Когда птицы молчат (СИ)

Когда птицы молчат.

Автор: Птичка певчая.

Жанр: современный любовный роман.

Возрастное ограничение: 18+

Ссылка на произведение:

И когда друг друга проклинали

В страсти, раскаленной добела,

Оба мы еще не понимали,

Как земля для двух людей мала…

Анна Ахматова.

Я держусь руками за край стола. Пальцы сводит от напряжения. Одной рукой он задирает на мне юбку, придавив к столешнице своим телом. Второй сжимает грудь. Пальцы грубо задевают сосок и я стону, как шлюха.

Я ненавижу этого мужчину. Так сильно, что готова убить. Так сильно, что хочу его смерти, мучений, страданий. Но его прикосновения зажигают внутри огонь, такой сильный, что все плывет перед глазами и, если он не коснется меня там, я умру.

Трусики резко спускают вниз по бедрам и он мгновенно входит. Я кричу от радости и злости, что он так долго лишал меня этого удовольствия, что заставил забыть о собственной гордости, что берет меня именно так, без нежности, без ласки и мне это нравится. Ненавижу!

Он двигается быстро и жестко, не щадя ни меня, ни себя. Там, глубоко внутри, разрастается желание, разливается по телу сладострастной волной.

Он наклоняется к моей шее и проводит губами. Электрический разряд от этого прикосновения мгновенно пронзает тело, отдаваясь во всех моих эрогенных зонах. Только он умеет так делать. Сволочь!

Он отстраняется и меняет угол проникновения. Я – агония. Я – безрассудная животная страсть. Я – голод и пустота. Я – ничто в его руках. А он для меня- вся вселенная, потому что только от его движений зависит моя жизнь. Только с ним я по-настоящему живу.

Его властная ладонь ложится мне на поясницу, и я чувствую ее жар сквозь ткань пиджака, который все еще на мне. Он надавливает, заставляя меня не вилять задом, не двигаться ему навстречу. Он хочет контролировать все от начала до конца. Господи, как же мне этого не хватало!

Мой оргазм близко. Тело вибрирует, как струна. Напряжение сковывает мышцы. Он рычит за моей спиной, вбиваясь в меня, оставляя следы от цепких пальцев на белой коже. Позже я буду рассматривать их и беречь, словно драгоценное сокровище. Я буду плакать, когда они станут бледнее и вовсе исчезнут. Иногда знаки на моем тело – единственное напоминание о нем. И втайне я рада им.

Пружина скручивается, все энергия в моем теле скапливается лишь в одном месте. Там, где он входит в меня, там, где я хочу его чувствовать каждую секунду своей гребаной проклятой жизни.

Я хочу вернуть себе власть над собственным телом, над моей душой. Но он не дает мне. И я не понимаю, почему.

Я плачу оттого, что он держит меня на краю. На краю удовольствия. На краю безумия.

Его член становится еще более напряженным, я знаю, что и он близок к разрядке. Но если захочет, в этом состоянии он будет держать нас обоих столько, сколько ему будет угодно. Однако в этот раз он решает быть милосердным.

Кончи. Я разрешаю.

Его хриплый голос бьет по моим нервам, удовольствие переливается через край и пружина внизу живота резко распрямляется. Оргазм накрывает и захватывает, как торнадо. Я несусь в его потоках неведомо куда. Я кричу. С ним я всегда кричу.

Он делает последние сильные движения и идет следом за мной. Теперь мы оба в этом круговороте. И нам никак не выбраться из него. Никак... Не выбраться…

За несколько месяцев до …

Глава 1

Мы опоздаем!

Дай мне еще несколько минут, я уже почти закончила.

Нам еще Женю завозить к бабушке.

Мы все успеем.

Я уже одета, на мне черное обтягивающее платье, минимум украшений – не люблю бижутерию, а на настоящие пока не заработали. Последний штрих в макияже и я готова.

Хватаю пакет с вещами для Жени, одеваю плащ. Мой муж в костюме. Этого требует мероприятие. Мы идем на званый вечер, его недавно повысили, и это открыло для него те двери, которые еще вчера были наглухо заперты.

Женя, ты уже готова?

Да мама, только куклу возьму.

Моей дочери скоро пять. Она умница и мой свет в окошке. Я люблю ее больше жизни.

Обуваю высокие шпильки. Последний взгляд в зеркало – я все еще хороша, несмотря на возраст, переваливший за 30. Светлые волосы контрастируют с черным платьем до колен, ноги стали будто бы стройнее. Не зря голодала последние 2 недели.

Мы выходим и идем к нашей машине.

Бабушка встречает Женю с радостью. Она ее любит, потому что больше ей не на кого направить это чувство. Ее муж умер давно, живет она сама. Хотя одиночество не характеризуется только отсутствием кого-то рядом. Уж я-то знаю, что в толпе друзей, в кругу семьи все-равно можно быть невыносимо одинокой.

Новое положение, которое последует за должностью мужа, меня нисколько не радует.

Наши друзья иногда претендуют на статус «выше среднего класса», хватаются за его мнимые выгоды, хотя по сути, никто из них не достиг той грани, которую так небрежно переступили люди, с которыми мы сейчас встретимся.

Мой муж работает в сфере информационных технологий. Я ничего в этом не смыслю. Неинтересно даже. Но у него хорошо получается.

Я смотрю в окно на мелькающие огни. Все так привычно. Несмотря на званый ужин, внутри нет никакого волнения. Жизнь давно перестала меня удивлять. Она просто течет, как миллионы других жизней.

Дорогой ресторан. Мы были здесь пару раз. Но в этом зале –никогда. Я понимаю, насколько богатые люди присутствуют здесь. Атмосфера роскоши, дорогих парфюмов, дизайнерских шмоток немного бьет по нервам. Хотя больше уже не впечатляет.

Я работаю пресс-секретарем при одном городском чиновнике. Так что знаем, насмотрелись. А в последнее время даже тошно стало. Потому что, как правило, за красивой и дорогой оболочкой скрываются неприятные люди. Хорошо, что мой начальник – женщина. Хотя бы от сексуальных домогательств я ограждена.

Я смотрю на своего мужа. Влад умеет держаться в обществе. Он очень общителен и вообще позитивный человек. Я чувствую себя с ним уверенно и спокойно. Так, как чувствуют себя за бетонной стеной. Но прижиматься к ней холодно.

Здравствуйте, Валентин Петрович.

А, Влад, рад видеть.

Это моя жена Ирина.

Очень приятно. Вы обворожительно выглядите.

Спасибо.

Дальше идет обычный светский треп, который положено произносить на таких мероприятиях. Я почти не вслушиваюсь. Меня он вряд ли коснется.

Минуту спустя внимание шефа больше не задерживается на нашей скромной паре. Ему еще принимать кучу поздравлений с юбилеем компании.

Я вижу знакомые лица – важные люди в нашем городе, часто бывающие в моей приемной. Некоторые кивают мне, я киваю в ответ.

Шампанское, фуршет, мой муж зацепился с кем-то, разговаривают о новом проекте, к которому предстоит приступить, а я думаю о том, когда вернусь домой. Нет. Туда я тоже не хочу.

С некоторых пор меня мучает извечная русская хворь – хандра. Тоска, абсолютно беспочвенная, съедает меня живьем.

Казалось, с чего бы мне впадать в депрессию? Моя дочь не болеет, муж медленно, но все-таки движется к успеху, к тому, что мы когда-то намечали.

Я лениво осматриваю толпу. Хорошенькое платье. О, чудесные серьги. И все вы такие похожие. Лощеные женщины, чопорные мужчины. Мне хочется завыть.

Подтверждение успешности моего мужа меня не трогает. А должно бы. Да что со мной не так?

Не скучаешь?

Немножко.

Ну тогда не будем долго задерживаться. Побродим, пообщаемся, и домой. Женьки нет… – Влад мечтательно улыбается. А я смотрю в его серые глаза и силюсь выдавить улыбку. Я не хочу домой. Особенно, когда там нет Жени. И я не хочу делать то, о чем думает мой муж. Я уже давно не хочу…

Мой взгляд намеренно избегает его. Я делаю вид, что всматриваюсь в кого-то в толпе. Он снова заводит разговор со своим сослуживцем.

Вечер ползет, как черепашка по ледяной горке. Атмосфера начинает меня душить. Я говорю, что отойду в дамскую комнату. Иду, словно робот. Теперь даже окружающие меня не интересуют.

Это самое ужасное в жизни, когда пропадает интерес. Ко всему. Работа стала рутиной, семейная жизнь тоже. А чего я ожидала от своей семейной жизни?

Я вышла замуж не по любви. Хотя Влад слышал от меня эти слова. Некоторые скажут, что я глупая дурочка, но мне плевать.

Я была влюблена. Несколько раз. Я отдавала всю себя, я была чертовой альтруисткой, но жизнь меня так больно пинала под зад, что в конце концов мое сердце стало каменным. Его достаточно разбивали, и в душе стало грязно от накопившихся плевков.

Пора моего расцвета медленно проходила. Никакого принца на горизонте так и не было. Когда я встретила Влада, он покорил меня своим оптимизмом, неизменно вежливым обхождением, своим обожанием. И я вдруг поняла, почему некоторые говорят, что лучше позволять любить себя, чем испытывать это чувство к кому-то. Так пара держит равновесие, эмоции не застилают глаза, не разрушают то, что уже создано.

Не знаю, любил ли меня кто-то. Анализируя это сейчас, я думаю, что возможно, любил. Но в этом не уверена. Иначе как двое влюбленных смогли бы так глубоко оскорбить друг друга, так изощренно наносить запрещенные удары ниже пояса. От любви не должно оставаться привкуса песка и пепла.

Я прохожу мимо различных группок мужчин и женщин. Кто-то смеется, кто-то говорит о делах. Кто-то просто накидывается.

В туалете пусто. Смотрю на себя в зеркало над умывальником. У меня красивые глаза. Это то, чем я всегда гордилась. Но теперь они не блестят, как раньше. И больше не кажутся такими голубыми. Если судить по их выражению, мне лет сто.

Я планирую взять один коктейль, потом другой, а потом вырубиться дома, забыться, чтоб меня оставили в покое все мои тяжелые мысли, мои угрызения совести, мой муж.

Кстати, где он? Я ищу его в толпе, продвигаясь неторопливо и непринужденно.

Вот и бокал. Отлично. Хотя бы шампанское вызывает во мне какие-то эмоции.

Мой взгляд натыкается на высокого темноволосого мужчину. Он не похож на большинство собравшихся здесь. Высокий, стройный, без пивного животика. Не сидит за столом? Или просто держит себя в форме?

На его руке висит шикарная брюнетка лет 25, не больше. В ней все великолепно. Волосы блестят, фигура такая, какой позавидуют модели, ноги от ушей. Она подобострастно заглядывает в рот своему спутнику. Явно видно, что она им очарована.

Я прохожу мимо, потому что замечаю невдалеке своего мужа. И в тот момент, когда я начинаю улавливать просто умопомрачительный запах дорогого одеколона, этот мужчина поворачивается и смотрит на меня. У меня сбивается дыхание. Его сине-зеленые глаза пронзительны, от такого взгляда подгибаются колени. Я впитываю в себя это позабытое ощущение волнения. Мне словно 15 и я сталкиваюсь на переменке с парнем, в которого тайно влюблена.

С непривычки отвожу взгляд. Я взрослая женщина, у меня муж и ребенок, какого черта во мне все так взвилось?

Прохожу мимо и направляюсь к Владу. Он обнимает меня за талию. Мне хочется отстраниться, но я сдерживаю себя. Он и так ворчит, что я в последнее время неласковая, холодная. Он прав, и мне стыдно за себя. Но я ничего не могу поделать.

Уголком глаза слежу за этим мужчиной. Он разговаривает с двумя «воротничками», они смеются. Видимо, он тоже хороший собеседник. И когда я уже расслабилась, перестала думать о нем, сосредоточилась на необходимости обновления какого-то программного обеспечения, о котором говорил своему товарищу мой муж, услышала голос позади себя. По волнующему запаху я уже знала, кто стоит за спиной.

Влад, рад видеть. Все о работе? Это же праздничная вечеринка, грех говорить о делах, - он улыбается и смотрит на меня.

Сергей, это моя жена, Ира. Ирина, это креативный директор нашей компании, так сказать, мой непосредственный начальник.

Я улыбаюсь. У меня есть запас улыбок на все случаи жизни – работа обязывает. Но, по-моему, он видит мою неискренность.

Вас утомили все этим разговоры?

Нет, разговоры – моя профессия.

А кем вы работаете?

Пресс-секретарем.

Что ж, хорошая работа, если нравится общаться с людьми.

Возможно, это прозвучит непрофессионально, но это не всегда доставляет удовольствие.

А этот вечер доставляет вам удовольствие?

То, как он произносит это слово, вызывает во мне дрожь. Что такое удовольствие? Когда тебе просто хорошо? Нет, это нечто большее. Когда мозг начинает плавиться, по телу разливается нега и нет ничего, что может омрачить жизнь в этот момент.

Или вы видите слишком много знакомых лиц, с которыми приходилось встречаться на работе? – добавляет он. В глазах легкая издевка.

Можно и так сказать, но я умею различать бизнес и отдых, - я намерена избегаю этого проклятого слова. У меня бы язык не повернулся сказать «удовольствие», глядя ему в глаза. В животе и так начал скручиваться узел. Его подруга явно недовольна, что ее не представили и что ее спутник уделяет мне слишком много внимания.

Это правильно. Посоветуйте и мужу забыть сегодня о делах.

Влад смеется. Он очень легкий и непосредственный человек. Кивает головой, смиряясь перед волей начальника.

Я хочу уйти немедля. Ощущение какой-то катастрофы надвигается неумолимо, тяжело давит на меня, срывает крышу.

Когда пара отходит, муж сообщает мне, что Сергей встречается с Настей, дочкой генерального. Я не удивлена. Золото тянется к золоту, они люди одного круга. Именно такую женщину ожидаешь увидеть рядом с таким мужчиной.

Все тело начинает ломить. Я тянусь еще за одним бокалом шампанского и прошу Влада уехать домой. Пусть даже ценой станет секс. Настроения заниматься которым у меня начисто пропало.

Но он говорит, что Валентин Петрович еще не сказал речь. А уезжать раньше просто дурной тон.

Я жду, минуты длятся неимоверно долго. Мои плечи горят. Я оборачиваюсь и ловлю на себе взгляд сине-голубых глаз. Он смотрит так, будто знает что-то обо мне. Уголок его губ приподнят в насмешливой улыбке.

Вечер закончен, и я спешу к выходу. Влад не может понять, почему я так тороплюсь. Говорю, что у меня голова от шампанского разболелась. А сама не могу отделаться от чувства, то Он смотрит на меня. Я знаю, что это так, потому что каждый сантиметр моей кожи пылает огнем.

Когда ночью мы занимаемся любовью, я отчаянно пытаюсь изобразить страсть. Почему женщины притворяются? Да потому что не хотят обидеть мужчин, которым они дороги. Это не его вина, что я абсолютно не возбуждена. Ведь он такой же, мои чувства были мне ясны с самого начала, и мы находили удовольствие от занятий в постели. А сейчас … сейчас я боюсь закрыть глаза, потому что вижу наглую улыбку и омут сине-зеленых глаз.

Я готовлюсь к пресс-конференции. У Людмилы Владимировны встреча с бизнесменами. Она курирует социальные проекты в городе. А как известно, у бюджета никогда не хватает на это средств.

Распечатки документов, ее личные пометки, графики и отчеты. Я составила список присутствующих. Будет и представитель от компании моего мужа. Хорошо, что среди инициалов нет первой буквы С. Мне так спокойнее.

Ирина, все готово? – сращивает по селектору моя начальница.

Да, Людмила Владимировна. Я уже иду в конференц-зал, чтобы подготовить все к встрече и зарегистрировать участников.

Хорошо.

Мое место – справа от начальницы. Я кладу все необходимые бумаги для нее, потом начинаю раскладывать информацию для гостей. Стол в виде продолговатой подковы выбрали очень неудачно. Едва можно протиснуться к своим местам. Но я привыкла. Тем более, мой зад не трется о стены, как у некоторых чиновников.

Начинают пребывать люди, я подхожу к ним и делаю пометки – кто они, какую организацию или компанию представляют.

Рутина, рутина, скукотища. Я почему-то даже к своей работе охладела, хотя раньше считала, что действительно нахожусь на своем месте.

Меня убивает моя апатия ко всему. Я пыталась как-то встрепенуться, дать себе эмоционального пинка под зад. Но все, на что он был сейчас способен, так это беспрепятственно протискиваться в узком пространстве конференц-зала.

Сергей Вронский, компания «ИтнерАктив».

Я поднимаю глаза, пытаясь справится с дрожью, прокатившейся по телу от этого голоса.

Он стоит надо мной и едва заметно улыбается. Его глаза пристально смотрят, впитывают все детали, отмечают изменения на моем лице. А уж о том, что эмоции отражаются на нем, как в зеркале, я уверена на все сто. Это мой бич. Никогда не умела одевать непроницаемую маску.

Я думала, будет господин Герман.

Он не смог прийти.

Хорошо, я вас отметила. Прошу, занимайте место, встреча сейчас начнется.

Он не спешит отходить. Продолжает смотреть на меня, как смотрит умудренный опытом мужчина на маленькую наивную девочку. Я беру себя в руки и опускаю глаза, делая необходимые пометки у себя в списке и в копии для начальницы.

Мой деловой вид заставляет его все же оставить меня в покое. Хотя покой – это не то слово, которым можно было бы охарактеризовать мое состояние. Внутри я ураган эмоций. У меня опять странное чувство внизу живота. А еще мне кажется, что меня сейчас вырвет.

Встреча началась, и я приступаю к работе. Тезисно отмечаю внесенные предложения, вопросы, требующие доработки. Его голоса не слышно. И это хорошо, потому что мои чувства приходят в замешательство, когда слух ловит низкие хриплые нотки.

Не все прошло так, как надеялась Людмила Владимировна. Деньги, которые обещают предприятия и бизнесмены, настолько малы, что их едва хватит на поддержку финансирования уже существующих проектов, не говоря об открытии новых.

Я вижу, что она недовольна и расстроена. Хорошая женщина, умная и настойчивая. И несмотря на расхожее мнение, что чиновников не заботит судьба народа, она полностью отдается своей работе.

Мы можем взяться за финансирование программы помощи одаренным детям, - слышу я ненавистный голос. – Наша компания готова обустроить специальное помещение и оснастить его всей необходимой техникой. Чтобы дети могли заниматься на базе одного из Домов творчества. Только мне нужна более четкая программа, чтобы знать, какую цель мы преследуем.

Он смотрит на меня, когда говорит последние слова. Как же он мне неприятен! Как же меня задевают его высокомерные манеры!

Мы готовы предоставить вам более четкую программу, только дайте время. Мой пресс-секретарь проведет встречу с директорами домов творчества и сообщит вам ее результаты. Все их предложения и пожелания в письменном виде будут у вас через неделю. Когда вы их рассмотрите, я буду ждать от вас более точных сроков и цифр. Одного компьютера, сами понимаете, не достаточно для целой программы.

Это не будет один компьютер. Это будет компьютерный класс. И если среди детей найдутся действительно настоящие гении, наша компания, возможно, предоставит стипендию и последующее трудоустройство.

Ловлю вас на слове.

Встреча окончена, я прощаюсь со всеми и собираю бумаги. Не могу посмотреть в его сторону. Однако четко знаю, что он стоит и ждет меня.

Значит, мы с вами будем сотрудничать?

Я не знала, что в обязанности креативного директора входит занятие социальными программами.

Не входило.

И что же изменилось?

Моя крайняя заинтересованность этим вопросом.

Глава 2

Я буквально приползла с работы, еле волоча ноги. Неделя ушла на подготовку встречи с руководителями Домов творчества. Мне положено бы доплачивать за то, что я, по сути, еще исполняю функции заместителя своего начальника.

Старые зануды меня сегодня трепали, как собаки тряпку. Всем хотелось заполучить компьютерный класс. А мне заниматься этим вопросом было подобно подготовке к казни. Я больше не хотела встречаться с Вронским.

Дома события не лучше.

Женя чем-то отравилась. Из садика ее забрали вялой, а когда я пришла, ее начало рвать. Я места себе не находила. Самое тяжелое – когда болеет ребенок.

Пока я вытирала пол, стаскивала с нее испачканную одежду, пыталась успокоить испуганную дочку, одновременно роясь в домашней аптечке в поисках активированного угля, Влад разговаривал по телефону.

Я была готова стукнуть его сковородкой, оставленной им на плите после ужина. Блин, даже не может за собой убрать, не говоря уже о том, что нужно на фиг выбросить телефон, когда ребенку плохо.

У нас так было с самого начала. Женя росла маминой дочкой. Потому что только я могла ее успокоить, когда мучали колики, ко мне она бежала в поисках защиты и утешения, со мной ела и усыпала.

Я не жалуюсь. Я люблю ее так, как, наверное, никого не любила. Мне открылся совершенно новый уровень чувств, когда она родилась. Абсолютная, всепоглощающая, беззаветная любовь, которую я испытываю к ней, будет длиться вечно. Даже если однажды она наведет на меня дуло пистолета, я не почувствую ничего, кроме любви к моему ребенку. Это вне законов логики или самосохранения.

А когда она впервые сказала мне ответные слова, мое сердце навсегда перекочевало в ее грудь. И теперь бьется рядом с ее горячим, трепетным сердечком.

Тот факт, что мой муж иногда просто не ценил этого, мог пренебречь кажущимися ему надуманными проблемами, играл против него. Его черствость или сдержанность по отношению к нашему ребенку внушала мне отвращение.

Он не специально, я понимала это, просто материнские инстинкты почти всегда сильнее отцовских. Но я не могла ничего поделать со своими эмоциями.

Как, например, сейчас.

Выброси этот гребаный мобильный в окно, - кричала я.

Я не могу. Говорю с директором, - тихо отвечал он мне, прикрыв динамик рукой.

Жене плохо, помоги мне, неужели не видишь?

Но он только отрицательно покачал головой и ушел в другую комнату, что-то оживленно обсуждая.

Женя немного отошла. Я напоила ее водой с электролитами, потому что рвало ее долго. Усадила смотреть мультики, закутав в плед, и пошла стирать.

Сказка на ночь – и мой ребенок посапывает, закутавшись в одеяло, как в кокон.

Я вспоминаю, что еще не ела. Смотрю на Влада, который спокойно уселся за компьютер, и тихо его ненавижу.

И, между прочим, необоснованно. Женьку он очень хотел. Был на родах, поддерживал меня.

Помогал по мере своих возможностей, когда она была еще совсем маленькой. Многое ему не удавалось, но он мужчина. Так и должно быть. Я никогда не сомневалась в его любви к ней. Они похожи, как две капли воды. Он гордился ею.

Но вот в такие моменты все падало на мои плечи. Понятное дело, я мать, мне всегда виднее. Но я еще и живой человек. Работаю, устаю, рассчитываю на отдых.

Молча иду на кухню, открываю холодильник. Пора бы опять что-то приготовить. Руки просто опускаются. Куда сейчас готовить?

Беру сыр, остатки овощного рагу и плетусь в свое антистрессовое кресло. Глотаю еду, смотрю на спину мужа, активно что-то набирающего на клавиатуре.

Наверное, его спину за последние 2-3 года я вижу чаще, чем лицо. Мне все-равно. Душ, приготовления к работе, и я заваливаюсь в постель. Завтра тяжелый день.

Добрый день. Ирина Горенко, пресс-секретарь начальника отдела социального развития. Могу я поговорить с господином Вронским?

Секретарь на том конце провода словно делает недовольную мину. Сучка, пошевеливайся. Я сегодня не в настроении. Не выспалась, перенервничала. Ты офисная старлетка, которой важны вещи, вызывающие у меня приступы смеха. Но в данный момент мне не до юмористических отступлений. Томный голос сообщает мне, что шеф занят. Пусть катится к черту! Мне эта встреча тоже не тарахтела. Я прощаюсь, кладу трубку и начинаю готовится к заседанию с областным комитетом, которая пройдет через 2 недели. Работы – вагон и маленькая тележка.

Через пятнадцать минут мой телефон звонит. Беру трубку, все еще дописывая предложение в речи Людмилы Владимировны. Низкий голос с хрипотцой заставляет мои пальцы замереть над клавиатурой.

Ирина?

Я вас слушаю, - голосовые связки садятся до шепота.

Сергей Вронский.

Здравствуйте, Сергей.

Вы мне звонили.

Да. У меня есть новости. У меня была встреча с директорами Домов детского творчества, теперь за вами решение, где сделать компьютерный класс. Потому что иметь его хотят абсолютно все районные организации.

Как интересно вы подбираете слова, - его голос был игривым и сексуальным.

Вам что-то не нравится в том, как я изъясняюсь?

Ну что вы. Очень даже нравится.

Так вы готовы обсудить это?

Я всегда готов. Где мы с вами встретимся?

Подъезжайте в горсовет в течении дня, если ваш график позволяет, - я говорю максимально сухо.

А может быть, в восемь, в ресторане «Шанталь»?

А может быть здесь, до шести вечера?

Я думаю, это не самая удобная обстановка.

А что, собственно, вас смущает в офисной обстановке? Дела обсуждают именно так.

Смотря какие дела, Ирина.

В смысле?

Я просто подумал, не захотите ли вы расслабится после тяжелого трудового дня, прихватив всю документацию с собой?

Не захочу.

Вы никогда не устаете от вашего кабинета?

Нет.

Лгунья.

Вы приедете?

Нет.

Что ж, тогда всего хорошего. Я передам Людмиле Владимировне, что у вас не получилось. А как найдете время, вы знаете, где я работаю.

У меня никогда не бывает такого, чтобы не получилось, - он смеется. Этот гад смеется! Да пошел он к черту! Я бросаю трубку.

За годы работы мне приходилось сталкивать со всевозможными мерзавцами. Одни откровенно хамили, другие слащаво увиливали от данных раньше обещаний. Но очень мало кто говорил пошлости. Мой статус всегда брал верх над тем фактом, что у меня еще есть грудь.

Шесть вечера. Я собираю свои вещи, беру пальто. Никто так и не явился. Прощаюсь и выбегаю из здания. Мне еще нужно успеть купить Жене кефир и фруктов. Сегодня оставила ее у бабушки, созванивалась целый день, ей вроде немного легче. Влад уже должен был ее забрать.

Собираюсь перейти через дорогу к остановке, но тут какая-то сволочь останавливает машину прямо передо мной. К зданию администрации часто подкатывают крутые. Быдло, одним словом. Уже поворачиваюсь, чтобы обойти, но водительская дверца открывается, и я слышу знакомый голос.

Куда же вы так торопитесь? – Сергей улыбается. Наглая морда!

Домой, конечно.

А как же деловой ужин?

Я вроде ясно дала понять. Для решения деловых вопросов есть рабочее время.

А вы колючая особа.

Простите ,но мне нужно спешить.

Подвезти?

Нет, нам не по пути.

А вы знаете, куда я сейчас собираюсь?

Точно не в магазин.

А вот здесь вы не правы. Именно туда мне и нужно. Заодно расскажете мне в двух словах о том, как прошла встреча и где нам нужно сделать компьютерный класс.

Я сомневаюсь. В конце концов, съест они меня, что ли? А стоять тут и ломаться на виду у знакомых и сослуживцев неохота.

Открываю дверь и сажусь.

Супермаркет на Громовой подойдет?

Вполне.

Так что же вы мне хотели рассказать?

Я начинаю говорить, а сама нервничаю. Он внимательно слушает, задает толковые вопросы. Отвечаю ему. Постепенно налаживается вполне обычный деловой разговор. Кроме того факта, что у меня все тело покалывает и пересохло во рту.

Я не помню уже, когда в последний раз меня вот так подвозил мало знакомый мужчина. Когда так решительно кто-то проявлял интерес.

Так почему же вы не согласились обсудить все за ужином? Я работаю в довольно напряженном графике, сегодня едва успел раскидать дела, чтобы вас поймать.

Как я уже сказала, внерабочее время я предпочитаю проводить дома. К тому же, у меня ребенок заболел.

Так значит мне не послышалось вчера. Я разговаривал с вашим мужем. По-моему, плакала девочка.

Дочка отравилась чем-то.

Он хмурит брови. Какое-то время мы едем молча. В супермаркете он ничего не покупает, только носит мою продуктовую корзину. Мне жутко неудобно.

Где вы живете? Я отвезу вас домой.

Называю адрес. Пальцы путаются в ручках пакета. Он смотрит на меня редко, но когда его глаза встречаются с моими, я ощущаю, как сердце начинает ухать в груди.

Пришлите мне все документы в офис, я рассмотрю варианты и сообщу решение.

Хорошо.

Я немного удивлена тем, как быстро он поменял тактику. Что ж, так даже лучше.

Мы останавливаемся возле моего подъезда. Я выхожу из машины, он подходит, берет у меня из рук пакет и невзначай проводит пальцами по ладони.

Я замираю. Мне бы отдернуть руку, сделать вид, что ничего не было и пойти дальше, но я этого не делаю. Мурашки пробегают по всему телу, и я просто смотрю в его удивительные глаза. Пальцы ласкают мою кожу, я тону в ощущениях.

Так было только в юности, когда гормоны превращали обычные прикосновения в симфонию чувственности.

Он изучает мою реакцию, пристально смотрит в лицо. И стыд ,наконец, преодолевает все остальные эмоции. Я замужняя женщина, что это я тут себе позволяю? Меня ждет муж, в верности которого я никогда не сомневалась, ребенок болеет, а я, как последняя дура, не могу с собой совладать из-за того, что меня погладили по руке?

Благодарю его, прощаюсь и почти вбегаю в подъезд. Мне это не нужно, мне это не нужно…

Влад встречает меня у порога. Берет пакет из моих рук. Его прикосновения будничные, в них нет ничего сексуального. Стою, не разуваясь, несколько секунд и прикасаюсь к своей руке. Легко, нежно, кончиками пальцев, как только что делал Сергей.

Никогда не думала изменять мужу. И сейчас не думаю. Просто красивый, сексуальный мужчина в кои-то веки обратил на меня внимание. И я польщена как женщина. Не более.

Ну и что, что мое либидо спит уже вечность, не в сексе ведь счастье, не так ли?

Вот моя дочка бежит ко мне, бледная, измотанная. Я не представляю, как ее спокойную, привычную жизнь можно поставить под угрозу. В детском саду, куда мы ходим, немало разведенных родителей. И я видела этих бедных детей, с потерянными глазами, с неулыбчивыми лицами.

Их словно лишили самого важного в жизни. В их возрасте – это родители, любящие, заботливые, счастливые. А кто после развода может поддерживать нормальные отношения? Да никто!

Стоп, понесло меня куда-то. Я ни кем не собираюсь разводится, потому что никому не буду изменять.

Привет, мое солнышко. Как ты?

Тошнило все утро.

Бедненькая моя. Обещаю, в выходные поедем в развлекательный центр и будешь там играть и кататься на аттракционах, сколько душа пожелает.

Женя делает уже третий заезд. Вагон поезда, который она выбрала – первый, так что вовсю сигналит и визжит от удовольствия.

Влад привез нас и уехал на работу. Что-то там ему нужно доделать. Не хочет в новой должности показать себя плохо.

Рядом – боулинг. Периодически посматриваю на молодежь, которая веселится почти так же, как и моя дочь.

Не помню, когда я смеялась в кругу друзей. Когда мы выбирались вдвоем с Владом. Дом –работа. Этот круг не прерывается уже несколько лет.

Пока шли по торговому центру, мелькнула мысль купить себе платье. На обратном пути нужно будет зайти померять. Простое, строгое, светло-бежевое, с темно сиим ремешком. У меня как раз туфли к нему. Сделаю себе подарок ко Дню рождения.

Женя тащит меня к игровым автоматам. Мы сбиваем струями воды шустрых уток и смеемся. Я постоянно ее целую. Не могу не прикасаться к своему солнышку.

Вдруг ощущаю тяжесть на затылке. Будто кто-то смотрит. Оборачиваюсь – возле входа в боулинг стоит Сергей и не сводит с меня глаз. Он в компании мужчин и женщин, они тянут его за собой, но он что-то говорит им и они заходят в зал без него.

Я не двигаюсь с места. Не могу отвести глаз. Это сильнее меня. Стою и впитываю каждую линию его фигуры. Разворот плеч, гордую посадку головы, узкие бедра. Его шея смугловатая, такая … соблазнительная. Кожа просит о прикосновении. Он выглядит уверенным в себе мужчиной, когда следы юношества стирает мужественность. Прямой взгляд, легкая щетина на лице.

Я борюсь с диким сексуальным желанием. Почему мы не властны выбирать, кого нам хотеть, кого любить? А кого не замечать совсем, чтобы избежать ненужных переживаний и проблем?

Я не знаю. Но я стою и смотрю на него так же пристально, как и он. Мы словно два животных, гипнотизирующих друг друга.

Он немного опускает глаза и мне становится жарко. Я знаю, что он смотрит на мою грудь. И сейчас я как никогда остро чувствую эту часть своего тела. Соски твердеют и проступают под тонком трикотажным свитером. Пора прекращать это безмолвное безумие.

Я поворачиваюсь к Жене и предлагаю пойти в детскую комнату. Она это любит. Мостики, канаты, лесенки, горки.

И пока она там бесится, у меня есть 20 или 30 минут. Я предупредила, что буду наблюдать за ней из кафе, расположенного тут же, за стеклянной стеной, чтобы родители могли видеть своих чад.

Взяла стакан сока и мысленно попыталась расслабиться.

Здравствуйте.

Все мои попытки остыть - коту под хвост. Дыхание начало сбиваться от легкой хрипотцы в его голосе. Он присаживается напротив, не спросив моего разрешения.

Зачем вы здесь?

Решил составить вам компанию.

А разве у вас уже нет компании?

Им весело и без меня.

Нехорошо бросать друзей.

Нехорошо оставлять жену в одиночестве.

Во-первых, я с дочерью. А во-вторых, мой муж сейчас вкалывает на вас, так что вам грех жаловаться. А мне и подавно.

Я не заставлял Влада выходить сегодня на работу.

Должны радоваться, что у вас такие инициативные работники.

Которые бросают своих красивых жен сохнуть от тоски в выходной день.

Это не так.

А мне показалось, что вы одиноки.

Ключевое слово – показалось.

Он замолкает, губы растягиваются в улыбке. Она – чистый секс. Я не видела мужчин, которые бы могли так улыбаться. Краешком губ, немного иронично. Он рассматривает меня, подперев голову рукой. И его мизинец касается рта.

У меня внезапно пересохло в горле. Тянусь за соком и делаю глоток. Он улыбается еще шире, отлично сознавая, какое впечатление производит на женщин.

Вы очень красивая, Ирина.

Спасибо.

И вы мне нравитесь.

Вы забываетесь. Я замужем.

То, что ваш семейный статус определен штампом в паспорте, еще не делает вас изгоем. Не запрещено восхищаться женщиной только потому, что она замужем.

Тогда зачем говорить мне об этом? Чтобы поставить в неловкое положение?

Единственное положение, в которое я бы вас хотел поставить прямо сейчас, вызовет массу негодования у окружающих. Потому что в общественных местах это делать запрещено.

Это пошло и грязно.

Нет ничего пошлого и грязного в страсти. И вы это прекрасно знаете, потому что сами раздевали меня глазами несколько минут назад, хотели меня посреди толпы народа, благочестивых семей с потомством, - он наклоняется вперед и смотрит мне в глаза. – И я тоже хочу. В этом тихом омуте сидит бесенок. Голодный, сладострастный, жаждущий. И я готов познакомится с ним поближе.

Прекратите, - у меня нет слов, я не знаю, что ему ответить. Ведь он прав. Я мысленно облизывала кожу на его шее, прикасалась с широким плечам. Господи, когда же я научусь владеть лицом?

Он встает. Я надеюсь, чтобы уйти. Но его рука касается основания моей шеи. Теплое дыхание ласкает ухо.

И когда вам станет невмоготу, я буду рядом. Чтобы сделать то, чего не делает ваш муж, чего не делали другие с этим прекрасным телом. Оно способно гореть и плавится. Горишь ли ты сейчас?

Он развернулся и ушел. Горю ли я сейчас? Да подо мной стул дымится! Температура подскочила, наверное, до сорока. И я сижу пунцовая среди заинтересованно поглядывающих на меня мамаш.

Между ног ноет и пульсирует. Я не чувствовала такого возбуждения даже во время секса. Хотя то, что происходит в нашей семейной постели, скорее односторонний акт, а не полноценный секс.

И тут этот самовлюбленный самец шепчет мне на ухо пару ласковых, и я теку, как ручьи весной.

Господи, как же стыдно! Женя возвращается, и я тяну ее домой. Бросаю тоскливый взгляд на платье и наказываю себя – не заслужила.

Дома готовлю Владу шикарный ужин. Но он возвращается так поздно, что ест его в одиночестве.

Матрац под ним прогибается, он привычно обнимает меня и целует на ночь. Я делаю вид, что сплю. А сама плачу от безысходности.

Я хочу любить мужа. Я хочу его хотеть. Хочу быть счастливой в нашем семейном гнезде. Но мне здесь тесно. Стены словно давят. И еще мне бесконечно одиноко.

Влад знает, что я –его надежный тыл. Он привык к этому. И никогда не беспокоился, что однажды я смогу его обидеть или предать.

Жизнь, словно тяжелый локомотив, встала на рельсы и, пыхтя от натуги, медленно, но неуклонно катила все дальше и дальше.

А я мечтала пересесть на самолет. Увидеть все с другого, свежего ракурса, поломать обыденность. Но в небо меня не приглашали.

Влада устраивало все как есть. Он думал, что и меня тоже. Поездок на море на неделю раз в пару лет в его понимании было достаточно, чтобы говорить о полноценности и разнообразии нашего совместного существования. Почему же мне было этого мало?

Заставляю себя повернуться и обнять мужа. Он – мой родной человек. Что бы там ни было, он со мной, я угадываю его мысли, а он – мои. Жаль только, что не всегда. Или, наоборот, хорошо, что не всегда?

Глава 3

Однажды я очень сильно обожглась. Когда мне было двадцать, я встретила парня немного старше меня, мы начали встречаться, стали жить вместе. Я видела мир сквозь розовые очки. Все казалось прекрасным. Я не замечала ни его холодности в определенных ситуациях, ни сдержанности со мной. Тогда мне казалось, что это его возраст. В двадцать пять лет люди, наверное, совершенно не такие, как в двадцать. По первому его зову я всегда прилетала, как птичка. Смотрела на него, не скрывая своих чувств, делала все, чтобы угодить.

Так наша жизнь текла довольно долго. Через три года я вдруг стала замечать то, что было на поверхности с самого начала. Он всегда прислушивался к советам своей матери, но не к моим. Он не считал себя обязанным делать что-то в нашем доме, тогда как я из кожи вон лезла, чтобы на те скромные деньги, составлявшие наш бюджет, в квартире было уютно.

В конце концов, я перестала спешить после работы туда, к нему. Где не было теплого слова, нежного объятия. Я начала заскакивать к знакомой, играясь с ее маленькой девочкой, попивая чай на кухне.

Мы стали ссорится по пустякам. И когда однажды ночью я поняла, что сплю рядом с абсолютно равнодушным ко мне человеком, решила набраться смелости и разорвать отношения, которые застыли, словно лед в морозильной камере.

Я была инициатором того разговора. Где-то в глубине души все же надеялась, что он раскается, скажет, что был не прав, что следовало бы больше меня ценить и любить. Но он просто молча собрал вещи, сверля меня злобным взглядом, и ушел. Я сутки проплакала, написала ему сообщение, чтобы возвращался, потому что привыкла к нему, каков бы он ни был. Но он остался таким же холодным, как и морозное зимнее утро, в которое вышел из нашей маленькой квартирки.

Мне было очень тяжело. Если меня так легко бросить, значит, я собой ничего не представляю? Тогда моей самооценке был нанесен первый существенный удар.

Но ожоги на сердце оставил не он.

Мы работали вместе. И еще тогда, когда я пребывала в счастливом неведении относительно своего положения и думала, что скоро стану замужней особой, мой коллега постоянно флиртовал со мной. Его внимание льстило. Тем более, он казался мне таким ласковым, заботливым, ненавязчивым. А его пронзительные взгляды приятно щекотали женское самолюбие. Время от времени он интересовался, ничего ли не изменилось на моем личном фронте.

И даже когда сменил место работы, заскакивал иногда к нам поболтать. Как раз после моего разрыва состоялся его очередной визит. Не знаю, что он прочел по моему лицу, но в тот вечер после работы он встретил меня с букетом роз.

Я не хотела новых отношений. Но его пыл, легкость, с которой он отдавал себя без остатка, вскружили мне голову. Он ухаживал красиво, так, как делают мужчины в женских романах. Поутру я могла найти розу у своей двери, или на работу посыльный приносил мне конфеты, или он заказывал мою любимую песню на радио.

Но больше всего меня покоряло его трепетное отношение ко мне. Мы гуляли ночами по проспектам и паркам, забегали на дискотеки, кружились в танцах, ощущая тела друг друга. И каждый раз, когда он меня целовал, я словно поднималась высоко в небо.

Недавний неудачный опыт отношений заставил меня бросать ему слова типа «никаких обещаний» или «без обязательств». Он глотал их, только как-то странно смотрел на меня. Но против воли меня тянуло в этот омут снова. Когда я успела влюбиться в него? Кода он забегал ко мне в перерывах и я стягивала его одежду в безумной жажде ощутить его тело своей кожей? Или когда кричала от страсти каждый раз, когда он прикасался ко мне? Мы не могли оторваться друг от друга… Аж целых три месяца.

А потом все резко изменилось. Он стал пропадать, временами не подходил к телефону. Я начала ревновать, иногда чрезмерно. И меня упрекали в недостатке доверия.

Я злилась. Моя изначальная философия – никаких обязательств и сожалений - рассыпалась в пух и прах. Теперь я поняла, что дорожила им, нашими отношениями с самого начала. Не такой я черствый человек, чтобы не пропускать все через сердце. А потому старалась обуздать свои порывы, приказывала себе избавится от ревности.

Я могла ждать его ночи напролет, но он так и не появлялся. Говорил, что шабашки на работе, от которых не может отказаться, принесут ему хорошие деньги. А я пыталась верить и одновременно чувствовала ложь.

Все медленно катилось к черту.

Еще через три месяца я узнала, что у него другая. Что на тот момент, когда мы сошлись, она уезжала. Они рассорились. А теперь его вновь потянуло к ней. Но и со мной ему не хотелось порывать.

Это рассказал наш общий знакомый. Именно у него когда-то мой любимый и увел эту девушку. Запутанный клубок змей!

Мы порывали бессчетное количество раз. Но нас так сильно тянуло друг к другу, что мы снова падали в объятья, несмотря на обиды и сказанные накануне оскорбительные слова. И вновь между нами появлялись женские тени.

Я похудела. Почти перестала есть. Начала курить. Бесконечные ночи напрасных ожиданий, горечь поцелуев, словно украденных у кого-то, миллионы гудков в трубке, так и не завершившихся словами «Алло, привет».

Я знала, что на этот раз люблю. Что это серьезно. Что такого в жизни никогда не испытывала и вряд ли испытаю снова. И передо мной стояла моральная дилемма – растоптать свою гордость, отбивать всех его девок, охранять свое всеми доступными отчаявшейся женщине способами или уйти с высоко поднятой головой и вдребезги разбитым сердцем.

В конце концов, я выбрала второе… И он тоже почти не пытался меня вернуть.

Последующая череда мужчин, появлявшихся в моей жизни, в моей постели, абсолютно не трогала меня. Красивые и обычные, с положением в обществе или работяги, с шикарным телом, дорогой машиной, хорошими знакомствами, просто милые обаяшки. Всем им на самом деле была нужна не я. Максимум – мое тело. Минимум – сексуальное разнообразие.

Больше ни в ком я не находила душевного отклика, даже стремления сблизится по-настоящему.

А еще я думала о нем. Думала часто, с болезненным предчувствием, что в его жизни нет этой пустоты. Пару раз видела его с другой. Кто-то из наших общих знакомых сказал, что вроде бы у них все серьезно. И тогда я поняла, что одиночество – это мой удел. Как бы сильно я не любила, чем бы не жертвовала, никому это не было нужно.

Влад стал лучиком света, глотком свежего воздуха. Поэтому я и решила, что лучшего ждать от жизни мне не стоит. Он позвал меня замуж уже после трех месяцев знакомства. А через год родилась наша дочь. Жизнь обрела смысл, стала полной, размеренной, как у всех.

Женя, хватит смотреть мультики, - я мыла посуду, поглядывая на сковородку, где тушилось мясо.

Но мне скучно, мама.

Я сейчас достану тебе краски. Но заниматься будешь только под присмотром папы.

Ну мама…

В прошлый раз я еле отмыла обои.

Но было так красиво.

В этот раз ничего отмывать не хочу. Я только вчера убрала квартиру. Влад, - я громко зову мужа, чтобы дать ЦУ. Но он не откликается. – Жень, приведи сюда папу.

Он зашел слегка раздраженный.

Что там?

Присмотри за Женей. Я дам ей краски.

Зачем? Сидит же спокойно, смотрит телевизор.

Так и зрение скоро посадит. Посиди рядом, позанимайся с ней.

Недовольно нахмурившись, он вышел. С ребенком Владу было скучно.

Домыв посуду, решила сходить в зал, проверить. Что-то уж подозрительно тихо там.

Женя разрисовала журнальный столик и часть мягкого сидения стула. А мой муж, отвернувшись от нее, полностью погрузился в компьютер.

Я просто взбесилась.

Тебе что, трудно присмотреть за дочкой?

Ну а что…

Вот теперь смотри, что. А еще лучше, бери тряпку и вытирай.

Все вытру.

Ему проще устранять последствия, но поступать он будет так, как удобно ему. Господи, внутри меня все клокочет от ярости. Что это? Абсолютное наплевательство? Мои слова не принимают всерьез. На ребенка не обращает внимания. Да и мебель сейчас вытрет кое-как, мне придется переделывать.

Как я все это ненавижу. Снимаю фартук и швыряю его в угол. Задолбало все.

Он подходит, обнимает сзади и тычется носом в шею. Ну напроказивший щенок, а не мужчина! Мне неприятно. Отворачиваюсь, стараясь, чтобы его губы не коснулись кожи.

- Ну чего ты злишься, котенок?

- Потому что ты меня не слушаешь.

- Ну я же сейчас все уберу.

- Нужно было сделать так, чтобы все оставалось чистым. И чтобы ребенок не играл сам с собой, когда рядом есть папа.

Я вырываюсь из его объятий. Задыхаюсь рядом с ним. Если бы могла, выбежала бы сейчас на улицу, просто глотнуть свежего воздуха. Он пытается поцеловать, но уже привычным жестом отворачиваю губы.

Я не помню тот момент, когда стала избегать его прикосновений. Но когда поняла, что делаю это инстинктивно, расстроилась до слез. Любящие люди всегда стремятся к физическому контакту, пусть мимолетному, но он словно утоляет постоянную жажду, живущую в теле и сердце. И у меня это когда-то было.

Мы ужинаем, укладываю спать Женю, вымываю мебель. Стою на кухне и пью чай. Влад подходит ко мне и начинает разговаривать о каких-то процессорах, программах, удивительных перспективных открытиях знаменитых разработчиков софта. Я смотрю и думаю – неужели он не понимает, что мне это неинтересно?

Может быть, сходим куда-нибудь? – предлагаю я.

Куда ты хочешь?

Позовем друзей, посидим в ресторане, может, в кино потом. Так давно нигде не были.

Хорошо. Когда?

Давай на выходных.

Я позвоню и спрошу у них о планах.

Он достает виски и наливает себе в бокал. Медленно потягивает, продолжая рассказывать о том, что вызывает у меня скуку. Несколько раз пытаюсь поменять тему разговора, но ему неинтересно. Как и мне.

Когда нам стало комфортнее молчать, чем разговаривать?

На выходных идем обедать. Наши друзья- замечательна молодая пара. Живые и веселые. Они наслаждаются перепалками друг с другом. Вместе с ними и нам легко. Но уже на обратном пути в машине мы молчим. Нам нечего сказать друг другу.

День города – традиционный праздник. Концерты на площадях, парадное шествие, награждение отличившихся граждан.

Собрание в Городском дворце культуры – нудное мероприятие, но обязательное. Знаю, что сегодня мэр вручит почетную грамоту моему шефу. Хоть и ненужный клочок бумаги, но все же приятно.

По торжественному поводу я одела один из своих лучших костюмов – насыщенного вишневого цвета. Короткий пиджак плотно облегает грудь и талию, юбка чуть выше колен подчеркивает стройные ноги.

Хорошо, если б вместо грамот каждый год давали бы премии, - говорю я.

Тогда я бы уже купила себе Порше, - смеется Людмила Владимировна.

А заместитель мэра купил.

Ну, видимо, ему грамоты как раз выдают в денежном эквиваленте.

И как это КРУ или налоговая пропустила этот факт? - я возмущена до глубины души.

Так же, как пропускают все факты, прикрытые купюрами. И лучше зеленого цвета.

Коррупция у нас процветает. Не знаю, смогут ли когда-нибудь искоренить ее из образа мыслей нашего народа. Потому что поговорка «Не подмажешь – не поедешь» в нашей стране актуальна на протяжении столетий.

На банкет потом останетесь?

Не хотелось бы, Ирочка. Хотя будет невежливо пропустить речь мэра еще и там. Так что скорее всего придется.

А мне можно ускользнуть?

Конечно, не мучиться же нам обеим.

Церемония награждения длится около двух часов. Людмила Владимировна уже получила свою порцию оваций. С чиновниками покончили, перешли к награждению предприятий и организаций.

Ладони уже зудят от постоянных аплодисментов. Рассеянно обвожу глазами зал. Думаю о том, что на улице дождь, а у меня выходные туфли. Такси будет вызвать непросто – столько народу.

И тут где-то вдалеке слышу фамилию Вронский. И замираю в кресле.

Он встает и направляется к сцене неспешным, уверенным шагом. На нем темно-серый костюм и белоснежная рубашка.

Сердце делает кульбит в груди. Пока меня никто не видит, я пожираю его глазами. Красивый, с гордой осанкой и обворожительной улыбкой, он вызывает мечтательные вздохи у женщин вокруг меня.

Принимает грамоту с благодарностью, но без этого отвратительного раболепного выражения, которое часто появлялось на лицах людей, поднимавшихся сегодня на сцену.

Жмет руку крепко и смело, а потом легко сбегает по ступенькам к своему месту.

Вот иногда бывает что-то задевает в человеке, а что – понять сложно. Я могла бы перечислять множество его черт, которые нравились мне, однако и это не было главным. Сергей излучал особую, присущую только ему ауру уверенности, сексапильности, силы, обаяния. Казалось, что он идет по жизни легко, и все силы природы благоволят к нему. Для таких, как он, солнце светит ярче, птицы поют красивее, судьба балует расположением. Кому не захочется погреться рядом с таким мужчиной, прикоснутся хотя бы ненадолго к волшебной атмосфере счастья и успеха?

Собравшиеся начали расходится. Я попрощалась с Людмилой Владимировной и сразу же схватилась за мобильный. Как и предполагала, машину нужно было подождать полчаса. Затерявшись среди пестрой толпы, я подошла к огромному окну, глядя на бегущие ручьи дождевой воды.

Подвезти?

Я оглядываюсь и тону в бирюзовых глазах. Он напряженно ждет моего ответа, словно от этого зависит что-то важное. И я соглашаюсь, не зная, почему.

В салоне автомобиля угадывается его запах. Терпкий, древесный, с какой-то абсолютно волшебной ноткой, которая заставляет меня закрыть глаза от удовольствия.

Мы едем в полном молчании. Я смотрю на его строгий профиль, на длинные нервные пальцы, сжимающие руль. Он не отрывает взгляда от дороги. На лице какое-то упрямое выражение. И тут я замечаю, что он везет меня в противоположном направлении от дома. И все прекрасно понимаю.

Останови. Я выйду.

Ты же хочешь этого.

Мало ли чего я хочу. У меня семья. А это не мелочь, которой можно легко пожертвовать ради минутной прихоти.

Я не прошу тебя ничем жертвовать.

Это не пройдет бесследно. Не для меня.

Ира, - в его голосе желание, голод, призыв.

Мне не удержаться. Я сдамся как только он коснется меня. Потому что хочу быть с ним. Хочу украсть этот кусочек счастья.

Мы едем по старому району города. Бывшие купеческие дома не выше двух этажей, с облупившимися стенами и красивыми коваными козырьками над крылечками. Дальше будет новый район многоэтажных элиток. Скорее всего, там будет моя погибель.

Он тормозит на светофоре и я лихорадочно дергаю дверцу. Сначала она не поддается, но или он что-то делает, или я сама – и в итоге уже бегу к тротуару, шлепая по лужам. Мне страшно, я боюсь самой себя.

Холодный дождь нещадно бьет по лицу, прическа мгновенно превращается в сосульки, с которых капает вода. Костюм темнеет от влаги. Я бегу, не останавливаясь, как зайчишка от лисы.

Каблуки проваливаются между камнями брусчатки и, в конце концов, один туфель слетает с ноги. Я останавливаюсь, чтобы подобрать его, и тут же меня хватают сильные руки.

Сергей разворачивает меня лицом к себе и впивается в губы. Твердый, настойчивый, горячий рот на моем. Он нажимает сильнее и я сдаюсь, проваливаюсь в бездну страсти.

Его руки сжимают лицо, поворачивая его под нужным углом, удерживая, пока его язык творит невообразимые вещи с моим языком.

Я хватаюсь за широкие плечи, чтобы не упасть. У него потрясающий вкус – желания и секса. Я отвечаю так же неистово, не уступая ему в страсти. Мы словно голодные звери стоим посреди улицы, не в силах оторваться друг от друга. Горячая волна обдает меня сверху донизу, колени начинают дрожать.

Он увлекает меня в переулок и прижимает к стене дома. Я забрасываю ногу ему на бедро, вжимаясь теснее в мускулистое тело. Его рука уже под моей юбкой ласкает кожу, крепко сжимает попку. Господи, как же я хочу его. Это наваждение. Мое тело забыло, что так бывает. И сейчас ощущения наваливаются, словно камнепад, придавливая волю, сомнения, стыд.

Он целует мою шею. Я запрокидываю лицо и закрываю глаза. Мои руки под его пиджаком исследуют твердые мышцы пресса и груди. Больше всего на свете я сейчас хочу прикоснуться к его коже.

Мы дрожим то ли от холодного дождя, то ли от невообразимого, сшибающего с ног желания.

Тяжелое неровное дыхание толчками вырывается из груди. Внутри жжет так сильно, словно артерии больше не могут сдержать давление крови.

Он приподнимает меня за ягодицы и вдавливается бедрами между разведенных ног. Юбка сбилась где-то на поясе. И то, что я ощущаю, тело требует немедленно принять в себя, удерживать, сжимать, не отпускать, пока небо не упадет на нас и не рассыплется звездами вокруг.

Он трется об меня, терзая губы, вызывая потребность упасть на грязный мокрый асфальт и прямо здесь разрешить ему делать все, что он только захочет.

Разве это я? Так должна вести себя женщина, нашедшая покой и защиту от сердечных ран рядом с любящим мужем?

Что мы творим? Открываю глаза и вижу его напряженное лицо, перекошенное от страсти.

Нет, - выдавливаю я.

Да. Едем ко мне. Я хочу тебя.

Нет. Или ты сейчас отвозишь меня домой, или я добираюсь туда сама.

Его глаза становятся жесткими. Он с трудом переводит дыхание. Наконец, убирает руки, и мое тело захлебывается от отчаяния. Но я молчу.

Он отворачивается и уходит. Я решаю, что он бросил меня, закрываю глаза и откидываю голову назад, опираясь о стену. Чего еще ждать от мужчины, которого сначала возбудили, всеми действиями дали понять, что он может рассчитывать на продолжение, а потом грубо отшили? И откуда у меня взялись на это силы?

Что-то прикасается к моей щиколотке. Он сидит передо мной на корточках, одевая потерянную туфлю. Потом берет за руку и ведет к машине, припаркованной у тротуара.

Как только он тормозит у моего подъезда, я без единого звука выскакиваю и, не оглядываясь, мчусь домой, в свою крепость одиночества.

Дома пока никого нет. Мне повезло. Я закрываюсь в ванной и смотрю на свое отражение. Губы припухли и покраснели, на шее легкая ссадина от щетины, одежда и волосы в беспорядке. Но глаза! Они живут своей жизнью на бледном лице. Они говорят о восторге и сладострастной истоме. Взгляд все еще подернут томной поволокой. Он выдал бы меня с головой.

Горячая вода смывает следы прикосновения другого мужчины, запах его одеколона.

Щелкает дверной замок. Влад привел Женю из садика.

Мои едят ужин, а мне не лезет кусок в горло. Смотрю на то, как муж с жадностью глотает пищу. На его русые волосы, светлые глаза, на такое знакомое лицо. Эти легкие морщинки у глаз появились после рождения Жени. А шрам на лбу он заработал, когда упал с утеса во время похода в горы. Когда он смеется, его брови взлетают верх. И еще он не может разговаривать по телефону, оставаясь на месте. Обязательно меряет комнату шагами. Это раздражало меня с самого начала.

Я знаю о нем так много, что он уверяет, что сам так не разбирается в себе, как я. Мы угадываем мысли друг друга, понимаем, в каком настроении сейчас находимся.

Но эта близость обесценилась сейчас. Потому что она не греет, не дает тепла. Только чувство еще большего одиночества.

Влад, давай уедем на недельку куда-нибудь.

Куда? С чего это ты надумала?

Просто давай уедем. Женю оставим бабушкам, а сами сбежим ненадолго.

Я не могу. На работе аврал.

Влад, ну хотя бы на три дня, а? – мне почему-то кажется, что если мы сейчас сумеем поймать конец нитки, составляющей клубок наших семейных отношений, то сможем еще что-то связать из нее.

Ира, давай летом. Тогда всех отпускают на недельку-другую без проблем. Вот и съездим на море или в Турцию. Куда захочешь. А сейчас не время.

Как раз самое время, думаю я. Жизнь летит под откос. Сегодня я целовала другого мужчину. И это были лучшие переживания за долгие годы.

