые Гленда нашла в… — По растерянному выражению на лицах Уиллса и Такера Амелия сразу поняла, что они понятия не имеют ни о какой встрече. Обернувшись к Еве, которая подошла сзади, она выпалила:

— Он мне солгал!

Ева покачала головой:

— Он лгал всем нам. И Гэри это понял.

ДНЕВНИК ФЛОРЫ ШТИММЕЛЬ

22 февраля 2007 г.

Я очень, очень, очень рада! Рада и счастлива! Джереми стал отцом! Маленький Хантер Эндрю Вессон (я, правда, думаю о нем как об Уингерте) появился на свет сегодня утром в четыре часа с минутами. Карл, разумеется, не запомнил точного времени — мужчины никогда не запоминают подобных вещей. Зато он сказал мне, что малыш весит семь фунтов и три унции[37]. Это очень, очень хорошо. Значит, он будет расти крепким и здоровеньким. К сожалению, я не могла взвесить новорожденного Джереми, но думаю, что он вряд ли весил меньше.

Джереми сам позвонил Карлу, чтобы сообщить новости. Вообще-то он не должен был этого делать без крайней необходимости. Звонить можно только в особых случаях — например, если кто-нибудь узнал про нашу хижину в лесу (Карл, например, очень боится, что о ней пронюхает отец Амелии, которого он называет старым хитрым сукиным сыном). Вот почему Карл почти сразу бросил трубку, но за ту минуту, что продолжался разговор, Джереми успел ему сообщить и рост, и вес, и время рождения малыша, и то, что Амелии пришлось делать кесарево. Но сейчас все хорошо, и мама, и малыш в полном порядке.

Карл, кажется, тоже доволен. Во всяком случае он сказал мне, что может быть — только МОЖЕТ БЫТЬ — он возьмет меня с собой, когда поедет в больницу. Нам, конечно, придется притвориться, будто мы приехали к кому-нибудь еще, да и ребенка нам, естественно, не дадут. Придется любоваться на него через стекло детского отделения, но это ничего! Я все равно жду этого с нетерпением, ведь это мой первый и единственный (пока, я надеюсь) внук!

Впрочем, я догадываюсь, что мои надежды вряд ли осуществятся. Карл не позволил мне поехать к Джереми ни на школьный выпускной, ни на окончание колледжа. Только раз я видела его в парадной форме морского пехотинца, когда он стоял в почетном карауле у знамени во время какого-то футбольного матча, да и то издалека. Карл сказал, что на футбол мы можем поехать, поскольку находиться в самой гуще пьяной, орущей толпы для нас вполне безопасно, но я-то, конечно, смотрела не на игру, а на Джереми.

О том, чтобы поехать к Джереми на свадьбу, я даже не мечтала — мне с самого начала было ясно, что Карл об этом даже слушать не захочет. Правда, мы могли бы припарковать машину напротив церкви, чтобы увидеть, как новобрачные выходят, но когда я только заикнулась об этом Карлу, он пнул меня ногой и сказал, что у меня на старости лет началось разжижение мозгов. Он был уверен, что на свадьбе дочери конгрессмена будет полным-полно легавых в штатском, которые нас мигом засекут — а я действительно об этом не подумала. Наверное, мои мозги действительно превратились в жидкое дерьмо.

Ха-ха-ха!.. Наверное, это смешно. А самое смешное заключается в том, что мои собственные отец и мать всегда мне так и говорили: мол, у тебя дерьмо вместо мозгов — и точка! Когда я подумала о сыночке Джереми, то снова о них вспомнила. Сегодня они стали прадедом и прабабкой — если живы, конечно, в чем я сомневаюсь. Если мама и отец еще живы, то теперь они, конечно, уже совсем старенькие.

За прошедшие годы я не раз спрашивала себя, следят ли они за моей жизнью. В самом деле, было бы забавно, если бы, пойдя, скажем, на почту, они увидели там полицейское объявление о розыске с моей фотографией. Интересно, гордились бы они тем, что я стала знаменитой, пусть даже я — знаменитая преступница, или папа просто покачал бы головой и проворчал: «Дерьмо вместо мозгов — и точка!»? Он всегда так говорил, если я совершала глупость или занималась чем-то, что ему казалось пустой тратой времени.

Я часто думаю, что я бы, наверное, не убежала из дома так рано, если бы они были ко мне чуточку добрее и не унижали меня, что́ бы я ни сделала. Мне и Карл-то понравился только потому, что с ним я чувствовала себя человеком, а вовсе не никчемной неумехой, уродиной и дурой. С ним я казалась себе гораздо умнее и красивее, чем в семье. Мне казалось — Карл меня уважает и ценит.

Конечно, это было давно. Теперь-то Карл знает, что я не так уж умна. Кроме того, мы все время от кого-то скрывались, жили в постоянном напряжении, переезжали из города в город (бывало, мы и двух недель не оставались на одном и том же месте). Из-за этого моя прежняя красота поблекла, ведь я не могла заботиться о себе как следует, и теперь Карл любит меня уже не так сильно.

Боже милостивый, ну откуда что берется?! Ведь я собиралась написать о свадьбе Джереми. Я так на нее и не попала — даже одним глазком не посмотрела на то, как Джереми выходит из церкви с молодой женой. Зато потом Карл принес мне газету со статьей, где все было очень подробно расписано, и я перечитывала ее снова и снова. Судя по этому описанию, свадебный прием был просто роскошным. Совсем как в сказке о принце и принцессе, а может, и еще лучше. Достаточно сказать, что на приеме играл настоящий, живой оркестр и все танцевали. Еще там было ужасно много красивых женщин, но Амелия выглядела лучше всех (в газете была ее фотография).

Правда, я уже тогда знала, что Амелия стала женой Джереми не случайно. У Карла был свой план, в котором ей предстояло сыграть важную роль (именно поэтому он так тщательно подбирал и обдумывал ее кандидатуру). Все равно мне кажется, что Джереми совсем не трудно быть мужем такой прелестной штучки, пусть он ее и не любит. Кроме того, он говорит, что она хорошо о нем заботится.

Порой мне кажется, что Джереми сам не заметил, как немножко влюбился в Амелию. Как-то раз, когда он навещал нас в нашей хижине, они с Карлом даже немного поссорились. Я сама слышала, как он выговаривал нашему сыну, мол, он ведет себя как классический влюбленный дурак, и от него только и слышно: Амелия то, Амелия сё… «Запомни, Джереми, — сказал ему Карл, — ваш брак — это вовсе не союз двух любящих сердец, как ты, наверное, вообразил. Это нечто совсем другое, и ты не должен забывать об этом ни на секунду!»

Думаю, что Джереми все равно забывает. Во всяком случае, он часто говорит об Амелии так, словно действительно ее любит. Например, когда Джереми в последний раз приезжал к нам сюда, он рассказывал о пикнике, который они устроили. Точнее, это Амелия устроила ему пикник в качестве подарка к годовщине их свадьбы. Она сама пожарила цыпленка и уложила в большую корзину для пикника (я видела такие в кино). В самый разгар пикника началась гроза, дождь лил как из ведра, но Джереми сказал — ливень ничего не испортил, потому что они не стали возвращаться домой, а только добежали до своей машины и съели цыпленка там.

Когда Джереми рассказывал эту историю, она звучала довольно смешно, но Карл не смеялся, нет! Напротив, он напомнил Джереми, что его жена — только часть их большого и важного плана и что лучше бы ему относиться к ней соответственно, если он не хочет в решающий момент все испортить.

После этого Джереми перестал смеяться и стал каким-то печальным. Я думаю — жена нравится ему гораздо больше, чем он готов показать отцу. Но у Карла есть… забыла, как это называется? Влияние, вот! Он пользуется таким сильным влиянием на Джереми, что тот готов для него на все, пусть даже к чему-то у него и не лежит сердце.

Хотела бы я знать, как он на самом деле относится к своему ребенку? Не что́ он говорит Карлу или мне, а что́ он чувствует? Сама я даже не знаю, чего бы мне хотелось больше — чтобы он любил своего новорожденного сына или чтобы был к нему безразличен.

Если Джереми любит малыша, ему будет очень трудно довести до конца их с Карлом план и оставить ребенка с Амелией. Я-то знаю, как это бывает… Когда кто-то или что-то разлучает тебя с твоим ребенком, ты чувствуешь себя так, словно у тебя вырвали половину сердца. Именно так я жила много-много лет, но… не знаю. Может, у мужчин все иначе? Надеюсь — хочу надеяться! — что иначе, потому что боль, которую в свое время испытала я, слишком сильна. Такого не пожелаешь и злейшему врагу — что уж говорить о своем собственном сыне?

А теперь у меня новая причина для беспокойства: Авганистан (не знаю точно, как пишется это слово). Джереми скоро отправляется туда, и я вижу — он рад снова вернуться на войну. Он прошел Ирак, но не получил ни единой царапины, хотя я видела по телевизору, как там опасно (эти бешеные арабы бросаются на наших мальчиков так, словно те отняли у них самое дорогое и не хотят отдавать). Слава богу, он вернулся домой целым и невредимым, и я была очень рада. Мне опять придется переживать за него — как он там, мой Джереми? Карл издевается и смеется над моими страхами. Он говорит, что Джереми его плоть и кровь — крутой парень и прирожденный убийца, который не испугается грязных талибов и не даст им себя подстрелить. Но я все равно волнуюсь. А то, что говорит мне Карл, я стараюсь не принимать близко к сердцу. По идее, я должна радоваться, что Джереми умеет о себе позаботиться. Но мне не слишком приятно думать, что мой сын, мой маленький малыш, умеет убивать с такой же легкостью и хладнокровием, что и его отец (правда, справедливости ради надо сказать, что за последние несколько лет Карл никого не убил, ни единого человека!).

Хотела бы я знать, каким вырастет маленький Хантер? Расскажет ли ему кто-нибудь обо мне? Назовет ли ему мое имя? Мне бы так хотелось подержать его на руках, прижать к груди… Неужели я прошу слишком многого? Наверное — да. Я знаю: этого никогда не случится.

Глава 23

Как и большинство людей, Доусон редко колебался, когда обстоятельства вынуждали его солгать. Как и большинство людей, он считал свою ложь вполне невинной — не обманом как таковым, а лишь средством, с помощью которого можно быстро и с наименьшими потерями добиться желаемого и при этом доставить меньше неприятных минут тому, кому эта ложь адресована. Как следствие, лживые слова легко слетали с его губ, почти не отягощая совести.

И все же ему было неловко и стыдно хитрить с теми, кто был ему дорог. Правда, Ева слишком радовалась тому, что Хедли не только остался жив, но и скоро поправится, поэтому она вряд ли заметила, насколько неопределенными и уклончивыми были его ответы. Сам Хедли наверняка догадался, что крестник что-то затевает, однако его острый ум был затуманен обезболивающими средствами и наркозом, от которого он еще толком не оправился, поэтому он так и не успел задать вопросы, на которые Доусону волей-неволей пришлось бы отвечать.

А вот Амелия точно знала, что он лжет. Он умолчал о главном, а значит, он ее обманул. Один только их поцелуй и был честным, тут Доусон не лгал — просто не мог солгать. И чем бы теперь ни кончилось дело лично для него, он надеялся, что Амелия это поймет.

С тех пор как он выехал из Саванны, она уже трижды звонила ему на мобильник, а это означало, что ей, скорее всего, уже известно: он вовсе не беседует с Такером и Уиллсом в вестибюле больницы (вот и еще одна ложь, правда — совсем маленькая). Но отвечать на вызовы Доусон все равно не стал, как не стал и прослушивать сообщения, которые она оставляла, боясь, что не выдержит и развернет машину в обратном направлении. Или расскажет ей, куда он направляется и что именно намерен сделать. В последнем случае можно было не сомневаться — Амелия сделает все, что в ее силах, чтобы его остановить.

Этого Доусон допустить не мог. Быть может, рассуждал он, его ждет неудача, однако если он не попытается сейчас встретиться с Джереми и Карлом лицом к лицу, то не будет знать покоя до конца своих дней.

Утром, когда Амелия сказала, что он по-прежнему ведет себя как журналист, напавший на след сенсации, Доусон вспомнил об одной своей способности. Он очень хорошо умел разговорить собеседника, заставить его подробно рассказать о себе, и теперь это могло ему пригодиться. Идею, которая неожиданным образом пришла ему в голову, Доусон долго обдумывал, поскольку она была как минимум небезопасной, но покушение на жизнь Хедли заставило его отбросить колебания.

Использовав полученную от Уилларда Стронга информацию, Доусон позвонил Гленде еще до того, как Амелия и Хедли заехали за ним в тюрьму. К счастью, Гленда была в неплохом настроении, а может, просто почувствовала, что дело весьма важное. Как бы то ни было, к его просьбе она отнеслась ответственно и со всем вниманием, поэтому, когда он перезвонил ей из больницы, она смогла сообщить ему кое-какие сведения, которые позволили Доусону существенно продвинуться вперед в расследовании.

Разумеется, ему следовало поделиться этими сведениями с властями; больше того, Доусон просто обязан был это сделать, однако торопиться он не хотел, хотя и сказал Амелии, что намерен обсудить информацию Гленды с детективами. Вместо этого он решил действовать самостоятельно (правда, впоследствии его могли обвинить в препятствовании отправлению правосудия, но Доусон всегда мог сказать, что не хотел направить следствие по ложному пути — Гленда могла ошибаться), но вовсе не потому, что им овладел профессиональный азарт. Дело было вовсе не в его журналистских инстинктах, точнее, не только в них. Доусону было необходимо первым добраться до Джереми и Карла совершенно по иной причине. Он отлично знал — если их арестуют, у него больше не будет возможности поговорить с ними один на один, откровенно, без адвокатов, надзирателей и прочих. И Доусон был намерен использовать свой шанс, каким бы призрачным он ни казался.

Впрочем, шанс у него все-таки был. Он был уверен, что Джереми и Карл видят в нем только амбициозного, настырного журналиста, который втерся в доверие к Амелии и ее детям с единственной целью — написать материал, где было бы как можно больше смачных подробностей, до которых так охочи рядовые читатели. О его связи с Хедли они не знали, и Доусон считал это своим важнейшим преимуществом.

Еще одним его преимуществом было колоссальное самомнение Карла. Хедли часто говорил об этой черте его характера как об уязвимом месте всех социопатов, как правило имевших о себе крайне высокое мнение. Завышенная самооценка, утверждал Хедли, и делает их способными на самые дерзкие преступления. Доусон не сомневался, что Карл Уингерт вполне соответствует данной ему Хедли характеристике, и собирался предоставить ему трибуну, с которой тот мог бы поведать миру о своей исключительности и неповторимости.

Если, конечно, Карл и Джереми не убьют его до того, как он успеет раскрыть рот.

Доусон, безусловно, понимал, что сильно рискует, однако ему казалось, что Карл должен отреагировать на вызов именно так, как ему нужно. Криминальная карьера Карла строилась не столько на точном расчете, сколько на дерзости и наглости, и Доусон очень рассчитывал, что Карл непременно заинтересуется подобным проявлением нахальства со стороны журналиста и не станет стрелять сразу. Во всяком случае, появление постороннего в са́мом его логове должно было вызвать у него как минимум любопытство, которое Доусон был намерен использовать, чтобы произнести свою вступительную речь.

Речь эта была предельно короткой и состояла всего из одной фразы:

«Я хочу опубликовать историю вашей жизни».

Это должно было заинтересовать страдающего манией величия преступника.

Правда, однажды Карл уже давал интервью прессе — Доусон знал об этом случае от Хедли. По словам крестного, где-то в середине восьмидесятых корреспондент «Вашингтон пост» написал и опубликовал статью, посвященную Карлу Уингерту. Основана она была на информации, которую собрал Хедли и которой он щедро поделился с журналистом. В статье, в частности, приводились не только биографические факты, но и сведения о преступлениях, совершенных Карлом и его бандой. В заключение журналист писал, что хотел бы быть справедливым и дать Карлу возможность сказать что-то в свою защиту — возможно даже, опровергнуть что-то из написанного, так как в статье упоминалось несколько преступлений, которые тогда только приписывались «рейнджерам истины». Закончил он тем, что открытым текстом предложил Карлу Уингерту выйти с ним на контакт и дать ему развернутое интервью.

Карл, что называется, поймал журналиста на слове. Через несколько недель после того, как статья вышла из печати, бедняга был похищен. Спустя еще три или четыре дня журналист прислал по почте рукопись интервью. «Вашингтон пост» опубликовала его целиком, а журналист получил Пулитцеровскую премию.

С тех пор прошло почти три десятка лет, а значит, у Карла появилось много такого, о чем он мог бы рассказать и что не вошло в первое интервью. Особенно подробно Доусон планировал расспросить его о последних семнадцати годах его деятельности. Совершил Карл те преступления, которые приписывались ему властями, или Карл частично отошел от дел, как думало большинство специалистов? Сам ли Джереми решил пойти по его стопам или он сделал это по отцовскому наущению? Как поживает Флора Штиммель? Какова ее судьба?

И так далее, и так далее… У Доусона было много вопросов, и он собирался задать их все, если его не убьют раньше.

Но сначала он должен был найти Карла.

Автомобиль, который он взял в аренду неделю назад, когда впервые приехал в Саванну, так и остался на Сент-Нельде, поэтому от больницы Доусон добрался до аэропорта на такси. Там он ворвался в офис компании по прокату авто за несколько минут до закрытия и успел арендовать еще одну машину.

По магистрали И-95 Доусон решил не ехать, опасаясь, что там его могут перехватить поднятые по тревоге полицейские. Южную Каролину он пересек по темному, двухполосному шоссе, петлявшему среди глухих лесов, которые только чудом избежали внимания застройщиков, с легкостью превращавших природные заповедные территории в гольф-клубы и поселки для состоятельных пенсионеров. На протяжении многих миль единственными огнями, которые он видел, были фары его автомобиля да тоненький серпик луны, время от времени скрывавшийся за легкими облаками. С каждой оставшейся позади милей воздух за открытым окном машины становился все более холодным и влажным. Скоро леса отступили, и глазам Доусона открылась заболоченная равнина, на которой кое-где посверкивали слюдяным блеском небольшие озерца с мертвой, стоячей водой. Заблудиться в этом унылом, безлюдном краю было легче легкого, но для человека, который скрывался от правосудия, эти места были просто раем.

Гленду Доусон просил разыскать в Сети все сведения о расположенных в этом районе участках земли, которые переходили из рук в руки в те периоды, когда Джереми служил на базе Пэррис-Айленд. Это был выстрел наугад или почти наугад, однако ему повезло: Гленда, как всегда, действовала с большим тщанием и наткнулась на некую сделку с недвижимостью, которая хотя и не выглядела подозрительной, отвечала всем выдвинутым Доусоном условиям. О том, что́ ей удалось выяснить, Гленда рассказала Доусону, когда он звонил ей из госпиталя.

— Значит, так, — деловито начала она, — речь идет об участке земли площадью двадцать акров[38], который расположен между Бьюфордом и Чарльстоном примерно в полумиле от побережья. Он сменил владельца как раз в 2006 году…

— И что в этом такого подозрительного? — спросил Доусон. — Почему именно эта сделка привлекла твое внимание?

— Этот участок был приобретен некоей корпорацией.

— Ничего необычного в этом нет, — отрезал Доусон.

— Нет, если не считать того, что участок находится буквально у черта на куличках — между пустошью и лесом, вдалеке от дорог и каналов. Треть участка представляет собой натуральное болото, так что лично я совершенно не представляю, зачем какой-то корпорации могла понадобиться такая недвижимость. Разве только они собираются разводить там лягушек для экспорта во Францию, поскольку комаров там, наверное, видимо-невидимо.

И прежде чем Доусон успел придумать ответ, Гленда добавила:

— На всякий случай я решила проверить, на чем специализируется эта корпорация, вдруг она и в самом деле разводит лягушек, но меня ждало разочарование. Корпорация с таким названием не зарегистрирована ни в одном из пятидесяти штатов. Похоже, это липовая фирма и липовая сделка.

При этих словах Доусон невольно сделал стойку, хотя и запретил себе радоваться раньше времени.

— Корпорации банкротятся, меняют хозяев и названия… — начал он.

— Да, но не далее как два месяца назад за участок в очередной раз были заплачены все налоги. Необходимая сумма была автоматически списана со счета…

— Принадлежащего этой корпорации?

— Вот именно.

Порывшись в карманах, Доусон извлек оттуда мятый клочок бумаги и, прижав его к стене, записал точные координаты участка, который был приобретен таинственной корпорацией как раз в тот год, когда Джереми познакомился с Амелией Нулан.

— Гленда, ты — ангел! — сказал он от души.

— А ты — дырка от задницы, но поскольку сегодня ты спас жизнь некоей молодой леди, я полагаю, что ты все-таки не так плох, как кажешься.

— Откуда ты знаешь?

— Что именно? Что ты — дырка от задницы?

— Нет, что я спас чью-то жизнь?

— Об этом передавали в новостях Си-эн-эн.

— Вот черт!.. Проклятые журналюги!.. — Доусон и в самом деле был раздосадован. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы его считали героем, потому что это было бы ложью. Скорее он был «дыркой от задницы», как назвала его Гленда, но уж никак не героем.

— Кто бы говорил! — фыркнула Гленда и дала отбой.

Вскоре Доусон заметил, что шоссе стало однополосным. Потом асфальт сменился укатанным гравием, а спустя еще какое-то время он обнаружил, что едет по довольно ухабистой грунтовке. Примерно через милю дорога закончилась тупиком, оборвавшись у края болотистой низины, плотно заросшей меч-травой и спартиной[39]. Дальше пути не было. Доусон выключил двигатель, а потом погасил фары. До утра было еще далеко, и его окружила плотная ночная мгла, в которой не светилось ни одного огонька. Достав мобильник, Доусон сверился с показаниями джипиэс-приложения, в которое заранее ввел координаты границ вызвавшего подозрение Гленды участка. Техника не подвела — он добрался почти до того места, где пересекающиеся линии раздела земельных владений образовывали юго-восточный, ближайший к Атлантическому побережью угол искомого участка. Этот угол был также и самой низменной точкой участка.

Включив на мобильнике крошечный фонарик, Доусон выбрался из машины и двинулся к зарослям травы, но буквально через несколько шагов его ноги по щиколотку погрузились в жидкую грязь.

При свете дня отыскать участок площадью в два десятка акров было бы сравнительно просто, но сделать это ночью, в полной темноте, оказалось значительно труднее. Доусон двигался почти наугад, плутая среди зарослей травы и проваливаясь в наполненные липкой грязью и вонючей водой ямы. Наконец ему стало ясно, что все его усилия напрасны и что ему необходимо дождаться утра. Проклиная комаров и хлюпающую в ботинках воду, он с трудом отыскал обратный путь к машине и забрался в салон. Мобильный телефон Доусон выключил, а потом, немного подумав, вытащил и аккумулятор — ему приходилось слышать, что с помощью специальной аппаратуры можно засечь даже отключенный мобильник.

А Доусону очень не хотелось, чтобы кто-то помешал ему беседовать с Карлом и Джереми.

* * *

Эту ночь Амелия и Ева провели в больничной комнате ожидания. Сиделки предлагали им перебраться в отель, уверяя, что за ближайшие несколько часов с Хедли все равно ничего не случится, но Ева даже не стала их слушать, а Амелия не решилась бросить ее в больнице одну, хотя детектив Такер несколько раз предлагал выделить ей охрану, чтобы она могла вернуться на Сент-Нельду к детям. После всех испытаний, которые выпали обеим женщинам за последние несколько часов, им требовался полноценный отдых. Но они решили потерпеть, чтобы быть рядом на случай, если Хедли станет хуже. Амелии, кроме того, не хотелось уезжать потому, что именно здесь она в последний раз видела Доусона. Почему-то ей казалось (хотя никакого рационального объяснения этому чувству она найти не могла), что если она останется в больнице, то Доусон непременно сюда вернется и объяснит, почему он так внезапно исчез.

Ночью женщины почти не спали, и ближе к утру Амелия почувствовала, что ей в глаза будто песку насы́пали — так они болели и слезились. Она мечтала о ду́ше, поскольку умываний в туалете для посетителей, где она горстями плескала в лицо холодную воду, было явно недостаточно, чтобы почувствовать себя чистой или хотя бы освеженной. Кроме того, у нее ныл и чесался локоть, который она ушибла об асфальт, когда Доусон сбил ее с ног. Все это были чисто физические неудобства, которые не шли ни в какое сравнение с беспокойством, которое она испытывала. Где Доусон? Что с ним? Куда он помчался и почему не отвечает на телефонные звонки? Она несколько раз звонила ему и вечером, и в течение ночи, но ее не соединяли даже с его голосовой почтой, и Амелия терялась в догадках.

Амелия как раз пыталась в очередной раз дозвониться до Доусона, когда в комнату вернулась Ева, которую сиделки ненадолго пускали к Хедли каждый час.

— Как он? — спросила Амелия, опуская мобильник. — Спит?

— Если бы! — Ева махнула рукой. — Он ворчит, ругается и порывается встать, хотя врач строжайше запретил ему шевелиться. У него даже давление поднялось. Сиделки говорят, что это от боли, которую он испытывает, но я-то лучше знаю! Лежать в постели и не иметь возможности двинуть даже кончиком пальца — для него это хуже всякой пытки. Гэри уверен, что мы его «жалеем» — скрываем от него правду насчет его паралича. Он-то думает, что его парализовало надолго, если не навсегда, а когда я говорю, что это временно, он не верит и начинает еще пуще на меня злиться. Кроме того, он все время спрашивает насчет Доусона, а что я могу ему ответить?.. — Ева посмотрела на телефон в руках Амелии. — Он по-прежнему не отвечает?

— Нет. — Опустив голову, Амелия машинально посмотрела на свои наручные часы. Если бы не Доусон, подумалось ей, отцовские часы, возможно, никогда бы к ней не вернулись. — Его нет уже несколько часов, я не знаю, что и подумать. Почему он не позвонит мне сам?!

— Я уверена, что у него есть для этого серьезная причина.

— Разумеется, вот только какая?.. — Амелия покачала головой. Чем больше она думала об их последнем разговоре, тем сильнее ей казалось, что Доусон утаил от нее что-то очень важное, но не потому, что он ей не доверял, а потому что не хотел ее напугать.

— Как ты думаешь, может, рассказать все Кнуцу? Или детективам? — спросила она (к тому времени обе женщины уже перешли на «ты», несмотря на значительную разницу в возрасте).

— Что именно ты собираешься им рассказать?

— Что Доусон мне солгал. Ведь он сказал, что намерен что-то обсудить с Такером и Уиллсом, а сам исчез…

Ева покачала головой:

— Мужчины часто лгут. Особенно женщинам.

Но Амелия уже поняла, что сморозила глупость, — и тут же совершила еще один промах:

— К тому же детективы могут решить, что он поехал покупать наркотики, — сказала она и поспешно добавила: — Впрочем, ты же знаешь, что он не принимает ничего такого… Ему нужны только транквилизаторы, чтобы спать по ночам.

— Да, я знаю.

— В последние дни он даже ни капли спиртного в рот не взял.

Ева улыбнулась:

— По-видимому, ты хорошо на него влияешь.

— Я?! — удивилась Амелия. — Я не имею к этому никакого отношения.

— Нет? А мне показалось, что всего за несколько дней вы сошлись достаточно близко.

— Шаг вперед, два назад. — Амелия покачала головой. — Нет, вряд ли…

— Ну а если честно?

Амелия заколебалась.

— Это останется между нами?

— Что бы ты мне ни сказала, дальше меня это не пойдет. Обещаю.

— Если честно, то, когда я его вижу, у меня начинает кружиться голова. То есть буквально!..

Ева негромко рассмеялась.

— Я так и знала, что вас тянет друг к другу.

— Так и есть, — призналась Амелия.

— Но ведь это… хорошо. Или ты считаешь иначе?

— Было бы хорошо, если бы Доусон был более… последовательным. А у нас получается так: то он буквально не может без меня жить, а через минуту сам меня отталкивает. Уж не знаю, в чем тут дело, но… Почему-то он старается держать меня на расстоянии, а ведь я не сделала ему ничего плохого.

— А ты не пробовала спрашивать у него — почему?

— Я пробовала, но он отвечал как-то… невнятно. А по большому счету я вовсе не уверена, что ему вообще нужна для этого какая-то причина. Может быть, он просто…

— Причина есть всегда, — спокойно сказала Ева. — Хотя она и может быть надуманной.

— Хедли… мистер Хедли говорил мне, что Доусон — волк-одиночка. Точнее, он считает себя таковым — вот и ведет себя соответственно.

— Да, я знаю. Мы пытались его перевоспитать. До сих пор пытаемся.

— Да, мистер Хедли говорил… Но мне кажется — Доусон не хочет подпускать меня к себе вовсе не потому, что стремится всегда и во всем занимать отстраненную позицию. То есть не только потому… Мне кажется, у него есть для этого вполне конкретная причина.

— Почему ты так думаешь?

Амелия пожала плечами:

— Просто чувствую. И я боюсь, что дело не столько во мне самой, сколько в Джереми…

Ева ничего не сказала, ожидая, пока Амелия пояснит свою мысль.

— В Джереми, в его «вьетнамском синдроме», в его… родственных связях и в том, кем он в конце концов стал.

— Доусон никогда не станет винить тебя в его грехах, — уверенно сказала Ева. — Я в этом уверена. В конце концов, я знаю его достаточно хорошо и…

— Нет, я тоже не думаю, что он на это способен, но… даже не знаю… — Опустив голову на грудь, Амелия с силой потерла виски. — Куда он мог поехать? — проговорила она после небольшой паузы. — Что такого могла сообщить ему Гленда, что он буквально сорвался с места и помчался незнамо куда?

Некоторое время назад они уже обсуждали, не позвонить ли Гленде и не выяснить ли все у нее, однако ни та, ни другая не знали ни ее номера телефона, ни даже фамилии. Решено было позвонить утром в журнал и попробовать связаться с ней через кого-то из сотрудников редакционного коммутатора, хотя Ева и выразила сомнение, что из этого выйдет что-нибудь путное. С Глендой их, возможно, и соединят, вот только захочет ли та что-то рассказать?

— Эта женщина — секретное оружие Доусона, — сказала она. — Он работает с Глендой уже много лет, они очень уважают друг друга, и я не думаю, что она захочет обмануть его доверие.

Слушая ее, Амелия только вздохнула. Она уже знала, что Доусон ни при каких обстоятельствах не стал бы раскрывать свои источники, и если Гленда поведет себя так же, они вообще ничего от нее не узнают. Возможно, она даже станет утверждать, что не знает никакого Доусона, хотя это, конечно, было бы уже чересчур. С другой стороны, им просто не к кому было обратиться со своими тревогами.

— Должно быть, это что-то действительно важное, раз он решился даже оставить Хедли, — заметила она.

— Ну, Доусон знал, что непосредственная опасность ему не грозит, — ответила Ева.

— Знал, да. Все это очень странно. Сама посуди: сначала он на протяжении нескольких часов сидит с нами, волнуется, переживает, а потом… Что, какое важное дело могло его так увлечь, что за целую ночь он даже ни разу не позвонил, чтобы узнать, как дела у Хедли?

— Да, на Доусона это не похоже, — признала Ева. — Расскажи-ка мне еще раз, что именно он тебе говорил.

Амелия послушно пересказала их разговор на лестнице, опустив поцелуй.

— Как ты думаешь, может быть его внезапный отъезд как-то связан с тем, что рассказал ему Стронг?

— Ты имеешь в виду его упоминание о доме в лесу, которым якобы владел Джереми?

— Ну да… О боже! Неужели Гленде удалось каким-то чудом узнать, где находится эта хижина? Тогда все ясно: Доусону, конечно, загорелось отправиться туда, но… Не мог же он отправиться туда один?!

— Мы должны немедленно рассказать все Гэри! — заявила Ева и, поднявшись, решительным шагом направилась к двери.

— Нет, не надо! Не говори!.. — Амелия в смятении бросилась за ней вдогонку. — У него давление! Ты его только еще больше разволнуешь!

— Давление — пустяки, его можно снизить с помощью таблеток или уколов, — отрезала Ева, быстро шагая по коридору. — А вот если он узнает, что я не сказала ему о такой важной вещи, он… он со мной разведется.

К счастью, никто из медперсонала им не встретился, и они без помех проникли в палату Хедли. Как только Ева отодвинула пластиковую занавеску-экран, Хедли, дремавший на своей койке, тотчас открыл глаза. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять: они пришли сюда не для того, чтобы лишний раз поправить ему подушки.

— Что случилось?

— Скажи ему сама… — Ева слегка подтолкнула Амелию вперед.

Торопливым шепотом Амелия поведала Хедли о своей догадке, а потом сказала:

— Как вы думаете, если Гленда действительно сумела разузнать, где находится эта хижина, мог Доусон отправиться туда один?..

Хедли некоторое время переводил взгляд с Амелии на жену, которая стояла тут же с расстроенным видом. Наконец он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Проклятье!..

Сейчас это сорвавшееся с его губ слово прозвучало вовсе не как ругательство и даже не как выражение досады. В нем было только отчаяние, и Амелия внутренне похолодела. Она успела узнать Хедли как человека целеустремленного, деятельного, никогда не унывающего, поэтому подобное признание собственного бессилия и неспособности что-либо изменить особенно на нее подействовало.

— Они его убьют?.. — прошептала она помертвевшими губами.

Хедли открыл глаза.

— Нет, не думаю… — Но, увидев выражение лица Амелии, он понял, что лгать бесполезно. — Скорее всего — да, если я только не сумею им помешать. Вот только пока я в больнице, я мало что могу сделать… Ева, позвони Кнуцу, срочно. Его номер есть в моем мобильнике.

— Сейчас. — Ева шагнула к тумбочке, где лежали личные вещи Хедли. — Только… что ему сказать?

— Пусть Амелия расскажет ему все, что́ только что рассказала мне. — Хедли перевел взгляд на Амелию. — У Кнуца есть… возможности. Он отыщет эту Гленду и вытрясет из нее адрес, потом поднимет на ноги местную полицию. Если нам повезет, они успеют перехватить Доусона до того, как он попадет туда, куда так стремится.

— А если не успеют? — со страхом спросила Амелия.

— Тогда Карл даст ему интервью. Он уже делал это раньше, и…

— Гэри!.. — Ева на мгновение оторвалась от телефона и бросила на мужа предостерегающий взгляд.

— Что? Что там насчет интервью? — встревожилась Амелия, заметив реакцию Евы.

Не обращая внимания на знаки, которые делала ему жена, Хедли рассказал о сенсационном интервью, которое лет тридцать назад дал корреспонденту «Вашингтон пост» Карл Уингерт.

— Через день после того, как интервью было опубликовано, Карл высадил корреспондента на пустынной сельской дороге в Западной Виргинии, а на прощание пустил ему пулю в затылок. Корреспондент получил Пулитцеровскую премию посмертно.

* * *

Доусону снился привычный кошмар. Он как раз взбирался по каменистому склону к вершине, откуда махал ему рукой его капрал Хокинс, когда его разбудила цапля, с шумом взлетевшая с ближайшего болота. Благодаря ей Доусон на этот раз оказался избавлен от самых страшных заключительных сцен своего кошмара, однако он все равно проснулся весь в поту и долго не мог унять дрожь в руках и коленях. Прошло несколько минут, прежде чем Доусон успокоился и, вытерев лицо подолом рубахи, сделал несколько глотков воды из пластиковой бутылки.

Откровенно говоря, он пребывал в некотором недоумении, как ему вообще удалось задремать. Но еще больше его удивлял тот факт, что он до сих пор жив. Если бы Карл или Джереми случайно наткнулись на него, пока он спал, они бы убили его без долгих размышлений, а труп утопили в ближайшем озерце. Что ж, подумал Доусон, разминая затекшую шею, на этот раз ему повезло.

Поглядев на часы, он обнаружил, что спал почти три часа, но отдохнувшим себя не чувствовал. Это не помешало ему тотчас отправиться на поиски хижины, хотя солнце только-только поднялось над горизонтом.

Но перед тем как отойти от машины, он снова включил свой мобильный телефон, предварительно вставив на место аккумулятор. Доусон понимал, что теперь властям будет легко обнаружить его местоположение, но приходилось рисковать: без телефона он не мог пользоваться навигатором.

Кроме телефона Доусон взял с собой только бутылку с остатками воды. Никакого оружия у него не было — он решил, что ни монтировка, ни нож, ни пистолет ему все равно не помогут. Вчера Джереми не убил Амелию лишь благодаря его, Доусона, быстрой реакции. Выстрел, который он произвел в Хедли, тоже оказался не смертельным только по чистой случайности. Попади пуля в голову, и все было бы кончено даже несмотря на то, что из-за значительного расстояния она потеряла часть своей убойной силы. Иными словами, Джереми просто не повезло, но это не давало Доусону никаких оснований сомневаться в его снайперском искусстве. Даже не будучи профессиональным военным, он отлично понимал, что человек, медленно бредущий через болото, будет для подготовленного стрелка легкой мишенью.

С помощью навигатора он довольно быстро отыскал юго-восточный угол земельного участка, вызвавшего подозрения Гленды, а оттуда направился на северо-запад. Судя по карте, участок имел форму перевернутой трапеции, поэтому Доусон двигался все расширяющимся зигзагом, стараясь захватить возможно бо́льшую площадь. Он вовсе не был уверен, что убежище Карла находится именно здесь, хотя дальний от него, более высокий угол участка, заросший густым лесом, вполне мог скрывать небольшую хижину или землянку.

От мысли, что Джереми и тем более Карл, которому было уже немало лет, могли скрываться в землянке, Доусон довольно быстро отказался. Несмотря на то что местность у него под ногами постепенно повышалась, он по-прежнему нет-нет да и проваливался в заполненные грязной водой ямы и рытвины. Джинсы у него промокли почти до бедер, вода хлюпала в башмаках, дорогу то и дело преграждали заросли карликовых пальм и густой болотной травы, плотные листья которой обладали острой режущей кромкой и при малейшей неосторожности грозили располосовать руки буквально до кости. Комары, москиты и другие насекомые плотным облаком вились у него над головой, то и дело впиваясь в незащищенную шею и щеки. Тонкая рубашка тоже была плохой защитой, и Доусон несколько раз останавливался и немыслимым образом изгибался, пытаясь почесать искусанную спину. Потом ему пришло в голову, что в таких местах могут водиться ядовитые змеи и даже аллигаторы, и он пожалел, что оставил монтировку в машине. Впрочем, против аллигатора она бы ему вряд ли помогла.

Еще в Саванне Доусон прикинул, что сумеет осмотреть участок площадью двадцать акров минут за тридцать, может, чуть больше. На деле же все оказалось не так. Жидкая грязь и плотные заросли, сквозь которые ему приходилось продираться, существенно замедляли его продвижение, так что прошло не меньше полутора часов, прежде чем Доусон достиг лесистой половины участка.

Идти через лес было лишь немногим легче. Кроны деревьев над головой смыкались так плотно, что почти не пропускали дневного света; подлесок, густо переплетенный корнями и лианами, был мрачен и почти непроходим, и лишь кое-где на полянах сверкали в лучах солнца изумрудные папоротники. Видимость в таком лесу была ограничена десятком шагов — дальше стеной вставали древесные стволы, между которыми залегал глубокий сумрак.

Вот почему Доусон едва не прошел мимо хижины, но ему повезло. Его внимание привлекли два красных кардинала[40], которые, перекликаясь на лету и сверкая ярким оперением, пронеслись меж деревьями и, вылетев на узкую лесную прогалину, уселись прямо на замаскированную ветками телевизионную антенну, примостившуюся на коньке крыши из дранки. Приземистая деревянная хижина была совсем рядом. Она стояла посреди небольшой поляны или прогалины в лесу, и Доусон непроизвольно отпрянул за ближайший куст. Ни Карл, ни Джереми, по-видимому, не подозревали о его появлении, потому что в противном случае он бы уже был мертв.

Некоторое время Доусон осторожно рассматривал лесное убежище отца и сына Уингертов и пришел к выводу, что это, действительно, скорее «дом», чем хижина. Он, во всяком случае, показался ему довольно большим и основательным, хотя за прошедшие годы его бревенчатые стены стали почти черными, насквозь пропитавшись влагой. Кустарники и трава подступали к дому почти вплотную, отчего он казался ниже, чем был на самом деле. Двускатная крыша поросла мхом и лишайниками и была к тому же сплошь усыпана упавшими с деревьев ветками и листвой, обеспечивавшими прекрасную естественную маскировку. Пожалуй, даже с вертолета разглядеть дом было бы трудновато — настолько он сливался с окружающей природой.

С того места, где засел за кустами Доусон, просматривался только фасад дома и часть глухой боковой стены. С осторожностью выглянув из своего укрытия, он увидел дверь с подобием крыльца размером не больше одного квадратного ярда[41] и два прорезанных по обеим сторонам от нее небольших окошка. Снаружи оконные стекла были чем-то замазаны, чтобы не бликовали на солнце, но Доусон не сомневался, что эта маскировка не мешает наблюдать за подступами к дому изнутри. Ни электрических, ни телефонных проводов видно не было, но возле боковой стены, под небольшим навесом, Доусон разглядел выкрашенный под камуфляж старенький бензиновый генератор.

Жалкая награда за жизнь, полную опасностей и преступлений, подумал Доусон, разглядывая убогий домишко, приютивший Карла Уингерта и его сына. С другой стороны, Карл никогда не упускал возможности заявить, что борется против маниакального увлечения американцев материальными ценностями и комфортом, так что следовало отдать ему должное: жил он в полном соответствии с идеями, которые проповедовал.

Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем Доусон осмелился покинуть свою позицию. Стараясь ступать как можно тише, он сделал несколько шагов по направлению к крыльцу, но перед тем как выйти на открытое пространство снова остановился и несколько раз глубоко вдохнул воздух, стараясь справиться с разгулявшимися нервами.

В эти несколько секунд ему снова вспомнились регулярно являвшийся ему в ночных кошмарах улыбчивый капрал Хокинс и… Амелия — первая женщина, которую он хотел целовать без конца и которую мог бы полюбить. Доусон осознавал, что, возможно, скоро умрет, и сейчас ему больше всего хотелось, чтобы эти двое каким-нибудь образом узнали о том, что в свои последние минуты он вспоминал о них и о своем долге перед ними.

Он выступил из относительно безопасной тени под деревьями и двинулся через поляну. Никто его не окликнул, да и за стеклами по сторонам от двери не мелькнула ничья тень. Не слышал он и никаких звуков и шорохов, кроме обычного шороха листвы. Казалось, в доме никого нет.

Доусон уже готов был подняться на крыльцо, как вдруг вспомнил одну историю, которую рассказывал ему Хедли. «Нам следовало знать, что оно заминировано», — сказал он тогда. Речь шла об очередной попытке арестовать Карла. Некий осведомитель сообщил в ФБР, что Карл и Флора находятся в некоем доме в Южной Флориде. Тотчас была спланирована и стартовала операция по их захвату. Все шло хорошо, пока первый спецназовец не ступил на деревянное крыльцо. Мощный взрыв разорвал его на куски, разнес дом в щепки и тяжело ранил еще троих бойцов группы захвата, хотя они и были одеты в специальные бронекостюмы.

Доусон хорошо знал, что такое самодельные мины-ловушки и какие повреждения они могут причинить. Оторванные руки и ноги, залитые кровью размозженные и обезглавленные тела промелькнули перед его мысленным взором, когда он осторожно опускал ногу на первую ступеньку. Но ничего не произошло. Он ожидал как минимум выстрела через дверь, но в доме по-прежнему было совершенно тихо. Только от лесной опушки донеслась звонкая трель какой-то птахи. Протянув руку, Доусон коснулся дверной ручки и повернул. К его огромному изумлению, дверь оказалась не заперта и легко отворилась, стоило ему только ее толкнуть. Из глубины дома на него пахнуло гнилью, застарелым запахом пота и… кровью.

— Так и быть — входи, раз уж я не пристрелил тебя сквозь дверь…

Этот голос, раздавшийся из большой, темной комнаты, не мог принадлежать Берни-Карлу, но Доусон все равно вздрогнул от неожиданности и страха. Подняв руки над головой, он осторожно переступил порог. Одновременно он сильнее толкнул локтем дверь, но за ней никто не прятался, и она, повернувшись на петлях, ударилась о стену. В дверной проем проник свет, и Доусон окинул комнату взглядом.

Ветхая мебель. Ржавое помойное ведро, полное отбросов. Груда немытой посуды в облупившейся эмалированной раковине (никакого крана, конечно). Несколько составленных друг на друга упаковок питьевой воды в пластиковых бутылках. Древний холодильник в ржавых потеках. Колченогий диван.

На диване, слегка откинувшись на спинку, сидел в неестественной позе какой-то бородатый мужчина. В руках он держал пистолет, впрочем, довольно небрежно. Несмотря на то что свет бил Доусону в спину, мужчина, по-видимому, сразу его узнал.

— Ты?! — изумленно воскликнул он.

— Я.

В эти мгновения Доусон припомнил все, что Хедли когда-либо рассказывал ему о Карле. «Предсказать его действия почти невозможно, — говорил крестный. — Он может появиться в любой момент — оттуда, откуда ты меньше всего ожидаешь».

Обернувшись через плечо, Доусон посмотрел назад, но за дверью виднелась все та же поляна, все тот же лес.

«Однажды в Нью-Мексико он спрыгнул со стропил старого амбара, выстрелил агенту, который за ним гнался, прямо в сердце и был таков…»

Доусон посмотрел вверх. Ни стропил, ни чердака…

Его испуг, казалось, только позабавил человека на диване.

— Расслабься. Его здесь нет.

— Где же он?

— Уехал. Не сказал куда.

Убедившись, что в доме их действительно только двое, Доусон сказал:

— Я не вооружен. Можно опустить руки?

Джереми Вессон — человек, о котором он столько слышал, который его очень интересовал и которого Доусон ненавидел за то, что он убил Стеф и покушался на Хедли и Амелию, почему-то не казался ему таким уж опасным.

Джереми в свою очередь с не меньшим любопытством рассматривал Доусона.

— Вблизи ты выглядишь даже выше, чем издалека.

— А ты выглядишь… не слишком здоровым. — В самом деле, лицо Джереми — по крайней мере, та его часть, что не была скрыта бородой — казалось неестественно бледным и блестело от испарины. Впрочем, в доме было достаточно душно.

— Последние двадцать четыре часа были для меня… не слишком легкими.

— Для Хедли тоже.

— Так он жив?

— Жив и даже поправляется.

— В последний момент он обернулся. Это его спасло.

— В Амелию ты тоже не попал.

— Просто не хотел попасть.

Этим словам Доусон почему-то поверил, хотя в целом Джереми Вессона вряд ли можно было назвать человеком, чьи образ мыслей и поступки располагали к доверию. Возможно, все дело было в том, что Доусон уловил легкое движение его головы, которая слегка опустилась в знак раскаяния. Джереми тут же поднял взгляд и оглядел мокрые, заляпанные тиной джинсы и башмаки Доусона.

— А нелегко было сюда добраться, верно? Кстати, как ты узнал про мой… про этот дом?

— Я никогда не раскрываю свои источники.

Джереми попытался усмехнуться, но тотчас закашлялся и даже повернул голову, пытаясь прижаться губами к плечу. Когда кашель унялся, он спросил:

— Снаружи поджидает целая толпа легавых?

— Нет. Не думаю.

— Ты пришел один?

— Да.

— Зачем?

— Я хотел встретиться с тобой лицом к лицу.

— Зачем? — повторил Джереми.

Доусон не ответил.

— Ты спишь с моей женой?

— Она больше не твоя жена. Но нет, я с ней не сплю.

Джереми неловко пожал плечами, и Доусон так и не понял, поверил он ему или нет.

— Ты пришел сюда, чтобы прикончить меня?

— Нет.

— Потому что если ты явился за этим, то ты опоздал. — Джереми приподнял свободную руку, которая до этого лежала у него на животе, и Доусон увидел под ней сочащуюся кровью и гноем рану.

— Я уже почти мертв, мистер Журналист.

Глава 24

Почти не отдавая отчета в своих действиях, Доусон шагнул вперед и опустился на колени рядом с диваном. Отведя в сторону руку Джереми (тот почти не сопротивлялся), он приподнял окровавленный подол его рубашки. Огнестрельная рана загноилась и выглядела скверно. Кожа на животе покраснела и припухла, а из черного отверстия, оставленного пулей, непрерывно вытекали гной и сукровица.

— Ого! Как это тебя угораздило?! По крайней мере, кровь не течет…

Джереми невесело усмехнулся:

— Не течет, потому что вся вытекла.

Похоже, он был прав. Кровотечение, скорее всего, было внутренним и довольно значительным. Теперь Доусон понял, почему Джереми так бледен и почему у него на лбу испарина. Губы у него под усами были свинцово-серого оттенка, язык ворочался с трудом. Мгновение спустя его пальцы, державшие пистолет, разжались, и оружие упало на пол в нескольких дюймах от ноги Доусона, но Джереми не обратил на это внимания.

— Я солгал, когда сказал, что мог пристрелить тебя сквозь дверь, — проговорил он. — Он даже не заряжен.

Не отвечая, Доусон выхватил из кармана мобильник, но Джереми покачал головой:

— Не суетись. Поздно.

Доусон все же набрал 911. Когда оператор ответил, он сказал в микрофон:

— Слушайте меня внимательно и не перебивайте. Необходима срочная помощь тяжело раненному человеку… — И Доусон продиктовал координаты хижины, которые определил с помощью GPS-навигатора.

— Каков характер ранения? — спросил оператор.

— Огнестрельное ранение в живот. Ране уже несколько часов, похоже, началось нагноение.

— Где…

— Мы находимся в охотничьей хижине в лесу. Подъехать сюда невозможно, высылайте поисково-спасательный вертолет по координатам, которые я только что дал. Сесть здесь он тоже не сможет, так что предупредите летчиков заранее — для эвакуации понадобится специальное оборудование. И пусть ориентируются на дым.

— На дым?..

— Я разожгу сигнальный костер. Кроме того, мой телефон будет включен.

— Как ваша фамилия, сэр?

— Скотт. Доусон Скотт.

— Вы тот самый Доусон Скотт, которого все ищут?

— А меня ищут?

— Да, и довольно активно.

— В таком случае считайте, что меня уже нашли. И поторопитесь. Фамилия раненого — Джереми Вессон. Запомните — Джереми Вессон… Нас здесь только двое, мы не вооружены. Джереми очень плохо, так что никакой стрельбы, ясно?

— О’кей, мистер Скотт. Оставайтесь, пожалуйста, на линии…

— Мне сейчас не до вас, — отрезал Доусон. — У меня своя работа, а у вас — своя. Вот и занимайтесь ею.

Он дал отбой. Мгновение спустя его мобильник зазвонил, но Доусон не стал отвечать. Не тратя времени даром, он схватил металлическое ведро с отбросами, вытащил на улицу и выбросил мусор. Потом он набрал в ведро сухих веток и листвы и вернулся в дом.

— Спички есть?

Джереми слабо кивнул:

— На полке над раковиной…

Доусон шагнул к раковине. На глаза ему попался письменный стол, заваленный газетами, и он, схватив несколько штук, снова выбежал наружу. Там он свернул газеты жгутом, затолкал в ведро и поджег, а сам поспешил обратно. Доусон отсутствовал совсем недолго, но за эти минуты Джереми стало хуже. Выглядел он так скверно, что журналист невольно почувствовал, как в нем проснулась жалость к этому страдающему и, в общем-то, очень несчастному человеку. Доусон, однако, постарался справиться с собой и включил встроенную в мобильник видеокамеру. В комнате было темновато, но качество картинки его сейчас заботило мало. Главным было то, что́ Джереми скажет.

— Кто тебя ранил? — задал Доусон первый вопрос.

— Полицейский.

— Тот, которого вы убили?

— Это не я, это отец.

— Карл Уингерт? Он — твой отец?

— Да.

— Как ты узнал?

— Сейчас это не важно.

— Ты знаешь, где он находится в данный момент?

— Я же сказал — уехал.

— Давно?

— Еще вчера вечером.

— И ты всю ночь провел здесь один? Почему ты не позвонил, не вызвал врача?

Джереми сухо усмехнулся, что, как и в первый раз, вызвало приступ мучительного кашля. Хватая ртом воздух, но проговорил:

— Лучше сдохнуть здесь от потери крови, чем умереть в тюрьме.

— Карл бросил тебя умирать от потери крови? Почему он не отвез тебя в больницу?

Джереми на мгновение опустил взгляд, чтобы посмотреть на свою рану. Когда он снова поднял глаза, в них стояли слезы.

— Папа никогда не берется за безнадежное дело.

Доусон в растерянности провел рукой по волосам.

— О господи!.. — вырвалось у него. — Неужели у него нет сердца?!

— Ты же его знаешь… — проговорил Джереми. — Не Берни, а Карла… Знаешь его прошлое и… сколько он всего натворил.

— Я знаю даже больше, чем мне хотелось.

— Ему уже приходилось бросать близких людей. Оставлять на верную гибель.

— Только делал он это по собственному произволу, а не по необходимости.

— Героям часто приходится принимать нелегкие решения.

— Героям?! — Доусон усмехнулся. — Да Карл просто трус!

Джереми ничего не ответил, только поднес руку к глазам, словно пытался смахнуть слезу.

— Отец оставил мне один патрон. Я знал, чего он от меня ждет, поэтому через минуту после того, как он ушел, я выстрелил… — Он посмотрел вверх. Доусон проследил за его взглядом и увидел в потолке дырку от пули. — Папа не часто совершает ошибки, но вчера вечером он ошибся. Он не вернулся, чтобы своими глазами убедиться — я сделал все так, как он хотел.

С этими словами Джереми еще сильнее откинулся на засаленную спинку дивана и закрыл глаза. Из-под его опущенных век выкатилась одинокая слезинка. Скользнув по щеке, она затерялась в его всклокоченной бороде.

— Я не смог убить себя, — проговорил он, не открывая глаз. — Но я надеялся, что умру прежде, чем сюда кто-нибудь доберется.

— В таком случае тебе не повезло — я уже здесь. И мне бы хотелось, чтобы ты ответил на пару вопросов, — сказал Доусон.

— Ты собираешься писать обо мне… статью? — удивился Джереми.

— Я еще не решил.

— Что ж, если тебе нужна моя предсмертная исповедь, тогда поспеши. Времени осталось не так уж много.

— То, что Уиллард Стронг рассказывал о смерти Дарлен, правда?

— Почти. Самое главное — он действительно ее не убивал. Это сделал я.

Доусон бросил быстрый взгляд на свой мобильник, чтобы убедиться — запись не остановилась и признание Джереми надежно зафиксировано.

— Расскажи о супругах Вессон.

Джереми открыл глаза, в них стояли слезы.

— Их звали… Рэнди и Триша. Патрисия, если точнее.

— Их подлинная фамилия действительно была Вессон?

— Нет, но как их звали на самом деле, я не знаю. Я прожил с ними тринадцать лет. Они были добры и очень хорошо обо мне заботились. Как о родном… Они взяли меня к себе потому, что верили в папин «крестовый поход против сытой Америки», как они называли его идеи.

— Пожар, который их убил, был случайностью?

— Нет. Папа сказал — это необходимо. Он сказал, что вынужден пожертвовать ими ради нашего Правого Дела. — Джереми снова вытер глаза.

Чтобы задать следующий вопрос, Доусону потребовалась вся его выдержка и вся его журналистская объективность.

— Как умер отец Амелии? Это действительно было самоубийство?

И он пристально посмотрел в глаза Джереми, требуя, приказывая ему сказать правду. Под этим взглядом было очень трудно солгать, и Джереми чуть заметно качнул головой, потом снова уронил ее на спинку дивана. Похоже, с каждой секундой сил у него оставалось все меньше.

— С тех самых пор, когда мы с ним познакомились… он все время задавал вопросы о Вессонах. Особенно после свадьбы… Ему хотелось знать как можно больше подробностей о моих родителях и о… других вещах. По-видимому, что-то в моих рассказах его настораживало, не сходились какие-то мелкие детали. Когда я сообщил об этом папе, он испугался, что после нашего с Амелией развода конгрессмен всерьез займется моим прошлым — может быть, даже подключит свои связи в полиции или в ФБР. Когда мы разошлись, он сразу ко мне переменился…

— Еще бы! Ведь ты ударил его дочь!

Джереми страдальчески сморщился, но оправдываться не стал.

— Папа боялся, что старик попытается мне отомстить. Он сказал — мы должны успокоить его раз и навсегда.

— И вы его… успокоили?

— Я знал его расписание, знал, когда он остается дома один.

— Но как вам удалось заставить его принять смертельную дозу лекарства?

— Папа предложил ему выбор: либо он делает, как мы велим, либо ему придется смотреть, как Амелия долго и мучительно умирает у него на глазах. В обоих случаях его ждала смерть, но папа сказал: если он хочет, чтобы его дочь осталась в живых, ему придется принять участие в нашей… инсценировке. Старик долго не соглашался: он упрашивал, потом пытался торговаться и даже стал умолять… Но в итоге ему все равно пришлось проглотить эти таблетки. Мы дождались, пока его сердце перестало биться, и только потом ушли.

— И оставили труп, чтобы Амелия могла его найти?! — Доусону захотелось ударить Джереми, и не просто ударить, а исколотить до бесчувствия за всю боль и горе, которые он с такой легкостью причинил своей бывшей жене, убив ее отца ради дурацкого, никому не нужного «Дела». Ему стоило огромного труда взять себя в руки — в конце концов, Джереми умирал, и его смерть трудно было назвать легкой. И даже если бы он выжил, впереди его ждало длительное тюремное заключение или все та же смерть — от рук тюремного врача, приводящего в исполнение приговор суда.

— Ну, разумеется… — пробормотал Доусон, видя, что Джереми ничего не отвечает. Поступки Карла Уингерта всегда определялись его гипертрофированным самолюбием и его искаженными, извращенными понятиями о том, каким должен быть «великий» борец за правду.

— Зачем ты убил Стеф? — процедил Доусон сквозь зубы, ибо его все еще душила злоба. Он даже схватил Джереми за руку, словно собирался сбросить с дивана на пол.

— Это была ошибка. Я действовал, не подумав.

— Вряд ли суд сочтет это смягчающим обстоятельством, — заметил Доусон, но Джереми его как будто не слышал.

— Я слишком долго сидел без дела, только наблюдал. Мне хотелось действовать, хотелось сделать хоть что-нибудь…

— Иными словами, тебе стало скучно и ты решил убить ни в чем не повинную молодую женщину?

Джереми с трудом качнул головой:

— Я думал, это Амелия.

— То есть на самом деле ты собирался убить мать своих детей?

Не выдержав обвиняющего взгляда Доусона, Джереми в очередной раз отвернулся, и из его груди вырвался протяжный вздох, который при желании можно было принять за вздох сожаления. Вот только Доусон такого желания не испытывал.

— Если бы у меня было время, как следует подумать, я бы, скорее всего, этого не сделал. Но тогда… Когда я увидел ее — женщину, которую принимал за Амелию, — я подумал: как видно, бог на моей стороне, если послал ее сюда именно сейчас. Это был знак свыше. Знамение. А самое главное, мне казалось, что если я убью ее здесь и сейчас, то разом решу множество проблем, и мне никогда не придется ни вспоминать, ни сожалеть о содеянном. Вот как мне тогда казалось…

— Какая-то странная логика, ты не находишь?

— Передай ей, что теперь я жалею.

— Вряд ли она в это поверит.

— Может быть, и нет — особенно после всего, что ей пришлось из-за меня вытерпеть. — Взгляд Джереми сделался задумчивым, он словно заглядывал внутрь себя и видел там нечто такое, что ему очень не нравилось.

— Мои дети будут стыдиться своего отца, верно? — неожиданно спросил он.

Ответ был столь очевиден, что Доусон даже не стал отвечать.

— Если бы ты знал, как я завидовал тебе, когда видел, как ты играешь на пляже с моими мальчиками! — продолжил Джереми после небольшой паузы. — Я наблюдал за вами в бинокль. С «Карамельки». Где ты взял футбольный мяч?

— В доме, который я снял, оказался целый ящик с детскими игрушками.

— У Гранта хороший бросок для его возраста, верно?[42]

— Для любого возраста, я бы сказал.

— Хантеру больше нравится европейский футбол.

— И он уже знает несколько хороших финтов.

— Они неплохие парни, как ты думаешь?

— Отличные.

— Они… они вспоминают обо мне?

Доусон ответил не сразу. Перед ним сидел хладнокровный убийца, который не заслуживал ни его жалости, ни сочувствия, ни даже христианской «спасительной лжи». И все же оказалось невероятно трудно сказать умирающему правду. Даже по отношению к Джереми это было бы слишком жестоко.

— Постоянно, — услышал Доусон свой собственный голос. — Особенно Хантер, он ведь старше и лучше тебя помнит. Но они оба знают, что их папа сражался за свою страну и был настоящим героем. Они гордятся тобой.

Джереми, скорее всего, понял, что Доусон лжет, однако он ничего не сказал и лишь взглядом поблагодарил журналиста за милосердие. Потом веки его снова опустились, и Доусон испугался, что он впал или вот-вот впадет в беспамятство. Протянув руку, он потряс Джереми за плечо:

— Эй, не отключайся! Скажи, куда направился Карл?

— Я не знаю.

— Я тебе не верю.

— Он бросил меня умирать. Думаешь, мне было интересно, куда он отправится? — Из-под его ресниц снова потекли слезы, и Доусон кивнул, хотя Джереми так и не открыл глаз и не мог его видеть. Скорее всего, он действительно не знал, куда поехал его отец. Да и Карлу не было никакого резона говорить сыну, куда он собирается, хотя он и был уверен, что Джереми его не выдаст — просто не успеет.

Справившись с еще одним приступом непрошеной жалости, Доусон задал свой следующий вопрос:

— Джереми, где Флора?

Глаза Джереми неожиданно широко распахнулись, из горла вырвался короткий хриплый звук, похожий на рыдание.

— Не спрашивай меня о…

— Где она, Джереми? Твоя мать еще жива?

— Оставь меня в покое. Я умираю. — Джереми всхлипнул громче, и Доусон крепче стиснул его руку.

— Скажи мне, где она?!

— Я…

— Говори!

Как раз в этот момент снаружи донеслось тарахтенье приближающегося вертолета. Вскочив, Доусон бросился к двери и выглянул наружу. Над почерневшим мусорным ведром еще поднималась тонкая струйка дыма, которая, видимо, и послужила для летчиков ориентиром. Через несколько секунд звук стал громче, и над вершинами деревьев появился вертолет — большая, мощная машина Спасательной службы. Выбежав на открытое пространство, Доусон замахал руками, показывая то на себя, то на хижину. Убедившись, что его заметили, он поспешно вернулся в дом и увидел, что Джереми по-прежнему сидит, откинувшись на спинку дивана, но голова его безвольно свешивается набок.

— Нет! — выкрикнул Доусон и, бросившись к нему, просунул руку под голову Джереми и слегка приподнял. — Не вздумай умирать! Очнись!

Джереми глухо застонал, потом веки его затрепетали, глаза приоткрылись.

— Помощь уже близко, держись!

— Мне не нужна помощь. Я хочу…

— Где Флора? Что с ней?

Губы Джереми шевельнулись, но Доусон не расслышал ни звука. Снаружи ревели турбины зависшего над поляной вертолета, а ветки и мелкие камни, захваченные потоком воздуха от винтов, бомбардировали стены хижины словно шрапнель. Кто-то выкрикивал команды, потом на крыльцо упало что-то тяжелое, и мужской голос окликнул Доусона по имени.

— Где Флора, Джереми, скажи мне! — Доусон наклонился к умирающему. — Где мне ее найти?

Собрав последние силы, Джереми вцепился в ворот его рубашки и заставил наклониться еще ниже, так что его губы почти коснулись уха Доусона. Он чуть слышно прошептал свои последние слова, потом его глаза на мгновение встретились с глазами Доусона — и погасли.

Несколько мгновений Доусон молча смотрел в мертвое лицо Джереми, потом осторожно опустил его голову на диванную спинку и попытался подняться, но прежде ему пришлось буквально вырвать ворот своей рубахи из сведенных последней судорогой пальцев мертвеца.

* * *

Амелия была в палате с Хедли и Евой, когда ей позвонил детектив Такер. Он обещал сообщать ей, как только появятся какие-то новости, и сдержал слово.

— Мистер Такер? Подождите секундочку, я переключу телефон на громкую связь… — Отыскав нужную кнопку, Амелия нажала ее, и все услышали, как детектив сказал:

— Мы его нашли.

— Он… С ним все в порядке?

— Жив и здоров.

При этих словах Ева поднесла сложенные ладони к губам, вознося беззвучную благодарственную молитву Господу. Хедли что-то едва слышно пробормотал, возможно — выругался, но по всему было видно, что он тоже рад. Что касалось Амелии, то она была вне себя от радости и облегчения.

— А вот ваш бывший муж… он, к сожалению, мертв, — добавил тем временем Такер.

— Джереми?.. — Застигнутая врасплох этим известием, Амелия опустилась на подвернувшийся стул. — Да-да, я поняла… Хорошо…

Несмотря на это последнее слово, она не ожидала, что известие о смерти Джереми причинит ей такую боль. Однажды, пятнадцать месяцев назад, она его уже оплакала и с тех пор считала мертвым. Больше того, Джереми перестал для нее существовать в тот день, когда она убедилась, что у него есть другая женщина. То, что она узнала от Хедли и Доусона о его жизни и о его поступках, тоже не добавило ей теплых чувств к бывшему мужу. И тем не менее сейчас она испытывала самую настоящую боль, как будто потеряла нежного, любящего супруга. Это было тем более удивительно, что ей всегда казалось — даже если ей скажут, что Джереми скончался в страшных муках, она не почувствует ничего. Сейчас же она его жалела — жалела о его впустую потраченной жизни, о добре, которого он сделал так мало, о совершенных им ошибках. Правда, от сознания того, что теперь ей и детям ничто не грозит, Амелия не могла не испытывать довольно сильного облегчения, но и это, если разобраться, тоже было печально. Разве это нормально, думала Амелия, когда чужая смерть приносит тебе едва ли не радость?

— Патрульный полицейский из Саванны, которого мы вчера нашли убитым неподалеку от предполагаемой снайперской позиции, успел произвести один выстрел из своего служебного оружия. Сначала мы считали, что он стрелял в воздух, но патрульный вел огонь по преступникам и не промахнулся. Его пуля попала вашему мужу в живот. Он скончался от потери крови.

Амелия машинально кивнула, но тотчас сообразила, что детектив не может ее видеть, и произнесла единственные слова, которые она сумела сейчас из себя выдавить.

— Да-да, я все поняла.

— Подробности, если позволите, я расскажу потом. Мистер Скотт записал на телефон целое видеоинтервью с вашим бывшим мужем, которое, конечно, поможет нам решить большинство вопросов, но… Мы все равно должны задать ему несколько вопросов относительно того, что́ произошло, когда он обнаружил в хижине раненого мистера Вессона.

— Вот почему они не хотят, чтобы ты с ним поговорила, — заметил Хедли, нисколько не заботясь о том, что Такер может его услышать. Потом, немного повысив голос, он спросил: — Эй, детектив, скажите, удалось ли вам найти какие-то следы Карла?

— Следов, я думаю, эксперты найдут здесь немало, а вот его самого здесь, к сожалению, нет.

Губы Хедли сами собой сложились в жесткую улыбку.

— Старый ублюдок бросил своего раненого сына умирать.

— Похоже на то, мистер Хедли.

При этих словах Амелия испытала еще один приступ сожаления и сочувствия по отношению к Джереми. Как же страшно ему, наверное, было умирать в одиночестве! Вслух она, однако, только спросила:

— Скажите, детектив, когда Доусон сможет вернуться в Саванну?

— Даже не знаю, мисс Нулан. Эта поляна в лесу… Добраться сюда можно только пешком, здесь даже вертолет не может сесть. Нам потребуется время, чтобы доставить мистера Доусона к ближайшему шоссе. Сейчас его допрашивают люди Кнуца, а потом, может быть… Ах, извините, меня зовут. Я вам еще позвоню. До свидания.

— Спасибо за звонок, — поспешила сказать Амелия, но детектив уже дал отбой, и она не была уверена, что он расслышал ее последние слова.

Прошло несколько секунд, прежде чем она сумела поднять голову. Хедли и Ева пристально смотрели на нее, и ей вдруг подумалось — они пытаются понять, как она отреагировала на известие о смерти мужа.

— По крайней мере, теперь мы знаем, что с Доусоном все в порядке, — твердо сказала она и встала. — А сейчас прошу меня простить. Я должна вернуться к детям.