Я так хочу укрыться где-то, где меня не найдет взгляд бирюзовых глаз, где снова смогу увидеть в муже того прекрасного парня, за которого вышла замуж. С отчаянием смотрю на него, но в этот раз он абсолютно не чувствует меня, не видит, что я встревожена, что нуждаюсь в его поддержке.

Он приносит мне грязную посуду и чмокает в губы. Я пытаюсь продлить поцелуй на секунду, но ему это сейчас неинтересно.

Проиграв с Женей весь вечер, я немного отвлеклась и успокоилась. Дождавшись, пока она уснет, я оторвала мужа от компьютера.

Поговори со мной.

О чем ты хочешь поговорить?

Давай о кино.

В последний раз фильм в кинотеатре был просто ужасным. До формата, который они обещали, совершенно не дотянули. Может быть что-то из новинок порадует. По рейтингу IMDb …

Может быть сейчас посмотрим что-то? Что нравится тебе и мне?

Давай «Пятидесятый штат»?

Не люблю я его.

Ну тогда «Слоеный пирог»?

А может быть «Зеленую милю»?

Слишком скучно. Да и показывали его недавно.

«Облачный атлас»?

Хорошо.

Я привычно устраиваюсь у него под боком. Мы часто проводили так вечера раньше. Женя внесла существенные коррективы в распорядок дня. И теперь, когда появлялось свободное время, каждый из нас стремился заняться тем, о чем мечтал весь день. Почитать книгу, поиграть в видеоигру, посмотреть фильм, зависнуть в соцсетях.

Мы разучились совместно использовать это время, искать тонкие невидимые мостики, по которым раньше находили дорогу другу к другу.

Он обнимает меня, и уже через пять минут его рука начинает блуждать по моему телу. Привычные движения не несут для меня никакого сексуального посыла, хотя я точно знаю, чего он хочет. Поворачиваюсь и подставляю губы под его ищущий рот, а внутри пустота. Ни проблеска страсти, ни маленькой искры желания.

Но, кажется, он не замечает этого. Раздевает меня, целует все укромные местечки, но не добивается ни единого моего стона или всхлипа. В конце концов я просто развожу ноги и чрез пять минут он урчит:

Это было великолепно.

А я лежу опустошенная, словно из меня вынули душу. Вскоре я уже слышу тихое сопение. Фильм даже не дошел до средины.

Молча встаю, одеваюсь, иду в ванну.

Шум воды заглушает мои тихие всхлипывания. Выключаю свет и иду спать, заглянув на мгновение к дочери. Милая, пусть ангелы принесут тебе на своих крыльях иную судьбу, чем у матери. Сердце каменеет, когда не любит.

Глава 4

Свет желтых фонарей выхватывает редкие капли. Сегодня опять был дождь. А я без зонта. Мое строгое удлиненное каре превращается во что-то непонятное.

Влад предупредил, что сегодня задержится. Женю забрала на выходные прямо из садика моя мама. Пятница ударила по мне одиночеством. И я не хочу возвращаться в темный пустой дом.

Бесцельно иду по проспекту. Днем позвонила мужу, почти умоляла его сегодня сходить куда-то вместе. Отчаяние в моем голосе удивило его, но не натолкнуло на мысль, что мне настолько плохо, что я не могу работать, не могу нарисовать Жене простой рисунок в садик, не могу дышать полной грудью. Он остался на работе.

Так уж вышло, что у меня нет подруг. Большинство женщин всегда в таких случаях звонят своей лучшей подруге, и вопрос решен. Для меня же попытки завести родственную душу, доверительницу своих тайн со школьной скамьи терпели поражение. Поэтому какое бы горе не случалось в моей жизни, переносила я его всегда в одиночестве.

Захожу в бар. Смотрю на столики, но понимаю, что не хочу сидеть одна и смотреть на пустой стул напротив. Не хочу, чтобы официантки или влюбленные парочки жалели женщину, которой никто не составил компанию. Иду к барной стойке. Никогда не топила горе в бутылке, но сейчас хочется хоть как-то прижечь эту саднящую рану.

Заказываю текилу и выпиваю первую стопку одним махом, выполнив весь ритуал. Через пять минут вслед за первой отправляется вторая. Бармен смотрит на меня заинтересованно. Строго одетая женщина, уже не в том возрасте, когда надираются просто так.

Плохой день? – участливо спрашивает меня. Симпатичный парень, молодой совсем. Глаза искрятся, как хрустальные бокалы над стойкой.

Нет, абсолютно хреновый.

Еще одну?

А может быть, две.

Мне становится все-равно. Легкое опьянение притупляет боль, градусы заполняют пустоту. Как часто люди находят временное забвение напротив бармена? Думаю, довольно часто.

Настойчиво звонит телефон. Копошусь в сумке. Номер незнакомый.

Алло?

Добрый вечер. Ирина Горенко?

Да.

С вами будет говорить Сергей Вронский, минутку.

Слышу щелчок, линию переключили. Его голос низкий, деловой.

Добрый вечер. Надеюсь, не помешал?

Нет. Добрый вечер.

У меня возник вопрос по документам. Не хватает отчета по одному районному отделению. Не хотелось бы принимать решение, не изучив все варианты.

Хорошо. Сегодня я уже не смогу вам переслать факсом. Давайте в понедельник.

Вы уже не на работе?

У нас в пятницу короткий день. Заканчиваем на час раньше.

У нас такого нет.

Я знаю.

Извините, что побеспокоил.

Ничего страшного.

Не дожидаясь ответа, кладу трубку и новая порция мексиканского напитка льется по горлу. Для ощущения полной потерянности в этом мире мне как раз не хватало звонка мужчины, которого я бешено хочу и не могу иметь.

У вас очень странный бар, - говорю симпатяге напротив. Он вытирает бокалы и удивленно вздергивает бровь.

Это еще почему?

У вас куча попугаев.

Ну, это вроде как пиратский бар.

Неужели у всех пиратов были попугаи?

Нет. Но у самых знаменитых точно.

И что, они говорят?

Говорят, - хмыкнул парень. – Но в их интересах помалкивать.

Почему?

Был тут у нас казус. Попугая привез капитан дальнего плавания. Вез своей внучке, но птицу по пути частенько брали к себе матросы.

И что?

А то, что когда этого редкого красавца все же доставили на сушу, он крыл отборным матом всех вокруг. Капитан, естественно, оставлять его у себя не стал. Продал нашему хозяину.

Неужели его совесть не мучила?

Ну, он же не в детский сад его продавал, а в пиратский бар.

Так где же эта знаменитость?

Птицу пришлось продать кому-то еще. Она так сквернословила, что наши лучшие клиенты, будучи в подпитии, на нее сильно обижались. Не находили слов, чтоб достойно ответить.

Опять зазвонил телефон. Тот же номер.

Да.

Ты сейчас в баре?

Не твое дело.

Я сейчас приеду.

Я не хочу тебя видеть.

Ты что, одна напиваешься? Знаешь, что это дурной вкус.

Дурной вкус хотеть трахнуть чужую жену.

Не уходи никуда.

Прямо бегу и падаю, выполняя твои приказы.

В трубке раздаются гудки.

В городе еще есть бары, где орут попугаи?

Нет, наш единственный, - с гордостью отвечает бармен.

Тогда счет мне.

Хватаю сумочку, одеваю плащ и вырываюсь на улицу. Я прекрасно понимаю, что если сейчас попадусь Сергею, то мне не уйти от него. Быстрые шаги по тротуару, вымощенному фигурной плиткой, отдаются эхом от стен магазинов и кафе.

Сейчас дойду до остановки, доеду домой, заберусь под плед и пусть кто-нибудь только попробует вытащить меня из этого уютного гнезда.

На остановке какой-то мужчина в очках толщиной с кирпичную стену глазеет на меня, словно я прихватила из бара попугая, и птица сидит у меня на плече, матеря всех отборными матросскими ругательствами.

Ну где же мой автобус? Я начинаю нервно вертеть головой, всматриваясь в номера маршруток.

Неожиданно прямо перед моим носом тормозит знакомый автомобиль. Я мгновенно разворачиваюсь и несусь прочь от злосчастной остановки. Меня выследили.

Он подрезает меня на повороте во дворы, выскакивает и силой затаскивает в машину. Клацает центральный замок.

Выпусти, - хриплю я.

Но он молчит и смотрит на меня так, будто я прошу его продать душу дьяволу.

Ощущение надвигающейся катастрофы наваливается на мои плечи. Я не смогу противостоять ему. Такое искушение попадается раз в жизни. Когда язык не поворачивается, чтобы отказать, а ноги – чтобы уйти.

В подземном гараже темно, полосы света лишь частично освещают стоянку.

А ты не думаешь, что меня ждут дома?

Твой муж опять на работе.

У меня еще есть ребенок.

Ждал бы тебя дома ребенок, ты бы не сидела в баре.

Машина останавливается. Он обходит ее, чтобы открыть мне дверь. Я не двигаюсь. Он резко наклоняется и вытягивает меня совсем не нежно. Я отпихиваю его, он пытается ухватить мои руки. Между нами завязывается борьба. Я молочу его вслепую, по чем попаду. Ему, по-видимому, надоедает все это и он грубо заключает меня в железный обруч своих объятий.

Пытается поцеловать, но я отворачиваю лицо. Он натыкается губами на чувствительное местечко на моей шее и замирает, пробуя на вкус кожу. Зато меня начинает судорожно трясти, словно мое тело бросили на оголенные электрические провода.

Теплые ласковые губы двигаются по моей шее, оставляя влажные следы. Господи, почему никто никогда не касался меня так? Сколько лет прошло зря? Сколько удовольствия потеряно?

Он подхватывает меня на руки и несет к лифту. Я больше не сопротивляюсь. Я не могу, несмотря на отвращение к себе, на вопящую совесть.

Быть с этим мужчиной, который вливает в мои вены высокооктановое топливо, значит отдаться жизненному потоку, вдохнуть, наконец, полной грудью.

В лифте он прижимает меня к зеркалу и целует так, что начинает кружиться голова. В его властной манере есть что-то первобытное, что заставляет женщину покоряться без возражений, сдаваться на милость сильнейшего самца.

Мои руки уже блуждают по его телу, я притягиваю его к себе так близко, что слышу гулкое и неровное биение его сердца. Такое же, как мое собственное.

Мы вваливаемся в коридор, не различая дороги. Он практически на ощупь открывает дверь своей квартиры.

Щелкает выключатель, но я не смотрю по сторонам. Одежда летит в разные стороны. Он влечет меня в спальню, целуя каждый открывшийся участок кожи.

Мы останавливаемся на мгновение. Я всматриваюсь в его блестящие глаза и вижу свое отражение. В свете страсти я прекрасна и желанна.

Он проводит рукой по моему затылку и тысячи мурашек разбегаются по телу. Я закрываю глаза.

Его пальцы скользят ниже, вдоль позвоночника. Желание, темное и густое, полностью окутывает меня. Колючие иголочки заставляют соски напрячься.

Кто дал этому мужчине такую власть надо мной? Мое тело выгибается под его прикосновениями, оно отвечает так, будто он знает особый секрет.

Он медленно касается груди, едва ощутимо проводит обеими руками по вершинам, еще ниже, к напряженному животу.

У меня перехватывает дыхание. Он опускается на колени и я ощущаю его дыхание прямо там. Руки ласкают мои бедра, подбираясь все ближе к развилке.

И я падаю в омут страсти с головой. Колени подгибаются, он ловит меня, и я чувствую спиной холодный шелк простыней.

Первое прикосновение его языка делает меня его вечной рабой. Жаркое, пронзительной удовольствие заставляет спину выгибаться дугой. Я стону, когда его неспешные движения натягиваю мои нервы до звона. Он дьявол, он знает мое тело так, как не знаю даже я.

Сквозь шум в ушах я слышу свой голос. Он умоляет его о чем-то. Но он поднимает горящий взгляд и отрицательно качает головой.

И вновь его пальцы и язык распаляют меня, я раскалена добела, доведена до предела, через который он не разрешает мне переступить, останавливаясь на самом краю, доводя этим до боли.

Я почти плачу, а он смеется у моего лона. Воздух щекочет нежные складки, делая удовольствие еще острее.

Прошу тебя, позволь мне… - шепчу я в агонии. И слезы блестят в глазах. Я ни разу не испытывала ничего подобного. Когда невероятное удовольствие смешивается с болью и каким-то образом становится еще сильнее.

Я позволяю тебе, - говорит он серьезно.

Его пальцы скользят внутрь, а рот припадает к самому чувствительному месту. Я тут же разлетаюсь вдребезги от ядерного взрыва. Ударной волной меня выносит за пределы вселенной. Меня больше нет. Я улетела с грешной земли, с планеты одиночества и безысходности прямиком в рай.

Когда дымка перед глазами начинает таять, я различаю силуэт его поджарого мускулистого тела. Он ложится на меня сверху и целует, успокаивая. Но уже через несколько секунд движения его языка пробуждают во мне желание и я хочу его снова. Хочу познать его, на какое-то мгновение стать с ним единым целым, найти в нем себя и забрать частичку этого мужчины с собой.

Обхватываю ногами его талию, пальцы зарываются в темную шевелюру. И в следующее мгновение он входит меня одним толчком.

Когда-то я помнила, как прекрасна физическая сторона любви. Я предавалась страсти с человеком, которого желало мое сердце и тело. Я знала немало упоительным моментов плотской любви, подпитываемых еще и глубокой духовной связью. Однако то, что заставил меня чувствовать Сергей, не шло ни в какое сравнение с моим опытом.

Его первые мощные толчки наказывают и ласкают разгоряченную плоть. Он смотрит мне в глаза, и я не могу отвести взгляд. Его пальцы обводят мое лицо, мои губы. Мы дышим в унисон, жадно глотая воздух.

Танец наших тел абсолютно лишен пошлости. Сейчас в этом мире нас только двое. Ничто не делает соединение грязным, потому что это божественное откровение для обоих.

На его напряженном лице я улавливаю проблески чувств, которым он никогда бы не позволил проявится – удивление, восхищение, потрясение.

Я широко распахнула глаза, когда поняла, что сейчас меня накроет вторая волна оргазма. Он наблюдает за мной цепким взглядом, впитывает все эмоции, подмечает мельчайшие изменения.

И когда я опять на грани, останавливается и тихо смеется, покусывая мою грудь.

Мои ногти оставляют глубокие борозды на его спине, но он только выгибается, закатывая глаза от страсти.

Я бьюсь под ним, разрываясь от невыносимой муки. Он сжимает мои руки над головой, приближая нас к концу. Мое удовольствие никогда не было таким всеобъемлющим, таким абсолютным. И все потому, что он полностью контролирует процесс.

Я не чувствую, как по щекам бегут слезы, только жадно смотрю на него, такого красивого, желанного, не моего. А он собирает соленые капли губами и двигается, двигается, двигается…

Когда оргазм уносит меня во второй раз, я почти теряю сознание. Теперь я точно знаю - когда говорят, что любовников выбрасывает на мифический остров, это ущербный образ, абсолютно ни о чем не говорящее сравнение.

Меня выбросило в то место, где тело и разум сливаются воедино в чистом, неразбавленном эликсире счастья. И там я оказалась не одна. Бирюзовые глаза следят за тем, как я кричу от восторга, как поет мое тело, как ликует душа. Он вырвал меня из оков одиночества, защитил поцелуями от холода и тоски.

Мы лежим, тесно переплетясь руками и ногами. Если бы я не знала, что это всего лишь на одну единственную ночь, то подумала, что встретила человека, предназначенного мне судьбой. Мою вторую половину. Его узнавала каждая моя клеточка. Однако это были украденные минуты счастья. И я ни на что не могла претендовать.

Он гладит мою спину, второй рукой перебирая волосы. Моя голова у него на плече. Мы молчим. А что тут скажешь?

Осознание вины медленно укореняется в мозгу, жжет лицо. Сегодня я вернусь домой и не смогу посмотреть в глаза своему мужу.

Мужчина рядом со мной внешне спокоен. Но я чувствую, что он задумался о чем-то. Брови едва заметно нахмурены, уголки губ немного опущены вниз.

Солоноватый запах его тела смешивается с нотками одеколона. Гладкая кожа прикрывает твердые мускулы, растрепанные волосы начинают виться. Он так красив, что хочется молится не него, как на икону. Мой прекрасный грех.

Я поднимаюсь с кровати.

Куда ты?

Мне нужно домой.

Останься еще ненадолго.

Влад, должно быть, уже пришел.

Еще полчаса.

Я лишь отрицательно качаю головой. Возможно, сегодня моя жизнь изменится навсегда. Вероятно, я потеряю мужа, семья разлетится на осколки. И все из-за моей слабости.

Я отвезу тебя.

Нет, вызови такси.

Посмотри на меня, Ира.

Я смотрю. Он весь натянут, как струна, даже взволнован.

Ты жалеешь.

Нет. Я ни о чем не жалею и ни в чем тебя не обвиняю.

Не обвиняй и себя.

Я молчу. Всегда есть кто-то, кто в ответе за ситуацию, кто стал причиной конфликта. Сейчас абсолютно и бесспорно это я.

Одеваюсь и иду к двери. Оборачиваюсь на прощанье. Он стоит во всей своей красе и смотрит таким тяжелым взглядом, будто только что рухнула его жизнь и я тому причина.

Выхожу, осторожно прикрывая дверь, и медленно иду к лифту. Я только что прикоснулась к своему солнцу, опалила душу, ослепла. И искалеченная, возвращаюсь в ту темноту, где существовала до сих пор.

Машина еще не приехала. Небо вдруг стало чистым. Зажглись звезды, яркие, умытые дождем. В свежем воздухе пахнет какой-то горчинкой. Звуки города утихают.

И в этой тишине я слышу собственное сердце. Его неровное, неистовое фламенко.

Влад безмятежно сидит за компьютером. Он даже не оборачивается, когда я вхожу в комнату.

Нагулялась?

Да.

Хорошо провела время?

Да.

Что пили, где были?

Текилу, пиратский бар.

Хорошее местечко. Надо будет как-то туда заглянуть вместе. Я сам только недавно пришел. Покормишь меня?

Да.

Молча плетусь на кухню. На меня напал какой-то ступор. Мой муж не удивлен моими сухими, однообразными ответами и севшим, безжизненным голосом. Он даже не обернулся.

В холодильнике нахожу отбивную, пюре и соленые помидоры. Разогреваю в микроволновке ужин и отношу Владу. Стою рядом с ним, растрепанная, с припухшими губами, пропитанная запахом другого мужчины. А он просто берет тарелку, улыбается мне и опять пропадает в безграничном интернет-пространстве.

В полном смятении чувств набираю ванну. Закрываю дверь и сбрасываю с себя всю одежду. На правом бедре синяк, на левой груди небольшой красный засос. Запястья скорее всего тоже завтра будут в фиолетовых отметинах.

Я до сих пор чувствую на себе запах Сергея. Его кожа пахнет так, словно этот запах миллионы лет специально для меня отбирала жестокая эволюция. На подсознательном уровне я признаю своего мужчину. Я мгновенно становлюсь влажной и готовой. Я покорюсь ему безоговорочно.

Горячая вода смывает благословенный аромат. Но не очищает от греха. Почему же мой муж ничего не видит? Неужели сердцем не чувствует, что сегодня я была с другим? Что отдавалась ему так, как никогда законному супругу.

Я жажду разоблачения. Потому что мне невыносимо тяжело. Я готова понести наказание за свой поступок, готова заплатить самую ужасную цену, только не жить вот так, на грани, одной ногой над пропастью.

Признаться самой мне не хватит духу. Я знаю, что не смогу. Поэтому единственный выход – услышать обвинение в супружеской измене и все подтвердить.

В постель иду одна. Сегодня мужа не отрывает от экрана монитора даже перспектива пошуметь, пока ребенка нет дома.

Я разбита. Нет никаких сил. Закрываю глаза и уже проваливаясь в сон думаю – завтра выведет меня на чистую воду. А сейчас немного забвения. Немного уединения со своими невероятными воспоминаниями.

Субботнее утро выдалось ярким. Солнечные лучи разбудили меня. Влад лежит рядом. Волосы всклокочены, лицо припухло ото сна.

Я долго разглядываю его. Пытаюсь понять, что же в нем меня привлекло тогда. Что заставило дать клятву, сдержать которую мне оказалось не по силам?

Он такой безмятежный, беззащитный. Не могу смотреть… не могу…

На кухне стараюсь не греметь посудой. Пусть высыпается.

За чашкой чая звоню маме.

Привет. Как там Женя?

Все замечательно. Утром уже успели выбежать в магазин. Выпросила у меня конфеты.

Надеюсь, не на завтрак?

Нет, по полдник, - мама смеется. – А у тебя все хорошо? Голос какой-то уставший.

Все хорошо. Только проснулась, Влад еще спит, так что говорю тихо.

Женю привезу тебе вечером в воскресенье. Такая умница. Помогает мне с блинчиками.

Тесто месит?

Ест, - мама опять смеется. И эта радость бьет по мне, словно кнут. Так происходит, когда встречаются противоположности. Горячее и холодное, свет и тьма. Прямо все переворачивается внутри.

Ладно, хочу пойти за покупками. А то обед готовить не из чего.

Не буду отвлекать. Ты там тоже отдохни немного.

Хорошо. Целую, мамочка. И Женю тоже от меня чмокни.

Пока.

Чищу зубы и крадусь в спальню к шифоньеру. Влад ерзает в кровати.

Ты куда? – голос сонный.

В магазин нужно. В холодильнике пусто. Мне тебя на обед кормить нечем.

А и не нужно. Я сейчас глаза разлеплю и уезжаю.

Куда?

На работу.

Я закатываю глаза. Могла бы и не спрашивать.

Сегодня суббота.

Через месяц проект сдавать.

И что же, ты теперь там пропишешься?

Ира, не начинай. Это наш шанс.

Я молчу. Я все понимаю. Деньги, новые возможности, карьерный рост.

Одеваю свитер, джинсы, куртку, беру с собой сумку и выхожу из дома.

Какое замечательное утро. На его фоне мой вчерашний поступок выглядит еще гаже.

Бреду, не разбирая дороги, к ближайшему магазину. Сегодня особенно остро запахло весной. Наверное, природа вдоволь напилась дождями и решила, что теперь земных соков хватит для буйных красок.

Навстречу идет мальчишка со смешным кокер-спаниелем. Длинные уши почти касаются грязного асфальта. Собаку резко отдергивают за поводок с дороги. Я тоже отхожу, чтобы пропустить автомобиль.

Но машина останавливается рядом.

- Садись, - говорит знакомый голос.

Глава 5

С ума сошел? Какого черта ты здесь? Влад сейчас в окно выглянет, что подумает? Или тебе плевать на меня настолько, что по фиг, что со мной будет? – я взрываюсь в машине. Села мгновенно, чтобы никто не успел заметить меня.

Не все-равно. Иначе меня бы здесь не было.

Голос Сергея мрачный, даже злой. Он поглядывает на меня, пристально изучает лицо. Небось, ищет следы, оставленные ревнивым мужем.

Заверни за угол и останови машину. Я выйду.

Нам нужно поговорить.

Нет, не нужно.

Но он упрямо направляет автомобиль в сторону сквера.

Останови здесь. Не нужно уезжать далеко, - прошу я.

Он покорно заезжает на парковочное место. Я смотрю на него, как на сумасшедшего.

Чего тебе нужно?

Ты вчера сбежала от меня…

А чего ты ожидал? Что я махну рукой на свою жизнь из-за одной ошибки?

Значит ошибки? – чувствую по голосу, что он начинает заводиться.

А как по-твоему еще назвать измену? Ты приятно провел вечер…

Ты тоже!

Я сделала глупость. Я не знаю, что на меня нашло. Но повторения я больше не хочу.

Я хочу.

Тебе нечего терять. А мне – есть.

Ты же была довольна. Ты кричала вчера.

Не нужно об этом. Я была пьяна.

И что? По пьяни прыгнула в постель к первому встречному?

Нет. Я никогда не изменяла Владу. И больше никогда не собираюсь.

Ты хотела меня. Так сильно, что закрыла глаза на все.

Я зря это сделала.

Он смотрит на меня, а у меня сердце бьется так гулко, что становится больно в груди. Я чувствую его запах. Пьянящий, манящий, словно дурман. Закрываю глаза и отворачиваюсь.

Я хочу его еще сильнее теперь. Когда точно знаю, что значит быть с ним, таким страстным, нежным, властным. Это коктейль Молотова. Он опаляет, взрывает все, что копилось на самом дне души, будоражит. Но в итоге от меня ничего не останется, а он, утолив свою похоть, пойдет дальше, как ни в чем не бывало.

Переступит через еще одну женщину, побывавшую в его постели, и не вспомнит потом мое имя, случайно встретив на улице.

Я хочу еще увидеться с тобой, Ира.

Не нужно. Прошу тебя. У меня семья. Я не хочу делать им больно.

Ты одинока, даже несмотря на то, что у тебя есть муж. Зачем же хранить ему верность, если ты безразлична ему?

Я смотрю на него, шокированная и подавленная. Это так бросается в глаза? Должно быть, я выгляжу жалкой. Женщина, не нужная своему мужу, входящая в пору зрелости. Нет больше надежд, нет будущего, которое может изменить жизнь.

Он мне муж. Я поступила дурно, но он тот, кто заботится обо мне.

Я тоже могу позаботиться о тебе.

О, я тебя умоляю. Пройдет неделя или месяц, эти отношения наскучат тебе, ты пойдешь дальше. А я не смогу склеить то, что разрушила. Мне это не нужно. Ради секса? Ради минутной слабости? Я никогда не рискну своей семьей. У меня есть дочь, которой нужен отец. Не забывай об этом.

И ради нее ты будешь терпеть?

Ради нее я сделаю все, что угодно. И мой муж любит меня.

Что же ты тогда упала в постель к другому? Видно, любит плохо, раз ты запрыгнула на меня, как голодная тигрица.

Я с размаху бью его по лицу.

Сволочь!

Пытаюсь выскочить из машины, но он не дает. Его рука так сильно сжимает мою, что от боли я стону. Он почти перетащил меня на себя. Я упираюсь ему в грудь, где неистово бьется сердце.

Он силой целует меня. Губы терзают, наказывают. Но потом его рука вдруг нежно касается шеи и я начинаю таять против воли. Зачем он это делает со мной?

Пытаюсь отстраниться, но он не дает. У меня получается только отвернуть голову и спрятать лицо от его поцелуев у него на груди.

Ира… - его голос сиплый, словно при простуде.

Я лишь молча качаю головой. У нас ничего не получится. Он уже делает мне больно. Может быть, муж и не уделяет мне сейчас столько внимания, пусть я и не люблю его, но вместе мы построили что-то стоящее, родили ребенка. Мы уважаем другу друга, в нашей семье нет места рукоприкладству, никто из нас никогда не оскорбил словом другого. А до вчерашнего дня и делом.

Дай нам шанс. Нам будет хорошо вместе. Ты же это чувствуешь.

Нам будет плохо потом. Не знаю, почему ты так настаиваешь… У тебя куча разных вариантов…

Ты мне понравилась сразу. И это было взаимно. Иначе не была бы со мной.

Ошибки делать легко. А жить с ними трудно.

Пусть я и хочу Сергея. Пусть трясутся все поджилки от желания быть с ним, принадлежать ему физически, ощущать вкус его губ, его кожи. Я заплачу за это слишком высокую цену. И теперь мое решение отзовется на жизнях других людей. Я не вправе…

Я резко открываю дверцу и чуть не попадаю под машину. Он кричит мне что-то из салона, но я уже не слышу. Быстро иду к супермаркету, в котором надеюсь укрыться от преследования.

Однако очутившись внутри, я застываю у полок с водой и напитками. Прячу горящее лицо в ладонях. Они пахнут его одеколоном. Этот запах переворачивает мне душу. Я вдыхаю его жадно, пока он не исчезает с кожи.

Если бы у меня не было последних лет, я бы не раздумывая провела с этим мужчиной столько времени, сколько отвела бы нам судьба.

Его сине-зеленые глаза обещали счастье, пусть всего на несколько мгновений. Мне было плевать, что я ничего не значу для него. Но пока он хочет меня, пока я читаю в его взгляде жажду, я ощущаю, как жизненная энергия течет сквозь мое тело.

С вами все в порядке? – молоденькая продавщица трогает меня за плечо. Я отрицательно качаю головой. Нет, черт возьми, я в полном беспорядке. Мне плохо. Я не знаю, что делать.

Домой я иду как во сне. Тяжелые пакеты оттягивают руки. В голове пусто, на душе скребут кошки. Прохожу мимо сквера- его машины нет. А на что я надеялась? Что он, как томящийся рыцарь, будет дожидаться своей дамы? Дура!

Звонит телефон. По мелодии слышу, что это Влад. Не могу взять трубку. Да я и так знаю, что он скажет. Уехал на работу.

В лифте так гадко, по-моему, еще не воняло никогда. Если бы в наших широтах жили скунсы, списала бы все на них. Но скунсы у нас не водятся, значит, изгадили кабинку обычные люди.

Подходя к двери, слышу жуткие вопли. Наши соседи по тамбуру – не самые приятные люди. Немного старше нас – около сорока – они постоянно ссорятся. На этот раз мне реально страшно заходить. Но не стоять же у своей собственной квартиры…

Поворот ключа – и дверь буквально вылетает. Я падаю. Алина и Рома сцепились, словно дикие животные. Она пытается его ударить, он же, не жалея силы, отвечает ей.

В конце концов, они замечают меня. Он бросает жене злобный взгляд и с перекошенным лицом вылетает на лестницу. Алина вытирает кровь, текущую из разбитой губы. Смотрит на меня так, будто видит впервые. Потом немного приходит в себя и наклоняется, чтобы помочь мне подняться.

Это ей нужно бы оказать помощь. Но я принимаю ее руку.

Спасибо. Вы не пострадали?

От этого муд*ка можно чего угодно ждать. Хорошо, что вы появились.

Может быть, зайдете? – Я не знаю, зачем я это предлагаю. Не люблю совать нос в чужие дела. Да мы и не были с ними близки. Но мне жалко ее, растрепанную, с распухшим кровоточащим ртом.

Спасибо. У вас лед есть?

Найдется.

Мы заходим в квартиру. Как я и думала, Влад уже уехал. Закрываю двери в спальню, чтобы не показывать неубранную постель. Идем на кухню. Одинокая кружка в раковине говорит о том, что мой муж, как обычно, даже не позавтракал. Если я ему не готовлю, сам он это практически никогда не делает.

Алина садится за стол. Я роюсь в морозилке в поисках льда. Заматываю его в полотенце и подаю ей.

Как вы все это выносите?

Да как... Так и выношу. Уже почти 7 лет прошло с нашей свадьбы.

Неужели вы никогда не хотели развестись, чтобы прекратить все это? Простите … Это не мое дело …

Иногда я не то, чтобы развестись, я мечтаю убить этого гада.

Почему вы все это терпите?

Он мой муж. Начинать делить сейчас квартиру, машину, дачу … Это так муторно.

Неужели лучше терпеть побои?

Этот кобель думает, что ему все с рук сойдет. А фиг там! Если ходит по шлюхам, то пусть не ждет от меня того, что я буду сидеть дома и молча ждать, когда он вернется от очередной шалавы.

Но он же бьет вас!

И я ему прилично даю сдачи, - она смеется, а у меня мороз по коже.

Алина убирает на мгновение лед от лица, и я вижу, что полотенце окрасилось в красный цвет.

Не смогла бы терпеть такого обращения.

А я и не терплю. Я ему ничего не спускаю.

Он жесток с вами.

Мне редко попадались мужики, которые бы не были тяжелыми на руку. А те, которые как-то отличались, были абсолютными рохлями, ни на что не годными.

Я внимательно смотрю на нее. Наверное, поговорка «Бьет, значит любит» как раз о ней. Никогда бы не простила мужчине грубости, насилия. Но у этой женщины в глазах лихорадочный блеск, словно она наслаждалась этой схваткой.

Не думайте, что мне нравится, - говорит Алина. – Просто мы не можем иначе. Раньше могли…

Может быть, психолог? – робко предлагаю я, меняя лед.

Терпеть не могу, когда в мою личную жизнь лезут посторонние.

Простите.

Она смеется. Господи, как она вообще способна на это после кровавого побоища? Словно не у нее зреет синяк под глазом.

Дело не в том, что мы колотим друг друга. Дело в том, что мы не можем это прекратить.

И вам нравится такая жизнь?

Нет, не нравится. Но другой у меня нет.

Я замолкаю. Что тут скажешь? Я сама не могу разобраться в своей жизни, и уж тем более не стану лезть с советами в чужую.

Алина откладывает лед и смотрит на меня так пристально, что мне немного не по себе.

А вам нравится ваша тихая жизнь?

Почему вы взяли, что она у меня тихая?

Вы ни разу не поссорились с мужем. Стены ведь у нас тонкие, - усмехается она.

Мы ссоримся. Просто не так часто и не так громко, - я прикусываю язык, понимая, что сморозила глупость.

Иногда мне кажется, что если бы не эти ссоры, мы бы разошлись, как в море корабли.

Неужели это тот клей, который держит вашу семью?

Зато я никогда не подумаю, что ему плевать.

Я никогда не могла разговаривать на повышенных тонах, так уж повелось, что в семье моих родителей все было тихо и спокойно. И я искала такого же для себя.

А в моей семье мать меняла сожителей. Каждый раз, когда я шла в новый класс, у меня был и новый папа.

Сочувствую вам.

Не стоит. Я привыкла к этому. Меня не сильно беспокоило, какими кретинами они были. Но вот моя мать волновала меня. Ее благополучие делало счастливой и меня.

Вашу жизнь не назовешь легкой.

Иногда, когда я думаю послать все к черту, смотрю на него и что-то внутри меня понимает – я не смогла бы жить, если бы ему было все-равно. Если бы он промолчал по поводу моего макияжа или одежды, когда я собираюсь на корпоратив, если бы не заметил плохого настроения, если бы не позвонил за вечер раз пять, пока я с подругами. Все дело в том, что когда он смотрит на меня, словно коршун, я вижу, что он недоволен. Но эту реакцию я воспринимаю только как неравнодушие. Понимаете?

Я молчу. Что в моей семье, в моем муже угнетало меня, замораживая все чувства и порывы? Раньше я называла это доверим. Теперь расцениваю именно как равнодушие.

Нет, я не сторонница насилия. И никогда не начну считать, что так проявляется любовь.

Когда всегда принимаешь на веру то, что тебе говорят, не признак ли это наивысшего проявления дружбы и преданности? В баню с друзьями? Конечно, милый. В командировку на выходные? Поезжай, любимая.

Я никогда не считала, что у меня есть повод для ревности. И раньше этого повода не было и у Влада. Мы не скандалили из-за задержек на работе, из-за позднего возвращения с вечеринки. Я была уверена, что так живут нормальные семьи. Доверие – основа отношений.

Но теперь, анализируя это, понимаю: в какой-то момент нам просто стало все-равно. И дело тут не в доверии или его отсутствии.

Алина встает, без слов отдает полотенце со льдом и направляется к выходу. Автоматически закрываю за ней дверь.

Сажусь на стул, на котором только что сидела она. Машинально достаю телефон и набираю Влада.

Привет. Я уехал.

Я уже дома. Так что знаю.

Постараюсь быть сегодня не очень поздно. Может быть, хочешь сходить куда-нибудь?

Давай в кино.

Я гляну, что там сейчас идет. Потом позвоню, выберем, куда пойдем.

Хорошо.

Ну все, целую.

Пока.

Начинаю резать капусту для борща. Нож стучит так громко, что действует мне на нервы. Когда тру свеклу, до крови раздираю палец.

Облизываю выступившие капли.

Каково это, получать побои от любимого мужчины? Неужели совсем не больно? То, что Алина любит мужа, мне теперь кристально ясно. Но та ли это любовь, ради которой совершаю подвиги, пишут романы и сочиняют стихи?

Есть ли грань, переступив через которую любовь превращается в привычку, окрашенную безысходностью? Когда двое просто живут вместе, не уважая друг друга? Или поддерживают столь необходимый накал эмоций всеми доступными способами?

Такой тип отношений всегда претил мне. Это словно тупик. Ты мечешься в поисках выхода, которого не существует, используя все возможные методы, чтобы доказать, что вы оба еще не умерли, что страсть кипит, как прежде. А на самом деле это всего лишь предсмертная агония любви.

Борщ вышел на славу. Жаль, что Женя у бабушки. Я бы накормила ее сейчас. Она любит это блюдо в моем исполнении.

Как же я скучаю за дочкой! Только за нее я так благодарна Владу, что готова повторить свои свадебные обеты, не взирая ни на что. Она получилась идеальной. Даже несмотря на то, что родила я не от любимого мужчины, как мечтают идеалистки.

У многих моих знакомых самая страстная любовь, самые захватывающие отношения заканчивались разрывом. Мы же живем вместе столько лет, сохранив отношения на том уровне, который позволяет спокойно жить дальше.

Лицемерка! Я уже полчаса поглядываю на номер Сергея. Руки так и чешутся набрать его, услышать его голос.

Моя жизнь раскололась надвое. Одна часть хранит семейные ценности, вопит о том, что у меня есть то, о чем многим приходится только мечтать. А вторая часть – темная, страстная, пульсирующая. Она напоминает мне о том, кто я на самом деле. Я – женщина, способная на такие чувства, которые никогда мне не открывались. Я могу обладать властью, я могу быть порабощенной. Я могу все.

Это зрелищный боевичок. Тебе должно понравиться, - Влад встретил меня в фойе кинотеатра. Я снимаю плащ. На мне темно-зеленое платье, простое, но элегантное. Почему-то захотелось сегодня выглядеть хорошо. Ради себя.

Посмотрим. Я не люблю уходить, не досмотрев до конца, но если это будет полная чушь, лучше пораньше лечь спать.

Не переживай. Мои коллеги не дадут заскучать. Даже если с фильмом все будет печально, их комментарии и мертвого расшевелят.

Ты не сказал, что мы будем с компанией.

Решил, что это не будет иметь значения. Так даже веселее.

Я пожала плечами. Что ж, я и не надеялась на романтический вечер.

Славика и Вадима знаю давно. Влад с ними раньше работал в одном кабинете. Теперь стал их начальником, хотя в их компании отношения довольно неформальные. Наверное, потому что так много молодых.

А вот девушку, цеплявшуюся за Славика, я видела впервые. Нас представили друг другу. Лена работала секретаршей у Влада. Интересно. Симпатичная, с красивой улыбкой, но всецело поглощенная кавалером.

Ну что, билеты уже купили?

Да. Вот держите ваши.

Еще два лишних, - я замечаю в руках у Вадима пару билетов.

Ждем начальство, - он отвечает с заговорщицким видом.

С каких это пор вы начали в кино приглашать боссов?

Как начали плотнее общаться, - ответил мой муж. Что-то неприятно кольнуло в области солнечного сплетения.

И кого же вы ждете?

Сергея с Настей.

Отлично. А я планировала спокойно провести вечер. Хотя, сейчас все станет на свои места. Я с мужем, он с девушкой. Так, как и должно быть.

Они подходят буквально за минуту до того, как начнется сеанс. Выглядят оба потрясающе. Он в черной шелковой рубашке и брюках, плотно облегающих узкие бедра. Она – в чем-то золотистом. Похожа на пантеру – тонкая, темноволосая, карие глаза как у хищницы. Мы с Леной для нее явно не конкурентки, поэтому она улыбается с чувством собственного превосходства.

Я холодно здороваюсь, выдерживаю взгляд, потом просто отворачиваюсь, словно больше всего на свете мне хочется попасть в зал.

Мы с Владом, Славиком и Леной устраиваемся в шестом ряду, остальные прямо за нами.

Зал маленький. Зато отлично видно экран.

Хороший кастинг, но уже с самого начала фильма мне становится не по себе. После фразы «Жизнь – это ты и я в постели, все остальное - существование» меня обдает горячей волной. И я снова чувствую тяжесть в затылке. Я знаю, что его взгляд сейчас на мне.

Начинаю терять суть происходящего между актерами. Что-то об исполнении желаний, о том, что с этим следует быть осторожным, о том, что нужно вовремя сказать «Хватит, стоп!»

И когда великолепная блондинка тр*хает машину, в которой сидит ее бойфренд, я чувствую на своей шее легкое дыхание, и его голос шепчет:

Ты горячее.

Во мне что-то обрывается. Вернее, срывается с цепи. Похоть, чистая, неразбавленная, сочиться по венам, концентрируясь между бедер, задевая соски, заставляя их натягивать платье.

Мне жарко, дыхание сбивается, я чувствую легкое головокружение.

К шее легко прикасаются пальцы, проводят по позвонкам и исчезают, оставив жгучую дорожку.

Я выйду ненадолго в туалет, - шепчу я мужу. Мне необходимо плеснуть в лицо холодной водой. Иначе впервые в жизни я рискую потерять сознание от перевозбуждения.

Нетвердым шагом пробираюсь в темноте к выходу. Свет бьет по глазам. Наклоняюсь над раковиной и брызгаю холодной водой на шею. Волосы намокают и липнут к коже. Но бешенное желание не проходит.

Закрываю глаза. Невозможно сопротивляться. Проторчать здесь до окончания фильма? Глупо. Совсем уйти, сбежать я себе никогда не позволю. Плеснув водой еще раз на шею, собираюсь вернуться в зал. Но у самого выхода он перехватывает меня.

Прижимает к стене и я безропотно отдаю ему свои губы. Его язык сплетается с моим и я понимаю, что вкус страсти - сильнейший афродизиак. И он сейчас на его властных, чувственных губах.

Не говори мне больше никогда, что это ошибка! – его голос щекочет уголок рта.

Ты и сам это знаешь, - я держусь за его плечи, пока он целует горло.

Никогда не убегай от меня! – он зол.

Всегда буду, - отвечаю я.

Тогда знай, что я буду преследовать тебя, - его руки нашли край моих чулок. Пальцы преодолели этот рубеж и обожгли нежную кожу.

Дверь в туалет может открыться в любой момент. И тогда нам будет не просто неудобно. Во всяком случае, мне не избежать скандала.

Ловлю его запястья и отвожу от себя. Он смотрит настойчиво и упрямо.

Вкус твоей кожи постоянно на моем языке, я думаю о тебе …

Глубоко вдыхай и выдыхай, это пройдет, - советую я. – Во всяком случае, у меня все прошло, - наглая ложь срывается с губ, и я ухожу.

Обсуждение фильма обходит меня стороной. После сеанса мы минут десять стояли в фойе, обмениваясь мнениями. Влад восхищенно поглядывал на Настю, которая высказывала свое мнение с видом эксперта кино, присуждающего Оскар.

Сергей молчал. Я на него не смотрела. К тому моменту, когда мы разъехались, я окончательно поняла, что избегать его – моя основная задача. Потому что над своим телом я больше не властна.

Как и мой муж. Это выяснилось позднее ночью. Кроме ощущения пустоты и подавленности наша близость не принесла мне ничего. И я ни разу не поцеловала Влада.

Глава 6

С добрым утром.

Я открываю глаза. Влад принес мне в постель чай. Я не пью кофе.

Привет.

Ребенка нет, можно понежиться подольше.

Я молча отхлебнула чай и натянула простынь на грудь. Мы оба были голые.

Он смотрел на меня с нежностью. Его пальцы начали играть с моими волосами. Я отвернулась и поставила кружку на тумбочку.

Прекрасно выглядишь.

Тебе не нужно сегодня на работу?

Сегодня воскресенье.

В последнее время тебя это не останавливает.

Нет, сегодня я хочу побыть с тобой.

Его намерения мне понятны. Он водит рукой по моему плечу, забираясь под простынь.

Я немного напрягаюсь. Не хочу. Отвожу взгляд в окно, пока он целует мою грудь. Дикая горлица сидит на ветке и смотрит на нас. Ее серая головка крутится из стороны в сторону. Создается впечатление, будто она присматривается.

Что она хочет увидеть? Что пытается разглядеть в этих механических движениях?

Я никогда не отказываю мужу. И тем более сейчас не хочу давать ему повод думать, что что-то не так.

Он нежен, в его прикосновениях столько этой нежности, что меня выворачивает наизнанку. Не нужно. Не для меня.

Я делаю вид, что мне хорошо. Извиваюсь, дыхание становится прерывистым. Но это словно при беге, ускорение пульса за счет движения, а не за счет возбуждения.

Когда все заканчивается, он целует меня.

Я люблю тебя.

Я улыбаюсь ему. В последние месяцы я никогда не отвечаю, не говорю, что это взаимно. Не могу лгать. Эти слова жгут мне язык.

Просто целую его в ответ. Пусть будет так.

Ты чем-то встревожена?

Нет. Почему ты так решил?

Ты молчишь.

Устала.

С самого утра?

Еще со вчерашнего вечера.

Тебе было плохо вчера?

Я почувствовала себя … странно. Поэтому и вышла. Может, что-то гормональное. Приливы… не знаю.

Поэтому ты такая холодная со мной?

Я замираю. Тело напрягается. Он заметил? Как давно?

Просто усталость … и эти будни.

А может быть что-то другое?

В его голосе волнение. Глаза всматриваются пристально, тревожно.

Нет, надеюсь, что со здоровьем все в порядке и это скоро пройдет.

Искренне надеюсь!

Мне кажется, ты отдаляешься от меня.

Просто тебе следует чаще бывать дома, проводить время вместе с нами.

Сейчас я как раз это и делаю.

Я имела ввиду нас с Женей.

Женя нам в постели не нужна.

Я отвожу взгляд. Мне сложно видеть его неуверенность, его переживания.

Тебе хорошо со мной?

Да.

Тогда почему ты не смотришь на меня?

Я впиваюсь в него глазами. Его лицо темнеет, на скулах появляются желваки.

Почему отворачиваешь лицо каждый раз, когда я хочу тебя поцеловать?

Это неправда.

Правда.

Не знаю. Устаю. Не до секса.

Это я уже понял.

Что ты понял? – я начинаю выходить из себя.

Ты не хочешь меня. Ты словно робот. Когда я касаюсь тебя, будто обнимаю ледышку.

Влад, чего ты хочешь от меня? Каждый из нас бьется на работе, потом еще дома занимаюсь делами, минуты свободной нет. Как и разнообразия.

Ты хочешь разнообразия?

Да!

Как ты хочешь, чтобы я взял тебя?

Дело не в этом. Дело не в сексе!

Неужели? А где, по-твоему, парам еще показать свои чувства?

Господи, да на кухне покажи мне их!

Пойдем, сделаем это на кухне.

Он тянет меня за руку, я сопротивляюсь.

Помоги мне с готовкой, вымой посуду!

И это сделает тебя счастливой?

Да! – Нет. Это уже ничего не изменит, я знаю.

Тогда я буду больше помогать тебе. Сегодня обед приготовлю сам.

Ты даже не знаешь, как это сделать, - устало говорю я. Все-равно ведь мне придется там возиться.

Тебе не угодить.

А ты не старайся.

Да что с тобой такое!?

Ничего.

Что значит не старайся? Ты мне не безразлична!

Хорошо.

И это все, что ты можешь сказать?

Боже мой, да! Я не знаю, как выдавить из себя слова, которые он так хочет услышать, которые успокоят его.

Ира, не играй со мной в молчанку!

Я не знаю, что тебе сказать! – я почти кричу.

Скажи все, что хочешь! Скажи, что любишь! – в его глазах я читаю боль. И мне самой больно от того, что я делаю с ним.

Люблю, - шепчу я. А сердце захлебывается от рыданий. Ему так одиноко. Но рушить сейчас всю нашу жизнь я не могу, у меня нет на это ни сил, ни смелости.

Влад поднимается, смотрит на меня с каким-то диким отчаянием. Идет к окну, резко поднимает руку и ерошит волосы.

Я смотрю на испуганную голубку. Она ничего не понимает и почти готова улететь. Но что-то держит ее на ветке.

Поехали за Женей, - упавшим голосом говорю я.

Влад бросает на меня такой взгляд, что у меня слезы наворачиваются. Он знает, что с помощью дочки я пытаюсь сгладить наши отношения. Я пытаюсь забыть о том, что назрело, словно фурункул.

Он уходит. Что-то тоже не дает ему разобраться во всем этом до конца, копнуть глубже. И я знаю, что. Страх.

Встаю, одеваюсь. Тело начинает покалывать, оно словно немеет. Разминаю пальцы и иду чистить зубы.

Мы едем в машине молча. Где-то на середине пути я понимаю, что направляемся мы не к моим родителям.

Он паркует машину в центре. Выходит и ждет меня. Улицы многолюдны. Но все вокруг бесцветное – серый асфальт, серые пальто и брюки, серое небо.

Куда мы идем?

Завтракать.

Мы так и не смогли дома поесть. Находиться за одним столом после того, что мы наговорили, не было никакого желания. Сидеть напротив другу друга, смотреть в глаза, искать в них ответы…

Макдоналдс? Сюда мы не заходили … с тех пор, как начали встречаться?

Делаем заказ и садимся за маленький столик для двоих.

Я пью сок, он кофе. От двух чизбургеров поднимается ароматный пар. Неловкая пауза, затянувшаяся на несколько лет, опять висит между нами.

Когда мы в последний раз ели здесь гамбургеры, наши отношения были иными. Я смеялась над его анекдотами, а он … Он смотрел на меня почти так же, как сейчас. Если убрать настороженность, напряженность в его взгляде, я видела все ту же любовь.

Рядом с нами сидела парочка. Совсем юные, не больше двадцати. Они кормили друг друга картошкой-фри. Девушка, хихикая, окунала хрустящие палочки в соус и давала их парню. Он же откусывал их так, чтобы коснуться губами ее соленых пальцев.

Влад проследил за моим взглядом.

Ты помнишь, когда мы были здесь в последний раз?

Нет, - я действительно не помню подробностей.

Мы были здесь после свадьбы. Ты ела огромный гамбургер и переживала, что станешь толстой.

Я и сейчас переживаю.

А я сказал тебе, что можешь быть какой угодно, я все-равно не перестану тебя любить.

Молчу и смотрю на него, пытаясь проглотить еду.

А ты тогда сказала, что раз у ж на то пошло, и ты все-равно будешь толстой, стоит завести под шумок ребенка.

Я так сказала? – комок в горле становится острым, протыкает, словно шипами.

Да. Ты так сказала. Решила, что если у тебя будет пузо и о фигуре не стоит беспокоиться, то и есть здесь ты будешь с большим удовольствием.

Но я не ела.

Нет, - он улыбнулся. – Ты заботилась о здоровье Жени уже тогда. Мы перестали ходить сюда, но мне кажется, что сейчас стоит начать. Просто иногда появляться, чтобы вспомнить, каким было на вкус наше счастье. Тогда ты часто смеялась. Ты любила меня …

И сейчас люблю, - говорю, а из глаз катятся слезы.

Я надеюсь.

Мы едем к моим родителям за Женей. Она встречает нас у двери. Я целую ее в пухлую сладкую щечку. Влад подхватывает на руки и кружит в воздухе.

Проходите. Мы как раз собирались есть шарлотку.

Пройдем? – спрашиваю у Влада.

Конечно.

Квартира у моих родителей небольшая. Они переехали сюда из Крыма, когда я была еще маленькая. Это жилье было единственным, что они могли себе тогда позволить. Но как-то мы здесь обжились, что никто и не думал об обмене на более просторную квартиру.

Мы проходим в зал. Папа сидит перед большим телевизором. Они недавно его купили. Теперь он наслаждается пенсией на диване перед огромным плазменным экраном.

Привет, пап, - я целую его колючую щеку.

Как дела?

Все хорошо. Пойду пока маме помогу на кухне.

Влад с Женей уселись рядом с отцом, что-то живо обсуждая. Мой муж сразу влился в нашу семью, пришелся родителям по душе. Они любили его, как собственного сына.

Мама за маленьким кухонным столом разрезает яблочный пирог, испускающий соблазнительные ароматы.

Вкусно пахнет, - я улыбаюсь в предвкушении запретного удовольствия. – Знала бы, что будет пирог, приехала бы попозже.

Это еще почему?

Я на диете. Не ем сладкого.

И поэтому такая изможденная?

Я что, плохо выгляжу?

Будто тебя пытали.

Что ж, она не далека от действительности. И эти пытки я устроила себе сама.

Просто устала за последнее время.

На работе загружают?

Да, - солгала я.

Возьми отпуск.

Летом хочу. Чтоб поехать с Женей на море.

Я тоже отцу говорю, что нам следует куда-то выбраться.

Ну так выберитесь.

Ты же его знаешь. Совсем на подъем тяжелый.

Может быть, с нами поедите?

Посмотрим. Хотя вам будет и без нас хорошо.

Не говори глупостей.

Приготовь чай и неси все в зал.

Пока мужчины разговаривают, я всматриваюсь в их лица. Говорят, мужа выбирают по подобию отца. Что ж, в моем случае все абсолютно не так. Мой папа – высокий худощавый мужчина с темными волосами, молчаливый и вдумчивый. Он хранит энергию внутри, не позволяя ей расплескиваться. Влад же холерик. Энергия бьет фонтаном, слова льются потоком, если его поместить в ядерный реактор, то весь мир жил бы только за счет его одного.

Кстати о путешествиях. Твоя тетка зовет нас к себе в гости. Говорит, что у них сейчас так хорошо, такой воздух удивительный, просто сказка.

Папа сопротивляется?

Она ему никогда не нравилась.

Неужели перспектива увидеть Черное море его не соблазняет?

Меня не соблазняет перспектива часами напролет слушать болтовню Виты, -подает голос отец.

Пап, тебя бронхиты замучили. Поезжай, поправь здоровье.

Да она меня угробит скорее, чем подействует воздух.

Ладно, тебе решать, - я начинаю улыбаться. – Но я ставлю на маму и ее …

Манеру давить на меня, пока не расколюсь!

Целеустремленность, - заканчиваю я со смехом.

Посмотрим.

Мама молчит, только улыбка кривит губы. Вода камень точит. Это о моих родителях. Моя хрупкая с виду, утонченная мама могла напирать, как танк. Это я усвоила еще в детстве. У меня не было шансов ни в одном споре. Я всегда делала уроки тогда, когда она говорила, одевала юбку той длинны, какую она считала допустимой, красилась помадой того оттенка, который не был, по ее мнению, вызывающим.

Хорошо, что хоть встречалась я с теми парнями, которые нравились мне. Хотя, если бы прислушивалась к ее мнению, возможно, мое сердце не разбивалось бы так часто. Зато у меня не было бы опыта, пусть и горького, но временами такого восхитительного.

У папы это второй брак, но я единственный ребенок. О том, что когда-то в его жизни была еще одна женщина, я узнала только во время единственной ссоры между моими родителями, свидетелем которой я стала.

Она умерла. И ее родственники сообщили о похоронах. Он собирался ехать, а мама не могла этого понять. Теперь я расцениваю ее поведение как ревность. Тогда она кричала, что та, другая жена, уже давно никто для него. Но он все же уехал. Они не разговаривали потом две недели.

В целом же у меня образцовая семья. Я росла в атмосфере любви и согласия. И того же хочу теперь для Жени.

Мы пробыли у моих родителей до вечера. Когда приехали домой, уложили дочку спать, а сами просидели перед любимым сериалом до полуночи. Влад обнимал меня, а я устроилась у него на груди, дремля под тихий бубнеж телевизора.

Дни текут как обычно. С нашего разговора в Макдоналдсе прошла неделя. И мы словно вычеркнули то, что было до него. Будто я не трепетала от ласк другого мужчины, не тосковала по прикосновению его рук, а тело не требовало опять ощутить потоки взрывной энергии, протекающие сквозь него.

Людмила Владимировна нагружает меня работой и я ей за это благодарна. Сегодня у нас встреча с журналистами по поводу закрытия детского дома. Потом я должна доработать план выступления начальницы на сессии городского совета.

Вронский звонил мне трижды за эту неделю и трижды я не взяла трубку. Зато теперь я знаю его номер наизусть. Каждую свободную минуту я достаю мобильный и смотрю на цифры, изучаю их, гипнотизирую. Они были моим ключом к запретному, но такому притягательному глотку свободы, состоянию абсолютного счастья. Должно быть, именно так себя ощущают птицы во время полета. Только они и небо, бесконечное, огромное, дающее радость и безмятежность.

Сегодня выдался туманный день. Я люблю туман, поэтому планирую немного задержаться, прежде чем вернусь домой. Пройдусь по аллее небольшого сквера, потом зайду в магазин за мукой – мне нужно испечь пирог для Жени. У нее день рождения и в садике устроят по этому поводу сладкоежку.

Часы на стене тикают оглушительно громко. Время словно дает понять, как необратимо оно утекает от нас.

Влад на работе, как всегда. Дочку забрала его мама. Сейчас они у нас дома, лепят что-то из соленого теста.

Ира, я иду на встречу с журналистами. Вы со мной?

Да.

Камеры уже стоят напротив стола начальницы, операторы проверяют микрофоны. При нашем появлении все замолкают, и Людмила Владимировна начинает рассказывать о том, почему расформирован детский дом и какой будет дальнейшая судьба сирот.

Через сорок минут журналисты заканчивают задавать вопросы и благодарят за пресс-конференцию.

Тик-так, тик-так. С каждым миллиметром стрелка уносит меня все дальше от одного незабываемого момента, закрепляя за ним статус прошлого.

Рабочий день подходит к концу. Я одеваюсь и выхожу в клубящийся голубой туман.

Каблуки стучат глухо, звуки распространяются сейчас совсем иначе. Все скрыто, спрятано в дымке. Город становится таинственным и загадочным. Таким я люблю его больше.

Вырисовываются очертания пары, слившейся в глубоком поцелуе на лавочке. Я завидую им. Завидую молодости и будущему, которое у них может быть.

Рука непроизвольно тянется за телефоном. Я смотрю на темный дисплей. Провожу по нему пальцами. Хочу, чтобы он засветился ярко-ярко, чтобы мое сердце дрогнуло.

Фонари пытаются осветить серую мглу, но она непробиваема для них. Лишь желтые точки в мутной тьме свидетельствуют об их жалких попытках.

Мой телефон издает жалобные звуки и я лихорадочно пытаюсь выловить его из сумки.

Эти волшебные цифры! Не могу на них наглядеться. Как же хочется ответить! Может быть, пока туман скрывает мня от всего мира, мне сделать это? Пока никто не видит, не знает, не может меня услышать. Я закрываю глаза и провожу пальцем по экрану.