* * *

— Нам придется на некоторое время забрать у вас мобильный телефон, — сказал Такер.

Доусон кивнул.

— Один из наших сотрудников выведет вас к грунтовке. Это примерно в полумиле отсюда. Там мы оборудовали временный лагерь. — Детектив пальцем показал куда-то себе за спину.

— Моя машина в противоположной стороне, — возразил Доусон.

— Я в курсе, но до нашего лагеря намного ближе. Правда, идти через лес нелегко, но это все-таки лучше, чем шагать по болоту. Грунтовка, на которой мы остановились, огибает участок с юга, там к ней примыкают несколько тупиковых дорог, на одной из которых мы и нашли вашу машину. Ее охраняют двое полицейских. Я распоряжусь — потом кто-нибудь вас к ней отвезет.

— Это было бы неплохо. Спасибо.

В этот момент к ним подошел какой-то полицейский в форме:

— Помощник шерифа Такер? Можно вас на пару слов?..

Они отошли на несколько шагов и стали о чем-то вполголоса совещаться, а Доусон повернулся к хижине, которая буквально кишела людьми. За последние полчаса на поляну прибыло не меньше двух десятков экспертов-криминалистов — как в форме, так и в гражданском. Один из них почему-то был в костюме, сверкающих лакированных туфлях и при галстуке, остальные были одеты в джинсы и футболки с логотипами различных правоохранительных агентств. Те, кто работал в доме, сразу переоделись в одноразовые белые комбинезоне, остальные обследовали поляну, копошились в траве и шарили между деревьями, разыскивая улики и следы. Несколько человек углубились в заросли и на поляну больше не вернулись, но на смену им с другой стороны появилась еще одна группа экспертов.

Доусона никто не трогал, и он с отстраненным любопытством наблюдал за этой возней.

Его уже допросили. Такер и Уиллс появились на поляне одними из первых и занимались с Доусоном дольше всех. Потом его допрашивали их коллеги из полиции Южной Каролины, затем за него взялись агенты из офиса Кнуца. Сам приятель Хедли на поляне так и не появился — очевидно, он оставался в Саванне и осуществлял общее руководство операцией. Представители прочих правоохранительных агентств тоже хотели побеседовать с Доусоном, причем непременно сейчас, так что через пару часов ему основательно поднадоело повторять одно и то же и описывать, в каком состоянии пребывал Джереми, когда он его обнаружил. Как и предполагал Доусон, видео, которое он заснял своим мобильным, оказалось никуда не годным. Зато каждое слово сделанных Джереми признаний, среди которых особое место занимал, разумеется, рассказ о том, как он вместе с отцом инсценировал самоубийство конгрессмена Нулана, было слышно отчетливо, как на студийной записи.

Между тем на поляне становилось все жарче. День выдался погожим и теплым. Здесь, в лесу, на окраине болот было к тому же еще и очень влажно, так что уже к полудню полицейские и эксперты основательно взмокли. Сам Доусон после почти бессонной ночи и переживаний вчерашнего и сегодняшнего дней чувствовал себя физически и эмоционально опустошенным, усталым и до предела вымотанным. Он терпеливо отвечал на многочисленные вопросы правоохранителей, понимая, что ему позволят уехать не раньше, чем он удовлетворит их служебное любопытство.

И долгожданный момент наконец настал. После непродолжительного совещания с полицейским в форме Такер и Уиллс снова подошли к Доусону.

— Ложная тревога, — проговорил старший детектив, отдуваясь и непрерывно вытирая лицо сложенным платком. — Местная полиция задержала седого мужчину, который подходил под описание Карла Уингерта. Старик приехал в «Дэйри куин»[43], чтобы полакомиться мороженым, тут-то его и сцапали. Но это точно не Карл.

— Карл так легко не попадется, — заметил Доусон.

— Это точно… — Обычно сдержанный Уиллс виртуозно выругался. — Я не большой поклонник Джереми Вессона, но… Кем же надо быть, чтобы бросить умирать своего единственного сына?

«Карлом Уингертом — вот кем», — хотелось сказать Доусону, но у него не было для этого ни душевных, ни эмоциональных сил.

Между тем люди возле хижины как-то странно затихли, прервав свою кипучую деятельность. Повернувшись в ту сторону, Доусон увидел, что двое спасателей, с трудом протиснувшись сквозь узкую дверь, вынесли на поляну носилки с пристегнутым к ним телом Джереми. Опустив их на траву, они стали ждать вертолета, который должен был зацепить носилки тросом. Другого способа эвакуировать тело с поляны не было — разве только тащить его на тех же носилках через лес, что было задачей почти непосильной.

— Куда его теперь? В морг? — спросил Доусон.

— В местный морг, — уточнил Такер. — Джереми умер на территории Каролины, так что, с формальной точки зрения, им должна заниматься местная полиция. Правда, ордер на него выписан в Джорджии, поэтому в Саванну он все равно попадет — и довольно скоро. Местная полиция пошла нам навстречу. Кстати, они весьма заинтересовались вами, — добавил детектив, многозначительно глядя на Доусона.

— В каком смысле? — не понял журналист.

— Откровенно говоря, они хотели вас арестовать.

— Интересно, за что?

— Главным образом — за глупость и самонадеянность. Хотел бы я знать, о чем вы только думали, когда решились в одиночку выслеживать этих двоих — убийцу-Карла и его сыночка-снайпера?

— Я думал об интервью.

— Что ж, вы получили даже больше, чем просто интервью.

— Намного больше, — тихо сказал Доусон.

— Мне очень неприятно вам это говорить, мистер Скотт, но мы очень рады, что вы его нашли и успели взять у него показания. Ваша видеозапись спасла Стронга от крупных неприятностей, да и дело об убийстве этой девчонки Демарко теперь тоже можно закрыть…

— Не забудьте также изменить вердикт, вынесенный коронером по поводу смерти конгрессмена Нулана, — напомнил Доусон.

— Как, по-вашему, отреагирует на эту новость мисс Нулан? — поинтересовался Уиллс.

— Ей будет нелегко.

По выражению его лица детективы поняли, что Доусон не собирается обсуждать с ними Амелию и ее возможную реакцию на последние новости. Наконец Такер сказал:

— Вы, я надеюсь, еще какое-то время пробудете в Джорджии?

— Я останусь здесь, пока не поймают Карла.

То, как он это сказал, Такеру очень не понравилось.

— Постарайтесь обойтись без ваших фирменных идиотских выходок, мистер Скотт, — проворчал он. — В конце концов, вы не полицейский.

— Как скажете, детектив.

— Просто предупреждаю. Не хочу, чтобы вы кончили так же… — Он кивнул в направлении упрятанного в пластиковый мешок трупа Джереми. — А это непременно случится, если вы и дальше…

— Я буду иметь в виду ваше пожелание.

— Послушайте, Скотт… — начал Такер несвойственным ему извиняющимся тоном, но запнулся, посмотрел зачем-то в сторону хижины, стряхнул с кончика носа повисшую на нем капельку пота и снова повернулся к Доусону. — Я знаю, что иногда бываю не прав. Обычно мне хватает мужества это признать. Так вот, я был не прав… Ну что, мир?.. — Он протянул руку, и Доусон с чувством ее пожал. В эту минуту толстый детектив показался ему почти приятным человеком.

Такер и Уиллс уже собирались уйти, но Доусон внезапно окликнул их.

— Эй, я должен сказать кое-что еще… — Он произнес эти слова с какой-то особой интонацией, которая сразу привлекла внимание детективов. Остановившись, они выжидательно повернулись к нему.

— Раньше в хижине не было крыльца, — сказал Доусон. — Джереми построил его намного позднее, чтобы замаскировать могилу.

— Какую могилу? — удивленно переспросил Уиллс. — Чью?!..

— Своей матери.

ДНЕВНИК ФЛОРЫ ШТИММЕЛЬ

2010 г.

Даже не знаю, какое сегодня число. То ли еще январь, то ли уже наступил февраль. Все, что я могу сказать, это то, что погода по-прежнему стоит холодная, в хижине сыро и промозгло, и моя простуда никак не проходит. В груди уже несколько недель саднит и ноет, но я стараюсь кашлять поменьше, чтобы не раздражать Карла. Он и без того срывается по любому поводу, а все потому, что нам приходится подолгу оставаться в хижине. Все дело в дождях. Они идут почти постоянно, а Карл старается не покидать хижину в дождливую погоду, потому что боится — на мокрой земле будут видны следы.

Сама-то я думаю, что нас уже давно никто не ищет. Столько лет прошло!.. Наверное, нынешние легавые о нас даже не слышали и не знают, кто мы такие, но Карл по-прежнему держится настороже. Я знаю, он нервничает из-за того фэбээровца Хедли, который поклялся его поймать. Правда, мы уже несколько лет не ходили на дело, но Карл говорит — это ничего не значит. ФБР все еще нас разыскивает, а значит, опасность не миновала. Хедли он называет «настырным сукиным сыном» и говорит — этот тип не успокоится, пока нас не схватят или пока мы не умрем.

Но я стараюсь об этом не думать — от этого я только больше устаю. От беспокойства, тревоги, страха… Кроме того, я скучаю по Джереми. В последний раз он навещал нас примерно за месяц до Рождества. Скоро он опять едет в свой Афг. Карл говорит — Джереми сейчас очень занят; перед отъездом он должен «урегулировать важную проблему», и ему не до нас. Что это за «проблема», я понятия не имею, но думаю, что они с Карлом вот-вот начнут осуществлять свой «план». В чем он заключается, я тоже не знаю.

Мне ужасно жаль, что Джереми придется снова разлучиться с семьей! Когда он приезжал в последний раз, то показывал мне фотографии мальчиков и много о них рассказывал. Особенно мне понравилась фотография Хантера, который держит на руках своего младшего братишку. У них обоих такие милые мордашки! Мне очень хотелось оставить фотографии себе, но после того как я на них посмотрела, Карл забрал их и сжег. Я знаю — если этот дом когда-нибудь обнаружат, в нем не должно быть ничего такого, что могло бы связать нас с Джереми. И все равно, когда я увидела, как огонь пожирает фотографии наших внуков, я не удержалась и заплакала. Успокоиться я никак не могла, и Карл мне наподдал. Приказал, чтобы я заткнулась.

Даже не знаю, сколько дней назад я сделала последнюю запись в своем дневнике. Здесь ничего не происходит. Все дни похожи один на другой. Они как будто сливаются в один длинный, бесконечный день, который все тянется и тянется и никак не закончится. Ах, если бы только я могла заснуть и проснуться, когда будет весна и все изменится. Но заснуть я не могу. Я ужасно устала, и мне постоянно хочется спать, но в последнее время я почти не сплю. Кажется, у меня начинается лихорадка.

Днем, несколько часов назад, я прилегла на диван и долго лежала, закрыв глаза. Кажется, мне даже удалось ненадолго забыться. Когда я очнулась, то увидела, что Карл сидит за столом и как-то странно на меня смотрит. Я спросила, в чем дело, но он ответил — ни в чем, и, поднявшись, стал разогревать себе суп. Но я-то знаю — ему очень не нравится, что я заболела. Его это злит.

Несколько позже я сказала ему, что, если у меня будет микстура от кашля и аспирин (у меня целыми днями ломит все кости), я буду чувствовать себя лучше и быстрее поправлюсь. Карл сказал, что купит мне что-нибудь, когда погода прояснится и дороги немного подсохнут.

Сейчас он спит (именно поэтому я решилась сделать эту запись в дневнике), а я сижу и думаю. Почему-то мне очень не хочется, чтобы Карл оставлял меня одну, даже когда поедет за аспирином. Впрочем, я знаю почему… Я боюсь, что он может не вернуться.

В прошлом году, летом, он часто уезжал на берег и отсутствовал по несколько недель подряд, а мне приходилось сидеть здесь одной. Как же я ему завидовала! Ведь он каждый день видел наших внуков, разговаривал с ними, даже играл! Мне ужасно хотелось быть с ним, но Карл сказал, что я могу сделать какую-нибудь глупость и все погубить, а он не хочет рисковать. Наверное, он прав. Наверное, я действительно не смогла бы быть рядом с внуками и делать вид, будто они мне безразличны.

Каждые несколько недель Карл приезжал в хижину, чтобы привезти мне продукты. Он сказал, что обеспечит меня всем необходимым и я не должна волноваться. Но все равно каждый раз, когда он уезжал, я боялась, что больше никогда его не увижу. Нет, я не против того, чтобы мы жили в этой хижине — ведь нам приходилось жить в местах и похуже. Но мне не нравится оставаться в этой глуши одной. Ведь о том, что я здесь, не знает ни одна живая душа, кроме Карла и Джереми. А вдруг со мной что-нибудь случится?

Нет, не буду больше об этом думать. Слишком страшно.

* * *

Приехал Джереми, и я ужасно счастливая! Я не стала ему говорить о том, что болею, но он догадался сам. И я вижу, что он меня жалеет. Когда мы прощались, он поцеловал меня, и у него на глазах были слезы. Джереми такой милый мальчик! Я крепко обняла его, а он взял мою руку в свою. Я до сих пор чувствую, как его теплые пальцы в последний раз скользнули по моей ладони, когда он уходил.

Сейчас мне очень хочется облегчить свою совесть, снять с нее хотя бы часть грехов. Но бог, по-моему, и так их знает, поэтому мне не обязательно записывать их в своем дневнике. К тому же сегодня я все равно больше не могу писать — у меня почти не осталось сил. Приступы кашля становятся все сильнее и повторяются все чаще. Может быть, завтра…

* * *

Карл только что уехал за продуктами. Он обещал, что купит мне какое-нибудь лекарство и шоколадный батончик «ПэйДей». Это мой любимый.

* * *

Карл знает, что больше всего на свете я боюсь, что он куда-то уедет, а меня бросит. Когда он уходил, я спросила, вернется ли он, но он посмотрел на меня и сказал, что из-за болезни я, должно быть, повредилась в уме. Наверное, со мной действительно что-то не в порядке. Я имею в виду — с головой. В конце концов, он же не бросил меня в Голденбранче…

* * *

Ох, напрасно я вспомнила про Голденбранч. Теперь я только об этом и думаю.

Перестань плакать, Флора! Когда ты плачешь, папа очень сердится… То есть не папа, а Карл. В этом отношении он очень похож на моего отца.

* * *

Карл уехал уже несколько часов назад… Пока его нет, нужно записать в дневнике побольше, а потом спрятать, чтобы он его не нашел, когда вернется. Но я слишком устала, и у меня нет сил. Да и в хижине слишком темно, а генератор…

* * *

Снова день. Карла до сих пор нет, но он скоро вернется. Посплю немного, а когда проснусь…

Глава 25

Амелия занималась делами в кухне своего коттеджа, когда в заднюю дверь, коротко постучав, вошел Доусон. При виде его Амелия хотела улыбнуться, но не смогла, и не потому, что не рада была его видеть. После всего, что произошло за последние два дня, оба были слишком потрясены, сбиты с толка и не знали, что делать, что говорить, как вести себя друг с другом. Интересно, подумалось Амелии, существуют ли какие-то правила этикета для подобных ситуаций?..

Несколько секунд оба смотрели друг на друга, чувствуя нарастающую неловкость. Когда она стала непереносимой, Амелия выдавила:

— П-привет…

— Привет.

Доусон был в белой хлопчатой рубашке навыпуск, с закатанными до локтей рукавами, и в светло-голубых джинсах, что выглядело очень красиво и опрятно. Только лицо у него было усталым и каким-то изможденным. Не удержавшись, Амелия спросила с тревогой:

— Как ты себя чувствуешь? Ты не заболел?

В ответ Доусон неопределенно пожал плечами:

— Да нет, все нормально. Более или менее.

— Мне звонили с паромного причала, предупредили, что ты едешь.

— Пришлось дать большой крюк. На острове полно полицейских, но это даже хорошо.

Амелия согласно кивнула:

— Сейчас я чувствую себя в безопасности… Но только если не смотрю на дом Берни. Каждый раз, когда я случайно поворачиваюсь в ту сторону, меня просто дрожь пробирает. Но со временем это пройдет, я думаю.

Доусон тоже кивнул:

— Та женщина из полиции, которая присматривает за твоими детьми… Она ночует в доме?

— Да, но сейчас она ненадолго ушла. Несколько полицейских поселились в твоем бывшем коттедже… Ну, который ты снимал. Они спят и едят посменно, а в остальное время наблюдают за окрестностями, и она попросила разрешения их навестить. Она знала, что ты приедешь, так что в этом, наверное, нет ничего страшного.

— Ничего страшного, говоришь? — Доусон задумчиво покачал головой. — Да, наверное, ничего…

— Ты в порядке?

Он внимательно посмотрел на нее.

— Ты уже спрашивала.

— Ах да… Извини.

— Я в порядке. А ты?

— Да, только… только я все время думаю о Джереми. — Она глубоко вздохнула. — Никак не могу решить, как мне ко всему этому относиться. И как я должна к этому относиться…

— Ну, учитывая обстоятельства, это вполне естественно. Со временем ты разберешься.

— Пойми, я его не оплакиваю, нет! Но мне все равно грустно.

— Я тебя хорошо понимаю… Правда, понимаю, — добавил он после небольшой паузы.

— Скажи… — начала было Амелия и замолчала. У нее на языке вертелись десятки вопросов, но она никак не могла заставить себя их задать. Ей очень хотелось знать, какими были последние минуты жизни Джереми, что́ он думал, что́ говорил, но сейчас Амелия не чувствовала себя в состоянии выслушивать подробности, да и Доусон, похоже, не горел желанием поделиться с ней тем, что стало ему известно.

И он, и она вели себя словно двое посторонних, а не как люди, которые только вчера страстно целовались на лестничной площадке больницы. Или это было уже позавчера?.. Амелии отчаянно хотелось снова почувствовать его прикосновения, его объятия, но она не осмеливалась сделать первый шаг. Доусон тоже ничего не предпринимал, но вовсе не потому, что не хотел. В этом отношении он нисколько не изменился — его глаза горели жарким огнем желания.

Смерть Джереми — вот что встало между ними, поняла Амелия. Если бы он скончался где-то далеко, а они только узнали об этом от кого-то из посторонних, все было бы иначе. Но когда Джереми испустил свой последний вздох, Доусон был рядом с ним, и этого оказалось достаточно, чтобы между ним и Амелией разверзлась пропасть. Сейчас оба ощупью искали способы преодолеть ее, но у них мало что получалось.

Не в силах и дальше выносить затянувшееся молчание, Амелия сказала:

— Мне звонила Ева. Она сказала — ты заезжал в больницу.

— Да, заезжал. Ненадолго. Сначала я, правда, заехал в отель — переоделся и привел себя в порядок, а потом отправился туда. Я знал, что Хедли захочет узнать обо всем из первых рук, но он буквально замучил меня вопросами. Он всегда был дотошным, а теперь…

Амелия негромко рассмеялась.

— Могу себе представить! Не удивлюсь, если больничный персонал использует его фотографию вместо доски для дартс. А когда его выпишут, медсестры торжественно сожгут во дворе его чучело. Твоего Хедли не назовешь образцовым пациентом.

— Я думаю, он успокоится, как только ему станет хоть немного получше. — Доусон немного помолчал. — Ева рассказала мне, что ты сидела с ней всю первую ночь. Она очень благодарна тебе за поддержку и за все… и я тоже.

— Как же я могла оставить ее одну? Правда, хирург уверял, что с Хедли все будет в порядке, но она ужасно за него волновалась. И за тебя тоже.

Доусон неловко переступил с ноги на ногу.

— Такер сказал, что звонил тебе…

— Я заставила его пообещать, что он позвонит мне, как только тебя найдут.

— Зачем? Я бы и сам тебе позвонил, но мне не разрешали ни с кем разговаривать, пока меня не допросят представители всех правоохранительных агентств, какие только есть в нашей стране.

Она кивнула:

— Да. Такер так мне и сказал.

— А когда допросы закончились, я по-прежнему не мог тебе позвонить, потому что Такер и компания отобрали у меня телефон. Я записал на него наш разговор с Джереми, и они заявили, что теперь это улика номер один. Кроме того…

— Тебе просто не хотелось звонить, да?

Доусон улыбнулся какой-то слабой, беззащитной улыбкой.

— Ты угадала. После того как я не меньше пятнадцати раз рассказал следователям о том, как я отыскал в лесу хижину Карла, мне не хотелось повторять то же самое еще и тебе. Мне вообще больше не хотелось говорить. Ни с кем.

— Ну и хорошо, что ты не позвонил, — кивнула Амелия. — Мне тоже нужно было время, чтобы… освоиться со всем, что произошло. Переварить это. Я хотела только одного — быть с моими детьми…

— Они знают?

Амелия пожала плечами:

— Я не стала ничего им говорить. Зачем?..

— Правильно.

— Вот и я тоже так подумала.

— Как они вообще?

— Неплохо, насколько я могу судить. Хочешь с ними повидаться?

Он улыбнулся:

— Думаю, немного общения с невинными чистыми душами мне не повредит.

— Ну тогда идем.

Они поднялись по лестнице на второй этаж и двинулись по коридору в направлении детской. Когда они проходили мимо закрытой двери комнаты, где жила Стеф, Амелия сказала:

— Буквально полчаса назад я разговаривала по телефону с миссис Демарко. Ей уже сообщили о признании Джереми. Завтра им отдадут тело.

— Хорошо, — кивнул Доусон и добавил: — И ужасно…

— Да.

Едва войдя в детскую комнату, они услышали, что Хантер и Грант из-за чего-то громко ссорятся в ванной комнате.

— Эй, в чем дело?! — крикнула Амелия. — Выходите из ванной! Вы же прекрасно знаете, что я не разрешаю там играть!

При звуке ее голоса в ванной мгновенно воцарилась тишина. Бросив встревоженный взгляд на Доусона, Амелия шагнула к ванной и распахнула дверь. В следующую секунду дети словно две маленькие кометы промчались мимо нее и повисли на дяде Доусоне.

Весело рассмеявшись, Доусон приподнял на согнутой руке хихикающего Гранта (при этом он стиснул зубы и зарычал, делая вид, что ему ужасно тяжело), потом опустил на пол и дружески хлопнул по плечу Хантера. Дети засы́пали его вопросами, но прежде чем ответить на них, Доусон спросил, из-за чего был шум и что они делали в ванной.

— Ничего, — тотчас ответил Хантер.

— Хантер сказал — мы не должны ничего говорить маме, — вмешался Грант, — но я думаю, она не рассердится.

— Грант, заткнись!

— Хантер, я же тебя просила: не смей грубо разговаривать с братом!

— Мы спорили из-за наших…

— Заткни-ись, Грант!!

— …Краников.

При этих словах у Хантера сделался такой вид, словно он готов провалиться сквозь пол. Он опустил взгляд, а щеки его вспыхнули ярким румянцем, но Грант продолжал доверчиво смотреть на мать, ожидая ответа. Амелия, справившись с секундным замешательством, спросила:

— А что с ними такое?

— Н-ничего. Абс-солютно ничего! — поспешил высказаться Хантер, с угрозой покосившись на брата.

Доусон повернулся к Амелии:

— Сделай-ка мне чаю со льдом, если тебе не трудно.

— Что-о?! — Растерявшись, она переводила взгляд с Доусона на мальчиков и обратно, потом до нее дошло. — Ах да, конечно. Чаю?.. Со льдом и мятой? Разумеется. Я как раз собиралась… — И Амелия вышла из детской спальни, плотно закрыв за собою дверь.

Минут через десять Доусон присоединился к ней в кухне. Увидев на столе стакан с ледяным чаем, который Амелия налила ему по его же собственной просьбе и о котором он совершенно забыл, Доусон несколько секунд недоуменно рассматривал его, потом поднес ко рту и залпом выпил.

— Ну? — спросила Амелия, испытующе глядя на него.

— Ничего страшного, — поспешил успокоить ее Доусон. — Просто оба твоих сына наблюдали некое, гм-м… физиологическое явление, которое, как мне удалось им объяснить, не представляет никакой опасности.

— Ах вот, оказывается, в чем дело!.. Теперь понятно. Я и раньше замечала это, как ты выразился, явление, но, как и подобает истинной леди, делала вид, будто ничего особенного не происходит.

— Все дело в том, что как раз сегодня это явление отличалось у Хантера особой… продолжительностью. Естественно, мальчик подумал, что с ним происходит что-то ужасное. Кстати, именно поэтому он ничего не хотел тебе говорить — боялся, что ты испугаешься или расстроишься.

— Как мило с его стороны.

— Грант, кстати, тоже заботился о твоих чувствах, но считал, что они должны обязательно рассказать тебе об этой страшной болезни на случай, если оба от нее умрут. Он не хотел, чтобы однажды утром, когда ты обнаружишь в детской спальне их бездыханные тела, это стало для тебя неожиданностью.

Амелия прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться в голос.

— Я дал твоим детям честное слово, что от этого не умирают, — добавил Доусон, понизив голос почти до шепота. — Хотя иногда человеку действительно может казаться, что еще немного — и он больше не выдержит. Кроме того, Хантер интересовался, прекратит ли его краник когда-нибудь делать это, но я сказал, что при большом везении он сохранит эту способность до глубокой старости.

При этих словах оба уже не сдерживаясь начали хохотать и не могли остановиться добрых пять минут. Наконец Амелия более или менее взяла себя в руки.

— Вот это и называется «святая невинность»!.. — пробормотала она, вытирая выступившие на глазах слезы, и добавила: — Господи, как же хорошо снова смеяться! С тех пор как мы с тобой познакомились, мы еще никогда так не веселились, правда?

— Мы с тобой не делали еще очень многих весьма приятных вещей.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы легкомысленное настроение оставило обоих; Доусон и Амелия снова вернулись на землю. Некоторое время они серьезно смотрели друг на друга, но никто не решался сделать первый шаг. Амелия первой отважилась заговорить о том, о чем оба до сих пор только молчали.

— Я не могу этого объяснить, — начала она, — но мне почему-то кажется, что было бы неправильно продолжить с того места, на котором мы прервались вчера, в больнице…

— Я тоже так думаю, — согласился Доусон, но лицо у него было самое страдальческое. Прежде чем кто-либо из них успел сказать еще хоть слово, на лестнице послышался топот детских башмаков и Грант звонко крикнул:

— Доусон, ты поиграешь с нами в машинки?!

— …Но я совершенно не против, чтобы ты остался и поужинал с нами, — быстро добавила Амелия.

Доусон посмотрел на включенную на полную мощность духовку и потянул носом.

— Пахнет вкусно.

— Я решила приготовить нечто более полезное, чем пицца или пончики. Сегодня на ужин жареный цыпленок с лимоном и розмарином.

— Решено. Остаюсь.

Тут дети ворвались в кухню и полностью завладели Доусоном. В их присутствии вести «взрослые» разговоры не было никакой возможности, и все же он сказал, глядя на Амелию поверх их голов:

— Поговорим после ужина. Ты должна кое-что узнать, и я хочу, чтобы ты узнала это от меня.

* * *

На случай непредвиденных обстоятельств у Карла всегда имелся запасной вариант. Только дурак, считал он, не просчитывает все возможности, а он никогда дураком не был, иначе ему бы просто не удалось так долго скрываться от могущественной полицейской машины. В свое время Карл предпринял все необходимые шаги, чтобы обезопасить свое лесное убежище даже от нелепых случайностей, но на случай, если хижину все-таки обнаружат, у него было еще одно тайное укрытие, о котором он не рассказывал ни Флоре, ни Джереми. Там он мог спрятаться, если ситуация станет критической, и при этом быть уверенным, что его никто не найдет даже случайно.

А ситуация была критической. Карл понял это, как только увидел рану Джереми. Он ни секунды не сомневался, что без хирургической помощи его сын обречен: сепсис и внутреннее кровотечение непременно его доконают. И главное — Джереми знал это не хуже его.

Впрочем, рвать на себе волосы Карл не собирался.

— Это место было идеальным, пока нас никто не искал, — сказал он сыну. — Но теперь легавые начнут прочесывать местность и обязательно наткнутся на нашу хижину. Мне надо убираться отсюда как можно скорее. Надеюсь, ты меня понимаешь?

Джереми, разумеется, понимал, что отцу необходимо исчезнуть. Нельзя было допустить, чтобы его арестовали или убили. Если змее отрубить голову, она погибнет. Если не станет Карла, вся его борьба окажется напрасной. Вот почему он не оспаривал отцовское решение, не умолял остаться, не просил доставить в больницу, где его могли бы спасти. Свою судьбу Джереми встречал как истинный крестоносец — с открытым забралом.

И все же, когда Карл вручил ему пистолет с одним патроном, в его глазах стояли слезы — зрелище, без которого главарь «рейнджеров истины» предпочел бы обойтись. В Джереми определенно была жива сентиментальная жилка, доставшаяся ему от матери и проявлявшая себя в самый неподходящий момент — тогда, когда Карлу было неудобно или некогда его утешать.

Так было с Флорой в Голденбранче. Она продолжала рыдать даже после того, как они оказались в безопасности, так что Карлу казалось — она никогда не заткнется. Так было, когда он прервал их совместные канадские каникулы. Тогда Флора и Джереми плакали уже вдвоем, и ему хотелось их придушить. История повторилась, когда Джереми в последний раз навещал мать в их лесном доме. Прощаясь, оба заплакали, и Карл едва сдержался, чтобы на них не наорать. Он вообще терпеть не мог «сырости» в любом виде. Сожаления и жалобы Карл считал пустой тратой сил и времени. Если хочешь чего-то достичь, надо бороться, а не лить слезы. «Иди к своей цели вопреки всему и делай то, что должен. Сантименты — для слабаков» — вот чем он руководствовался всю свою жизнь.

Именно так он собирался поступить сейчас.

Уехав с Сент-Нельды, Карл оставил машину Берни на парковке и пешком отправился туда, где в платном гараже стоял его запасной автомобиль. Он был уверен, что его еще никто не ищет. Главная опасность грозила ему только после наступления темноты, когда Карл очутился на неспокойной городской окраине. Прихрамывающий старик мог показаться местным хулиганам легкой добычей, но ему повезло — до платного гаража он добрался без приключений.

Гараж был старым — ни камер наблюдения, ни чрезмерно любопытных служителей. Карл подсоединил аккумулятор, который держал отключенным во избежание саморазряда, потом сел в кабину. Мотор завелся с пол-оборота, и вскоре Карл, негромко подпевая настроенному на ретроволну автомобильному приемнику, уже пересекал границу Южной Каролины.

Снятый с колес кемпер[44] «Эйрстрим» выпуска пятидесятых годов был спрятан сравнительно недалеко от лесной хижины. Карл уже давно купил его у одного разорившегося рыболова-промысловика, который уезжал на Средний Запад доживать век со своими взрослыми детьми. Рыбак был только рад сбыть старый прицеп глуховатому, прихрамывающему старику, который, по его словам, спасался от дома престарелых, куда грозились запихнуть его неблагодарные дети и родственники. Владелец прицепа, и сам опасавшийся чего-то подобного, посочувствовал, взял наличные, подмахнул купчую и уехал.

За прошедшие годы «зализанный» алюминиевый корпус «Эйрстрима» потемнел и почти наполовину врос в землю. Разросшиеся кусты и лианы оплели стены и крышу, что позволяло надежно укрыть прицеп от посторонних взглядов, хотя в этих безлюдных и диких местах посторонних почти не было. Сюда не забредали даже охотники, поскольку эта часть леса считалась чем-то вроде заказника живой природы.

Карл, правда, опасался, что за много лет прицеп могли обнаружить бездомные, вездесущие подростки или любители ширнуться, однако этого не случилось. Когда после своего отъезда с острова он добрался до места, где стоял «Эйрстрим», тот был пуст. Воздух внутри был спертым, сухим, пахло в прицепе не слишком приятно (старой пластмассой, пылью и нагревшейся на солнце резиной), но Карл этому только обрадовался, так как это служило еще одним доказательством того, что за время его отсутствия здесь никто не побывал. Проветрив прицеп, он провел в нем почти сутки и только потом отправился в хижину, где ждал его Джереми.

Эти сутки Карл потратил, чтобы привести прицеп в порядок, так как интуиция подсказывала ему: скоро он может понадобиться.

Интуиция, как всегда, его не обманула. Появление в Саванне ненавистного агента Хедли предвещало очередное обострение их почти сорокалетней незатихающей борьбы. Больше того, впервые за эти четыре десятилетия Карл и Хедли оказались в одном и том же месте в одно и то же время. Это не могло быть простым совпадением, похоже, настал решающий момент.

За последние семнадцать лет Карл не совершил ни одного преступления, которое ФБР могло бы приписать ему. Однако, как выяснилось, за это время агент Хедли не отказался от своих поисков, не вышел в отставку, не сделался ленив или тяжел на подъем. Он постарел, но не поглупел и по-прежнему был смертельно опасен. Попытка ликвидировать его не удалась. Больше того, если верить сводкам новостей, Хедли успешно поправлялся после огнестрельного ранения. Скоро он снова выйдет на охоту, и тогда…

Порой Карла посещали нехорошие предчувствия. Похоже, развязка приближалась, а вопрос, кто возьмет верх в этом последнем противостоянии, так и оставался открытым. Но главарь не собирался опускать руки и готовился к решающей схватке со своим упорным и хитрым противником. Чтобы наверняка одолеть Хедли, Карл должен был ударить первым, и он уже знал, что и как нужно сделать. Вчера, навсегда попрощавшись с сыном, Карл добрался до своего прицепа и несколько часов обдумывал последние детали, а потом начал подготовку.

Для начала он привез в «Эйрстрим» консервы, полуфабрикаты и продукты длительного хранения, воду в пластиковых бутылках, бумажные полотенца, салфетки и другие мелочи. Несколько комплектов самой разной одежды, необходимой для маскировки, Карл приобрел уже давно и хранил в контейнере на одном из платных складов вместе с другими полезными вещами. Теперь эти запасы могли ему пригодиться.

Когда все было готово, Карл тщательно выбрил голову, так что она стала голой как бильярдный шар. Заодно он сбрил и брови. С ресницами особых проблем не возникло — они и так были достаточно редкими и почти бесцветными.

После этого Карл наложил на лицо увлажняющий тональный крем. Крем предназначался для женщин с грубой красной кожей, но у Карла кожа была нормального цвета, поэтому крем придал его лицу нездоровый желтовато-серый оттенок.