Алло, - этот голос… Вся моя кожа мгновенно начинает покалывать. Я молчу. Не могу ничего ему ответить. Просто слушаю его дыхание, упиваюсь низкими вибрациями, задевающими во мне все струны.

Ира, ты меня слышишь?

В ответ опять только мое молчание. В мозгу проносятся воспоминания, непрошенные, горячие. Об этом голосе. Он шепчет мне на ухо о том, какая я желанная, как ему со мной хорошо, как сильно я его хочу и как это заметно. Так и было. Было – ключевое слово, не так ли?

Не молчи, мне нужно поговорить с тобой. Я хотел бы встретиться.

Не нужно.

Где ты?

Там, где ничто меня не выдаст.

Ты не отвечала на мои звонки.

Тебе не следовало звонить.

Думаешь, все закончилось?

Уверена.

Женская уверенность не стоит и ломанного гроша, если она не может быть испытана. Ты боишься меня увидеть.

Между страхом и нежеланием огромная разница.

Как между ложью и правдой.

Я опять молчу. Хочу его. Хочу так, что мне больно. Хочу жадно целовать его, чувствовать жар его кожи и толчки глубоко внутри.

Хочу…

Чего ты хочешь, - его голос становится хриплым. Я что, сказала это вслух?

Того, что ты не можешь мне дать.

Я и только я дам тебе все, что ты попросишь. Разве ты не знаешь?

Покоя. Я хочу покоя.

Нет. Ты не хочешь того, что сидит у тебя в печенках. Ты хочешь, чтобы тебя трясло и подбрасывало, хочешь гореть.

Я уже горю в аду.

Пальцы дрожат, когда я нажимаю на отбой. Телефон больше не звонит. Он понял, что это бесполезно.

Еще три дня я не живу, я существую. Мои прежние отношения с Владом, казалось бы, начавшие медленно утверждать свои позиции, полетели к черту после этого звонка.

Я готовлю, убираю, хожу на работу, словно робот. Ничего не ощущаю, все мои движения – это просто инерция. Словно меня завели, будто куклу, и я танцую, танцую, танцую… Но скоро завод закончиться.

На улице стало теплее. Земля отдает влагу, которая превращается в густой туман. Я уже обхожусь без пальто. А легкий плащ даже не застегиваю.

Чертовы кошки не затыкаются. Орут с утра до ночи, их терзает желание, невыносимое, темное, древнее, как мир.

Сегодня ночью я проснулась от того, что испытала оргазм! Этого со мной не случалось уже очень давно. Наверное, лет десять.

Мои внутренние мышцы напрягались, пока неровное дыхание вырывалось со стоном из груди. Влад не проснулся. Зато я больше не смогла сомкнуть глаз.

Так и просидела до утра перед темным окном.

Поэтому сейчас у меня ощущение, будто я зомби. В голове ничего не держится. Заглянула в ежедневник – а там куча дел. Как все успеть – не представляю.

Слова для пресс-релизов подыскиваю с трудом. Иногда начальнице приходится повторять вопрос дважды, потому что я живу в своем собственном мире, где ветка за окном оказывает глубокое гипнотическое действие и вводит меня в транс.

Влюбилась, что ли? - подколола меня Людмила Владимировна.

Я аж подскочила. Ничего подобного! Просто легкий недо*б. Как у кошек. Господи, что у меня вертится в уме?! Но ведь это был лишь секс. Ничего больше.

И тем не менее, я не могу собрать разбежавшиеся мысли в кучу. Они водят хороводы и преклоняются перед алтарем, на котором изображен их идол с глазами цвета морской волны.

Влад решил забрать меня сегодня с работы. Что-то сдохло в лесу. Он уже года два не предлагает за мной заехать. Да и Женю всегда нужно успеть забрать. В этот раз он прихватил ребенка с собой.

Привет, мамочка.

Привет, мое солнышко, - я чмокаю ее в щеку и целую Влада.

А мы с папой были в магазине.

Неужели? И что вы там купили?

Это секрет.

И вы мне ничего не расскажите?

Попозже, - Влад с Женей заговорщицки переглянулись.

Надеюсь, это что-то вкусное.

Тебе понравится, - сказал Влад.

Дома, пока я раздевала Женю и вешала вещи, мой муж исчез в зале на несколько секунд. Потом появился в проеме двери, весь сияющий.

Прошу, - он сделал жест руками, приглашая меня зайти.

На маленьком столике стояли зажженные свечи, бутылка вина, фрукты и сыр.

Блики играли в хрустальных бокалах. Он даже отыскал накрахмаленные белоснежные салфетки. Просто удивительно!

Папа, ты забыл еду!

Момент.

Я услышала, как Влад открывает дверцу духовки. Ароматное жаркое еще шкварчало, когда его поставили в центр стола.

Что за повод? – поинтересовалась я.

Немного терпения, и ты все узнаешь, - ответил Влад.

Мне приятно. Я удивляюсь, что мой муж способен на такой романтический шаг. Возможно, ветер перемен все же коснулся нашей семьи?

Он разлил вино по бокалам, Жене налил сок. Самостоятельно разложил жаркое.

Итак, за самую прекрасную женщину на свете!

У меня внутри все теплеет. Улыбка растекается по губам. Я чмокаю его, и мы чокаемся своими бокалами.

Втроем набрасываемся на пищу, как стая голодных волков. Мммм, вкуснятина. Молодец! Вот почаще бы устраивал такие сюрпризы. Когда тарелки наполовину пусты, Влад вновь наполняет бокалы.

А можно я теперь скажу? – Женя прямо прыгает от нетерпения.

Ну, скажи, - Влад широко улыбается, словно знает, о чем будет говорить дочь.

Мамочка. Нам так хорошо вместе. Но мы с папой подумали и решили, что может быть еще лучше!

Неужели? Я вопросительно поднимаю бровь. Что-то меня настораживает в начале тоста.

Папа любит тебя, ты любишь меня, а мне некого любить, - продолжает моя дочь.

Мы все друг друга любим, - возражаю я.

Нет, ты не понимаешь. Мне тоже нужно кого-то любить. Поэтому я хочу братика. Мы с папой поговорили и решили, что нужно завести малыша.

У меня все обмерло внутри. Я застыла. Улыбка сошла с лица.

Я очень люблю детей. Считаю, что Женя – самое драгоценное мое сокровище, самое большое счастье в моей жизни. Но спустя пару лет я вдруг поняла, что модель нашей семьи неидеальна.

Мы не царапали друг другу глаза из-за ревности, никогда не ссорились, не делали рывков в отношениях. Но однажды, когда я смотрела на одну пару, с которой мы познакомились на отдыхе, поняла, что все эти достижения не такие уж и значительные по сравнению с тем, что есть у них. Они любили так страстно, так открыто, что у меня появилась зависть. И тогда, на отдыхе, девушка призналась мужу, что беременна. Я никогда не забуду ее глаз. Она носила ребенка от любимого мужчины. Это было торжеством их любви. Ее естественным продолжением, еще одной связующей нитью между ними.

Для меня это будет цепью.

Я забеременела лишь потому, что считала, что это обязательно для каждой супружеской пары. И, конечно, потому, что сама хотела познать радость материнства. Но для себя решила, что Женя будет нашей единственной звездочкой.

А когда мое отношение к Владу изменилось, поняла, что ничто больше не заставит меня сделать эту кощунственную вещь – родить от нелюбимого.

Поэтому сейчас я не находила слов. Влад замер, наблюдая за моей реакцией. И постепенно разочарование, обида, гнев, боль отразились на его лице.

Знаешь, солнышко, иногда детки не появляются просто так.

Но папа сказал, что он постарается, чтобы у тебя в животике рос мой братик.

Я уверена, что папа тоже не знает наверняка, получиться ли у него.

Теперь, действительно, не знаю.

Голос мужа был холоднее льда. Что-то похожее на презрение мелькнуло в нем.

Я не виню его. Мужчина горд тем, что делает своей женщине ребенка, видит, как он растет в ней. Это закрепляет его права на свою избранницу, ставит на ней определенное клеймо. Его семя растет в чреве его половины, делает ее недоступной для других. К этому испокон веков толкала их эволюция. Зов природы не стал звучать тише в современном мужчине.

Я же не хотела этого. Мне претила мысль, что секс, который и так не доставляет мне никакого удовольствия, даже наоборот, вызывает тяжелые душевные муки, будет иметь такие последствия. Если бы я забеременела случайно, то родила бы. Но делать это намеренно было выше моих сил.

Ты наелась? – спросил он у Жени.

Да, - дочка довольно улыбалась, не ощущая напряжения между нами.

Тогда можешь посмотреть мультики.

Мои руки дрожат, когда я собираю посуду. Отношу на кухню, поворачиваю кран. Влад не идет за мной. Слышу, как скрипит его кресло. Значит, уселся за компьютер.

Женя уснула около девяти. Я знаю, что от разговора не уйти. Но упорно продолжаю сидеть на кухне. Кофе, словно горсть песка, застревает в горле.

Слышу его шаги и внутренне напрягаюсь.

Значит, не хочешь ребенка.

Ты должен был обсудить это со мной, а не подстрекать Женю к таким заявлениям.

Она тоже этого хочет.

Только меня забыли спросить.

Это так плохо – родить от меня? – его рот искривился.

Я не хочу этого сейчас. – И не захочу никогда.

А что измениться через полгода, год? Потом ты скажешь, что уже слишком стара для этого.

Я не ощущаю в себе этой потребности.

Чего ты еще не ощущаешь? Может быть любви?

Я не могу дышать. Вот он, момент истины. Солгать ему еще раз? Внимательно смотрю на него. Он поймет ложь, распознает ее сердцем.

Может быть. – Я знаю, как жестоко звучат мои слова. Но я больше не могу, не могу… Будь, что будет. Он на мгновение теряет над собой контроль, лицо перекошено от боли. Я - дрянь!

И давно ты это поняла?

Я молчу. Не могу признаться, что никогда не любила. Это разобьет ему сердце окончательно. Если там еще есть что разбивать.

Он отворачивается. Я вижу, как он сникает, словно понимание несказанного невыносимой тяжестью ложится ему на плечи. Он все знает.

Влад…

И как ты думаешь, я буду теперь жить? Как нам жить?

Я не знаю. Но ты должен был почувствовать…

Что? – он взрывается. – Что, бл*ть, я должен был почувствовать? Что ты не хочешь меня? Да, я это почувствовал! Что больше не выносишь моих прикосновений? Это тоже заметил. Только не понял, что произошло? Я обидел тебя?

Нет.

Тогда в чем дело? Ты уставала на работе, как и я. Но это жизнь. Мы не можем уделять друг другу столько времени, сколько хотели бы. Нам нужны деньги, чтобы добиться того, о чем мы мечтали. Дом, дача, поездки за границу. Ты больше не мечтаешь?

Нет. Я больше не мечтаю, - тихо шепчу я. И это правда. Я утратила и эту способность, когда замерзло мое сердце.

Ты не видишь нашего будущего, не так ли? – горечь в его голосе обжигает, как кислота.

Я пытаюсь.

Хреново пытаешься.

Чего ты хочешь? – теперь уже взрываюсь я. – Я сделала все, что смогла. Я хотела что-то изменить, сделать крутой разворот, чтобы найти дорогу, с которой мы сошли. Но в одиночку мне было не повернуть этот чертов руль.

Ты просила у меня помощи? Хотя бы раз?

Я намекала тебе на это. Просила уехать.

Я не мог..

Я все понимаю. Просто ты не знал, что все так серьезно, не так ли? Если жена не может заниматься с тобой любовью, это еще не повод для беспокойства. Если мы без Жени не находим тему для разговора – это вовсе не тревожный сигнал! Ты был слепым. И не говори мне, что только я виновата во всем. Мы были счастливы когда-то.

Ты не любишь меня. Никогда не любила. Зачем .. – его голос срывается. И я угадываю, что он едва удерживается, чтобы не заплакать.

Не могу смотреть, мне не вынести его мучений.

Я хватаю плащ с вешалки и выбегаю из квартиры. Непролитые слезы комом стоят в горле, жгут глаза.

Порыв сырого воздуха ударяет мне в лицо. Туман такой густой, что я не вижу дороги. Бегу наугад, сжав голову руками.

Я – последняя с*ка, я недостойна ничего хорошего, если могу так жестоко обходится с теми, кто меня любит.

Невыносимое желание умереть прямо сейчас разрывает легкие и я кричу во всю силу. До хрипоты. Кто-то рядом вскрикивает и убегает. Мне все-равно.

Мне так невыносимо плохо потому, что чужая боль отдается в душе. Она преумножается внутри, растет, как раковая опухоль.

Я смогла бы все вынести, если бы не знала, что ему сейчас еще больнее. Клубы тумана заползают мне под кожу. Застилают глаза.

Я падаю на колени прямо на грязный асфальт. И сгибаюсь пополам. У меня всегда был маячок в жизни. Сначала мои родители, потом муж. В какой бы сложной и запутанной ситуации я не была, я всегда видела ориентир и шла на него, точно зная, что выберусь.

Сейчас я боюсь, что в этом тумане я теряю все, что мне дорого. Любовь Влада, счастье Жени и себя. Я уже не могу найти себя в этой непроглядной черно-серой мгле.

Глава 7

Не любит меня… Эта мысль режет тупым ножом, выворачивает внутренности, вызывает тошноту.

Но разве я никогда не догадывался об этом? Еще тогда, когда мы только встречались, я не видел ответного огня в ее глазах. Но мне было достаточно тех отношений, которые установились между нами. Она шутливо называла это дружеским сексом.

Разве не думал перед тем, как сделать ей предложение, что нам будет и так хорошо вместе? Самонадеянно полагал, что со временем она полюбит.

Я привык к тому, как мы устроили свою жизнь. Она была верной женой, заботливой матерью, хорошим, надежным партнером. И я, чертов глупец, думал, что все идет лучше некуда.

Не любит …

Что случилось? Почему именно сейчас наш корабль дал течь? Как я забыл о том, что мне следовало бы помнить постоянно?

Ее глаза были холодными, но что-то промелькнуло в них, что-то пугающее, когда она молчаливо подтвердила мои самые страшные догадки.

И тем не менее люблю ее так сильно, что не могу дышать. Или это от ненависти, внезапно затопившей меня? Почему два этих чувства не противоречат друг другу, сосуществуют во мне?

Ее милое лицо, знакомое, родное, несчастное, до сих пор перед глазами. Ей тоже было больно.

Бросаюсь к двери, стараясь повернуть ключ так, чтобы Женя не проснулась. На улице не видно ни зги. В этом тумане мне ее не найти. Куда она рванула?

Я останавливаюсь, пытаясь удержать дыхание. И едва слышу рыдания, такие отчаянные, что разрывают сердце. Она где-то рядом. Иду на звук. В дымке различаю фигуру, скорчившуюся прямо на земле.

Что-то во мне щелкает. Несмотря на обиду, на злость, на боль, я не могу не любить ее.

Поднимаю ее содрогающееся тело, обнимаю. Она не сопротивляется. Веду ее домой. Она словно покорная, безвольная кукла. Молча завожу в нашу квартиру. Она высвобождается и идет в ванную. Долго слышен плеск воды.

Когда она выходит, на ее застывшем лице ни одной эмоции. Она словно окаменела от слез.

Не могу лечь рядом с ней в одну постель. Просто не могу. Потому что если сделаю это, то буду трясти ее, пока она не придет в себя, пока не станет такой, как прежде. И я не сдержусь… Я возьму ее против воли, потому что она моя жена, это то, что я хочу с ней делать. Но она никогда не простит.

Ира ушла в спальню. Я заглянул туда через полчаса, придерживая скрипучую дверь. Она свернулась на самом краю, словно боялась, что во сне коснется меня.

Злость и отчаяние перемешиваются в гремучем коктейле. Мне необходимо выпить.

Водка обжигает внутренности. Но алкоголь все никак не ударит в голову. Опрокидываю еще одну стопку. И еще. Тяжелое отупение благословенно опускается на меня.

Как же нам дальше жить? Сделать вид, будто ничего сегодня не было сказано? Но этого не забыть. Ни мне, ни ей. Она словно бросилась грудью на амбразуру, зная наверняка, что останутся следы. И их не скрыть.

Развод? Это слово никто из нас не произнес, но мне почему-то кажется, что она думает об этом. Ни разу за всю нашу семейную жизнь я даже не предположил, что такое может случиться. А она? Думала? Наверняка.

Еще одна стопка. Я даже не кривлюсь. Не отпущу ее. Никогда не смогу свыкнуться с мыслью, что ее не будет дома, в моей постели. Никогда.

Женя, одевайся, опоздаем в садик, - мой голос хриплый от слез и криков. Влад спит в зале. Ну и хорошо. Я бы не вынесла его прикосновений.

Мам, на колготках дырка.

Блин, да что же это такое! Совсем ничего не замечаю. Меняю колготы, внимательно осматриваю дочь. Чистая, опрятная, вещи все собраны.

Мы выбегаем на улицу. По утрам еще довольно прохладно. Мелкая морось мгновенно портит прическу. Хрен с ней.

После того, как вручила Женю воспитательнице, бегу на работу. В маршрутке какой-то мужчина пристально смотрит на меня. Хочется показать ему непристойный жест. Что, у него не было тяжелых деньков? Неужели ему жена никогда не трепала нервы? Или у него нет жены? Как у меня скоро не будет мужа.

День на работе проходит как-то незаметно. Начальница решила, что я заболела, поэтому не нагружает меня. Даже предложила пораньше уйти домой. Вот туда как раз мне хочется меньше всего. Но я уже взяла сумочку.

Забираю Женю и вместе с ней идем в магазин за вкусненьким. Подсознательно хочется, чтобы у дочки жизнь была такая же, как и эта коробка конфет – сладкая и с сюрпризом внутри.

Дома машинально готовлю ужин. В голове пусто. Но когда слышу поворот ключа в замочной скважине, вздрагиваю и понимаю, что этого момента я ждала и боялась.

Влад входит мрачный. Бросает ключи на столик и не спеша раздевается. Спиной чувствую его взгляд. Наверное, теперь через меня можно увидеть стену.

Что же, честность имеет свою цену. Я и не предполагала, что будет легко. Он продолжает играть со мной в молчанку и начинает чем-то занимать Женю.

Накрываю на стол, зову их ужинать. Вроде бы мы все что-то говорим, но по сути, обращаемся только к Жене. И через нее поддерживаем видимость нормальной беседы.

Пусть будет так. Я смотрю на него и понимаю, что все в душе перегорело. Я больше не чувствую даже толики той симпатии, какую когда-то вызывал у меня Влад. Не вижу причин, чтобы насиловать себя и изображать раскаяние или угрызения совести. Стоило мне ему во всем признаться, и словно гора упала с плеч. Мое абсолютное равнодушие немного пугало, но я не хотела больше притворяться. Притворство унижает. И его, и меня.

Влад не предпринимал никаких попыток заговорить. Насколько я понимаю, он решил, что река семейной жизни пройдет через пороги и вновь потечет по спокойной долине рано или поздно. У меня не было сил и желания что-либо опровергать. Вот он, его взгляд на вещи.

Я убрала разбросанную одежду в спальне и присела на кровать.

Обручальное кольцо весит немного больше двух грамм. А кажется, что не меньше тонны. С трудом снимаю его. Тонкая белая полоска на безымянном пальце напоминает о том, как долго этот обруч держал его в плену.

Как легко без скромного украшения, без символа, накладывающего на меня обязанности, закрепляющего мою жизнь рядом с чьей-то еще.

Кольцо снова на месте. Если Влад решил, что стоит оставить все как есть и его это устраивает, пусть так и будет.

Мам, я хочу оладий.

А я так хочу поспать, - Женя прыгает по мне, а я мечтаю выспаться.

Мам, я голодная.

Женя, семь часов утра. Когда ты успела проголодаться, если только глаза открыла?

Как только проснулась.

Я со стоном сползаю с кровати. Мы идем чистить зубы, умываемся, я завязываю хвостики ей и себе. Мы – королевы этого утра.

В тесто бросаю яблоки, нарезанные мелкими кусочками. Их количество существенно уменьшилось, пока я их кромсала. Женя всегда активно помогает мне на кухне.

Через пять минут квартира наполнилась манящим ароматом выпечки и мы уселись за стол завтракать.

Влад спал. Эта привилегия всегда была за ним – выспаться до отвала. Мне так даже проще. Оставив ему на тарелке завтрак, мы решаем пройтись к реке и посмотреть на рыбаков.

День обещает быть теплым и солнечным. Взявшись с дочкой за руки, шагаем по улице к парку. Воздух неимоверно свежий и пахнет молодой травой.

Ветер становится сильнее, когда спускаемся к реке. Набережная пустынна, за исключением нескольких рыбаков. Они застыли с удочками в руках и только изредка проверяли наживку на крючке.

Женя вприпрыжку поскакала к ближайшему мужичку. Наверняка, он не обрадуется шумному ребенку. Но, несмотря на мои опасения, он начинает показывать ей банку с червями. А когда она презрительно морщится, не в силах оторвать взгляда от корчившихся беспозвоночных, начинает ей улыбаться.

У меня пищит телефон. Сообщение от какой-то торговой сети, думаю я, доставая его из кармана куртки.

Но от удивления едва не роняю трубку. Вронский! «С утра нет ничего лучше чашечки ароматного бразильского кофе, не так ли?»

Мои руки предательски дрожат, а сердце куда-то вырывается из груди. Солнце словно засверкало ярче. И я слышу музыку ветра.

Присаживаюсь на лавочку, поглядывая, как Женя пытается забросить удочку, и начинаю набирать текст.

«Хорошо, наверное, пить его в Бразилии».

Ответ приходит почти мгновенно.

«Дело не в месте, где пьешь кофе, и даже не в сорте, хотя этот кофе действительно божественный, а в компании».

«Надеюсь, что и компания не подвела». Я думаю о том, что он, наверняка, сейчас с Настей. Может быть, именно она и приготовила ему чашечку ароматной арабики.

«Компании как раз и не хватает. Встретимся?»

Заветные слова. Я и не понимала, как я хотела их увидеть. И почувствовала себя так, будто мне 14 лет, а мальчик, по которому я тайно сохла, вдруг пишет, что хочет назначить свидание.

«Мы с дочкой гуляем. Не могу оторвать ее от рыбалки». Именно Женя заставляет меня опомниться. У меня есть обязательства перед ней. Это самое главное.

«На набережной недалеко от вашего парка?» Он что, собирается приехать? И как я объясню дочери, кто это? И что этот дядя хочет от ее мамы?

«Не стоит приезжать». Короткая фраза выдает мое смятение. Но мне кажется, что даже сквозь эти буквы он увидит мое желание встретиться.

«Я тоже хочу порыбачить. Нельзя лишать себя простых земных радостей».

На этом наша переписка заканчивается и я застываю в напряжении. Глаза то и дело обращаются к дороге, по которой машины могут проехать к пристани.

Женя почти поймала рыбу, в последний момент сорвавшуюся с крючка. Ее разочарованные возгласы наверняка распугали все живое в радиусе километра. Салатного цвета ветровка задралась, и я крикнула, чтобы она поправила ее. Она обернулась, сверкая улыбкой, и ее взгляд сфокусировался на ком-то позади меня. Я посмотрела назад.

Вронский шагал по набережной с удочкой и пакетом в руках. На нем была спортивная куртка и джинсы, темные волосы упали на лоб. Он заговорщицки улыбнулся мне и прошел мимо. Я уловила тонкий аромат его одеколона.

Он устроился прямо передо мной на краю пирса, разбирая тонкий красно-зеленый спиннинг.

Женя с интересом поглядывала, как он что-то приматывал к концу лески и, не выдержав, направилась к новому рыбаку с интригующим снаряжением.

Я, затаив дыхание, прислушивалась к ним.

А что это у вас?

Спиннинг.

Странная удочка. Это поплавок?

У нее нет поплавка.

А как же вы поймете, что рыба поймалась?

Я буду вытаскивать из воды крючок и проверять.

А где же червяки?

Все гораздо приятнее. Мне они не нужны.

Как это? – от удивления глаза дочери округлились.

Видишь эту блестящую штучку с перышками?

Похожа на маленькую рыбку.

Вот именно. Большие хищные рыбы захотят ее съесть. И попадутся на крючок.

Женя просияла. Она трогала блесну, сиявшую в лучах солнца. Вронский повернулся и посмотрел на меня своими удивительными глазами. Мое сердце сжалось. Я поняла, что хочу его так, как никогда и никого не хотела. Это не юношеские гормоны, не капризное желание тела. Это глубокая потребность моей души.

Твоя мама не замерзла? – спросил он у Жени. Она обернулась и посмотрела на меня.

Не знаю.

Если замерзла, мы можем предложить ей чашечку кофе, пока будем ловить рыбу.

Хочешь кофе, мам?

Хочу.

Я медленно подошла к ним. Сергей достал из рюкзака термос, снял колпачок и налил мне дымящийся кофе. Открутил крышку и наполнил ее для себя.

Он показывал, как следует замахиваться спиннингом, чтобы подальше забросить блесну. Женя завороженно смотрела в воду в том месте, где маленькая блестящая рыбка исчезла из виду.

От его тела исходила чисто мужская энергия. И я впитывала ее, как губка. Любая женщина – вампир. Она питается сексуальным магнетизмом мужчин, их силой, чувством уверенности или наоборот, опасности, излучаемыми этими прекрасными творениями природы.

Ну как кофе?

Горячий. Обожгла язык.

Мне подуть?

Мой взгляд упал на его насмешливые губы и жарко стало уже не от напитка.

Не стоит. Само пройдет.

Эти зерна я купил в Бразилии, когда был в командировке.

Наверное, удивительная страна.

Нищета и блеск.

Яркий контраст.

На контрастах строится вся жизнь.

Я промолчала. Он являлся подтверждением собственных слов. По сравнению с мужем, этот мужчина был именно тем, кого я хотела видеть рядом.

А у вас еще не клюет?

Вронский начал сматывать катушку. К огромному разочарованию Жени, крючок оказался пустым.

Мы просидели около часа, болтая о всяких пустяках. В садке за это время оказалось две красноперки и три окуня. Дочь была в восторге.

А что вы сделаете с рыбками?

Не знаю. Наверное, выпущу.

Кто же ловит рыбу для того, чтобы потом отпустить? – искренне возмутился мой ребенок.

А что бы ты сделала с ними?

Отдала маме, и она сварила бы уху.

А твоя мама умеет? – он бросил на меня вопросительный взгляд.

Конечно, - Женя не понимала, как это, когда женщина не готовит.

Ну тогда мы отдадим их твоей маме, чтобы она сделала тебе уху.

Обожаю уху, - дочка запрыгала от радости.

Медвежья услуга, - пробурчала я. Нет ничего ужаснее, чем чистить живую рыбу.

Могу сделать так, чтобы рыбки случайно уплыли, - прошептал он, едва коснувшись моей щеки. Тело пронзила молния, место, где его губы коснулись кожи, зудело.

Женя расстроится.

Тогда оглушу ее, чтобы не сопротивлялась, - его улыбка была улыбкой заговорщика, словно он предлагал не бить рыбу головой о землю, а намекал на что-то в отношении меня.

Я глянула на часы. Пора домой. Влад уже наверняка встал, но телефон упорно молчал.

Женя, попрощайся. Мы идем домой.

Ну мам, - протянула она.

Ты хочешь уху или нет?

Хочу, - все препирания мгновенно прекратились.

Тогда мне следует призвать рыбу к смирению и покорности.

Вронский вытянул садок из воды. Я отправила Женю проверить улов рыбака по соседству, чтобы она не видела, что Сергей делает с главными компонентами будущей ухи.

Я хочу тебя видеть сегодня.

Я с Женей дома целый день.

Тогда завтра.

Не знаю.

Я позвоню тебе.

Женя была в предвкушении. Моя мама сказала, что купила ей новую куклу, которая умеет кушать. Когда я это услышала, то с ужасом подумала о том, что эта еда каким-то образом должна выходить из куклы. Неужели придется доставать горшок? И вообще, насколько эстетичным будет весь процесс?

Сейчас мы с дочкой едем к мои родителям, а я мыслями уже в заброшенном сквере на другом краю города. Сергей позвонил и назначил там встречу. Он будет ждать меня у источника. Я знаю это место.

Передав дочь на попечение своих родителей, лечу обратно к остановке. Мне добираться около сорока пяти минут. Какими же нескончаемыми они мне кажутся.

Этот парк долгое время был на балансе одного из городских предприятий. Потом оно обанкротилось и закрылось. Парк опустел, зарос, плитка, которой были вымощены дорожки, потрескалась и раскрошилась.

Однако что-то новое, первобытное появилось в нем. Словно кусочек дикого леса ворвался в городскую суету. Он поглощал гул транспорта, делал воздух чистым, наполнял его звучным пением птиц.

Я шла к лестнице, ведущей к источнику. Когда-то вокруг него построили маленький бассейн из темного неотесанного камня. И направили ручейки воды по искусственным порогам, позволяя им теряться среди деревьев и где-то внизу впадать в речку.

Каблуки громко цокали по ступенькам. Вронский сидел на лавочке в тени деревьев, всматриваясь в воду. Он обернулся на звук моих шагов и встал.

Я не понимаю, как мы так быстро оказались близко. Но его губы уже на моих губах. Его руки на моем теле. И я больше ничего не хочу.

Он поднимает меня и я действительно открываюсь от земли. Улетаю высоко-высоко, где парят птицы и нежатся облака.

Его язык настойчив. Я подчиняюсь и раскрываюсь навстречу.

Обвиваю руками его шею и стону в губы, потому что мне хорошо, и томно, и невыносимо.

Я ждал тебя, - шепчет он мне между поцелуями. Дыхание щекочет и вызывает желание.

Я пришла, - отвечаю я. – Я не могла не прийти.

Он держит меня под попкой, и я чувствую жар от его рук. Он слегка покачивается и ощущение полета усиливается. Господи, его рот – мой властелин. Он уводит меня по ту сторону реальности, где только я и он, мой мужчина, мой желанный любовник.

Его руки сжимают ягодицы сильнее, он трет моим телом о свое, распаляя страсть. И я ощущаю, что он тверд. И от этого становлюсь насквозь мокрой.

Кто не чувствовал так, как мы – не жил. Я это точно знаю. Потому что оторвись он от меня, я бы не сделала ни одного вдоха.

Мои пальца зарываются в его волосы, перебирают пряди, тянут их, запрокидывая голову назад. Я целую его в шею, провожу по коже языком и слышу, как он стонет.

Кусаю, не сильно, но достаточно ощутимо, впиваясь зубами в плоть.

Съем тебя, - рычу я, словно животное. И тут же зализываю укусы. Его тело начинает дрожать.

Он слепо двигается куда-то, не отпуская меня на землю. И я уверена, что этого не произойдет до конца нашей встречи.

Ты голодная, - говорит он, - такая же голодная, как и я.

Да, потребность моего тела абсолютна. Как и моей души.

Мы опускаемся на лавочку в самом конце тропинки. Нас скрывают разросшиеся кустарники. Он садит меня к себе на колени. Узкая юбка – мой промах. Но его руки уже двигаются под ней, задирая почти до пояса. Когда настойчивые горячие пальцы касаются края моих чулок, он стонет. Прохладный воздух обжигает обнаженную кожу, но от этого ощущения только усиливаются. Он добирается до развилки между ног, и я вскрикиваю, не в силах совладать с собой.

Забираюсь к нему под рубашку. Рельефная грудь, напряженные мышцы, совершенное тело. Хочу его с дикостью обезумевшего зверя. Его маневры в моих трусиках становятся совершенно непристойными, и я понимаю, что кончу через несколько мгновений. Не так, не сейчас.

Я распахиваю его рубашку и медленно целую смуглую кожу, вывожу узоры на его сосках. Его рука замирает на мгновение, голова запрокидывается назад.

Я опускаюсь ниже, еще ниже. Он шумно и прерывисто дышит. Поднимаю взгляд и вижу, что бирюзовые глаза напряженно смотрят на меня, приоткрытые губы блестят.

Я хочу опуститься между его ног, но он останавливает меня. Я возмущенно сопротивляюсь, но он хрипло шепчет, что никогда не допустит, чтобы я стояла перед ним на коленях в грязи.

Вместо этого я слышу, как трещат мои трусики, взвизгивает молния на его брюках. Он поднимает меня и садит сверху, широко разведя ноги.

Всего одно мгновение – и он врывается в меня, горячую, скользкую, жаждущую.

Во многих вещах я была пуританкой. И в сексе тоже. Но с ним смывает все границы. Нет ничего, что я бы не сделала для него и что не позволила бы ему сотворить с собой.

Мои колени упираются в лавочку и я начинаю бешено двигаться. Он только поддерживает меня за ягодицы, лаская и сжимая, подгоняя.

Его язык в моем рту повторяет движения его члена во мне. Это двойное проникновение срывает мне крышу и я несусь в пропасть с неимоверной скоростью.

Секунду спустя он следует за мной.

Мы дышим, как загнанные животные. Он вдруг начинает смеяться. Я понимаю его. Мы живы. Как никогда живы.

Дикарка, - говорит он, лаская мой все еще голый зад.

Я неуклюже сползаю и оглядываю одежду. На чулках дырки. Трусики можно выбросить. Но он их сжимает в руке и прячет в карман.

Трофей, - усмехается он.

Я снимаю нейлон и бросаю в урну.

Не замерзнешь?

Не знаю. Вообще-то прохладно.

Тогда прогулка отменяется.

А ты планировал романтическую прогулку по парку?

Вообще-то планировал. Но сейчас это уже неактуально. Ты замерзнешь.

Что теперь?

Поехали.

Он подхватывает меня на руки и, как мальчишка, бежит по ступеням. Его машина припаркована за поворотом.

Он включает мотор, и мы трогаемся.

Я понятия не имею, куда мы едем. Смотрю на него и не могу оторваться. Все, чего я хочу, на расстоянии вытянутой руки и одновременно вне моей досягаемости.

Он паркуется напротив магазина женского белья. Я оторопело смотрю на его ухмыляющееся лицо.

Туда?

Я же должен как-то возместить ущерб.

С тобой?

Без меня ты не сможешь воспользоваться кредиткой, так что у тебя нет выбора.

Молодая блондинка модельной внешности заинтересованно смотрит на нас.

Здравствуйте, чем могу помочь?

Нам нужно самое красивое белье, которое у вас найдется.

У нас все красивое.

Тогда самое дорогое.

Она тоже хочет его съесть. Любая женщина смотрела бы на мужчину после такой фразы, как на кусок шоколадного торта с мороженным.

В примерочной я отбираю двое трусиков. Его рука появляется в кабинке с поясом для чулок.

И вот это, - его тихий голос наполнен обещание греха. – Кстати, неплохо было бы еще и чулки, - обращается он уже к продавщице.

Когда мы выходим из магазина, я снова хочу его.

Мы несемся в его квартиру так, будто за нами гонится сам дьявол.

Опять не замечаю ничего вокруг. В этот раз мы не добрались даже до кровати. Он повалил меня на диван, едва захлопнулась дверь.

Наконец, одежда больше не скрывает наших тел. Его рот двигается от шеи к груди медленно, невыносимо медленно. Я говорю, что он ленивый мул и прошу пошевеливаться, но в ответ он только смеется. Чтобы я не вырывалась, держит одной рукой мои бедра, а второй голову. Большой палец скользит по контурам рта и я обхватываю его губами, провожу языком и непристойно сосу.

Он вздрагивает и отрывается от моего тела, чтобы бросить мне сердитый взгляд. В эту игру я тоже могу играть.

Желание доминировать, взять верх плещется в нас обоих.

Он грубо переворачивает меня на живот и убирает волосы.

От первого прикосновения его горячего языка к моей шее тело словно пронзает электрический разряд. Я выгибаюсь, упираясь попкой в его возбужденное естество. Он держит мои руки над головой, не давая прикоснуться к себе. Я извиваюсь, как змея. Соски напрягаются до боли.

Возьми же меня, - стону я.

Нет. Я сам решу, когда мне тебя трахнуть.

Все. Меня больше нет. Я не человек. Я его раба и этим все сказано. Он ласкает спину, его губы вызывают у меня лихорадочный озноб, а руки успокаивающе поглаживают взбесившееся от сладострастия тело.

Он целует ямочки над попкой, опускается ниже и прихватывает зубами мягкие половинки. Я кончу прямо здесь и сейчас, и плевать мне, позволит ли он это. Но, будто чувствуя, что со мной происходит, он останавливается.

В бешенстве вырываюсь и толкаю его в грудь. Перемешиваю поцелуи с укусами, путешествуя губами по его телу. Он дышит со свистом, придерживая мои волосы.

И когда я обхватываю его подрагивающую плоть губами, чувствую, как он требовательное подается вперед. Нет, теперь по моим правилам. Ласкаю медленно, намеренно не спешу, распаляю его до температуры плавки вольфрама.

Но он не дает мне торжествовать долго. Опрокидывает на спину и входит одним движением, заводя мои ноги себе за спину. Он берет меня жестко и требовательно, так, как я и хочу. Становится на колени и высоко приподнимает мои бедра, двигаясь между ними в безумном ритме. И когда я уже изнемогаю, он останавливается у самого края.

Прошу тебя, - я умоляю его дать достигнуть развязки. Он смотрит мне в глаза и начинает быстро и агрессивно двигаться.

Кончи, - его хриплый голос перебрасывает меня через грань и я взрываюсь в сокрушительном оргазме, сотрясаясь в его цепких руках. Он властелин моего тела. Только он один. Какое-то непонятное ощущение зарождается в груди, но я не успеваю проанализировать это и проваливаюсь в сонное беспамятство.

Глава 8

Я лежу и лениво вожу пальцем по груди Сергея. Впадинка, выпуклость, опять впадинка. Его пресс вызывает во мне восхищение. Самое удивительное, самое красивое мужское тело, которого я касалась.

Он обнимает меня, моя голова покоится на его груди.

Мы молчим и не чувствуем из-за этого дискомфорта. Мало кому это дано. И великолепный секс здесь абсолютно ни при чем.

Кажется,что наши тела сказали больше, чем смогли бы мы при помощи слов. Нежность, страсть, управление и подчинение. Суть наших отношений не ускользнула от меня.

Ни слов любви, ни горячих признаний. Только невероятная физическая потребность. Наверное, так вели себя первобытные люди. Они не носили цветов своим избранницам, не ухаживали за ними, галантно подавая руку или пропуская первыми в пещеру. Нет. Они брали их жестко и требовательно. И в этот акт вкладывали все свои эмоции, скорее получая, чем даря удовольствие.

Хотя сейчас мы не занимаемся сексом. Просто лежим, замерев в объятиях. И что-то в этом моменте очень сильно отличает нас от первобытных существ.

Он медленно пропускает мои волосы сквозь пальцы, и у меня мурашки по всему телу от его прикосновений.

Его кожа чистая и гладкая, упругая. От нее поднимается какой-то удивительный аромат. Я не могу его описать. Иногда мужской пот вызывает отвращение, но у этого мужчины идеален даже его запах. Скорее всего, это феромоны. Иначе как объяснить то, что я не могу перестать наслаждаться этим фимиамом?

День уже почти превратился в вечер, и мне нужно скоро ехать за Женей, но я так не хочу уходить.

Твои волосы как шелк, - тихо говорит он.

Спасибо.

Иногда я вспоминаю, как впервые почувствовал их прикосновение.

И когда это было?

В первый раз, когда я увидел тебя. На приеме, который устраивала наша фирма. Ты прошла мимо и один локон едва коснулся моей шеи, когда ты резко отвернула голову.

Правда? Я этого не помню.

Ты была очень красивая.

А ты был с девушкой.

Ты шла к мужу.

Мне и сейчас нужно идти к нему.

Он промолчал. А что я хотела услышать? Просьбу остаться? Быть с ним вечно?

Я приняла решение. Как бы не сложились наши дальнейшие отношения, я не стану требовать от него каких-либо действий. Я не в праве. У меня есть семья, пусть и формально, но я замужем. А Вронский… Он свободен. И я уверена, что для него это временная связь.

Он теснее прижимает меня к груди и я нежусь, как кошка. Мне хорошо с ним. И я намерена испить эту чашу до конца. Пока его интерес не пройдет, пока смогу разрываться так, как сейчас.

Чувствую, как его губы касаются макушки. Но этот жест не нежный, а скорее властный. Закрываю глаза и позволяю себе еще пять минут провести в раю.

Поднимаюсь с огромной неохотой. Бросаю взгляд на него – красивый, уверенный в своей сексуальности мужчина смотрит на меня так, будто еще не завоевал, не обладал моим телом. И оно по-прежнему вызывает в нем желание.

Он поднимается следом. Одевается и идет к небольшой кухне. Самая современная техника, хром везде и гладкие глянцевые поверхности. Ни единого цветного полотенца, накрахмаленной салфетки, блюда с веселой пестрой росписью. Мужские владения, куда женщины не допускаются.

Кофе?

Чай.

Зеленый?

Если есть.

Есть. Перекусить хочешь?

Нет. Я не голодна.

Наши упражнения в постели сожгли достаточно калорий, но я не испытываю голода. Я чувствую такое довольство и сытость, будто меня кормили шоколадным тортом и мороженным.

Он ставит на столешницу барной стойки две кружки. На нем джинсы, босые ноги с узкими ступнями и красивыми длинными пальцами небрежно касаются перекладины высокого стула, на котором он сидит.

Я одеваюсь. Он следит за мной молча, полуприкрытые глаза блестят, но выражение лица непроницаемое. Потягивает дымящийся кофе, обхватив кружку одной рукой.

Я сажусь напротив.

Что ты скажешь мужу? По поводу того, где была?

А тебя это волнует?

Он вздернул бровь, но промолчал.

Мне сейчас нужно ехать за Женей.

Я могу подвезти тебя.

Я бы не хотела.

Осознание характера наших отношений немного портит эффект от невероятных часов, которые мы провели вместе. Но мне не нужно, чтобы нас видели. И он должен быть рад этому. Это придется по вкусу убежденному холостяку. Ни обязательств, ни перспектив.

Однако Вронский молчит, хотя я по-прежнему не могу прочесть на его лице ни одной мысли, ни тени эмоции.

В его удивительных глазах словно бушует океан. Но я не улавливаю отзвуков шторма, мышцы расслаблены и неподвижны. Только твердые губы изредка касаются края чашки.

Мне хочется подойти к нему и провести пальцами по скулам, по волевому подбородку, но я сдерживаю себя. Да, мы любовники, но это не дает мне абсолютно никаких прав. Он установил границы, когда промолчал при воспоминании о моем муже. И я не хочу их пересекать.

Мне страшно думать о том, что для меня значит эта связь. Анализировать свои ощущения панически боюсь. Если я начну это делать, то ничем хорошим для меня это не кончится. Поэтому я принимаю его условия. Секс и ничего больше. Свою порцию ощущений мое тело впитает и так. А вот душа…

Его губы вздрагивают, когда он со стуком опускает чашку. Резко встает и обходит стойку, прижимает меня к себе и целует, пока голова не начинает кружиться.

Таю, таю, как снег на губах. Как лед в моем сердце.

Что ж, душа тоже возьмет свою порцию наслаждения. Но я не позволю взять все, иначе не выдержу. Знаю, что не смогу справится с болью, если влюблюсь в него.

Когда я была маленькой, часто закрывала глаза и думала, что я невидима. И сейчас я снова решила воспользоваться этой тактикой. Если чего-то не замечать, значит этого не существует.

Я вышла из его квартиры, не оглядываясь. Теперь мой мир состоит из двух половинок. Реальной и нереальной. У меня есть дом, где я живу с мужем и дочерью, есть работа, куда хожу с удовольствием или без него. А здесь, в этой высотке с дорогими квартирами, начинается другой мир, где я забываю обо всем, что у меня есть. И живу только мгновениями, мимолетными, сладкими секундами, приносящими мне тайную радость и восторг.

Когда я возвращаюсь домой с Женей, Влад молчит. Что ж, говорят, молчание – золото. Потому что если бы он спросил меня ,что это за след на моей щеке, наверное, я не смогла бы солгать. Меня выдало бы мое лицо.

Стоя перед зеркалом в ванной, я внимательно рассматриваю себя. На коже до сих пор запах мужчины. Следы его прикосновений почти незаметны, но так живы в моей памяти, что, кажется, проступают на коже от этих воспоминаний.

Влад умостился на диване перед телевизором, я уже прочитала Жене сказку на ночь и сейчас просматриваю почту на ноутбуке, сидя на кухне. Телефон тихо завибрировал. Вронский прислал сообщение.

«Не спишь?»

Я начинаю переписку, пальцы дрожат, как и сегодня днем. У меня чувство, что я занимаюсь чем-то преступным, и меня сейчас поймают.

«Нет, не сплю».

«Дай мне свой Скайп».

Отсылаю ему свой ник. Запускаю программу и убираю звук.

«Я соскучился».

«Сразу видно, что богатым холостякам нечего делать. Я работаю».

«Давай встретимся завтра».

«Я не уверена, что найду время».

«А когда оно у тебя появится?»

«Не знаю».

«Тогда готовься к похищению. Потому что мне долго не протянуть».

«Терпение тоже не входит в число твоих добродетелей, не так ли?»

«Наоборот, я чертовски терпелив. Какой еще мужчина готов ждать женщину, чьи трусики сейчас у него в руках?»

«Ой». Я смеюсь про себя. Что он с ними делает?

«Не притворяйся скромницей. А пока я и твои трусики забавляемся, выгляни в окно. И спокойной ночи».

Я подбегаю к окну и вижу на газоне лепестки роз, красных и белых. Они образую ковер, на котором разбросаны бутоны самых разных цветов. Белоснежные лилии, хрупкие тюльпаны, нежные фрезии, яркие герберы.

Что-то дрогнуло у меня в груди и болезненно сжалось. Я прислонилась лбом к холодному стеклу.

Никто не делал для меня таких красивых жестов. Никогда. Парни, ухаживавшие за мной, дарили цветы, водили в кино, однажды даже на балет. Но никто не придумал ничего оригинального, чтобы произвести на меня впечатление.

И сейчас, когда я уже не ждала от жизни сюрпризов, этот поступок, присущий скорее влюбленному мальчишке, чем хладнокровному и слегка циничному мужчине, взволновал меня до глубины души.

Я метнулась к ноутбуку, но его уже не было в сети, только смайлик с цветком.

Я опять подошла к окну и стояла около получаса, не в силах отвести глаз от его подарка. Что же ты со мной делаешь, Вронский?

Утром бабульки у подъезда живо обсуждают, кому это сделали такой красивый подарок. Может быть Светке с пятого этажа? Но вроде бы у нее нет ухажера. А, может быть, Вике с третьего? Но у нее окна не на ту сторону. Я улыбаюсь и буквально лечу в офис.

На работе меня ждет взволнованная начальница.

Ира, у нас ЧП.

Что случилось, Людмила Владимировна?

Закрывают Дом престарелых.

Что? Кто?

Мэр сказал, что финансирования на него больше не хватает. Они держали его столько, сколько могли. Убытки росли, как снежный ком. Никаких инвесторов со стороны не удалось привлечь.

А как же наши комбинаты?

Экономический спад. Свернули все социальные и благотворительные программы.

И куда же деть стариков? – я в шоке опускаюсь на свой стул. Никогда бы не подумала, что можно так просто выбросить несчастных на улицу умирать.

Родственники, - слабо проговорила начальница. Но я знаю, что она и сама прекрасно понимает, что им не стоит рассчитывать на людей, которые и так уже от них отказались.

Может быть, еще есть шанс кого-то найти?

Мэр говорит, что его переговоры с теми, кто еще мог бы помочь, закончились ничем.

Когда его закрывают?

Через два месяца. До этого времени поручено что-то придумать, куда их распределить.

У меня нет слов. В больницах продержать стариков можно максимум месяц. И то скудное питание, что сейчас выделяют больным, убьет их куда быстрее, чем закончится срок их пребывания на государственных койках.

Может быть, еще удастся кого-то найти, - в моих словах слабо звучит надежда.

Если за эту пару месяцев ничего не изменится, их вышвырнут на улицу. У большинства нет своего жилья, или оно уже переписано на родственников. А их пенсий и дотаций едва хватит на съемную квартиру и питание. Я уже молчу о лекарствах.

В нашей стране не любят непопулярные решения. Но иногда их приходится принимать, потому что нет выхода.

Может быть, пройтись по меценатам еще раз?

Я думала об этом. Составим список для начала. Я не уверена, что эти люди захотят собираться в нашем зале для заседаний. Придется с каждым встречаться лично. Ира, я могу рассчитывать на тебя?

Конечно, Людмила Владимировна.

Тогда начнем.

Через час у нас обрисовался приблизительный план действий. Вся сложность была в том, что требовалась не одноразовая помощь, а постоянное вливание средств, которые никогда не окупятся и не принесут отдачи.

Я подумала о компании мужа. О Вронском. Но обращаться к нему за деньгами, пусть даже не для себя, было неправильным. У меня создалось мерзкое ощущение, что это будет похоже на то, как шлюшка после секса клянчит для себя немного наличных. Поэтому я выбросила эту мысль из головы.

Мы распределили имена и сели за телефоны. Сейчас я понимала важность своей работы. И от души хотела помочь несчастным людям, на заре жизни несправедливо обманутым. Именно для этого я пришла сюда. Наконец, не обычное перебирание бумажек и составление отчетов.

На завтра у мня было назначено две встречи, у моей начальницы четыре. Разобравшись с текущими делами, я глянула в окно. День пролетел незаметно.

Я набрала Влада.

Привет, ты Женю забираешь?

Нет. Много работы.

Почему не позвонил?

Думал, ты уже договорилась с кем-то.

Не договорилась. Влад, о таких вещах не стоит забывать, несмотря ни на что.

Ира, ты всегда сама распределяла, кому и когда забирать Женю из садика. Вроде как твои обязанности.

То есть твоя дочь не твоя обязанность?

Не начинай.

Влад, я тоже работаю. И я, хочу заметить, без машины. Так что мне сложнее забрать ребенка и вернуться на работу, пока мое отсутствие не вызвало вопросов.

Я не могу сейчас это обсуждать. Позвони моей матери. Или своей.

Он бросил трубку. Меня трясло от ярости. Так всегда! Все, что касается нашего ребенка, должно быть только на мне.

Я набрала свекровь. Она сказала, что сейчас в гостях у подруги и не успеет вовремя. Мои родители сегодня уехали в деревню, навещать родню отца.

Я редко отпрашиваюсь пораньше. Моя работа не предполагает свободного графика. Тем более сейчас, когда навалилась куча дел.

Звоню Владу еще раз.

Никто не может ее забрать. Может быть, все-таки поедешь? Я через час буду дома.

Я не могу сейчас. У меня совещание. Посидит в дежурной группе.

Я в сердцах бросила трубку. Ребенок будет голодным ждать, когда его непутевые родители, наконец, вспомнят о нем?

В тот момент, когда я выскочила из здания, мне уже позвонили и вежливо справились о том, когда я буду в саду. Я ответила, что через полчаса. Мне холодно напомнили, что в это время даже дежурная группа закрывается.

Машины такси, которую я вызвала пятнадцать минут назад, не было. Чертыхнувшись про себя, стала лихорадочно искать в телефонной книжке номер службы, сгорая от стыда и бешенства. Теперь обо мне думали, как о худшей матери на свете.

Ирина Викторовна?

Я оборачиваюсь. Возле серого «Фольксвагена» стоит мужчина средних лет. Смотрит на меня, слегка прищурившись. Я его не знаю.

Меня послал Сергей Петрович.

Я непонимающе смотрю на него. Кто? А потом до меня медленно доходит.

Вронский?

Да.

Зачем?

Он сказал, что услуги водителя вам могут понадобиться.

Я застываю на мгновение. Откуда он узнал? Может быть, был на совещании вместе с Владом, когда я звонила?

Мне было сказано отвезти вас, куда вы пожелаете.

Гляжу на время. Я уже слишком опаздываю, чтобы ждать такси. Киваю и он открывает дверцу.

В салоне приятно пахнет. Прохладная кожа заставляет меня поежиться. В нашей машине сиденья обтянуты текстилем.

Куда едем?

Я называю адрес и объясняю, как проехать к детскому саду. В пути мы не говорим друг другу ни слова. Я думаю о том, что заставило Вронского пойти на такой жест. Наверное, он проявляет внимание к своим любовницам, особенно в начале отношений. Только наша с ним связь должна быть тайной. А он присылает служебный автомобиль к месту моей работы.

Водитель без дополнительных подсказок находит нужный заезд. Когда выхожу, благодарю его за помощь. Он молча кивает.

Женя сидит абсолютно одна в коридорчике, где стоят шкафчики. Воспитательница дежурной группы поджимает губы, когда я рассыпаюсь в извинениях. В конце концов, мне надоедает унижаться. Я не проспала, не забылась в пьяном угаре, я просто не смогла уйти с работы. Об этом я и заявляю заносчивой девушке.

Женя немного расстроена, но не тем, что ее не забрали вовремя, а моей перепалкой с воспитательницей.

Я беру ее за теплую ручку, и мы идем домой. Больше не чувствую никакой связи с мужем. Презрение, отвращение, желание собрать его вещи и вышвырнуть на улицу.

Ребенок всегда вызывал во мне какие-то безумные, животные инстинкты. Когда он не мог правильно удержать ее, чтобы она срыгнула воздух в младенчестве, когда по его недосмотру она падала с кровати, когда он забывал ее покормить, пока меня не было дома, я всегда набрасывалась на него. И теперь мое терпение опять лопнуло.

Я в сообщении поблагодарила Сергея. Дома сделала Жене сырники с клубничным вареньем и попыталась успокоится.

Влад вернулся около десяти вечера. Дочка уже спала, а я переписывалась с начальницей, обсуждая возможные кандидатуры тех, кто может оказать помощь с Домом престарелых.

Когда дверь за Владом захлопнулась, я встала и вышла в коридор. Он молча прошел мимо на кухню и открыл холодильник.

Тебе совсем безразлична твоя дочь?

Ира, ты всегда занималась тем, кому забирать ее из садика. Если забыла, не перекладывай с больной головы на здоровую.

Я действительно могла забыть. Забыть напомнить ему. Но обычно он заезжал за ней, если мы не оговаривали перед этим, что ее заберет кто-то из бабушек.

Сегодня все, как всегда. Я тебе не сказала, что ее заберут, значит по умолчанию ты должен был это сделать сам.

Ира, не выноси мне мозг. Сказал же, работа. У тебя, между прочим, тоже не получается уходить раньше. С чего тогда злишься? Ну, посидел ребенок немного дольше, ничего страшного не произошло!

Я замолкаю. В чем-то он прав. Может быть, я слишком остро реагирую не него? Придираюсь? Когда любят, на много закрывают глаза. Я же, наоборот, стараюсь отыскать любые недостатки, разжигаю в себе гнев.

Обреченно вздыхаю и ухожу к ноутбуку.

Как мы будем жить, если едва миримся с тем фактом, что находимся рядом? Может быть, развод?

Эта мысль меня пугает. В первую очередь, я переживаю, что не потяну одна Женю. Скоро закончиться садик, начнется школа. Это уже абсолютно другие затраты.

Эта квартира – наша совместная собственность. Ее придется делить. И вряд ли мы сможем разменять ее на две отдельные квартирки без доплаты. И сбережений у нас нет.

Будет ли помогать Влад? Наверное, хотя я не знаю, чем заканчиваются разводы. Иногда люди живут бок о бок десятилетиями и потом расстаются злейшими врагами, готовыми убить друг друга при встрече.

Как холодно я рассуждаю о разводе, меня аж в дрожь бросает. Но, похоже, Влад об этом и не задумывается. Привычно стучит вилкой по тарелке, потом кладет грязную посуду в раковину и садится за компьютер.

Я подавляю в себе огромное желание запустить в него подушкой. Нет, вазой. Чтоб хоть как-то нарушить его невозмутимость.

Обе мои встречи провалились. Никому не было дела до стариков, никто не хотел тратить огромные суммы на их содержание. Судя по лицу Людмилы Владимировны, у нее была та же история.

Это только начало, Ира. Мы еще может что-то сделать.

Я согласилась с ней. Впереди еще череда меценатов и богачей. Найдутся же среди них хотя бы несколько человек, которые смогут расстаться с деньгами ради благого дела? Я на это надеялась.

Вронский позвонил мне тогда, когда я выключала рабочий компьютер.

Привет.

Привет.

Как твои дела?

Выхожу с работы.

Опять за дочкой не успеваешь?

Нет. Ее забрала свекровь. Они уже дома меня ждут.

Встретимся?

Не могу.

Тогда давай я подвезу тебя до дома.

Не стоит.

Почему же? Я уже жду на улице.

Мое сердце забилось часто-часто. Что-то безумно романтическое было в мужчине, который так нетерпеливо ожидает встречи.

Только подбери меня у цветочного магазина за углом.

Сейчас припаркуюсь. Выходи.

Я скользнула в его машину, и он сразу потянулся к моим губам. Теплый, настойчивый поцелуй. Я прижалась к нему, насколько могла. Что за неясное ощущение сжимает грудь? Мне так тепло и спокойно. Словно это естественная вещь, когда он забирает меня после работы и вот так целует.

Мне понравились твои цветы, - говорю я, когда он разворачивает машину и вливается в оживленное движение.

А мне понравилась ты.

От его слов это чувство в груди становится сильнее. Простые слова, обычное выражение симпатии. Ничего больше. Так откуда во мне это глупое волнение?

Он впервые сказал мне что-то приятное. Скромный комплимент. Но улыбка не сходит с губ, словно у взволнованной школьницы, получившей первое признание в любви.

Он смотрит на меня и сжимает руку. Мои глаза говорят ему те вещи, которые никогда не скажет мой рот.

Мы едем молча и останавливаемся у знакомого парка возле моего дома.

Я смотрю в его сосредоточенное лицо, на его губы. Мои собственные раскрываются в ожидании поцелуя. И мы набрасываемся друг на друга, теряя контроль в исступленных поцелуях. Почему мне с ним так хорошо? Почему я рассудок покидает меня только от одного его присутствия?

Наши языки сплетаются в диком ритме. Жажда пробуждается в теле. Я упиваюсь вкусом его рта. А его руки на моем теле вызывают нервную дрожь.