В заключение он переоделся в рубашку и брюки, которые были велики ему на два размера, а на голову водрузил огромную бейсбольную кепку, съезжавшую на самый нос, стоило ему немного наклонить голову. Разглядывая себя в треснувшем зеркале, Карл довольно рассмеялся.

Именно так он и хотел выглядеть.

* * *

— Я хочу извиниться за то, что солгал тебе вчера вечером.

Свой разговор с Амелией Доусон решил начать именно с извинений, чтобы больше к этому не возвращаться. Однако произнесенные им слова не были формулой вежливости. Он действительно хотел, чтобы хотя бы этот обман больше не стоял между ними.

Цыпленок с лимоном и розмарином, которого они ели на ужин, оказался выше всяких похвал (готовила Амелия очень неплохо), к тому же на десерт были сандей[45] и две партии «Горок и лестниц», после которых дети долго не могли угомониться. Спать они отправлялись весьма неохотно, но как только Амелии удалось их уложить — уснули, едва их головы коснулись подушек. Доусону не понадобилось даже читать им на ночь, хотя он был к этому готов и заранее вооружился книжкой потолще.

Но вот они остались вдвоем. Полиция не рекомендовала Амелии выходить из дома без крайней необходимости, поэтому они не могли пойти на веранду, как бы им этого ни хотелось. Вместо этого оба устроились в гостиной, в удобных, мягких креслах, стоявших перед большим камином, отделанным каменной плиткой. Закрывать ставни Амелия не стала, но свет не зажгла — и не только по соображениям безопасности. Мягкий полумрак, царивший в комнате, давал обоим по крайней мере иллюзию уединения.

— Если бы ты честно рассказал мне, что́ у тебя на уме, я бы сделала все, чтобы тебя остановить, — ответила она, поигрывая своим бокалом (они с Доусоном решили допить остатки белого вина, полбутылки которого нашлось в холодильнике).

— Я в этом не сомневаюсь, только у тебя вряд ли бы что-нибудь получилось, — отозвался Доусон не без некоторого самодовольства. — Вот почему я предпочел соврать. Мне не хотелось лишний раз с тобой ссориться.

И он отпил немного вина из своего бокала. Амелия не ответила — она молча смотрела в пространство перед собой и никак не могла придумать, что еще можно сказать, чтобы хоть немного отложить важный разговор. Она посмотрела на Доусона.

— Расскажи мне все…

— Ты действительно хочешь знать все подробности?.. — ответил он после небольшой паузы.

— Нет. То есть — я не уверена…

— Кое-что из того, что ты услышишь, может причинить тебе боль. Наверняка причинит.

— Это я понимаю. Но если сейчас я не узнаю всего, то потом до конца жизни буду гадать, что он сказал. И это, наверное, будет еще хуже.

— Ну хорошо… — Доусон кивнул и начал свой рассказ. Сначала он поведал о том, как Гленда обнаружила в Южной Каролине подозрительный земельный участок, приобретенный на имя несуществующей корпорации, и как он отыскал его почти на границе болотистой пустоши и непроходимого леса.

— Если бы не Гленда, я бы ничего не нашел. Придется подарить ей на Рождество две коробки сладостей, — заметил Доусон, а потом описал, как выглядела спрятанная в лесу хижина. — Ты ничего о ней не знала? — спросил он.

— Ничего.

— Это была даже не хижина, а сущая дыра, трущоба, полусгнившая халупа, в какой не всякий бомж поселится, — сказал Доусон. — Сначала я даже подумал, что Гленда ошиблась и это совсем не тот дом, который я искал. Все же решил заглянуть внутрь, и… там был Джереми. Он услышал меня раньше, чем я его увидел, и действительно мог застрелить меня прямо сквозь дверь. Собственно говоря, так он и сказал, и только потом признался, что у него в пистолете нет ни одного патрона.

— Тебе было страшно?

— Врать не буду — очень страшно. Еще немного, и я бы обмочил штаны.

— Ты просто спятил, что отправился туда один. Да еще без оружия! Джереми… Они с Карлом могли застрелить тебя еще до того, как ты приблизился к дому!

Доусон криво усмехнулся.

— Эта мысль приходила мне в голову, — сознался он. — Но я рассчитывал на эгоизм Карла, на его безграничное самолюбие. Я был почти уверен — он не удержится от соблазна и ответит на мои вопросы.

— Ага, а потом застрелит. Он уже поступил так однажды, почему бы ему не сделать то же самое во второй раз?

— Я вижу, Хедли рассказал тебе про тот случай?

Амелия кивнула.

— Напрасно он это сделал.

— Он хотел подготовить меня к… к худшему.

Доусон одним глотком прикончил вино, заглянул в пустой бокал, потом отставил его в сторону. Весь он как-то сосредоточился и замер, и Амелия поняла, что сейчас Доусон перейдет к самому главному. Так и произошло.

— Когда я вошел в хижину, Джереми был почти мертв, — сказал он и коротко описал характер раны и состояние, в котором он застал своего врага; щадя ее чувства, Доусон старался говорить сухим медицинским языком, тщательно избегая «художественных» эпитетов. — Я вызвал спасателей, потом начал задавать ему вопросы. Джереми признался, что пожар, убивший его приемных родителей, не был случайным. Он, по-видимому, был очень привязан к Вессонам, но Карл решил, что они полностью выполнили свою функцию и их пора убрать. Кроме того, Джереми признался, что убил Дарлен Стронг и Стеф, и просил передать тебе свои сожаления по этому поводу.

— Он что, жалел, что перепутал ее со мной?

— Нет, он сожалел, что желал тебе смерти… — Доусон пересказал путаные рассуждения Джереми относительно «дарованного Провидением шанса» и «убийства под влиянием момента». — Он сказал, что, если бы у него было время подумать, убивать тебя или нет, он бы, скорее всего, не смог на это решиться.

Амелия некоторое время обдумывала услышанное, потом спросила неожиданно севшим голосом:

— Это все или…

— Еще он вспоминал о Хантере и Гранте… — В нескольких словах Доусон передал ей эту часть их разговора с Джереми. Когда он закончил, Амелия смахнула невольную слезу.

— Бедняга! Он сам лишил себя этой радости!..

— Это было его решение. В конце концов, Джереми предпочел Карла. Отец оказался для него важнее, чем дети. И чем ты.

— Да, это был его выбор. К сожалению, от последствий его решения пострадал не только он сам… — Амелия устремила на Доусона молящий взгляд. — Скажи, как мне теперь рассказывать детям об их отце, о его преступлениях? А о Карле?.. Я должна им рассказать, я это понимаю, но… Я боюсь, что, когда они узнают правду о своем происхождении, она будет довлеть над ними, определять, как они проживут свои жизни.

— Да, такая опасность существует, — признал Доусон. — И самое скверное, что в данной ситуации ничего нельзя изменить или повернуть вспять. Не исключено, что правда об отце и деде может повлиять на твоих детей и положительным образом. В конце концов, Хантер и Грант сделаны не только из паршивого материала, им достались и твои гены, а также гены твоего отца…

Амелия кивнула — задумчиво, почти рассеянно. Она почти не слышала его, но Доусон вновь завладел ее вниманием, когда взял из ее пальцев бокал и, поставив на журнальный столик, взял ее руки в свои.

— Амелия, — сказал он тихо и очень серьезно, — твой отец не покончил с собой. Это не было самоубийство. Они убили его.

К тому моменту, когда Доусон закончил рассказывать об этом самом важном признании Джереми, Амелия беззвучно рыдала. Ее плечи вздрагивали, слабый свет из окон отражался на мокрых от слез щеках. В какой-то момент она высвободила руки и закрыла лицо ладонями, продолжая сдавленно всхлипывать.

— Как это ужасно! — повторяла она. — О боже, папа!.. Бедный папа! Как это ужасно для него!

Доусон пересел на поручень ее кресла и теперь слегка поглаживал по спине легкими, успокаивающими движениями.

— Ты должна была узнать, — сказал он. — И я хотел, чтобы ты услышала это от меня. Я понимал, что это разобьет тебе сердце и в то же время принесет облегчение. Постарайся не думать о страшном. Думай лучше о том, как сильно любил тебя отец и что́ он для тебя сделал. Наверное, это было самое лучшее, что он сделал в жизни!

— Он спас меня.

— Не просто спас. Он пожертвовал ради тебя жизнью. — Доусон мягко развернул Амелию лицом к себе, заключил ее лицо в ладони и большими пальцами вытер слезы со щек. — Что касается Джереми, то… не суди его слишком строго. Ведь он мог унести эту тайну с собой в могилу, но… но он поступил иначе. Поверь, мне нелегко говорить о нем хорошо, но это его признание свидетельствует, что ты была ему не безразлична. Он думал о тебе до последнего вздоха. Я даже думаю — он по-своему тебя любил. Наверняка Джереми знал, как сильно ты переживаешь из-за самоубийства отца, и хотел, чтобы ты знала: он не предал тебя, не бросил на произвол судьбы. Наоборот, ради тебя он пожертвовал самым дорогим — своей жизнью. Я думаю, Джереми отлично это понимал, потому что сам оказался в схожем положении.

— Джереми? — Амелия так удивилась, что на мгновение оторвала руки от лица. — Ты имеешь в виду — из-за Вессонов?..

— Нет. — Доусон покачал головой. — Флора Штиммель умерла и была похоронена там же, под крыльцом хижины. Сейчас, я думаю, эксперты уже нашли ее тело.

В глазах Амелии промелькнул огонек понимания.

— Его мать?.. — негромко произнесла она.

— Да. Она тоже совершала преступления, возможно, даже убивала, но она все равно оставалась его матерью. Джереми было трудно говорить о ней со мною — он фактически так ничего и не сказал, кроме самого важного… Я думаю, он любил и ее тоже.

— Как она умерла? Когда?

— Этого Джереми не успел мне сказать.

Амелия долго смотрела Доусону в глаза словно пыталась заглянуть ему в душу. Потом ее пальцы коснулись его лба, спустились по щеке, легко скользнули по линии подбородка.

— Ты… ты не сделал ему ничего плохого? — спросила она.

— Он умирал. — Доусону казалось, что такого ответа будет достаточно, но Амелия продолжала смотреть на него, словно знала: ему необходимо выговориться, выразить свои чувства и мысли, чтобы не оставлять никакой неопределенности, двусмысленности.

— Сначала я был уверен, что, когда я его отыщу, мне захочется убить его за все, что он натворил. Мне хотелось отомстить Джереми за то зло, которое он причинил людям, и в первую очередь — тебе и мальчикам. Я ненавидел его всей душой, и мне казалось — когда я его увижу, мне будет невероятно трудно сохранить профессиональное хладнокровие и не наброситься на него. Но вот я его увидел и понял, что передо мной сломленный человек. Да, он был сломлен, и я… мне стало его почти жалко, потому что в каком-то смысле Джереми тоже был жертвой своего отца, его сумасшедших идей, его амбиций и его самолюбия. Останься он в семье Вессонов, и, очень может быть, Джереми пошел бы иным путем, стал совершенно другим человеком, но Карл не дал ему такой возможности. Он не оставил сыну ни единого шанса на нормальную, счастливую жизнь. Вместо этого он сделал его своим орудием, своей вещью, которую он использовал в своих целях и которую выбросил, когда она больше не могла приносить ему пользу. Карл Уингерт — вот кто во всем виноват. Он настоящее чудовище, и я намерен сказать это ему в лицо.

Амелия невольно вздрогнула.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал. Я должен встретиться с ним и поговорить.

— Ты хочешь сказать — когда его поймают?

Доусон порывисто поднялся и, шагнув к окну, стал смотреть в сгустившиеся сумерки.

— Я все время спрашиваю себя, — проговорил он задумчиво, — куда мог спрятаться этот трусливый ублюдок после того, как он бросил своего собственного сына умирать?

Амелия тоже поднялась с кресла и подошла к нему сзади, но Доусон не обернулся.

— Надеюсь, ты не собираешься его разыскивать?

Он пожал плечами:

— Честно говоря, с моей стороны было бы глупо рассчитывать, что мне снова повезет.

— Повезет?! — Амелия взяла его за плечи и развернула лицом к себе. — Повезет?!. — повторила она. — Как ты можешь называть везением встречу с этим ужасным человеком? Ведь это как минимум очень опасно и может стоить тебе жизни!

Доусон не ответил. Он задумчиво покусывал нижнюю губу, словно подбирая слова для ответа, и молчал.

— Почему, Доусон?.. — снова спросила Амелия.

— Потому что я слишком долго оставался никчемным, бесполезным, бессильным, — ответил он неожиданно резко и зло. — Я слишком долго оставался психом, который при каждом громком звуке готов бежать на поиски блиндажа или траншеи, чтобы укрыться от обстрела, и который не в состоянии проспать ночь без таблеток и виски. Мне надоело просыпаться в поту от собственного крика, а потом до рассвета лежать без сна, боясь возвращения кошмаров. Это должно прекратиться… так или иначе, но прекратиться.

— Ты хочешь проверить свою храбрость?

Доусон чуть заметно усмехнулся:

— Можно сказать и так.

Амелия решительно вздернула подбородок.

— Дерьмо!

— Что-что? — удивленно переспросил Доусон.

— Дерьмо, — отчетливо повторила она. — Все, что ты тут наговорил, — просто дерьмо собачье. Тебе не нужно доказывать свою храбрость и мужество — в том числе и себе самому. Когда ранили Хедли, ты действовал быстро и решительно и спас меня. Если бы не ты, сейчас я тоже была бы тяжело ранена или мертва. Услышав выстрел, ты вовсе не бросился на поиски укрытия. Ты… ты взял события под свой контроль и развернул ситуацию так, как было нужно тебе. Ты укрыл меня от пуль своим телом и определил направление, откуда был произведен выстрел. Потом ты бросился на помощь Хедли. Возможно, ты этого не помнишь, зато я отлично помню, как ты отдавал приказы сбежавшимся со всех сторон полицейским, а они слушались тебя, потому что это были правильные приказы. Я бы даже сказала — единственно правильные.

Короче говоря, Доусон, не надо вешать мне лапшу на уши и уверять, будто ты идешь убивать дракона с единственной целью — заслужить оловянную медаль, Пулитцеровскую премию или прославиться еще каким-то способом. Я ни за что в это не поверю.

— А что, если так и есть?

— Разве Пулитцеровская премия дороже твоей жизни?

Доусон нервно и быстро провел рукой по волосам, отводя их назад.

— При чем тут премия?

— Тогда ради чего ты готов рисковать собственной жизнью?

Он не ответил.

— Доусон!..

— Что?

— Скажи мне!..

— Сказать — что?

— Чего ты хочешь добиться?

Несколько секунд они стояли неподвижно и, тяжело дыша, сердито глядели друг на друга.

А еще через несколько мгновений Доусон привлек ее к себе и начал целовать с такой неистовой страстью, с такой жадностью, что это испугало его самого. И все же остановиться он не мог, даже если бы хотел. Неожиданно для него Амелия вдруг ответила на его поцелуи не меньшим пылом. Долго сдерживаемый страх, глубокое отчаяние и подавленное желание вдруг выплеснулись наружу кипучим, обжигающим потоком и захватили обоих. Они целовались яростно, почти ожесточенно, позабыв обо всем на свете. Лишь в короткие секунды просветления Доусон вспомнил о полицейских, которые патрулировали пляж и наблюдали за домом. Подхватив Амелию на руки, перенес из гостиной в коридор, где их нельзя было увидеть снаружи. Там он снова опустил ее на пол и, прижав всем телом к стене, принялся с новым жаром терзать ее губы поцелуями.

Сейчас в его теле проснулись все долго дремавшие инстинкты, они полностью овладели его разумом и волей и требовали только одного: быстроты и самого полного и глубокого обладания. Не тратя времени даром, Доусон принялся стаскивать с Амелии футболку, к верхней части которой был пришит тонкий лифчик. Как только он отшвырнул ее в сторону, голые груди Амелии закачались перед самым его лицом, и он рефлекторно накрыл их ладонями. Одновременно Доусон принялся ласкать губами ее мгновенно напрягшиеся тугими узелками соски́, которые он с удовольствием втягивал как можно глубже в рот.

Амелия тем временем ощупью расстегивала его брюки. «Молния» подалась сразу, и ее рука скользнула внутрь, завладев его естеством, сжимая, поглаживая, скручивая, лаская.

— О боже!.. — выдохнул Доусон и, упершись лбом в стену над ее плечом, крепко стиснул зубы, стараясь отдалить неизбежную развязку. — Стой! Не торопись, милая, ладно?

Ткань ее юбки была легкой и тонкой. Просунув под нее руки, Доусон на мгновение запутался в пене кружев, но потом нащупал путь и почувствовал, как его пальцы погрузились в ее горячее, мягкое и влажное лоно. Трусики мешали ему, и он спустил их как можно ниже, чтобы они не мешали ему наслаждаться необыкновенным уютом и шелковистым теплом ее женственности.

Амелия машинально стиснула бедра и застонала от удовольствия.

— Еще!.. Еще! — лихорадочно шептала она.

Доусон приподнял ее, она обхватила его ногами, и через мгновение он был уже глубоко внутри. Он забыл об осторожности, о том, что может причинить ей боль, и только наращивал стремительный ритм, совпавший с их учащенным дыханием. В какой-то момент Доусон все-таки подумал, что должен дать себе и ей время приспособиться, принять более удобное положение, просто перевести дух, но остановиться он не мог. Его выпады были стремительными и мощными, а Амелия почти с такой же силой двигалась ему навстречу, и только с ее губ, смешиваясь с частыми, хриплыми вздохами, срывались короткие, невнятные слова и восклицания — свидетели ее собственного неистового и неутолимого желания.

И Доусон двигался, двигался без передышки. Он брал и давал, и каждый его выпад говорил ей все, что он не мог выразить словами, все, что он чувствовал и переживал с той самой минуты, когда впервые увидел ее в зале суда. Только сейчас Доусону стало ясно, как много значила для него эта минута. В одно мгновение он был благословлен и проклят навеки, но ему было все равно. Ничего другого он для себя не хотел.

Прошла минута, а может быть, вечность. Доусон сменил темп и направление движений, чтобы доставить Амелии максимум удовольствия, а она запустила пальцы глубоко ему в волосы и сильнее стиснула ногами его талию. Разрядка пришла к ним одновременно и была похожа на серию взрывов, которые сотрясали и сотрясали их разгоряченные тела.

Наконец они нехотя разъединились. Амелия без сил сползла по стене и уселась на пол. Доусон опустился рядом и привлек ее к себе, а она прижалась лицом к его шее и прошептала его имя. Потом он почувствовал, как ее ладонь скользнула в ворот его рубашки и легла на грудь напротив сердца. Этот жест, исполненный доверия и нежности, тронул его до глубины души, сказав больше, чем любые слова, — больше даже, чем самое неистовое и страстное соитие.

Именно в этот момент Доусон понял, что должен уйти.

Слегка отодвинувшись, он опустил подол юбки на ее оголенные бедра, потом разыскал и подал ей отброшенную в самом начале футболку. Поднявшись, Доусон застегнул джинсы и небрежно заправил в них рубашку. Амелия, все еще сидя на полу, стыдливым жестом прижала к груди футболку и посмотрела на него вопросительно.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего. Просто… Я должен уйти.

— Почему?

— Потому что этого не должно было случиться с нами, — глухо ответил он.

На этот раз в его голосе прозвучали смятение и страх, которые напугали и ее.

— О чем ты? — Амелия все еще ничего не понимала, но тревога ее росла.

— Я говорил тебе об этом… некоторое время назад. Я не могу обладать тобой…

— Но ведь ты только что… обладал?..

— Ты знаешь, о чем я говорю.

Она сглотнула. В тишине ночного дома этот звук прозвучал неожиданно громко.

— Я думала — я тебе нужна.

— Да. Нужна. Как солнечный свет, как воздух…

— Тогда почему?..

Но Доусон уже шагнул в сторону кухни, где была дверь, ведущая на улицу. Еще немного, и он уйдет от нее, поняла Амелия. Уйдет совсем, и тогда…

— Потому, — тихо ответил Доусон, — что в твоей жизни уже был один эгоистичный ублюдок, который тебя едва не погубил. А я не хочу причинить тебе новые мучения.

Глава 26

Приоткрыв дверь в палату, Доусон заглянул внутрь. Хедли полусидел на кровати, обложенный подушками. Его подбородок покрывала отросшая щетина, волосы были взлохмачены, но в целом выглядел он намного лучше. Рядом на пластиковом стульчике сидела Ева. В руках она держала стаканчик с кофе, и Хедли с явным удовольствием тянул его через соломинку. Когда кофе закончился, он откинул голову назад и, состроив страшную гримасу, пожаловался, что кофе был паршивый и к тому же холодный.

— Горячее тебе нельзя, — парировала Ева. — И вообще — радуйся, что можешь глотать и дышать без аппарата искусственной вентиляции. Пройди пуля чуть правее, она задела бы позвоночник, и тогда ты навсегда остался бы прикованным к постели и не смог пить не только кофе, но и твой любимый бурбон.

— Я знаю, знаю! — сердито проворчал Хедли. — И все равно кофе был отвратительный! Где ты его только взяла?!

— Ага, пациент ворчит и придирается! Значит, точно пошел на поправку, — сказал Доусон, входя в палату.

Увидев его, Ева очень обрадовалась; что касалось Хедли, то он встретил крестника несколько прохладнее. После обмена обычными любезностями и вопросами типа «Как ты себя чувствуешь?» и «Как спалось?» старый агент поспешил перейти к вопросу, который волновал его куда больше, чем собственное самочувствие, сон и стул.

— Несколько минут назад я разговаривал по телефону с Кнуцем по поводу могилы Флоры, — заявил он. — Но у него пока нет никаких новостей. Ночью они так и не смогли доставить на поляну генераторы, прожектора и прочее, так что эксгумацию начали только сегодня утром.

— Как думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем эксперты получат хотя бы предварительные результаты?

— Трудно сказать. Во-первых, пока могила не вскрыта, никто не знает, что́ они там найдут и найдут ли вообще. Кроме того, Кнуц — аккуратист и педант; он наверняка велел своим людям не торопиться и действовать с предельной осторожностью, чтобы не дай бог не повредить и не уничтожить улики и доказательства. Наконец, установить, умерла ли она от простуды или от чего-то еще, будет довольно сложно. Многое будет зависеть, как долго тело пролежало в земле…

Еву этот разговор об эксгумированных трупах явно расстроил, и она попыталась напоить Хедли яблочным соком, но он отреагировал так, словно она предложила ему чашу с цикутой. Пожав плечами, Ева поставила сок на обеденную тележку и откатила ее подальше от кровати. Увидев, что одно из колес тележки зацепилось за пучок трубок и проводов, которые вились по полу рядом с койкой Хедли, Доусон наклонился, чтобы его распутать.

— Надеюсь, кто-нибудь следит за всеми этими штуками? — спросил он.

— Кто-нибудь да следит, — проворчал Хедли. — Я, во всяком случае, на это надеюсь: мне, сам понимаешь, очень не хочется, чтобы в меня закачивали то, что не нужно.

Как только Доусон освободил колесо, Ева сразу укатила тележку в угол — подальше от капельниц, кабелей и мониторов. Вернувшись, она села на край кровати, а Доусону показала на кресло.

— Спасибо, но я лучше постою, — отказался он.

— С тобой все в порядке? — подозрительно осведомился Хедли. — А то ты дергаешься, словно тебе задницу наскипидарили.

Хедли не ошибся — Доусон действительно не находил себе места от беспокойства. Накануне вечером он вернулся к себе в отель и сразу лег, хотя и знал, что вряд ли уснет. Ему просто хотелось вытянуться и дать отдых напряженным, усталым мышцам, но и этой цели он не достиг. Сначала он долго ворочался с боку на бок, потом вскочил и принялся мерить шагами комнату, надеясь, что движение и физическая усталость помогут ему справиться с воспоминаниями об Амелии и о той боли, которую он ей причинил, когда бросил ее одну, предварительно развеяв по ветру все иллюзии, какие она, быть может, питала. Доусон знал, что должен был уйти, иного выбора у него просто не было, но она восприняла его поступок как оскорбление, и вспоминать об этом ему было горько.

— Давай выкладывай, что случилось, — сказал ему сейчас Хедли, и Доусон вздрогнул, рывком возвращаясь к действительности. Он, однако, успел заметить, как Ева положила руку на плечо мужу, давая ему знак помолчать. Доусону она сказала:

— Вчера, когда ты к нам заезжал, ты говорил, что собираешься навестить Амелию. Ты был у нее? Как она?

— Нормально, — ответил Доусон, пожимая плечами. Он просто не знал, что еще можно сказать.

— Но она держится? Как она восприняла новости насчет Джереми и всего остального?

— Лучше, чем можно было ожидать. С одной стороны, ей очень хотелось узнать подробности, и в то же время было страшно, но…

— Ты ей все рассказал?

— Да.

— И об отце?..

— Конечно… Хотя это было тяжелее всего.

— Как она отреагировала?

— Примерно как я и ожидал. Когда Амелия услышала, как мучили его эти два ублюдка, она даже разрыдалась. И все же для нее было огромным облегчением узнать, что это было не самоубийство.

Ева покачала головой и грустно сказала:

— Бедная девочка! Как много горя ей пришлось испытать!

Доусон только неопределенно покачал головой — он и сам это знал. Больше того, на протяжении последних нескольких дней он старательно изображал сэра Галахада, пытаясь оградить Амелию от еще бо́льших бед, но говорить об этом он не стал. Ева, которая, по-видимому, ждала от него каких-то слов, поднялась с кровати и стала прибираться в палате. Она аккуратно сложила в шкафчик свежие полотенца, которые санитарка оставила возле раковины, поправила в вазе букет цветов, присланный Хедли коллегами из вашингтонского управления, убрала с подоконника пачку больничных страховых бланков. Строго говоря, она вполне могла всего этого не делать, но Еве хотелось показать Доусону, что она вовсе не собирается выпытывать у него подробности разговора с Амелией. Но за годы знакомства он неплохо ее изучил и не сомневался, что продолжение непременно последует.

— А как ее мальчики? — спросила Ева.

— Неплохо. Я бы даже сказал — отлично, — с готовностью отозвался Доусон. — Они, конечно, ничего не знают об отце, и это скорее хорошо, чем плохо. Когда-нибудь потом, когда пройдет время, Амелия обязательно им все расскажет, но сейчас им лучше оставаться в неведении. — Несмотря на владевшее им мрачное настроение, он невольно улыбнулся. — Мне пришлось дать им урок биологии… — Он рассказал про вчерашний инцидент, и Хедли с Евой расхохотались.

— После ужина Амелия разрешила им самим приготовить сандей на десерт. Естественно, они закапали сиропом и стол, и скатерть, и пол на кухне, и вообще все вокруг, но я думаю, Амелия поступила совершенно правильно, когда дала им возможность как следует поиграть и побаловаться. Особенно учитывая последние… события.

Несколько секунд все трое молчали, потом Ева снова заговорила:

— Ты объяснил ей, почему ты так сильно рисковал, стараясь добраться до Джереми и Карла?

— Да, мы немного поговорили об этом.

Ева и Хедли вопросительно взглянули на него, ожидая продолжения, но его не последовало. Тогда Ева не выдержала и, улыбнувшись широкой, «рекламной» улыбкой, сказала:

— Амелия — прекрасная мать!

Доусон слегка откашлялся.

— Да.

— И приятный, добрый человек. Ты ведь уже знаешь, что в первую, самую страшную ночь она оставалась со мной, никуда не уехала, хотя я для нее — совершенно чужой человек?

— Да, знаю.

— Всю ночь мы разговаривали как старые подруги, а не как два человека, которые познакомились всего несколько часов назад.

— Гм-м…

— Амелия рассказывала мне о детях, о том, что они постоянно расспрашивают ее о школьных занятиях, которые начнутся через неделю, а она не знает, как сказать им, что они, возможно, не вернутся в школу вместе с другими детьми. Еще она говорила — дети постоянно просят ее завести собаку, но для этого им нужно найти дом с большим двором, чтобы было где ее держать…

— Я все это знаю, Ева!.. — В голосе Доусона прозвучали нетерпеливые, раздраженные нотки. Переругиваться с Хедли — для него это было в порядке вещей, но раньше он никогда не сердился на Еву, не повышал на нее голос. Вот почему сейчас его резкость застала ее врасплох и заставила замолчать. Но сам Доусон молчать не собирался. Его гнев нашел себе отдушину, лазейку, и теперь окончательно прорвал плотину его сдержанности.

— Я знаю их обстоятельства и понимаю, что Амелии не позавидуешь, но я ничего не могу исправить! И я даже пытаться не буду, потому что это может только ухудшить дело. Любое вмешательство с моей стороны — с любой стороны! — может причинить ей только еще больший вред!

— Вмешательство — да, но поддержка, участие — это совсем другое дело, — не выдержала Ева. — Они ничего не испортят.

— Откуда ты знаешь?

— Ты ей нравишься.

Доусон удивленно приподнял брови, и Ева добавила:

— Она сама мне сказала, что от тебя у нее начинает кружиться голова.

На мгновение лицо Доусона озарилось радостью, но тотчас снова стало угрюмым и мрачным.

— Рад это слышать, но не думаю, что это что-то изменит. Общая ситуация…

— Она скоро изменится.

Эти слова Хедли заставили Доусона бросить на него быстрый взгляд.

— С чего ты взял?

Хедли посмотрел на Еву.

— Знаешь, — сказал он, — я, пожалуй, выпил бы этого твоего сока, но только со льдом. Там, в конце коридора, должен быть торговый автомат…

Ева с упрямым видом сложила руки на груди.

— Ничего не выйдет, мистер. Я никуда не пойду, пока не услышу, что́ ты собирался сказать.

Хедли свирепо оскалился, но Еву это ничуть не напугало. Он еще некоторое время сверлил жену взглядом и шевелил бровями, но потом сдался и со вздохом повернулся к Доусону.

— Что я хотел сказать?.. — проговорил он задумчиво. — Только то, что с годами никто из нас не становится моложе…

— Ты имеешь в виду себя и Карла?

Хедли кивнул.

— Когда-то в прошлом, стоило Карлу только почувствовать — или вообразить, — что мы приблизились к нему вплотную, что мы у него на хвосте, как он тотчас пускался в бега. В те времена ему достаточно было нескольких часов, чтобы перебраться в соседний штат — а то и в другую часть страны.

— Ты хочешь сказать, что с возрастом Карл сделался медлительным, неповоротливым?

— Что-то вроде этого… И еще: когда-то у него было много помощников, которые помогали ему и снабжали всем необходимым. Торговцы оружием, наркодилеры, мелкие мошенники, специалисты по изготовлению фальшивых документов — они обожали его, поклонялись ему и его идеям, но сейчас, я думаю, картина изменилась. Многих мы переловили, и теперь они отбывают длительные сроки, многие просто умерли, еще кого-то прикончили конкуренты. Кстати, мы наши парня, который продал Карлу лодку…

— «Карамельку»?

— Да. Он живет в Киз. Впрочем, «живет» — это сильно сказано. У него рак легких в последней стадии, так что… — Хедли покачал головой. — Парень точно знает, что в тюрьме он умрет, но упорно отказывается поделиться с нами информацией о Карле.

Тут Хедли посмотрел на свою руку, лежавшую у него на груди, и на пробу пошевелил пальцами. Доусон это заметил.

— Доктор был прав, — заметил он. — Твой паралич проходит.

Хедли осклабился.

— Вчера вечером этот изверг в белом халате захотел показать всем, какой он умный, и воткнул мне в палец здоровенную иглу. Такими бы иглами да сёдла шить!.. Больно было так, что я чуть до потолка не подпрыгнул, а он… он только улыбнулся и сказал те же слова, что и ты сейчас, — мол, паралич проходит, кричите все «ура»!

— Это был легкий укол обычной медицинской иглой, — вмешалась Ева, — но Гэри ругался так, что его, наверное, было слышно в Вашингтоне. Это не имеет никакого отношения к делу, о котором он не хочет рассказывать пока я здесь. Так вот, дорогой, — добавила она, обращаясь непосредственно к мужу, — я никуда не уйду, пока ты не выложишь все, что собирался.

Хедли взглянул на нее с комическим отчаянием.

— Ну ладно, так и быть… Но потом-то раненый ветеран сможет получить свой стаканчик сока со льдом?

— Там посмотрим, — неопределенно отозвалась Ева, и Хедли покосился на нее с напускным смирением — что, мол, с тобой поделаешь.

— Так о чем я говорил?.. Ах да!.. Теперь, когда большинство сторонников Карла отправились за решетку или умерли, у него не осталось доверенных людей, на которых он мог бы опереться. Он очень рассчитывал на Джереми, но и его больше нет. Карл Уингерт — реликт, пережиток ушедшей эпохи, случайно попавший в наше время. Больше всего на свете ему хотелось бы быть известным, прославиться, как прославились когда-то Бонни и Клайд, Ли Освальд, Джим Джонс, Дэвид Кореш, но Карлу это не удалось. Его время прошло. Карл так и не сумел подняться на вершину; он сам это знает, и это не дает ему покоя.

— И что, по-твоему, он предпримет теперь? — спросил Доусон, переводя разговор в практическую плоскость.

— Я предполагаю, что на прощание он захочет погромче хлопнуть дверью. Ему больше нечего терять, если не считать, разумеется, его собственного высокого мнения о своей персоне. Даже смерть его не пугает; Карл готов умереть, если будет знать, что мы запомним его надолго. — Хедли немного помолчал и добавил: — Я говорил с Кнуцем. Он обещал привлечь к этому делу Министерство внутренней безопасности[46].

* * *

— Простите, сэр, могу я вам чем-нибудь помочь?

Медсестра, одетая в светло-розовый врачебный комбинезон с эмблемой Университета Джорджии на нагрудном кармане, была молоденькой и прелестной и горела желанием чем-то помочь пожилому джентльмену.

Прежде чем ответить, Карл ниже надвинул на глаза козырек своей огромной бейсболки. Он старательно делал вид, будто стесняется своей лысины, хотя на самом деле хотел только спрятать лицо от Доусона, который, стоя в дальнем конце коридора, о чем-то беседовал с привлекательной женщиной лет шестидесяти. По-видимому, решил Карл, это была жена агента Хедли, но она Карла никогда не видела и не представляла опасности. Другое дело — Доусон. Правда, он сталкивался с ним только в образе Берни, но Карл знал, что ему все же следует остерегаться профессионально прозорливого журналиста.

Сегодня Карл пришел в больницу на разведку — узнать расположение лестниц, коридоров, палат и пожарных выходов, познакомиться с системой охраны, выяснить, где установлены камеры наблюдения и так далее. Только после этого он сможет прикинуть, как ему добраться до Хедли, чтобы раз и навсегда положить конец их затянувшемуся противостоянию.

И вот надо же такому случиться! Стоило ему выйти из лифта, как он буквально наткнулся на Доусона. В первое мгновение Карл даже хотел сделать вид, будто ошибся этажом, и поскорее вернуться в кабину, но почти сразу передумал.

Карл больше не был Берни. Он даже не был на него похож! Правда, Доусон был хорошим журналистом, но даже ему пришлось бы долго и пристально всматриваться, чтобы узнать в едва ковыляющем лысом старикашке пожилого мужчину, который всего неделю назад запускал на берегу воздушного змея. Маскировка, которую предпринял Карл перед походом в больницу, была настолько реалистичной и действенной, что он сам наполовину поверил в то, что является пациентом онкологического отделения с неблагоприятным диагнозом и еще менее благоприятным прогнозом на ближайшее будущее.

Сам Карл всегда считал, что в нем погиб прекрасный актер или, по крайней мере, имперсонатор. Он умел так вживаться в придуманную для себя роль, что мог обмануть любого. На сей раз Карл предпочел образ ракового больного, что также оказалось крайне удачным выбором: большинство людей предпочитали не слишком долго разглядывать старика, который был столь явно и неизлечимо болен. Некоторым это казалось невежливым, большинство же спешили отвернуться и отойти подальше, словно боясь заразиться. Как бы то ни было, нежелание встречных к нему присматриваться играло Карлу на́ руку, к тому же в больничной обстановке больной человек никому не бросался в глаза и не привлекал внимания.

Виновато улыбнувшись медсестре, Карл сказал:

— Я, кажется, заблудился — вышел слишком рано. Мой товарищ лежит на четвертом этаже, а это какой?

— Третий. Лифт сейчас подойдет, обычно его не приходится долго ждать. — Медсестра слегка наклонилась и понюхала букет, который Карл прижимал к груди. — Прекрасные цветы, сэр, они понравятся вашему другу.

Цветы Карл купил в киоске на первом этаже больницы, затем зашел с ними в туалет и, запершись в кабинке, тщательно спрятал среди обернутых зеленой упаковочной бумагой цветочных стеблей небольшой шестизарядный револьвер. Оружие Карл взял с собой на случай, если его маскировка окажется раскрыта, и сейчас его палец лежал на спусковом крючке.

— Мне они тоже приглянулись, — сказал он.

— Очень красивые цветы, — повторила сестра и вежливо похлопала его по плечу. — Всего хорошего вам и вашему другу.

Она повернулась, чтобы уйти, но Карл ее остановил:

— Скажите, мисс, вон тот мужчина в конце коридора… Это не тот знаменитый репортер, которого недавно показывали по телевизору в программе новостей?

Сестра проследила за его взглядом и кивнула.

— Да, это он. Доусон Скотт. Все сестры от него без ума, — добавила она, доверительно наклонившись к Карлу. — Настоящий красавчик, верно?!

Карл усмехнулся:

— Будь я в вашем возрасте, мне бы он тоже понравился. Если бы я был девушкой, конечно…

Медсестра приглушенно хихикнула, зажимая рот ладошкой.

— А что он тут делает? — спросил Карл. — Пишет репортаж о вашей больнице?

— Разве вы не слышали по телевизору про агента ФБР, которого ранили у нас в городе два дня назад? Ну конечно — слышали!.. Он лечится у нас, а мистер Скотт — его крестник или что-то вроде того.

На мгновение Карл замер, но уже через секунду его сердце забилось с удвоенной быстротой. Вот где собака-то зарыта, подумал он. С тех самых пор, как Доусон поселился в соседнем с Амелией коттедже, Карл чувствовал, что дело нечисто, но не мог подобрать рационального объяснения своему беспокойству и подозрениям. Теперь все разъяснилось. Как он и думал, Доусон был не просто журналистом, охотящимся за сенсационным материалом. Должно быть, Хедли послал своего родственничка разнюхать, что известно Амелии о связях бывшего мужа.

— Да не может быть! — проговорил Карл театральным шепотом.

Наивная медсестра с легкостью попалась на крючок.

— А вот и может! — ответила она, радуясь возможность проявить свою осведомленность. — Мне сказали, что мистер Скотт приехал в больницу через считаные минуты после того, как «Скорая» доставила к нам мистера Хедли, и оставался здесь все время, пока ему делали операцию. Сначала я подумала — он делает это просто из любезности, ведь он был вместе с мистером Хедли, когда того ранили, но вчера мистер Скотт снова пришел к нему и провел с ним больше часа. Когда он ушел, я сказала миссис Хедли — это с ней мистер Скотт сейчас разговаривает, — мол, как мило с его стороны навестить малознакомого человека, но она ответила, что она и мистер Хедли знают его с самого рождения.

— Вот как?.. — Слушая ее щебетание. Карл зорко следил за Доусоном и миссис Хедли, и ему показалось, что они о чем-то спорят: она говорила быстро, горячо, словно пытаясь в чем-то убедить журналиста, но тот отрицательно качал головой, не соглашаясь с ее словами. Тогда миссис Хедли легко коснулась щеки Доусона, а он почтительно поцеловал ей руку.

— Вот видите, они действительно очень близки! — мечтательно сказала медсестра.

— Да, в самом деле… Вы абсолютно правы. Должно быть, для нее большое утешение, что мистер Скотт тоже здесь, с ее мужем. Он ее, наверное, очень поддерживает?

— Конечно, только не думайте, что она — убитая горем слабая женщина. У нее стальной характер. Все санитарки и медсестры у нее буквально по струночке ходят! — Медсестра несколько смущенно рассмеялась. — Ну и сама она, конечно, буквально ни на минуту не отходит от своего мистера Хедли и ездит в отель только чтобы принять душ и переодеться, а потом снова возвращается. И охранники тоже уезжают и возвращаются вместе с ней. Они охраняют ее словно она Дженнифер Лопес какая-нибудь!..

— Охранники? — переспросил Карл.

— Ну, я не знаю, может быть, это полицейские или еще кто-нибудь. Они охраняют ее на случай, если те люди, которые пытались убить ее мужа, попытаются расправиться и с ней. То есть не люди, а человек… Я слышала, что это были отец и сын, которых мистер Хедли едва не посадил в тюрьму. Вот они и решили ему отомстить. Но сын умер буквально вчера, или, может быть, полиция застрелила его при аресте. А-а, вот и ваш лифт!.. Входите скорее!

И, шагнув вперед, медсестра прижала кнопку вызова, чтобы лифт не уехал у них из-под носа.

— Огромное спасибо! — Входя в лифт, Карл нарочно прихрамывал, потом прижал промежность свободной рукой и поморщился. Медсестра сразу встревожилась и спросила, не нужна ли ему помощь.

— Нет, дочка, не нужна. Пару недель мне сделали операцию на предстательной железе, вот она до сих пор и побаливает.

Медсестра сочувственно покивала:

— Ничего, скоро вам станет лучше.

— Мне уже лучше. — Карл подмигнул и нажал кнопку четвертого этажа. Двери лифта начали закрываться. — Вы мне очень помогли, мисс.

* * *

Пока Доусон отсутствовал, в его гостиничном номере побывала горничная. Уходя, она всегда включала термостат кондиционера на максимум, а Доусон, возвращаясь, снова выкручивал его до минимума. Эта история повторялась уже несколько раз; то же было и сегодня. Едва войдя в номер, Доусон установил кондиционер в тот режим, который казался ему наиболее комфортным, потом достал из мини-бара четырехдолларовую бутылку минеральной воды и заказал в коридорной службе отеля дежурный сэндвич. Никаких проблем с этим не возникло — всего за несколько часов Доусон превратился из безвестного постояльца в медиазвезду, чему в немалой степени способствовали его недавние «подвиги», широко разрекламированные местными и общенациональными средствами массовой информации. Даже Хэрриет предпочла закрыть глаза на систематическое нарушение им редакционной дисциплины: накануне вечером дежурный администратор отеля уведомила Доусона, что его номер и прочие издержки полностью оплачены журналом. Больше того, поднявшись к себе, Доусон обнаружил на столике ведерко со льдом, а в нем — бутылку шампанского, которую администрация отеля прислала ему по поручению Хэрриет.

К известности, к славе Доусон был достаточно равнодушен и предпочитал обходиться без шумихи и фанфар, но зачастую это было не в его власти. Так получилось и сейчас. Си-эн-эн и другие службы новостей отдали лучшее эфирное время драматическим событиям, происшедшим в крошечной хижине, затерянной в каролинской глуши, на границе дремучего леса и унылых солончаковых болот. Доусону, естественно, отводилась в этих событиях главная роль. Волей-неволей оказался в центре внимания репортеров, суливших ему золотые горы за самое короткое интервью. Будучи журналистом, он знал все уловки и успешно избегал коллег, хотя для этого ему и пришлось отключить от розетки телефон в своем номере, поскольку оператор гостиничного коммутатора, вопреки его просьбе, стала соединять его со всеми звонившими подряд.

До Хэрриет сенсационные новости дошли примерно в то время, когда Доусон плыл на пароме на Сент-Нельду. Во всяком случае, именно тогда его новый мобильный телефон, купленный взамен реквизированного полицией, начал как бешеный сигнализировать о входящих звонках и СМС-сообщениях. Доусон даже пожалел, что сообщил Хэрриет свой новый номер, но исправить ошибку было уже нельзя, и он мужественно игнорировал ее вызовы до тех пор, пока не вернулся в Саванну. Ранние сообщения Хэрриет, которые он мельком просмотрел, были исполнены оптимизма. Самые свежие СМС излучали ничем не прикрытое ликование.

Вздохнув, Доусон посмотрел на ноутбук, сиротливо стоявший на столе. Вчера вечером, вернувшись от Амелии, он хотел работать. Свои самые лучшие статьи Доусон обычно писал по горячим следам, пока глубокие эмоциональные переживания еще не успели потускнеть. Отчасти этот процесс можно было сравнить с копанием в свежей ране, что заставляло Доусона одновременно и любить, и ненавидеть свое журналистское ремесло. Обычно ему удавалось справиться с собой. То, что он пережил во время «интервью» с Джереми Вессоном, оставило в его душе особенно глубокие рубцы, и в идеале ему следовало бы как можно скорее перенести свои чувства и впечатления на жесткий диск компьютера, пока не сработали природные психические механизмы, защищающие пережившего трагедию человека от стресса, от безумия. Вчера Доусон включил компьютер и даже положил пальцы на клавиатуру, надеясь, что знакомая процедура поможет ему начать, но увы — он так и не сумел написать ни единого слова. Напрасно он ломал голову, стараясь подобрать правильные эпитеты или выстроить фразу так, чтобы не опошлить, не превратить в банальность мысли и чувства, которые жгли его, словно огонь, проникали в кровь и плоть, разрывали изнутри. Как он ни старался, у него ничего не получалось.

Примерно через час этой пытки Доусон понял, что таких слов просто нет, а если и есть — ему никогда их не найти. И как ни странно, на сей раз ему больше всего мешало то обстоятельство, что все это произошло с ним, глубоко затронуло именно его, хотя обычно Доусону это только помогало.

Сейчас он отпил несколько глотков минеральной воды и, еще раз тяжело вздохнув, стал набирать номер Хэрриет. Звонить Драконше ему не хотелось, но Доусон знал — он обязан предупредить Хэрриет, что материала не будет, пока ее восторг по поводу невероятного успеха лучшего корреспондента журнала окончательно не вышел из-под контроля.

Хэрриет ответила на первом же гудке.

— Боже мой, Доусон! Ну наконец-то!.. — От восторга она почти визжала, и он брезгливо поморщился.

— Здравствуй, Хэрриет.

— Поздравляю! Это… это что-то потрясающее! Когда я узнала, то испытала самый настоящий множественный оргазм.

— Хотелось бы на это посмотреть…

— Давай оскорбляй меня, я готова заранее простить тебе все, что ты скажешь. И все, что ты говорил мне раньше, я тебе тоже прощаю… Слушай, сейчас речь не об этом. Расскажи лучше, как тебе удалось утереть нос фэбээровцам и выследить преступников, за которыми они безуспешно гонялись столько времени? Тебе помогла Гленда, не так ли?.. Это благодаря ее сведениям ты разыскал в лесу убежище преступников? Разумеется, я ее уже спрашивала, но… Гленда ничего мне не сказала. Но я уверена — это была она. Я права?

— Хэрриет, — тихо сказал Доусон. — Статьи не будет.

Говорят, когда взрывается сверхновая, это происходит в абсолютной тишине. Именно такая тишина наступила сейчас на линии — полная, абсолютная тишина, насыщенная невероятным напряжением. Летели секунды, шли минуты, но оба молчали. Хэрриет первая не выдержала:

— Сегодня, кажется, не первое апреля, Доусон.

— Я не шучу, Хэрриет. Я не могу написать эту статью.

— Но почему?! Ведь ты во всем этом участвовал, видел все своими собственными глазами… Это же сенсация, Доусон! Ты сам — сенсация!

— Именно поэтому я не могу написать ни строчки. И не хочу.

— Ну, хорошо, хорошо… — Хэрриет заговорила таким голосом, каким успокаивают заупрямившуюся лошадь. — Ты не хочешь ее писать потому, что…

— Потому что эта история касается лично меня и людей, которые мне дороги.

— Насколько мне известно, ты всегда пишешь о людях, с которыми был хорошо знаком, даже близок. Во всех твоих материалах, которые я читала, ты был не просто очевидцем, а непосредственным участником событий, и…

— Эта история совсем другая. Она не похожа на предыдущие.

— Чем же, позволь поинтересоваться?

— Просто не похожа.

— Ответ не принимается. Что за детство, Доусон? Хочу — не хочу, похожа — не похожа?.. Объясни, что все это значит?! Какая вожжа тебе под хвост попала?

— Никакая. Просто один человек… умер буквально у меня на руках.

Это заставило ее замолчать, но ненадолго. Когда Хэрриет снова заговорила, ее голос звучал намного мягче и сочувственнее.

— Я знаю, это, наверное, было ужасно… — сказала она, и Доусон неожиданно представил себе, как Хэрриет сначала пинает кошку, которая наделала на ковер, а потом ласкает и чешет ее за ухом. — Но ведь ты уже писал о солдатах, которые умирали от ран. И у некоторых из них ты брал интервью за считаные часы до смерти.

— Да, но я еще ни разу не смотрел им в глаза в те минуты, когда из них окончательно уходила жизнь. — Неожиданно Доусон со всей отчетливостью вспомнил, как ему пришлось силой вырывать воротник своей рубашки из скрюченных пальцев Джереми. Он даже зажмурился, чтобы не видеть этой картины, но видение не уходило.

— Знаешь, — добавил он, — что-то мне подсказывает, ты все равно не поймешь, почему на этот раз все иначе. Просто прими это как данность, о’кей?

— Почему бы тебе не взглянуть на происшедшее под другим углом? Судьба подарила тебе уникальную возможность испытать себя, проверить, на что ты способен. Согласна, тебе пришлось нелегко, но я уверена, что из этой ситуации ты выйдешь другим человеком — с новой перспективой, с новым взглядом на жизнь. Так почему бы тебе не поделиться своим опытом с читателями?

Ее голос по-прежнему звучал задушевно и сочувственно, но Доусон уже понял: на самом деле Хэрриет нужна только статья и она пытается добиться своего любым способом. Как говорится, не мытьем, так катаньем. Мол, я отлично понимаю, как тебе было тяжело, но ведь ты сильный, ты — профессионал! Возьми себя в руки, заглуши свои эмоции и сделай то, что от тебя требуется, а потом можешь переживать и посыпать голову пеплом сколько тебе вздумается.

— Это не тот опыт, которым я хотел бы делиться.

— Ну, может быть, не сейчас… Конечно, твои раны еще слишком свежи. Но потом, когда ты немного успокоишься, а острота ощущения притупится… Наверное, ты прав, с этим не надо спешить. Я тебя не тороплю, Доусон… — Последовала коротенькая пауза. — Но если бы ты представил готовый материал, скажем, к концу октября, я могла бы поместить его в…

— Статьи не будет, Хэрриет, — повторил Доусон. — Ни в октябре, ни в ноябре. И вообще никогда. Я, во всяком случае, ее писать не буду. Если хочешь, можешь прислать сюда кого-нибудь другого, но…

— Никто не сможет написать ее так, как ты.

— Ну, значит, тебе не повезло.

В трубке что-то сухо стукнуло, и Доусон догадался, что Хэрриет — раздосадованная и сбитая с толка — швырнула на стол свои шикарные очки со стразами.

— Доусон, ну почему ты так со мной поступаешь?!

— С тобой?

— Может, ты таким образом мстишь мне за то, что это меня сделали главным редактором, а не тебя?

Он от души расхохотался.

— Не льсти себе, Хэрриет! Все это не имеет к тебе абсолютно никакого отношения.

— А-а, я, кажется, поняла в чем дело! Ты просто набиваешь цену, я угадала? Хорошо, я поговорю с руководством, думаю, владельцы журнала пойдут мне навстречу и выплатят тебе за этот материал дополнительную премию. Я, конечно, ничего не обещаю, но постараюсь сделать все, что от меня зависит. Зато я могу гарантировать, что иллюстрации к твоему материалу попадут на обложку!

— Я не буду писать этот материал, Хэрриет.

— Кроме того, начиная с сегодняшнего дня я не буду давать тебе никаких редакционных заданий.

— То есть мне можно будет не писать о слепых воздухоплавателях?

— Ты сможешь писать о чем захочешь, будешь сам выбирать темы, которые тебе больше нравятся. С моей стороны, как тебе известно, это очень большая уступка, но я готова даже на это… Только дай мне три с половиной — четыре тысячи слов…

— Шесть.

— Шесть тысяч слов?

— Просто шесть слов. Слушай: Я. Готов. Сам. Оплатить. Твое. Шампанское.

Этот выпад переполнил чашу терпения Хэрриет. Она бросила трубку, но Доусон нисколько не расстроился. Как раз в этот момент в дверь постучали, и он решил, что принесли заказанный им сэндвич, но, когда Доусон открыл дверь, на пороге стоял отнюдь не посыльный коридорной службы.

Глава 27

— Один раз я уже выставила себя перед тобой полной дурой, — начала Амелия. — Но я не хочу выглядеть дурой перед ними… — И она движением головы показала себе за спину.

Выглянув в коридор, Доусон увидел у лифта двух полицейских в форме.

— Что-нибудь случилось? — Он повернулся к Амелии.

— Ничего не случилось. Может быть, впустишь меня?..

Доусон посторонился, и Амелия, с признательностью кивнув полицейским, которые сопровождали ее от са́мой Сент-Нельды, решительно шагнула в номер и плотно закрыла за собой дверь. Защелкнув замок, Амелия повернулась к Доусону.

— Ну, что скажешь?

— Я думал, это коридорная служба, — пробормотал он.

— Ты разочарован?

— Удивлен. А где Хантер и Грант?

— Я оставила их в коттедже. Думаю, они в хороших руках, так что за них я могу не волноваться. Хантер и Грант очень подружились с женщиной из полиции, которую прислали нас охранять.

На этом разговор прервался. Амелия некоторое время ждала, не добавит ли он еще что-нибудь, потом шагнула в комнату и огляделась. Увидев серебряное ведерко, в котором — в давно растаявшем льду — плавала бутылка с шампанским, она прищурилась.

— Празднуешь? А что именно, если не секрет?

От растерянности Доусон даже не нашелся что сказать.

— Амелия, что ты здесь делаешь? — выдавил он.

— Извини, что не позвонила и не предупредила о своем приходе, но…

— К черту любезности! — нетерпеливо прервал Доусон. — Почему ты приехала? Я был уверен, что после… после вчерашнего ты меня видеть не захочешь!

Несколько секунд они стояли и смотрели друг на друга, заново переживая вчерашнее, ощущая лихорадочные, жадные прикосновения, вспоминая движения рук и тел, его губы, ее губы, мощный финальный взрыв и… и невероятную нежность и тепло, которые наполнили их сразу после этого.

Доусон неожиданно нахмурился.

— Надеюсь, я не… не сделал тебе больно?

— Нет.

— Что ж, это… хорошо. Дело в том, что я немного…

— Потерял контроль, — подсказала она и кивнула. — Я тоже не владела собой.

— …Забылся, — закончил Доусон.

— Это то же самое, только выражено более изящно. Ничего удивительного, ведь ты же журналист.

И снова разговор надолго прервался. Наконец Доусон пробормотал, опустив глаза:

— Если ты боишься… последствий, то могу тебя успокоить: когда мне было двадцать два года, я сделал вазэктомию[47].

Это заявление оказалось настолько неожиданным, что первое время Амелия даже не знала, как на него реагировать. Лишь спустя какое-то время она сказала:

— Ты сделал такое в двадцать два года? Не слишком ли рано? Ведь это, кажется, необратимо…

Он кивнул:

— Да, необратимо, но я ни о чем не жалею.

— Если так, то… наверное, это было правильное решение.

Доусон посмотрел на нее с некоторым раздражением, словно своими словами она лишила его возможности привести какие-то доводы, оправдать свой поступок.

— Ты так и не сказала мне, зачем ты приехала.

— Помнишь, что́ ты сказал мне вчера, когда уходил? Ты не дал мне возможности возразить…

Он мрачно взглянул на нее, потом медленно кивнул:

— Ага, вот в чем дело! Теперь я понял. Последнее слово всегда должно оставаться за женщиной, не так ли?.. Извини, но, по-моему, это банально и пошло. От тебя, во всяком случае, я ничего подобного не ожидал.

— А я не ожидала, что ты поведешь себя как ничтожество! — вспылила Амелия.

Доусон не стал возражать; он и впрямь готов был признать себя ничтожеством и глупцом. Кроме того, его явно что-то беспокоило, не давая примириться с собой и с окружающим миром. Тяжело вздохнув, он провел рукой по волосам, потом устало потер шею и посмотрел на нее какими-то больными, покорными глазами.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что мне было хорошо с тобой?.. Но разве это не было очевидно? Разве ты сама этого не почувствовала? Кроме того, о таких вещах обычно не говорят вслух, они…

— Тогда почему ты удрал?

— Я сказал тебе почему.

— То, что ты сказал, — это просто предлог. Настоящую причину ты скрыл.

— По-твоему, я тебе солгал?!

— Ну вот, теперь ты готов устроить скандал, лишь бы не обсуждать со мной свои навязчивые идеи.

— Так у меня, значит, есть навязчивые идеи? Иными словами, я психически болен?

— Заметь, это ты сказал — не я.

— Ладно, — неожиданно сдался Доусон. — Ты права, у меня действительно есть навязчивые идеи, которые не дают мне покоя. Тем более тебе следует внять предупреждению и держаться от меня подальше.

— Но почему, Доусон? Почему ты сначала говоришь, что не можешь без меня жить, а потом отталкиваешь меня? Скажи мне, в чем дело? Я должна знать. Я имею право знать!!!

— Ты до сих пор не поняла?.. — Он слегка пожал плечами. — Жизнь с Джереми стала кошмаром для тебя и для детей. Я не хочу, чтобы это снова с тобой случилось — случилось из-за меня.

— Но я почти уверена, что у Джереми не было никакого посттравматического стрессового расстройства, он его симулировал!

— Зато у меня есть! — отрезал Доусон.

— Я могла бы тебе помочь…

— Спасибо, но я не хочу, чтобы ты мне помогала.

— Разве не мне решать, помогать тебе или нет?

— Нет.

Амелия ненадолго замолчала, чтобы перевести дух. Неожиданно ей бросилось в глаза, что Доусон по-прежнему избегает ее взгляда и сам смотрит куда угодно, но только не на нее.

— Твое расстройство, твои ночные кошмары — это ведь не главная причина, верно? — медленно проговорила она. — Это просто еще один предлог. Как и твои потуги изображать из себя некое надмирное существо…

— Надмирное существо?

— Хедли сказал мне — ты разыгрываешь из себя стороннего наблюдателя, волка-одиночку, тогда как на самом деле…

— Ах, Хедли!.. Значит, ты обсуждала меня с ним?

— …Тогда как на самом деле это противоречит складу твоего характера.

— Какого черта, Амелия?! Хедли ничего не знает о моем характере!

— А мне кажется, он не так уж не прав.

— С чего ты взяла?

— Во-первых, эта операция, которую ты сделал в двадцать два года…

— Моя вазэктомия не имеет никакого отношения к тому, о чем мы сейчас говорим.

— Нет, имеет. И самое прямое.

— Ты ошибаешься!

— Нет, не ошибаюсь. Кстати, если в словах Хедли нет ни крупинки правды, с чего это ты так раскипятился?

Доусон резким движением отвернулся от нее, но постарался говорить тише.

— Где твоя статья, Доусон?

— Что-о? — Он так удивился, что снова повернулся к ней.

— Еще одним предлогом, к которому ты часто прибегал, была статья, которую ты якобы непременно должен написать. Ты сам не раз повторял — все, что ты делаешь, это ради сенсационной статьи, ради репортажа, за который ты непременно получишь Пулитцеровскую премию. Ради этого ты был готов подвергать свою жизнь опасности, идти на самый безумный риск… И где же она, твоя статья? — Она посмотрела на выключенный ноутбук на столе. — Где?!

— Я ее еще не написал.

— Но ты, наверное, уже начал, правда?

— Нет, не начал.

— Почему?

— Материал еще не… улегся. Не созрел. Я никак не могу решить, как лучше осветить произошедшие события, к тому же у этой истории пока нет конца. Смерть Джереми в лесной хижине — это еще не все. Эта история закончится только тогда, когда Карла арестуют или убьют.

— То есть ты ничего не пишешь, потому что ждешь развязки?

— Именно так. И это, кстати, единственная причина, по которой я все еще здесь.

— То есть ты задержался в Саванне только для того, чтобы дождаться, пока Карла поймают?

— Да.

— И твоя дружба со мной, с мальчиками — это только средство, с помощью которого ты собирался достичь цели?

— Ты хочешь знать всю правду?

— Мне будет достаточно, если ты скажешь просто «да» или «нет».

— Мне бы не хотелось тебя обидеть или сделать больно…

— Это значит — «да»?

Доусон ничего не ответил.

— В общем, ты просто работал над статьей… — Амелия вздохнула. — Втирался к нам в доверие, чтобы заполучить первоклассный материал. Так?

В ответ он только коротко кивнул.

Амелия долго смотрела на него, потом покачала головой:

— Ты опять врешь, Доусон!

— Ты уже говорила мне это несколько раз.

— А ты каждый раз это отрицал. И все равно, я не верю, что ты можешь быть настолько черствым.

— Не веришь?! Хорошо, я попробую тебе это доказать. Ты хочешь узнать, насколько далеко я готов зайти, чтобы добыть материал для статьи? Слушай, я тебе расскажу… только присядь, рассказ может получиться довольно длинным.

Амелия опустилась в кресло.

— Я слушаю.

Но Доусон начал не сразу. Некоторое время он расхаживал перед ней по комнате, словно собираясь с мыслями. Его движения были нервными, порывистыми, почти гневными, но в них Амелия улавливала глубокое волнение и неуверенность в себе. Наконец он начал свой рассказ:

— Как тебе, вероятно, известно, я сумел добыть отличный материал в Афганистане. Мои статьи наделали много шума, о них много говорили, но мне этого было мало. Мне хотелось большего. Я мечтал о сенсации, о бомбе. Не в том смысле, конечно, какой вкладывают в это слово те, кто пишет для «желтой прессы», нет! Мне хотелось писать о вещах внешне обыденных, будничных и вместе с тем об очень и очень важных. О человечности и политике. О праве человека на спокойную и счастливую жизнь. В поисках подходящего материала я вылетел на точку — армейский опорный пункт или заставу, затерянную в горах на афгано-пакистанской границе. Не буду говорить, чего мне стоило уломать армейское начальство, чтобы мне разрешили туда отправиться. Пришлось подключить кое-какие мои связи в Пентагоне, но так или иначе я оказался там. Первое, что меня поразило, это отсутствие утренних и вечерних сумерек. Как только солнце встает над горами, сразу начинается день. Как только оно садится — наступает ночь, черная, непроглядная ночь, в которой не видно ни единого огонька. Если в темное время суток кому-то нужно было перейти из блиндажа в блиндаж, приходилось пользоваться маленькими фонариками с красными стеклами, которые почти не давали света. Но самым главным была постоянная боевая готовность. Круглые сутки. Семь дней в неделю, и так — без перерывов и выходных. Это была очень тяжелая, напряженная жизнь, но солдаты, которые там служили, как-то справлялись.

На точке постоянно находился один взвод. Особый взвод, если ты понимаешь, что я хочу сказать. С остальными нашими военнослужащими они почти не взаимодействовали. Больше того, их как будто не существовало вовсе. Это были по-настоящему крутые парни, но совсем не такие, каких можно видеть в кино. Они не были накачанными великанами, «терминаторами» или «крепкими орешками». Большинство из них были небольшого роста, жилистыми, сильными физически и на редкость выносливыми. Все свободное от боевых выходов время они посвящали изнурительным тренировкам. Рукопашный бой, метание ножа, снайперская стрельба, скалолазание и другие необходимые навыки — все свои навыки и умения они стремились довести до совершенства. Конечно, все эти парни были на редкость агрессивными, задиристыми, драчливыми — без этого, наверное, не бывает хорошего бойца, но, несмотря на это, они были очень дружны. Жили как одна семья, все делали вместе, помогали друг другу чем могли… И в то же время это были тренированные убийцы или, лучше сказать, настоящие солдаты действующей армии.

Вот почему мне казалось, что лучшего материала для задуманной мною статьи, или, точнее, серии статей, мне не найти. Нужно было только узнать этих парней получше, и я жил с ними, тренировался с ними, старался узнать, кто чем дышит и что собой представляет. Что делало их такими хорошими солдатами? Были ли они патриотами своей страны или обученными головорезами на государственной зарплате?

Как я уже сказал, я жил вместе с ними. Со временем они меня полюбили или, во всяком случае, прониклись ко мне достаточным доверием, чтобы откровенно отвечать на вопросы. Чего они не могли понять, это того, что́ я делаю в этом богом забытом и к тому же небезопасном месте, ведь мне — в отличие от них — ничто не мешало отправиться туда, где идет нормальная, мирная жизнь, где есть виски и женщины, кино и телевизор, бары и рестораны и многое другое. Мне стоило большого труда убедить их, что комфорт, которым я пожертвовал, сто́ит в моих глазах гораздо меньше, чем та статья, которую я надеялся написать.

Итак, я спал с ними в блиндажах, ел с ними за одним столом, обменивался шуточками и играл в покер. Единственное, чего я не мог делать наравне с ними, — это ходить на боевые задания, которые подразумевали поиск и ликвидацию цели, будь то мост через ущелье, караван с грузом оружия или наркоты или человек. Время от времени солдаты уходили в горы, уходили большими и маленькими группами. Они возвращались усталыми, грязными, истосковавшимися по горячей пище, но довольными и почти счастливыми. Задание выполнено, и одним террористом на свете стало меньше. Они рассказывали мне о подробностях, нисколько не стесняясь в выражениях, да еще и шутили: «Запиши это дословно, Доусон. Можешь на меня ссылаться! Не верь Ларсу, он все врет; если хочешь знать, как было на самом деле — послушай меня!» Да, Амелия, они ничего от меня не скрывали, они хотели, чтобы мир узнал о них, узнал, что́ они сделали и ради чего.

Перестав ходить, Доусон опустился на кровать и внимательно посмотрел на нее.

— Это было в мае, в конце. Взвод почти в полном составе ушел на задание и долго не возвращался. Командование ничего мне не сообщало, но я этого и не ждал. Задание было секретным, но по некоторым признакам я догадывался — произошло серьезное ЧП. Впоследствии я узнал, что не ошибся: в районе, где велись активные боевые действия, разбился американский вертолет. Пилоты выжили, хотя и были ранены. Немедленная эвакуация по воздуху была невозможна из-за действий мобильных групп террористов, вооруженных, кстати, американскими же переносными зенитными комплексами.

Неподалеку от места крушения вертолета была афганская деревня — несколько глинобитных хижин, прилепившихся прямо к скале и больше похожих на пещеры, чем на дома. Местные жители… Как правило, они придерживаются своих собственных племенных и религиозных традиций и почти отрезаны от внешнего мира. Кто и с кем воюет на их земле, им известно, но не более того. Как бы там ни было, наших пилотов они подобрали, оказали им первую помощь и приютили у себя. Когда об этом стало известно, командование приняло решение отправить взвод для охраны пилотов и местных жителей. Наши парни должны были занять оборону и продержаться столько времени, сколько потребуется, чтобы спланировать и осуществить спасательную операцию.

Но афганские мятежники-талибы узнали о крушении вертолета и успели первыми добраться до деревни. Они устроили пилотам показательную многочасовую казнь, а потом начали убивать жителей деревни за то, что те осмелились дать убежище нашим раненым.

На протяжении нескольких дней взвод, выдвинувшийся на плато у подножия горы, пытался выбить мятежников из деревни, но они упорно оборонялись, укрывшись в домах-пещерах. На открытое место они выходили только затем, чтобы казнить очередного афганского крестьянина, а наши парни ничего не могли поделать — только наблюдать за расправой и бессильно проклинать фанатиков. Талибы убивали жителей деревни по одному, изредка — по двое-трое. Некоторым повезло — их просто расстреляли, но для большинства смерть оказалась мучительной. Дольше всех мучили стариков, женщин, детей… — Доусон зажмурился. — То, что с ними делали, — это было что-то невообразимое! В конце концов наши парни все же получили поддержку авиации и пошли на штурм, но даже в этом случае это было нелегким делом. Им приходилось атаковать противника, который находился выше по склону горы и к тому же за укрытием, так как авиационные ракеты часто не могли пробить прочную скальную породу. Несколько мятежников-талибов они все же уничтожили, однако многие ушли тайными ходами. Но прежде чем обратиться в бегство, они успели убить всех, кто еще оставался в живых.