И вдруг на меня накатывает ощущение, что с этим мужчиной я хотела бы быть всегда. Что это не просто страсть, а нечто большее. И от этого осознания я словно взрываюсь под его натиском.

Так вот каково быть с тем самым, особенным. Вот почему я разлетаюсь вдребезги каждый раз, когда слышу его голос, когда ощущаю его тело. Одной физической близостью такого эффекта никогда не добиться.

Я ошарашенно отодвигаюсь, напуганная своими чувствами. Он смотрит на меня с диким огнем в глазах, потом проводит рукой по пылающему лицу.

Мне правда нужно идти.

В субботу я заберу тебя, когда ты отвезешь дочку.

Я не говорила, что собираюсь это сделать. Но теперь я уже знаю, как проведу выходной.

Глава 9

Всего пять тысяч долларов… Этого не хватит.

Но уже хоть что-то. Он же обещает делать этот взнос ежемесячно?

Да, - Людмила Владимировна вздыхает. – Долевое участие, но никак не полное обеспечение.

Тогда будем искать еще кого-то. Может быть несколько таких спонсоров найдем, и нам хватит. Я сегодня, к примеру, встречаюсь с представителем фармацевтической компании. Возможно, они возьмут на себя медикаментозное обеспечение. А там с миру по нитке…

Ладно. Давай пока еще не ушла, подготовь мне информацию по детским домам.

Хорошо.

Я полезла в базу данных. С детскими домами вроде бы дела обстоят лучше. С детьми так поступать боятся.

Влад сегодня утром сам отвел Женю в садик и сказал, что раньше освободиться и заберет ее. Что это было – запоздавшая совесть или простая констатация факта – мне думать уже не хотелось.

В обеденный перерыв у меня встреча вместо ланча. Ехать нужно около пятнадцати минут, плюс на встречу полчаса, так что до конца перерыва должна вернуться.

Вронский прислал цветы. Прямо на работу. Начальница удивленно посмотрела на букет. Я пожала плечами. Пусть думает, что от мужа.

Красные бархатные розы весь день поднимают мне настроение. Внутри разливается тепло каждый раз, когда я смотрю на огромный букет. Не помню, когда мне просто так дарили цветы.

Без пяти двенадцать хватаю сумочку и бегу на остановку. В офисе «Медлайфа», расположенном на третьем этаже нового бизнес-центра со странным название «Шоколад» (наверное, из-за коричневого цвета облицовки здания ), меня ждет директор регионального отделения. Немолодая женщина около пятидесяти, полноватая, невысокого роста, с очень резкими чертами лица.

Я обрисовываю ей ситуацию.

У нас уже есть один спонсор, но этого явно недостаточно. Если вы не сможете выделять средства на содержание Дома престарелых, то хотя бы предоставьте медикаментозное обеспечение. В старости нет здоровых людей.

О какой сумме идет речь?

Максимально возможной. Сейчас там числится 56 человек. Посудите сами. Хотя бы по сто долларов на каждого в месяц.

А это не много?

Думаю, вам виднее, сколько лекарств покупает наше население. Если вы думаете, что эти средства уйдут куда-то, то мы готовы предоставлять вам ежемесячный отчет о том, кому назначали лекарства, сколько осталось или сколько еще потребуется. В конце концов, вы же не деньгами будете помогать, а препаратами.

Все-равно, достаточно ощутимая сумма.

Я уверена, что такие цифры – это максимум. Думаю, в большинстве случаев это будет корвалол, нитроглицерин или что-то подобное. Дорогостоящие препараты им нужны только в очень редких случаях. И мы готовы предоставлять заключения врачей, чтобы вы не сомневались в целесообразности назначений.

Хорошо. Я думаю, что мы можем вам помочь.

Спасибо. В любом случае, нам еще необходимо найти дополнительные источники, прежде чем заключать с вами договор. Пока спонсоров не так уж и много. А денег недостаточно.

Я могу вам посоветовать одного человека. Попробуйте обратиться к нему. Он как-то спонсировал онкобольных в рамках благотворительной программы, сотрудничал с нами. Вот его визитка.

Спасибо вам большое. Я обязательно ему позвоню.

Я была довольна, что дело продвигается. Добравшись до компьютера, ввела данные с визитки.

Лавров Михаил Петрович. Директор и основатель завода «Магма». Изначально организовал цех по ремонту оборудования. Потом расширился, занялся также изготовлением станков и агрегатов для металлургических предприятий. Основатель Благотворительного фонда «Надежда».

Я никогда о нем ничего не слышала. И когда посмотрела на юридический адрес его предприятия, поняла, что это соседний город. Мое сердце упало. Вряд ли кому-то захочется быть спонсором не на своей территории. Потом решила все же изучить его биографию.

Родился он здесь. Это уже хорошо. Работал на нашем металлургическом предприятии, но потом уехал в более перспективный город и там начал свое восхождение. Хотя связи с земляками остались. Его предприятие заключило контракт с нашим на поставку и ремонт оборудования.

Также 10 лет назад основал Благотворительный фонд, занимающийся проблемами людей, у кого диагностировали рак. От этой болезни у него умерла жена.

Мне почему-то стало жаль этого мужчину. Я ни разу его не видела и ничего о нем не знаю. Но даже его деньги не смогли спасти любимого человека от смерти.

Я решила позвонить. Чем черт не шутит. Его секретарь ответила, что Михаил Петрович сейчас в командировке. Я сказала, откуда я, и кратко обрисовала суть проблемы. Секретарь взяла мой номер и ответила, что скоро перезвонит.

Я уже успела забыть об этом разговоре, как в пять часов вечера неожиданно услышала в трубке ее голос.

Она ответила, что Михаил Петрович как раз занимается решением вопросов в нашем городе, у него еще две встречи и послезавтра он уезжает. Но готов выслушать меня завтра в семь вечера. Я сразу же согласилась. Мне продиктовали адрес ресторана, где меня будут ждать, и я, окрыленная успехом, побежала докладывать своей начальнице.

Дома была видимость обычной семейной жизни. Влад молчал, но к моему приходу приготовил ужин. Вернее, просто разогрел то, что я сделала вчера.

Я не подала виду, что удивилась. Хотя меня это не тронуло.

Он продолжал спать на диване в зале. Что ж, так даже удобнее. Мы разговаривали на какие-то хозяйственные темы: покупка продуктов, необходимость ремонта машины, Женины подготовительные курсы.

Не понимаю, неужели его устраивает такая жизнь? Не хочется все или к черту послать, или сделать попытку вернуть на прежнее место? Хотя последний вариант меня бы не обрадовал. У нас просто не получилось бы. Я смотрела на ситуацию будто со стороны. На меня напала апатия. Но я не хотела быть инициатором развода. Мысль о том, что произойдет, если кто-то из нас решится на такой шаг, пугала. Женино счастье было важнее, чем моя убогая жизнь.

Я предупредила Влада, что завтра у меня встреча. Он ответил, что Женю забросит моим родителям.

Я приготовила ему сэндвичи на завтра и ушла спать.

На следующий день после работы сразу поехала в «Аристократъ». Этот ресторан я хорошо знала – там проходили банкеты для городских чиновников.

В мраморном фойе за стойкой стоял администратор – стройная женщина около тридцати, холеная и слегка надменная. Наверное, она считала, что именно так должны себя вести администраторы в подобных заведениях.

Я справилась о столике, зарезервированном на господина Лаврова. Она ответила, что меня уже ожидают.

Я быстро поправила прическу и макияж в дамской комнате, вымыла руки и прошла в зал.

Михаил Петрович оказался ниже, чем я предполагала. Он встал, приветствуя меня, и протянул руку.

Здравствуйте. Ирина Горенко, - представилась я.

Лавров Михаил Петрович.

Его пожатие было довольно крепким, но быстрым. Ладонь показалась мне теплой и жесткой. Странно, что у человека с его положением натруженные рабочие руки.

Мой референт обрисовал мне в общих чертах суть нашей встречи, - сразу перешел он к делу. – Я предлагаю сделать заказ и начать обсуждать это прямо сейчас, потому что у меня есть всего полтора часа.

Подошел официант. Я заказала зеленый салат с грушами и сыром. И бокал легкого вина, чтобы не опьянеть. Он же взял каре ягненка, овощи гриль и мясной салат без зеленых листьев и прочей низкокалорийной ерунды.

С самого утра ничего не ел, - усмехнулся он и я заметила, как сетка морщин лучиками расползлась от глаз по щекам.

Этот мужчина был весьма привлекательным. Седеющие, но густые каштановые волосы, мягкие карие глаза, в которых таилось что-то печальное, иногда проскальзывающее в то время, когда он пристально всматривался в мое лицо. Он был коренастым, но в форме. Лет пятьдесят, может, немного больше. Я смутилась под его взглядом. Он будто выискивал что-то в моих чертах.

Итак, рассказывайте! – приказал он.

Я вкратце изложила суть проблемы. Он слушал внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Поинтересовался суммой, в какую обходилось содержание Дома престарелых городской казне. И кивал головой, когда ему все было ясно, и мой рассказ не вызывал вопросов.

Ну что же, я преимущественно занимаюсь помощью онкоцентрам.

Да, я знаю. Но если бы ваш фонд смог хотя бы частично помочь и старикам, было бы великолепно. Возможно, и им понадобиться такая помощь, хотя сейчас дело не в этом.

Я понимаю. Что же, я подумаю, что можно сделать.

Я немного расстроилась. Мне показалось, что предложение его не заинтересовало. Он неожиданно взял меня за руку.

Мне просто нужно будет просмотреть цифры и сказать вам точно, на какую сумму вы сможете рассчитывать.

Так вы поможете?

Помогу.

Я улыбнулась ему и немного сжала руку в ответ.

Я здесь родился. И вырос. Здесь много знакомых осталось. Может быть, кто-то из тех стариков дружил с моими родителями или родителями жены. Она тоже родом отсюда. Умерла десять лет назад. Рак.

Мне очень жаль.

Мне тоже. Она была прекрасной женщиной, родила мне дочь. Вы напоминаете мне о ней.

О вашей жене?

О дочери. Она тоже была такая голубоглазая и светленькая.

Была?

Ее не стало через шесть лет после смерти жены.

Я не решилась спрашивать, что случилось. Но в его глазах увидела боль и тоску. Видимо, мы действительно были очень похожи, потому что он словно пытался сохранить в своей памяти черты моего лица, с жадностью и какой-то безысходностью разглядывая меня.

Нам принесли еду. Михаил Петрович продолжал спрашивать о Доме престарелых, их нуждах, коммунальных расходах. А я иногда ловила этот его особый взгляд, хотя он уже и взял себя в руки.

Когда я попыталась отказаться от десерта, он засмеялся и ответил, что кусок торта поднимет ему настроение, что повлияет на благоприятный исход дела. А мне не стоит отказываться от того, что доставит удовольствие спонсору.

Поэтому за чашкой кофе и чизкейком мы уже улыбались друг другу. Этот мужчина нравился мне. Такой уверенный, целеустремленный, несломленный. Я поняла, что, пожалуй, именно эти черты делают его таким привлекательным. Особая энергетика, которая есть у сильных людей. К таким тянешься, жаждешь общения, будто подпитываешься их оптимизмом и позитивным отношением к жизни.

Мы почти закончили, когда через два столика от нас официант стал устраивать новую компанию.

Мой взгляд остановился на знакомых фигурах двух мужчин и женщины. Она уселась лицом ко мне. Молодая красавица, блестящие темные волосы, надменно запрокинутое лицо. Но когда мужчина сбоку от нее повернулся и что-то сказал ей, она растаяла, кокетливо стреляя глазами, и зазывно улыбнулась.

А мое сердце ухнуло куда-то вниз. Голова закружилась, и я неловко звякнула кофейной чашкой о блюдце.

Темноволосая голова и удивительные сине-зеленые глаза, чуть смугловатая кожа, резко контрастирующая с белоснежной рубашкой и темно-синим костюмом. Роскошный мужчина, который два дня назад целовал меня до потери рассудка.

Вронский улыбнулся ей и обратил свой взгляд на другого мужчину. В нем я скорее угадала, чем узнала Валентина Петровича, генерального директора «ИнтерАктива». Он пришел вместе с одним из своих директором и дочкой.

Вронский кладет свою руку на тонкую девичью ручку, всю в кольцах и браслетах. Она смеется и смотрит на него так, как, наверное, смотрю я.

Они изучают меню. А я не в силах отвести глаз. Словно вижу его настоящую жизнь, ту, что идет без меня. Когда ему не приходится скрываться с чужой женой у себя в квартире, где никто не увидит нас. Ногти до боли врезаются в ладони, и я каким-то нечеловеческим усилием перевожу взгляд на своего собеседника.

Мы уже оговорили все, что нужно.

Если вы дадите мне свою визитку и скажете, когда позвонить, я буду очень признательна, - выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Конечно, - говорит Михаил Петрович, пристально глядя на мое, наверняка, побелевшее лицо.

Я тянусь к кошельку, но он галантно просит меня убрать деньги.

Протягивает мне визитку, я кладу ее в сумочку и говорю, что мне уже пора. Если он не против, то я пойду.

Конечно, Ирина. Я еще пару рюмок коньячку хочу пропустить, а вас, наверное, семья ждет.

Я молча киваю. Бросаю последний взгляд через столики и пытаюсь справится с болью, взрывающейся внутри, пульсирующей в висках, заставляющей грудь болезненно сжиматься.

Я не думала, что так будет. Я ведь знала, на что соглашалась. Но и предположить не могла, что тот человек, которого я целовала, к кому чувствовала непреодолимое притяжение, которого хотела до дрожи, будет спокойно встречаться с другими женщинами, водить их в ресторан, касаться их… И в то же время он присылает мне цветы.

Вронский почувствовал мой взгляд и замер, заметив меня. Я резко обернулась и почти побежала к выходу. По пути задела сумочкой стул, он покачнулся, но я не слышала грохота за спиной.

Прохладный ветер растрепал волосы, дыхание перехватило. Я побежала по улице, не разбирая дороги, спотыкаясь о бордюры.

Его улыбающееся лицо, обращенное к ней, его рука на ее руке… Господи, я что, надеялась, что наши с ним отношения заставят его отказаться от других женщин? С какой стати? Тем более, дочь генерального…

Мысли мечутся в голове, словно стайка испуганных птиц. Меня шатает, будто пьяную. Вспоминаю его слова о том ,что эту субботу мы проведем вместе. Истерично смеюсь и тут же захлебываюсь собственным смехом, ставшим посреди горла.

Останавливаюсь у столба, опираясь на него плечом. Воздуха не хватает, но дышать совсем не хочется. Взять бы сейчас и умереть, прямо здесь, от своей глупости и наивности.

Почему-то вспоминается Влад. Его угасающие глаза, когда дала понять, что не люблю, что никогда не любила. Вот так и во мне что-то сейчас умирало, затухало, словно слабый огонек, брошенный на ветру.

В памяти резко появился другой образ. Властные губы на моих губах, на моей коже, этот жаркий взгляд, словно пронизывающий насквозь. Тепло его тела, когда мы отдыхаем, лежа в объятиях друг друга, невыносимое удовольствие от чувства обладания.

Сейчас он повезет к себе домой эту Настю, станет раздевать ее так же, как раздевал меня, нетерпеливо срывая одежду, приникая ртом к открывшимся участкам белой кожи.

Меня тошнит от этой картины, нарисованной агонизирующим сознанием. И я не сразу слышу звук мобильного.

Когда достаю телефон, вижу пропущенный вызов. Не успеваю посмотреть, кто это был, как устройство снова вибрирует в руках.

Вронский. Смотрю, не в силах сделать даже движение пальцем. Просто наблюдаю, как мигает телефонная трубка в одном ритме с моим лихорадочным пульсом. И когда вибрация в моей руке прекращается, кажется, что и мое сердце больше не бьется.

Кладу в сумку телефон. Начинаю слышать шум автомобилей, проносящихся в метре от меня. Наконец, замечаю, что люди заинтересовано поглядывают на мою жавшуюся к столбу фигурку.

Чего я ожидала с самого начала? Любви, невероятной, фантастической любви? Предложения руки и сердца, обязательств по поводу моей дочери? Да кому я нужна?

Тысячи женщин, красивых, молодых, свободных и богатых, составят компанию этому преуспевающему дельцу. Он будет спать с ними так же, как спал со мной. И его глаза будут зажигаться при виде их обнаженных тел. Все это было не для меня, не ради меня.

Я была очередной прихотью, легко свалившейся в его постель. Глупой женщиной, возомнившей себя кем-то, кем на самом деле не являюсь. Неужели я не знала, что никогда не потерплю таких свободных отношений? Никогда не смогу закрыть глаза на другую или, может быть, других? Не знала, что он не изменит своего образа жизни, легкого, ни к чему не обязывающего?

Телефон зазвонил еще раз, но я даже не обращаю на это внимания. Иду, медленно переставляя ноги. Я думала, что в следующий раз прижмусь к нему чуть дольше, чем обычно, чуть сильнее обниму, потому что он – мое дыхание, потому что мое сердце уже бьется в его руках, само того не желая. Потому что я живу отражением в его бирюзовых глазах.

Дома Женя радостно бросается в мои объятия. Говорит, что бабушка сегодня сделала ей блинчики, а папа забрал с собой еще порцию для меня. Я вдыхаю ее нежный запах. Она пахнет наивностью и радугой. Именно так должна пахнуть радуга – мечтами, смехом и радостью. Моя маленькая девочка, моя радуга после грозы. Держусь за нее, как утопающий за плот в штормовом море. Она вертится и пытается вырваться из моих объятий, чтобы убежать досматривать мультик. Нехотя отпускаю и опять чувствую пустоту.

С тобой все в порядке?

Да.

Ира, что-то случилось?

Нет, просто устала и, по-моему, испортила новые туфли.

Влад непонимающе смотрит на действительно ободранные итальянские лодочки на шпильке.

Поедем завтра купим другие, - говорит он.

Хорошо.

Я начинаю плакать. Тихо, чтобы никто не услышал. Зажимаю рот рукой, чтобы предательские всхлипы на срывались с губ. Но Влад словно чувствует, что со мной. Молча подходит сзади и обнимает за плечи. Меня утешает нелюбимый мужчина, когда я плачу из-за того, кого люблю. Действительно люблю. Всем сердцем, свей душой.

Никогда бы не подумала, что одного взгляда хватило, чтобы разжечь во мне такую страсть, такое глубокой чувство. Я бы летела к нему по первому зову, по незаметному движению губ. Я бы была с ним, предавая мужа, предавая саму себя. Я поклонялась ему своими губами, руками, я положила ему под ноги свою душу, а он не заметил и прошелся по ней, как по коврику в прихожей. Я бы осталась подле него столько, сколько ему было бы угодно. Если бы была для него единственной, хотя бы на то время, что мы были вместе.

Отворачиваюсь от Влада и отхожу, чувствуя, как его руки бессильно падают с моих плеч. Иду в ванну, умываюсь. Выключаю телефон. Вот все и разрешилось. Моя непродолжительная интрижка была ошибкой. Огромной ошибкой. Прислоняюсь лбом к окну и сморю вниз. Там еще видны разноцветные лепестки. Но скоро ветер разнесет и их. Как и мои глупые надежды.

Настя липнет ко мне, как пиявка в ногам рыбака. Ее гибкое тело, запах ее духов и мимолетные ласки, когда отец не видит, сегодня вызывают во мне глухое раздражение. Я устал, и мне хочется немного отдохнуть, чтоб никто не донимал.

Она очень мила и в постели просто чертовка, но слишком навязчива. После сегодняшней встречи генеральный решил, что самое время расслабиться за вкусной едой и бокалом хорошего виски. Я только за. Присутствие Насти не стало неожиданностью. А ее новое платье – это нечто. Я точно знаю, что будь разрез на спине чуть поглубже, то показалась бы крохотная родинка. И я бы не прочь стянуть это тряпье и вздернуть эти стройные ноги вверх. Если бы она молчала и так сильно не напирала. Мою довольную ухмылку она принимает за сигнал и касается ширинки, слегка нажимая.

Но те сальности, что она тайком шепчет мне на ухо, не вызывают привычного напряжения в члене.

Смотрю в это красивое лицо. Во взгляде плещется похоть и призыв. Это именно то, что я люблю наблюдать в глазах своих женщин. Но почему-то сегодня я ищу в ней нечто другое. Трогательно-доверчивое, мягкое, нежное. И вспоминаю удивленные голубые глаза Иры. Когда она смотрела на меня в то время, когда я двигался в ней, я видел, что она шокирована, что потрясена. Она отзывалась на мои прикосновения так, словно была с мужчиной впервые. Я чувствовал, что в то мгновение я был всем ее миром, и это ощущение потрясло меня. Она отдавалась мне без остатка. Ничего не оставляла скрытым. И мне казалось, что на дне ее прозрачных глаз я вижу ее душу.

Та нежность, с которой она проводила по моему лицу после, как неуверенно прижималась ко мне…

Я трясу головой, отгоняя эти образы. Настя соскучилась. Мне не стоит быть с ней грубым. Особенно при ее отце, хотя он мне не указ и в наши отношения никогда не лез. Умный мужик. Хотя мне кажется, что он был бы рад выдать за меня свою дочь. Вроде красивая и неглупая, но есть в ней что-то поверхностное, что бывает у детей богатых родителей, выросших в достатке и вседозволенности.

Меня-то уж отец держал в строгости. Пока был совсем пацаном, еще как-то баловал, компенсируя отсутствие матери. А потом и порол, когда совсем зарывался, и из дому выгнал, когда я в шестнадцать лет послал его к черту с его нравоучениями. Но принял без слов, когда спустя неделю скитаний по друзьям, а потом и по улице, вернулся домой. Прямо как мать…

Неприятный вкус во рту запиваю виски. Настя заказала какую-то сладкую белиберду, которую обычно пьет на вечеринках. Ее рука ложится на мои пальцы, и она шепчет о том, что папа сегодня слишком словоохотлив, а она хотела бы, чтобы он побыстрее заткнулся и уехал домой. Она мечтает опрокинуть меня на подушку и ….

Машинально улыбаюсь ей и вспоминаю, что моя подушка все еще хранит едва уловимый запах Иры, что-то свежее и летнее, будто цветочный луг после грозы.

И мне еще больше не хочется привозить туда Настю. Может, к ней поехать? Все-равно не отстанет. Да и ее шаловливые ручки под столом уже начинают пробуждать мой интерес.

Я машинально поднимаю глаза, чтобы посмотреть на движение в зале, и вижу ее глаза. Широко открытые, застывшие, словно льдинки. Она встает из-за столика, где сидит какой-то мужик. Еще одно мгновение смотрит на меня, уголок губ дергается низ, и она уходит так быстро, что едва не опрокидывает стул, вовремя подхваченный проходившим мимо официантом.

У меня в груди неприятно ноет. Я не ожидал, что она будет здесь. Наверняка, узнала, с кем я сижу. Ее побледневшее лицо до сих пор перед глазами. Мои руки начинают зудеть. Хочу взять телефон и объяснить ей.. Что ей объяснить? Что я трахаю Настю, когда не трахаю ее? Сама должна бы понимать, что у наших отношений есть только одна плоскость, и никто ничего никому не должен.

Однако мысль, что она вряд ли еще когда-нибудь согласится на встречу, неприятно бьет в виски, словно шарик от пинг-понга, ударяется снова и снова, не желая вылететь.

Извиняюсь и иду в мужской туалет. Набираю ее и думаю, что ей сказать. Тысячи слов приходят на ум, но я понимаю, что все это будет выглядеть как невнятное блеяние. По хр*ен, лишь бы взяла трубку. Когда услышу ее голос, пойму, что нужно, чтобы успокоить ее.

Но она упорно не отвечает. Трижды набираю ее и слушаю унылые гудки. При этом внутри словно образуется какая-то дыра, куда проваливаются все внутренности.

Обиделась, значит. Не хочет меня видеть. И слышать тоже не хочет. В ярости жму на отбой. Какого черта?! Что мне, баб мало? Вон одна уже сидит в мокрых трусиках, бери и пользуйся. Но я не хочу ее, я хочу видеть потрясенный взгляд, когда Ира кончает подо мной, хочу чувствовать, как сжимается вокруг меня, как льнет ко мне, словно весь мир рушится, и я единственный, кто не исчезнет.

Подобие рычания вырывается из груди, я в бешенстве ударяю о дверцу кабинки, и она с грохотом врезается в стену.

Как все чертовски запутанно! Почему нельзя обойтись без всех этих сцен? Ей со мной хорошо, я это знаю, мне с ней тоже. Я же не требую, чтобы она бросила своего мужа. Пусть спит с ним, мне по фигу. Да и спит ли вообще? Он целый день хмурый, по телефону с ней ругается. Ей бы кайф ловить, что сейчас может оттянуться в постели, а она из себя недотрогу корчит, словно девочка наивная.

Иду за столик и вижу, что в нашем полку прибыло. По-моему, это тот самый мужик, с которым она ужинала. Что за хр*ен такой? Солидно одет, дорого, вид лощеный, но глаза цепкие, взгляд прямой. Палец ему в рот не клади, руку откусит.

Она что, на два фронта работает? Спит еще с кем-то кроме меня? Яма внутри становится еще шире, засасывает остатки благоразумия.

Нет, надо взять себя в руки.

Здравствуйте, - протягиваю ему руку, он жмет крепко и быстро.

Сергей, это мой давний приятель, Михаил Петрович Лавров. Это один из моих директоров, Сергей Вронский. Михаил Петрович основал свое производство, когда уехал из родного города. Ну да не всем здесь везет, - мой босс улыбается с чувством легкого превосходства.

Это точно, Петрович, тезка, - беззлобно отвечает мужчина. Его лицо расслаблено и выражает довольство. - Зато девки меня всегда больше любили.

Что было, то было. Вот и Надя.., - Валентин Петрович осекся, извиняясь взглядом.

Да что уж там, десять лет прошло. А мне о ней иногда и поговорить не с кем.

Ты так вдовцом и ходишь?

Да я и не жалуюсь, - почему-то эту самодовольную ухмылку с его лица мне хочется стереть кулаком. Он что, действительно с Ирой крутит? И эта наивная пустоголовая с*чка спит со стариком? Кулаки сжимаются сами собой, и Настя бросает на меня удивленный взгляд.

Какими судьбами здесь?

Да приезжал с партнерами поговорить, нужно было на производство взглянуть, завтра уже уезжаю. А заодно решил городу помочь.

Как именно?

Вышла тут со мной на связь девочка одна. Из вашего управления городского, что-то там по социальной помощи. У вас в городе Дом престарелых закрывают, вот и ищут, кто бы помог деньгами. Тогда они смогли бы его содержать без помощи городского бюджета.

У меня что-то клокочет внутри. Ярость, наверное, смешанная с маленькой частичкой облегчения. Значит, она обзванивает всех, у кого водятся деньги, встречается с ними, выклянчивает, а мне ничего не сказала?

А ведь мы тоже, знаешь ли, в стороне не стоим, - отвечает мой босс. – Сергей вон вызвался от нашего имени благотворительностью заняться, одаренным детям помогаем.

Ну это дело нужное. У меня же фонд благотворительный, я уже давно в этом верчусь.

Молодец. Мы тоже немного покрепче на ноги встанем и займемся.

Остальной разговор я едва улавливаю. Наверное, ей было стыдно попросить. Мои обычные подружки не стеснялись клянчить для себя, а ей стыдно для других. Постепенно напряжение отпускает. Я даже слегка улыбаюсь.

Я тоже помню это чувство гордости, когда всего добивался сам. И добился! У отца ни разу ни на что не попросил. И он тоже сейчас вспоминает о моих успехах при встречах с приятелями, каждый раз подчеркивая, что он к ним не имеет никакого отношения. А она, видно, подумала, что если спит со мной, то упоминание о деньгах сравняет ее с остальными моими … Нет, она не шлюха. Ее нельзя к ним приравнивать. И что во мне все так взыграло? Нужно успокоиться и выпить еще виски. Настю сегодня домой отправлю. Завтра вставать в пять и лететь за тысячи километров в Китай. Хорошо, что она со мной не увязалась.

А Ира… С ней что-то придумаю.

Быстро бегает легконогая лань, но ягуар быстрее.

Глава 10

Последние три дня были для меня испытанием на прочность. Я делала все возможное, чтобы не рассыпаться, как ком сгоревшей бумаги. Такая же хрупкая, такая же прогоревшая насквозь. Только очертания и остались, а на самом деле это лишь пепел.

Мысли о поступке Вронского, о собственных действиях терзали меня и днем и ночью, терзают и до сих пор. Но больше ни одной слезинки не выкатилось из глаз. Все, что я могла сделать – переступить через это и идти дальше, забыв обо всем, как о страшном сне.

Весна пришла резко, как обычно в наших краях. Столбик термометра не опускался ниже пятнадцати градусов тепла. Сегодня мой выходной, и я решила провести его так, чтобы успокоиться самой и доставить удовольствие Жене. Я задумала завтрак в парке.

Из закромов кладовки я достала плетеную корзину, которой обычно пользовалась только на Пасху. Вместе в дочкой начали ее наполнять сэндвичами, фруктами, шоколадными батончиками. Все, что было бы нам в радость.

Мам, я хочу какао.

Тогда я сварю какао и мы отправимся на наш завтрак. А ты аккуратно сверни подстилку и положи в корзину.

Пока я варю какао, думаю о том, что было бы неплохо делать такие вылазки почаще. Природа всегда успокаивала меня. Как бы ни было тяжело, как бы сильно кошки не скребли на душе, я всегда оживала, когда просто гуляла среди деревьев, возле речки или по городской аллее. Будто древняя энергия, которую таила земля, вливалась в меня, подпитывала измученную душу.

Термос отправился в корзину, и мы с Женей выдвинулись в парк.

Зелень лужаек разбавило золото одуванчиков. Обожаю их. Дочка, визжа и смеясь, неслась впереди меня по этому пестрому океану. Я чувствовала свежий запах смятой травы, самый волшебный запах матушки-природы.

Женя выбрала место в тени раскидистой ивы. Мы устроились на подстилке и стали с жадностью поглощать сэндвичи, запивая их какао. На свежем воздухе любая еда вкуснее.

Я подумала о том, как было бы здорово сделать шашлыки, но тут же одернула себя. Влада мне по-прежнему не хотелось видеть больше, чем это было необходимо. Он до сих пор отсыпался. Иногда мне казалось, что мы с Женей у него на втором месте после работы, хотя я знала, что это не так. Просто приоритеты у мужчин и женщин разные, кто бы что ни говорил. Он никогда не вскакивал с кровати по утрам, зная, что ребенку необходимо готовить завтрак. Никогда не прекращал разговор по телефону, если она ходила по большому в памперс, и его нужно было срочно заменить. Природа словно обделила мужчин инстинктом, который заставлял женщин вздрагивать от малейшего звука их ребенка.

Все, наелась, - Женя откинулась навзничь на подстилке, довольно жмурясь.

Тогда немножко полежи и начинай собирать одуванчики.

Мы будем плести венок? – ее глаза загорелись.

Да.

Я уже отдохнула!

Она вскочила, и я рассмеялась, завидуя ее энергии. Только дети могут двигаться постоянно, без передышек, пока сон не свалит их с ног.

Легкий ветерок лениво играет моими волосами, и я искренне улыбаюсь, впервые за эти дни. Внутри все еще живо и болит, как открытая рана. Но теперь она начинает затягиваться.

Что мне делать с Владом? Не знаю. Иногда мне хочется, чтобы он все узнал, чтобы сам вынес приговор. И я приму его решение, каким бы оно ни было. Сначала мне было страшно, что я не вынесу груза финансовых обязательств. Моя зарплата госслужащего так смехотворно мала, что нам с Женей не хватит. Но всегда есть шанс подыскать более прибыльную работу.

Я недовольно хмурюсь. Теперь я рассматриваю наше будущее только с материальной точки зрения, и это неприятно, почти болезненно. Мне всегда была чужда меркантильность. Но сейчас я не думаю о любви или хотя бы о каком-то влечении, когда пытаюсь выяснить, что же делать со своей семьей.

Тонкие солнечные лучи пробиваются сквозь колышущуюся крону и слепят мне глаза. Я закрываю их, позволяя мыслям покинуть голову, и просто расслабляюсь. Женя кричит что-то о пчелах и муравьях, я слышу, как она носится вокруг меня, выбирая цветы на длинном стебле.

Где-то в ворохе нашей одежды звонит телефон. Что-то по работе? Обычно меня не дергают на выходных.

Достаю вибрирующий мобильный из кармана спортивной кофты и смотрю на дисплей.

Не может быть! Мое спокойствие разлетается вдребезги. Зачем он звонит? После стольких дней молчания… Смотрю и не знаю, как поступить. Первым моим порывом было выключить телефон, достать сим-карту и выбросить ее к чертовой матери. Но слишком много людей знали этот номер, и эти контакты были мне нужны. С другой стороны, я не сомневалась, что он будет звонить до тех пор, пока я не отвечу.

Неуверенными пальцами нажала на зеленую полоску.

Да, - голос тихий и спокойный. Я удивилась сама себе.

Привет, - его голос тоже тихий, но в нем столько эротизма, интимности, что меня бросает в жар.

Зачем звонишь?

Хочу тебя увидеть.

Я думала, что ты достаточно умный мужчина, чтобы понять, что больше это невозможно.

Почему?

Я ошибалась в себе. Но в отношении тебя как раз нет. Все получилось так, как я и предполагала. Все, кроме того, что мне это было… неприятно. Я не предвидела свою реакцию.

Это был всего лишь ужин.

Теперь меня не интересует, что это было. Я знаю только одно - все закончилось.

Ира, не лги себе.

Я как никогда откровенна. Мне больше это не нужно. И не звони.

Я нажала на отбой. Женя не слышала мой разговор. Она слишком далеко отбежала. И я была рада этому.

Никогда не думала, что один звук его голоса может творить со мной нечто невероятно. Словно внутри бушует буря, поднимая все чувства и эмоции, которые только-только улеглись по полочкам.

Женя подбежала с букетом одуванчиком, и я механически начала плести венок.

Когда-то моя мама научила меня этому. Мы часто с ней гуляли в городском саду. Тогда вместе с нами был отец. Почти всегда, на каждой прогулке. И это еще больше настраивало меня против Влада. Семья всегда должна быть вместе. Может быть, если бы мы следовали этому правилу, у меня никогда бы и не возникло это сосущее чувство одиночества.

Мои мысли опять вернулись в Вронскому. К тому дню, когда он приехал на рыбалку, чтобы просто увидеть меня, побыть со мной в присутствии дочери, не требуя больше ничего, не надеясь в тот момент на интимную ласку или откровенное признание. Почему Влад так не может? Наши чувства стерлись со временем, словно кожаный ремень, который носят, не снимая. Сначала он остается новым и красивым, потом приобретает мягкость и становится как никогда удобным. Но время идет, кожа стирается, лопается, тускнеет, и в конце концов, это просто давняя привычка к хорошо знакомой вещи.

Почему мне так не везет с мужчинами? Почему я требую от них или слишком многого, или, наоборот, слишком малого.

Мое сердце сжалось, затрепетало, словно птица, пойманная в ловушку. Но потом какая-то незримая дверца, ведущая к нему, захлопнулась с громким стуком. Никого больше туда не пущу. Просто не выдержу еще один раз…

Мы вернулись к обеду, слегка загоревшие и разрумянившиеся.

Моя задумчивость заставила Влада быть более чутким, чем обычно.

Я проспал что-то интересное?

Мы с мамой позавтракали в парке и потом плели венки из одуванчиков.

И где же они?

Мы бросили их в речку. Наверное, сейчас их уже одели русалки.

Ты видела русалок?

Нет, но я видела рыбаков.

А они ловили русалок?

Нет, папа, какой ты глупый, - Женин смех звенел, как колокольчик. – Их никто не может поймать. Они сами решают, кому можно показаться, а кому нет.

И кто же их видит?

Только те, кто потом в них влюбляется.

Интересно. А почему так?

Потому что русалки очень уязвимые, их легко обидеть. Они долго скрываются. И только влюбленному мужчине могут показаться из воды. Он не обидит.

В Доме престарелых пахло старостью и смертью. Этот запах перебивал все остальные – вонь немытого тела, затхлой одежды, не меняного неделями белья. Кожа пожилых больше не источает того поразительного аромата, который привлекает людей противоположного пола друг к другу. И этого не может изменить ни душистое мыло, ни тяжелые духи вроде «Красной Москвы» или «Ландыша».

Я приехала сюда, чтобы оценить сумму, которую потребуется вкладывать ежемесячно для обеспечения достойного уровня жизни. И сейчас, стоя посреди небольшого холла, я едва сдерживаю гнев и отвращение.

Жирная тетка из обслуживающего персонала мерно плыла по коридору со стопкой серого белья. Я не знала, свежее оно или нет. Судя по тому, что было аккуратно сложено, его выстирали и погладили. Но этот непонятный цвет …

Мария Прокофьевна, голубушка, поменяй мне постельное, - тощий старичок высунулся из комнаты и пытался привлечь внимание этой дамы.

Вам позавчера меняли, - рявкнула она, даже не обернувшись.

Я испачкал, - слабо возразил старик, явно стесняясь продолжать, как именно это произошло.

Надо быть аккуратнее, - как отрезала Мария Прокофьевна и завернула за угол.

Старик съежился и приобрел совершенно жалкий вид. Его голова понуро опустилась, он глубоко вздохнул и вернулся в свою комнату.

Ко мне подошла какая-то женщина лет пятидесяти пяти, маленькая, сухая, подобранная, словно пружина.

Что вам надо? Вы к кому-то пришли?

Да. К директору.

По коридору налево.

Мои шаги приглушает старый потертый линолеум. Какой был на нем рисунок, разглядеть абсолютно нереально. В вестибюле две старушки попытались открыть форточку, но маленькая женщина, указавшая мне дорогу, рявкнула на них.

Не трогайте!

Но ведь душно.

Хотите, чтобы рама рассыпалась? Тогда без окна вообще останемся. Дерево трухлявое, держится только на краске.

Старушки покорно отошли от окна и направились к выходу. Если это помещение еще и не проветривать, то характерный запах может любого прежде времени загнать в могилу.

Кабинет директора был небольшим и почти таким же убогим, как и все заведение.

Стол, стулья и шкафы для документов наверняка были вдвое меня старше. Их делали еще при Союзе, и с тех пор никто и не подумал о том, чтобы их заменить.

Женщина со взбитыми волосами каштанового цвета и огромными очками на пол-лица посмотрела на меня сурово и раздраженно.

Здравствуйте. Я из управления. Людмила Владимировна вам звонила.

Да, здравствуйте, - ее голос был усталым и хрипловатым.

У вас тут… ужас прямо какой-то.

Что вы имеет в виду?

Персонал грубый, все держится на честном слове.

Все держится на голом энтузиазме, - перебила она.

Если нет денег на какие-то новшества, то хотя бы персонал можно было бы поменять. Только что видела, как одна дама унизила старика ни за что ни про что.

Вы случайно не из полиции нравов? - женщина иронично скривила губы. – Здесь такие зарплаты, что я вообще удивляюсь, как можно за эти деньги работать. Так что хорошо, что не самообслуживание.

Как раз по этому поводу я и пришла. Мне посчастливилось найти нескольких спонсоров. И я должна точно знать, о каких суммах пойдет речь, чтобы это место не просто работало дальше, но и было достойным приютом для стариков.

Директор Дома престарелых уставилась на меня сквозь толщу стекол. Мне почудилось удивление в ее взгляде.

Вы знаете, сколько сейчас нам выделяют из городского бюджета?

Да.

Удвойте эту сумму и не ошибетесь.

Мне нужно обоснованное решение по каждой цифре. Поймите, если частный спонсор решится на финансирование, он потребует отчета за каждую монету.

Я понимаю. Но здесь все скоро развалится, как карточный домик. Настоящего ремонта это здание ни разу не видело. Только косметический к годовщине победы. Кровати, на которых спят старики, провисают почти до пола. Мы не можем сделать им нормальную беседку или поставить новые лавочки. Даже те деревца и цветы, что растут у входа на клумбе, их личная инициатива и собственные средства. Мы просто поддерживаем их существование, о благоустройстве речи не было уже десятки лет.

Я понимаю. Может быть, есть смысл составить смету, учитывая все предложения? Сомневаюсь ,что здесь сразу все переменится, но хотя бы поэтапно…

Вы и вправду верите, что это возможно? – скептически проскрипела она.

Я на это надеюсь.

Что же, мы с бухгалтером сделаем это, скажем, через неделю. Вас устроит?

Вполне.

Катюша, сделай мне справочку о доходах.

Зачем это тебе, Влад?

Миловидное личико бухгалтера повернулось ко мне. Она строит мне глазки или это ее обычная манера поведения? Никогда не мог разобрать.

Очень хочу видеть на бумаге, насколько больше я теперь получаю.

Вряд ли ты заметишь большую разницу, - хихикает она. – У тебя новая зарплата всего дважды была. В справке твои доходы будут выглядеть все еще скромными.

Ну, не такими уж и скромными, - я улыбаюсь, думая, что вполне хватит на то, что задумал.

Но тщеславие потешить не смогут.

Я не из тех мужчин, которым нужно тешить свое тщеславие, Катюша.

Что, никогда не любуешься собой в зеркале?

Нет, только когда разглядываю новый порез на подбородке.

И не испытываешь прилива сил, когда с тобой заигрывают хорошенькие женщины?

Катя хлопает ресницами. Ее флирт безобидный. Возможно, я бы поддержал его просто, чтобы доставить ей удовольствие, но сейчас все мои мысли заняты Ирой. Ее тусклый взгляд не дает мне покоя. Словно что-то погасло внутри. И она больше не греет меня так, как это было раньше. Ее уютное, такое знакомое тепло исчезло вместе с живыми искрами в глазах.

Кому это тут требуется прилив сил?

Сергей заходит в бухгалтерию с папкой в руке и улыбается Кате. Она мгновенно тает под его взглядом. Ничего удивительного. Обычно именно такая реакция сопровождает моего босса.

Никому не требуется, - я улыбаюсь, наблюдая за тем, как Катя отчаянно старается произвести впечатление на Сергея, незаметно выпячивая свою внушительную грудь.

Владу требуется только справка о доходах, - воркует она, не отводя взгляда от Сергея.

Зачем? Кредит собираешься брать? - он вопросительно смотрит на меня.

Да, хочу сделать основательную покупку.

И что будешь покупать?

Хочу дом. В нашей квартире нам стало слишком тесно. Пора расширяться.

Пополнение в семействе? - встрепенулась Катя. Сплетни и подробности личной жизни в женском коллективе – важнейшая и неотъемлемая часть работы. Сергей роняет папку, которую, видимо, положил на самый край стола. Медленно наклоняется и поднимает рассыпавшиеся документы.

Любопытство тебя сгубит, Катерина, - я улыбаюсь, хотя искренне надеюсь, что в новом доме Ира захочет родить и воспитать еще одного ребенка. – И о таких вещах не спрашивают.

Это еще почему?

Потому что это дело личное.

Она ставит штамп на бумагу с цифрами и отдает ее мне, чтобы я еще поставил печать у генерального.

Сергей как-то пристально смотрит на меня, будто чем-то встревожен. Больше не улыбается и не шутит с Катей. Даже если он думает, что моя жена беременна, это ж не мне в декрет уходить. Или считает, что на этой должности мне не продержаться долго? Переживает, что не смогу выплатить кредит?

Надеюсь, что начальство мною довольно, - улыбаюсь я, глядя в его глаза. – А то мне несдобровать.

Он лишь делает неопределенный жест рукой и говорит, что генеральный сейчас на обеде и будет только к двум.

Ира готовит мне ужин. Сама она с Женей уже поела, но с некоторых пор опять встречает меня после работы, как обычно, накрытым столом. Мне это в радость. Значит, все у нас налаживается. Я не знал, как к ней подступиться, что делать, а чего, наоборот, не делать. Она стала для меня минным полем. И я не могу понять, что именно ее расстроит в следующий раз.

Она подвинула мне какой-то вкусный салат. Я на мгновение забыл о том, что хотел ей сообщить, наслаждаясь блюдом. Она всегда чудесно готовила, даже в то время, когда мы только встречались. Гораздо лучше моей матери. Но этот факт я хранил в секрете, чтобы мама не обиделась на меня. Она всегда хвасталась перед подругами тем, что в детстве я никогда не привередничал относительно еды, и объясняла это своими выдающимися кулинарными способностями.

Кофе?

Да. Присядь со мной.

Она отвернулась к плите с абсолютно бесстрастным лицом. Сняла турку со свежезаваренным кофе, добавила в чашку сахар и размешала. Поставила передо мной и села рядом, положив руки на стол.

Ира, я хочу, чтобы наша жизнь изменилась к лучшему.

Она молча смотрела на меня, все с тем же непроницаемым выражением. Ее брови не поднялись заинтересованно, с губ не слетел нетерпеливый вопрос. Только глаз она больше не отводила.

Я хочу взять ссуду и купить нам дом.

Вот теперь зрачки расширились, губы приоткрылись, и она тихо выдохнула.

Что ты скажешь? Ты всегда мечтала о своем доме. Я решил, почему бы не сейчас? Женя уже большая, ей нужна полноценная комната, тем более, она на следующий год пойдет в школу. Нужно будет ставить стол и стул, полки, найти место под компьютер, ее личный шкаф. Здесь, в нашей квартирке, это не выйдет. А вот дом – другое дело. Станет свободнее, сможем завести собаку, как Женя мечтает. Ты клумбы свои разобьешь у калитки.

Ира смотрит так, словно до глубины души поражена моими словами. Ее дыхание стало чуть чаще, пальцы затрепетали и в конце концов сомкнулись на моей кружке, которую я отставил от себя, допив кофе.

Почему сейчас?

Зарплата позволяет сделать это без особых лишений для нашего бюджета.

И это единственная причина?

Ее взгляд словно пронзает насквозь. Она знает, что дело не только в деньгах.

Мы могли бы попробовать начать сначала. Новое место, новые надежды.

Я не уверена, что это получиться.

Она качает головой и прячет от меня глаза. Это словно приговор. Она не хочет никакого будущего со мной. Она намеренно не желает перемен, чтобы не быть связанной.

Что-то дрогнуло во мне и взорвалось, выплескиваясь наружу.

Ты хочешь уйти? – я знаю, что мой голос звучит зло и резко, хотя я пытаюсь не повышать его, чтобы Женя не услышала.

Ты хочешь, чтобы я ушла? – ее голос такой же жесткий.

Не увиливай от ответа.

Да, я думаю об этом, - она выплюнула эти слова, смотря мне прямо в глаза.

Так чего же ты ждешь?

Как только я понял, что сказал, вздрогнул всем телом. Я бы хотел собрать все эти звуки, объединившиеся в ужасную фразу, но слова – самое страшное оружие, самое беспощадной наказание, обоюдоострый меч.

Я видел, что ранил ее, но и самому было до чертиков страшно, что она сейчас поднимется и пойдет собирать чемоданы. Я хотел, чтобы она была со мной всегда, я готовился купить дом, чтобы все наладить. А какие-то мелочные, глупые слова разрушали все мои планы.

Ира выпрямилась, ее пальцы отпустили кружку и спокойно легли на стол. Я испугался не на шутку.

Я уйду.

Нет.

Да.

Я не хотел этого. Не хочу. Это вырвалось случайно.

Нет, не случайно. Мы оба знаем, что все в нашей жизни идет наперекосяк. Слишком многое утеряно, чтобы мы жили так, как раньше.

Ира, не руби с плеча. Куда ты пойдешь? Женя не поймет…

Женя…

Она осеклась и отвела взгляд. Если бы она была мужчиной, на ее скулах сейчас играли бы желваки. Напряжение сковало ее лицо, превратив в маску.

Я ухватился за эту ниточку. Женя была единственным звеном, по-настоящему соединяющим нас. И этой связи не прервать никогда.

Женя достойна того, чтобы иметь хорошую, полноценную семью. Мы неплохие родители, мы многое можем дать ей. И я надеюсь, что она напомнит нам, почему вышло так, что мы решили завести ребенка, совместно заботиться о нем, почему сделали такой важный шаг.

Ира смотрит на меня, как загнанное животное. Неужели я настолько ей неприятен? Неужели она чувствует отвращение?

Мы не сможем, Влад.

Сможем. Если тебе некомфортно рядом со мной, то скажи, в чем дело? В чем причина?

Мы потеряли что-то важное. Я сильно сомневаюсь, что это можно вновь обрести.

Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была рядом, чтобы вы с Женей были рядом.

Она качает головой, словно сомневается в моих словах.

Я беру ее руки в свои. Такие маленькие, холодные. Она – моя семья. Я понял это очень давно, как только узнал ее немного поближе. Рядом с такой женщиной чувствуешь себя дома вне зависимости от того, где находишься.

Я не хочу никаких перемен. Пусть все остается так, как есть. Не надо дома.

У меня возникает чувство, что она оставляет отходные пути, не дает мне никаких гарантий, но пока и не лишает надежды. Если я стану давить, она сорвется, как рыба с крючка.

Хорошо. Пусть будет по-твоему. А сейчас укладывай Женю спать.

Этой ночью я пришел в нашу постель, пришел к ней. Она не отказала, но и не приветствовала мое возвращение на супружеское ложе. Сдержать себя я не смог.

Упивался ее податливым телом, ее гладкой кожей, пахнущей гелем для душа. Она была холодна и почти не отвечала на поцелуи. Но я знал, что скоро все вернутся на круги своя. Эта манящая плоть, сладкая, как персик, эти восхитительные глаза, закрытые сейчас, - все, что мне нужно в жизни. Единственная женщина, которую я полюбил. Она успокоится и мы будем жить, как жили. Возможно, вскоре я опять увижу в темноте нашей спальни возбужденный блеск ее глаз.

В магазине после шести вечера полно народа. Все после работы стремятся побыстрее скупиться и попасть, наконец, домой. И я в том числе. Устала, как собака. Кто-то толкнул меня тележкой и даже не извинился. Но сил злиться уже нет.

Ноги ноют от высоких шпилек. Влад все-таки купил мне новые туфли. Теперь от неразношенной обуви появились еще и мозоли. Зато туфли действительно классные.

Я иду к кассе, пробиваю покупки, и ручки тяжелого пакета впиваются в пальцы.

На улице начинает сереть. Но воздух по-весеннему свеж. Медленно иду к дому, перебирая в уме список дел на завтра. Перекладываю пакет в другую руки и морщусь от боли в затекших пальцах. Вдруг тяжесть исчезает и я чувствую, как ношу выхватывают из рук. Первая мысль – грабят! Резко оборачиваюсь и упиваюсь взглядом в темно-серый костюм и белоснежную рубашку.

Медленно поднимаю взгляд вверх, по смуглой шее, волевому подбородку, четко очерченным губам к пронзительным бирюзовым глазам.

Ну, здравствуй.

Вронский возвышается надо мной, смотрит хмуро и цепко.

Что тебе нужно?

Поговорить.

Я уже сказала, время разговоров закончилось. Время для чего бы то ни было закончилось.

Я так не считаю.

Пытаюсь забрать у него пакет, но безрезультатно.

Если не хочешь устраивать сцен на улице, пойдем в машину.

Не буду я с тобой ни о чем говорить. Отдавай пакет и вали на все четыре стороны.

Я понимаю, что груба с ним. Но мне до сих пор невыносимо быть рядом, вдыхать запах его туалетной воды и четко чувствовать его особый, ни с чем не сравнимый аромат. Я, как могла, пыталась пережить все, что случилось из-за моей наивности. Но стоило ему появится, как боль и стыд нахлынула с новой силой.

Он молча развернулся и пошел к машине, припаркованной в уже привычном месте возле сквера. Я подумываю плюнуть на покупки и зашагать домой, но это глупо. В конце концов, я потратила свои деньги! И я не боюсь его!

Медленно плетусь следом. Когда сажусь в машину, нарочно сильно хлопаю дверью.

Что тебе нужно? – мой голос звучит устало.

Есть что-то, чего ты мне не сказала?

Только то, что ты последний придурок.

Ира, не играй со мной.

Нет ни малейшего желания.

Ты беременна?

У меня отвисла челюсть. Что? Бред какой-то. Долго не могу подобрать нужные слова, наружу рвется нервный смех, но я сдерживаюсь.

Откуда такая информация?

Так это правда?

Нет.

Не лги мне. Твой муж намекнул, что в вашей семье на горизонте серьезные изменения. Ты беременна от меня?

Нет.

Ира, - он поворачивается, на его лице читается злость и смятение. В голосе угроза.

Ни от кого я не беременна.

Не скрывай. Если у тебя будет от меня ребенок…

То что? – я начинаю злиться. Наши отношения изначально никого ни к чему серьезному не обязывали. И даже если бы я забеременела, то его это не должно волновать. Только мои проблемы, как дальше поступать, как объяснять это мужу и сохранять ли ребенка вообще. – Я замужем, Сергей, мне это не нужно. И тебе тоже. Зачем об этом волноваться? Зачем ты вообще приехал? Мы уже взяли друг от друга то, в чем нуждались. Пора разойтись, как в море корабли.

Ты сделала аборт? – его голос внезапно охрип.

О чем ты? Я не была беременной, со мной все хорошо, можешь не переживать.

С*ка! – он встряхивает меня, словно куклу. – Говори мне правду! Хочешь выдать моего ребенка за ребенка своего мужа?

Пошел к черту! – я кричу на него, выплескивая всю свою обиду. – Пошел к черту! Оставь меня! И больше не смей прикасаться, понял? У нас больше нет ничего общего! Между нами все кончено!

Хватаю пакет и выскакиваю на улицу. Дурацкие каблуки мешают мне пуститься со всех ног к дому. Поэтому я просто семеню, насколько позволяет узкая юбка.

Влад не бросил эту затею? Так вот почему пришел ко мне вчера ночью? Дом, второй ребенок. Хочет связать меня по рукам и ногам? Да что с этими мужчинами такое? Словно захватчики. И как ему хватило наглости растрезвонить об этом всему свету, даже не зная, получит ли он мое согласие или нет?!

Сергей тоже хорош. Корчит из себя оскорбленную невинность. Это не я тр*хала всех подряд, не заботясь в тот момент о последствиях, не я теперь выгляжу полной дурой, вдруг вспомнив, что от того, чем мы занимались, бывают дети. И не я пытаюсь выставить себя потерпевшей стороной, несправедливо обманутой любовником.

Злость предала мне силы и энергичной походкой дохожу до дома, даже не морщась от боли..

Грохот сердца наполняет уши. Ничего не слышу, кроме оглушительных ударов. Руки впились в руль мертвой хваткой. У меня есть подозрение, что если я его отпущу, то завалюсь на бок, как мешок с дерьмом, потому что голова кружится, словно я сижу на бешенной, мать его, карусели.

Она сказала, что это не моя забота. Что мне это не надо и ей тоже. Ее голос эхом отдавался в моей голове, постепенно меняясь, преображаясь в голос другой женщины.

Первой и единственной, кому я смог доверится в своей жизни, причем абсолютно зря.

Она говорила, что любит меня, и я ей верил. Я поверил женщине впервые за долгие годы, пренебрег словами отца. А он предупреждал меня, что коварство у них в крови. И этого не изменит ничто и никогда. Я знал это, видел с самого детства. Но не смог противостоять глупой, наивной вере в любовь.

Она в мгновение ока сбросила маску, которую так удачно носила. Лицо было надменным, рот кривился от злости.

Кому нужен ребенок? Тебе? Молоко на губах не обсохло! Ни кола, ни двора. Хотя нет, ты же у папочки на попечении. Он у тебя богатенький Буратино. Да только тебе ничего из этого не перепадает. С чего это вдруг мне считать, что у ребенка будет нормальное будущее?

Лиза, заткнись и послушай…

Заткнуться? Да ты обломишься..

Я сказал, заткнись! Все решаемо. Я устраиваюсь на работу через месяц. Собеседование уже прошел, осталось только выпускные экзамены сдать и получить диплом. Без этого меня не примут.

Не буду я шляться по съемным квартирам и спать в блохастых чужих постелях?

Мы снимем нормальное жилье.

Вот были бы нормальные условия, тогда и о детях можно разговаривать.

Что ты задумала, дура?

Я до сих пор помню, как схватил ее тогда за плечи, как тряс, словно пытался выбить всю глупость из этой хорошенькой головки. Но она лишь холодно улыбнулась, нагло глядя мне в лицо.

Не смей! – я орал во всю силу своих легких.

А ты мне не указ, - она издевательски усмехалась. И тогда я не сдержался. Ударил наотмашь. Ее голова откинулась в сторону, волосы рассыпались по лицу. Когда она медленно повернулась, чтобы вновь посмотреть на меня, я понял, что вопрос решен.

Твоему ублюдку не жить. Я не дам тебе попортить себе жизнь.

Яд этих слов я до сих пор ощущаю в теле. Дрянь! Она сделала аборт на следующий день. Я разбил в своей комнате все, что только мог. Отец насилу успокоил меня, накачав водкой до отказа. Сказал, что все они шлюхи. Что по-другому не бывает. Сказал, что если бы позволял мне жить так, как живут большинство мажоров, то сейчас у меня на шее висела бы стерва-жена, которая ценила бы во мне только размер кошелька, и если повезет, еще и размер члена.

Мне казалось, что он тогда говорил не обо мне. Наверное, так оно и было.

Но сейчас прошлое словно просочилось в настоящее. Гнев и боль, чувства, которые я не испытывал с юности, снова завладели мной. Все эти годы, в течении которых я умело и успешно строил свою жизнь, несли лишь привкус легкости и радостной истомы, которые после себя оставляли женщины, ненадолго заглянувшие в мою жизнь, согревавшие мою постель. Я позволял им это, но строго соблюдал дистанцию.

С кем-то отношения длились несколько месяцев, пока ни к чему не обязывающий секс вдруг не начинал претендовать на большее. С кем-то всего одну ночь. И таких ночей было огромное множество.

Ира стала чем-то новым. Было в ней неуловимое ощущение искренности, словно голой в моей постели она была не только телом, но и душой. И я упивался этим, как вампир кровью девственницы.

Но она смогла ударить больно, будто смогла нащупать старую рану.