Доусон снова замолчал. Низко опустив голову, он упорно изучал узоры на ковре у себя под ногами. Потом он снова заговорил:

— На этот раз возвращение на базу было далеко не радостным. Взвод понес тяжелые потери — шестеро было убиты, десятеро тяжело ранены, и их на вертолете доставили в госпиталь в Баграме. Один из раненых скончался по дороге. Те, кто остался в строю, тяжело переживали поражение, и в блиндажах, где ночевал личный состав, царили уныние и подавленность. Никто не смеялся, не шутил, не резался в карты. Разговоры стихли — солдаты старались обращаться друг к другу только по службе и почти не смотрели друг другу в глаза. Там, на плато у деревни, каждый из них заглянул в уродливое лицо войны, и это изменило их навсегда. Подвиги, победы, выполненные задания — все было забыто или отошло на задний план. Их личный опыт обогатился трагическими переживаниями, которые не каждому по плечу.

Именно об этом я собирался писать. Что происходит с солдатом, когда война перестает быть достойным мужчины занятием и превращается в обыкновенное убийство, в резню? Когда исчезают доблесть, благородство и слава и остаются только кровь, смерть, страдания ни в чем не повинных людей. Ты скажешь — это тема не новая, об этом когда-то много писали, но мне казалось — я смогу осветить проблему под новым углом. Для этого мне нужно было только одно — суметь разговорить моих друзей, заставить их откровенно рассказать о своих переживаниях. И я преуспел, — добавил он, все так же глядя в пол у себя под ногами. — Несколько парней решились поделиться со мной пережитым. От них-то я и узнал, что мятежники использовали жителей деревни в качестве живого щита. Нашим парням, оказавшимся под обстрелом, приходилось стрелять в ответ, но их пули то и дело попадали в стариков, детей, беременных женщин и совсем крошечных младенцев, которых мятежники выгнали на открытое пространство перед своими позициями. И примириться с этим им было невероятно трудно, почти невозможно.

Доусон в очередной раз замолчал и молчал так долго, что Амелия уже решила, что он закончил свой рассказ. Оказалось, однако, что он только-только подошел к самому главному.

— Одним из тех, у кого я рассчитывал взять интервью, был капрал Хокинс — симпатичный, улыбчивый парень с крошечного ранчо в Северной Дакоте. Несмотря на то что Хокинс вырос в глуши, он был на удивление сметлив и обладал задатками прирожденного лидера. Сослуживцы его любили, он тоже дружил со многими. За все время службы на «точке» он не получил ни царапины, хотя регулярно участвовал в самых опасных боевых выходах. После боя у деревни он утешал тех, кто совсем пал духом, и сам писал письма родителям погибших, в которых прославлял мужество и доблесть павших товарищей.

Однажды утром, когда после завтрака я возвращался в свой блиндаж, Хокинс окликнул меня. Он сидел на гребне небольшого каменистого холма рядом с лагерем. Солнце только что встало над горами, оно било ему в спину, так что я различал только силуэт. Мне даже пришлось прикрыть глаза ладонью, чтобы разглядеть, кто меня зовет. Видя, что я остановился в недоумении, Хокинс еще раз махнул рукой и крикнул, чтобы я поднимался к нему — мол, он хочет дать мне интервью, о котором я давно просил. Я стал подниматься к нему, но склон холма был довольно крутым и к тому же усыпан щебнем и галькой, которые выскальзывали у меня из-под ног. Мне было трудно. Раннее утро, а я уже задыхался от жары, а местами даже опускался на четвереньки, потому что иначе наверх было не взобраться — и все равно я то и дело оступался и съезжал вниз. Хокинс смеялся и кричал, чтобы я поторопился, иначе он передумает… — Доусон исподлобья взглянул на Амелию и снова уставился на узор ковра. — Наконец я добрался до вершины. Пот заливал мне лицо, глаза щипало, болели изрезанные о камни руки и колени. Солнце по-прежнему слепило меня, и я снова прикрыл глаза от света, чтобы различить фигуру Хокинса.

«Так ты хотел взять у меня интервью, Доусон?» — спросил он и улыбнулся мне своей простой, по-домашнему мягкой улыбкой.

«За этим я и поднялся сюда», — отвечал я. Я тоже широко улыбался, но моя улыбка выглядела, должно быть, совершенно по-идиотски. Пот по-прежнему стекал по моему лицу, попадал в глаза, а я все шарил по карманам, ища карандаш и блокнот, поскольку свой ноутбук я оставил в блиндаже, а Хокинс не дал мне возможности за ним сбегать.

«Писа́ть ничего не нужно», — сказал он мне… а потом достал пистолет и выстрелил себе в рот.

Упираясь локтями в колени, Доусон всем корпусом наклонился вперед и с силой надавил большими пальцами на глазные яблоки. Губы его изогнулись в горькой усмешке, когда он сказал:

— Вот так я получил свое интервью.

— Это и есть твой ночной кошмар? — догадалась Амелия.

— Последнее, что я слышу перед тем, как проснуться от собственного крика, это звук выстрела.

— Бедный Доусон!.. — сочувственно прошептала она.

— Только не надо меня жалеть.

Поднявшись с кресла, Амелия подошла к нему.

— Ну вот, ты опять меня отталкиваешь. Пытаешься оттолкнуть… — Она подняла руку, чтобы погладить его по щеке, но он резко отстранился.

— Спасибо, но если ты сейчас отдашься мне из жалости, это не избавит меня от кошмаров.

Амелия подошла совсем близко и теперь стояла между его широко раздвинутыми коленями.

— Вот опять, — проговорила она с улыбкой. — Ты снова меня отталкиваешь, но я все еще здесь.

Он положил руки ей на бедра, словно собираясь оттолкнуть ее физически. Но стоило ему прикоснуться к Амелии, как его пальцы инстинктивно сжались, и он привлек ее к себе, упершись макушкой ей в живот.

— Да… — проговорил он громким, хриплым шепотом. — Ты все еще здесь!..

Амелия в свою очередь прижала голову Доусона обеими руками. Ее пальцы нежно перебирали волосы у него на затылке.

— Спасибо, что ты мне все рассказал.

Он поднял голову и посмотрел на нее.

— Ты меня благодаришь?..

— Кто еще знает об этой истории?

— Никто.

— А Хедли?

— Никто, — повторил Доусон.

— Но ты доверился мне… почему? Разве я такая особенная?

— Для меня — да, — ответил он грубовато.

— Не отталкивай меня снова, — попросила она.

— Бог свидетель: я не хочу тебя отпускать! — Доусон потерся макушкой о ее гру́ди.

— Тогда почему ты это делаешь? — Она заставила его поднять голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

Прежде чем Доусон ответил, раздался стук в дверь.

— Наверное, коридорная служба. Принесли твой сэндвич, — сказала Амелия.

— Очень вовремя, черт возьми!

Снова послышался стук, и мужской голос сказал:

— Мистер Скотт?..

Доусон попытался подняться, но Амелия мягко толкнула его обратно на кровать и, выйдя в небольшую прихожую, отперла замок и отворила дверь. Она ожидала увидеть официанта с подносом, но на пороге стоял смешной лысый старичок в огромной бейсболке, который держал в руках букет увядших цветов, и она немного растерялась.

— Вы… к кому?

Не отвечая, старик отшвырнул цветы, и она увидела у него в руках черный револьвер с коротким стволом, который он немедленно прижал к ее боку.

— Доусон!..

Доусон вскочил, собираясь броситься на помощь, но остановился, когда Карл развернул Амелию спиной к себе и прижал револьвер к ее виску.

— Даже не передать, как я рад встретиться с моими соседями по пляжу, — проскрипел он и добавил: — Лучше не пытайся, Доусон!..

Доусон в бессильной ярости сжал кулаки.

— Отпусти ее! — приказал он. — Немедленно!

— С какой стати? — удивился Карл и даже слегка пожал плечами.

— С той стати, что иначе я убью тебя.

— Ты ничего не понял, придурок. Это я убью тебя.

С этими словами он отвернул ствол оружия от Амелии и прицелился в Доусона.

Глава 28

— Моя смена почти закончилась. Скажите, что́ еще я могу для вас сделать, прежде чем я передам вас ночной смене?

Медсестра по имени Мелли нравилась Хедли больше других, однако когда он ответил, голос его прозвучал сварливо:

— Принеси мне чизбургер и картошку фри, дочка.

— Даже не просите, ведь вы отлично знаете, что я не могу этого сделать. Доктор прописал вам строгую диету, и…

— Он знает, — подала голос Ева, которая, сидя у окна, листала какой-то журнал. — Он просто вредничает.

— Как насчет обезжиренного молока, сэр? — спросила Мелли, застегивая у него на бицепсе браслет тонометра.

— У меня от него понос, — огрызнулся Хедли. — И вообще, в это время суток я предпочитаю бурбон со льдом.

Сестра легонько шлепнула его по руке.

— Давление пониженное. Это хорошо… — Она занесла результаты измерений в карту и спросила у Евы, собирается ли она снова остаться на ночь.

— Эта раскладушка, по-моему, не слишком удобная, — сказала сестра. — На такой толком не выспишься.

— Да нет, ничего, — ответила Ева. — А если бы пациент вел себя поспокойнее, было бы совсем хорошо.

Мелли хмыкнула:

— Я знаю, мистер Хедли иногда ворчит, так что с вашей стороны очень любезно ночевать в больнице и помогать нам с ним справляться. Кстати, вам, должно быть, икалось сегодня в первой половине дня…

— Это еще почему?

— Я хвалила вас одному человеку.

— Какому?

— Такому забавному лысому старичку… Он перепутал этаж и попал к нам вместо онкологии, где у него лежит знакомый. В коридоре он увидел вас и мистера Скотта и, конечно, сразу его узнал. Честно говоря, я не удержалась и немного с ним посплетничала. Этот старичок был такой милый!.. Я сказала ему, что мистер Скотт — ваш крестник и приезжает сюда к раненому мистеру Хедли. Еще я рассказывала ему о вас — о том, как вы день и ночь дежурите у кровати мужа и уезжаете, только чтобы переодеться. И вы знаете, это произвело на него сильное впечатление… — Мелли в последний раз поправила капельницу и сказала, обращаясь непосредственно к Хедли: — Ну, так как насчет обезжиренного молока? Вы не передумали?

— Нет.

— Ну, как хотите. До свидания. Отдыхайте, увидимся завтра.

— Какая милая девочка, — заметила Ева, когда дверь за медсестрой закрылась. — И по уши влюблена в нашего Доусона.

— Гм-м… — Хедли несколько раз повернул голову, устраиваясь поудобнее, потом закрыл глаза. На самом деле он устал гораздо сильнее, чем хотел показать. Утром к нему заходил физиотерапевт, который с шутками и прибаутками пятнадцать минут мучил его с помощью своего переносного оборудования, а потом показывал специальные упражнения, которые пациент должен был повторять самостоятельно через каждые два часа. После его ухода у Хедли разболелась голова, и хотя по его рукам и плечам распространялось приятное покалывание, особого облегчения он не испытал.

— Пора делать упражнения, которые показал тебе физиотерапевт, — сказала Ева, словно прочтя его мысли.

— Дадут мне хотя бы десять минут полежать спокойно?! — немедленно вспылил Хедли, открывая глаза.

— Но он велел…

— Десять минут — и я буду делать эти дурацкие упражнения!

— Гэри!

— Что — Гэри?.. Уж не думаешь ли ты, что можешь помыкать мною только потому, что ты — самая известная девчонка на третьем этаже?

— Похоже, у меня действительно есть здесь настоящие поклонники.

— Не поклонники, а поклонник и к тому же — старик. Смешной… и маленький. И лысый. То ли дело — я!..

Ева вздохнула.

— Боюсь, что ты прав: от тебя мне уже никогда не отделаться. Кроме того, этого дедулю, похоже, интересовала не только я, но и Доусон…

Хедли уже собирался отпустить очередное саркастическое замечание, когда его глаза внезапно широко раскрылись, а по телу словно пробежал электрический разряд.

— Ева! — воскликнул он, мигом стряхнув с себя усталость и апатию.

Отшвырнув журнал, она бросилась к нему:

— Что? Что с тобой? Где болит?

— Позови ее сюда!

— Кого?

— Мелли. Медсестру. Ну, живо!

Не тратя времени на недоуменные расспросы, Ева бросилась вон. Через минуту она вернулась, таща за собой растерянную медсестру.

— Как он выглядел?! — крикнул Хедли. — Как?!!

— Кто выглядел? — Широко разинув рот, Мелли удивленно смотрела на него.

— Старик. Тот, который расспрашивал тебя о Еве и Доусоне. Ты сказала — он его сразу узнал?

— Ну да, — подтвердила медсестра. — Он сказал — вот знаменитый журналист, которого показывали по телевизору. Еще он спросил, что мистер Скотт здесь делает — пишет статью о нашей больнице или…

— Опиши его. Как он выглядел?

— Обыкновенно. — Мелли пожала плечами. — Такой приятный, небольшого роста — и в большой кепке. Еще он совершенно лысый, но это как раз не удивительно: он сказал, что у него был рак простаты, а после лучевой терапии… А что?

Не отвечая, Хедли скомандовал Еве:

— Звони Кнуцу. Быстро!

Потом он снова вернулся к сестре и принялся дотошно расспрашивать, как именно выглядел «приятный старичок»: рост, цвет глаз, приблизительный возраст, особые приметы, во что был одет. К тому времени, когда Ева дозвонилась до Кнуца, у Хедли уже было примерное описание «старичка».

— Карл был в больнице, — сказал он, как только Ева поднесла телефон к его уху. — Он прикинулся пациентом онкологического отделения. Голова выбрита наголо, брови тоже сбриты, одет в мешковатую одежду и синюю бейсболку с большим козырьком. Он побывал на моем этаже примерно в половине одиннадцатого утра. Нужно проверить камеры наблюдения — на них должно быть его изображение.

Кнуц пытался что-то возразить, но Хедли перебил его на полуслове.

— Разумеется, это мог быть простой посетитель или пациент! — заорал он в телефон. — Но я уверен, что это именно Карл. Подобные трюки как раз в его стиле. Он приходил сюда на разведку. Хорошо, я подожду, только пошевеливай задницей, Сесил, не тупи!

Прижимая мобильник плечом, Хедли сказал Еве:

— Позвони Доусону. У тебя есть его новый телефон? Нужно его предупредить.

Кивнув, Ева достала из сумочки свой аппарат и нажала кнопку быстрого дозвона, которую Доусон сам запрограммировал на свой новый номер.

— Скажи ему, — добавил Хедли, пока их еще не соединили, — пусть воспринимает это как реальную угрозу и не разыгрывает из себя героя.

Мелли к этому времени рыдала, в отчаянии заламывая руки:

— Простите меня, простите! Я же не знала! Мы просто разговаривали.

— Успокойся, ты не сделала ничего плохого, — сказал ей Хедли. Он прекрасно видел, что еще немного — и у медсестры начнется истерика, а между тем он надеялся вытащить из нее еще какие-нибудь подробности. Давить на нее сейчас было бесполезно, поэтому он добавил значительно более мягким тоном:

— Он не назвал тебе своего имени?

Мелли покачал головой.

— И не говорил, где живет?

— Нет.

— Зачем он пришел в больницу тоже не говорил?

— Он сказал, что у него в онкологии лежит приятель и что он решил его навестить — даже цветы купил, но вышел не на том этаже…

«Нет у него никакого приятеля, — подумал Хедли. — Просто старый мерзавец изучал расположение палат, запасных выходов, систему охраны и тому подобное».

Вслух же он сказал:

— Молодец, дочка, ты нам очень помогла. А теперь расскажи мне все еще раз, с самого начала. Постарайся как можно точнее вспомнить, что он спрашивал и что ты ему отвечала.

Запинаясь и всхлипывая, Мелли еще раз пересказала свой разговор со «старичком» — на сей раз несколько более подробно. В одном месте она слегка замялась, потом сказала, качая головой:

— В какой-то момент он… Даже не знаю, как это описать…

— Описать — что? — насторожился Хедли. — Он что-то сделал, сказал?.. Что?..

— Когда я сказала ему, что мистер Скотт — ваш крестник, он… он заметно оживился. Ну, как если бы он вдруг что-то понял.

Хедли посмотрел на Еву, которая продолжала прижимать к уху мобильник. Лицо ее выражало волнение и страх.

— Только голосовая почта, — ответила она на его невысказанный вопрос.

* * *

— Какое разочарование!.. — притворно вздохнул Доусон и посмотрел на Амелию. В эти страшные секунды он мечтал только о том, чтобы последним, что он увидел перед смертью, было ее лицо, а не злорадная ухмылка Карла Уингерта. Тот, однако, не стал стрелять и даже слегка опустил револьвер. Очевидно, слова Доусона разбудили его любопытство, на что журналист и рассчитывал.

— Разочарование? Ты о чем, придурок?

Не без труда оторвав взгляд от Амелии, Доусон посмотрел на него, постаравшись придать своему лицу пренебрежительное выражение.

— Боюсь, я немного ошибся на твой счет. Ты — не тот человек, о котором стоило бы писать.

— Так вот зачем ты отправился в хижину! Надеялся взять у меня интервью?

«Надеялся свернуть тебе шею», — хотел ответить Доусон, но сдержался. Он видел, что его слова зацепили Карла, и решил разыграть эту карту. Ничего другого он все равно придумать не мог.

— Да, я мечтал опубликовать интервью со знаменитым Карлом Уингертом. Увы, вместо этого мне пришлось довольствоваться беседой с Джереми, но теперь я думаю, что мне повезло и что именно он достоин стать героем моего репортажа.

— Уж не хочешь ли ты меня оскорбить, писака?

— Вовсе нет, просто… просто я стараюсь смотреть на вещи объективно. Да, когда-то ты был по-настоящему велик, но те времена давно прошли. Ты можешь убить меня, можешь убить Амелию, но я бы не сказал, что это достойный финал для такого незаурядного, яркого человека, каким ты был много лет назад. Когда-то твое имя гремело по всей стране, а теперь… посуди сам, до чего ты докатился!

Карл улыбнулся. Теперь, когда у него больше не было волос и бровей, придававших его лицу (точнее, лицу Берни) выражение мягкости и мудрости, его улыбка напоминала оскал черепа.

— Кто тебе сказал, что твое убийство будет моим финалом?

— А ты думаешь, что сумеешь застрелить нас обоих, а потом беспрепятственно покинуть отель и исчезнуть?

— Сумел же я беспрепятственно сюда войти, пока ее телохранители, — кивок в сторону Амелии — охмуряли девчонок за стойкой регистрации. Знаешь, Доусон, быть стариком очень выгодно. На стариков и больных никто не обращает внимания.

— Да, вынужден признать — у тебя хорошая маскировка…

— Я это и без тебя знаю.

— …Но не идеальная.

— Тебе-то что за дело? Что я буду делать дальше, тебя не касается.

— А что вы… что́ ты будешь делать дальше?! — спросила Амелия дрожащим голосом. За все время это были ее первые слова. — Ты заберешь Хантера и Гранта?

— На кой черт мне нужны твои сопляки? — искренне удивился Карл.

— Но я… я думала, что все было из-за них! Вы с Джереми инсценировали его смерть, чтобы без помех забрать мальчиков. Уж конечно, никому и в голову бы не пришло, что Хантера и Гранта забрал родной отец, который официально считается мертвым!..

— Джереми действительно этого хотел. Но не я.

— Он не любит своих внуков, и они ему совершенно не нужны, Амелия, — пояснил Доусон. — Карл вообще никого не любит.

— Я не имею ничего против мальчишек. — Карл подтолкнул Амелию локтем. — И против тебя тоже, красотка. Как говорится, ничего личного…

Эти слова натолкнули Доусона на новую идею. Она, правда, была не ахти какой плодотворной, но ничего другого он просто не мог придумать. «Заставь его говорить, тяни время, отвлекай, льсти… и молись, чтобы свершилось чудо!» — твердил он себе.

— Так, значит, ее брак с Джереми, его фальшивое посттравматическое расстройство, развод — все это с самого начала было частью одного большого плана, так? — проговорил он, изображая удивление.

— Именно так, — подтвердил Карл. — Ты, Амелия, была всего лишь инструментом, с помощью которого я осуществлял свой план, но теперь ты мне больше не нужна. К сожалению, благодаря предсмертным признаниям Джереми это белое дерьмо Стронг был оправдан, и…

— Значит, если бы все прошло, как ты задумал, если бы Уиллард Стронг отправился в камеру смертников, а полицейский не подстрелил Джереми, тогда ты и твой сын могли бы беспрепятственно сеять хаос и смерть… В этом заключался твой план, Карл?

— Что теперь говорить об этом, раз Джереми мертв, а Стронг на свободе?

— Да, но мне все-таки хотелось бы знать, как именно это должно было сработать. Как ты собирался все организовать? У тебя близорукость, плохо работают ноги… Вероятно, ты планировал держаться в тени — разрабатывать и планировать террористические акты, диверсии, ограбления, а исполнение поручить Джереми. То есть он делал бы для тебя черную работу, рисковал жизнью, а ты оставался бы чистеньким… Ну, я угадал?

— При чем тут риск? Мои схемы безупречны и срабатывают всегда! — хвастливо заявил Карл. — Кроме того, как ты правильно заметил, мертвеца бы ни в чем не подозревали. Даже если бы на воздух взлетел, скажем, целый школьный автобус! Никому бы и в голову не пришло, что это дело рук человека, который официально признан умершим.

— Гм-гм… — Доусон покивал в знак того, что признает его правоту. — Но ведь все пошло не так, как ты задумал, правда?.. Джереми занервничал и убил Стеф вместо Амелии. А самое скверное заключалось в том, что на плаще остался отпечаток его пальца. Мертвецы не оставляют следов, не так ли? Джереми Вессон внезапно воскрес, а это означало, что на первоначальном плане пришлось поставить крест. Скажи, тебе не было досадно, что все сорвалось из-за пустяка?

Карл ничего не ответил. Но Доусон знал, что попал в больное место. Палец Карла, заплясал на спусковом крючке, и журналист понял, что сейчас раздастся выстрел. Нужно было срочно что-то придумать или, по крайней мере, попытаться снова отвлечь Карла.

— По-видимому, Джереми все же не мог равняться с тобой ни по уму, ни по твердости характера! — быстро сказал Доусон. — Он хотел быть таким же хладнокровным и безжалостным, как ты, но неожиданно у него проснулась совесть. Перед смертью он расспрашивал меня о своих детях и сожалел — вполне искренне, как мне показалось, — что ему пришлось плохо обойтись с женой. А еще он до последнего вздоха оплакивал свою мать… — Тут Доусон внимательно посмотрел на Карла, но глаза старого убийцы ровным счетом ничего не выражали. Казалось, он даже не моргал — такой холодный, неподвижный взгляд мог быть у змеи перед броском.

— Ты ведь убил ее, правда? — спросил Доусон.

— Жаль, что ты не пишешь детективы, парень. У тебя просто талант!..

— Как она умерла, Карл?

— Должен тебя разочаровать — Флора умерла от воспаления легких, — огрызнулся он. — Так я, во всяком случае, думаю, но я не врач, могу и ошибиться. Перед смертью она долго болела: у нее была высокая температура и навязчивый кашель, который никак не проходил. Порой Флора отхаркивала отвратительную мокроту, часто с кровью, а еще она жаловалась на ломоту в груди.

— Но ты, разумеется, даже не подумал, что ей необходима медицинская помощь.

— У Флоры были слабые легкие. Она и раньше болела, но в конце концов всегда поправлялась.

— Только не в этот раз… — Доусон покачал головой. — Значит, ты все-таки убил ее.

— Я ее пальцем не тронул. Болезнь ее доконала.

— Но ты бросил ее в хижине одну, без всякой помощи. Ты бросил ее умирать, разве не так?

— Мне нужно было уехать, чтобы купить продукты и другие необходимые вещи. Откуда мне было знать, что к моему возвращению она прижмурится?

— Ты знал это, трусливый сукин сын! Знал наверняка. Флора была не первым человеком, которого ты бросил умирать. И не последним. Когда становится жарко, ты каждый раз бежишь, спасая свою шкуру.

И снова он больно задел Карла. Выражение его лица стало еще более холодным и жестким, а в глазах появилось обиженное выражение.

— Я никогда не бросал тех, кто не мог сам о себе позаботиться.

— Джереми, конечно, мог о себе позаботиться. Для этого ты и оставил ему пистолет с одним патроном. И Флора тоже…

— Ты закончил?

— Еще один вопрос. Почему мы?..

— Что — почему?

— Почему ты решил убить именно нас? Почему бы тебе не взорвать школьный автобус с детьми или полицейский участок? Мне кажется — я знаю ответ. Ты выдохся. Без Джереми ты не можешь сделать ничего значительного. Конечно, болтать ты можешь, но действовать… — Доусон покачал головой. — Для этого у тебя теперь силенок не хватит.

— Ты действительно так думаешь? — Лицо Карла внезапно исказилось такой ненавистью, что у Доусона кровь застыла в жилах. — В таком случае ты ошибаешься. Сам по себе ты, конечно, мелочь, пустяк, пусть даже ты и знаменитый журналист. Дело тут в другом: убив тебя, я нанесу смертельный удар Хедли. Именно таков был мой план.

При этих словах у Доусона болезненно сжалось сердце. «Нам конец!» — подумал он и все же нечеловеческим усилием воли сумел взять себя в руки.

— Гэри Хедли? — переспросил он. — Агент ФБР, которого ранил Джереми?

Фальшивое равнодушие Доусона не обмануло Карла. Он зловеще ухмыльнулся.

— Сначала я хотел убить его милую женушку, но это был бы слишком очевидный шаг. Хедли наверняка предвидел нечто подобное — во всяком случае, его жену неплохо охраняют… — Тут Карл снова оскалился. — Но в больнице я побеседовал с одной милой медсестрой, и она подсказала мне решение. Оказывается, у Хедли есть крестник, который ему очень дорог. Вот я и подумал, что, если я убью тебя, от этого он никогда не оправится.

— Ты прав. Если ты меня убьешь, Хедли будет меня долго оплакивать, и все же смеяться последним будет именно он.

— С чего ты взял?

— Хедли знает тебя как облупленного.

— Это очень сомнительно, но… допустим. И что с того?

— Хедли изучал тебя много лет. Он посвятил этому всю свою жизнь. Но на самом деле, чтобы узнать тебя как следует, ему могло хватить и одного дня. Одного-единственного дня, Карл! Я имею в виду канун Дня благодарения[48] семьдесят шестого года.

Карл метнул на него злобный взгляд.

— И?..

Доусон кивнул с удовлетворенным видом.

— Я так и знал, что ты помнишь этот день. После Голденбранча Хедли шел по твоему следу. В тот день, в семьдесят шестом году, ты показал, каков ты есть на самом деле. И надо сказать, что после этого мнение Хедли о тебе нисколько не изменилось.

— Мнение Хедли меня не волнует. И ничье другое тоже.

— Ты хотя бы знаешь, сколько пуль попало в парня, который до последнего патрона прикрывал твое бегство?

— Он все равно должен был умереть.

— Кто знает… — Доусон пожал плечами.

— Он знал. Его тяжело ранили в голову, он уже умирал, поэтому и вызвался нас спасти.

— А пока он отстреливался, ты бежал, спасая свою шкуру.

— Он сам предложил такой вариант, — угрюмо повторил Карл.

— Допустим. — Доусон с удовольствием передразнил его интонацию. — Ну а Флора?.. Она-то наверняка умоляла тебя не бросать ее и Джереми.

— Но ведь я ее не бросил, не так ли?

— Но хотел бросить.

Карл пожал плечами:

— Она едва могла двигаться. Вокруг все было в крови, и кровотечение никак не прекращалось. Мне пришлось завернуть ее в одеяло, и все равно за нами оставался кровавый след.

Доусон внезапно почувствовал, как гнев охватывает все его существо. Сопротивляться ему Доусон не мог, да и не хотел. Напротив, он стремился к тому, чтобы спасительная ярость пропитала каждую мышцу, каждую клеточку его тела.

— Как ты добился, что в Голденбранче Джереми не плакал ни во время осады, ни во время вашего бегства через лес?

— Все дни, что мы находились в доме, я давал ему отвар маковой соломки. Это был единственный способ заставить его молчать.

— Ты давал наркотик своему собственному сыну. Сколько ему тогда было?

— Год или чуть меньше.

При этих словах Амелия вздрогнула от удивления. Ее губы слегка приоткрылись, словно она хотела задать какой-то вопрос, но не осмелилась. Доусон заметил это, но не отреагировал — все его внимание было приковано к лицу Карла.

— А новорожденному и этого не понадобилось. Он так и не издал ни звука, — сказал Доусон спокойно.

Карл презрительно фыркнул:

— Значит, его все-таки нашли?

— Да, нашли. Хедли нашел.

— Я так и думал. Он весь дом разобрал по кирпичику…

— Когда у Флоры начались схватки?

— Около полуночи. И продолжались до самого утра, когда возле дома уже появились легавые. Нужно было что-то сделать, и срочно… Должен сказать — это была та еще работенка. Мне казалось — я никогда не вытащу из нее этого проклятого ребенка.

— Но тебе это удалось.

— Да. Пришлось заткнуть Флоре рот скрученным в жгут полотенцем, чтобы она не кричала.

— А как только ребенок родился, ты затолкал его в дыру в полу.

— Ну да… — ответил Карл, равнодушно пожимая плечами. — Я-то про это почти забыл, да вот ты напомнил…

Его спокойствие было еще более чудовищным, чем то, что́ он совершил много лет назад. Глядя на его безмятежное лицо, Доусон почувствовал, как его рот наполняется горькой желчью. Сглотнув, он заставил себя продолжить:

— Когда полиция стала обыскивать дом…

— Меня уже не было, — закончил Карл.

— Но Хедли сумел отыскать ребенка в пространстве между перекрытиями.

— Настоящий бойскаут этот мистер Хедли!

— Ребенок был едва жив. Он был весь в мусоре, в крови…

— Ты разбиваешь мне сердце!

— Именно тогда Хедли понял, что ты просто кусок дерьма.

— Этот кусок дерьма сейчас тебя убьет! — выкрикнул Карл и нажал на спусковой крючок, но Доусон предвидел это и успел уклониться. Пуля просвистела у него над головой, не причинив вреда. Увидев это, Карл взревел от ярости и отшвырнул Амелию в сторону, словно тряпичную куклу.

Это было его ошибкой. Пока он удерживал Амелию перед собой, засевшие на крыше соседнего здания полицейские снайперы не могли стрелять, но сейчас цель оказалась как на ладони. Сухо затрещали выстрелы, зазвенело разлетевшееся вдребезги оконное стекло, и Доусон бросился к распростершейся на полу Амелии, чтобы закрыть ее собой и не дать подняться. Еще через мгновение входная дверь слетела с петель, и в номер ворвалась группа захвата.

Все это заняло считаные секунды.

— Ты не ранена? — спросил Доусон Амелию.

Она молча покачала головой.

Оставив ее, Доусон на четвереньках подобрался к Карлу, который лежал на спине, неподвижно уставившись в потолок. На обмякшем лице застыло удивленное выражение, но он был жив. Схватив Карла за ворот рубашки, Доусон рывком заставил его сесть. Наголо бритая голова Карла качнулась на морщинистой шее, и Доусон встряхнул его еще раз и еще, пока расфокусированный взгляд преступника не остановился на его лице.

— Когда будешь гореть в аду, — проговорил Доусон сквозь стиснутые зубы, — вспомни меня, сволочь. Я — твой второй сын, которого ты оставил умирать.

ДНЕВНИК ФЛОРЫ ШТИММЕЛЬ

27 ноября 1977 г.

Сегодня ему бы исполнился годик. Утром, едва проснувшись, я вспомнила, какое сегодня число, и весь день проплакала. Карл даже спросил, что со мной случилось, но когда я напомнила ему, что сегодня — годовщина событий в Голденбранче, он едва меня не прибил. Но шуметь было нельзя (мы сейчас живем в битком набитом мотеле в Колорадо), поэтому он просто пулей вылетел из нашей комнаты и куда-то ушел.

Это даже хорошо, что его сейчас нет. Джереми в последнее время часто капризничает, и мне трудно себе представить, что было бы, если бы у нас было двое детей. Некоторые родители, наверное, правы, когда говорят, что двое — это просто кошмар. Мне и с одним-то бывает нелегко. Кроме того, когда Джереми плачет, шумит или прыгает на кровати, это раздражает Карла, а он отыгрывается на мне. Если я плачу, это тоже действует ему на нервы, поэтому я рада, что он ушел. Когда Карл успокоится, он вернется, а пока я могу без помехи писать свой дневник. Честно говоря, в последнее время я его совсем забросила.

Сегодня мне особенно хочется излить душу, высказать, что́ у меня на сердце. Оно постоянно болит, но не в физическом смысле, хотя и в этом тоже. Есть такое выражение «разбитое сердце». Раньше я думала, что это просто красивые слова. И только после того, как мне пришлось оставить моего сыночка в том страшном доме в Орегоне, я поняла, что́ это такое. Правда, Карл сказал мне, что ребенок родился мертвым, но я почему-то не очень ему верю, хотя я и не слышала, как малыш плачет. С другой стороны, я почти надеюсь, что он действительно появился на свет мертвым, потому что в противном случае я совершила страшный грех, когда убежала и бросила своего сыночка. И ЗА ЭТО Я БУДУ ВЕЧНО ГОРЕТЬ В АДУ! С тех пор прошел год, но я думаю об этом, почитай, каждый день. Можно даже сказать — у меня это что-то вроде навязчивой идеи.

Иногда я спрашиваю себя, что, если Карл ошибся (или солгал) и мой сыночек был жив, когда мы убежали из того дома в Голденбранче? Что, если его нашел какой-нибудь коп? Где теперь мой мальчик? Что с ним? Хорошо ему или плохо? Поместили ли его в приют или отдали на воспитание каким-нибудь хорошим людям?

А еще я думаю — вдруг мы когда-нибудь столкнемся на улице или в магазине и не узнаем друг друга? Правда, я могу его узнать, если он будет хоть немного похож на Джереми. Еще у него могут быть такие же светлые волосы, как у меня, и такие же глаза…

Ну вот, опять!.. Зачем, зачем я снова мучаю себя? Для меня настоящая пытка думать о том, как он выглядит, кем он станет, когда вырастет, каким будет человеком…

Конечно, я думаю об этом и когда гляжу на Джереми. А еще я думаю о том, что жизнь, которую мы вынуждены вести, мало подходит для младенца, но… но я предпочла Карла. Я сама сделала выбор. Моему сыну остается только жить той же жизнью, что и его родители. И если бы мой второй сын выжил, он тоже жил бы так же, как мы. Думать об этом, конечно, очень грустно — почти так же грустно, как сознавать, что бедняжка умер еще до того, как успел сделать первый вдох.