Значит, не хотела моего ребенка. Беременна ли? Не знаю. Но если это так и эта с*ка решит выдать моего ребенка за ребенка своего мужа, сотру ее в порошок. И плевать я хотел на все. Чтобы невинный малыш терпел издевательства, неприязнь и насмешки…

О чем я думаю? Она хорошая мать. Никогда не позволит так обходиться со своей плотью и кровью. А если Влад узнает? О да, он узнает, мы с ним ни капли не похожи.

Мысли, словно пчелиный рой, гудят в моей голове. И сквозь мелькающие образы я вижу ее глаза. Голубые, холодные, сверкающие гневом и разящие презрением. А в их глубине, на самом дне, туда, куда она никого не пускает, затаилось что-то… И это что-то не дает мне покоя. Я снова и снова мысленно всматриваюсь в эти небесные омуты, будто ищу ответы, которые она так мне и не дала.

Глава 11

Калейдоскоп дней мелькает так быстро, что у меня кружится голова. Цвета почти не меняются, просто чередуются один за другим, но больше не надоедают.

Утром серый. Всегда серый, несмотря на то, светит ли ярко солнце или идет дождь. Я с трудом открываю глаза, будто закрыла их пять минут назад. Без всякой радости встречаю новый день, который дается мне тяжело. Готовлю завтрак, отвожу Женю в садик, бегу на работу.

Днем – лиловый. Я немного оживаю, но это словно катиться по накатанной, а не действовать по собственному желанию, используя силы и энергию. Дела занимают меня, отвлекают, но не захватывают. Я иногда борюсь с рассеянностью, пытаясь не написать какую-то глупость в документах. Руки опускаются сами по себе, слабеют, вянут. Но я даю себе встряску и продолжаю движение, словно заведенная игрушка моей дочери.

К вечеру завод заканчивается. Темно-синие сумерки заставляют меня зябнуть, несмотря на теплые весенние вечера. И ветер кажется ледяным, пока я добираюсь в небольшую квартирку, которую зову своим домом. Готовлю ужин, механически занимаюсь домашними делами, почти усыпаю в ванной.

Но ночью меняется все. Тоскливо-голубая дымка дремоты охватывает уставшее тело, иногда баюкая, иногда жестко сбрасывая в сон, словно парашютиста с высоты в полторы тысячи метров. Резкие пурпурные блики заставляют тело вздрагивать, нервными движениями мышц отзываются на полузабытые, полувымышленные образы. А когда узнавание приходит, я погружаюсь в греховно-красный.

На коже вновь ощущаю горячие, ищущие губы, твердые и не знающие пощады. Настойчивые крепкие руки ведут меня к самому краю, удерживают, снова подталкивают. И тело узнает движения другого тела, мощного, властного, прекрасного. И когда я встречаю взгляд бирюзовых глаз, срываюсь с обрыва в бездну и лечу. Лечу, словно птица в сине-зеленую пучину, не боясь разбиться, не желая прерывать полет.

Вот почему я так не люблю серое утро.

Теперь в моей телефонной книге один номер находится в черном списке. Никогда не думала, что эта функция мне пригодится. Хотя проку от нее тоже немного. Сергей пытался связаться со мной по нескольким «левым» номерам. Я его не слушала. Никогда не думала, что он окажется таким сумасшедшим.

Однако два дня назад звонки резко прекратились. Я вздохнула с облегчением. Но ненадолго.

Влад объявил, что мы приглашены на вечеринку в честь Дня рождения шефа.

Загородный ресторан, суббота. Нужно купить подарок. Хотя никогда не знаешь, что подарить богатому человеку, у которого и так все есть, я все же решила рискнуть.

Денег у нас было немного, но мой выбор пол на сборник статей и воспоминаний о Стиве Джобсе, его вкладе в развитие современных технологий и умении раскручивать любой бизнес. Книга в толстом качественном переплете должна показаться интересной тому, кто работал в компьютерной сфере.

Сказать, что я не хотела ехать – ничего не сказать. Я знала, что там встречу Вронского, но избегать его вечно не могла, пока мой муж работает под его началом.

К торжеству покупаем Владу новую рубашку и галстук, мне – платье-футляр темно-синего цвета.

Все еще не средний класс, но почти близки к этому.

Пока едем к ресторану, я разглядываю красивые дома. Двух или трехэтажные, отделанные красным декоративным кирпичом, диким камнем, деревом. Стройные ряды елей и карликовых туй словно вышколенные стражи охраняют подъезды к воротам, зеленые газоны настолько ровные, что мне кажется, их стригли вручную ножницами.

Может быть, и мы будем жить в таком доме однажды, - тихо шепчет мне Влад.

Может быть, - отвечаю я. Да, это было моей мечтой. Но пока она неосуществима. Даже если муж возьмет кредит, денег на такой дом не хватит. Да и не хочу я этого сейчас.

Мы можем купить что-то поскромнее, - словно угадывая мои мысли, говорит Влад.

Я все еще не решила, - отвечаю я.

Хотя сама фантазия выйти рано утром на крыльцо и вдохнуть аромат роз и фиалок будоражит мне душу. Я очень хочу свой дом. Но не знаю, как буду жить там с Владом. Возможно, это место станет моей отдушиной. И обставляя по своему вкусу комнаты, обустраивая маленький дворик, я смогу забыть и о нелюбимом муже, и о том, что полюбила жестокого эгоиста. В конце концов, не я первая буду жить с мужчиной, к которому не испытываю страсти. Как я говорила себе в самом начале, рано или поздно это проходит, остаются лишь дружеские чувства, понимание, поддержка, доверие. С последним уже возникли проблемы, но как раз по моей вине.

Я глубоко вдыхаю, отгоняя образ небольшого одноэтажного кирпичного домика с черепичной крышей и клумбами перед калиткой. Может быть, когда больше не буду бояться своей судьбы, я решусь на это.

Ресторан больше похож на чью-то загородную виллу. Монументальное строение с арками и фонтанами окружено небольшим парком. Тенистые аллеи из лип и кленов тянутся в разные стороны, словно нити паутины. Густая трава ковром расстелилась на площади примерно десять гектар вокруг ресторана. Несколько беседок могли служить пристанищем как для уютной компании, так и для целой свадьбы.

Я выхожу из такси и поправляю жакет, наброшенный на плечи. Каблук застревает между расщелиной в плитке, и я со злорадством думаю, что даже здесь не все такое идеальное, как мне показалось. Это успокаивает, и я вхожу в огромный холл, держа Влада под руку.

Большинство гостей уже там. Нарядная толпа производит негромкое монотонное жужжание, словно пчелиный рой. Громко разговаривать - признак дурного тона. Поэтому мужчины в дорогих костюмах и их жены или любовницы в нарядах от кого-то знаменитого снисходительно, как бы нехотя отвечают на вопросы собеседников. Мне почему-то кажется, что каждый из них считает себя выше по статусу, умнее и богаче, чем все остальные.

Мне не нравится это сборище. Но терпеть – обычная женская доля, мне не привыкать.

Нацепив на лицо учтивую улыбку, мы приближаемся к имениннику.

Валентин Петрович рядом с дочерью. Смотреть на нее мне вовсе не хочется, но из-за того, что именинник был вдовцом, обязанности хозяйки выполняет Настя. Если бы проигнорировала ее, то поступила бы невежливо. Хотя видеть ее, такую красивую, сияющую, в блестящем черном платье, было просто невыносимо.

С Днем рождения, - Влад по жмет руку большому боссу.

Желаю вам здоровья и успехов в делах, надеюсь, подарок понравится, - я передаю упакованную книгу и спешу отойти, пропуская следующих за нами гостей.

Мраморный пол, словно зеркало, отражает нарядные силуэты. Мы плывем среди этой толпы, изредка останавливаясь возле какой-нибудь пары. Влад перебрасывается ничего не значащими фразами, и мы дрейфуем дальше.

Как бы я себя не настраивала, все же не смогла сдержаться. Мои глаза ищут его в толпе, против моей воли останавливаются на каждой высокой темноволосой фигуре, но я не вижу Вронского.

Все поджилки трясутся перед этой встречей, хотя внешне я – само спокойствие и непоколебимость.

Как Хомутов держится, словно он император, - слышу я за спиной.

А он и есть император. Отгрохал такую империю. Теперь это лакомый кусочек.

Не для твоего мужа, дорогая, - язвительно замечает первая женщина. Подруга фыркает и отвечает:

Это мы еще посмотрим.

Сзади меня стоят две дамы под пятьдесят. Одеты элегантно и дорого. В ушах и на пальцах сверкают бриллианты. Прически идеально уложены. Холеные жены кого-то из высшего руководящего состава.

Ярик еще надеется, между прочим.

А что, у него есть какой-то повод?

Хомутову сегодня шестьдесят. Он уже давно не тот. Да и здоровье его подводит. Он определится с приемником.

И что заставляет тебя думать, что он назовет имя твоего мужа?

Потому что мой муж его первый заместитель.

У него есть дочь.

Сопливая малявка еще не доросла до управления компанией.

Ты кое-что забываешь, дорогая. Ну это и понятно, возраст.

Вторая дама фыркает.

Между прочим, я всего на год старше тебя.

Его дочь неровно дышит к Вронскому, это общеизвестно. И Хомутов спит и видит его своим зятем.

Я вздрагиваю. Мои догадки были верными. Вронский не зря ухлестывает за дочкой генерального. И на ужин они собираются вместе, почти как семья.

Он не тот человек, который смог бы рискнуть всем ради обычной женщины среднего возраста с ребенком.

Тогда чего же его не видно? Где он, будущий зять? Почему не стоит рядом со своей невестой?

Я задаюсь тем же вопросом. Значит, его действительно еще нет на приеме. Что-то случилось? Поссорились? Он умный мужчина, не стал бы рисковать карьерой.

Легок на помине, - произносит женщина за моей спиной.

Я непроизвольно поворачиваю голову ко входу.

Высокий, статный, он заходит в холл, словно является владельцем этого заведения. С огромным букетом темно-красных роз и коробкой в праздничной упаковке он подходит к отцу и дочери, не сводя улыбающихся, слегка насмешливых глаз с этой пары.

Мое сердце делает кульбит и замирает.

Он пожимает руку Хомутову, что-то говорит ему, вручая подарки, и целует Настю. Крепко и быстро, как целуют свою девушку или жену, не стесняясь присутствия ее родителей.

Я закрываю глаза и понимаю, что не дышала все это время. Затаилась, словно подсматривала момент семейной идиллии.

Нас приглашают за стол. Банкетный зал невероятно роскошен. Цвета слоновой кости с золотой отделкой. Белоснежные скатерти на столах, украшенных живыми цветами. Столовые приборы из серебра.

Нет, это далеко не наш уровень. И если честно, я не стремлюсь к этому. Есть что-то давящее в атмосфере богатства.

Наш столик довольно далеко от главного. Меня это устраивает. Там, рядом с Настей, сидит Вронский. Он мило улыбается ей и говорит что-то, склонившись к ее хорошенькой головке.

Мне кусок не лезет в горло, хотя такой еды я еще не пробовала никогда. Официанты порхают, как бабочки. Бокалы постоянно наполнены. Дорогой коньяк пахнет, словно изысканная туалетная вода –я улавливаю десятки оттенков запаха и вкуса.

Тосты в честь именинника звучат пафосно. Некоторые говорят просто, но искренне, но таких меньшинство.

Спустя час я начинаю чувствовать легкое головокружение. Перепила? Не может быть, я растягивала чудесный напиток, цедила по каплям. Меня начинает трясти, словно в лихорадке.

Ира, ты вся красная, - говорит Влад.

Что-то нехорошо, - отвечаю я. В голове шумит. – Пойду, пройдусь.

Несколько пар поднялись, чтобы потанцевать под легкий блюз в исполнении квартета, и я вышла из-за стола вместе с ними. Движение гостей позволяет мне незамеченной покинуть зал.

Меня шатает, словно пьяную. Я решаю выйти на свежий воздух. Алкоголь? Давление? Скорее всего последнее.

Липы уже готовятся расцвести и одурманить сладким запахом широкую аллею. Мои шаги почти неслышны. Я ступаю аккуратно и медленно, потому что боюсь упасть. На минутку прислоняюсь к шершавому стволу, пытаясь сохранить равновесие и иду дальше.

Нервы! Вот из-за чего мне так плохо. Когда-то нечто похожее случилось со мной после того, как папа перенес сердечный приступ. Я ехала вместе с ним и мамой в скорой, ждала под реанимацией, успокаивая маму. Потом отвезла ее домой и расклеилась под своим подъездом.

Я и не замечала, что была напряжена до предела, стараясь не рассыпаться на части на этом проклятом приеме, держать себя холодно и отстраненно. А на самом деле боялась. Боялась увидеть его еще раз, встретится с его глазами, услышать низкий голос.

Здание ресторана почти скрылось за зеленью пышных крон. Влад будет меня искать. Ну, ничего, лучше здесь, пока никто не видит, отойти немного и свеженькой вернуться к остальным гостям.

Молоточки громче застучали в висках, голову сжало так, словно я опустилась глубоко под воду.

Внезапный приступ тошноты выворачивает меня наизнанку. Я сбегаю с дорожки в сторону и припадаю к дереву, ища опору.

Все дорогая еда и изысканный коньяк покидают желудок. Меня сотрясает дрожь, пока новый приступ не заставляет согнуться пополам. Чьи-то руки обхватываю меня сзади за талию и убирают волосы с лица. Влад все-таки нашел меня.

Мучительные спазмы сотрясают тело, пока желудок не опустошается полностью.

Я отплевываюсь, чувствуя, как слабею. Мне нужно выпить лекарство. Но мы за несколько километров от ближайшей аптеки. Господи, как неловко все вышло.

Влад протягивает мне носовой платок, я вытираю лицо и рот. Не помню, чтобы я ему клала его.

Тебе лучше?

Я вздрагиваю. Это не Влад. Это…

Он разворачивает меня к себе, бережно придерживая, будто я могу сломаться в его руках. Лицо Сергея обеспокоенно, губы плотно сжаты.

Нет, не совсем.

Что тебе нужно? Что принести?

Эналаприл или что-то похожее.

Что это? От тошноты?

От давления.

У тебя высокое давление? – он обескуражен.

Да. Подскочило что-то.

Ты не…

Я соображаю медленно, но все же до меня доходит, что он имеет в виду.

Да сколько же можно повторять, я не беременна. Мне плохо.

Я думал, что … Я полагал…

Я не жду ребенка. И не ждала. Я бы не стала это скрывать.

Ты могла сделать… - слова, похоже, застряли у него в горле.

Я бы никогда не сделала от тебя аборт, - замолкаю, понимая, что сболтнула лишнее. И ясно осознаю, что сказала правду только что. Даже если бы знала, что это разрушит мой брак, даже если бы Сергей ушел, не оглядываясь, не смогла бы убить в своем теле доказательство моей любви. Иметь ребенка от любимого мужчины – это непередаваемое удовольствие, благословение небес.

Он меняется в лице. Растерянность, пронзительная нежность, обеспокоенность.

Ты можешь идти?

Да, думаю, да.

Меня все еще штормит. Он поддерживает меня, пока мы медленно идем по аллее в сторону ресторана. Когда я спотыкаюсь, чувствую тепло и силу его рук на своем теле.

Позови Влада, когда мы придем. Не хочу заходить в таком состоянии.

Он напрягается и хмуро смотрит на меня, словно я сказала что-то оскорбительное.

Я сам могу позаботиться о тебе.

Сильно в этом сомневаюсь.

Что ты имеешь в виду?

Сергей, во-первых, это будет подозрительно, во-вторых, я хочу, чтобы обо мне заботился мой муж. Это естественно. Тем более, мне, скорее всего, нужно будет уехать.

Твой муж занят сейчас.

Чем он занят? Новой сменой блюд?

Его срочно вызвали в офис. Я получил звонок от заказчиков. Поэтому и задержался. Наш новый проект под угрозой. Они рвут и мечут. Он был разработчиком. Сейчас его карьера на волоске.

Почему он не предупредил меня?

Ты забыла сумочку, в ней остался телефон. Он попросил меня позаботиться о тебе.

Горькая улыбка кривит мои губы.

Какая ирония судьбы.

Мы идем по аллее к зданию ресторана, словно двое пьяных. Он держит меня за талию, а я шатаюсь, будто в моих венах больше алкоголя, чем крови. Но при этом голова гудит, а желудок опять скручивают спазмы.

Потерпи немного, - тихо говорит мне Сергей.

Я уже не могу говорить. Мне хуже. Я хочу выпить таблетку и прилечь. Все плывет перед глазами. В конце концов, голова начинает кружиться так сильно, что подкашиваются ноги. Он подхватывает меня на руки и несет, не думая о том, как это выглядит со стороны.

Мне не стыдно. Сейчас мне просто плохо. Когда мы почти у входа, навстречу выбегает служащий ресторана. Я почти не слышу, что он говорит. Меня начинает бить мелкая дрожь. Обрывки слов доносятся сквозь вату. Скорая помощь… сам довезу… передать ли что-то ...

В конце концов, в моих руках оказывается стакан ледяной воды.

Выпей таблетку, - говорит властный голос.

Что это? - я едва ворочаю языком.

Понижающее давление, - слышу чей-то ответ.

Если честно, мне сейчас уже все-равно. Глотаю то, что дали. Меня садят на лавочку, кто-то начинает обмахивать меня, протирать лоб холодным влажным полотенцем. Я медленно прихожу в себя, различая фигуры вокруг.

Чувствую, как под носом течет влага. Смахиваю ее пальцами и слышу сдавленный вскрик Сергея.

Может быть, все-таки скорую?

Не надо скорой, - шепчу я, пытаясь выпрямиться.

У тебя кровь носом пошла, - говорит Сергей.

Давление. Сейчас все пройдет.

Мне утирают кровь, меняют полотенце.

Управляющий рестораном просит вас следовать в наши специальные апартаменты, - тот же незнакомый голос служащего.

Показывайте, куда идти, только не через главный вход, - говорит Сергей.

Опять ощущаю свое тело в невесомости, все вокруг движется, меня мутит.

Через несколько длинных мгновений мы оказываемся в каком-то тихом помещении. Я больше не слышу взволнованных голосов, только холодное полотенце на моем лбу меняется с замечательным постоянством.

Наконец, открываю глаза. Это хороший гостиничный номер. Просторные светлые покои, кровать с балдахином. Сергей сидит рядом, больше никого нет.

Мне нужно в ванную, - мой голос звучит глухо.

Он обнимает меня и помогает подняться. Я без туфель, ноги мягко ступают по толстому ворсу ковра.

Выйди, - прошу я, падая перед унитазом. Меня опять выворачивает, хотя желудок пуст.

Когда я оглядываюсь, то вижу, что Сергей еще здесь, смотрит встревоженно и не двигается с места.

Откидываюсь назад, прислоняясь к стене. Тогда, когда отец попал в больницу, вроде легче было.

Сергей помогает подняться и ведет к раковине, чтобы я могла умыться и прополоскать рот. Потом просто подхватывает на руки и несет в постель. Так много меня еще ни разу в жизни не носили.

Бутылочка ледяной минеральной воды у моих губ кажется манной небесной. Жадно глотаю солоноватую воду, горло обдирают пузырьки. Сергей отходит ненадолго, я слышу, как он разговаривает по телефону, но не могу разобрать ни слова. Потом матрац снова прогибается под тяжестью его тела.

Как ты себя чувствуешь?

Дерьмово.

Звонил Влад.

Что он?

Разобрался с заказчиками. Найдена неполадка в программе, но они хотят, чтобы ее устранили немедленно… Волнуется за тебя.

Конечно, волнуется. Я помню, как я рожала Женю. Он все время был со мной, даже в родильном зале. Бледный, нервный, готовый исполнить любое мое требование. И я не представляю, как ему сейчас работается.

Ты сказал ему обо мне?

Нет.

Я непонимающе смотрю на Сергея.

Он не смог бы оставаться там. А о тебе есть кому позаботиться.

Закрываю глаза. Я хочу лишь снова вернуться домой, уснуть в своей постели и проснуться абсолютно здоровой.

В двери стучат. Сергей впускает мужчину с маленьким саквояжем. Доктор?

Что тут у нас?

Говорит, давление высокое.

Сейчас проверим.

Как оказалось, у меня 160 на 100. Для меня очень много. Не удивительно, что чувствую себя космонавтом, запущенным в звездные просторы без подготовки. От укола я отказываюсь. Если выпила перед этим таблетку, то дополнительная доза лекарств для гипертоников может очень сильно сбить давление. Доктор соглашается, выясняет, что я выпила, и дает еще одну таблетку на случай, если в течении 10 минут не почувствую себя лучше.

После ухода врача Сергей садится рядом и берет мои руки в свои.

Может быть, стоит в больницу поехать?

Зачем? Приступ сейчас пройдет. Я хочу домой. Вечером Женю нужно забрать. Завтра встреча на работе. Это просто нервы.

Почему ты нервничала?

Открываю глаза. И что мне ему сказать? Что боялась увидеть его на приеме, такого красивого и самоуверенного, в обнимку с Настей? Что глупое сердце не хочет понимать всей абсурдности и тривиальности сложившейся ситуации?

На работе много дел. Устала. Вот и вылилось.

И часто у тебя так бывает?

Второй раз за все время.

А первый раз?

Давно, когда отца скорая забрала с сердечным приступом. Все крепилась, маму поддерживала, а потом как прорвало.

Сейчас лучше?

Да, отпускает. Сергей, я хочу домой.

Может быть, еще немного побудешь здесь, отлежишься?

Дома отлежусь.

Хорошо.

Я осторожно спускаю ноги с кровати. В поисках туфель наклоняюсь вперед, но Сергей удерживает меня, становится на колено, берет за щиколотку нежно, словно я рассыплюсь, и бережно одевает туфлю. Едва ощутимо проводит большим пальцем по косточке и отпускает ногу, чтобы то же самое проделать с другой.

Откуда в нем столько нежности? Я не думала, что он на это способен. Всегда властный и деспотичный, страстный и напористый. Даже в постели он не был нежным, а сейчас… Я растеряна и смущена.

Он заставляет меня опереться на его руку, когда мы идем к выходу. На свежем воздухе становится еще немного лучше. Мы ждем, пока подгонят его машину. Он благодарит администратора за заботу, и тут я краем глаза замечаю фигуру в блестящем черном платье.

Сергей, что происходит?

Настя едва сдерживает гнев. Но ее голос разве что немного напряжен, она прекрасно владеет собой, не намереваясь устраивать сцен.

Ире стало плохо, я отвезу ее домой.

А что, больше это некому сделать? Папа спрашивал о тебе.

Передай ему, что я сейчас занят. Вечеринка обождет.

Ты не можешь поручить это кому-то еще? Некрасиво ведь, гости …

Мне нет никакого дела до гостей. Если твой отец так переживает из-за моего отсутствия, я позвоню и извинюсь.

Красивые черные брови взмывают вверх.

Ты что же, не собираешься возвращаться?

Если потребуется, я останусь, пока не вернется муж Иры,- его голос становится жестким, а взгляд пронзительным. Я вижу, что упоминать Влада он не хотел. Но рада, что все же дал понять, что я замужняя женщина. Иначе слухов не избежать.

Я опускаю глаза и вижу, что лиф платья испачкан кровью. Автоматически тянусь рукой к пятну, уже успевшему засохнуть. Настя, проследив за мои взглядом, видимо понимает, что это не пустая прихоть ее парня. Что мне действительно нехорошо. Поджимает губы, но потом кивает.

Надеюсь, с вами все будет хорошо.

Я в этом уверена. Извините, что причинила столько неудобств.

Тебе не за что извиняться, - перебивает Сергей. – Поехали, тебе нужно в постель.

Что-то в его тоне заставляет вздрагивать нас обеих. Я готова провалиться сквозь землю из-за его бестактности и двусмысленности фразы, Настя же явно получила непрозрачный намек на то, что ее действия вызвали его неудовольствие. Она боится? Переживает, чтобы не потерять его расположение? Он действительно всех своих женщин держит в постоянном напряжении.

Машина едет плавно и, насколько я помню, непривычно медленно. Сергей всегда любил быструю езду.

Он знает дорогу к моему дому. На мгновение я представляю, что мы настоящая пара. Он сейчас уложит меня на кровать, завернет в одеяло и спросит, не хочу ли я чаю или воды. Устроится рядом, включит телевизор, и пока я буду дремать, станет перебирать мои волосы.

Такого я никогда не ждала от Влада. Когда болела, наоборот, хотела, чтобы меня оставили в покое, не выдерживала прикосновений. А сейчас мечтаю, чтобы эти сильные руки, уверенно ведущие машину, обняли меня. И в их колыбели я бы исцелилась.

Возле моего подъезда Сергей уверенно открывает мне дверцу и подает руку, помогая выйти.

Я сама дойду, - говорю я, не в силах поднять на него глаза.

Не надейся, что я брошу тебя здесь. Если потеряешь сознание в лифте, вряд ли это будет достойным завершением вечера.

Не нужно…

Но он уже ведет меня в подъезд. Нажимаю код на двери, пока ждем лифт, украдкой поглядываю вокруг. Не хочу, чтобы соседи нас видели. Любой человек, обладающий зрением, смог бы сказать, что между нами что-то есть. Я знаю это, потому что смотрю на него по-другому. Я впитываю каждую черточку его лица, каждую линию фигуры. Знаю, как жилка на шее пульсирует над воротом рубашки, как тень от щетины покрывает подбородок и волевую челюсть, как ресницы ложатся на его щеки.

В моих глазах голод, и я ничего не могу с собой поделать. И даже если я отвожу взгляд, напряжение между нами практически осязаемо.

У дверей квартиры я достаю ключи из сумочки с твердым намерением попрощаться.

Не предложишь мне чашку чая?

Я не в том состоянии, чтобы играть роль гостеприимной хозяйки.

Я нетребовательный гость.

Сергей…

Просто проведу тебя до диванчика, заварю чаю, посижу рядом, пока ты будешь звонить мужу, и уйду.

И хотя его лицо было бесстрастным, в глазах таилась какая-то щемящая тоска и невысказанная просьба. Будто ему было важно увидеть, как я живу.

Я сдалась. Повернула ключ в замке и пропустила его в прихожую. Моя квартира не была роскошной, как его апартаменты. И мне было немного не по себе от неимоверной разницы в нашем образе жизни.

Я попыталась увидеть свой дом его глазами. Узкий коридорчик, заканчивающийся ванной и туалетом. Справа зал, слева кухня, дальше по разным сторонам детская и спальня. Комнаты небольшие, на полу старые, но еще приличные ковры, закрывающие не очень новый линолеум. Обои спокойных цветов, и только на кухне ярко-оранжевая плитка под стать гарнитуру. Я сняла обувь, он последовал моему примеру.

Заварить тебе чай?

Если ты тоже будешь.

Я выпью зеленый.

Тогда я тоже.

Он идет за мной в небольшую кухоньку. Аккуратный стол, маленький уголок и стул занимают почти все свободное пространство. Он присаживается, пока я включаю чайник. На подоконнике мои любимые домашние цветы – фиалки. Черная варочная поверхность из закаленного стекла натерта до блеска. Духовка соответствует ей по стилю. На простой пестрой скатерти стоит блюдо с домашним яблочным пирогом, накрытым белым вафельным полотенцем, вышитым по уголкам – наследство от бабушки.

На холодильнике множество магнитиков и два Жениных рисунка. На одном она стоит между мамой и папой, яркое солнце посылает нам на головы лучи и пытается не затронуть огромный зеленый воздушный шар. На другом нарисована лошадка с голубой гривой и пышным хвостом, вся в яблоках и с дурацкой ухмылкой на своей смешной рожице.

Моя кухня не идет ни в какое сравнение с его дорогой, в стиле хай-тек, кухней.

У тебя очень уютно, - его голос кажется мне глухим.

Я наливаю чай в кружки и оставляю его, чтобы переодеться. Мне нужно снять испачканное платье, но застирывать пятно сейчас нет сил.

Я возвращаюсь в обычной хлопковой футболке и серых тренировочных штанах.

Тебе нужно прилечь.

Хотелось бы.

Я не задержусь надолго.

Мы идем в зал. Не в спальню же мне вести его. В этой комнате тоже все очень просто. Самый обычный диван и два кресла, обитые бежевым текстилем, стенка и телевизор. На журнальном столике я забыла шкатулку со своими немногочисленными драгоценностями. Стены украшены нашими фотографиями.

Пара со свадьбы, все остальные – уже после. На двух я и Влад держим новорожденную Женю, лица уставшие, но счастливые. Нас сфотографировали при выписке. Потом многочисленные фотографии дочки в разном возрасте. Мы вместе на отдыхе.

Я ложусь на диван, а Сергей рассматривает снимки. Его руки сжаты, спина напряжена.

Он сейчас смотрит на мои самые лучшие дни. Тогда я была счастлива, солнце светило ярко, и жизнь ободряюще улыбалась.

За последний год что-то изменилось. Радость покинула меня. И по странной прихоти судьбы я нашла этого мужчину.

Твой чай остынет, - вдруг говорю я.

Он поворачивается и смотрит на меня так долго, что мне становится сложно выносить его взгляд. Изучает мое уставшее лицо, пробегает по губам, ищет что-то в глубине глаз, словно хочет раскрыть мои секреты.

Он расстроен и … зол? Его огорчили эти фотографии? Что же, меня тоже огорчает тот факт, что сейчас передо мной словно встретилось прошлое и настоящее. Мое потерянное счастье, память о котором осталась только на глянцевой бумаге, заключенной в рамочки, и мои несбыточные надежды, воплощенные в этом мужчине с бирюзовыми глазами, такими колючими сейчас, такими пылающими, обжигающими.

Мой чай уже остыл, Ира.

Он говорит эти слова медленно. Но в них он вложил совсем другой смысл. И я чувствую, что ему больно.

Позвони мужу, скажи, что с тобой все в порядке. Я захлопну двери.

Он разворачивается и уходит. А вместе с ним уходит и моя душа, оставляя измученное тело в пустой квартире, на холодном диване, среди фотографий со счастливыми лицами, которые мне хочется сорвать и спрятать, потому что все это было давно. Все это больше не обо мне. Потому что я живу только им, дышу им, каждый удар моего сердца адресован ему в надежде услышать ответный стук рядом.

Когда сухо щелкает замок, беру свой телефон.

Влад, это я, - голос, как у старухи. – Я дома, мне стало плохо, - слезы бегут по щекам рекой, но голос не дрожит. – Сергей отвез меня домой, все уже хорошо, так что не спеши и не переживай. Как закончишь, забери Женю.

Нажимаю на отбой и разлетаюсь на осколки. Сережа…Сереженька…

Двери грязного лифта открываются и я захожу внутрь, не чувствуя под собой твердой опоры. Прислоняюсь к обрисованной стенке и закрываю глаза.

Когда я увидел, как ей было плохо, что-то словно разорвалось внутри. Я жутко испугался. Она была бледной, и ее всю трясло. Первая мысль – это беременность. Что-то не так. Но когда она сказала, что это здесь не при чем, что она не ждет ребенка, меня неожиданно накрыло разочарование. Странное чувство, будто мне действительно хотелось, чтобы внутри нее жила частица меня. А когда ответила, что никогда бы не избавилась от моего ребенка, словно небеса упали на землю.

Она хотела этого? Сердце защемило, меня неудержимо тянуло обнять ее и прижать к груди, целовать красивое лицо, подуть на мокрые ресницы.

Я не знаю, что на меня нашло. Но когда я увидел ее кровь, понял, что готов послать к черту все и вся, лишь бы облегчить боль моей женщины…Моей …

Я был готов положить ее на заднее сидение машины и мчаться, сломя голову, в больницу. От этого меня удержало только появление работника комплекса.

Слабая, беззащитная, неожиданно такая родная. Я чувствовал ее боль как свою собственную, и не находил места в номере. А она хотела, чтобы о ней беспокоился муж.

Горечь оставляет очень неприятный осадок на языке.

У него были на это все права. Я захотел отобрать их, забрать себе.

Я захотел единолично защищать и оберегать ее, владеть безраздельно. И почти решил, что у меня хватит сил сделать это.

Но здесь, в ее квартирке, на меня словно вылили ушат холодной воды.

Теплый, уютный дом, которого у меня никогда не было. Все дышало ею, все напоминало о ее присутствии. В каждой мелочи, в каждой детали угадывалась ее рука. И любовь.

Цветы на окне, полотенце с вышивкой, кружки, подобранные по цвету к кухне, с забавными надписями и шутливыми рожицами.

Моя мать … Я почти не помню эту женщину. Она бросила меня, когда я был маленьким ребенком. Она никогда не пекла мне пироги, не уверен, что она даже сделала для меня хотя бы один бутерброд.

Я знаю, что отец любил ее. Он прощал ее до тех пор, пока его сердце окончательно не разбилось.

Она возвращалась несколько раз. До сих пор вижу перед собой то яркое летнее утро. Она открыла двери своим ключом. Отец не менял замки после ее первого бегства, надеясь, что она одумается. Я помню, как он ждал, постоянно поглядывая в окно, как только чья-то машина останавливалась у нашего газона. И однажды это оказалось ее такси.

Я бежал к ней, сломя голову. Кричал и плакал. Мне, наверное, было около четырех или пяти лет. Я тянулся к ней руками, дрожа от счастья.

Отец вскочил с кресла и замер, не веря своим глазам.

Она тогда наклонилась ко мне, обдавая запахом дорогих духов. Какими нежными мне показались ее волосы. Гладкие и мягкие. Они коснулись моего лица, я ловил губами прядки. Она с трудом расцепила мои руки, сцепившиеся вокруг ее шеи, выпрямилась и посмотрела на отца.

Невероятно красивая женщина, так и не нашедшая счастья в материнстве и семейной жизни.

Она ушла спустя три дня. Я услышал, как они ругались внизу. Выбежал босиком из спальни, перепрыгивая через две ступеньки, несся по лестнице на звук ее голоса. Она стояла у двери с чемоданами. Тогда я понял, что она снова уходит.

Маленькому мальчику простительны слезы. Я выл, как волчонок, хватаясь за подол ее темно-красной юбки, который она пыталась высвободить из моих маленьких кулачков.

Помню, как она склонилась, чтобы чмокнуть меня в лоб, но я не хотел получать прощальный поцелуй. Я хотел, чтобы она целовала меня на ночь, и каждое утро, и каждую секунду моей жизни.

Когда она шла по подъездной дорожке, я как был, необутый и в пижаме, помчался за ней. Отец пытался меня удержать, но я вырвался и вцепился в ее чемоданы.

Она шла к такси уверенной, танцующей походкой, сквозь зубы уговаривая меня прекратить. И когда мне почти удалось выбить поклажу из ее рук, резко обернулась и оттолкнула меня.

Я упал и ободрал локоть. А она спокойно села в такси. Сквозь пелену слез я помню расплывающиеся очертания удаляющейся машины.

Тогда отец подошел, взял меня на руки и попросил прощения.

Этой с*ки больше здесь не будет, мой сын. Не плач. Ни одна женщина не стоит этого, - сказал он тогда. Но я чувствовал, что моя пижама намокла на плече, в том месте, куда он спрятал свое лицо.

И сейчас, в доме Иры, я увидел, что могу разрушить. С семейных фотографий на меня смотрела ее дочь, такая безумно счастливая, солнечная девочка. Она играла с родителями на море, строя замки на песке, дергала за ухо ослика в зоопарке, сидя на руках отца, пока мама держала ее за ножку.

Она рисовала их семью. У нее пока есть эта семья. У меня не было, и я никогда не брал в руки карандаши, чтобы нарисовать мать.

Отец не смог мне ее заменить, да и не пытался. Он был мужчиной, не способным на нежные объятия. Иногда в нашем доме появлялись женщины, но я знал, как он относится к ним. Просто украшение его ночей, ничего больше.

Я не знаю, кем стала Ира для меня, но одно я решил наверняка. Ее счастье я не заберу.

Выйдя из подъезда, я на мгновение останавливаюсь и глубоко вдыхаю. Эгоизм борется с чувством справедливости. Хочу ее, Господи, как же я хочу ее, домашнюю, растерянную, хрупкую. Хотя бы в последний раз.

Разворачиваюсь и застываю на месте. Если я сейчас вернусь, то не найду сил, чтобы уйти.

Благородство – черта, которую воспитывал во мне отец, начиная с пеленок. Я проклинаю чертово благородство, которое уводит меня от ее дома, уносит за километры, за миллионы причин на расстояние в тысячи одиноких серых дней.

Глава 12

Михаил Петрович согласился встретиться со мной в субботу. Я пожертвовала своим временем ради благой цели. Лавров был занятым человеком, поэтому я ценила его желание лично встретиться, чтобы обсудить судьбу Дома престарелых.

Документацию я передала ему еще раньше. То, что он там прочитал, заставило его пересмотреть график и решиться на поездку в наш город, чтобы своими глазами увидеть весь объем работ.

Он подобрал меня у ЦУМа. И теперь мы едем в его машине на окраину города, где расположен Дом престарелых.

После нескольких фраз о предстоящей встрече в кабине воцаряется тишина. И я невольно погружаюсь в свои мысли.

С того вечера, когда Вронский провел меня домой, прошло около месяца. А я все еще не могу войти в колею.

После его ухода я долго смотрела на наши семейные фотографии. Первым моим порывом было разбить их, бросить чем-то тяжелым в глупые картинки прошлого, где мы с Владом такие счастливые, довольные, где мы еще семья. Это уже давно не актуально. И почему именно фотографии придали Вронскому решимости отступить? Будто бы он раньше не знал, что у меня есть муж, будто не вместе с ним увидел меня на вечеринке впервые?

Я до сих пор не понимаю этого. Но мой телефон больше не звонит, не высвечивает его номер с двумя семерками. Я подсознательно жду, когда снова смогу услышать его голос, даже лично позвонила в компанию, пытаясь передать приглашение от директора Дома детского творчества на открытие компьютерного класса для всех городских ребятишек. Глупый предлог, но эта затея не принесла ожидаемого результата. Его секретарь сухо ответила, что передаст информацию.

Я часами думала, что же такого произошло в тот день. Что в моей квартире было не так? Возможно, там я выглядела иначе, как мать семейства, привыкшая хлопотать у плиты, а не как привлекательная женщина, имеющая в своем арсенале достаточный запас сексуальности, чтобы пленить мужчину.

А потом я поняла, что от прошлого не убежать. Оно – словно клеймо на моей коже, на моей жизни. Возможно, эти семейные снимки сказали ему то, что он как-то не замечал раньше – у меня есть ребенок, я уже несколько лет в браке, моя жизнь сложилась и потекла размеренно, словно река по равнине. Со мной нет никакого будущего. А все, что я могла ему дать, он уже взял. И получив наглядное тому доказательство Сергей ушел. Ушел навсегда.

Я видела его лишь однажды. Это была случайная встреча в торговом центре. Как и в прошлый раз, они с компанией шли в боулинг. А мы с Женей после похода по магазинам решили сделать остановку в детском кафе.

Он не видел меня, зато я все прекрасно рассмотрела. Жизнерадостный, сильный, он улыбался какой-то девушке. Не Насте. Я даже немного удивилась, потому что была уверена, что таких, как она, не бросают. Но он обнял эту длинноногую рыжулю и поцеловал, не стесняясь любопытных глаз.

Она с легкостью обвила его руками и чувственно выгнулась, пока их рты сливались в яростном поцелуе.

Тогда я шла домой, словно больная. Долго не могла прийти в себя, лежа на диване. А когда Влад подошел и притронулся рукой ко лбу, вскочила, словно меня ужалили, и унеслась в ванную, не сумев вынести его прикосновения.

Глупо. Таких срывов я себе больше не позволяла.

Однако отношения с мужем оставались отвратительными. От его манеры все спускать на тормозах меня начало тошнить. Любой другой мужчина уже орал бы на меня, колотя рукой по стене, призывая к честному ответу. А Владу словно не требовалась правда. Он не хотел ее знать. А потому не устраивал разборок и сцен. Мое плохое настроение списывалось на усталость. Моя холодность в постели не мешала ему приходить ко мне снова и снова.

В конце концов, я обозвала себя с*кой и постаралась стать прежней.

Все выглядит не очень-то впечатляюще, - говорит Михаил Петрович. Я резко возвращаюсь в реальность, запирая свои мысли и чувства глубоко в чулане своей души. Там им и место.

Да, я знаю. Делать нужно много, но, поверьте, никто не достоин того, чтобы так доживать свой век, - говорю я.

Я плохо помню дорогу. Покажите мне, куда дальше?

Да. Дальше, метров через сто, будет заправка, за ней по развилке налево, а там уже прямо. Здание видно с дороги.

Когда машина припарковалась возле разбитого бордюра, несколько старичков, прогуливающихся в скудной тени небольшой аллеи, с интересом посмотрели на нас.

Лавров уверенно направился ко входу, а я почему-то стою и смотрю на худенького мужчину на невысокой лавке с ободранной зеленой краской. Я вспомнила, как унизительно с ним обращалась сотрудница, работающая здесь, и мне захотелось подойти и сесть рядом, просто чтобы узнать, как у него дела.

Но Лавров повернулся, чтобы окликнуть меня, и я торопливо бегу к нему.

Его карие глаза темнеют до черноты, когда он видит разруху внутри. Я замечаю, как его нос морщится от затхлого запаха старости и грязи.

Цепкие глаза отмечают все – и трещины в стенах, и неровный, вздувшийся или протертый линолеум, и пятна на потолке в тех местах, где крыша дала течь.

Да здесь работы- непочатый край! – взрывается он. – Как можно жить в таком убогом месте?

Вот и я о том же.

Когда городской совет снимает этот объект со своего баланса?

Окончательное решение примут уже на этой сессии. Но это, по сути, чисто технический вопрос.

Хорошо. Кто-то еще принимает участие в судьбе стариков?

Да, фармацевтическая компания и еще один предприниматель, частное лицо.

Нам многое нужно будет обговорить. Где тут кабинет директора?

Пойдемте, я покажу.

Разговор с директором был коротким. Лавров дал понять, что он скоро будет принимать здесь решения, а от женщины с прокуренным, низким голосом и уставшим лицом требовался только один ответ – или она продолжает работать здесь, но уже отчитываясь перед спонсорами, либо увольняется. Она выбрала первое.

Мне кажется, что она неплохой руководитель, но каши не сваришь, если нет крупы. Как можно было делать здесь хоть что-то, не имея на это средств. Это была не ее вина. И я это понимала, и Лавров.

Но его грубость, в конце концов, навела меня на мысль, что он таким образом четко дает знать – он не потерпит того, что очень распространено в бюджетных заведениях – махинаций с финансами. При нем здесь никто не сможет положить и копейки в свой карман.

Еще полчаса мы рассматривали жилые комнаты, столовую, холл со старым телевизором, разбитые дорожки, на которых куски асфальта дрейфовали, словно льдины на весенней реке.

Я переговорю с другими спонсорами. Нужно, чтобы кто-то один был главным управляющим, занимался отчетами и контролировал деятельность заведения.

Судя по вашей доле финансовой помощи, было бы логично предположить, что это будете вы.

Я тоже так думаю. И вряд ли кто-то станет возражать. Вся эта бумажная волокита…

Вам следует встретиться с моей начальницей. Ну, или хотя бы созвониться. Это ее идея – передать Дом престарелых кому-то на попечение, а не просто закрыть. Думаю, она захочет выразить вам свою благодарность. И к тому же, многое может рассказать о нуждах здешних обитателей.

Хорошо. Как скажете, Ирина.

Михаил Петрович настоял на том, чтобы отвезти меня домой. Я и не возражала. Он – приятный человек. Находясь рядом, я ощущаю его бьющую через край жизненную энергию. Судя по тому, какой у него напряженный график, он не позволяет себе много отдыхать. И даже смерть любимой жены не подкосила его, не превратила в рохлю, убитого горем вдовца, запустившего себя.

Я и сама чувствовала себя рядом с ним спокойнее и уверенней.

Ира, а давно вы знаете Хомутова? – я слегка теряюсь, услышав этот вопрос.

Мой муж работает в его компании. Несколько лет, наверное, знаю. Но чаще встречаться стали только после повышения супруга.

А я знаком с ним с детства. Росли в одном дворе, ухаживал за одной девчонкой, - он тепло улыбается.

Понятно.

Тогда, когда я увидел его в ресторане, он был с дочкой и еще одним мужчиной.

Да, Настя выполняла роль хозяйки на приеме в честь его юбилея совсем недавно. Очень приятная молодая женщина, - я стараюсь говорить спокойно. О Вронском не упоминаю специально, чтобы не привлекать внимания к его персоне. Однако мой маневр не принес ожидаемого результата.

И его заместитель, Сергей Вронский, тоже произвел впечатление. Смекалистый парень вроде?

Я медленно леденею внутри. К чему этот разговор? Собираюсь с силами, чтобы ответ звучал как можно равнодушнее.

Мой муж говорит, что он на своем месте. Талантливый руководитель.

Ваш муж хорошо его знает?

Он работает под его непосредственным началом. В прошлом месяце возникли небольшие трудности с клиентами. Влад сказал, что с помощью начальника ему все удалось урегулировать быстро и без последствий.

Молодой, но с мозгами.

Я молчу. Говорить сейчас о Вронском нет никакого желания. И я вообще не понимаю, зачем Лавров у меня о нем спрашивает.

Наверное, мой старый друг рассчитывает на него, не только как на сотрудника, но и как на будущего зятя.

Вы так думаете? – мой голос звучит сухо, словно треск пожухлой травы, выжженной солнцем.

Да, я посидел с ними тогда. Настя очень хорошо к нему относится.

Я опять не нашлась с ответом. Что мне ему сказать? Что муж из него получиться не очень, потому что он видит себя только любовником, ни с кем серьезно не связанным? Что, встречаясь с ней, спал со мной, и, наверняка, не только со мной?

И вдруг замечаю пытливый взгляд проницательных карих глаз. Неужели тогда, в ресторане, он что-то заметил? Господи, как стыдно! Против воли чувствую, как щеки заливает предательский румянец и отворачиваюсь к окну.

Лавров больше ничего не говорит, просто ведет машину и отвечает на частые телефонные звонки.

Меньше всего мне бы хотелось, чтобы о моей связи с начальником мужа знал кто-то посторонний. И звучит-то как ужасно и цинично! Словно я шлюха, выбирающая более обеспеченного мужчину. Гадко так, что самой тошнит.

Даже не представляю, что обо мне сейчас думает Лавров. И когда наша совместная поездка подходит к концу, испытываю настоящее облегчение.

Мы прощаемся, когда он высаживает меня на том же месте, где подобрал.

Я решаю, что делать. Сразу вернуться домой или несколько часов побродить по магазинам? Я выбираю одиночество. Мне необходимо отвлечься, просто немного помолчать, не отвечая на вопросы домашних, делать какие-то механические движения.

Денег с собой немного, но это мне никогда не мешало ходить по магазинам. Иногда сам процесс намного интереснее , чем факт покупки.

Я долго рассматриваю ювелирные украшения, восхищаясь про себя чистотой бриллиантов, тем, как они могут ловить свет и удерживать его в себе, заставляя играть миллионами бликов.

Мой самый любимый отдел – парфюмерный – сейчас пуст. Никто не помешает мне бродить среди баночек всевозможных форм и третировать продавщиц.

Для меня есть какая-то особая магия в запахах и звуках. И если окружить себя звуками у меня практически нет возможности, то капнуть на свою кожу чуточку волшебных духов я могу всегда.

Сколько себя помню, я всегда принюхивалась к людям. Мама дразнила меня собачкой. Нелестное прозвище для девочки, но меня это не волновало.

Иногда я смотрела на человека, ничем не примечательного, и не могла отвернуть от него голову. Гораздо позже я смогла понять, в чем секрет привлекательности таких людей. Их запах!

Терпкий или сладкий, легкий или насыщенный, успокаивающий или будоражащий.

В тринадцать лет мне впервые подарили маленький флакон собственных духов. С тех пор я всегда пахну чем-то. В зависимости от настроения. У меня пять видов духов, но и этого мало.

Разноцветные баночки почти повергают меня в состояний эйфории. Я брызгаю туалетную воду на полоски-тестеры, чтобы услышать весь букет, закрываю глаза от наслаждения и подолгу втягиваю в себя понравившиеся запахи.

Пока я пытаюсь обновить обоняние, опустив нос в баночку с кофейными зернами, за стеклянной перегородкой, отделяющей маленький бутик от остального пространства торгового центра, вижу знакомую фигуру и замираю.

Вронский под ручку со своей рыжеволосой спутницей выходит из отдела нижнего белья, прямо напротив парфюмерного. У нее в руках пакет с фирменной эмблемой бутика. Она зазывно улыбается, пока он притягивает ее к себе за бедро и что-то шепчет на ухо. Она заливается звонким смехом и качает головой, опустив глаза.

Резко втягиваю воздух, вдруг понимая, что не дышала несколько секунд. Но грудь по-прежнему сдавливает с невероятной силой. Пульс бьется в ушах, заглушая остальные звуки.

Они почти прошли мимо. На короткий миг во мне вспыхивает облегчение от того, что я осталась незамеченной. Но парочка останавливается. Сергей притягивает ее за талию к себе, такую длинноногую, высокую, ему под стать, и целует агрессивно, страстно.

Жизнь покидает мое тело. Я старалась не вспоминать, каково это – ощущать его вкус, его прикосновения. Я запрещала себе думать об этом по ночам, отгоняла эти мысли во время работы, уборки, готовки.

И сейчас он всего в нескольких метрах дает мне новые воспоминания - как он выглядит, когда целует другую, как закрываются его глаза, двигается челюсть, наклоняется голова, определяя максимально удобный угол. Я знаю, как он умеет это делать – подчиняет, поглощает, разжигает неистовый голод, утолить который может только он сам.

И вдруг, не прерывая поцелуя, он открывает глаза, и его бирюзовый взгляд встречается с моим.

Нет, он не остановился, не отстранил от себя девушку, не кивнул мне головой в молчаливом приветствии.

Наоборот, после мимолетного замешательства, глядя мне в глаза, он целует ее еще жарче, прижимает еще ближе.

Не могу отвернуться. Так и стою с поднятым на уровень груди флаконом, впитывая все подробности этой отвратительной сцены.

Я лишилась спокойствия в тот момент, когда встретила его. А когда он впервые взял меня, в мире больше не осталось мужчин, кроме него. Все эти дни мне было больно, одиноко, невыносимо одиноко. Когда мы с Женей прогуливались по набережной, гуляли в парке, развлекались в торговом центре, я видела перед собой его лицо. И думала, что что-то значила для него.

Сейчас я вижу, как сильно я ошибалась. Я ничего, нуль, пустое место. Ненавижу, как же я его ненавижу!

Резко ставлю духи на место. Рука сжимает сумочку. Каблуки невозмутимо стучат по мраморному полу. Я выхожу из бутика медленно, с гордо поднятой головой. Неотрывно смотрю в его лживые, красивые глаза. Помнишь, как целовал меня? Как хотел до безумия? Пусть за этим не было ничего, кроме похоти. Во всяком случае для тебя. Но неужели мои губы не были мягкими и сладкими? И разве мое тело не идеально помещалась в твоих руках, когда ты обнимал меня так же, как обнимаешь ее?

Он мог прочесть это в моих глазах, когда я проплыла всего в нескольких сантиметрах от целующейся парочки, покачивая бедрами. Какой-то мужчина оглянулся мне вслед, и я едва заметно улыбнулась ему. Сзади раздался странный звук. Готова поклясться, это был Сергей.

Что случилось? – услышала я щебетание его подружки.

Но его ответа я уже не смогла разобрать. Удаляясь той же неспешной плавной походкой, я желала ему медленной, мучительной смерти.

В квартирке моих родителей царит оживление. После длительных баталий все же было принято решение ехать к тете в гости. Эту новость мама сообщила мне с радостной улыбкой, а папа, трагически вздохнув, покачал головой.

Мы с Женей заскочили к ним случайно, не планируя этого визита. Просто как-то потянуло, и я не смогла сопротивляться.

Женя скачет по кухне, выпрашивая у бабушки кусочек сырого дрожжевого теста, из которого через час получатся пирожки с абрикосами и шелковицей.

Живот будет болеть, - слышу я мамин голос.

Я ты немножко дай, - дочка наверняка строит грустные рожицы.

У мамы спроси.

Ну, ба, - тянет она, не желая получать отказ.

Совсем чуточку.

Уломала все-таки. Я и сама любила в детстве утащить маленький кусочек ароматного, мягкого теста. Но почему-то сейчас нет никакого желания снова ощутить этот вкус.

Папа подходит ко мне, потягивая крепкий сладкий чай. Мы вдвоем наблюдаем за действом на кухне, стоя в дверях зала.

Не хочешь ехать к тете?

Вита может и гранит превратить в пыль. Что уж тут говорить о моей выдержке.

Но все-таки море, солнце. Здоровье поправишь.

Не так уж я и болен.

Подхожу к нему и обнимаю за талию, прислонившись головой к плечу. Я очень люблю своего спокойного отца. Вдыхаю его запах, знакомый с детства, чувствую тепло его надежного тела и на миг закрываю глаза, забывая обо всем.

Ира, что у тебя с Владом?

Его тихий вопрос заставляет меня вздрогнуть.

Все в порядке. Почему ты спрашиваешь?

Ты почти не улыбаешься. Перестала смеяться. Лицо осунулось.

Это просто усталость.

Нет, дочка. Ты несчастна. И я не знаю, что с этим делать.

У меня на душе тяжело и неуютно. Я бы не хотела, чтобы о моих семейных проблемах стало известно родителям. Но, видимо, от их чуткого глаза ничего не утаишь.

Мама вошла в комнату, бросив на нас короткий оценивающий взгляд. Женя осталась на кухне, вычищая пальцем остатки теста из кастрюли.

О чем это вы тут секретничаете?

Да вот спрашиваю, что с Владом у нашей дочки.

Да что тут спрашивать – разве не видно?

И что же ты видишь? – меня разбирает любопытство.

Что вам сейчас нужно больше времени проводить вместе.

Мы и так проводим все свободное время вместе , - в моем голосе невольно слышится раздражение.

Ты не кипятись, Ира, - мама деловито расставляет чайный сервиз на журнальном столике. – Влад сейчас работает, это ему нужно времени больше уделять, поддерживать, чтобы все получилось.

По-моему, его никто никогда ни в чем не ущемлял, - отрезаю я.

Он хороший муж. Таких еще поискать.

У меня внутри начинает все закипать. Но нечеловеческим усилием я все же сдерживаюсь.

И о тебе заботится, и дочку любит, и все для семьи, все для дома делает, продолжает мама.

Да, мечта, а не мужчина.

Мама мгновенно реагирует на иронию в моем голосе. Она оставляет чашки в покое, упирает руки в бока, сдвинув брови на переносице.

Да, мечта. Ты посмотри вокруг – одни пьянчужки да бездельники. Держись за него. Другого такого не найти. Что это у тебя в голове?

Никаких у меня мыслей нет, - устало отвечаю я.

Подожди, не напирай, - прерывает мою маму отец, - пусть сами разбираются.

А я и не лезу, - возмущается мама. – Всего лишь напоминаю, что семейная жизнь – это труд, чтобы ее сохранить, нужно тяжело работать над этим.

А я надеялась, что семейная жизнь – это радость и легкость, - отзываюсь я, - потому что когда есть любовь, все дается просто.

Мама замолкает, а отец бросает на меня какой-то непонятный, тяжелый взгляд и отворачивается. Но я успеваю заметить промелькнувшие тени прошлого, тоски и горечи. И что-то подсказывает мне, что у них с мамой не все всегда было гладко. Возможно, это как-то связано с тем периодом их жизни, который я плохо помню, и, по всей видимости, именно моей маме пришлось приложить максимум усилий в их браке.

Может, нам стоит забрать Женю с собой? Ей тоже будет хорошо. Поездка пойдет бедной девочке на пользу. А то летом в духоте города, в его пыли сильно не оздоровишься.

Не знаю, - я испытываю неуверенность, - а вам не будет тяжело с ней?

С нашей внучкой? Ну что за глупости!

Я подумаю, мам.

Давай. Мы через неделю уезжаем, билеты нужно брать уже сейчас.

Мне необходимо посоветоваться в Владом.

Тогда жду звонка.

Влад не возражал. Он тоже обрадовался идее побыть без ребенка. Хотя, мне кажется, что это абсолютно ничего не изменит.

Тем не менее, я собрала дочкины вещи и ровно через неделю стояла на вокзале, сдерживая слезы.

Мы впервые расставались так надолго. И меня почему-то мучило предчувствие, что когда она вернется, все изменится.

Домой мы ехали молча, мои глаза все еще были на мокром месте. А когда я увидела на кровати Женину шапочку, почему-то разрыдалась. Прижала к себе кусочек цветастого ситца и сидела так минут пять, пока не вспомнила, что нужно предупредить маму. Достала телефон и набрала номер.

Мам, я забыла ей положить панамку.

Я куплю новую, к чему эти волнения? Отдыхайте. И помни, что я тебе говорила о Владе.

Когда я нажала на отбой, то не смогла преодолеть искушение со всей силы запустить мобильный в угол.

Собирайся!

Куда? – я открываю глаза. Днем меня неожиданно сморил сон. Я отключилась прямо в одежде. И теперь с трудом прихожу в себя.

Мы идем на вечеринку.

Влад, ты о чем?

Не будет терять времени, - его голос звучит бодро, даже весело.

Какая вечеринка?

Субботний вечер. Мы вдвоем и вся ночь наша.

Не хочу я никуда идти.

Хочешь. Просто пока об этом не знаешь.

Что та запланировал?

С коллегами решили оторваться в клубе.

А мы не староваты для этого?

Ира, не смеши меня. Одевай что-то из того, что ты хранишь в шкафу, но не решаешься достать из-за своего прелестного, юного возраста, - он надо мной подтрунивает.

Мне за тридцать перевалило. Я не считаю четвертый десяток прелестным возрастом.

Я сейчас отшлепаю тебя по прелестной попке, которой позавидуют и восемнадцатилетние писюшки.

Эта словесная перепалка все же возвращает меня из эмоционального вакуума, в котором я так долго пребывала, в обычный мир. В конце концов, я живой человек, и мне хочется иногда почувствовать весь вкус жизни. Я никогда не пыталась брать все, что она предлагает, но и не строила из себя ханжу.

В моем гардеробе действительно есть вещи, которые я не ношу. Но иногда достаю их и любуюсь, прикладывая к себе. Влад это заметил, хотя я всегда старалась не выдать той тоски, которую испытывала по беззаботным временам юности.