А он, скорее всего, умер. Вряд ли Карл мог поступить со мной так плохо и сказать, что мой ребенок умер, если на самом деле он был жив.

В общем, где бы он сейчас ни был, на земле или в раю, я молюсь, что его душа пребывает в покое и радости. Сама я за всю жизнь не знала ни мира, ни покоя и, видно, уже никогда не узнаю. Не узнаю, даже когда для меня все закончится.

Глава 29

— Я не прочь выпить. Ты будешь?

— Конечно!

— Все что угодно для очаровательной леди. К тому же отель платит… — Доусон достал из мини-бара две бутылочки бурбона и вылил виски в бокалы. — Каждый раз, когда в твоем номере кого-нибудь подстрелят, гостиничная администрация делает все, чтобы компенсировать тебе неудобства, — пояснил он. — К тому же те, кто управляет этим отелем, наверняка чувствуют себя виноватыми, потому что мне так и не принесли сэндвич, который я заказывал.

Когда Карла увезли, Доусона и Амелию долго допрашивал Кнуц. После звонка Хедли он распорядился срочно проверить все больничные камеры наблюдения, а несколько агентов отправились предупредить об опасности Доусона, который не отвечал на звонки по мобильному и не брал трубку установленного в номере аппарата. В вестибюле гостиницы их, однако, встретили двое полицейских, которые подтвердили, что Доусон находится у себя в номере с Амелией Нулан.

Кнуц долго не решался прервать их романтическое свидание, но когда ему доложили, что дежурный администратор видела лысого старичка с букетом цветов, который вошел в отель и направился к лифтам, он немедленно объявил тревогу и вызвал полицейский спецназ.

Пока полиция, соблюдая все меры предосторожности, эвакуировала проживающих на этаже клиентов, несколько агентов ФБР проникли в номер, смежный с комнатой Доусона, и, воспользовавшись подслушивающими устройствами, установили, что произошел захват заложников. Сразу после этого на этаж поднялась штурмовая группа в тяжелом снаряжении, а на крыше соседнего с отелем здания заняли позиции снайперы. Как только Карл оттолкнул от себя Амелию, прозвучали выстрелы — и все было кончено.

Когда полицейские, фэбээровцы и представители прокуратуры уехали, управляющий отелем предложил Доусону перебраться в другой, самый лучший номер, какой только имелся в его распоряжении. До пяти звезд новый номер, правда, недотягивал, но все же был не в пример удобнее. В нем, в частности, была гостиная, которую отделяли от спальни высокие «французские» двери, да и обставлен он был лучше. Отказываться Доусон не стал, благо багажа у него было совсем немного, и теперь они с Амелией любовались прекрасным видом, открывавшимся из широких окон гостиной.

— Ну, твое здоровье!.. — сказал Доусон и, залпом осушив бокал, поставил его на журнальный столик рядом с креслом, в котором сидел. Амелия, которая свернулась клубочком в уголке уютного дивана, потягивала виски небольшими глотками. После всего, что она испытала, это было именно то, что надо: взбудораженные нервы успокаивались, а по жилам разливалось приятное тепло.

Доусон, в отличие от нее, продолжал испытывать беспокойство, но причиной были не недавние переживания, когда они лишь чудом избежали смерти. Он знал, что настало время для решающего объяснения, но понятия не имел, чем оно закончится.

— Теперь, — сказал он, — ты знаешь причину.

Она кивнула.

— А ведь я предупреждал, чтобы ты держалась от меня подальше!

Поднявшись, Доусон подошел к окну вплотную. Номер располагался на самом верхнем этаже, поэтому он отлично видел, что перед входом в гостиницу по-прежнему стоит несколько патрульных машин. Фургоны телевизионщиков здесь тоже побывали, но уехали вслед за «Скорой», которая повезла Карла в больницу. Похоже, репортеры всерьез рассчитывали взять у него интервью, хотя врач и оценивал его состояние как очень тяжелое.

Сейчас Доусон невольно подумал о том, что можно подвести кое-какие предварительные итоги. Опасный преступник, террорист, которого ФБР разыскивало на протяжение десятилетий, наконец-то схвачен. Это, без сомнения, было сенсационной новостью, и он нисколько не сомневался, что как раз в эти минуты представители крупнейших национальных СМИ скупают авиабилеты до Саванны. Возможно, в своих репортажах они вскользь упомянут и журналиста Скотта из «Лицом к новостям», но он надеялся, что никто из коллег не обратит на него слишком пристальное внимание. К счастью для него, никто из спецназовцев не расслышал последних слов, которые он сказал Карлу. Даже Кнуцу Доусон не признался в своем родстве с Уингертом и Флорой. Об этом знали только Хедли, Ева, Амелия и он сам.

И еще — Карл.

— Я думаю, полицейских, которые охраняли тебя на Сент-Нельде, теперь отзовут, — сказал Доусон. — Если уже не отозвали. Тебе и детям больше ничто не грозит.

— Такер обещал оставить несколько человек, чтобы репортеры не слишком нам досаждали, — ответила она. — Но это всего на несколько дней, пока шумиха не уляжется.

— Это правильно. — Доусон вздохнул. — Как там мальчишки? Все в порядке?

— Я разговаривала с ними по телефону. По-моему, они оба довольны и абсолютно счастливы. Эта женщина из полиции, которая ими занимается, совершенно их избаловала. Кстати, она сказала мне, что сегодня мне не обязательно возвращаться на остров, коль скоро завтра мне снова придется ехать в Саванну.

Доусон кивнул. Кнуц просил их еще раз встретиться с ним утром, в девять часов, чтобы, как он выразился, «подбить бабки».

— Ну вот… — проговорил он и, повернувшись к Амелии, долго смотрел на нее, потом слегка развел руками. — Теперь ты знаешь мой секрет. Может, хочешь о чем-то спросить?

Амелия некоторое время раздумывала. Потом, набрав в грудь побольше воздуха, решилась:

— Сколько лет тебе было, когда ты узнал?..

— Тридцать семь.

Она изумленно уставилась на него.

— То есть ты узнал только сейчас?!

Вернувшись к креслу, Доусон снова сел.

— О том, что у меня есть брат, я узнал всего восемь… нет, уже девять дней назад. Что касается остального, то… Да, я знал, как я появился на свет и как Хедли нашел меня, едва живого, в дыре под полом.

О Карле и Флоре я тоже многое знал… Мои родители — приемные родители, я имею в виду — никогда не скрывали от меня обстоятельств моего происхождения. После того как Хедли вытащил меня, я два месяца провел в интенсивной терапии для новорожденных, после чего меня выписали с диагнозом «абсолютно здоров». Правда, факт моего существования власти тщательно скрывали, и в первую очередь от прессы. Тогда считалось, что так нужно для следствия. Хедли и второй агент, который в тот день был старшим, тоже помалкивали, чтобы уберечь меня от возможных неприятностей.

Понимаешь, — добавил Доусон задумчиво, — я, новорожденный сын Флоры, был единственным младенцем, которого нашли в доме в Голденбранче. Рядом обнаружили детскую пеленку, поэтому поначалу все решили, что она имеет ко мне самое прямое отношение. И только некоторое время спустя выяснилось, что моя ДНК не совпадает с образцом, который удалось выделить при анализе следов, найденных на пеленке. Значит, был второй ребенок, но никто из полицейских, наблюдавших за домом, его не видел, не слышал и не знал, куда он подевался. Предполагалось даже, что эта пеленка попала в дом случайно, что ее принесли какие-то бродяги, пока дополнительные генетические исследования не установили, что матерью ребенка, образцы ДНК которого остались на ткани, тоже была Флора. Между тем за все тридцать семь лет никаких сведений о том, что Карл и его любовница обзавелись сыном или дочерью, в ФБР не поступало. Загадочный ребенок словно испарился. До недавнего времени этот вопрос так и оставался открытым, хотя, откровенно говоря, на протяжение многих лет он считался достаточно второстепенным. Ребенок не был преступником, террористом, а значит, ФБР он интересовал мало.

Доусон перевел дух и продолжил:

— Ну а потом, девять дней назад, я получил от Хедли СМС-сообщение, в котором он просил меня как можно скорее приехать к нему по важному делу. Когда я до него добрался, он рассказал мне о процессе над Стронгом, а потом огорошил сообщением, что образец ДНК Джереми полностью совпал с безымянным образцом, обнаруженным на пеленке в Голденбранче тридцать семь лет назад. Нашелся мой брат, который, если верить Карлу, был старше меня на одиннадцать с небольшим месяцев. По видимому, когда они и Флора бежали, они забрали с собой его. А меня бросили.

Взяв со столика свой пустой бокал, Доусон принялся вертеть его в пальцах. По-видимому, ему очень хотелось, чтобы на донышке осталось хоть полглотка. Убедившись, что бокал абсолютно пуст, он снова поставил его на столик и посмотрел на Амелию.

— Вот такие дела…

— Но если ты с самого начала знал, что… Разве в детстве или в юности тебя не беспокоило, что тебя бросили твои… твои родные родители? — спросила она.

— Честно говоря, я не видел и не вижу никаких особых причин беспокоиться или расстраиваться. В конце концов, мои биологические родители были безжалостными преступниками, презренными негодяями, которые были вынуждены постоянно скрываться, переезжать с места на место, всегда и всего бояться. Мне даже повезло: Хедли знал, как сильно его близким друзьям — бездетной семейной паре — хочется иметь ребенка. Как только меня выписали из интенсивной терапии, он нажал на все рычаги, использовал все свои связи и в рекордно короткий срок организовал мое усыновление. Мои родители — у меня язык не поворачивается называть их приемными — любили меня как родного, а я любил их. У меня был дом, у меня была семья. Чего же еще мне было желать?..

— Но тебя все-таки что-то смущало?

— Да. Став старше, я узнал кое-что о законах наследственности и задумался. Как я уже говорил, мне было хорошо известно, кто мои настоящие родители. В книгах по биологии и генетике, которые я проштудировал, утверждалось, что внешность и черты характера чаще всего передаются через поколение, да и во мне самом тоже могла проявиться уингертовская склонность к насилию, к жестокости… Но больше всего я боялся, что мои дети могут быть хоть чем-то похожи на Карла и Флору. К тому же мне не хотелось сделать несчастной ту женщину, которая будет иметь неосторожность меня полюбить. Тогда-то я и принял решение… Какое — ты знаешь.

— Да, знаю. — Амелия кивнула. — Никаких детей. Никаких длительных, серьезных отношений, которые могут закончиться браком.

Доусон тоже кивнул, как бы подводя итог всему сказанному. Он не стал говорить ей об образцах спермы, которые по настоянию врачей были взяты у него перед стерилизацией (все-таки тогда Доусон был очень молод) и теперь находились в специальном хранилище на случай, если он вдруг передумает. Амелии, считал Доусон, не нужно об этом знать, во всяком случае — сейчас. Быть может, когда-нибудь потом он ей и расскажет… Если у них вообще будет какое-то «потом».

— Да, теперь мне многое стало понятно, — сказала она.

— Тогда давай больше не будем об этом говорить, — предложил Доусон. — Тем более что разговоры ничего не изменят, не могут изменить. Приходится просто примириться с тем, что есть. Я — сын Карла Уингерта, известного преступника. А мой старший брат Джереми был твоим мужем.

— То есть Хантер и Грант на самом деле твои племянники.

— Да. — При упоминании о детях Доусон мимолетно улыбнулся. — Они — отличные парни. Иногда мне даже хотелось… — Сообразив, что́ он чуть было не сказал, Доусон оборвал себя на полуслове. — В общем, они у тебя замечательные.

Амелия пытливо посмотрела на него.

— Что тебе хотелось?

— Ничего.

— А все-таки?

Некоторое время Доусон нервно покусывал губу, потом его лицо преобразилось, словно он что-то для себя решил.

— Мне хотелось обнять их и не отпускать. Никогда! Ведь они были первыми настоящими родственниками, которых я встретил в своей жизни.

Амелия вдруг почувствовала, как от внезапного прилива эмоций у нее перехватило дыхание.

— Ты можешь обнимать их, когда захочешь и сколько захочешь, — сказала она, но Доусон покачал головой:

— Вряд ли это возможно.

— Почему?! — изумилась Амелия.

— Потому что… Им обоим еще совсем мало лет, но в их жизнях уже появилось слишком много проблем. Я имею в виду и наследственность, и то, кем были их дед и отец. А если в их жизни застряну еще и я, это только еще больше все запутает.

А кроме того, мысленно добавил Доусон, невозможно быть с детьми и не быть рядом с Амелией; невозможно быть рядом с Амелией и не желать ее. Он и сейчас хотел Амелию больше всего на свете, но никакой надежды получить ее у него не было, и это его медленно убивало.

— А ведь я твоя невестка, — вдруг заявила она.

— Я знаю, — ответил Доусон несколько напряженным тоном. — Я знал об этом, когда впервые увидел тебя в суде. И именно с этого момента все пошло кувырком…

— Что именно?

— Все. Я сидел на последнем ряду, мечтал о порции виски или успокоительных таблетках и проклинал Хедли, который отправил меня в Саванну. Я твердил себе, что меня нисколько не интересует судьба брата, которого я никогда не видел. Последними словами крыл местные власти, установившие в зале суда такие неудобные и жесткие скамьи, что я за пять минут отсидел себе всю задницу. А потом двери в глубине зала отворились, ты прошла по проходу совсем рядом со мной, и я почувствовал, что меня как будто затягивает гигантский водоворот. Ты… Джереми… Мое отчаяние и мое отчаянное желание… Я просто не мог сопротивляться — и провалился во все это с головой.

— Что ты чувствуешь к нему сейчас?

— Даже не знаю. Я ненавижу его за то, кем он стал, но… — Доусон протянул ей раскрытые ладони. — Вот этими руками я держал его голову в его последние минуты, я смотрел в его глаза… Это был мой брат. Он умирал у меня на руках, а я так и не успел с ним поговорить как следует… — Он с горечью усмехнулся. — Я потерял его через считаные минуты после того, как впервые в жизни увидел!

— Ты ему не сказал?

Он покачал головой:

— Нет, но… Это продолжалось буквально одно мгновение, очень короткое, но мне показалось — Джереми меня узнал. Было что-то… Какая-то ниточка, которая протянулась от него ко мне. Возможно, я это только вообразил, потому что мне хотелось увидеть что-то подобное, но… Впрочем, сейчас это уже не имеет значения, не так ли?

— Для Джереми, безусловно, нет, но для тебя… Для тебя это имеет значение.

— В любом случае я рад, что ничего ему не сказал. Ему было бы тяжело узнать, что незнакомец, который пытается разрушить его семью, — его родной брат.

— Доусон, — мягко возразила Амелия, — когда мы с тобой познакомились, я уже давно не была женой Джереми. Больше того, я считала, что он умер. Неужели тебя так волнует, что я и он… что он и я…

— Что он получил тебя первым? Да, меня это волнует. Но не в том смысле, в каком ты подумала.

— А в каком смысле тебя это волнует?

— Ты думаешь, что я воспринимаю это как сексуальное соревнование. Что я боюсь — ты сравниваешь меня и его… Но дело вовсе не в этом.

— Тогда в чем же?

— В том, что я вообще тебя захотел.

— В то время как я должна была быть, э-э… тебе безразлична? Не возжелай жены ближнего своего?

— Что-то вроде того.

Амелия слабо улыбнулась.

— Думаю, мы оба можем простить себя за то, что нас потянуло друг к другу.

— Ты можешь себе простить, потому что ничего не знала о моих, гм-м… родственных связях. Но я-то знал!.. — Тут Доусон невольно подумал, что они обсуждают как раз то, что не собирались обсуждать. Во всяком случае, он не собирался, но останавливаться было уже поздно. Сказав «а», нужно было говорить и «б»…

— Джереми был не единственным препятствием, — сказал он хмуро. — И не самым важным, если на то пошло.

— Ты имеешь в виду свое родство с Карлом?

— Да. Оно могло оказаться для тебя по-настоящему губительным.

— Гм-м… — Амелия задумчиво поджала губы. — В таком случае мне, пожалуй, придется отказаться от моих детей. Сдать их в приют, отправить на усыновление…

— Что за чушь ты говоришь, Амелия?

— Почему — чушь? Ведь если следовать твоей логике, Хантер и Грант тоже могут причинить мне много горя, ведь они — прямые потомки Карла, а ты сам сказал, что характер передается через поколение. Следовательно, они для меня еще опаснее, чем ты. Иными словами, если я должна отказаться от тебя только потому, что ты — сын Карла, мне тем более нужно отказаться от…

— Ерунда!

— То же самое я хотела сказать тебе.

Поднявшись с дивана, Амелия обогнула журнальный столик и опустилась на колени перед его креслом. Доусон попытался подняться, но она решительным толчком усадила его обратно.

— Нет, приятель, сначала выслушай, что́ я скажу! — строго сказала она. — Потом можешь делать все, что угодно, но сначала выслушай. Я не хочу всю жизнь жалеть, что дала тебе уйти, не сказав этих слов… и гадать, что было бы, если бы я их сказала.

— Говори. — Доусон нехотя кивнул, и Амелия мягким движением положила руки ему на грудь, словно заранее убеждая в серьезности того, что она собиралась заявить.

— После того как мой брак с Джереми прекратил свое существование, я и представить себе не могла, что в моей жизни появится другой человек. Мне казалось, я больше никогда не буду хотеть, чтобы мужчина — любой мужчина — прикасался ко мне… Ты знаешь почему. Я была абсолютно уверена, что никогда не испытаю ничего даже отдаленно напоминающее желание.

Но несколько месяцев спустя, когда мои раны слегка затянулись, я стала все чаще чувствовать себя… одиноко. Правда, мои дети почти все время были со мной, но они не могли заполнить эту зияющую пустоту. И мне стало ясно, насколько глупо с моей стороны было полагать, будто я сумею прожить остаток своей жизни в одиночестве. Наверное, так уж я устроена: мне просто необходимо брать и давать. Воздержание не для меня. Нет, я имею в виду не секс, точнее — не только секс… Эмоциональная близость с человеком, который бы меня понимал и любил, для меня гораздо важнее. Только такую жизнь я считаю полноценной, и к ней я снова стала стремиться.

Со временем я даже стала допускать мысль о том, что когда-нибудь на моем пути снова появится мужчина, который сумеет разбудить мои чувства и желания и с которым я смогу осуществить свою мечту и добиться того, чего так и не дал мне брак с Джереми. С каждым днем подобная возможность казалась мне все привлекательнее, но я не торопилась. Во всяком случае, я не собиралась сама искать своего мужчину — он должен был сам найти меня, и я готова была ждать.

Разумеется, я понятия не имела, каким будет его характер, кем он будет работать, как выглядеть, чем увлекаться. Я не знала всего этого, пока не встретила тебя. — Посмотрев ему в глаза, Амелия провела по его губам кончиком пальца. — Сначала я тебя боялась и одновременно очень на тебя сердилась за то, что ты за мной подглядывал. Но в то же время я думала, чувствовала: «Это он. Он пришел, он здесь, и он — гораздо лучше, чем я надеялась!» — Амелия слегка пожала плечами и отвела взгляд. — Вот все, что я хотела сказать…

Доусон был слишком взволнован ее словами, чтобы что-то ответить. Некоторое время он задумчиво теребил прядь ее волос и наконец сказал:

— Еще никто и никогда не говорил со мной столь откровенно, в особенности о своих сокровенных мыслях и переживаниях. Ты — удивительная женщина, Амелия…

— Судя по твоей интонации, есть какое-то «но»…

— Не «но», а «и»… — Он поднялся и заставил встать ее. — Ты — удивительная, неповторимая, и на этот раз мы не станем бояться друг друга…

В спальне Доусон откинул в сторону покрывало с кровати, потом повернулся к Амелии, расстегнул и снял с нее блузку. Пока он пытался справиться с застежкой лифчика, Амелия расстегивала пуговицы на его рубашке. Наконец они прильнули друг к другу и долго стояли, крепко обнявшись. Этого было достаточно, чтобы наслаждаться близостью, прикосновением обнаженных тел и постепенно нарастающим возбуждением. Доусон первым осмелился нарушить их молчание. Он пробормотал:

— Надеюсь, ты не возражаешь, когда у мужчины волосы на груди?..

— Возражаю?.. — Она потерлась лицом о густую поросль, покрывавшую его грудь. — Нисколько. Напротив, мне очень нравится.

Да сегодняшнего дня Доусон и не подозревал, что бицепс тоже может быть эрогенной зоной. Но когда Амелия игриво сжала зубами кожу чуть ниже его плеча, он почувствовал, как его тело словно пронзила молния. Его руки сами нашли застежку ее юбки, и вот она уже соскользнула на пол. В свою очередь Амелия расстегнула его джинсы и потянула вниз вместе с бельем. Когда оба полностью освободились от одежды, Доусон слегка качнулся вперед и, толкнув ее средней частью тела, улыбнулся:

— Ты, конечно, настоящая леди и не будешь это обсуждать… И все-таки я просил бы тебя обратить внимание, что я уже готов.

Но она не просто обратила внимание — она начала действовать. Доусон не без труда удержал ее от того, чтобы довести дело до конца. Ласки, которыми она осыпа́ла его возбужденную плоть, едва не привели его к разрядке, и ему понадобились вся сила воли и все самообладание, чтобы не допустить этого. То бранясь, то бессвязно выкрикивая какие-то ласковые слова, он заставил ее подняться и поцеловал, проникнув языком глубоко в рот, который подарил ему несколько мгновений сказочного блаженства.

Потом они перебрались на кровать, и Доусон, положив голову ей на грудь, прошептал:

— Это что-то потрясающее!..

— Что именно? — не поняла Амелия. Но Доусон уже начал действовать языком и губами, чтобы показать ей — что.

— Когда я в первый раз увидел тебя на пляже…

— А-а… — негромко простонала Амелия. — Я так и знала, что ты заметишь!..

— Я знал, что ты знала, но… ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, когда задувал ветерок, я просто умирал от желания увидеть их как сейчас… — И он сжал зубами ее отвердевший сосок.

— Я очень старалась никого не шокировать…

— А я мечтал об урагане и представлял себе это… — Доусон снова коснулся губами ее соска, потом стал ласкать грудь. Он продолжал любовную игру до тех пор, пока оба не потеряли всякое представление о том, кого она возбуждает больше: Амелию или его самого. Оба тяжело дышали, обоим не терпелось перейти к самому главному, и Доусон оттягивал решающий момент буквально из последних сил. Его губы двинулись по ее животу вниз, ненадолго задержавшись в окрестностях пупочной впадинки.

— Превосходный вид, — заметил Доусон, ненадолго приподняв голову.

— Спасибо.

Его рука скользнула по ее животу и остановилась, наткнувшись на едва заметный беловатый след на коже.

— Что это?

— Растяжка. На память о Гранте.

— А это? — Он коснулся второй растяжки на границе живота и бедра.

— То же самое.

Доусон ухмыльнулся.

— Почему-то меня это не удивляет. Он у тебя крупный парень. — Его пальцы скользнули вдоль тонкого шрама, который был едва различим под мягкой растительностью лобка.

— Это?..

— Это кесарево. Хантер никак не хотел… рождаться, и… — Амелия не договорила, потому что Доусон опустил голову, и его горячий, упругий язык мягко поцеловал едва заметный рубец. Реакция Амелии оказалась именно такой, как рассчитывал Доусон. Раздвинув ноги, она слегка изогнулась в пояснице и обеими руками надавила ему на затылок, направляя ниже, туда, где ей было приятнее всего. Доусон в свою очередь увеличил темп; теперь его язык двигался вдвое быстрее, что, в сочетании с нарастающим давлением, очень скоро привело Амелию к взрывному оргазму.

Пока она приходила в себя, Доусон приподнялся на руках, с нежностью вглядываясь в ее лицо. Через минуту Амелия открыла глаза и мечтательно улыбнулась:

— Ох, Доусон!..

Он поцеловал ее в губы.

— Я хочу тебе кое в чем признаться, можно?

Она кивнула.

— Я много раз представлял, как делаю это с тобой. Именно это.

— Откровенность за откровенность, Доусон. — Амелия слегка приподняла голову. — Я сама частенько мечтала о том же…

Они улыбнулись друг другу, потом Доусон устроился между ее раздвинутыми бедрами и проник в ее лоно — не глубоко, но достаточно, чтобы с его губ сорвался стон наслаждения.

— О-о-о-о… как приятно!

— А что еще ты представлял? — спросила она.

— Стремительный и яростный секс. Стоя. У стены. Нет, постой, ведь это было на самом деле!.. А я-то думал, что это мне приснилось.

Она негромко засмеялась, и Доусон не столько услышал, сколько почувствовал этот смех, который волной прокатился по ее телу и отозвался мощной пульсацией в его пенисе. И снова ему пришлось приложить огромное усилие, чтобы сдержаться, чтобы не войти в нее до конца. Потом он почувствовал, как ее пальцы скользнули вдоль его спины, остановившись у са́мого основания позвоночника.

— А еще? Что еще ты воображал, пока был один? — Ее голос был таким же мягким и сексуальным, как прикосновения ее пальцев.

— Еще я воображал, как ты берешь у меня в рот… Ах, черт, ведь ты и это делала! Или это была галлюцинация?

— Значит, у меня была такая же галлюцинация, — шепнула она.

— А может, наши фантазии просто иногда сбываются?

— Конечно! И не иногда, а достаточно часто.

Доусон нарочито развратно ухмыльнулся, и Амелия ответила тем же.

— Ну а как насчет других фантазий? — поддразнила она. — Или ты не в состоянии придумать ничего, кроме минета и секса у стены? Позор, мистер Скотт, ведь вы — журналист, писатель. Не ожидала, что у вас окажется такое убогое воображение!

— Черт возьми, мы же только начали, у нас еще все впереди! — Просунув руки ей под ягодицы, он заставил Амелию слегка приподняться. — Только давай не будем торопиться. Вот так… Не спеша…

И он снова поцеловал ее, одновременно погружаясь все глубже. Так же медленно Доусон вышел, потом снова двинулся вперед. Отступил. Атаковал. Снова отступил. Задыхаясь от желания, Амелия негромко застонала, потом прерывистым шепотом произнесла его имя.

— А как… как ты назовешь эту твою фантазию?..

Вместо ответа Доусон полностью погрузился в нее, задержался на мгновение и, целуя Амелию, прошептал:

— Любовью… Как же еще?

* * *

Она лежала на боку, спиной к нему. Ее переполняло довольство, ощущение наполненности и… счастья. Да, счастья!.. Такой счастливой Амелия не чувствовала себя уже очень давно. Может быть, вообще никогда. С наслаждением потянувшись, она согнула ногу и провела босой ступней по его голени.

— А знаешь, что мне больше всего в тебе понравилось? — не оборачиваясь, спросила она.

— Как это — что? — Доусон прижал свой пенис к ее ягодицам. — Конечно же, моя непревзойденная плоть! Как ты, наверное, заметила, Доусон-младший довольно велик. Иногда я сам стесняюсь его размеров.

Амелия рассмеялась.

— А вот и нет, хвастунишка!

— Нет?! — Его голос звучал раздосадованно и даже немного обиженно, и она снова рассмеялась.

— Нет. Больше всего мне понравились твои зубы. Особенно передний, который растет немного криво.

— Чувствую, придется мне обратиться к ортодонту, — притворно вздохнул Доусон. — И выложить кругленькую сумму за керамическую коронку.

— Не вздумай! Он очень… сексуальный.

— Правда? — с надеждой спросил он.

— Честное скаутское.

— В таком случае… в таком случае я рад, что ты так думаешь.

— И еще — твои руки.

— Они тоже сексуальные?

— Они по-мужски большие, сильные и умелые. И, конечно, сексуальные.

— Понятно. — Доусон жестом собственника положил ладонь ей на грудь, и Амелия тихонечко вздохнула от счастья.

— Как ты думаешь, сегодня ночью ты сможешь уснуть?

— Ну, если наши недавние упражнения не помогут мне уснуть, я уж и не знаю, что поможет. — Он игриво укусил ее за плечо. — Кто мог знать, что ты такая… ненасытная?

В ответ Амелия шутливо толкнула его локтем в ребра. Она заметила, что Доусон ушел от ответа, и повторила вопрос.

— Уснуть? Не знаю. Может быть… — Она почувствовала, как он пожал плечами.

— Ты рассказал мне о том, что́ не давало тебе покоя. И теперь, когда ты выговорился…

— Посмотрим. — Доусон обнял ее за плечи. — Просто лежать рядом с тобой — одно это должно помочь мне лучше всяких лекарств.

— Ну вот, еще одна фантазия исполнилась, — сонно пробормотала Амелия. — На самом деле я мечтала спать с тобой в одной постели.

— Всего лишь спать?

— Да.

— Ну, это вряд ли…

— Что ты имеешь в виду?

Его руки — сильные, но удивительно нежные — опустились ей на живот, потянули назад и заставили в очередной раз раскрыться. Спустя несколько секунд он снова был внутри ее. Надежно удерживая Амелию, Доусон начал ритмично двигаться, в нарочито непристойных выражениях описывая, что он чувствует и какое наслаждение получает, когда ласкает ее пальцами и языком. В какой-то момент Амелия с удивлением поняла, что он больше не бранится, а цитирует стихи известных поэтов — выбирая, впрочем, самые эротичные фрагменты. Когда оба оказались на грани очередного взрыва, его голос сделался таким хриплым, что она почти не разбирала произносимых им слов. Его прерывистое, горячее дыхание обжигало ей шею и затылок. Потом она услышала, как он просит:

— Сожми меня! Сильнее!

В следующую секунду его тело напряглось, а каждое движение сопровождалось коротким, хриплым вскриком мужчины, который испытывает не только физическую, но и полную эмоциональную разрядку. Он обмяк и вытянулся рядом с ней; его руки по-прежнему обнимали ее за талию, а губы шептали ее имя как благословение.

Она слушала его голос, пока не уснула, но и во сне ей чудилось, что она слышит, как Доусон зовет ее по имени — Амелия, Амелия!..

Когда несколько часов спустя она проснулась, то сразу почувствовала, что ей не хватает его тепла, звука его дыхания, тяжести его руки на плече.

Приподнявшись на локте, Амелия сонно огляделась по сторонам:

— Доусон?.. Где ты?..

Но в комнате никого не было.

Глава 30

В конце концов Хедли все же удалось уговорить Еву поехать в отель, чтобы немного отдохнуть и поспать «в человеческих условиях», как он выразился. Его состояние значительно улучшилось, Карл больше ему не угрожал, поэтому Хедли считал — ей вовсе незачем проводить еще одну ночь на неудобной раскладушке в его палате.

— Впрочем, услал я ее не поэтому, — сказал он Доусону. — А почему — ты знаешь…

Доусон кивнул:

— Да, знаю. Я тоже приехал пораньше, чтобы вокруг было поменьше людей, и… ну и так далее.

Опершись руками на спинку стула, за которым он стоял, Доусон многозначительно посмотрел на крестного.

— Это ты просил Кнуца не убивать Карла без крайней необходимости?

— Да.

— Тем не менее он был тяжело ранен. Кровотечение, во всяком случае, было довольно сильным.

— Не так уж тяжело, — отмахнулся Хедли. — Одна пуля попала ему в правое плечо, задев верхушку легкого. Ему вставили дренажную трубку, так что дышать он может. Вторая пуля попало в колено… Правда, Карл уже стар, и это тоже приходится учитывать, но мне сказали, что операцию он перенес сравнительно легко. Еще несколько дней Карл пролежит здесь, но как только он немного оправится, его сразу переведут в тюремную больницу и начнут следствие.

На протяжении нескольких секунд Хедли и Доусон пристально смотрели друг на друга. Наконец журналист сказал:

— Мы не можем этого допустить.

— Ты можешь, я — нет, — уточнил Хедли.

— Я тоже не могу.

— Доусон, ты…

— Не могу и не хочу, — упрямо повторил Доусон.

Должно быть, Хедли почувствовал, что крестник настроен решительно и отступать не намерен, поскольку кивнул (правда — с явной неохотой).

— Я тут прикинул, как нам лучше это сделать. Карла охраняют несколько маршалов. Нас к нему не пустят, во всяком случае — с оружием, но я кое-что придумал.

Доусон внимательно выслушал предложение Хедли, немного подумал и кивнул.

— Думаю, я смогу это сделать.

— Имей в виду, нам это с рук не сойдет, — еще раз предупредил Хедли.

— Скорее всего — нет, и тем не менее…

Хедли еще некоторое время пристально разглядывал Доусона и все-таки решился.

— Ладно, — сказал он. — Перво-наперво тебе нужно вытащить у меня из руки эту штуку… — И Хедли показал на трубку торчащей из вены капельницы, которая для пущей надежности была укреплена несколькими витками пластыря. — Давай действуй, только осторожнее.

С капельницей Доусон справился быстро, а вот пересадить крестного в кресло на колесиках, которое тот вытребовал для себя накануне, оказалось труднее, чем он думал. Правда, Хедли с каждым днем чувствовал себя все лучше и уже мог кое-как владеть руками, но большие нагрузки все еще были ему не по плечу. Как бы там ни было, минут через пять Доусон уже ввозил кресло, в котором восседал крестный, в кабину больничного лифта.

В замкнутом пространстве лифтовой кабины дыхание Хедли казалось Доусону особенно громким и тяжелым. Свет флуоресцентной лампы под потолком делал покрытое испариной лицо старого агента неестественно бледным, и Доусон, не удержавшись, спросил, как он себя чувствует.

— Все в порядке, — коротко ответил Хедли.

— Если хочешь, мы можем отдохнуть минут пять. Или вообще отложить наше дело до завтра.

Хедли покачал головой:

— Я не знаю, когда его переведут в тюремный госпиталь. Другого шанса у нас может не быть, так что лучше сделать все сегодня.

Кабина лифта остановилась, двери открылись, и Доусон увидел перед собой слабо освещенный коридор.

— Предоставь маршалов мне, я разберусь, — успел шепнуть ему Хедли.

Перед дверью палаты Карла действительно дежурили два сотрудника маршальской службы. Увидев приближающихся Доусона и Хедли, они посмотрели на них с любопытством.

— Доброе утро, джентльмены, — проговорил Хедли властно. — Я — специальный агент ФБР Гэри Хедли. Мне нужно задать задержанному несколько вопросов.

Маршалы недоуменно переглянулись, потом один из них сказал:

— Но, сэр… состояние задержанного все еще очень серьезное, и…

— Вот именно, — с нажимом сказал Хедли. — Он может умереть каждую минуту. Именно поэтому мне необходимо допросить его сейчас, пока у нас еще есть такая возможность.