Черное платье, на которое пал мой выбор, провисело в шкафу год. И я ни разу не смогла в нем показаться на людях – просто не было повода. Неприлично короткое, плотно обтягивающее попку, но свободное сверху. Одно плечо открыто, рукава ближе к манжетам из широких становятся узкими.

Выбор одобряю, - бросает Влад, проходя мимо комнаты.

Спустя час мы уже едем в такси в самый знаменитый ночной клуб города.

А мы попадем?

Ребята заказали столик.

Кто еще будет? – я напрягаюсь.

Славик, Вадим, Лена, Аня из бухгалтерии.

Славик все еще с Леной?

Да, не удивлюсь, если эти двое поженятся.

Я рада за них.

Неплохая пара.

Всю дорогу моя рука в руке мужа. Я как-то успокаиваюсь. Все-таки, мы столько лет вместе. Сейчас, когда привычные домашние заботы вдруг отброшены, я немного оживаю.

В огромном темном помещении клуба не протолкнуться. К моему великому облегчению, не только молодежь штурмует танцпол и барную стойку. Совсем расслабляюсь и позволяю улыбке растянуть губы.

За столиком уже все в сборе. Аня оказалась миниатюрной шатенкой с живыми зелеными глазами. Рядом с невысоким Вадимом она довольно гармонично смотрится. Славик с Леной живо приветствуют меня, чем немного удивляют – мы были не в таких близких отношениях, чтобы выказывать настолько бурные эмоции. Но глянув на стопки на столе перед ними, все понимаю.

Что тут вкусного? – спрашиваю у них.

Оргазм, - сладострастно говорит Лена низким, игривым голосом и смеется.

Коктейль действительно оказался неплох. Бейлиз, куантро, сливки и что-то еще.

Всего за полчаса мое приподнятое настроение превращается в просто восхитительное. Я танцую рядом с Владом. А он, как в старые времена, едва заметно касается моего тела своим, словно трется о наиболее выступающие части. И на фоне пары коктейлей, классной музыки и всеобщей эйфории это начинает меня заводить.

Вскидываю руки мужу на шею и всматриваюсь в глаза. Когда-то мы были неплохой парой. Находили удовольствие в таких вечерах, в прогулках на природе, в уединенном просмотре старых фильмов на неудобном диване.

Он наклоняется ко мне и целует. Я отвечаю, но ничего, кроме теплоты его рта, не ощущаю. Он распаляется, я чувствую это по движению его языка и твердости плоти у своего бедра.

Давай отойдем в темный уголок, - шепчет он.

Здесь? – я удивлена, потому что мы никогда не занимались сексом в общественных местах.

Да, здесь, - я вижу, что именно новизна распаляет его страсть.

Веди, - бросаю я.

Он берет меня за руку и почему-то тащит по лестнице на второй этаж. Там много арочных сводов, но мало людей. Несколько молодых парней смотрят вниз на танцпол с мостика, опоясывающего весь второй этаж вдоль стен, раскуривают косячок и обсуждают девчонок. Дальше я вижу в тени колонны парочку, страстно впивающуюся друг в друга, но из-за темноты не могу рассмотреть ни их лиц, ни даже цвет их одежды. И уже через несколько метров Влад затягивает меня в похожий укромный уголок. Прижимает к стене и начинает неистово целовать.

Алкоголь в моей крови позволяет расслабиться настолько, чтобы не думать о том, что нас могут застукать за очень непристойным делом. Поэтому когда настойчивый руки задирают мое платье почти до талии, я не испытываю страха или опасений. По-моему, парочка недалеко от нас зашла гораздо дальше.

Слабая искра вожделения проскальзывает внизу живота, но тут же гаснет. Я бросаю рассеянные взгляды вокруг, пока Влад сминает мою грудь и целует в шею. На минуту закрываю глаза, когда луч прожектора выхватывает из темноты мое лицо. Влад заводится все больше, хотя я еще не решила, смогу ли поступить абсолютно безнравственно и позволить ему взять меня прямо здесь.

Несмотря на грохот музыки, я слышу голоса неподалеку и, открыв глаза, понимаю, что парочка рядом прервала свои занятия. Девушка что-то кричит парню, она почти вышла из тени, поэтому я вижу, как она нервно размахивает руками, явно злясь на него. Но его силуэт неподвижен. Клуб на мгновение погружается во тьму, которую почти сразу рассекают короткие вспышки стробоскопа. Замечаю, как в этом световом безумии рывками движется стройная женская фигурка, направляясь в сторону лестницы. Влад наклоняет мою голову для поцелуя и реальность для меня пропадает.

Он забрасывает одну мою ногу себе на бедро, проникая рукой в трусики. Знакомое тепло от его ласки все же разливается внутри, сердце начинает стучать быстрее, кровь стремительнее бежит по венам. Я запрокидываю голову, когда понимаю, что близка к оргазму. И сквозь полуприкрытые веки замечаю в красно-синих бликах застывшую в тени колонны фигуру. Девушка ушла, но парень нет. Что его задержало? Поссорились и он не хочет идти за ней? Или ему доставляет удовольствие наблюдать за такими же, как и он? Я не успеваю определиться с ответом, потому что Влад подхватываем меня за ягодицы, прижимает спиной к арке и неожиданно резко входит.

Что-то неправильное во всей этой ситуации. И дело не в том, что мы занимаемся сексом в общественном месте. Несмотря на то, что с каждым движением чувственная агония все больше нарастает, я не могу избавиться от ощущения, что нам стоит остановится. Невольно мой взгляд возвращается к таинственному незнакомцу, который, я уверена, не спускает с нас глаз. Ощущение ужаса и восторга смешиваются внутри и я кончаю, всматриваясь в темную фигуру, чувствуя исходящее от нее напряжение. В голове все плывет от выпитых коктейлей и оргазма. Я тяжело дышу, когда Влад, наконец, отпускает меня и поправляет платье.

Проходя мимо того парня, я не могу отделаться от ощущения, что он меня знает. Что не просто так смотрел на нас. А если это кто-то из наших знакомых? Будь я более трезвой, я бы залилась краской. Но сейчас я очень далека от этого состояния.

Уже спустившись по лестнице на танцпол, я оборачиваюсь и задираю голову вверх.

Никогда не знала, что ярость может придать бирюзовым глазам такой невыносимый, пронзительный зеленый оттенок.

Глава 13

Красная пелена медленно спадает с глаз. В темноте клуба я выхватываю ее тонкую фигурку. Это все, что я вижу сейчас.

Когда я планировал этот вечер, делал это без особого предвкушения. Хотел просто влиться в движение, чтобы толпа подхватила меня, громкая музыка вытеснила из головы все мысли, а тело возбудило другое тело, мягкое и доступное, податливое и нетребовательное.

Я порвал сразу с двумя подружками месяц назад.

Ира … Впервые я почувствовал что-то сродни боли, когда уходил от женщины. Отворачиваясь от ее глаз, в которых плескалось желание, в которых светилось что-то нежное и проникновенное, столь тревожащее меня, я почувствовал, будто день стал темнее, словно солнце стало светить скупо и нехотя.

И тогда я понял, что никогда больше не назову ее «подружкой», даже про себя. Она – нечто большее, совокупность всего того, что мне хотелось бы видеть в близком человеке. Мне не удалось до конца познать всю ее, я до сих пор не знаю, что она делает по утрам, когда просыпается, что заставляет ее напевать веселую мелодию или вгоняет в глубокую задумчивость, плачет ли от грустных фильмов и любит ли слушать птиц.

И тем не менее, мне сложно определить ее статус. Кто она для меня? Вернее, кем была?

За ее дверями я оставил часть себя. Возможно, самую светлую часть, которая была способна на доверие и чувство.

Я не помню, как вернулся обратно, на прием Хомутова. Всю дорогу не шли из головы образы ее счастливой семейной жизни. Ее улыбающееся лицо рядом с дочкой. Каким бы м*удаком меня не считали, я все же не смог разрушить жизнь маленького ребенка.

Настя ждала меня. И зря. Ее плохое настроение и рядом не валялось с моим. Ссора была неизбежна. Но не разрыв. Если бы она не заподозрила о моем отношении к Ире, если бы не сказала мне об этом вслух, не выбирая выражений, возможно, все еще была бы со мной. Из Насти получилась удобная подруга. Но в тот раз у нее словно в голове помутилось. Она кричала, как сумасшедшая, заставляя гостей прислушиваться к нашему разговору, если эти вопли можно таковым назвать.

Ты тр*хаешь ее, это же сразу видно!

Замолчи. Ты не знаешь, о чем говоришь!

Уж я-то как раз знаю. Ты спутался с женой подчиненного.

Настя, не устраивай скандал на виду у всех. Ей стало плохо, ее мужу пришлось уехать, он попросил меня позаботиться о ней.

И ты не упустил этой возможности, - ее слова сочились сарказмом.

Я отвез ее домой и сразу вернулся.

Ты бросил меня. Ты даже не спросил, каково мне было, когда я сочиняла какие-то небылицы для отца, оправдывая твой уход.

Я ни перед кем не должен оправдываться в этой ситуации. Ни перед тобой, ни перед ним.

Тебе плевать на меня!

Да. И заруби себе это на носу! У тебя нет никаких прав устраивать мне сейчас этот разнос. Ты мне ни жена и уже ею никогда не будешь, потому что я все и всегда решаю сам, а мнение ревнивой истерички как в данной ситуации, так и на протяжении всей моей жизни было бы мне безразлично.

Я тогда отвернулся и пошел прочь от оторопевшей Насти. Если она на что-то и надеялась, то я развеял в пух и прах все ее чаяния. Основательно надравшись в тот вечер, я уехал в клуб, где познакомился с милой недалекой рыжулей. Она на какое-то время согрела мою постель, но после той встречи с Ирой я даже смотреть на нее не мог. Она словно стала для меня напоминанием о том, что все это мишура, сверкающая и абсолютно ничего не значащая, подтверждение моих грешных мыслей и поступков в попытке хоть как-то сохранить прежний уклад жизни. Но больше все это было мне не по вкусу. Однако сколько вещей мы делаем даже в том случае, если они не доставляют удовольствия? Это как курение: вроде бы настал момент, когда понимаешь – все, кайфа нет, только дурацкая привычка, но продолжаешь тянуться к помятой пачке за вонючей сигаретой. А после – только горечь во рту и надсадный кашель утром. Вот так и со мной.

Снова клуб. И снова незнакомая легкомысленная красотка, готовая дать себя тр*хнуть в первый же вечер в темном уголке. Она на пару мгновений заглушит тупую, тянущую боль.

Когда дело почти дошло до главного, я заметил еще одну парочку напротив. Такие же безбашенные, готовые занятья диким, бездумным сексом.

Однако как только свет прожектора на секунду выхватил из темноты лицо девушки, я замер.

Ира… Там Ира… Ее голова запрокинута назад, ее руки обнимают другого мужчину. Он целует ее, гладит ее тело, подхватывает ее и прижимает к стене. Я вижу, как они движутся в точном ритме, скорее угадываю, чем слышу ее тихие стоны. Моя партнерша что-то недовольно мне кричит сквозь грохот музыки, но у меня даже нет сил ей ответить. В конце концов, она психует и уходит. А я не могу оторвать взгляд от Иры. Волосы упали на лицо, стройные ноги оплели мужскую талию.

Кто он? Ее муж? Другой мужчина? Ярость, ревность, жгучее желание убивать разрывает изнутри. Она вдруг вскидывает лицо и смотрит прямо на меня, хотя не может разглядеть в густой тени. Потом ее черты искажает оргазм, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать на нее, не оторвать от другого тела.

Со мной она была такой же? Или в ней было больше страсти? Но почему в голову лезут не картины нашей близости, а те немногие, но драгоценные моменты, когда желание было утолено и мы просто были вместе, лежали рядом. Когда пульс выравнивался, успокаивался, я вновь чувствовал тонкий аромат ее тела, видел, как теплели, словно оттаивали ее глаза, угадывал сдерживаемый ею порыв прикоснуться ко мне. И тогда я гадал, как бы это было. Когда тебя хотят не в сексуальном плане, а просто нуждаются, как в человеке, возможно, любимом, но однозначно небезразличном. Да, я знал, но боялся этого, как египетской чумы. Потому что отдавать что-то большее, чем свое тело, и получать в ответ такой же дар было мучительно страшно.

Они проходят мимо. Замечаю довольное лицо Влада. Так и хочется вмазать ему, сбить кулаком сытую улыбку. Она опять смотрит прямо на меня, но не узнает, не видит. В ее глазах застыло какое-то отстраненное выражение, будто ее нет здесь, будто не ее только что тр*ахнули у стены, не она кончала для другого.

Сжатые кулаки начинают трястись от напряжения. Алкоголь в крови придает ярости. Я выхожу на балкон и смотрю вниз, на танцпол. Она идет за ним следом, держа за руку. Походка плавная, слегка неуверенная. Из каждого ее движения становится понятно, чем она только что занималась. Ее кожа прямо светится сексом и эротической негой. И тут она поднимает глаза и видит меня.

Между нами словно проскакивает молния. Я вижу, что ее взгляд становится осмысленным, жарким, в нем плещется желание, тоска и обида, но она отворачивается и больше не смотрит на меня. Хочу, чтобы она снова подняла глаза, хочу увидеть в них то, что манит с невероятной силой, гораздо большей чем та, что притягивает планеты. И тонкая, невидимая для чужих глаз нить связывает струны наших душ, а не только тела. Никогда не думал, что у меня еще осталась душа, но сейчас она болит и мечется в агонии. По моей собственной вине. Я сделал все, чтобы оборвать эту связь. Поэтому ее ясный, чистый взгляд ни на мгновение не устремляется в мою сторону.

Я наблюдаю, как она сливается с толпой, как медленно движется в такт музыке, как покачиваются ее бедра, свет играет на белоснежном плече, не прикрытом платьем, как белокурые пряди падают на лицо.

Спускаюсь вниз и иду через весь танцпол к выходу. Когда прохожу мимо нее, слышу горячий, пряный запах ее кожи и едва уловимую нотку духов, позволяю себе слегка задеть ее рукой. Она вздрагивает и, словно чувствуя мое прикосновение, поворачивается.

Никогда и ни у кого я не видел таких выразительных глаз. В них можно увидеть ее суть, не прикрытую ничем лишним, напускным. Она не умеет скрывать эмоции и мысли. Именно это меня и привлекло в ней в тот вечер, когда мы встретились. Она посмотрела на меня так, будто увидела что-то удивительное и в то же время ужасное. Она была ошеломлена и смущена, но на самом дне этих голубых озер, словно серебристые вспышки, полыхали искры. И даже длинные ресницы не смогли скрыть их от меня.

Ее взгляд, обращенный на меня, остался тем же. Голубые всполохи заставляют мое сердце биться чаще. Она смотрит снизу верх, а мне хочется поцеловать запрокинутое ко мне лицо, приоткрытые губы. Она одновременно выглядит беззащитной и неприступной. И я понимаю, как глубоко ранил ее, как тяжело легла на ее душу эта обида.

Но едва моя рука начинает подниматься, чтобы погладить ее нежную щеку, она отворачивается и опять начинает медленно двигаться, сводя с ума этими ленивыми двусмысленными движениями.

Я заставляю себя идти дальше. Где-то здесь ее муж, здесь мои подчиненные, здесь мне не место.

Утро принесло с собой похмелье. Так плохо мне уже давно не было. Голова раскалывается, мутит, и вообще мне кажется, что я умираю. Хорошо, что не нужно идти на работу.

Поднимаюсь осторожно, стараясь не делать резких движений, и иду в ванную. По-моему, меня сейчас хватит удар. Конечности немеют, сердце замирает. Зубы чищу через силу, заставляю себя встать под душ, чтобы хоть как-то прийти в сознание.

Я вчера прилично накидалась. Наверное, такого не было со студенческих времен.

А во всем виноват Вронский! Если бы не он, я бы сейчас не чувствовала себя так паршиво.

Когда я поняла, что произошло, на меня словно опустился густой туман. Никогда не была распутницей, не испытывала желания делать это на людях или наблюдать, как делают это другие. Но вчера у меня случилось что-то вроде помутнения. Я не думала, как это выглядит со стороны. Просто пыталась раздуть ту искру, которая вновь начала тлеть между мной и Владом. Но что-то пошло не так. И я уже не знаю, сможет ли все быть по-прежнему.

Тот момент, когда я поняла, кто видел наши с Владом упражнения, стал для меня шоком.

Я автоматически двигалась, пила коктейли, чтобы приостановить хаотический бег мыслей, танцевала, но даже не отдавала себе в этом отчета. Мой внутренний радар против воли искал его, словно большое щупальце, исследовавшее пространство вокруг. Я ощущала его всей кожей. Я не смотрела по сторонам, не выхватывала его взглядом, просто в одно мгновение вдруг почувствовала его рядом.

Меня подбросило от его прикосновения, как от удара электричеством. Это мог быть только он, единственный, кто может делать такое со мной.

Казалось, будто между нами пролегли годы совместной жизни, а не несколько коротких свиданий, во время которых мы почти не разговаривали, а только занимались сексом. Это не могло быть обычной интрижкой. Такие отношения не приносят столько противоречивых, но, несомненно, сильных эмоций. Они, как в зеркале, отражаются в его глазах.

Но разве раньше он не видел того же в моем взгляде? Разве не замечал, что я разрываюсь на части каждый раз, когда он рядом?

Я не была ему нужна. Всю жизнь я говорила себе, что только в фильмах романтические герои безумно влюбляются и совершают подвиги ради дамы своего сердца. В реальном мире мужчины не сохнут от любви, они способны без каких-либо сожалений променять свидание с понравившейся женщиной на посиделки с друзьями за кружкой пива или вечер на собственном диване перед телевизором, по которому транслируют футбольный матч.

Слишком часто я получала крепкие подзатыльники, едва начав мечтать о чем-то серьезном. И долго потом возвращала внутреннее равновесие и подобие покоя.

Когда он хотел коснуться меня, я отвернулась от него.

Он ушел, а я пила все, что было в меню. Влад подумал, что я просто разошлась, наконец, вырвавшись из круга домашних забот и проблем на работе. Но я лишь заглушала все те чувства, которые до сих пор живы во мне.

Глупый способ. Больше никогда не прибегну к нему.

Кое-как добравшись до холодильника, я нахожу куриный бульон, разогреваю его в кружке, выпиваю и ползу обратно в постель.

Влад шевелиться, но я заставляю себя уснуть, не отвлекаясь на посторонние звуки и движения.

В одиннадцать часов я открываю глаза уже другим человеком. Головная боль прошла, руки больше не ледяные, тяжесть в желудке пропала. Осталось только странное отупение. Впрочем, оно не мешает мне выйти на кухню, чтобы приготовить нам завтрак.

Влад уже работает за компьютером в зале.

Классно оттянулись вчера. Как ты?

Будто меня сбил поезд. Но уже лучше.

А я нормально. Сергей разбудил. У нас на завтра перенесли встречу, которая должна была состояться через неделю. Срочно нужно кое-что доработать.

Ты завтракать будешь? Я уже яичницу пожарила и тосты почти готовы.

Да, перекушу и поеду.

Куда?

В офис. Сейчас доработаю одну программку и там ее протестируем.

Я принесу еду тебе сюда.

Мы завтракаем, и Влад убегает. Я начинаю медленно убирать квартиру. Постепенно физический труд возвращает меня в нормальное состояние. Когда я домываю пол в прихожей, раздается звонок мобильного. Влад.

Зайка, подойди к моему столу и загляни в верхний ящик.

Что я там должна увидеть?

Черную флэшку.

Со шнурком?

Да. Нашла?

Да.

Возьми такси и привези мне ее. Это срочно.

У меня есть полчаса для душа? Я вся грязная.

Да. Давай, я жду тебя.

Неохотно плетусь в ванную. Снова принимаю душ, чтобы смыть пот и грязь. Всклокоченные волосы, которые я с утра не трогала, а просто собрала и сколола заколкой, заставляют меня поскуливать от боли, когда я пытаюсь их расчесать перед тем, как вымыть.

Ехать в офис к Владу я не хочу. Но почему-то уверена, что там не будет никаких неожиданных встреч. Я только отдам флэшку и уйду. Пять минут. Да и разве мне грозит чем-то появление там? Муж рядом, все под контролем.

Высушиваю волосы, накладываю легкий макияж, чтобы не казаться живым трупом, и выхожу на балкон, чтобы посмотреть на градусник. Июнь выдался довольно прохладным. Сегодня небо заволокло тучами, настолько плотными, что они не пропускают ни одного теплого солнечного луча. Всего восемнадцать градусов.

Одеваю строгий жемчужный топ без рукавов, светлую юбку, легкий голубой пиджак с рукавами на три четверти. Вызываю такси, кладу злосчастную флэшку в сумку и всовываю ноги в туфли с открытым носком.

В такси играет какая-то попсовая музыка, водитель – немолодой потрёпанный мужичок – с интересом поглядывает на меня в зеркало заднего вида. Я делаю вид, что рассматриваю за окном мелькающие здания.

Офис компании «ИнтреАктив» находится в большом бизнес-центре и занимает три верхних этажа.

Я вхожу в фойе. Охранник спрашивает меня о целях моего визита. Не хочу подниматься, поэтому набираю Влада.

Я внизу. Спустись, пожалуйста.

Не могу. Поднимайся на тринадцатый этаж и зайди в мой офис. Единственная распахнутая настежь дверь. Не ошибешься.

Внутренне корчу мину, но делать нечего. В здании безлюдно, это немного успокаивает. Двери лифта открываются, и я в гордом одиночестве еду в офис мужа. Сердце начинает учащенно биться. Когда звуковой сигнал говорит о том, что я приехала, вздрагиваю.

Но коридор пуст, нет ни души. Предпоследняя дверь справа открыта, оттуда доносятся неясные голоса.

Мои туфли оглушительно громко стучат по полу, вымощенному серой матовой плиткой. В кабинете мужа к компьютеру склонились Славик и Вадим.

От облегчения легкая улыбка расцветает на лице.

Привет, мальчики. И как это вас угораздило после вчерашнего выйти на работу.

Это не нас угораздило, это заказчика перемкнуло, - осипшим голосом отвечает Вадим.

Успеваете?

Да, если потрудимся до вечера.

По крайней мере, мы хоть вечером отдохнем, - добавляет Славик, выразительно глядя на моего мужа. Я непонимающе смотрю на нахмуренного Влада. Он поднимает глаза и пожимает плечами.

Мне сегодня нужно будет вылетать в командировку.

Куда?

Наш заказчик в Китае.

Где? – Я ошеломленно моргаю.

В Китае.

И как же ты туда попадешь?

Документы для рабочего визита уже давно готовы, просто дата вылета изменилась.

Мне все еще не верится. Вадим улыбается.

Везет же! Я бы и сам полетел, - завистливо говорил Славик.

А чего ж не летишь?

А мне никто и не предлагал, это прерогатива начальства.

Ты летишь сам? – спрашиваю мужа.

Да. Сделку заключал Вронский, но я отвечаю за разработку программного обеспечения. У них там полетело старое, это и заставило их поторопить нас. Оборудование стоит, они несут убытки.

И на сколько дней ты летишь?

Не знаю. Как все установлю. Возможно, на неделю. Но это максимум.

Тогда тебе нужно собрать вещи.

Да, зайка. Я и забыл совсем. Собери мне чемодан. У меня в восемь самолет. Пересадка в Москве. Неудобно, но дело не терпит отлагательств.

Что тебе нужно положить?

Да самое необходимое. Пару джинсов, штуки три рубашки и сменное белье.

Тогда пойду. Уже половина второго. Ты успеешь?

Да, не переживай. Там забронирован отель, командировочные уже выдали. Все будет в порядке.

Поужинаешь дома?

Вряд ли. Перекушу в аэропорту.

Выплываю в коридор, ничего не видя перед собой от волнения. Я соберу чемодан за час. Это же не развлекательная поездка. Но Влад впервые едет по делам так далеко. Я чувствую тревогу за него. И за себя. Мне бы не хотелось, чтобы он уезжал. Я боюсь остаться сама с собой наедине. Это подтолкнет меня к ненужным мыслям, к тяжелым воспоминаниям. Я просто буду сходить с ума, не имея возможности на что-то отвлечься.

Подхожу к лифту, мысленно составляя список вещей, которые нужно собрать в дорогу и тянусь к кнопке, когда двери неожиданно раскрываются.

Он поднимает голову, и я больше не думаю, больше не замечаю ничего вокруг. Бирюзовые глаза ярко блестят, только они кажутся живыми на застывшем, напряженном лице.

Я захожу в кабинку. Словно заяц, загипнотизированный питоном. Этот шаг был бездумным, автоматическим. Или нет? Или я всегда подсознательно буду тянуться к нему, буду стремиться навстречу.

В тесном, замкнутом помещении вдыхаю знакомый запах одеколона и неповторимый аромат его кожи. Невероятное, сногсшибательное сочетание. Оно всегда действовало на меня и как паралитик, и как стимулятор одновременно.

Он смотрит, не отрываясь, и по моему телу начинает пробегать дрожь. Тишина осязаема, она оглушительна. Лифт останавливается, и я понимаю, что мы этажом выше.

Наконец, он нарушает неподвижность. Крепко и резко берет меня за запястье и увлекает за собой. Я резко втягиваю воздух в легкие.

Он ведет меня по коридору к своему офису. На этаже больше никого нет. И я рада, что никто не видит моего позора, моей полной капитуляции. Я пойду с ним куда угодно, хоть на край света, потому что только рядом с ним я живу.

Он молчит. Это молчание бьет по моим нервам сильнее, чем крик.

Я знаю, что сейчас произойдет. Он будет мстить мне за то, что видел вчера. За мою холодность с ним, за бою близость с мужем. И вроде бы все по правилам, да только наши отношения никогда не вписывались в созданные обществом нормы морали. Да и как можно охарактеризовать то, что я к нему чувствую?

Мне все-равно, пусть выплеснет свою ярость, злость, ненависть, только не бросает меня сейчас, не отталкивает.

Он заводит меня в свой кабинет и закрывает дверь на ключ. Медленно поворачивается. Бирюзовый огонь его глаз обжигает, заставляет задыхаться.

Я смотрю, как он приближается, не прерывая контакта наших взглядов. Я боюсь пошевелиться, потому что едва стою на ногах. Ближе с каждым ударом сердца, с каждым сорвавшимся с губ вздохом.

Он подходит вплотную, горячее дыхание опаляет мне щеку, я ощущаю близость его тела каждой клеточкой.

Он разворачивает меня к себе спиной, грубо толкает вперед на огромный стол и прижимается сзади. Я чувствую, как он возбужден. Не меньше, чем я.

Вронский не хочет видеть моего лица. Он просто возьмет меня вот так, безлико, словно я шлюха, недостойная и взгляда. Да, он зол. Но ведь именно он оттолкнул меня. И теперь я опять в его власти. Ненавижу! Ненавижу его за то, что он со мной делает!

Юбка ползет по голым бедрам вверх. От движения ткани по коже я почти схожу с ума. Другой рукой он задевает мой сосок и окружающий мир начинает трескаться и рассыпаться на фрагменты, как разбитое зеркало.

Мои трусики резко стягивают вниз, слышу звук расстегиваемой молнии и напрягаюсь в предвкушении. Больше всего на свете я хочу, чтобы он взял меня сейчас. Еще один украденный момент, и наша ненависть опять станет стеной между нами. Но это будет позже, позже…

Он входит резко и глубоко, мы одновременно стонем. Его движения причиняют боль. Он намеренно хочет брать меня вот так, грубо, неистово утоляя свою страсть. Но мой голод, к огромному моему стыду, никак не меньше его. И тело оживает под его натиском.

Примитивные толчки… Мы словно животные, ведомые инстинктами. Нет нежности, нет любви, только чистый секс. Душа болит и поет одновременно. И почти на краю наслаждения я понимаю, что больше никогда не буду испытывать этого внутреннего волнения, если он не рядом.

На мгновение он выходит из меня, потом надавливает на поясницу и заставляет меня прогнуться сильнее. Новые ощущения от его проникновения почти лишают сознания. Он рычит, а я жалобно стону, мысленно умоляя никогда не останавливаться.

Он намеренно мучает меня. От невыносимого напряжения, от эмоций, затопивших меня с головой, я плачу. Слезы градом катятся по щекам. Он не дает мне переступить грань наслаждения, не хочет отпустить меня в то измерение, где мы на несколько мгновений сливаемся с ним воедино, забывая об обидах и условностях.

Он напрягается, движется резче, словно отпуская зверя внутри себя на свободу.

Кончи. Я разрешаю.

Хриплый, властный голос врывается в мое агонизирующее сознание одновременно с ослепительным оргазмом.

Нет больше ни этого жесткого стола, к которому я пришпилена, словно бабочка, ни унизительной позы, ни жестокого мужчины. Есть только я и он. Мы слышим шум пенного прибоя, который выносит нас на пустынный песчаный пляж, и видим ослепительный свет солнца, заливающий все вокруг.

Этот мир принадлежит только нам двоим. Он может не любить меня, я могу ненавидеть его, но здесь мы – одно целое. На несколько коротких секунд мы живем только друг другом, друг для друга, становимся соединившимися частями паззла.

Наверняка ценой станет моя растоптанная гордость, возможно, погубленная жизнь. Но ничто не сможет вычеркнуть из летописи моей судьбы этих мгновений.

Наивысшее женское счастье – быть с любимым мужчиной. Пусть понимание этого пришло ко мне слишком поздно, пусть не принесло радости, но теперь у меня есть хотя бы эти воспоминания. Их я пронесу сквозь время, доставая из шкатулки памяти в самые плохие, тяжелые часы, буду просматривать, смакуя каждую деталь, как старый фильм.

Меня возвращает в реальность против воли. От неудобной позы болят тазовые кости. Пальцы, вцепившиеся в край стола, онемели. Тяжесть мужского тела ослабевает, он отстраняется от меня и одергивает юбку.

Невероятно медленно, словно мне сто лет, я выпрямляюсь, не в силах взглянуть ему в лицо.

Как он сейчас смотрит на мое раскрасневшееся и распухшее от слез лицо? С затаенным торжеством или пренебрежением? Что думает о слабой духом женщине, которая, как несмышленая девчонка, готова задрать перед ним юбку по его первому желанию?

Стыд и тоска давят на грудь. Трусики, сбившиеся на щиколотках, делают эту ситуацию не просто унизительной, а невыносимой.

Он все так же молчит. Что ж, он взял, что хотел. А я снова не смогла сопротивляться. Ненависть к нему и презрение к себе обжигают внутренности. Грудь начинает распирать от подавляемых рыданий. Но я не позволю им вырваться наружу в его присутствии. Мои щеки и так мокрые от слез.

Разворачиваюсь, не поднимая головы, и иду к двери. Теперь главное, чтобы лифт без остановок доехал до первого этажа, и я не встретила Влада.

Уже у самого выхода его пальцы вдруг опять сжимаются на моем запястье. Другая рука необычайно нежно обнимает за талию и прижимает к твердому телу.

Я замираю, сердце бешено колотиться о грудную клетку. Его дыхание касается моего уха. И он шепчет едва слышно:

Не уходи.

Глава 14

Сумерки незаметно опускаются на город. Мы едем в такси к аэропорту. Влад говорит по телефону, уточняя детали встречи. А я не могу прийти в себя после того, что произошло всего несколько часов назад на четырнадцатом этаже.

Сергей сказал, что увидится со мной вечером. Я была так ошеломлена, что не нашлась с ответом. В голове полная каша. Значит, он намеревается провести со мной время, пока мой муж в отъезде? Или это будет лишь несколько часов в его полутемной квартире с зашторенными окнами?

А потом мне опять делать вид, что ничего в моей жизни не случилось?

Нет, наверное, я так больше не смогу. После всего, что было сегодня, я поняла одну простую вещь.

С Владом я больше не останусь. Не только потому, что предавать его бесчестно. Наши отношения никому больше не смогут принести радость. Думать иначе – значит обманывать себя. Совместная жизнь станет мучением. Я буду отталкивать его, потому что не люблю, не смогу больше выносить его прикосновений, а он станет страдать от этого.

Меня по-прежнему пугает перспектива быть одинокой матерью, просто одинокой женщиной, но лучше уж так, чем невыносимое чувство брезгливости, когда меня целуют не те губы. Пусть Влад запомнится мне хорошим мужем, надежным и добрым человеком, замечательным отцом, а не нежеланным любовником, ненавистным мужем.

Смотрю на его сосредоточенное лицо, на знакомые черты и едва сдерживаю подступивший к горлу ком.

Что произойдет дальше с Вронским - не имеет значения. Я не стану говорить ему о своем решении, не буду давить, вынуждая определиться с нашим будущем. Наверное, и нет никакого будущего. Просто интрижка. Она однажды закончится, и каждый из нас пойдет дальше.

Никогда не стану ничего от него требовать. Запрещу себе на что-то надеяться. Любовь не терпит принуждения. Пусть наши отношения будут легкими и светлыми. Мы возьмем от них максимум. А когда они исчерпают себя, разойдемся, не оглядываясь.

Так он запомнит меня как женщину, с которой ему было хорошо, которая была с ним ради него самого. А я… Что ж. Мне кажется, я буду любить его до самой смерти.

Здание аэропорта на удивление пустынно. Всего несколько десятков человек бродит по стеклянным переходам. Они, словно потерянные во времени и пространстве птицы, застрявшие где-то посреди пути, между югом и севером.

Влад несет чемодан в левой руке, правой держит меня за талию. Иду с ним рядом, даже не пытаясь подстроиться под его шаг, как раньше. Чувствую себя половинкой другого, всей душой, всем телом принадлежащей ему. И провожая Влада у меня создается впечатление, будто я прощаюсь с ним не на несколько дней, а на всю жизнь, разрывая все существующие между нами связи.

Я решила ничего не говорить ему сейчас. Зачем? Он будет волноваться, ни о какой работе не сможет и думать. Разрушать его карьеру мне не хочется. Я надеюсь, что моя связь с Вронским останется в секрете. Приедет, тогда и поговорим.

Что ему скажу, как объясню, что прожитые вместе годы для меня больше не имеют ценности – не знаю. И как нам быть с дочкой – вообще не представляю. Это наиболее болезненная тема, касаться которой сейчас, да и потом, мне будет невыносимо. Но жизнь течет, словно стремительная горная река, что-то сметая на своем пути, что-то оставляя. Что уцелеет после нашего разрыва, остается только гадать. Но, по-моему, я обладаю уникальной способностью – откладывать на потом те вещи, решить которые я сейчас не в состоянии, и наслаждаться мгновением, сиюминутным моментом, не портя его вкус горькими размышлениями.

Регистрация на рейс Влада уже заканчивается.

Я свяжусь с тобой по Скайпу. Хотя разница во времени ощутимая – шесть часов или что-то около того.

Хорошо.

Он обнимает меня, целует в губы. Этот поцелуй для меня сродни рукопожатию. Нечто дружеское, не имеющее под собой никакого интимного подтекста. Я стараюсь воспринимать это только так. Иначе – давно сошла бы с ума от бесчисленных прикосновений моего мужа.

Побежал, а то опоздаю на самолет.

Он улыбается на прощание, а мое сердце болезненно сжимается. Легкой, стремительной походкой он идет к стойке регистрации. Уверенная осанка, расправленные плечи. Закрываю лицо руками. Я скоро отниму у него эту уверенность и за это проклинаю себя.

Смотрю ему вслед сквозь пальцы, не в силах отвернуться и уйти. Ловлю его взгляд, брошенный мне на прощание и прикрываю глаза.

Черта подведена.

В лиловых сумерках влажный и горячий воздух кажется более густым и с трудом проникает в легкие. Двигаться тяжело, словно сквозь слой ваты. Но кто говорил, что свобода дается легко? И чтобы дышать полной грудью, нужно еще потрудиться.

Я откидываю голову назад. Запах грозы и озона, приторно-сладкий аромат цветущей акации, горячее дыхание земли смешиваются воедино и пьянят крепче всякого вина.

Когда, наконец, поднимаю веки, вижу уже совершенно иной мир.

Он выходит из автомобиля и неспешной походкой приближается ко мне. Он знал, что я буду здесь. Он не смог без меня прожить ни единой лишней минуты. Как и я без него.

Иду к нему навстречу, ускоряя шаг. Всматриваюсь в потемневшие глаза, замирая от счастья. Он раскидывает руки, и я бегом бросаюсь в его объятия.

Такие откровенные моменты, не приправленные иронией, грубой насмешкой или горечью, для нас в новинку. По сути, впервые мы ведем себя так, как любая парочка подростков на первых свиданиях. В наших отношениях все с самого начала было не так. Сначала постель, а потом романтика.

Он целует мои волосы и что-то шепчет, поглаживая спину. Вот оно, мое печальное счастье, построенное на боли и слезах, возведенное на горе близких мне людей. Они еще не знают этого, но мне хватит мужества или глупости признаться в своем грехе. Лишь бы радоваться вот так, до щемящего ощущения в груди, до судорог в ребрах, сжатых его крепкими руками.

Что ты здесь делаешь? – шепчу я, боясь спугнуть видение.

Я пришел за тобой.

Зачем?

Чтобы отвезти тебя к дочери, чтобы побыть с тобой несколько минут.

Женя сейчас с моими родителями гостит в Крыму.

Его глаза загораются и светятся почти неестественным светом.

Так ты сейчас одна?

Я сейчас с тобой.

Он наклоняется и целует мои губы, нежно и бережно. Прижимает меня к себе еще крепче. И вдруг подхватывает меня на руки и кружит, пока я, смеясь и беспомощно хватаясь за его плечи, не молю его остановиться.

Небо темнеет еще сильнее, будто опускается на землю всей своей непомерной массой, давит на бескрайние просторы, но мне невыносимо легко.

Он несет меня к машине, и мы едем к нему.

Эта ночь меняет что-то между нами. Не слепая, голодная страсть руководит движениями наших тел. Не она заставляет нас шептать безумные слова, купаясь в нежности, будто мы нашли друг друга в тот момент, когда, потерянные и одинокие, готовились спрыгнуть с обрыва. И когда до последнего шага оставался лишь один выдох, судьба сжалилась и открыла нам глаза, толкнув в объятия друг друга.

Никто не произнес слово «любовь». Я боялась того, что это разрушит невероятную близость, волшебство, творящееся между нами. А он… Я ничего не требовала от него. Бескорыстно отдавала все и этим была счастлива.

Его глаза продолжали сиять, когда он целовал меня, когда занимался со мной любовью, когда тихо лежал, рассеянно перебирая рукой мои волосы. И этот блеск сказал мне все. Сейчас, рядом со мной, он чувствовал то же самое. Все вокруг исчезло, сжалось до небольшого пространства, где двое нашли друг друга и, как утопающие, вместе выбравшиеся на берег после крушения, впервые почувствовали пьянящий вкус жизни. Большего я не хотела.

За окном мелькали молнии, бушевала гроза. Ветер врывался в приоткрытое окно, его дуновение касалось разгоряченных тел, ласкало распаленную кожу, успокаивало и возбуждало одновременно.

Мы тянулись друг к другу, давая телам ровно столько спокойных минут, чтобы вновь набраться сил, а потом сливались воедино, исполняя древний танец.

Прикосновением своих губ, рук, языка он словно стер все следы, оставленные когда-то кем-то другим. Не было ни одного сантиметра моего тела, не обласканного им. И я впитывала эти ощущения кожей, выжигала их в своей памяти. Откликалась не только телом, но и душой, я отдавалась ему так, будто завтра умру.

Сергей улавливал любое изменение моих глаз: просьбу, приказ, растерянность, наслаждение… Он стал любовником, любимым.

Задремав под утро, мы провалились в сон без сновидений, истощенные и довольные.

Я нехотя открываю глаза, когда слышу сигнал будильник на моем мобильном. Сергей шевелится, прижимая меня к горячему, крепкому телу. Я пытаюсь от него отстраниться, чтобы встать и выключить навязчивую трель. Но он усиливает хватку. Я смеюсь, понимая, что он это делает нарочно.

Отпусти же, - выдавливаю я, когда он покусывает меня за плечо.

Не хочу.

Нам пора на работу. По крайней мере мне точно.

Позвони и возьми отгул на неделю.

Не могу. Да и с какой стати?

Ты будешь очень занята, - он глухо смеется мне в шею, посылая дрожь по всему телу.

И чем это, интересно? - соблазн так велик, что я серьезно подумываю ему поддаться.

Я похищаю тебя.

И куда же ты намереваешься меня затащить?

В одно волшебное место далеко отсюда.

Да?

Да. Там плещется прозрачное глубокое море, удивительные песчаные пляжи ждут того момента, когда ты ступишь по ним, зарываясь маленькими пальчиками в белый песок. По утрам тебя станут будить птицы и стыдливые солнечные лучи, а не этот проклятый будильник.

И где же этот рай? – восхищенно шепчу я.

Там, где стоит мой небольшой домик. Мы поедем на Крит.

Я никогда не думала, что так быстро можно получить визу, даже имея такие знакомства, как у Вронского. Только сегодня утром я звонила начальнице, по семейным обстоятельствам отпрашиваясь на пять дней. И уже одиннадцать часов спустя я сижу в самолете, потрясенно оглядываясь вокруг.

Ощущение нереальности происходящего не покидает меня. Такие импульсивные поступки совсем мне не свойственны. Чувство вины пока еще не набрало силу. Но был момент, когда я думала отказаться от поездки.

Утром я попыталась связаться с Владом. Он был в сети, однако на мой звонок не ответил. Спустя время он написал, что долетел и очень занят. И больше не отзывался.

Тревога и какое-то гнетущее чувство, которому я не могла найти названия, давили на меня, словно бетонная плита. И я уже все бросила, оставив наполовину собранный чемодан на кровати. Но тут позвонил Сергей. Услышав его голос, руки сами стали укладывать вещи, а сердце пело, заглушая и доводы рассудка, и предсмертные хрипы совести.

В самолете было мало свободных мест. Сезон отпусков начался. Тем не менее, мы расположились рядом, мое место оказалось у иллюминатора, что вызвало прилив детской радости.

Боишься летать?

Не знаю. Это сложно назвать страхом. Скорее волнуюсь.

Тогда держи меня за руку.

Когда самолет оторвался от земли, у меня закружилась голова. Линия горизонта наклонилась, от смены давления заложило уши, и я зажмурилась, вцепившись в предложенную руку.

Сергей тихо рассмеялся и сжал мои вспотевшие ладошки.

Полет занял не более четырех часов. А мне казалось, что я преодолела целую жизнь. Сотни километров отделяет меня от места, которое я называю домом, от места, где я оставила прежнюю, несчастливую жизнь. И пусть хотя бы одна женщина упрекнет меня в том, что я сделала.

Я вернусь обратно, но сейчас гоню эти мысли. У меня вряд ли будет другой выход. Зато в это мгновение мне кажется, что все у меня только начинается.

Мы приземлились в Ираклионе, столице Крита. Когда самолет заходил на посадку, я не видела острова, только синие волны, становившиеся все ближе и ближе. Казалось, мы садимся прямо в море.

Подали трап, и я с нетерпением жду момента, когда вдохну свежий соленый воздух.

Первые порывы ветра подхватываю мои волосы и мгновенно запутывают, бросая на лицо и вверх.

Я смеюсь радостно и звонко. Смотрю на своего любимого. Он улыбается, глядя на меня. Наша ручная кладь уместилась у него в одной руке. Другой он поддерживает меня за локоть.

Почти не замечаю на удивление обшарпанного здания аэропорта, не чувствую нетерпения, стоя в очереди на прохождение таможенного контроля. Меня не раздражает ожидание нашего багажа. Я смакую каждый момент этих украденной у судьбы пяти дней, которые начинаются прямо сейчас.

Сергей берет напрокат машину – удивительный «Порше» купе с открытым верхом.

Никогда не сидела в таких роскошных машинах. Наверное, сейчас у меня совершенно глупый вид, потому что, наблюдая за моим ошеломленным лицом, Сергей не может удержаться от смеха.

Куда мы едем сейчас? - затаив дыхание, я жду ответа.

Ханья. Удивительный город. Не похож на остальные города Крита. Скорее, он напоминает Венецию. Там долгое время заправляли венецианцы, но есть и отпечатки византийской культуры, турецкой.

Не терпится уже увидеть своими глазами. Здесь-то не очень все красиво.

Ираклион стал столицей относительно недавно. Лет сорок назад. А до этого ей была Ханья. И я считаю, по праву. Самый красивый город на острове.

Я смотрю вокруг, отмечая, что небо здесь глубокого голубого цвета, что черной пыли от заводов нет. Вдоль дороги буйно цветут какие-то пышные кустарники. Но запаха я не чувствую.

Больше всего, конечно, притягивает взгляд Средиземное море. Оно меняет цвет от лазурно-голубого до темно-синего. Когда Сергей поворачивается ко мне, чтобы ответить на мой вопрос, я почти впадаю в транс – его глаза на фоне морской бирюзы смотрятся сверхъестественно. Абсолютно одинаковый цвет, даже оттенок меняется так же в зависимости от освещения.

Простые, даже аскетичные строения с ровными, плоскими крышами и светлыми, часто белыми или бежевыми стенами вскоре сменяются более изящными постройками.

И хотя таких роскошных образчиков современной архитектуры, как у наших богачей, здесь не видно, Ханья все-равно поражает. Резкие прямоугольные линии смягчают маленькие уютные балконы, увитые зеленью. На лесенках, у входов в дома, на подоконниках, у ворот и просто на стенах - везде горшочки с цветами. Они вообще повсюду. Я удивлена, что на такой сухой, желтой земле так много цветущих растений.

Мы въезжаем в город. Узкие улочки, словно вены на теле Ханьи, изрезали город вдоль и поперек. Они не предназначены для оживленного движения транспорта, скорее только для пеших прогулок туристов, которых здесь огромное множество.

Я не успеваю утолить свое любопытство, как мы отъезжаем от центра и оказываемся у ряда небольших домов, выстроившихся вдоль побережья.

Сергей останавливается у аскетичного двухэтажного строения. Такие же прямые углы и белые стены с плоской крышей, как у большинства зданий. Со стороны моря – крытый балкон.

Слева на бурой почве небольшой сад из оливковых деревьев.

Я выбираюсь из машины и вопросительно смотрю на Сергея. Он улыбается и делает приглашающий жест рукой.

Иду по вымощенной диким камнем дорожке. Невысокая ограда из такого же коричнево-серого камня тянется по всей территории виллы. Перед домом расположилась полукруглая терраса. По обеим сторонам от нее ступеньки ведут к красивому зеленому газону. Небольшой фонтан не бьет ключом, потому что электричество наверняка отключено. Но за цветущими клумбами и кустарниками кто-то ухаживал все это время.

Ой, это что, мандариновое дерево?

Да.

А это у тебя растет гранат?

Наверное.

Это просто рай!

Если ты так говоришь, значит так оно и есть, - мелкие морщинки разбегаются от внешних уголков его глаз. Сергей вообще никогда еще так часто не улыбался при мне.

Великолепный вид! Просто невероятно. И море так близко.

Дальше есть тропинка прямо на пляж.

Не могу дождаться, когда войду в воду.

Терпение. Нам еще нужно подготовить дом, включить энергоснабжение, да и продуктами не мешало бы запастись.

Я умираю с голоду. В самолете не смогла съесть ни крошки.

Тогда помоги мне с вещами, пока я буду проверять счетчики, и поедем на набережную ужинать.

Уже через сорок минут я напоминаю себе японского туриста, фотографируя все вокруг. Уютное кафе с открытой крышей и толстыми балками, на которых висят горшки с растениями, бесчисленные лавочки и магазинчики на узких улочках, огромные розовые цветы на компактном приземистом дереве прямо на перекрестке пяти переулков.

Но когда мы доходим до набережной, я замираю в благоговейном восхищении.

Построенная в форме полумесяца, набережная, протяженностью несколько километров, поражает своей красотой. Почти вся она усеяна небольшими ресторанами и кафе. За ними располагаются здания наиболее престижных отелей.

Люди пьют вино или раки – традиционный напиток Крита – под навесами, сидя прямо на набережной или в глубине уютных забегаловок, устроенных таким образом, что одной стены, выходящей к морю, попросту нет.

Зазывалы каким-то образом знают, на каком языке нужно обращаться к нам. И на ломанном, но вполне сносном русском расхваливают свои блюда, не забывая упомянуть о бесплатных бонусах в виде напитков или десертов.

Ханья выглядит европейским городом. Это впечатление дополняют обрывки услышанных мною фраз на английском, голландском, французском.

Я впитываю эту атмосферу и внутренне таю от удовольствия. Глоток свежего воздуха – как в прямом, так и в переносном смысле. Мы никогда раньше не путешествовали – то денег не было, то времени. А сейчас я думаю, что наши стремления не совпадали. Если бы и мой муж так отчаянно хотел увидеть мир, как и я, мы бы нашли способ это сделать.

Пройдя довольно много заведений мы, наконец, останавливаемся у небольшого, всего на шесть столиков, ресторанчика. Деревянные стойки поддерживают навес. От обилия пестрых цветов в подвесных горшках у меня слегка кружится голова. Деревянные столы и стулья пустуют.

Возле входа на грифельной доске написаны наиболее популярные или коронные блюда этого заведения с ценами в евро.

Омар? Никогда не пробовала!

Тогда это срочно нужно исправить.

Нас встречает рослый грек лет пятидесяти. Его смуглая кожа резко контрастирует с абсолютно седыми волосами и черными бровями. Он улыбается так искренне и открыто, что невольно мы начинаем улыбаться ему в ответ.

Добро пожаловать.

Здравствуйте.

Он говорит с нами по-русски.

Что бы вы хотели попробовать?

Омаров, - уверенно говорит Сергей.

И классический греческий салат, - добавляю я.

Критский. Мы так его называем. К нему отлично подойдет раки. За счет заведения.

Идет, - говорит Сергей.

Пока мы устраиваемся, гостеприимный грек Анатолайос, сразу оговоривший, что мы можем звать его Анатолием, ориентирует нас по весу омара.

Они до килограмма. Одного на вас двоих будет достаточно. Их мясо очень сытное.

Хорошо, пусть будет один. Может быть, что-то еще?

Пока вы будете ожидать, советую икру морского ежа. Угощаю.

А это вкусно? – интересуюсь я.

Это довольно … интересно, - отвечает Сергей.

И пока мы ждем основное блюдо, кроме икры и салата на стол приносят запечённый крупный молодой картофель, разрезанный на две дымящиеся половинки и обильно политый свежим оливковым маслом с ароматным толченым чесноком.

Это блюдо готовит моя жена. Она из Ростова.

Так вот почему вы так хорошо говорите на русском! – восклицаю я.

Да. Мы вместе уже двадцать лет. Двое сыновей.

Значит, из русских женщин действительно получаются отличные жены, - я улыбаюсь, глядя на его спокойное, светящееся лицо.

Действительно, - подтверждает он.

Раки я определяю как анисовый виски. Очень ароматный, но довольно крепкий, чтобы я пила его, не морщась.

Здесь так красиво, - говорю я Сергею, потягивая прозрачную жидкость из рюмки. – Теперь я понимаю, почему ты выбрал именно это место.

Я был здесь в туристической поездке лет десять назад. И когда оказался на этой набережной, вдруг понял, что захочу пройтись по ней еще не один раз. На следующий же день отыскал агента и поехал смотреть недвижимость.

Ты принял правильное решение. Хотела бы и я иметь когда-нибудь возможность вот так просто выбрать свой дом.

Омар оказался великолепным. Нежное мясо возбуждало мои вкусовые рецепторы, дразнило тонкими оттенками. Не рак, не креветка, гораздо интереснее и изысканнее.

А когда дело дошло до салата, я поняла, что раньше никогда не пробовала ни настоящего оливкового масла, ни феты.

А с кем ты был здесь в первый раз?

С девушкой, - без каких-либо признаков стеснения ответил Сергей. Я и не подумала надуться или смутиться.

Наверное, удивительно было вместе открывать что-то новое, непознанное.

Нет. Та поездка не была удачной для нас.

Почему?

Она все время ныла, что здесь не хватает развлечений.

Ночная жизнь?

Достаточно развита на мой вкус, но, конечно, не Ибица.

А мне нравится здесь даже без ночных развлечений.

Подожди, ты еще ничего не видела.

Знаешь, когда мы сели за этот столик, мне показалось, что это самое уютное место на свете. Красиво так, что сердце заходится. И тихо, несмотря на то, что всюду туристы. И ты рядом. Я не знаю, что могло бы сделать этот момент более совершенным.

Сергей смотрит так остро, что его взгляд невольно ассоциируется со скальпелем - он пытается проникнуть внутрь меня и понять, откровенна ли я сейчас. Мне на секунду становится его жаль. Неужели ему так часто лгали, что он привык во всем искать подвох?

Я думаю, по крайней мере две вещи могут, - наконец серьезно отвечает он.

Какие? – я удивленно приподнимаю брови.

Вон та карета с белой лошадкой…

Я резко разворачиваюсь и охаю от восторга. Прямо по набережной в двухместной открытой белоснежной повозке едут какие-то счастливцы, весело махая рукой прохожим и таким же восторженным зевакам, как я. Я тоже улыбаюсь им и машу в ответ.

Мне почему-то кажется, что в этом месте все вокруг счастливы. Уж я точно.

А какая вторая вещь? – спрашиваю я, когда бричка проехала мимо. Наверное, мои глаза сияют, как звезды.

А вторая – вон тот уличный музыкант с чем-то, что напоминает бузуки.

Немолодой, но довольно привлекательный мужчина в бежевых брюках и зеленой рубашке сразу замечает наш интерес. Он подходит чуть ближе, перебирая струны. Его виски побелели от седины, но макушка почти черная. Как и густые брови.

Он слышит, что мы говорим по-русски, и почему-то начинает петь «Подмосковные вечера». Я растрогана до слез. Пусть это их заработок, пусть от того, как удачно они угадают песню, будет зависеть размер благодарности, я все-равно знаю, что они делают это с радостью, а не только из-за корысти.

В пластиковый стаканчик, привязанный к грифу его инструмента, кладу монету и благодарю его по-гречески.

Ты раскраснелась от раки, - поддергивает меня Сергей.

Это не от раки, это от счастья, - отвечаю я.

Глава 15

Мы возвращаемся на виллу, когда уже стемнело. Перед этим долго гуляли по набережной, заглянули в несколько магазинчиков. Сергей купил мне удивительную подвеску, покрытую яркой бирюзовой эмалью. Недорогую, но от этого она мне еще милее. Я не удержалась и приобрела ароматное мыло на основе оливкового масла и крем для тела с восхитительным запахом. Представила, как от меня будет пахнет, когда выйду из душа, и как на это отреагирует Сергей, и не смогла отойти от прилавка. Как давно я так не готовилась к вечеру с мужчиной.

Напоследок зашли в продуктовый супермаркет и накупили всякой снеди.

Назад мы едем не спеша, Сергей держит свою руку на моем колене, иногда поглаживая его. Я упиваюсь его близостью, его нежностью, чем-то новым, что возникло между нами.

Его дом встречает нас приветливыми огнями. Фонтан тихо журчит.

Я раскладываю продукты в холодильнике. Неуверенно оборачиваюсь и понимаю, что по сути, я здесь в незнакомом месте с почти незнакомым мужчиной. Я не знаю, как мне вести себя с ним, что он позволит мне, а чего лучше избегать.

Последняя ночь сократила пропасть между нами, я не чувствую былой отчужденности, когда мы не в постели, а как сейчас, в обычной обстановке. Но тем не менее, боюсь заявить свои права на кого-то, кто мне не принадлежит.

Сейчас мне до жути хочется подойти к нему, стоящему на крыльце, обнять сзади и поцеловать в плечо.

Ногти до боли врезаются во внутреннюю поверхность ладоней. И я решаюсь на риск.

Приближаюсь медленно и неслышно, словно боюсь спугнуть дикое животное. Обвиваю руками его широкий торс, чувствуя твердые мускулы под тонкой рубашкой. И нежно прислоняюсь щекой к его спине.

Что-то незнакомое рождается в глубине моего существа. Я обнимаю родного человека, частицу своего сердца. Это не плоть от моей плоти, как моя дочь. С ней все было просто с самого начала – я признала ее с первого взгляда, хотя осознанная любовь пришла позже, ужаснув своей силой и глубиной. Нет. Сергей стал таким только потому, что я полюбила его со всеми его тараканами, с неспособностью открыться, с жестокостью и определенной долей эгоизма, свойственным мужчинам, которые всегда стремятся получить свое. Он доставил мне больше боли, чем радости. Но я не могу отнять своих рук от того места, где размеренно и тяжело бьется его сердце.

Обжигающий жар его тела проникает сквозь ткань. Он неподвижен. Не знаю, нравится ли ему то, что я делаю, или наоборот, он сдерживает себя, чтобы не высвободиться из моих навязчивых объятий.

Гадать приходится недолго.

Он оборачивается ко мне и обнимает за плечи. Наклоняет голову и целует мои прохладные губы. Сначала едва ощутимо, дразня, потом чуть задерживаясь на них, пробуя на вкус.

Я мгновенно разгораюсь. Но он не торопится. Прикасается к моим щекам, спускается по шее к ключице, ласкает то место, где шея переходит в плечо.

Меня начинает бить мелкая дрожь желания. Мой отклик на него уже не вызывает удивления. Просто кто-то там, наверху, решил, что он – моя половинка. И телом, и разумом я принадлежу ему, чувствую его, откликаюсь на его молчаливый зов.

Шум прибоя доносится даже сквозь затуманенное сознание. И в какой-то момент мне кажется, что все это – плод моего воображения.

И тогда я отстраняюсь и смотрю в его глаза, держа любимое лицо в ладонях.

Ты рядом, ты здесь, - шепчу я.

Я здесь, - отвечает он и подхватывает меня на руки, чтобы отнести на второй этаж, в его просторную спальню.

Двери балкона распахнуты настежь, прохладный бриз колышет прозрачные занавески. На белоснежных простынях я жду его, запрокинув лицо. Он возвышается надо мной, смуглый фоне белых стен. Тянусь к нему и обвиваю руками и ногами, как виноградная лоза.

Мой. Сейчас только мой. Наверное, в исступлении я сказала это вслух, потому что он на миг отрывается от моей кожи и шепчет:

Только твой.

Мы перекатываемся по огромной кровати неспешно и в то же время так, будто ведем напряженную борьбу, как спаривающиеся змеи. Секс с ним – это всегда чувственное потрясение. Но теперь, когда мы отпустили сдерживаемые эмоции, наша близость приправлена потрясающей откровенностью. Обнажены наши тела, обнажены наши души.

И когда я качаюсь на грани ослепительной развязки, почему-то не в силах переступить черту, он просовывает руку между нашими телами и касается меня там, где я жажду.

Ну же, милая, иди ко мне, иди, я жду.

Я кричу, разлетаясь на части, взрываясь фейерверком, и слышу, как он стонет и содрогается внутри меня.

Позже мы лежим без движения. На этот раз молчание не давит, а кажется легким и естественным.

Волны все так же шумят вдалеке, напоминая, что это не сон. Я тону в блаженстве и неожиданно для себя тихо смеюсь.

Пойдем на воздух. Выпьем вина, - предлагает Сергей.

В просторном холле, который занимает почти весь первый этаж, стоит низкий диван, кресла, телевизор, который абсолютно не нужен двум людям, полностью поглощенным друг другом.

Слева тянутся кухонные шкафы, широкая столешница со встроенной газовой поверхностью и духовкой. Здесь же находится и холодильник.

Он вынимает бутылку вина и свежий апельсиновый фреш. Достает бокалы и ведет меня к двери, за которой обнаруживается уютный уголок на открытом воздухе. Эта часть дома сделана беседкой, открытой с двух сторон. Колонны поддерживают второй этаж. Судя по планировке, над нами находится его спальня. Я вижу край светлой занавески, четко выделяющейся на фоне ночного неба.

Небольшой квадратный столик и мягкий уголок. Цветы повсюду. Недалеко темнеет море. Белая пена фосфоресцирует в свете яркой луны.

Мы устраиваемся рядышком и потягиваем вино из бокалов с высокой ножкой.

Звезды таинственно мерцают, не скрытые ни одной тучкой. Можно вечно смотреть на их неяркий свет, на то, как красными всполохами мигает Марс или ярко светит Венера.

- Я до сих пор не верю, что я здесь, - тихо говорю я.

Жалеешь?

Нет.

Боишься?

Я медлю с ответом. Я боюсь того, какую боль причиню Владу. Весь день я тайком пыталась связаться с ним по Скайпу. Украдкой, пока Сергей не видел, я писала ему сообщения в зонах свободного wi-fi. Но он не ответил ни на одно мое послание. И почему-то меня это очень настораживает. Влад, такой обязательный, такой заботливый, не мог просто так взять и пропасть.

Боюсь того, что будет потом.

Кто-нибудь знает, что ты уехала сюда со мной?

Никто.

Ты собираешься в этом признаться?

Не знаю.

Мы замолкаем. Чтобы скрыть нервозность, тянусь за графином с соком и поражаюсь тому, такой он вкусный и сладкий. Сделав несколько глотков, всматриваюсь вдаль и вдруг выдаю:

Влад не отзывается. Только один раз написал, что долетел нормально. И потом полное молчание.

Я переписывался с ним сегодня. Он доложил о том, как идут переговоры. Все хорошо.

Почему же он тогда не пишет мне?

Сергей едва заметно пожимает плечами, и мы больше не нарушаем тишину.

Не хочу думать о том, что будет после. Не стану портить этих волшебных минут, которые, наверняка, достанутся мне дорогой ценой.

Спустя полчаса мы вновь оказываемся в постели и любим друг друга всю ночь напролет.

Я открываю глаза. Робкие солнечные лучи прокрались в спальню. В комнате свежо. Поворачиваю голову и смотрю на лицо Сергея. Во сне он кажется моложе. Исчезла напряженная морщинка между бровями. На его щеке играют блики света и путаются в темных волосах.

Ресницы немного подрагивают, но губы расслаблены и не сжаты.

От его красоты у меня захватывает дух. Сильный, властный мужчина. Когда-то я считала его жестоким. Как же я ошибалась.

Сердце переполняет любовь. От нахлынувшего чувства слезы выступают на глазах и щемит в груди. Так я хотела бы встречать каждое утро, тысячу лет подряд.

Мой родной, мой самый лучший. Я готова отдать тебе все, что у меня есть. Я разобью свою жизнь и брошу ее осколки, словно неограненные алмазы, тебе под ноги. Если не пригодятся в будущем, то хотя бы украсят настоящее.

Он улыбается во сне. Я улыбаюсь ему в ответ.

Осторожно встаю, чтобы не потревожить его сон, и иду к распахнутым дверям, ведущим на балкон.

Солнце только встало. Его косые лучи пробиваются сквозь листву деревьев, создают длинные тени на земле. Они еще не обжигают, только слегка нагревают кожу, лаская ее теплом. Утро прозрачное и свежее, умытое росой.

Вокруг щебечут птицы. Их тысячи. Они заливаются веселыми трелями, перекликаются друг с другом, приветствуют новый день.

На какую-то секунду они умолкают. И мне кажется, в этот момент они прислушиваются к моему счастью. Будто песня моего сердца красивее их сложных арий, и они недоумевают, как такое может быть.

Абсолютно голой спускаюсь на первый этаж и выхожу во двор, раскинув руки навстречу ветру и солнцу. Смеюсь, закрыв глаза, запрокинув голову назад. И медленно танцую, кружа по холодным каменным плитам.

Если меня кто-то заметил, то вряд ли смог бы разглядеть. Наши соседи довольно далеко и скрыты густыми ветвями оливковых деревьев и высокими пальмами. Да мне сейчас и неважно, что кто-то может глазеть на полуобезумевшую женщину не первой молодости.

Сергей спускается вниз, когда я уже приготовила легкий завтрак. Кофе, фета, сок, яичница и тосты.

Доброе утро.

Выспался?

Да. Так хорошо я уже давно не спал.

Я не разбудила тебя звоном посуды?

Жалею, что не проснулся вместе с тобой.

А я нет. Иначе ты бы стал свидетелем моего позора, - смеюсь я.

Что ты уже успела натворить?

Танцевала голышом у тебя во дворе.

Жаль, что я пропустил утреннее шоу. Но готов посмотреть его сегодня ночью на пляже.

Заметано!

Мы завтракаем на свежем воздухе, наблюдая, как море светлеет и приобретает оттенок лазури.

Чем ты хочешь сегодня заняться?

Сначала – на пляж. Познакомишь меня с морем.

А потом?

Удиви меня, - лукаво улыбаюсь я.

Песчаный пляж еще не прогрелся. Ноги слегка стынут, но моя кровь горяча. Легкие волны играют солнечными бликами. Людей очень мало, их крохотные фигурки едва различимы вдалеке. Я расстилаю широкое полотенце и несусь к воде.

Ай, холодная!

А ты что думала? Это не лужа, а Средиземное море.

Меня этим не испугаешь.

Я бросаю на него озорной взгляд и с разбега влетаю в воду.

Сначала холод обжигает кожу, но я усиленно гребу, чувствуя соль на губах. Неужели моя мечта сбылась? Никогда раньше не была на Средиземноморье, но так хотела хотя бы на мгновение очутится в этом раю. И теперь вижу, как преломляющиеся солнечные лучи достают дна, как морские ежи прячутся в камнях в метрах пяти подо мной, как маленькие рыбки поблескивают чешуей и в страхе шарахаются в стороны.

Сергей плывет сзади, но не догоняет. Наверняка, наблюдает за мной и удивляется такому щенячьему восторгу.

Когда мы выбираемся на берег, он растягивает свое великолепное тело рядом со мной. А я с жадностью слежу за каплями, медленно ползущими по его коже.

Зачем ты взял меня сюда?

Задаю вопрос и тут же с ужасом думаю, что зря это сделала. Я же поклялась себе, что не стану ни о чем выспрашивать. Если сейчас нарушить волшебство, то оно может исчезнуть насовсем.

Но он не напрягается, не посылает мне раздраженный взгляд.

Потому что я хотел, чтобы ты увидела это место. Хотел показать тебе его сам.

Я закрываю глаза и обдумываю его ответ. Иногда дать человеку новые впечатления, познакомить с тем, что настолько отличается от его обычной жизни, значит преподнести бесценный дар. Такие моменты запоминаются навсегда.

Конечно, очень часто мужчины поступают так со своими любовницами, но сейчас я не чувствую себя содержанкой. Меня балуют, как любимую женщину.

Возможно, сейчас так же загорает и моя дочка. Крымские пляжи тоже прекрасны. Моя маленькая девочка. Я скучаю. Жаль, что Сергей не ее отец. Тогда она была бы не помехой, а нашей общей радостью. Вряд ли он смог бы полюбить ее так же, как и родной отец. И еще больше я сомневаюсь в том, что это чувство будет взаимным.

Тихо вздыхаю, отгоняя грустные мысли.

Ты чем-то расстроена.

Нет, – я удивлена, что он так чутко чувствует смену моего настроения.

Скажи мне.

Я вспомнила о Жене. Она сейчас, наверное, нежится на солнышке, как и я .

Скучаешь?

Да. – Я отвечаю без колебаний. Не стыжусь своей любви к моему ребенку. И никогда не поставлю ее ниже хотя бы на одну ступеньку. Она – самое главное в моей жизни.

Ты прекрасная мать, - Сергей поворачивается ко мне и подпирает голову рукой.

Любая женщина чувствует к своему ребенку то же, что чувствую я.

Не любая, - в его ровном голосе улавливаю нотку горечи.

Не понимаю таких матерей.

Я тоже не понимал свою мать.

Ошеломленно смотрю в яркие, спокойные глаза.

А где твоя мать?

Не знаю. Я был еще слишком маленьким, когда она бросила нас с отцом. Возможно, роль жены богатого и красивого молодого мужчины ей подходила. Но роль матери нет.

Сережа…

Не жалей меня. Сейчас это уже абсолютно не важно.

Она … никогда больше не пыталась связаться с тобой?

Насколько я знаю – нет. Во всяком случае, не очень настойчиво.

А что говорил твой отец?

Он говорил те слова, которые не пристало произносить при маленьком ребенке.

Он любил ее?

И это была его главная проблема. Он полюбил пустую женщину. Внутри она не была способна на сильные чувства. Разве что по отношению к себе.

Кто же воспитал тебя?

Отец.

Он больше не женился?

Нет. В нашем доме были женщины, много женщин. Но ни одна не задерживалась надолго.

Не представляю, как маленькому мальчику тяжело было расти без материнской заботы, без нежности.

Мой старик давал мне многое. Сначала, сразу после развода, он пытался заменить мне ее. Иногда качал на руках, рассказывал сказки на ночь. Но чем взрослее я становился, тем меньше времени он посвящал мне. Хотя, когда я был подростком, только его крепкая рука удержала меня от многих глупостей. Он по-мужски показал мне, какой может быть жизнь, дал понять, что только сильные духом и гордые люди добиваются поставленных целей.

Ты не искал ее?

Нет.

А хотел?

На какое-то время Сергей замолчал. Его глаза уставились в пространство. Наконец, он выговорил:

Хотел. Но это было так давно, что я и не помню. Всю свою жизнь я думал, почему она оставила меня? Неужели я был таким непослушным, сложным ребенком? Как нужно ненавидеть младенца, чтобы постоянно желать избавится от него. Мне не было и года, когда меня стали оставлять с няней. Отец шел у нее на поводу, жалея ее. Ему казалось, что я появился слишком рано, и она еще была не готова к этому. Он давал ей свободу, пока не понял, что это единственное, к чему она по-настоящему стремилась. Ни семья, ни он, ни я ей были не нужны.

Он замолкает и снова ложится на полотенце ,пряча лицо в скрещенных руках.

Я глажу его нагретую кожу, мысленно негодуя на женщину, родившую его. Только поэтому она еще не может называться его матерью. Это звание достается бессонными ночами, когда сгораешь от тревоги за своего ребенка, утираешь его слезы и льешь собственные. Небезразличными могут быть воспитатели в детском саду, соседские тетеньки, но только настоящая любовь отличает обычную женщину от матери.

И тогда что-то глубоко внутри меня обрывается. Я переворачиваю его на спину, чтобы видеть красивое, гордое лицо, скрывающее боль, копившуюся годами. Всматриваюсь в его глаза и говорю просто и легко:

Я люблю тебя. Люблю так сильно, что иногда не могу дышать. Люблю просто так, потому что ты тот, кто ты есть. Люблю здесь, на этом чудесном пляже, на этом волшебном острове, любила и в сером городе, убегая от тебя под дождем. Наверное, любила даже тогда, когда ты был всего лишь красивым незнакомцем на светском приеме. Молчи. Не говори ничего. Мне не нужны ответные признания. Потому что мои чувства бескорыстны. Просто знай это – я тебя люблю.

Он смотрит так долго, что внутри все замирает. А потом набрасывается на меня, дикий, безумный, несдержанный.

В его ищущих губах не звучит благодарность, они слегка подрагивают, словно ему сделали больно. Не сейчас, когда-то давно, очень близкий человек не дал то, что так легко отдаю я.

И на пустынном пляже под ярким солнцем Крита занимается со мной любовью. Его сердце бьется быстрее, чем обычно, глаза лихорадочно блестят, а упрямый рот собирает последние отзвуки моих слов.

Быть любимым – самое большое благословение в этом мире.

Глава 16

Когда Сергей, разморенный солнцем, любовными ласками и простым домашним обедом, приготовленным мной на скорую руку, пошел вздремнуть, я села за ноутбук. Меня беспокоит молчание Влада. Очень сильно беспокоит. В Китае сейчас уже глубокий вечер, но я все же надеюсь, что он в сети.

Однако меня ждет разочарование. Его нет. Или он скрывает свое присутствие. Но пока я была не в сети, он прислал мне сообщение. «Занят. Не могу писать». Вот и все. Несчастные четыре слова. Меня словно придавливает к сидению. Что-то не так. Он что-то знает. Он догадался, что у меня кто-то есть? Он понял, что я уехала из страны? Господи, что же делать? Необычайный ужас, липкий и удушливый, накатил на меня, сжимая горло, переворачивая внутренности. А чего я ждала? Что все будет легко и просто? Я знаю этого человека несколько лет, я провела с ним тысячи дней и ночей, родила ему дочь, разделяла с ним все горести, радовалась удачам. Разорвать эти отношения будет непросто. И очень болезненно. А до этого злосчастного момента время тянется невыносимо медленно, изводя меня неопределенностью и мерзким предчувствием катастрофы.

Но вдруг я драматизирую? И он действительно завален работой? Тогда хотя бы кому-то из нас эти часы, минуты и секунды не кажутся адской вечностью.

Как только я почти с головой погрузилась в пучину отчаяния, ко мне постучалась мама. Я проверяю пейзаж за своей спиной и выяснив, что ничего, кроме стен не видно, отвечаю, что сейчас есть минутка поговорить.

Первое, что вижу на экране - загоревшую мордашку дочери. Как она изменилась! Щечки округлились, улыбка сияла ослепительной белизной на фоне смуглой кожи. Боже, как я скучаю!

Привет, мамочка!

Привет, мое сладкое солнышко!

А мы только вернулись с пляжа. Представляешь, здесь все видно почти до дна. Мне дедушка купил маску и научил с ней нырять. А бабушка ругала его, потому что он таскает меня по камням, и я могу пораниться.

Ты уже хорошо плаваешь? – мы учили ее, но из меня плохой советчик в этом деле, а Влад просто не так часто с ней отдыхал.

Да, здесь легко плавать. Водичка меня будто выталкивает.

Ты слушаешь бабушку и дедушку?

Да, - глаза моей дочери на мгновение прячутся под ресницами.

Что-то мне не верится. Сейчас у бабушки спрошу.

Я только хотела потрогать котят, - торопливо начинает оправдываться Женя, задыхаясь, как при беге. – А бабушка сказала, что они вшивые, и трогать их нельзя. Но они были такие маленькие, что я спрятала их в своей комнате под кроватью и кормила колбасой. А потом дедушка нечаянно вступил в их какашки, и бабушка все узнала.

Женя, мы с тобой миллион раз говорили о том, что нельзя брать животных с улицы. Прежде чем заводить питомца, нужно сначала отнести его к доктору, сделать все прививки, узнать, не болеет ли он.

Но здесь нет животного доктора. Да и вряд ли бабушка мне позволила… - Женя надула губы, но, видимо, бабушка победила и в добавок еще и наказала ее. За что Женя сейчас затаила на нее обиду.

Дай-ка мне с бабушкой поговорить, - прошу я, но прежде, чем лицо моей матери появилось на экране, моя сообразительная дочь задала вопрос, которого я так боялась.

А где это ты, мам?

Сейчас в доме у знакомых моей начальницы. Приехали по работе, но выдалась свободная минутка, и я решила тебе позвонить.

Ааа, - протянула Женя и соскочила со стула, уступая место бабушке.

Привет.

Привет.

Как вам отдыхается?

Да как может отдыхаться - хорошо. Правда, отец ворчит, но я же вижу, с каким довольным лицом он загорает на пляже и учит Женю нырять, будь неладно его упрямство.

Ну, учит и хорошо. Чего ты ворчишь?

У него спину схватывает, когда он подолгу стоит в воде, скорчившись над Женей. Потом разогнуться не может. Тоже мне, инструктор по плаванью.

Если б не мог разогнуться, не стоял бы.

Вечно ты его защищаешь. Одна я думаю о вашем здоровье. Так где это ты?

Начальница предложила мне поехать с ней на частную встречу. Вот, пока передышка, решила вам позвонить.

Я рада, что нашла время. А то тебя постоянно нет в сети.

Занята … - неопределенно протянула я.

Что же, передавай привет Владу. А нам обедать пора.

Мам, я тебя целую, - послышался Женин крик и удаляющийся смех.

Я тоже тебя целую, - почти сорвавшимся голосом шепчу я уже закрывшемуся окну.

Казалось бы, разговор с дочкой и мамой должен был как-то меня успокоить, но на самом деле меня еще сильнее придавило к мягкому сиденью. Я откидываюсь на спинку и опять отдаюсь тяжелым мыслям.

Что будет с Женей, когда она узнает о том, что ее мама решила уйти от папы и разбить такую идеальную со стороны семью. Сможет ли простить мне? Как сложится наша дальнейшая, разбитая на осколки жизнь?

Сергей вышел неслышно. Возможно, он какую-то часть разговора даже слышал, не решаясь потревожить меня. Я обнаружила его присутствие, лишь почувствовав его руку на своем плече.

Соскучилась?

Очень, – я действительно умираю от желания обнять Женю.

Как им в Крыму?

Весело. Дочка красивая, загорелая и очень счастливая, потому что изводит бабушку и дедушку.

Он усмехается и целует меня в макушку. Я закрываю глаза, впитывая его ласку. Но до конца не могу расслабиться.

Нечего здесь сидеть. Поехали в город.

Куда на этот раз?

Перекусим, пройдемся по набережной, может быть, покатаемся на яхте.

Несмотря на то, что слова его звучат очень заманчиво, иду одеваться без особого энтузиазма. Украденное счастье все-равно остается украденным, и мрачная тень висит надо мной, закрывая и яркий свет средиземноморского солнца, и все заманчивые перспективы.

Машина несет нас неспешно, урча мотором. Волосы выбиваются из моего простенького хвоста, хлещут прядями по щекам и шее. И все же, созерцая этот местами аскетичный пейзаж, успокаиваюсь. Когда мы въезжаем в город, я окончательно распускаю волосы, потому что из резинки, чудом удержавшейся на макушке, торчит три пера.

Туристы неспешно расступаются, машины не сигналят им с бешенным остервенением, как принято у нас. Все свидетельствует о том, что я в другом месте, далеко от дома, за километры от будущих страстей. Сам город говорит на смеси пяти-шести языков. И хочешь - не хочешь, это здорово отвлекает внимание. Особенно, если в жизни толком и не успела ничего увидеть.

Выглядишь потрясающе, - улыбается мне Сергей. Его глаза скрыты под синими линзами «полицаев».

Спасибо.

На тебя засматриваются эти похотливые греки.

Они на всех засматриваются и всем говорят комплименты, лишь бы у них покупали то, что они продают, - смеюсь я. Украдкой смотрю на свой легкий сарафан на тонких бретелях, напоминающий мне весенний сад – переливы салатного, нежно-оранжевого и желтого.

Скромница, - еще шире улыбается Сергей, подначивая меня.

Кто бы говорил. Я видела пару женщин, которые почти свалились под колеса твоего автомобиля.

Наверное, от старости, - предполагает он, и я смеюсь громче.

Мы оставляем машину на парковке возле какого-то кафе и не спеша идем сквозь сувенирные лавки. Глаза по-прежнему разбегаются, а руки так и чешутся накупить гостинцев, но я знаю, что этого делать нельзя. Как я объясню, откуда они взялись?

Он берет меня за руку. Простой жест, лишенный сейчас всякого сексуального подтекста, глубоко волнует меня. Это так просто – идти рядом с мужчиной, которого любишь, быть ведомой им. Создается иллюзия защищенности и спокойствия, когда в сложной ситуации тебя просто поставят за спину, или укажут выход, или остановят на краю обрыва, куда, заглядевшись на милого, забрела влюбленная неосторожная дурочка.

Кофе пахнет, - улавливаю я слабый, манящий аромат. Никогда не была кофеманкой, но в этот раз аж слюнки потекли.

Хочешь?

Хочу.

Тогда мы пришли туда, куда надо. Это Старбакс.

Никогда не бывала там. Что, вкусный кофе?

Вот сейчас и попробуешь.

Среди огромного количества вариаций этого напитка выбираю карамельный маккиато и не могу удержаться от шоколадного пончика. Когда наш заказ принесли, я на десять минут выпадаю из жизни. Невероятно вкусно! Если бы в нашем городе был Старбакс, то я всегда была бы в числе первых посетителей.

Ну как?

Я не могу разговаривать. Я проглотила язык.

Я же говорил, что это именно то место. Храм кофе.

Как хорошо, что у нас его нет.

Это почему?

Я бы весила целую тонну тогда бы. Кто в здравом уме сможет отказаться от таких пончиков в добавок к кофе?

Не знаю, - рассмеялся Сергей.

Вот и я не знаю.

Да ты сладкоежка.

Возможно, просто готовить самой получается нечасто, а готовое я покупать не люблю – не вкусно.

И что ты готовишь?

Да что угодно. Лишь бы рецепт был.

А мой отец как-то даже пытался сделать мне блинчики.

Я понимаю, что у малыша, не знавшего материнской опеки, должно быть, жизнь была несладкой. Я каждые выходные готовлю что-то вкусное, если нет времени, просто пеку запеканку из взбитого блендером творога, яиц и сметаны, добавляя туда пару пригоршней вишен. Видимо, отец Сергея посчитал, что блины – самое домашнее блюдо. Именно им должны баловать своих детей матери.

И ему это удавалось?

Нет. Да и продлилось это недолго. Наверное, сразу после того, как мать ушла, он старался еще как-то заменить ее, сделать ее отсутствие не таким заметным. Но после пары попыток и горы комков вместо блинов он отказался от этой затеи.

А бабушки у тебя были?

Мать моего отца умерла, когда я был еще сопливым младенцем. Другой бабушки я никогда не видел.

Почему?

Еще в юности моя мать рассорилась с ней. Та уехала за границу к новому мужу.

Когда это случилось, сколько ей было лет?

Пятнадцать, по-моему.

И она осталась? Не уехала вместе с твоей бабушкой?

Не уехала.

Как же можно было бросить свою дочку? – я осеклась, внезапно осознав, что в семье Сергея женщины по материнской линии не особо отличались материнскими инстинктами.

Она была влюблена, ей не хотелось бросать школу, где оставались все друзья. А моя бабка не желала рисковать богатым мужем.

Но оставлять подростка на самообеспечение – это глупость.

За ней смотрела тетка. Она была угрюмой и замкнутой женщиной. По сути, она и не воспитывала мою мать, только кормила да пустила к себе жить. А за это исправно получала немалую сумму ежемесячно. По-моему, такой расклад устраивал всех.

Это к твоей бабушке сбежала твоя мать? – догадалась я.

Да. Расстояние делает невозможным частые визиты или случайные встречи.

Ты видел ее после того… - мой язык не повернулся завершить фразу «как она вас бросила».

Да, - равнодушие в тоне Сергея показалось мне напускным. – Она прилетала пару раз.

И что?

В первый раз мы встретились и попытались поговорить. Разговор не удался. Мы были абсолютно чужими людьми.

Ты надеялся, что она поняла свою ошибку?

Я ни на что не надеялся. Я хотел взглянуть в ее глаза. Услышать, что она скажет.

И что же?

Она рассматривала меня с интересом, как рассматривают диковинное животное. Сказала, что не видит во мне свои черты. Я ответил, что несказанно этому рад. В общем, беседы не вышло.

А во второй раз?

Во второй раз я послал ее к черту. Мне исполнилось двадцать два, я закончил университет и уже работал в «ИнтерАктиве».

Тебе было неинтересно, зачем она захотела с тобой встретится?

Уже нет. Но она встречалась с моим отцом.

Он ничего тебе не сказал?

Нет. Я и не спрашивал.

Мне жаль, что все так вышло.

Не стоит. Лучше пусть воспитывает только один родитель, тот, кому до ребенка действительно есть дело, чем рядом будут оба, но каждый день придется сталкиваться с равнодушием одного из них. Мой отец – не алкаш и не неудачник. Я благодарен ему за то, как он растил меня. И рад, что все сложилось таким образом.

Мои родители вместе довольно долго, хотя, как выяснилось, у папы была еще одна жена.

Ты узнала об этом случайно?

Да. Мама, естественно, знала. Просто мне не говорили. Наверное, в этом и не было необходимости. Та женщина умерла рано, ему об этом сообщили, хотя он уже был женат на маме. Я помню, как мои родители поссорились из-за того, что он хотел уехать на похороны. Так я, собственно, и узнала. Но ничего, они преодолели это и до сих пор вместе.

Мы замолчали. Что тут сказать? Я собираюсь уйти от мужа. Сергей разбивает семью. Наши попытки построить семейную жизнь провалились, мы несостоятельны как чьи-то партнеры. Следствие ли это не сложившегося счастья его родителей или слишком размеренной, будничной жизни моих – я не знаю. Но факт налицо. Он жил легко и свободно, не обременяя себя серьезными отношениями с женщинами, я так и не смогла настойчиво продолжить поиски настоящей любви, а предпочла создать иллюзию семейного счастья, таким образом укрывшись от одиночества. В какой-то мере мне это удалось. У меня появилась дочка. Но некоторые уголки души требуют присутствия именно нашей половинки, человека, который будет любовником, любимым, другом и тем самым, которого узнаешь сразу, едва увидев, с первых же произнесенных им слов. Ребенок может дать многое, но не все.

За спиной Сергея сидит довольно привлекательный мужчина. Я сразу поняла, что он русский. Золотая цепочка с крестом, манера одеваться, а главное - выражение его лица. Он беспокоил меня с самого начала. И сейчас он продолжает сверлить меня настойчивым, наглым взглядом.

Сергей отошел ненадолго, я осталась сама за маленьким столиком. Это послужило ему сигналом.

Какая красивая женщина. Таких в одиночестве оставлять нельзя.

А меня никто и не оставлял. Мой спутник сейчас вернется.

Значит спутник, - ухмыляется подсевший ко мне Казанова. Я знаю этот сорт мужчин. Думаю, что они неотразимы, что женщины должны падать в обморок и расставлять ноги только от того, что они с ними заговорили.

Что вам нужно?

Вы – красивая женщина.

Спасибо. Если это все, что вы хотели сказать, то я благодарю вас за комплимент и прошу не мешать нам.

А я и не мешаю.

Это вы так думаете.

Может быть, встретимся этим вечером. Я отдыхаю в отеле прямо у набережной.

Нет, спасибо. Я же сказала, что не сама.

Тогда давайте обменяемся телефонами. Я обязательно позвоню, когда вы освободитесь.

Наверное, вы меня приняли не за ту женщину.

Ну, так он же не муж тебе. Хотя ты и замужем.

Я вздрагиваю. Почему это Сергей не мог казаться моим мужем? Словно прочитав мои мысли, нахал продолжил.

У тебя кольцо, у него – нет, вы сидите и липните друг к другу, как молодожены или любовники. Поскольку молодожены никогда колец не снимают, он твой хахаль. Супруги со стажем так не ластятся.

Это не ваше дело, кто он мне, а я ему, - мне было обидно до слез, потому что, по сути, я и была шлюхой. Замужняя женщина, развлекающаяся на стороне. Но я не хотела, чтобы оскорбления мне бросал в глаза посторонний, тип, сам вряд ли отличающийся благопристойностью.

Да ладно, не ломайся. Он уйдет, на его месте другой появится. Почему бы не я? Я щедрый любовник, не пожалеешь.

Какого черта вам здесь надо?

Мой незваный ухажер еще раз ухмыляется и ретируется.

На Сергее лица нет. Он слышал последнюю часть нашего разговора. И, наверняка, ему нечего возразить. Когда наши с ним отношения исчерпают себя, он действительно уйдет. Он не опроверг того, кем я для него являюсь, осадив незнакомца, не сказал ничего в ответ, просто зло стиснул картонный стаканчик и отвернулся, провожая взглядом придурка. Мне стало горько и обидно.

Остаток дня испорчен. Мы оба молчим, хотя и находимся рядом, касаемся друг друга. Мне хочется вернуть время вспять, чтобы ничто не омрачило этих жалких дней, отведенных нам для наслаждения друг другом. Ведь тогда, когда мы только зашли в кафе, он еще являлся для меня героем. И это было так же нерушимо, как и то, что Земля вертится. Теперь же что-то изменилось. Мне почему-то кажется, что как только я вернусь домой, в моей жизни не останется ни одного мужчины.

И разочарование захлестывает меня, как волны – линию прибоя. Хотя я и не отказываюсь от своей любви, все же мне хотелось, чтобы и меня любили так же. Хотя бы раз. Во всю силу сердца. Чтобы смогли ради меня врезать по морде обидчику, и, превратившись в средневекового рыцаря, отстояли мою честь.

Возможно, даже предложили сойтись на какое-то время и посмотреть, что из этого выйдет…

Но эти недомолвки, эти несказанные слова, не выполненные действия испортили всю радость, так трепетно хранимую мной на этом солнечном побережье.

Два из пяти дней прошли, и не только счастьем были наполнены эти сорок восемь часов.

Я дурак. Я зол на себя, как никогда. Ире было больно. Больно и сейчас, хотя она пытается улыбаться и не отводить от меня взгляд, когда отвечает на вопросы.

Но тем не менее, я поступил не так, как хотел бы. Дурацкая сила привычки.

Не то, что бы я не вставал на защту женщин. В школе довольно много драк происходило из-за нравившихся мне девчонок. Но тогда это было скорее самоутверждением, попыткой доказать другим, что я чего-то стою, что со мной лучше не связываться, что я силен и потому главный. И, естественно, нужно было завоевать расположение подружки.

Позже, когда встречался с девушками в универе, я сгоряча мог вспылить, когда при мне кто-то начинал клеиться к моей избраннице. Однако очень быстро понял - если они позволяют себе вольности с другими, когда находятся со мной, то не стоят того, чтобы из-за них портить себе лицо и сбивать кулаки.

Потом среди моих женщин почти не попадалось добродетельных дамочек, они были тем, кем были – продажными шалавами, жадными авантюристками, эгоистичными с*ками, способными на любую подлость. А у таких не бывает чести. А значит, необходимость ее защищать автоматически отпадала

У меня как-то была похожая ситуация. На меня вешалась жена одного состоятельного мужика, раза в два старше ее. Мне было все-равно, а она была горячей штучкой. И сама норовила залезть мне в штаны.

Однажды в ресторане мы и пересеклись с ее супругом.

Он был в бешенстве и называл ее бл*дью, а она лишь рассмеялась в ответ. Мне же даже рта не пришлось раскрыть. Если бы она попыталась втянуть меня в разборки, я бы просто встал и ушел.

Но в этот раз все было иначе. Ире, как последней шлюхе, разыскивающей богатых мужиков на курорте, предложили секс. Хотя я и не слышал всего разговора, суть понял.

Но она была так возмущена, что даже растерялась, не сумев дать достойных отпор. А я промолчал. И в ее глазах засела обида.

А что, черт его дери, мне нужно было сказать? Что я ей муж? Но это же очевидная ложь. Тем более, не в моих правилах лгать хоть по какому поводу. Сказать, чтоб не лез в свое дело? Набить наглую рожу? Да, именно так и нужно было поступить. Однако впервые за несколько последних лет я спасовал.

Что-то в этой ситуации было не так, как раньше. Мне бы хотелось, чтобы мы были вместе, как пара. Чтобы она не была замужем, не имела прошлого, связывающего ее с другим мужчиной. И чтобы у нас был шанс. Которого я не вижу.

Мысль попросить ее расстаться с мужем приходила мне в голову. И я был так ей удивлен, что едва не поперхнулся лазаньей. Тогда я был в том же ресторане, где она увидела меня с боссом и Настей. Воспоминания заполнили голову и неожиданно мысли приняли странный оборот. Заставить ее бросить мужа и уйти ко мне? Безусловно, это было бы здорово, потешило бы мое тщеславие, и на какое-то время я был бы счастлив. Но как долго это продлилось бы?

Я не создан для семейной жизни. Она никогда меня не привлекала. Мне нравились разные женщины, и я часто менял их. И пусть плюнет мне в глаза хоть один мужик, который бы не мечтал о такой возможности.

Ира бы жила рядом, дарила мне этот искренний поток любви, в котором приятно погреться, а вечером мы бы до изнеможения занимались сексом.

Однако что было бы с ее дочкой? Они связаны друг с другом, вряд ли захотели расставаться, да и я бы не стал настаивать на этом.

Что мне делать с маленькой девочкой? И где бы мы жили с ней? Мои апартаменты для этого не подходят – слишком сложно жить толпой в пусть и большом помещении, но практически без стен.

Допустим, мы бы что-то придумали и сняли жилье. Как мне вести себя с чужим ребенком, тем более девочкой? Если бы был мальчишка, может быть, я и смог бы найти с ним общий язык, хотя сильно сомневаюсь, что гожусь на роль отца.

Мы бы старались не шуметь, когда запирались в своей спальне, не было бы и речи ни о каком спонтанном сексе, и, в конце концов, наши отношения из страстных и захватывающих превратились бы в обычную бытовуху, в которой варятся большинство семейных пар.

Зачем мне это? Я уже пробовал и понял, что такая жизнь не для меня. Зачем ей это?

С другой стороны, с Ирой не все так просто. Хотя семьянин из меня не получится, я не представляю, как отпущу ее в чужие руки, в постель к другому. Когда она готовила мне завтрак, я ощутил нечто в глубине души, что тронуло меня. Да, ночи с ней жаркие. Но и дни настолько упоительны, что давно я не чувствовал такого умиротворения, когда все струны, натянутые внутри, вдруг расслабляются, и хочется улыбаться просто так.

Видеть ее рядом с собой в тот момент, когда открываю глаза – это чудо. Теплая, нежная, ласковая и отзывчивая женщина, из которой льется целительный свет. Я вижу в ее глазах, что ей неважно, насколько я богат. Что она не прикидывает в уме выгоду, которую сможет извлечь из наших отношений. Она со мной просто потому, что хочет меня и только меня.

Ее руки, порхающие над кухонным столом, манера задумчиво пробовать еду и облизывать губы, привычка что-то тихо напевать себе под нос, когда она думает, что ее никто не слышит – все это завораживает. А как она смотрит, когда я ем ее стряпню! Наверное, она так же радуется, что угодила своей дочери, когда та поглощает ее воскресные пироги. Все эти простые вещи так нравятся мне, что я вряд ли смогу их забыть.

И что мне делать, когда мы вернемся? Отпустить ее к мужу? Черт бы драл это все! Черт, мать твою, побери эту ситуацию!

Не вижу выхода. Единственное, что мы можем – это наслаждаться настоящим. Завтра постараюсь исправить свою ошибку. Я буду молить ее о прощении, когда мы приедем в одно из красивейших мест на земле.

Глава 17

Горная дорога была узкой. По левому краю каменные глыбы, по правому – обрыв и море пронзительного бирюзового цвета. Глупые козы, дикие или нет – я не знаю, скачут прямо перед машиной, резко сворачивают и бросаются вниз, как самоубийцы.

День только в самом начале, солнце еще не успело подняться слишком высоко, чтобы обжигать плечи и лицо. Поэтому крыша на кабриолете отсутствует, я наслаждаюсь свежим ветерком, который неспешно треплет волосы и ласкает лицо.

Нужно было поменять машину, - ворчит Сергей.

А мне и эта нравится, - отвечаю я. Шикарная тачка!

Мы на ней по такому бездорожью можем и застрять где-нибудь.

Пойдем пешком, - беспечно отвечаю я. Во мне что-то будто сломалось. Я сама себе напоминаю чашу, в которой хранился дорогой эликсир. И вот в чаше появилась трещина, и все ее содержимое медленно вытекает прямо на грязную землю. Самое ужасное – я просо смотрю на это со стороны, просто смотрю…

Не думал, что ты любительница пешего туризма.

Ты о мне почти ничего не знаешь.

Нет, я по-прежнему весела и беспечна, но иногда уголки губ вдруг дернет вниз, я отворачиваюсь, чтобы Сергей этого не заметил, делаю вдох, медленный выдох – и я опять та женщина, которую он взял на этот волшебный остров.

На склонах невысокой горы почти нет кустарников и деревьев. Только травы, множество невысокой поросли с тускло-зелеными или пожухлыми бурыми стеблями. Замечаю мелкие фиолетовые цветы. А метров через сто вижу что-то, что напоминает мне маленькие игрушечные домики.

Что это?

Ульи. Пасека.

А откуда мед? Не вижу большого множества цветов.

Тимьян.

А где он?

Да вот же, вокруг цветет.

Это сиреневое?

Да.

И вкусный мед получается?

Вроде ничего.

Беру себе на заметку попробовать еще и здешний мед. Я не сладкоежка, но уж очень интересно.

Дорога продолжает виться вокруг горы, встречные машины, кажется, пытаются столкнуть нас в пропасть. Во всяком случае такое создается у меня впечатление, потому что из-под колеса подо мной вылетают камни и гравий и катятся по почти отвесному склону вниз. Страшно.

Вижу внизу, метрах в тридцати, белое пятно. Присматриваюсь и понимаю, что это мертвая чайка. Наверное, она умерла от старости. Вокруг нее пританцовывают два козленка, играют друг с другом, словно не замечают неподвижной птицы.

Есть что-то невыразимо прекрасное и пугающее в том, как близко, рука об руку, идет красота и уродство, жизнь и смерть, счастье и горе.

Телефон в моей сумочке молчит уже несколько дней, хотя я постоянно держу включенным Скайп. Иногда волнение становится почти невыносимым.

Зато мужчина рядом со мной тихо подпевает песне, льющейся из динамиков. И тут же на сердце теплеет, я смотрю на волевую линию челюсти, на потемневшую кожу и хочу подпевать вместе с ним – так мне хорошо.

Контрасты этого дня держат меня на грани стресса. Даже если железо постоянно охлаждать и нагревать, в конце концом оно не выдержит. А я точно не железная.

Но я просто не могу сейчас рассыпаться. Не хочу, чтобы из-за моей истерики мы повернули назад.

Откидываю голову назад и позволяю солнцу поцеловать меня в губы, в шею, в щеки. Да, так лучше, мне уже лучше.

Когда мы добираемся до конечной точки нашего путешествия, я не замечаю никаких шикарных видов. Только относительно равнинную местность и автомобильную стоянку.

А дальше что?

А дальше сбудется твоя мечта. Пеший туризм, - усмехается Сергей.

Здесь даже нет приличного кафе с нормальным туалетом. Я прошу ключи от дамской комнаты у владельца хибары, сложенной из пальмовых листьев, которая, очевидно, считается баром из-за деревянной стойки вдоль одной стены. То место, куда я попадаю, даже не претендует на звание уборной. Экстремальное заведение, коробка с крышей, угнездившееся почти на самом обрыве. Сквозь дощатые стены пробиваются лучи, а нужду нужно справлять в абсолютно неудобной позе, как в школьном туалете, и здесь нет даже унитаза.

Намек на дикость этих мест, а возможно, даже суровость, я поняла.

Ну что, возьмем такси?

Какое такси? О чем ты?

Осло-таки, - смеется Сергей.

Это что еще… - я осекаюсь, потому что вижу под простеньким навесом двух осликов. Сверху на крыше навеса с торца приколочена деревянная табличка с надписью «Taxi».

Нет, не нужно, пойдем пешком, - смеюсь я.

Пешком так пешком.

Почва под ногами сухая и красноватая. При каждом шаге небольшое облачко бурой пыли поднимается сантиметров на десять и ложится на светлые мокасины. Куда идти – понятно сразу. Края тропинки обозначены белой краской.

Вот и автостоянка скрылась из поля зрения, а впереди – только выжженная земля, поросшая низким колючим кустарником.

Сергей идет впереди, я смотрю на его широкие плечи, обтянутые голубой футболкой, на крепкие икры, сильные ноги.

За плечами рюкзак с нашими вещами и провизией, спина не гнется под его весом. Возможно, для него это не тяжесть, обычная поклажа. Возможно, он так же легко переживает наш роман.

Сейчас, когда в моей душе образовалась трещина, когда вдруг любовь начинает сочиться из нее, как кровь, мне хочется, чтобы хоть что-то осталось на дне, чтобы кроме горечи на языке сохранился привкус экзотического тимьянового меда.

Подъем заканчивается внезапно, и я замираю. У меня перехватывает дух от картины, появившейся меж каменистых утесов. Круглый остров, чем-то напоминающий брошенную шляпу. От него к берегу тянется отмель, светло-желтая песчаная полоса, по бокам она становится голубой, а потом и вовсе сливается с морем.

С одной стороны острова вода кажется темно-синей, с другой – бирюзовой. Невероятное зрелище.

Место, где сходятся три моря, - поясняет Сергей. – Во всяком случае, так говорят. Именно Балос заставил меня полюбить Крит.

Великолепно, - шепчу я. Губы растягиваются в улыбке, все тяжелые мысли отступают. Я влюбляюсь в это место так же стремительно и неотвратимо, как дует соленый ветер Средиземноморья.

Мы продолжаем продвижение вперед, точнее - вниз. Начинается спуск по каменным ступеням, вырезанным в горной породе. Бухта постепенно открывается моему взору все больше.

Да … Только человек с черствым сердцем останется невосприимчивым к такому чуду природы.

Невероятные цвета – от едва окрашенного голубым до насыщенного синего оттенка вода, почти белый песок и серые каменные глыбы.

Тонкие высокие пучки травы торчат из песка, плавно покачиваясь на ветру. Я, наконец, ступаю с камней на пляж. Сбрасываю обувь и зарываюсь пальцами ног в теплый мягкий песок.

И тут что-то прорывает внутри меня, как тогда, когда я впервые проснулась на Крите и вышла на террасу перед виллой Сергея. Вскидываю руки вверх, начинаю прыгать и вопить, как безумная. Чувство абсолютного восторга переполняет меня. И я жалею, что не умею петь. Иначе уже пела бы во весь голос какой-то торжественный, ликующий гимн.

Я в самом красиво месте на земле. Я в раю! И имя ему – Балос.

Как ребенок, бегу к кромке воды. От суши до острова тянется мель, по которой можно ходить, даже не намочив купальник. Я пробежала по чистейшей воде метров пять, а мне все по щиколотку. Белый песок под ногами усиливает впечатление, что я стою не в море, а в каком-то вычищенном до блеска бассейне. Плюю на свой белый развевающийся сарафан и плюхаюсь в воду, громко смеясь и повизгивая. Почти растягиваюсь на мели, ощущая под собой долгожданную прохладу.

Слышу звук затвора и удивленно смотрю на Сергея. В его руках громоздкий Nikon. Его зубы сверкают в улыбке, пока пальцы нажимают на кнопку.

Я думала, у нас неписанное правило – не снимать друг друга и не говорить о будущем. Это как оставить явные доказательства, которые могут обличить нас, намек на что-то, что может дать надежду нам обоим. Ненужные воспоминания, когда сердце будет молить о пощаде и просить о забвении.

Не снимай меня.

Почему?

Не надо.

Но я хочу.

Зачем?

Он молчит. Смотрит, как по моему лицу стекают соленые капли, как под намокшим, прилипшим к телу сарафаном проступает белый купальник. Потом сбрасывает обувь и подходит ко мне, приседает в воду, обнимает за талию одной рукой, в другой высоко держит фотоаппарат, направленный объективом на нас, и тихо говорит, глядя на меня:

Чтобы никогда не забыть.

Клац! Клац! Затвор щелкает, а он целует меня без остановки, и голова кружится, как на карусели.

Кто-то на английском предлагает сфотографировать нас. Пара средних лет улыбается, глядя на нас, мокрых и наверняка пылающих, как печка зимой. Сергей соглашается и минут пять мы дурачимся и позируем перед камерами.

Потом благодарим любезную пару из Англии, которая, как оказалось, здесь не только на отдыхе. Том – фотограф, получил задание от своего журнала и решил прихватить жену с собой на Крит.

You are very beautiful couple, - говорит, улыбаясь Том. – Honey moon?

Но его жена вдруг толкает его в бок. Она заметила, что на моем пальце кольцо есть, а вот у Сергея его нет. При этом она напряженно крутит пальцами золотой ободок на левой руке, глазами указывая мужу на его собственное обручальное кольцо.

Чертовы побрякушки! Нужно было снять его еще после Старбакса.

Фотограф смущается, мы еще раз благодарим его за помощь и прощаемся.

Сергей поворачивается ко мне, всматриваясь в лицо. Наверное, он думал обнаружить там смущение, обиду, негодование. Но я улыбаюсь. Для меня стало привычным делом скрывать свои чувства под маской счастья и благополучия. Не хочу портить момент, не хочу говорить о муже, хочу любить это море, это место и этого мужчину.

Мы долго рассматриваем почти полностью прозрачных маленьких рыбок, плавающих на мелководье. Я и заметила-то их только по тени, отбрасываемой на дно. Слева от острова череда небольших каменных рифов. Хочу пойти туда, но Сергей не пускает – говорит, что там могут быть морские ежи, а наступить на них – значит забыть об остатке отдыха и проваляться в постели несколько дней.

Небо какое голубое! Ну смотри же! – я лежу в воде, которая не покрывает полностью моего тела. Сергей где-то рядом, играет с завязками моего купальника.

Да видел я это небо. Мне на тебя хочется смотреть.

Когда ты там его успел рассмотреть? Глянь только, как оно синеет ближе к горизонту. А какой контраст с морем! Видимо, сейчас особо удачное освещение, солнце почти в зените.

Ты так искренне радуешься всему этому, -тихо смеется он, потягивая за тонкий шнурок. Я хлопаю его по шаловливой руке.

А как можно иначе? Если не замечать этой красоты, то чему еще радоваться в жизни? Это же самое прекрасное, самое волнующее, что может предложить тебе мир.

Иногда мне кажется, что ты чиста и невинна, как дитя.

Я уже давно не дитя.

Я знаю. Но эта твоя способность – радоваться от души, будто ты только вчера родилась и не видела ничего плохого, будто тебя не потрепало, не било ни разу - она восхищает меня и иногда вызывает зависть, - он качает головой.

Если бы я не умела переключаться, замечать не только негативное вокруг себя, но и прекрасное, я бы уже давно сошла с ума и превратилась в старую шизофреничку, алкоголичку или неизвестно кого вообще.

Не такую уж и старую, - тихо смеется он, уткнувшись лицом в мою шею и пощипывая ее губами.

И на том спасибо, - отвечаю я и набрасываюсь на него сверху, пытаясь подмять под себя.

Мы дурачимся и резвимся, хотя вокруг нас постоянно снуют люди, а вещи беспечно брошены на берегу.

Потом нежимся на прогретом солнцем песке, поедая местные бананы и сэндвичи, запивая апельсиновым фрешем.

Сергей удивляет меня, достав упакованный в пластиковый контейнер десерт. Это густой греческий йогурт, сделанный из козьего или овечьего молока, с добавление фруктов и того самого тимьянового меда. Вкуснотища невероятная. Необычное сочетание чуть солоноватого молочного продукта и сладостей.

Ветер бросает мне волосы в лицо, я постоянно убираю не до конца просохшие пряди, но он снова играет ими, лишая возможности нормально видеть.

Вон там яхта подошла с туристами, их еще и морем сюда везут, чтобы не идти столько по солнцу, - говорит Сергей.

Хорошо им, - потягиваю я, лежа головой на его коленях. Меня разморило, приятная усталость разлилась по телу, густо намазанному кремом от загара.

Сейчас здесь будет еще более шумно и людно.

Ну и что?

Если тебе это не мешает, то можем остаться.

Я все-равно не смогу сейчас сделать ни шагу. А тем более, идти в гору.

Тогда мне придется тебя нести.

Я ловлю тебя на слове. Но только попозже, ладно?

Ладно.

Мне кажется, или песок у кромки воды слегка отдает розовым?

Да. Еще одна особенность этого места.

Удивительно. Не могу насмотреться.

Говорят, что здесь на три дня стояла яхта принца Чарльза и Дианы. Они плавали по Средиземноморью и, когда увидели здешние красоты, просто не смогли не бросит якорь и не сделать внеплановую остановку.

Странно. Может быть они тогда еще были влюблены? Невозможно испытывать подлинное наслаждение, когда на сердце пусто.

Я замолчала, раздумывая, наслаждается ли Сергей Балосом так же, как и я. Он не признался мне в любви, но нас повсеместно принимают за влюбленных. Его глаза закрыты, в них я не могу прочесть ответ на свой вопрос, но едва заметна улыбка не сходит с губ. Значит, он не чувствует себя не в своей тарелке и не испытывает замешательства.

Что ж, хорошо нам обоим. Но когда я думаю о возвращении к машине, удовольствия слегка убавляется. Солнце разошлось уже не на шутку, а здесь почти негде спрятаться и переждать жару. Нужно идти. Я вздыхаю.

Собираемся. А то мне и мой крем не поможет. Если даже не обгорю, то точно получу тепловой удар.

Мы одеваемся и бредем к каменным ступеням. Вдруг Сергей дает мне в руки свой рюкзак. Хоть мы и съели часть провизии, я не поднимусь с такой ношей. Что на него нашло? Решил избавиться от меня прямо здесь? Кавалер, так его и эдак…

Поток моих мысленных ругательств, которые грозятся вот-вот вылиться в устные, резко прекращается, когда чувствую, как меня отрывают от земли.

Он несет меня на руках, пока я ошарашенно смотрю по сторонам. Ухватившись рукой за его шею, другой придерживаю рюкзак. За нами идет компания молодежи не старше двадцати пяти лет. Одна девушка завистливо смотрит на меня, а потом зло пинает своего кавалера и что-то негромко ему говорит на языке, которого я не узнаю. Он отвечает ей и разводит руками. Вся компания засмеялась, а она насупилась.

Отпусти, мне неудобно, - шепчу Сергею, краснея от стыда и удовольствия.

Я же обещал, - его дыхание становится все тяжелее, он несет меня уже около пяти минут.

Я не хочу, чтобы ты свалился замертво где-то посреди пути.

А если я свалюсь замертво уже возле машины?

Это, конечно, будет лучше – мне не придется тебя тянуть, - усмехаюсь я.

Тогда заткнись и покрепче за меня ухватись, а то мы сшибем народ позади нас, как кегли в боулинге.

Его хватило еще метров на двадцать, что, учитывая довольно крутой подъем по неудобным ступенькам, было приличным расстоянием.

К тому времени, как он отпустил меня, живая цепочка туристов, поднимавшихся вместе с нами, ухмылялась, поглядывая в нашу сторону, и, как я догадываюсь, успела во всех подробностях рассмотреть мою пятую точку, потому что сарафан был слишком коротким, чтобы ее прикрыть в такой позе.

С лица Сергея градом катится пот. Я вытерла его своей банданой и поцеловала в нос.

Ты стал предметов зависти всей женской аудитории, - негромко сказала я.

Всегда любил эффектные сцены.

Знаешь, как хорошо себя подать.

Знаю.

Ну ты и задавака, - не выдержала я и рассмеялась.

И это знаю.

Ладно, всезнайка, тогда ответь мне, когда мы доберемся до дома. Я жутко хочу в душ.

Это зависит от того, чего ты больше хочешь – в душ или в ресторан.

У нас осталась еще связка этих маленьких бананов, так что до твоей виллы я дотяну.

Хорошо, мы доедем…

Он замолчал и куда-то уперся взглядом. Мы уже были на территории автостоянки, вокруг ничего интересного.

Как быстро я довезу тебя до дома будет зависеть от того, когда этот козел свалит с капота нашей машины, - закончил Сергей.

Боже!

Действительно, на капоте нашей шикарной тачки стоит натуральный козел, и по внешнему виду, и по своим моральным убеждения. Его копыта переступают по блестящей, гладкой поверхности крашеного металла, а наглые глаза обещают – то ли еще будет.

Нет, все-таки какой козел! Животное реагирует на наше приближение и запрыгивает в салон кабриолета. Я медленно обалдеваю от мысли, что он может там сделать от страха или волнения, молодежь, которая шла позади нас, выхватывает мобильные телефоны и начинает громко ржать и фотографировать, а Сергей выдает:

Что ж, придется отвезти его к нам. Потому что я не представляю, как его выгнать из машины.

Вволю попозировав в салоне автомобиля, который стоит около пятидесяти тысяч долларов, бессовестная зверюга легко выпрыгивает только для того, чтобы запрыгнуть на следующий капот. Теперь возмущенно вопят парни и девчонки из веселой компании, а я со злорадной ухмылкой достаю телефон.

Как ни странно, на машине нет ни царапины. Возможно, я погорячилась, и перед нами был несправедливо рожденный в шкуре серого козла грациозный олень?

Так или иначе, в Ханью мы возвращаемся в удивительно хорошем настроении и смеемся всю дорогу.

Время летит неумолимо. Двигается вперед, унося самые драгоценные мгновения, отнимая мое счастье. Наш отпуск почти подошел к концу. Я отказалась от поездки в пещеру, где по преданию родился Зевс, я не захотела посмотреть на пресное озеро, где рыбы, не таясь, плавают у поверхности воды, а в ресторанчике неподалеку можно выбрать себе любую приглядевшуюся рыбину, плавающую в бассейне, и тебе приготовят ее на гриле в течении сорока минут.

Нет. Мне все это не интересно. Я предпочла просто быть с Сергеем оставшееся время, лежать с ним рядом на песчаном пляже, купаться в море с маской, разглядывая крабов, рыбок и морских ежей.

Мы готовим вместе еду, мы потягиваем после обеда вино на открытой веранде его дома, мы занимаемся любовью.

Боже, как мы занимаемся любовью! Словно каждый раз для нас последний. Возможно, так оно и есть. Час расставания уже близок. Он навис над нами, как грозовая туча. И солоноватый привкус бури, и далекие раскаты грома уже явно ощущаются прямо сейчас.

Я стою на террасе, обхватив себя руками. Море неспокойно. Кто-то не уследил за своим матрацем, и ветер с бешенной скоростью несет его от берега, заставляя кувыркаться и подпрыгивать на волнах. Потоки душного воздуха не дают почувствовать прохладу воды. Сергей говорил, что иногда ветер меняется и несет жар и песчаные облака с африканского континента. Наверное, именно сейчас происходит что-то в этом роде.

Я слышу его шаги, но не оборачиваюсь. Он легко кладет руки мне на плечи, слегка придвигая к себе. Чувствую его запах, древесный, с ноткой хвои, ощущаю спиной тепло его твердого тела.

Мне будет не хватать тебя.

Я молчу, эти слова не сорвутся с губ. Ничто не омрачит этих дней. И я не заплачу, прощаясь с тем самым единственным, кому отдала свое сердце.

Он разворачивает меня к себе, и я еще раз тону в его бирюзовых глазах, точно таких же, как и Средиземное море.

Он всматривается в мое лицо, берет его в руки, но не пытается прикоснуться губами к губам. Он так же серьезен, как и я. Возможно, и так же печален, просто не показывает этого.

Не хочу слышать пустых обещаний, не хочу распознать жалость или сожаление в его голосе. Пусть он молчит, только пусть он молчит…

Что с тобой потом будет?

Со мной все будет хорошо.

Ты думала, что будешь делать, когда мы приедем?

Буду жить дальше, - я улыбаюсь, но чувствую, что улыбка не затрагивает глаз.

Мы…

Я кладу ему пальцы на губы и качаю головой. Не хочу слов. Они ничего не решат, только испортят.

Он начинает целовать мои пальцы, ладонь, запястье, доходит до внутреннего сгиба локтя, покусывает плечо. Его жаркий рот будит во мне желание. Да, милый, пусть наше прощание будет безмолвным. Порадуй меня, порадуй меня так, потому что все, что ты скажешь, лишь расстроит меня. А я, несмотря ни на что, не хочу разочаровываться в тебе. Останься для меня прекрасным любовником, а не слабым мужчиной, не способным поверить в любовь и бороться за нее.

Мы жадно целуемся, кровь становится жидким огнем и плавит тело.

Вот так, любимый, крепче, целуй меня неистовей, чтобы ноги подкашивались, чтобы сердце выскакивало из груди, а голова кружилась.

Он поднимает меня на руки и несет в дом. Целую солоноватую кожу на его шее, вжимаясь в него всем телом. Ни с чем не сравнимый вкус возбужденного, желанного мужчины.

Хочу тебя прямо сейчас, - хрипло говорю ему, а у самой руки трясутся, как у алкоголика на похмелье. Мое приворотное зелье, хмельное и вызывающее зависимость.

Минутку, милая.

У меня нет минутки. Я хочу тебя так сильно, что болит внизу.

Я не лгу. Кровь прилила к самому сокровенному моему местечку, соски напряглись в ожидании ласки. Я умираю без него сейчас, а завтра, когда мы прилетим домой, я умру навсегда.

Он несет меня в кухню и садит на столешницу, пытаясь спустить с плеч лямки сарафана. Я уже разрываю его рубашку, пуговицы летят на пол с глухим стуком. Мои пальцы не справились бы с ними. К черту условности! Я никогда не чувствовала себя так рядом с мужчиной и не намерена быть сейчас ханжой.