— А где старший агент Кнуц?

Хедли с трудом пожал плечами:

— Кнуц по уши зарылся в бумажки, так что… Собственно говоря, именно поэтому он и поручил мне провести этот допрос.

— Простите, сэр, но вы и сами выглядите, гм-м… не лучшим образом. Вы уверены, что справитесь?

Хедли бросил на маршала такой негодующий взгляд, что тот немедленно стушевался.

— А как насчет него? — Второй охранник кивнул в сторону Доусона.

— Это мистер Доусон Скотт. Тот самый, которого Карл Уингерт пытался взять в заложники вчера вечером.

— Мы знаем, кто он такой, но… Санкционировано ли его присутствие при допросе задержанного? И кем?

— Мной санкционировано. — Хедли широко улыбнулся. — Во-первых, как вы сами видите, я использую мистера Скотта как курьера… Ну а во-вторых, он сразу разоблачит Карла, если тот начнет выдумывать.

Маршалы снова переглянулись; в их взглядах читалась неуверенность. Немного поколебавшись, старший из них все-таки решился:

— Извините, сэр, но я не могу пропустить вас к задержанному без…

— …Без разрешения руководства?

Охранник кивнул.

— О’кей. — Мобильный телефон лежал у Хедли на коленях, и сейчас он кивком показал на него. — Телефон министра юстиции США запрограммирован у меня на кнопку под цифрой восемь. Позвоните ему, разбудите его и скажите, что вы не разрешаете мне допросить преступника, за которым лично я и все Министерство юстиции безуспешно гонялись больше сорока лет. — Хедли кротко улыбнулся и добавил: — Думаю, министр будет чертовски рад вашему звонку.

Маршалу потребовалось всего три секунды, чтобы принять окончательное решение. С уважением покосившись на телефон, в памяти которого хранился номер самого́ министра, он спросил:

— Вы вооружены, сэр?

— Да. У меня в члене дренажный катетер, через который моча стекает в специальный мешок. Можете сами убедиться. — И он снова кивком показал на свои колени, прикрытые лишь тонким больничным халатом.

— Думаю, в этом нет необходимости. — Маршал натянуто улыбнулся.

— Знаешь, сынок, даже если бы у меня было оружие, я бы не смог им воспользоваться — я только вчера начал понемногу шевелить руками.

Тем временем второй маршал сноровисто ощупал Доусона.

— Все в порядке, — доложил он.

Первый охранник отворил дверь, и Доусон вкатил кресло Хедли в палату, где лежал Карл Уингерт, опутанный трубками и проводами и пристегнутый к раме кровати стальными наручниками. Глаза Карла были закрыты. Он спал или был без сознания и не отреагировал, даже когда Хедли, которого Доусон подвез вплотную к изголовью кровати, позвал его по имени. Тогда агент велел своему спутнику толкнуть Карла, что тот и сделал, не без удовольствия ткнув последнего в подвешенную на растяжках раненую ногу. Только после этого Карл застонал и приоткрыл глаза. Впрочем, стоило ему увидеть, кто стоит рядом с ним, как его глаза широко распахнулись, а из горла вырвался какой-то сдавленный хрип. Он даже сделал попытку отстраниться, но не слишком преуспел.

Доусон в свою очередь и сам едва не попятился — таким сильным было отвращение, которое он испытал, снова оказавшись так близко от Карла. К горлу подкатила тошнота, а в ушах зашумело. Этот шум заглушал даже гудение, попискивание и бульканье различных медицинских аппаратов и капельниц, к которым тело Карла было подсоединено посредством многочисленных трубок и кабелей, свивавшихся на полу под кроватью в неаккуратный клубок — совсем как в палате Хедли.

Карл первым нарушил молчание.

— Так-так… — проговорил он, слегка повернув голову, чтобы посмотреть на Хедли. — Наконец-то мы встретились. — Его взгляд упал на инвалидное кресло. — Надо сказать, что во плоти ты не так грозен, — добавил Карл слабым голосом.

— Ты тоже.

— Я знавал и лучшие деньки.

— А я — нет.

— Можешь записать себе очко, Хедли. Сегодня твой верх.

Хедли покачал головой:

— Ты стареешь, Карл. И ты уже не так ловок и хитер, как раньше.

— Можно подумать, я этого не знаю… — Его голос неожиданно прозвучал довольно мягко и мелодично, на мгновение напомнив Доусону Берни.

— Сильно болит?

— Еще как болит! Просто живого места нет!

— Это хорошо.

— Почему… почему они не застрелили меня?

— Потому что я приказал взять тебя живым.

— Интересно, зачем я тебе понадобился? — Карл хитро улыбнулся, потом перевел взгляд на Доусона, который внимательно изучал клубок трубок и проводов под кроватью: — Ну, как оно тебе, парень? Нравится?..

Оторвав взгляд от путаницы пластиковых трубок, Доусон посмотрел на Карла:

— Что именно?

— Трахать жену своего покойного брата, вот что!

От Доусона потребовались вся его выдержка, все его самообладание, чтобы не броситься на этого мерзавца и не схватить за горло. Медленно сосчитав до десяти, он наклонился к самому лицу Карла:

— Ты бросил меня умирать!

— А на кой черт ты мне был нужен? Я возненавидел тебя еще до того, как ты родился. Это все Флора виновата — она могла забеременеть буквально от сквозняка. В результате я сначала потратил несколько часов, пытаясь вытащить тебя из материнской утробы, а потом… Когда ты родился, ты был похож на уродливую маленькую обезьянку, да к тому же — полудохлую. Конечно, я тебя бросил!

— Ты отнял у Флоры ее ребенка.

— Я сказал ей, что ты родился мертвым и что будет гораздо лучше, если она тебя так и не увидит. Ну и пока она не очухалась, я запихал тебя в какую-то щель в полу. Ты действительно был полудохлым и даже не закричал, что оказалось весьма кстати. Флора ни о чем не догадалась.

Доусон только головой покачал. Ему с самого начала было хорошо известно, что Карл далеко не ангел, но до сегодняшнего дня он и представить себе не мог, насколько бессердечным, эгоистичным и жестоким он был на самом деле.

— Как… как ты мог так поступить? — спросил Доусон срывающимся голосом.

— Как? — Карл злобно усмехнулся. — Да очень просто!.. Ты, помнится, сказал, что Хедли все равно будет смеяться последним… Так вот, это не так. Последнее слово все равно останется за мной. — Он окинул Доусона ненавидящим взглядом. — Ты не мой сын.

На мгновение Доусон даже перестал дышать, потом спросил внезапно севшим голосом:

— Что-о?!

— Что слышал. Теперь только Бог знает, от кого в тот раз залетела Флора. Это мог быть любой из моих людей. Кто именно, я не знаю, да и знать не хочу.

— Ты лжешь, — вмешался Хедли. — Я изучил Флору так же хорошо, как тебя. Конечно, это звучит странно, но она любила тебя, зарвавшегося придурка, и готова была пойти за тобой куда угодно. Хоть в ад. Маловероятно, что она спала с кем попало.

— Она и не спала с кем попало, а только с теми, с кем я приказывал.

Хедли и Доусон переглянулись, пораженные как небрежностью, с которой было сделано это заявление, так и тем, что́ оно подразумевало.

— Господи Иисусе!.. — прошипел Хедли сквозь зубы.

А Доусон и вовсе не находил слов. Пережитое им потрясение было столь сильным, что он никак не мог решить, что́ он должен сейчас чувствовать — облегчение, торжество или отвращение. Что ему делать — прыгать от радости или оплакивать Флору, которой пришлось пройти через подобное унижение.

— Иногда я позволял своим парням позабавиться с ней, чтобы, так сказать, снять стресс после опасной операции, — как ни в чем не бывало продолжал Карл. — А иногда я отдавал ее кому-то из них в качестве награды. Насколько я могу судить, Флора зачала тебя как раз тогда, когда после удачного налета трое или четверо моих единомышленников…

— Заткнись!

Но гнев Доусона, казалось, только позабавил Карла.

— Навряд ли даже сама Флора знала, кто твой настоящий отец, — сказал он. — Мне, во всяком случае, она ничего такого не говорила. Если у нее и были какие-то предположения на этот счет, то она держала их при себе. Или, может быть, записывала в этот свой глупый дневник.

— В дневник? — Доусон поморщился.

— Эта хитрая гадина много лет вела дневник! — прорычал Карл. — И прятала его от меня — знала, что ей не поздоровится, если я его найду! Она так и сдохла — с тетрадкой и карандашом в руках. Твои люди, наверное, уже выкопали ее труп?.. — обратился он к Хедли. — Дневник должен быть рядом с ней — я бросил его в могилу прежде чем закидать землей. Наверное, вам будет интересно его читать… а может, и нет. Флора была малограмотна и не умела верно выражать свои мысли.

И Доусону, и Хедли было совершенно очевидно, что Карл просто наслаждается этим разговором — и собой. Он намеренно дразнил их, провоцировал и при этом внимательно наблюдал за их реакцией, надеясь вызвать взрыв гнева, но Доусон не хотел доставить ему этого удовольствия. Что касалось Хедли, то он и вовсе оставался непоколебим, как скала.

— Ну, с меня хватит; я слышал достаточно, — сказал Доусон крестному. — А ты?

— Мне хватило и Голденбранча. С тех пор я не переношу этого типа.

— Тогда, может быть, приступим?.. — Доусон уже некоторое время вертел в руках клубок трубок и проводов, которые он поднял с пола. Сейчас он отделил от него одну прозрачную трубочку, по которой в вену Карла поступала какая-то жидкость. — Как тебе кажется, ты справишься? — спросил Доусон задумчиво.

— Левая рука почти полностью восстановилась. Большого и указательного пальцев мне вполне хватит, — ответил Хедли, и Доусон дважды обернул трубку капельницы вокруг его большого пальца, чтобы крестному было удобнее.

Казалось, однако, что все эти зловещие приготовления нисколько не пугают Карла. Напротив, он беззаботно рассмеялся.

— Просто удивительно, агент Хедли, как легко заставить тебя действовать именно так, как нужно мне!

— Что ты имеешь в виду?

— Я всегда знал: ты не успокоишься, пока не увидишь меня мертвым. Когда меня поместили в эту палату, я почти не сомневался: ты явишься сюда, чтобы меня прикончить. И вот ты здесь — собираешься обрезать мне провода или пережать капельницу… или что́ ты там еще задумал… — Карл приподнял голову, насколько ему позволяло забинтованное плечо, и послал Хедли воздушный поцелуй. — Огромное тебе спасибо, агент Хедли! Извини, что приходится благодарить заранее, потому что потом мне будет уже все равно, но… Собственно говоря, мне и сейчас все равно.

— Ну, вот и славно! — И Хедли коротким движением вырвал трубку капельницы из-под кожуха аппарата, к которому она была подсоединена. А еще мгновение спустя дверь палаты с треском распахнулась, и внутрь ворвались оба маршала. Один из них громко выкрикнул имя Хедли. Следом вбежала Амелия с искаженным от страха лицом:

— Доусон, нет!!!

Хедли даже не обернулся. Он продолжал неподвижно сидеть в своем инвалидном кресле, держа в руках оборванный конец тонкой пластиковой трубки. Сам Карл дергался на кровати, в ужасе выпучив глаза и жадно хватая ртом воздух. Немая сцена продолжалась несколько секунд, потом лицо Карла удивленно вытянулось.

— Я… Ничего не произошло? — растерянно спросил он.

— Конечно, ничего, — холодно ответил Доусон и, вынув трубку из пальцев Хедли, стал наматывать ее на кулак, пока из клубка на полу не показался ее второй конец. — Видишь, она ни к чему не подсоединена. — Он покачал свободными концами трубки перед лицом Карла. — Медсестры часто ленятся и не убирают капельницы, которые больше не используются, а это небезопасно. Страшно подумать, что́ могло бы случиться, если бы кто-то по ошибке вырвал трубку, которая помогает тебе дышать!

Карл, не в силах оправиться от ужаса, перевел взгляд на Хедли. Агент холодно улыбнулся.

— Ах, Карл, Карл, ты и впрямь постарел и поглупел! Неужели ты действительно думал, что я убью тебя и тем самым лишу себя удовольствия следить за тем, как ты годами будешь гнить в одиночной камере в тюрьме? — Хедли покачал головой. — Нет, дорогой мой, я не поступил бы так и за все сокровища мира. Смерть для таких, как ты, — слишком легкий выход.

Эпилог

Стекла в машине были опущены, и в окна врывался соленый морской воздух. Прибой был слабым, как часто бывает ранним утром; безоблачное голубое небо обещало тихий погожий денек.

Подъезжая к коттеджу Амелии, Доусон невольно бросил взгляд на дом, который под именем Берни когда-то занимал Карл Уингерт. Впрочем, этот взгляд был очень коротким — большего убийца не заслуживал, и Доусон почти сразу о нем забыл. У него и без этого было о чем подумать.

Доусон был уверен, что в этот ранний час Амелия и дети еще спят, но когда он вышел из машины, то увидел на пляже ее одинокую фигуру. Амелия медленно шла вдоль линии прибоя, держа в руках легкие пляжные туфли. Как обычно, на ней были просторные хлопчатобумажные брюки из тонкой полупрозрачной ткани и легкий топик, в котором она, скорее всего, спала. Волосы Амелии были небрежно собраны на макушке в узел, и Доусон невольно подумал, что еще никогда она не казалась ему такой красивой и желанной.

Он уже преодолел половину разделявшего их расстояния, когда Амелия его заметила. Выронив сандалии, она бросилась к нему. Доусон раскрыл ей объятия, Амелия с разбега повисла у него на шее, и они поцеловались. Этот поцелуй длился очень долго, и только острая нехватка воздуха заставила их оторваться друг от друга. Они не разжали объятий, словно стараясь убедить друг друга: десятидневная разлука позади, и они снова вместе.

— Ну, как все прошло? — спросила Амелия, обвив его шею руками и слегка отклонив назад голову. — Все в порядке?

— Все нормально, если не считать того, что в сентябре в Северной Дакоте уже довольно холодно. В один из дней, под утро, случились уже самые настоящие заморозки.

Амелия небрежным движением убрала с лица выбившуюся из узла на макушке прядь волос и положила ладони ему на грудь.

— Как все прошло? — повторила она свой вопрос несколько иным тоном, и Доусон кивнул.

— Все хорошо, — мягко ответил он. — Они — чудесные люди, настоящая соль земли. Американский флаг на флагштоке перед домом, тушеное мясо на обед, и повсюду — фотографии Хокинса. Они хотели знать, как все было…

Вскоре после возвращения из Афганистана Доусон получил от родителей капрала Хокинса письмо, в котором они просили его связаться с ними, чтобы поговорить о своем сыне и о его последних часах. Впоследствии они прислали ему еще несколько бумажных и электронных писем, а также оставили с полдюжины сообщений на голосовой почте. «Он очень хорошо отзывался о вас, мистер Скотт. Пожалуйста, позвоните нам».

Но Доусон никак не мог решиться на этот звонок. Только после откровенного разговора с Амелией смерть капрала Хокинса перестала быть для него запретной темой. Теперь он мог думать и говорить об этом и не чувствовать мертвящего ужаса, тоски и безысходности, которые неотступно преследовали его раньше. Вот почему сразу после того, как Доусон сопроводил Хедли и Еву обратно в Вашингтон, он заказал билет на самолет до Северной Дакоты.

— Его родители очень подробно рассказали мне о нем, о его детстве, характере, увлечениях, привычках. Я также познакомился с его братом, двумя сестрами, полудюжиной племянников и племянниц и прочими родственниками. Мне показали его бейсбольные призы и награды, а также фотографии со школьного выпускного вечера. Конечно, говорить обо всем этом было тяжело и им, и мне, и в то же время мы чувствовали, как боль понемногу отступает.

— Расскажи и мне, — попросила Амелия, вставая на цыпочки и целуя его. — Я должна знать. Кстати, как ты теперь спишь?.. Лучше?

— Вот уже две ночи подряд спал глубоко и почти безмятежно.

Она улыбнулась:

— Это же здорово!

— И все благодаря тебе.

Правда, в Вашингтоне Доусон несколько раз побывал у психотерапевта, однако продолжал считать, что главную роль в его исцелении сыграла все-таки Амелия — ее любовь, ее вера в него, а вовсе не усилия дряхлого старичка семитской наружности, стены кабинета которого были сплошь увешаны грамотами и дипломами.

— Как там Хедли и Ева? — поинтересовалась она.

— Хедли с каждым днем чувствует себя все лучше. ФБР хотело отложить его отставку до тех пор, пока дело Карла не будет окончательно закрыто, но на это, по-видимому, потребуется немало времени, поэтому Хедли отказался и ушел на пенсию.

— Вот не ожидала!.. — удивленно проговорила Амелия.

— Я тоже не ожидал. Но Хедли объяснил мне, что для себя он закрыл дело Карла еще в больнице, когда увидел, как тот мечется на кровати, бранится на чем свет стоит и умоляет его прикончить.

Амелия прижалась головой к груди Доусона.

— В тот день, когда я проснулась и увидела, что тебя нет, я подумала…

Он кивнул:

— Карл подумал то же самое, а мы этого и добивались. Он должен был думать, что мы пришли расправиться с ним, но для него это было бы благом. Хедли же хотел только одного: встретиться лицом к лицу с человеком, за которым он гонялся всю жизнь. Встретиться и одержать над ним моральную победу. На меньшее Хедли никогда бы не согласился. Для него это было очень важно, и я решил помочь…

— Для тебя, я думаю, тоже.

— Ты хорошо меня изучила.

В ответ Амелия поцеловала его в шею и сказала:

— Значит, Хедли отказался от предложения ФБР без всяких сожалений?

— Ну, почти… — признался Доусон. — Впрочем, ему помогла Ева. Она пообещала, что если он останется на службе, то она каждый день будет подмешивать ему в еду «Виагру», а потом — отказывать в близости.

— Боюсь, что именно так она бы и поступила. Ева такая женщина — ей хватит решимости и на это, и на многое другое.

— Совершенно с тобой согласен. Кстати, они приглашали нас на День благодарения… — Доусон нежно погладил Амелию по волосам. — Но что это мы все обо мне да обо мне? Как твоя поездка в Канзас?

— Поминальная служба была очень трогательной. К сожалению, я не могла там задержаться — мне не хотелось оставлять детей у Меткалфов больше, чем на одну ночь.

— Наверное, родители Стеф были очень тронуты, что ты приехала?

Амелия кивнула.

— Они так и сказали. — Она потерлась щекой о его рубашку. — Знаешь, я очень рада, что Джереми признался в убийстве Стеф и ее родителям не пришлось присутствовать на судебных заседаниях. Для них это было бы очень тяжело… — Она немного поколебалась и добавила: — Я позаботилась, чтобы его кремировали.

Доусон взял ее лицо в ладони и заглянул в глаза.

— Нам с тобой предстоит многое забыть, Амелия.

— Я знаю.

— И мне не терпится поскорее начать…

— Мне тоже.

Они долго молчали, глядя друг на друга с любовью, пониманием и сочувствием. Амелия кивком указала на бывший коттедж Берни.

— Я думаю, тебе приятно будет узнать, что его дом продан. Вчера приезжали риелтор, который занимался продажей, и застройщик. Новый хозяин намерен разобрать его и построить новый, более удобный и современный дом, который он, вероятно, будет сдавать. Честно говоря, я рада, что это произошло, да еще так быстро, — добавила она. — Каждый раз, когда я случайно смотрю в ту сторону… — Не договорив, Амелия озадаченно посмотрела на него. — Ты, кажется, совсем не удивлен? — Она пристальнее вгляделась в выражение его лица. — Ах, вот оно в чем дело! Теперь мне все ясно!.. Это ты его купил?

Доусон кивнул.

— Я знал, что тебе будет тяжело на него смотреть, но продать свой коттедж и куда-то уехать ты вряд ли сможешь — он тебе слишком дорог. Единственным решением было избавиться от дома Берни раз и навсегда.

— Ты не должен был этого делать! — воскликнула Амелия. — Я хорошо представляю, сколько может стоить недвижимость на побережье! Ты, наверное, остался совсем без гроша, да еще у Хедли занял… — Она покачала головой. — Ах, Доусон, Доусон… Придется мне теперь о тебе заботиться — не могу же я допустить, чтобы ты голодал!

Доусон невольно улыбнулся:

— Родители оставили мне неплохое наследство — средства в доверительном фонде, которыми я ни разу не пользовался. Они лежали и лежали без дела, вот я и решил: будет только справедливо, если я возьму часть денег и потрачу их… на хорошее дело. Карл не был моим отцом, но он всю жизнь мучил мою мать, Флору, а когда я родился — обрек меня на смерть. Меньше всего мне хочется, чтобы что-то напоминало мне о нем, пока мы с тобой будем здесь…

Амелия хотела что-то возразить, но он властным жестом остановил ее:

— Дело сделано, и довольно об этом.

Она молча кивнула, потом снова посмотрела на него.

— А дневник Флоры… Его нашли?

— Да. И он на удивление хорошо сохранился — учитывая тамошнюю влажность. Хедли даже кое-что читал. Он обещал, что пришлет мне копию, когда эксперты закончат расшифровку записей. — Доусон печально улыбнулся. — У моей матери был очень плохой почерк, да и сырость все же сделала свое дело.

— А как насчет… — Амелия выжидательно уставилась на него, и Доусон пожал плечами:

— Пока никак. Я даже не уверен, хочется ли мне читать, что́ может быть там написано о… Может, когда-нибудь потом, но сейчас мне просто не хочется обо всем этом думать.

— Разве ты не хочешь узнать имя своего биологического отца?

— Нет, не хочу! — довольно резко ответил Доусон. — Мне вполне достаточно знать, что это не Карл. Я ненавидел его не за то, что он мог быть моим отцом, а за то, что он бросил меня умирать. Кстати, ни один из мужчин, убитых в Голденбранче, тоже не является моим отцом; сравнительный анализ ДНК, который Кнуц сделал по просьбе Хедли, показал это совершенно определенно, так что… так что я не вижу особенного смысла продолжать поиски.

Ее руки чуть сильнее сжали его талию, а щека снова легла на грудь.

— Ты напишешь статью?

— Хэрриет буквально на коленях умоляет меня дать материал для очередного номера, но я сказал «нет». Я не могу ничего написать, не упомянув тебя и мальчиков, а я не хочу… — Он покачал головой. — Нет, я не буду этого делать.

С этими словами Доусон просунул руку под ее топик и погладил по спине — и в который раз удивился, какая гладкая и нежная у нее кожа и как приятно к ней прикасаться. А ведь он был настолько глуп, что едва не отказался от этой удивительной женщины, подумалось ему. При одной мысли об этом Доусон содрогнулся.

— А вот о Хокинсе я, может быть, напишу, — проговорил он после небольшой паузы. — Его родители не против. Самоубийства среди военных происходят намного чаще, чем принято считать. Это большая и важная тема, вот только справлюсь ли я с ней? Мне придется показать, как психологически устойчивый, абсолютно нормальный во всех отношениях молодой парень мог дойти до самых глубин отчаяния. Что должно было с ним произойти, чему он должен был стать свидетелем, чтобы единственным выходом ему показалась смерть от собственной руки? — Доусон тяжело вздохнул. — Война ломает даже самую крепкую психику — это давно известно, но как и почему это происходит в наши дни, с нашими парнями? Да, писать об этом очень непросто, — повторил он, — но если у меня получится, это будет достойный материал.

— Я уверена — это будет отличная статья, потому что ее напишет самый лучший, самый талантливый журналист!

— Гм-м… — протянул Доусон, целуя ее в нагретую солнцем макушку. Второй поцелуй он попытался запечатлеть на ее щеке, но Амелия неожиданно увернулась и даже слегка оттолкнула его.

— Эй, в чем дело?! — удивился Доусон.

— Ты недавно сказал — «пока мы здесь», и еще — что Хедли и Ева приглашают нас на День благодарения. А потом, после праздника?.. Мы снова станем Амелией и Доусоном или по-прежнему будем вместе?

— Я на это очень рассчитываю, — серьезно ответил он. — А ты?

— Да. Да! Конечно!..

— Рад это слышать. — Доусон ухмыльнулся.

— Я только не знаю, как лучше все организовать. — Амелия задумалась и даже слегка нахмурила брови. — Понимаешь, осенью мальчики все-таки пойдут в школу, а мне еще нужно присмотреть в Саванне дом с большим двором, чтобы держать собаку. Кроме того, Джордж в конце концов согласился организовать в музее постоянную экспозицию, посвященную солдатам с «вьетнамским синдромом». Я хотела бы сама заниматься этим проектом, если, конечно, нам с Джорджем удастся убедить дирекцию, что такая экспозиция необходима. А еще я хотела бы принимать участие в организации мемориального музея в папином доме… — Она виновато посмотрела на него. — Видишь, сколько дел? А ведь ты живешь в Виргинии. Это довольно далеко.

Доусон кивнул.

— Да, дел много, но с ними мы как-нибудь разберемся. Все это чисто практические вопросы, которые можно так или иначе решить. Что касается того, где я живу… Думаю, это не будет иметь большого значения, пока я вовремя сдаю материалы да иногда посещаю редакционные совещания. Иными словами, ничто не мешает мне поселиться в Саванне. Быть может, я прочту дневник Флоры, или нет. Начну я в любом случае с черновика статьи о Хокинсе. Если я вдруг с ней не справлюсь или мне покажется, что ее не стоит публиковать, что ж… Буду писать о чем-нибудь другом — о тех же слепых воздухоплавателях, к примеру. — Он улыбнулся. — А когда твои дети станут достаточно взрослыми, чтобы узнать о своем отце и деде, мы с тобой попробуем им все объяснить. Думаю, они примут обстоятельства своего происхождения как нечто такое, что нельзя изменить и чего не нужно стыдиться или скрывать. И даже если у них возникнут какие-то проблемы, мы поможем им с ними справиться… Дел, вопросов, проблем много, — повторил Доусон, — но их вовсе не обязательно решать именно сегодня, сейчас. Тем более что мы все равно не сможем сделать это в одно мгновение, как бы ни старались. Ты согласна?

Она кивнула, и Доусон, прижавшись губами к ее губам, прошептал:

— Самое трудное позади. По сравнению с тем, что мы пережили, все остальное — просто пустяки. Давай не будем заранее тревожиться из-за того, что, быть может, еще и не случится. Давай просто жить, любить друг друга как сумасшедшие, а проблемы будем решать по мере поступления, о’кей?

Амелия улыбнулась:

— Неплохой план. Мне нравится. Особенно насчет того, чтобы любить друг друга как сумасшедшие.

— Откровенно говоря, эта часть мне тоже больше всего по душе. — Доусон положил руки ей на затылок и наклонился вперед, готовясь поцеловать Амелию по-настоящему, но она снова отстранилась и прошептала:

— Стой! Мы не одни!..

Обернувшись, Доусон увидел, что к ним бегут Хантер и Грант. Оба были в пижамах и босиком; их пятки гулко стучали по рассохшимся доскам дорожки. Амелия крикнула, чтобы они были осторожнее и береглись заноз, но это нисколько не замедлило их продвижение. Выкрикивая на бегу имя Доусона, дети со всех ног мчались прямо к ним.

— Ты уверен, что готов взять на себя воспитание этих сорванцов? — лукаво улыбнулась Амелия.

— Абсолютно. Это решение я уже принял, — ответил Доусон, крепко обнимая ее за талию.

И когда дети, налетев, повалили его на песок, Амелия упала вместе с ними.

Примечания

1

Служба федеральных маршалов США — старейшее федеральное правоохранительное агентство страны.

2

АТФ — Бюро по контролю за соблюдением законов об алкогольных напитках, табачных изделиях, огнестрельном оружии и взрывчатых веществах.

3

Уотергейтский скандал — политический скандал в США 1972–1974 гг., закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона. Единственный за историю США случай, когда президент прижизненно досрочно прекратил исполнение обязанностей.

4

Пулитцеровская премия — награда, учрежденная известным редактором и издателем Дж. Пулитцером «в целях содействия идеалам общественного служения, совершенствования общественной морали, развития американской литературы и прогресса в образовании». Ежегодно присуждается восемь премий в области журналистики (включая карикатуры и газетные фотографии), шесть в области литературы различных жанров и одна в области музыки. Премия считается одной из самых престижных в указанных областях.

5

Джорджтаун — престижный район г. Вашингтона.

6

Приблизительно 1 м 84 см.

7

Бурбон — кукурузный или пшеничный виски.

8

«И-Эс-Пи-Эн» (ESPN или англ. Entertainment and Sports Programming Network) — один из каналов кабельного телевидения, по которому круглосуточно показывают только спортивные передачи.

9

Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — психическое расстройство, возникающее в ответ на физическую или психическую травму, когда непосредственное стрессовое воздействие травмы уже закончилось. Проявляется страхом и дисфорией, депрессией, замкнутостью, псевдоаутистическими симптомами. и т. п.

10

«Пепто-бисмол» — товарный знак патентованного средства от расстройства и несварения желудка.

11

День труда — общенациональный праздник США, отмечаемый в первый понедельник сентября. Он является последним днем праздничного уик-энда.

12

Т. е. за Республиканскую партию. Республиканская партия — одна из двух основных политических партий США. Неофициальный символ партии — слон (олицетворяет мощь), неофициальный цвет — красный.

13

Университет Вандербильта — престижный частный университет в г. Нашвилле (штат Теннесси). Один из лучших университетов США; его часто называют «южным Гарвардом».

14

Имеется в виду поместье О’Хара, описанное в романе М. Митчелл «Унесенные ветром».

15

Приблизительно 1 м 93 см.

16

«Мэтчбокс» и «Хот вилз» — названия серий игрушечных машинок, предназначенных как для игры, так и для коллекционирования.

17

Приблизительно 3 м 66 см.

18

Пэррис-Айленд — военная база и центр подготовки морских пехотинцев, расположенный на одноименном острове. Основной пункт вербовки новобранцев морской пехоты из штатов, расположенных к востоку от р. Миссисипи.

19

Подготовительная школа (в США) — дорогостоящая частная школа по подготовке абитуриентов к поступлению в престижные колледжи.

20

Приблизительно 9,65 км в длину и 3,22 км в ширину.

21

«Джеперди!» — популярная в США телевикторина; российский аналог — «Своя игра».

22

Маршмеллоу — первоначально суфле из алтея; ныне изготавливается из кукурузного сиропа, сахара, пищевого крахмала, декстрозы, желатина и других компонентов. Очень похоже на мини-зефир. Американцы перед употреблением иногда поджаривают кусочки маршмеллоу на палочке на открытом огне.

23

Приливной бассейн — естественный водоем или заболоченная местность, которая располагается в низине или впадине близ побережья моря и пополняется приливными водами.

24

Джефф Питерс и Энди Такер — герои цикла рассказов О’Генри «Благородный жулик».

25

Бюро расследований Джорджии — независимое правоохранительное агентство штата Джорджия. Как и аналогичные структуры других штатов, занимается расследованием крупных уголовных и гражданских дел, отнесенных к их ведению законодательством штата, а также оказывает техническую, информационную и экспертную помощь отделам полиции в округах и населенных пунктах.

26

Обоснованное сомнение — юридический принцип, согласно которому любое обоснованное сомнение в виновности обвиняемого трактуется в его пользу. Обвинение обязано представить такие доказательства, чтобы ни у присяжных, ни у судьи не оставалось ни тени сомнения в виновности подсудимого.

27

Бивер Кливер — озорной подросток, герой комедийного сериала «Предоставьте это Биверу» («Проделки Бивера»). Родители Бивера и его старших братьев отличаются добропорядочностью и житейской мудростью и могли бы считаться образцовыми воспитателями. Во всяком случае, к проделкам своего младшего сына они относятся достаточно терпеливо и снисходительно.

28

Приблизительно 13,61 кг.

29

Предоплаченный телефон — фактически, одноразовый мобильный телефон, которым можно пользоваться только в течение короткого срока (обычно не более 30 дней). Обезличенные сим-карты для таких телефонов продаются в магазинах как обычные товары. Благодаря этому предоплаченный телефон гарантирует пользователю полную анонимность.

30

Приблизительно 18,29 м.

31

«Счетчица» — девушка-контролер платных стоянок автомашин с автомеханическими счетчиками.

32

Денежное поручение — платежный документ, выпущенный банком или почтовым отделением, обычно используются клиентами без чековых счетов для оплаты счетов или пересылки денег в другой город.

33

«Семь-Одиннадцать» — оператор крупнейшей сети небольших магазинов в 18 странах.

34

Территория штата Мичиган состоит из двух окруженных Великими озерами полуостровов — Нижнего и Верхнего.

35

«Ночь тиха» — христианский рождественский гимн.

36

«Попасть в тюрьму» — термин из игры «Монополия», означает попадание в «тюремный» квадрат игрового поля. Попавший в «тюрьму» игрок пропускает один или несколько ходов.

37

Приблизительно 3 кг 260 г.

38

Приблизительно 0,4 га или 4047 кв. м.

39

Спартина — высокая, жесткая трава, растущая обычно близ океанского побережья или на солончаковых болотах на юго-востоке США.

40

Кардинал — южная птица из рода иволг.

41

Приблизительно 0,84 м2.

42

Речь идет об американском футболе, в который играют в основном руками.

43

«Дэйри куин» — сеть закусочных быстрого питания в США и Канаде.

44

Кемпер — («дом на колесах») — автомобиль со специальным кузовом или прицеп; часто имеет размер автобуса, с несколькими комнатами-отделениями, с кухней, туалетом и другими основными удобствами; на специальных стоянках может подключаться к водопроводу, канализации и электросети.

45

Сандей — мягкий пломбир с сиропом, популярный американский десерт. Поливается горячим шоколадом, горячим карамельным или холодным клубничным сиропом.

46

Министерство внутренней безопасности США — новый исполнительный департамент правительства США, образованный после атаки террористов 11 сентября. Включает в себя множество служб безопасности и обеспечивает оптимальное взаимодействие всех ведомств для предотвращения угрозы совершения террористических актов и борьбы с последствиями стихийных бедствий.

47

Вазэктомия — хирургическая операция, при которой производится перевязка или удаление фрагмента семявыносящих протоков у мужчин. Эта операция приводит к стерильности (неспособности иметь потомство) при сохранении половых функций.

48

День благодарения — официальный праздник США, установленный в память первых колонистов; отмечается в последний четверг ноября.

Content

Сандра Браун
Влюбленные

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Примечания