Горячая кожа пахнет его одеколоном и им самим. Это самый возбуждающий аромат для меня. Темные плоские соски притягивают мои губы. Он стонет и вздрагивает всем телом, пока мой язык ласкает его.

Настойчивые руки забираются мне под юбку и бесцеремонно находят средоточие моего желания. Пальцы неторопливо трут клитор, туда-сюда, в невыносимом ритме, с идеальной силой надавливая на чувствительную плоть. Я не хочу отступать, но не могу не сдаться. Откидываюсь назад, упираясь руками в край столешницы, запрокидываю голову и громко стону, пока он целует мою грудь, задевая зубами соски.

Ты влажная для меня, твои трусики совсем промокли, - шепчет он у моей кожи.

Да, - то ли стон, то ли всхлип вырывается из моей груди.

Ты хочешь кончить?

Да, - я почти рыдаю, извиваясь на его руке.

Два пальца скользят внутрь меня, пока третий не прекращает движения на клиторе. Дыхание сбивается, когда он тянет за сосок, а ритмичное движение внутри посылает волны тепла по всему телу. Я чувствую, как он одновременно стимулирует две мои самые чувствительные точки. Жар перерастает в напряжение, я уже не слышу, что он говорит мне, когда все мои клетки, все естество сжимается в тугой комок, а потом я взрываюсь и кричу во весь голос, хватаясь за его плечи, боясь утонуть в этом водовороте.

Он входит одним толчком, двигаясь быстро и настойчиво. Возможно, это было даже грубо, но я так и хочу сейчас. Ощущения, что мной обладают, что берут меня всю, без остатка, покоренную, одурманенную, дрожащую. И снова в груди и ниже рождается чувство острого желания. Страсть заполняет меня в считанные секунды, переливается через край, не отпускает до самой последней секунды, когда в глубине своего тела я чувствую, как он становится больше, тверже, пульсирует в одном ритме с сердцем и изливается в меня.

Только спустя несколько минут я ощущаю, как неудобно лежать мне на столешнице, как свело судорогой бедра, потому что они до сих пор обвивают мужское тело, покрывшееся испариной.

Наше дыхание сливается воедино, постепенно успокаивается, становится более поверхностным и тихим.

Он поднимается, его руки притягивают меня к груди, потом спускаются под ягодицы и легко поднимают. Я обвиваю его талию ногами, крепко держусь за шею. Голова еще как в тумане.

Он несет меня в спальню, идет в ванную за полотенцем, обтирает меня влажной тканью между ног.

От этого непривычного жеста я краснею. А еще потому, что хочу его до сих пор, после двух восхитительных оргазмов.

И он понимает это! Ложится рядом со мной и тихо нашептывает непристойности, пока его пальцы касаются моей кожи, пока скользят в самые сокровенные места, пока я не начинают опять стонать и просить большего.

Ночь уже давно опустилась на остров, когда я, наконец, изможденная, засыпаю. И мне снится, что я слышу прибой, легкий солоноватый бриз, ласкающий мое тело, и слова, тихие, но произнесенные отчетливо, с какой-то пугающей уверенностью.

От этих слов замирает мое сердце. Снов слаще мне еще никогда не снилось.

«Я люблю тебя, я люблю тебя».

Бархатный голос баюкает, повторяя заветное признание вновь и вновь. Как жаль, что это всего лишь сон.

Глава 18

Что-то нежно коснулось волос и лица, прошлось по шее. Наверное, Ира решила меня разбудить. Ее прикосновения почти неосязаемы, но так приятны.

Открываю глаза, солнце пробивается сквозь колышущиеся шторы на балконной двери, которыми играет ветер, но постель пуста. Белоснежные простыни смяты, соседняя подушка еще хранит отпечаток маленькой светловолосой головки. Я до сих пор чувствую ее запах где-то рядом, на постели, на собственной коже.

Как она отдавалась мне этой ночью! Была так откровенна и так необузданна. Я умирал от желания, до самой последней минуты не мог насытиться, и даже когда сон начал стремительно увлекать нас обоих, я все еще хотел ее.

Одеваю свободные льняные штаны и иду ее искать. Она всегда, словно птичка, встает с первыми лучами солнца. Рядом с ней чувствую себя ленивым бездельником. Выхожу на балкон и сразу вижу ее на берегу, у самой кромки воды. Солнце разбивается на тысячи осколков на неспокойной поверхности воды, слепит глаза.

Она стоит неподвижно, ветер треплет волосы, бросает их ей на лицо и обратно, на плечи.

Быстро чищу зубы и спускаюсь вниз. На столе, к моему удивлению, меня не ждет завтрак или хотя бы чашка кофе. Ладно, может быть решила, что мы вместе приготовим еду, когда я встану?

Нам уезжать сегодня. Эта мысль накатывает внезапно, и меня выдергивает из состояния сна, словно ведро холодной воды вылили в постель. Билеты лежат на журнальном столике, аккуратно придавленные гипсовой статуэткой Афродиты, выходящей из пены.

Камни на террасе под босыми ногами еще не нагрелись, тени от гранатовых деревьев вытянулись, причудливо распластавшись по гравию.

Нам уезжать сегодня, все закончилось.

День обещал быть жарким и ветреным, но воздух прозрачен и чист.

Она не стала меня будить. Захотела побыть в одиночестве? Думает, как жить дальше?

А как жить дальше мне? Сегодня мы уедем и к пяти уже будем дома. Она попрощается со мной в аэропорте? Поблагодарит за все и уйдет к мужу? Или предложит встретиться снова?

Машинально переступаю через низкие ступени, чтобы быстрее добраться до пляжа.

Нет, что-то подсказывает мне, что не предложит. Она не захотела ничего слышать от меня во время нашего отдыха и это замечательно – ни один день не был испорчен нытьем и упреками. Удивительно и непривычно. Но почему она не ждала от меня никаких обещаний, почему не желала разговаривать о будущем? Может быть потому, что не видела для нас никакого будущего?

От этой мысли как-то неприятно в груди. Я же сам хотел, чтобы наш роман закончился на такой прекрасной ноте – отдохнули вместе и разошлись, никто ничего никому не должен.

Но я не прочь увидеться с ней еще раз!

Ира смотрит вдаль, куда-то туда, где море встречается к небосклоном.

Стоит неподвижная, в напряженной позе больше не угадывается радость, которая била через край с той минуты, как мы приземлились в Ираклионе. Плечи приподняты, спина ссутулилась.

Волны лижут ее изящные маленькие ступни, которые я так и не нашел времени поцеловать. Успею ли сделать это? Или больше мы не прижмемся друг к другу в постели?

Песок неслышно скользит под ногами, но она чувствует мое приближение и поворачивается.

Глаза грустные и потерянные, на лице не вспыхивает улыбка, как раньше при виде меня. Черт, все идет не так, все заканчивается не так. А в том, что заканчивается, у меня уже нет сомнений.

Она отдала мне все, что я сам хотел, но не получила взамен того, на что, наверняка, рассчитывала.

Извини, но я не создан для брака.

Привет.

Привет.

Давно встала?

Встретила рассвет здесь. Красиво.

Нам уезжать сегодня.

Черт дернул меня сказать это. Она вздрогнула, но не отвела глаз.

Знаю. Сейчас приготовлю нам завтрак и упакую свои вещи.

Не спеши. У нас есть время.

Ты так думаешь?

Я молчу. Я знаю, что времени у нас больше не осталось.

Она поворачивается и идет к дому, медленно и как-то устало. Длинная юбка ее пестрого сарафана охватывает ноги, подчеркивая их стройную красоту.

Я иду следом. Кроме кофе почему-то ничего больше не хочется. Когда моя тарелка с омлетом остается нетронутой, она удивленно поднимает брови, но ничего не говорит, не журит, что не съел, когда она старалась и готовила. Просто выбрасывает еду в мусор и моет посуду.

Мы собираемся в траурном молчании, словно кто-то умер. И покойник находится здесь, вынуждая соблюдать тишину.

Она ставит свои чемоданы у входа и беспомощно обводит гостиную взглядом.

Ну все, вроде бы. Я готова.

Оставь вещи у двери. Я сам отнесу в машину.

Пока я укладываю наш багаж, она бродит по террасе. Поглаживает мрамор маленького фонтана, бредет к саду, пропуская листву между пальцами. Потом замирает с поднятыми руками, но через мгновение уже идет ко мне, что-то пряча в складках широкой юбки.

Машина урчит и плавно трогается. Я уже позвонил в фирму по уходу за домом и сказал, что мы выбыли. Нет нужды заезжать куда-то еще, но мне почему-то хочется остановится в кафе или небольшом ресторане. Может быть, чашка кофе и традиционный греческий десерт с тимьяновым медом развеселят ее?

Хочешь перекусить перед полетом?

Нет, я не голодна.

Тогда просто составь мне компанию. Утром не было аппетита, а сейчас разыгрался.

Хорошо.

Ее голос ровный и безжизненный. Нет, она не дуется, не злится. Но не могу поймать даже тени улыбки в ее глазах. А так хочется снова увидеть их живыми, блестящими, согреться в их свете.

В Ираклионе не очень много живописных мест. И сам город не располагает к романтическому настрою. Но мы находим небольшое кафе, я заказываю яичницу с беконом, кофе и сыр, запеченный с помидорами в оливковом масле. Люблю их кухню – вкусно и сытно. Ей –чай и тот самый десерт.

Она пьет мелкими глотками и смотрит куда угодно, только не на меня. Сидеть напротив сейчас ей явно тяжело и неуютно.

Мы будем дома уже к пяти.

Дома? – ее отсутствующий взгляд, наконец, останавливается на мне.

Да.

Да, дома, - повторяет она для себя.

Чем займешься?

Уборка, готовка.

Будешь ждать Влада?

Я не знаю, когда его ждать, - она смотрит в упор. – Он не связывался со мной.

Он прилетает завтра в 10.

Спасибо, что сказал.

Она вновь опускает глаза к чашке, а я не знаю, как продолжить разговор, но мне что-то обязательно хочется сказать, что-то спросить…

Ира…

Что? – она резко обрывает меня.

Вы с Владом поссорились перед отъездом? – спрашиваю первое, что пришло на ум. Должно же быть какое-то объяснение тому, что жене он не сообщил, когда его встречать.

Нет. И это меня очень настораживает.

Ты не говорила ему о нас?

Зачем мне это?

Не знаю, может, он что-то заподозрил.

Если и заподозрил, то ничего мне не сказал. Ты переживаешь, что наша связь откроется?

Нет. Не то, чтобы…

Вот и не бери в голову. Это мои проблемы. Если что-то и случилось, тебя это не коснется.

Я бы не хотел спокойно отсиживаться, если у тебя будут неприятности.

И чем бы ты мне помог? – недобро усмехается она. Но потом словно взяла себя в руки, взгляд ее теплеет, она слегка покачивает головой и говорит уже мягче: – Не переживай за меня. Мои семейные проблемы – только мои. Влад - хороший человек, он меня не обидит. Это я обидела его, за него нужно переживать, ему сочувствовать.

Не смотри на это под таким углом.

А как мне еще на это смотреть? Я изменила мужу.

Видно, он был не настолько хорошим мужем. Иначе ничего бы не произошло.

Это уже наши с ним отношения.

Продолжение фразы – и тебе в них не стоит лезть – так и повисло в воздухе, невысказанное. Но намек я понял. Что ж, она права, мне действительно там нечего делать. Она сильная женщина, разберется сама.

Когда официант принес наш заказ, она еще раз горько усмехнулась, пробуя десертной ложечкой тимьяновый мед, янтарными ручейками стекавший по густому йогурту.

В самолете мы молчали. Ее место рядом с иллюминатором способствовало этому. Она смотрела на белые пушистые облака, сквозь которые иногда выглядывала горная цепь красноватого цвета или отливающее серебром море, а я смотрел на нее. Украдкой, чтобы она не почувствовала мой взгляд. И с каждым километром, оставшимся позади, мне становилось вся тяжелее на душе.

В аэропорту мы оба словно закостенели. Не знали, как посмотреть друг на друга, что сказать. Ноги непослушно несли к стойкам контроля, а потом мы с какой-то остервенелой сосредоточенностью вылавливали на ленте свой багаж.

Все проверки остались позади, широкий холл аэропорта был ярким и оживленным, сквозь затемненное стекло в него вливалось достаточно света.

Я остановился почти у самого выхода, она тоже.

Мы увидимся?

Я не знаю, - честно призналась она. Но мне почудилось «нет» в ее ответе.

Тебя подвезти?

Не стоит. Возьму такси.

Я не знал, что еще сказать, что сделать. Хотелось ее поцеловать, бросить сумки и прижать к себе со всей силой. Но она отдалялась от меня, становилась чужой. Ее глаза на секунду опустились на мои губы, ее собственные дрогнули, и я обрадовался, как мальчишка, что она не уйдет без поцелуя. Но в следующее мгновение она снова смотрела мне в глаза, ее пухлый рот сжался. Она отступила на шаг назад.

И я не выдержал. Выронил поклажу из вспотевших пальцев, обхватил ее за талию и притянул к себе, вжимаясь бедрами в ее волшебное, отзывчивое тело, целуя жарко и глубоко, пока она сама не потянулась ко мне, пока не обвилась, словно лиана, вокруг меня. Ее маленькие ручки скользнули в мои отросшие волосы, мягкая грудь расплющилась о мою.

Почему так тоскливо и больно, словно зубной врач тянет и тянет нерв в плохом зубе?

Она отстранилась и, не глядя, почти побежала в выходу. А я остался стоять, не в силах сделать ни шагу.

Дом. Это слово больше не относилось к этому месту. Жилье, квартира, апартаменты, хотя это громко сказано, все, что угодно, но только не дом.

Когда входная дверь привычно скрипнула, закрываясь за моей спиной, я почувствовала себя птицей, вернувшейся в клетку.

В голове гудело, горло раздирало от непролитых слез, на сердце было пусто.

Машинально пошла поливать цветы, попутно рассматривая привычную обстановку, которую я выбирала сама. Когда-то этот диван стоил мне десяти дней непрерывных поисков, двух скандалов с Владом и десяти тысяч.

Телевизор и система «домашний кинотеатр» - гордость Влада. Он долго спрашивал меня, чувствую ли я феноменальную разницу в звучании между этими и нашими старыми колонками. При этом его глаза гордо поблескивали, будто всю технику он сделал сам. Я кивала головой и соглашалась, что звучание просто отпад, хотя не слышала никакой разницы.

С фотографий на стене на меня смотрела Женечка, моя малышка. Как же я соскучилась за ней! Как хотела обнять и прижать ее юркое тельце. Но четко понимала: так даже лучше, что ее нет. Мне будет проще объясниться с Владом.

Разобрала чемоданы, забросила первую партию вещей в стиральную машину. Мой сарафан еще пахнет солоноватым морским бризом, а в купальнике осталось несколько белых песчинок.

Тихие комнаты запылились. Берусь за пылесос и тряпку. Пока убираю, пытаюсь хоть как-то отвлечься и не думать о том, что было, о том, чему еще предстоит случиться.

Меняю порцию белья и вспоминаю, что в холодильнике пусто. Влад завтра приедет, а накормить мне его нечем.

Хватаю сумку и несусь в магазин. Быстрее, быстрее, движение и дела по хозяйству – мое спасение.

Что приготовить? Утку с яблоками? Сладкий рисовый пудинг? Картофель с мясом по-степному? Что больше всего любит Влад?

Ах, какая разница! Я накормлю его любимой едой, а потом скажу, что нам надо расстаться? Как трапеза перед казнью. Но не в аэропорту же мне его огорошить. «Знаешь, что - можешь не возвращаться домой, потому что я тебя там уже не жду».

И куда он пойдет? Наверное, к матери. Или мне логичнее будет уйти?

Я зачем-то набрала целую корзину помидоров. Пошла обратно к лоткам с овощами, чтобы выложить лишнее.

В отделе сыров на глаза попалась Фета и рот невольно искривился. Вронский не позвал с собой, не сказал, что хочет, чтобы мы были вместе. Не попросил о встрече сам, надеясь, что я сама все решу. А я хотела, чтобы за меня тоже поборолись, чтобы не ждали, когда все отдам сама. В конце концов, входить в горящие избы и останавливать обезумевших животных – слишком уж тяжелая ноша для женских плеч, надолго их не хватит.

В духовке уже стояла свинина на картофельной подушке под сметанно-грибным соусом, когда я связалась по Скайпу с мамой.

Не могу понять, выглядишь и загорелой, и уставшей одновременно.

Да, было свободное время, немного позагорала, - я весь отдых густо смазывала кожу противозагарным кремом, но, видимо, солнце все же заметно взялось. Шея и плечи явно потемнели, хотя лицо удалось спрятать.

Что-то случилось?

За Женей соскучилась.

И она за тобой. Вон, стрекоза, носится позади меня.

Женя подлетела к монитору и замахала руками. Загорелая, пышущая здоровьем.

Привет, мамочка!

Привет, мое солнышко!

А я соскучилась. Даже просила бабушку вернуться домой.

Не надо, - чересчур поспешно сказала я. Потом пояснила: - Я с тобой не смогу часто бывать на море, а с бабушкой и дедушкой ты там каждый день купаешься и загораешь.

А где папа?

Завтра приезжает.

Я хочу к вам, - протянула Женя, словно маленький ребенок.

Я и сама подумываю, может уже вернуться, - вклинилась в разговор моя мама.

Да ты что! Зачем?

Да как-то неспокойно мне здесь.

Что такое?

Не знаю, сердце мается.

Тогда займись чем-то. Поезжайте на Кара-Даг, или в Ялту.

Не хочу. Домой тянет.

Ну, смотри сама. Когда еще вы куда-нибудь выберетесь?

Я не пытаюсь больше уговаривать маму, иначе это выглядело бы подозрительно. В любом случае, завтра они здесь не появятся, а для меня это главное.

При мысли о завтрашнем дне меня начинает мутить от едкого страха, угнездившегося где-то в желудке. За весь день я не съела ни крошки, во всяком случае в этой стране.

Я хмыкнула, но ироничную улыбку изобразить не смогла. Мое лицо вообще превратилось в маску, онемело. Да и руки как-то странно задеревенели. Несколько раз сжала и разжала кулаки, вроде помогло, но ненадолго.

За полночь. Все вещи выстираны и выглажены, остывшая еда убрана в холодильник. Я сижу на кровати, сна ни в одном глазу. Даже не стала выключать свет – знаю, что от волнения буду метаться в постели, сбивая простыни.

Мне страшно не из-за того, что Влад что-то может мне сделать. Он не такой. Я трясусь из-за того, что вся моя жизнь полетит кувырком, что я оказалась предательницей, что разрушила все, что мы создавали вместе. Не вернуть этих потерянных лет, упущенных возможностей, хотя я почему-то думаю, что Влад не останется долго один. Такие мужчины, как он, всегда в цене. Особенно у женщин моего возраста.

О себе думать не хочется.

Вронский так и не позвонил сегодня, хотя мы об этом не договаривались. Но вдруг оказалось непривычным не слышать вечером его голос, не смотреть в ставшее таким родным лицо.

Я ни о чем не жалею. Потому что я сделала самый храбрый поступок в своей жизни – поддалась своей слабости. Не у многих людей хватает на это смелости. Моральные устои, соображения выгоды или влияние родственников – всегда есть что-то, что не дает нам наплевать на все и пойти навстречу своему счастью.

И еще я знала, что за это буду расплачиваться. Не тешила себя иллюзиями, не решила трусливо смолчать.

Пошла на кухню, не включая свет, открыла холодильник и вытащила начатую бутылку водки. Отвинтила легкую пластиковую крышку, слегка царапающую горлышко, и сделала два глотка. На большее меня не хватило - задохнулась, закашлялась, глаза начали слезиться.

Как я и ожидала, на голодный желудок эффект был превосходным. Голова закружилась, тело немного расслабилось, тревожные мысли отступили, и я поспешила в кровать. Если не смогу поспать хотя бы пару часов, не сдвинусь завтра с места от того, что меня будет бить нервная лихорадка.

Пробуждение было внезапным. Я открыла глаза и сразу поняла, что мне сегодня предстоит. На часах семь. В горле сухо, голова мутная.

Механически принимаю душ, на автомате завариваю чай и выпиваю его. Меня мутит, как в студенческие времена перед экзаменами. Это все нервы. И пальцы сначала начинают подрагивать, а потом я уже не могу унять мелкую дрожь.

Подхожу к зеркалу, чтобы расчесаться. Бледное лицо, почти не тронутое загаром, широко открытые испуганные глаза.

Кладу расческу на столик и вдруг замечаю маленькую оливковую веточку. Листья на ней уже почти увяли, продолговатые бархатные ягоды не созрели до конца. Я сорвала ее в саду Вронского. Вчера как-то незаметно для себя проходила с ней в руках полвечера, будто набиралась сил.

Прижала ее к губам, вдохнула терпкий аромат и спрятала в комод.

Опять аэропорт. Только теперь все кажется совсем иным, чем вчера, чем шесть дней назад. Будто прошла целая вечность.

Стою недалеко от выхода и смотрю вдаль, выискивая в толпе снующих туда-сюда людей знакомую фигуру.

Я почти ничего не слышу, да и зрение расплывается. Только сердце оглушительно стучит. Руки сжимают сумочку, левая нога то и дело подворачивается – зря я обула босоножки на каблуках.

Меня кто-то цепляет плечом и, видимо, извиняется, но я не реагирую. Из-за угла появляется очередная порция прибывших, и я узнаю его, неспешным шагом приближающегося к выходу. Сердце екает и проваливается куда-то в ноги.

На нем нет очков, чемодан на колесиках он везет за собой на вытянутой ручке. Наши глаза встречаются, но его лицо абсолютно бесстрастно. Комок в горле растет с каждой секундой. Он немного осунулся, но гладко выбрит, рубашка каким-то чудом не помялась после такого длинного перелета. Родной человек, такой близкий, такой далекий.

Я бы пошла навстречу, да только ноги приросли к земле. Все ищу в его лице хоть какую-то искру, малейшее оживление, что-то, что дало бы мне надежду.

Он ровняется со мной, заглядывает на секунду в глаза, а мне кажется, что в душу, и молча проходит мимо.

Она стояла, словно ангел, в лучах солнечного света, лившегося на нее сзади. Светлые волосы сияли, белая ткань юбки слегка просвечивала, а бирюзовая блузка без рукавов подчеркивала стройность фигуры.

Но в что-то в том, как она держалась, как неподвижно и напряженно ждала, не в силах отвести взгляд огромных глаз, живших отдельной жизнью на бледном лице, заставило меня внутренне содрогнуться от отвращения.

Она чувствует свою вину, как трусливая кошка, нагадившая на ковре в зале, и точно знающая, что ее маленький грязный секрет очень скоро обнаружат.

Мразь! Внутренности обожгло огнем, мне мерзко и паршиво. Но не только потому, что она сделала, что ей хватило смелости прийти и стоять здесь, как ни в чем не бывало, строя из себя примерную жену. Несмотря ни на что, я все же на крохотное мгновение испытал радость, когда увидел ее. И за это презираю сейчас себя. За то, что внутри все еще теплится что-то, что причиняет боль, хотя у меня была почти неделя на то, чтобы осмыслить происходящее.

Моя жена мне изменяет. Она настолько бесцеремонна, что, не моргнув глазом, вешается на шею своему любовнику, не успев проводить мужа. Скорее всего, она сама сказала ему приехать в аэропорт и забрать ее, чтобы не терять время. И они его не теряли! Я в этом уверен.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее она бледнеет и сжимает руки у груди. В какую-то секунду я чувствую ее запах, знакомый и когда-то желанный. Теперь же у меня промелькнула одна единственная мысль – этот запах остался на чьей-то подушке в незнакомой квартире. Или в нашей?

Желание ударить ее по лицу вспыхивает в голове, как молния, ослепляет, заставляет пальцы трястись. Но я никогда не поднимал на женщину руку, и, наверное, уже не смогу, хотя жутко хочется оставить на белой коже красный позорный след.

Вижу, как расширились ее зрачки, как дрогнули крылья носа, когда она поняла, что я не собираюсь останавливаться перед ней, что я знаю…

Я иду к выходу, не скрывая своего бешенства, четко печатая шаг. Сзади слышу ее торопливые шаги. Бежит за мной, как побитая собачонка.

Стеклянные двери разъехались, пропуская меня и еще несколько человек. Все остановились у края дороги, давая возможность назойливым таксистам услужливо подбежать поближе. Она замерла позади, подошла почти вплотную. Я ощутил жар ее тела, волнующий запах ее волос, не выдержал и обернулся.

Она стояла такая же бледная и напряженная, губы раскрылись, и с видимым усилием она сказала:

Давай поговорим дома.

Голос ее был осипшим, будто она заболела, глухим и невыразительным.

Наконец, какой-то плотный лысоватый мужичок подскочил и к нам, предлагая отвезти домой «за дешево». У меня не было ни сил, ни желания торговаться, поэтому я просто сел вперед, она хлопнула задней дверью.

Мы едем в молча, и, если бы не визжащее радио, от звенящей тишины, повисшей между нами, можно было бы оглохнуть.

Таксист, словно уловив атмосферу, тоже не произносит ни слова.

После Гонконга улицы родного города кажутся пустынными, вымершими, движение на дорогах - вялым.

Из охрипших динамиков какая-то писклявая малолетка поет о безнадежной любви. Знала бы она, что такое безнадежность.

Это когда едешь домой и понимаешь, что скоро у тебя его не будет, не будет больше любящей жены, не будет пирогов по субботам и уток с яблоками по воскресеньям. Не будет спокойного, мирного пробуждения, когда рядом самая желанная женщина на свете.

Где повернуть?

Да вон там, на светофоре, а потом до самого конца.

Я расплачиваюсь, и мы идем в темный сырой подъезд. Она по-прежнему молчит, а мне уже хочется услышать все грязные подробности ее измены.

В квартире пахнет чем-то съедобным, желудок предательски громко урчит. Еда в самолете была безвкусной. Она сбрасывает босоножки и идет на кухню, как делала миллион раз. Я впитываю ее движения, узнаю и стараюсь запомнить ту легкость, с какой она открывает и закрывает шкафчики, чуть приподнимаясь на носочках.

У меня нет аппетита, - говорю я, отворачиваясь, хотя рот уже наполнен слюной.

Она молчит и продолжает хлопотать, что-то разогревая в микроволновке и звеня столовыми приборами.

Меня тешит мысль, что, возможно, она таким образом старается загладить свою вину. Что другой мужчина – всего лишь ошибка, и она поняла это.

Устало опускаюсь на диван в зале. Мышцы еще ноют от неудобного кресла эконом-класса. Везде чисто, как обычно прибрано. Она всегда была хорошей хозяйкой. Из кухни доносится убийственно вкусный запах чего-то домашнего. Но она не зовет к столу, хотя больше я не слышу ее легких шагов.

Когда иду в ванную, вижу, что она сидит на своем привычном месте, напротив выставленной тарелки с ароматным дымящимся мясом с чем-то, что ужасно хочется съесть.

Не могу пересилить себя и, вымыв руки, сажусь напротив. Молча принимаюсь за еду, проглатывая жаркое чуть ли не с языком, она же смотрит на меня, подперев подбородок рукой.

Когда моя тарелка опустела, откидываюсь на спинку стула и выжидательно смотрю на нее. Она делает несколько глубоких вдохов и, наконец, еле слышно говорит:

Прости меня.

С кем ты спала?

Разве это важно? Как ты узнал?

Мне было бы интересно услышать, кто тр*хал мою жену, пока я был в отъезде, кто делает это настолько хорошо, что она повисла у него на шее, едва отправив благоверного в командировку.

Она молчит, ее немигающие глаза пристально и беспокойно всматриваются в меня, выискивают что-то. Потом она еще раз глубоко вздыхает.

Ты его не знаешь. Да это и не имеет значения. Я предала твое доверие, я разрушила наш брак.

Да, ты сделала это, не моргнув глазом! – я начинаю непроизвольно повышать голос. В ссорах у меня нет никакого опыта, по сути, это происходит впервые.

Ты справедливо можешь обвинить меня во всем, но того, что произошло, не изменишь.

Ты права. От этой мерзости, которую ты привнесла в нашу семейную жизнь, несет дохлятиной. Этого запаха невозможно не заметить, от него не отмыться.

Влад, если ты хочешь скандала…

Я хочу размазать твое красивое лживое лицо, взять и натыкать им в собственное дерьмо! – меня начинает нести, но я не могу остановиться. Я никогда не разговаривал так с ней, никогда не позволял грубого слова или резкости, но сейчас начинаю думать, что было бы хорошо, если бы она знала, что я на такое способен, боялась бы до этого довести и ценила мое отношение к ней.

Не разговаривай со мной так, - ее голос по-прежнему спокоен и тих.

А ты не заслуживаешь иного обращения!

Пусть не заслуживаю. Если ты хочешь вылить на меня весь гнев, давай, облегчи душу, а потом поговорим, как нам быть дальше.

О чем тут вообще можно разговаривать?! – я вскакивая и начинаю нервно расхаживать по маленькой кухне.

Я тоже придерживаюсь этого мнения. Мы больше не можем быть вместе.

Все уже решила? – зло бросаю я. Внутри закипает лава, готовая прорваться, как нарыв, и выплеснуться наружу. – Уходишь к своему еб*рю?

Мы можем расстаться тихо, без скандала, чтобы не травмировать Женю, - продолжает она так, словно не говорит сейчас о разрыве, словно не перечеркивает столько счастливых лет уверенной, холодной рукой.

Об этом нужно было думать раньше, когда тр*халась со своим хахалем. Тогда в твою пустую головенку не приходила мысль о нашей дочке? – я откровенно ору, иногда запинаясь от гнева и разочарования, от того, что она так спокойна, а я так выбит из колеи.

Влад …

Не произноси мое имя! - абсолютно слетаю с катушек. – Больше не произноси мое имя так, словно ты не изваляла его в грязи!

Мы можем развестись тихо и спокойно, никто не узнает о причине.

Я знаю! Я знаю!

Я больше не могу быть с тобой. Не могу, понимаешь? – ее голос начинает скакать и срываться от близких слез, подступивших к горлу. – Да и ты со мной не сможешь после того, что я сделала. Нам не ужиться вместе.

Ты его любишь?

Она замолкает, в широко раскрытых глазах страх, губы подрагивают, но не раскрываются.

Ты его любишь? – реву я.

Люблю! – кричит она в ответ и замирает, когда моя рука резко тянется к ней.

Хватаю ее за горло, надавливаю ощутимо, до хрипа. Она неподвижна, не пытается ослабить мою хватку, а глаза с вызовом, открыто смотрят на меня. Пальцы разжимаются, она хватает воздух ртом, медленно встает, не глядя больше на меня, и уходит.

Я замираю в ужасе и неостывшей ярости. Что я только что хотел сделать? Придушить ее? Заставить расплатиться за жестокие слова? Сделать больно физически, уж если она раздавила меня морально? Становится гадко. Прислушиваюсь к звукам, которые доносятся со стороны дальней комнаты. Скрипнула дверца шкафа, щелкнул доводчик выдвижного ящика. Она собирает вещи.

В груди потяжелело, словно она оказалась полной камней, руки безвольно повисли.

Она уходит. Это серьезно. Это навсегда. Она все решила.

Реальность, злая и жестокая, обрушилась на голову лавиной, унося дыхание, забирая мою жизнь.

Она сейчас переступит порог и уйдет к своему хахалю.

Я больше не проснусь рядом с ней, не обниму, не поцелую, не прижму к своему телу, не представлю знакомым, как свою жену.

Она уйдет, забыв о том, как сильно я ее любил, как люблю до сих пор.

Но сил остановить ее, простить прямо сейчас, когда она даже не думает умолять об этом, и начать все заново, нет. Пустота внутри странно переплетается с зыбкой, как трясина, болью.

Она показывается в проеме кухни с чемоданом в руках.

Я останусь у родителей. Позвоню тебе на днях, и мы уладим, как быть с квартирой и разводом. Я хотела бы продать ее. Нам с Женей тоже придется где-то жить, хотя бы ради нее не подумай о возможности продажи. Была бы я одна, ушла, оставив все.

Она замолчала, всматриваясь в мое лицо еще несколько мучительно долгих и таких коротких мгновений, а потом легко обула босоножки и вышла, тихо прикрыв двери.

Глава 19

Здесь пахло так же, как и в детстве – ванилью, мамиными духами и книгами. Уезжая, родители оставили мне ключи, чтобы я могла поливать цветы и следить за квартирой.

Я закрываю дверь, прижимаясь к ней спиной. Я не рада, что оказалась в стенах родительского дома. Нет. Это еще больше напоминает о причине, вынудившей меня сделать это. Тяжелый чемодан валиться из рук.

Нет сил двинуться с места. Я едва смогла выйти из такси, не говоря уже о гигантском рывке, когда преодолевала ступеньки.

Меня лихорадит. Все прошло не так, как я себе представляла. Мне почему-то казалось, что отметины от моего поступка окажутся не только на моем сердце, но и на моем лице. Но Влад оказался не таким человеком, и от его благородства мне стало еще хуже. Хотелось драть на себе волосы и выть во весь голос, но я сама во всем виновата. К чему теперь эти стенания?

Я почти ползу в комнату и валюсь на диван в полном изнеможении. Нет ни малейшего шанса ,что я смогу уснуть. Да и в груди ноет, голова болит.

Дело сделано. Как мы теперь будем жить с Женечкой? Хватит ли у нас денег на все? А самое главное, как мне сказать ей о том, что мы с ее отцом больше не будем вместе? И тут плотину прорывает – по щекам льются безмолвные слезы. Мне не жаль себя, но Женя будет страдать лишь потому, что ее мать – эгоистка, уступившая своим желаниям, не способная жить так, как нужно, ради своей дочери.

Я не чувствую жалости к Владу. Да, это плохо, но ведь и мне было плохо, еще задолго до появления Вронского я терпела мучения супружеской жизни, абсолютно меня не радовавшей, я тянула эту лямку, сцепив зубы. Он не мог не видеть. Так неужели не догадывался, что я больше его не люблю? Во всяком случае, как не заметил, что исчезла та легкость, с которой мы проживали каждый день из года в год?

Теперь слово любовь невозможно применять к нам, потому что я твердо знаю, каково это – любить по-настоящему. К сожалению, с Владом это было дружеское чувство, которое испытываешь к преданному тебе человеку, настолько душевно близкому, что невозможно остаться к нему равнодушной. Мы одинаково смотрели на вещи, у нас были одни и те же ценности и цели. Кому-то этого хватает для счастья. Но не мне.

Я не тешила себя надеждой, что родители меня поймут. Тем более, я была уверена на сто процентов, что мама точно определит причину моего ухода. И не одобрит ее.

Что ж, это моя жизнь, мой выбор. И если она не поддержит свою дочь, то это станет для меня еще одним потрясением.

Где-то за полночь я незаметно провалилась в сон. Это было похоже на падение в бездну, на погружение в холодное, мучительное беспамятство, не приносящее ни отдыха, ни восстановления сил.

Утро следующего дня оказалось самым паршивым утром за всю мою жизнь – мне нужно идти на работу.

Опухшее лицо смотрит на меня из зеркала, когда я захожу в ванную принять душ. Эти мешки из-под глаз ничем не убрать. Хорошо, что я захватила с собой солнцезащитные очки. Но в офисе в них сидеть не будешь, поэтому чувствую, что расспросов не избежать.

О завтраке даже не думаю – кусок в горло не лезет. Вызываю такси и мчусь в центр, понимая, что опаздываю, подсчитывая в уме, как часто в дальнейшем я смогу позволить себе такую роскошь – передвигаться на такси.

Материальная сторона вопроса для меня теперь очень важна. Я не могу позволить себе забыться в своем горе, я уже думаю, сколько в месяц мне придется тратить на квартплату, на еду, на Женю, о себе и не заикаюсь.

Украдкой снова смотрю на мобильный. Это уже в сотый раз за утро.

Не знаю, что я хочу увидеть на экране. Беспокоюсь по поводу молчания Влада. Хотя о чем ему сейчас со мной разговаривать? Уверена, что ему было мало одной ночи, чтобы осмыслить наш разрыв. Он все еще выбит из колеи, как и я. Но мне тревожно за него. Все-таки, не чужой мне человек, более того, за последний годы он стал мне ближе, чем родители. Моя опора в любом деле, мой защитник перед лицом жизненных неурядиц.

Под очками становится мокро. Да, я знаю, что я потеряла.

Но сейчас мне отчаянно хочется увидеть другие знакомые цифры, их я выучила наизусть несколько недель назад. Но, по всей видимости, Вронский принял наш разрыв именно так, как я и думала – как неизбежность.

Мне отчаянно хотелось почувствовать сейчас хотя бы каплю интереса с его стороны. Почему бы ему не узнать, как я встретила мужа, что сказала, в чем была причина его молчания? Не призналась ли я ему во всем? Или он решил бы, что это последняя глупость с моей стороны?

Но телефон предательски молчал.

Расплатившись с таксистом, я даю слово, что больше никогда не позволю себе проспать.

Людмила Владимировна еще не пришла, у меня есть время, чтобы припудрить синяки под глазами, хотя, вряд ли что эта уловка пройдет с моей наблюдательной начальницей. А вот и она.

Здравствуйте, Ирочка. Как ваши дела?

Здравствуйте, Людмила Владимировна. Все хорошо, - отвечаю я ровным голосом.

Вы в этом уверены? – она пристальнее всматривается в мое лицо, которое я упорно отворачиваю от нее.

Конечно. Работы без меня накопилось?

Не то слово. Но все же… Что у вас случилось?

Семейные трудности, - скрывать не имеет смысла, но о подробностях пусть и не мечтает. Я не такой человек, который стирает грязное белье при зрителях.

Может, вам нужно еще больше дней на свой счет? – неуверенно предлагает она.

Нет, спасибо. – Мне уже хватило.

Ну тогда через полчаса у меня совещание с мэром, очень на вас рассчитываю.

Да, конечно. Что-то новое?

Нет, просто отчет по деятельности благотворительных фондов города.

День ползет хоть как-то, подталкиваемый тем движением, которое создает необходимость распечатывать документы, выходить по поручениям, совершать звонки.

Людмила Владимировна поглядывает на меня, когда думает, что я не вижу. И ее губы поджимаются. Я знаю – она догадывается, что у меня с мужем серьезные проблемы, такой убитый вид у женщины может быть только из-за мужчины. В моем случае – из-за двух.

В перерыве звоню маме. Воистину, материнское сердце наделено каким-то невероятным шестым чувством.

Ира, что случилось? У тебя такой голос, будто кто-то умер.

Все в порядке, мам.

Зачем ты меня обманываешь?

Я же жива, как слышишь.

Что у тебя произошло?

Ничего.

Что-то с Владом? Ты что, поссорилась с ним?

Да с чего ты взяла?

Отвечай!

Все у нас, как и прежде, - не хочу врать, но и не собираюсь портить им отпуск.

Женя приболела, - как-то нехотя говорит она. Наверное, догадалась, что из меня ничего не вытянуть.

Что случилось? - мое сердце начинает пропускать удары. Когда ребенок болеет – это всегда тяжело, а если еще и вдалеке от матери - тем более.

Мороженного переела. Горло красное, носом шмыгает, но температура маленькая. Так что прополощем пару дней горло и все будет в порядке.

Ладно, мне бежать нужно.

Ира…

Все, перерыв уже закончился, а у меня совещание.

Нажимаю на отбой и облегченно вздыхаю. Никакого совещания нет, но работы полно.

К вечеру я уже валюсь с ног, но хотя бы на несколько часов забываю о собственных проблемах.

Однако когда рабочий день закончен, я остаюсь один на один с собой.

Нужно зайти в магазин и хоть что-то купить к ужину. Я весь день пила только чай, и теперь у меня кружится голова. Аппетита нет, но силы нужно поддерживать, иначе в ближайшие дни я начну падать в обмороки от голода и нервного истощения. А в конце недели соседи моих родителей вполне могут обнаружить в соседней квартире труп.

Я невесело хмыкнула.

В супермаркете толкались люди, как и я, только что вышедшие с работы, уставшие, злые, но не такие апатичные. Мне же на все было наплевать. Мое горе в квадрате – уйдя от одного мужчины, я не обрела другого, как втайне от самой себя наделась.

Поэтому в моей тележке рядом с багетом, сыром, помидорами и филе индейки оказалась и бутылка виски. Не люблю наших вин – от них болит голова. А водку не могу пить из-за ее вкуса. Но на вечеринке буду только я одна, так что больше никому угождать не придется.

Соседка, увидевшая меня у родительской квартиры, радостно поздоровалась, но заметив пакеты с продуктами, озадаченно вытаращилась. Хорошо, что хоть не стала лезть не в свое дело.

Весь вечер я провела за одним единственным бутербродом и стаканом виски, глядя на телефон в некотором отупении, вызванным алкоголем и полной эмоциональной опустошенностью. Эта сволочь ни разу не пискнула. Меня вырубило в восемь. И на том спасибо.

На следующий день меня огорошила новость, которой я не ожидала.

Ира, мне звонил наш благодетель по Дому престарелых.

Михаил Петрович Лавров?

Да, именно он. Хочет встретиться и обсудить некоторые детали. Просил прислать вас, если я не возражаю.

Почему меня?

Кто знает, - глаза моей начальницы лукаво блеснули.

Не думаете ли вы, что он… что…

Я ничего не думаю, Ирочка, но если мужчина звонит мне и просит встречи с молодой и красивой женщиной под предлогом выяснения рабочих тонкостей, это не может не натолкнуть на определенные догадки, - замечает Людмила Владимировна.

Но у меня нет и в мыслях, - я начинаю оправдываться, отчаянно краснея. Неужели она так обо мне думает?

Что ж, ухаживания, даже за замужними молодыми женщинами, не всегда должно заканчиваться чем-то компрометирующим.

Вы ошибаетесь, это не ухаживания, - я мельком смотрю на золотой ободок на безымянном пальце правой руки. Скоро его там не будет.

Или у вас из-за него проблемы? – вдруг говорит моя начальница так, словно ее осенило.- Влад ревнует к вашему ухажеру?

Я посчитала этот вопрос бестактным. Она была знакома с моим мужем, как и я с ее сыном. Но мы никогда не обсуждали нашу личную жизнь, если сами того не хотели, не лезли друг другу в душу. Видимо, мои мысли отразились на лице, потому что она поспешно извинилась, сказав, что лезет не в свое дело. Но мне не хотелось, чтобы она подумала, что оказалась права. Ладно, рано или поздно мне пришлось бы все объяснить.

Мы с Владом скорее всего разведемся. В ближайшем будущем… Но к господину Лаврову это не имеет никакого отношения. Да он мне в отцы годится!

И это еще ни о чем не говорит, если он достойный мужчина. А по поводу Влада – Ирочка, мне искренне жаль, - Людмила Владимировна замолчала. – Это тяжело, какова бы ни была причина. Крепитесь.

Я кивнула. Что ж, вот все и выяснилось. Это еще не говорит, что не последуют косые взгляды и перешептывания за спиной, но Людмила Владимировна – женщина, не склонная к распространению сплетен. Хотя в женском коллективе мало что можно утаить.

После обеда я отправилась в небольшое, но вполне приличное кафе с громким названием «Персона» минутах в десяти от моей работы, чтобы встретится с Лавровым. Меня немного взволновала перспектива, что за мной действительно могут начать ухаживать, хотя все это мне сейчас было не нужно, да и вряд ли я когда-нибудь завязала бы отношения с таким человеком, как он. Слишком велика была разница в возрасте.

Он сидел за столиком у окна и первым заметил мое приближение. Когда я вошла в прохладное, немного затемненное помещение, он привстал, чтобы я без труда смогла его заметить.

Он выглядел безупречно. Я отметила, как ровно лежит темно-красный галстук на его белоснежной рубашке. Как, несмотря на тридцатиградусный зной, комфортно ему в темно-синем костюме, идеально выглаженном, отливающим шиком дорогого бутика.

И пах он! Божественный запах, подходящий ему на все сто. Выдержанный, с хвойной и древесной нотками, не терпкий и не сладкий. Таким может пользоваться только мужчина в возрасте, импозантный, уверенный в себе, и, безусловно, очень состоятельный. Его золотые запонки и зажим на галстуке довершали картину благополучия и богатства.

Ирина, как я рад вас видеть!

Здравствуйте, Михаил Петрович, - говорю я, протягивая ему руку для приветствия, которую он галантно целует, а не пожимает.

Я уже заказал вам коктейль, охладитесь с дороги.

Спасибо, но не стоило.

Я выступил инициатором встречи, так что я угощаю. Если вы думаете, почему мы не встретились прямо в здании совета, где вы работаете, - начал он, и его проницательные глаза внимательно следили за мной, - то не беспокойтесь, разговор пойдет только о работе, у вас нет повода нервничать. Но у меня к вам есть деловое предложение, которое неуместно озвучивать в присутствии вашего начальства.

Какое? – у меня отлегло от сердца. Что ж, ухаживаний не будет, но в чем тогда цель нашего уединенного свидания подальше от моей начальницы?

Я хочу предложить вам работу. Приблизительно, в том же ключе, что и сейчас. Вы будете работать на мой благотворительный фонд. Мне понравилось, как вы общаетесь с людьми. Вы умеете располагать к себе, умеете так подобрать слова, чтобы вам невозможно было отказать, - он улыбнулся. - Мне нужны такие люди. Кроме того, вы искренне наслаждаетесь тем, что помогаете людям. И мне это тоже очень в вас нравится.

Я очень польщена, спасибо вам большое, но я не знаю, что вам сейчас ответить.

Стоит ли говорить, что вы будете получать совершенно иную зарплату, гораздо выше той, что сейчас?

Сколько вы рассчитываете мне платить?

Он озвучивает цифру, и в уме я даже присвистываю. В два с половиной раза больше того, что я сейчас получаю.

Если мы с вами сработаемся – размер премиальных будет почти таким же, как ваша ставка.

Я ошарашенно смотрю на него. Да, здесь есть о чем подумать. Но в тот же момент меня осеняет другая мысль.

Как скоро мне нужно приступить, и где я буду работать?

Не здесь, - мягко говорит он. – Ведь ни мой основной офис, ни сам фонд в этом городе не находятся. Придется переехать. Но по срокам я вас не тороплю.

Я еще не знаю, как решится дело с разводом, с разделом имущества, что вообще произойдет в ближайшие недели. И медленно качаю головой. Он предлагает шикарную возможность начать свою жизнь заново, не зависеть больше ни от кого. Он сулит мне твердую уверенность в будущем, протягивая ее на блюдечке с золотой каемочкой. Но невозможно начинать что-то новое, не порвав со старым.

Нет.

Нет?

Я не могу. Сейчас не те обстоятельства. Вряд ли я смогу дать ответ в ближайший месяц или даже два.

Так долго ждать я не могу, - разочарованно говорит Михаил Петрович. – Должность заместителя директора фонда очень ответственная, включает в себя множество обязанностей, которые я могу распределить на время между другими сотрудниками. Но несколько месяцев … нет, увы.

Мне очень жаль, - я мысленно бьюсь головой о стол, когда он озвучивает ту должность, которую готов был отдать мне.

Мне тоже.

Очень вовремя принесли мой коктейль. Присутствие официанта как-то смягчило повисшее межу нами молчание. Мне стало неловко за свой отказ. К тому же, меня не переставала грызть мысль, что я еще пожалею. Но мы с Владом даже не начали разговор о разводе. И я не имела права торопить его, не дав времени прийти в себя. Кроме того, я вдруг подумала, а если он не захочет отдавать мне Женю без скандала, или запретит уезжать в другой город? Или банально не станет продавать квартиру. Тогда у меня не будет возможности обосноваться где-то еще. Можно, конечно, снимать жилье, но накопить на новое я так не смогу.

Михаил Петрович решил сменить тему и заговорил о Доме престарелых.

Мы почти закончили со сметой. Через месяц проведем тендер и наймем подрядчиков.

Это самое хорошее известие за последние дни, - я слабо улыбаюсь. Мне было искренне жаль стариков.

А пока попытаемся помочь им провизией и сменой персонала.

Вы заметили? – с волнением спросила я.

Что они живут, словно кому-то обязаны? Да, заметил. Они не заслужили такого отношения. Люди которые сейчас за ними ухаживают, некомпетентны. Я не знаю, как к этому отнесутся в вашем управлении, но, собственно, одной из причин нашей встречи является то, что я настаиваю на некоторых кадровых переменах.

Не думаю, что у нас обрадуются увольнениям, - говорю я.

Я предлагаю не сокращение, а замену.

Когда я говорила с директрисой, она на мое замечание ответила, что лучшего персонала за такие деньги, какие им платят, ей сложно было найти. Вряд ли это ее вина.

Поверьте, как руководитель, я знаю все методы воздействия на своих подчиненных. Уверен, что она не перепробовала и половины. Да, зарплаты там были маленькие, я это тоже исправлю, но мне не нужен человек, который не смог приструнить своих сотрудников, заставить их вести себя со старыми людьми достойно и уважительно, ведь они знали, на что соглашались, когда нанимались на работу. В этом было их главное предназначение. Я надеюсь, что в вашем управлении с пониманием отнесутся к моей просьбе. Количество рабочих мест не изменится, вы можете провести набор сотрудников в любое удобное время, но, с учетом повышенной зарплаты, мне бы хотелось, чтобы и требования к ним выдвигались соответствующие.

Я думаю, что моя начальница не будет возражать. Тем более, я так понимаю, что это учреждение вышло из-под контроля городского совета, а значит, все решения теперь принимают его спонсоры.

Кстати, если это действительно решенный вопрос и депутаты проголосовали за это на сессии, то мне бы хотелось увидеть документы, - улыбнулся мой собеседник. Он был деловым человеком до мозга костей. И это мне нравится.

Я не знаю всех тонкостей, но сразу же сообщу вам, как только выясню.

Хорошо.

Мы посидели ровно столько, сколько понадобилось для обсуждения всех рабочих моментов. Я видела, что он хочет что-то спросить, что его глаза иногда прищуриваются, словно он замечает в моем лице нечто такое, что вызывает у него жгучий интерес, но не осмеливается задать вопрос. И хорошо, что его манеры не позволили это. Я бы не смогла вынести праздного любопытства тогда, когда моя жизнь рушится.

За время нашей встречи мой мобильный дважды издавал короткие звуки, свидетельствующие о том, что мне пришло сообщение. Каждый раз я вздрагивала и не могла не потянуться к телефону, несмотря на то, что это было грубостью по отношению к моему собеседнику.

И каждый раз разочарование захлестывало меня, а надежда умирала, корчась в медленной предсмертной агонии.

День закончился незаметно, и когда я вышла за порог своего офиса, мои внутренние тревоги и волнения опять вернулись, подхватили меня и сбили с ног.

Я не хотела идти домой к родителям, потому что чувствовала немой упрек, исходящий даже от стен. Я по забывчивости чуть было не пошла в нашу с Владом квартиру, а когда поняла, куда направляюсь, задохнулась от боли.

Встала посреди сквера, абсолютно потерянная, раздавленная, присела на лавочку без боязни испачкать юбку и просидела так до глубокой ночи.

Отчет по поездке вызвал одобрение у начальства. Контракт с нами намерены продлевать, программное обеспечение после устранения глупой ошибки работает превосходно.

Когда меня слушали, я едва мог находить нужные слова, потому что внутри было пусто. И холодно.

Когда мне пожимали руку мои коллеги, я не мог выдавить из себя ответной улыбки на их поздравления и теплые слова. Никогда не умел притворяться, вести себя не так, как чувствую. Ира всегда говорила, что у меня на лице все написано…

Ты молодец, надеюсь, Гонконг стоило увидеть, - восхищенно и слегка завистливо говорит мне Вадим.

Да.

Жаль, что не меня послали.

Это точно.

Ты хоть успел там оценить ночную жизнь?

Нет.

Что, даже ни в одном клубе не побывал?

Нет.

Отчего же? Китайцы пытались добиться от тебя чего-то, что не входит в рамки контракта по обслуживанию, и отняли все свободное время? – спрашивает Вронский. Он стоит рядом, серьезный взгляд сосредоточен на моем лице. Словно ко мне есть какие-то претензии. Но китайцы были довольны, производство запустили в первый же день моего приезда, потом только мелочи и наладочные работы. Неужели что-то осталось недоделанным? Хотя он сам похвалил меня за работу.

Нет. Все было в рамках наших договоренностей. Не собирался ничего сверху делать. Если хотят – пусть заключают новый контракт. Просто не было времени для развлечений.

Вронский кивает и уходит. Остальные продолжают донимать вопросами и пошленькими намеками, но я резко разворачиваюсь и ухожу, оставив без ответа все их предположения.

Меня провожают слегка ошарашенными взглядами, но плевать на всех. Я захожу в кабинет, падаю в кресло и откидываю голову назад. В голове, словно грустная мелодия, звучит нежный женский голос, который я уже успел позабыть за столько лет.

Влад, вы с Ирой расстались? Как жаль, вы были такой прекрасной парой.

С чего вдруг ты это решила? – тогда я был искренне удивлен. Тогда моя жизнь была еще целой, полной, управляемой. Тогда я только что поцеловал красавицу-жену, приехавшую меня проводить, и сел в самолет.

Ну как же, я видела ее возле аэропорта. Сначала подумала, что она провожает тебя, но она, по-видимому, встречала другого мужчину.

Ты ошиблась.

Влад, они целовались, - в ее голосе смущение. У меня в сердце дыра.

Ко мне в кабинет врывается Славик. Он никогда не понимал намеков, будь они такими же прозрачными, как стекло.

Да что с тобой происходит? Ты не заболел?

Нет.

Ты паршиво выглядишь. Я бы сказал, что на тебе лица нет.

Чего ты хочешь, а?

Все же хорошо прошло, контракт сохранен.

Не лезь в душу.

С женой, что ли, проблемы?

Отвали!

Славик невесело присвистывает.

Что, как в анекдоте? Возвращается муж из командировки…

Пошел на хрен! – я не выдерживаю и срываюсь. Какое кому собачье дело?

Славик неопределенно хмыкает и вылетает из кабинета, натыкаясь на моего начальника. Вронский смотрит на него, потом на меня, но молча проходит мимо. Он наверняка слышал окончание разговора со Славиком. И умно поступил, предпочитая не вмешиваться. Это, к хренам собачьим, не их дело!

На столе мой мобильный начинает светиться и вибрировать. Смотрю на дисплей. Только ее мне сейчас не хватало. Ну зачем она тогда села в мой самолет? Зачем я заметил ее? Нет, гонца все же не зря убивают. Я ее ненавижу сейчас.

Хотя, не знаю, изменило бы ее отсутствие на том рейсе хоть что-нибудь. Когда я вернулся, Ира уже знала, как поступит. Я видел, как ровно она держала спину, как упрямо поджимала губы, как мгновенно все поняла. Она не стала водить меня за нос. Она не хотела сохранить нашу семью. Она все решила.

Я хватаю голову руками, яростно взъерошив волосы. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу ее улыбку, я вижу ее сияющее лицо, склоненное над нашей дочерью. Чего ей не хватало? Что я не мог дать ей? Не знаю, не знаю!

Она всегда была порядочной, милой, заботливой, была моей поддержкой, я привык жить, зная, что она есть, что она всегда поможет советом, что ждет меня, что я в любую минуту могу прикоснуться к ней и найти успокоение в кольце ее тонких, нежных рук.

Мысль о том, что случилось, долго не могла прокрасться в мою голову. Чужие руки на ее молочной коже. Дерзкий рот накрывает ее полные губы, покрывает поцелуями податливое тело. Она выгибалась под его тяжестью? Кричала, когда достигала кульминации? Что он сделал, чтобы заставить ее полюбить?

Навязчивые трели сверлят мозг, как дрель. Она собрала вещи и ушла. Но почему не к нему? Почему к родителям? Это дань уважения нашему прошлому? Это не вовремя проявленная стыдливость? Боится ранить мои чувства, сразу переехав к своему е*арю?

Я рычу, неистовствуя. Мои надежды рухнули, будущее разлетелось. Я никогда не изменял ей, я думал, что мы пойдем рука об руку до самой старости. Больше мне ничего не было нужно. Оказывается, все, о чем я мечтал, было для нее лишь грязью под ногами. Она переступила через мои мечты и пошла дальше.

Телефон замолчал. Но через мгновение зазвонил снова. Я схватил его и со всей силы бросил об стену. Осколки разлетелись по всему офису.

Глава 20

Горло обжигает, когда виски неспешно катится вниз огненным шаром. Напряжение трудового дня отпускает постепенно, но, вопреки моим ожиданиям, голова по прежнему остается тяжелой.

Рассеянный свет от уличных фонарей и рекламных вывесок освещает полутемную квартиру. Единственный источник света внутри – люминесцентные лампы над стойкой бара, где я сижу. Мое логово – пример холостяцкого жилища. Минимализм, большие площади для досуга, абсолютное отсутствие каких-то милых вещей, которые придают помещению мягкость, уют, которые дают понять, что для кого-то это дом.

Я всегда могу сорваться отсюда, переехать в другое место, подобное этому, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Так было всегда и по отношению ко всему, что меня окружало. Я легко менял квартиры, место работы, подружек.

Еще одна порция виски катится вниз по пищеводу. Наконец, голова становится немного легче.

Меня не покидает одна навязчивая мысль.

Что у меня было с Ирой?

Несколько жарких, ни к чему не обязывающих свиданий, чудесный отдых в красивом месте? Но когда все это закончилось, почему мне кажется, что я упустил что-то важное? Почему сейчас, потягивая любимый алкоголь, я смотрю на телефон и думаю, какого черта она не звонит?

Мне часто признавались в любви. Из корысти, в порыве страсти, или, скорее, похоти, от банальной глупости – нужно же что-то говорить после секса, чтобы заполнить неловкую тишину. Самые умные молчали, понимая, что все эти ничего не значащие признания меня только раздражают, заставляют быстрее бросать тех, кто их произносит. Но она … оказалась совсем не такой. Она сказала то, что думала, не требуя ответа, не стараясь разбавить мое молчание своим глупым щебетом.

Она призналась не сразу, только после того, как я рассказал ей о своей матери. По сути, показал ей, как мало меня любили в детстве и почему я так же поступаю, став взрослым.

Может быть, пожалела?

Нет, такая женщина, как она, может отличить откровенность от стремления слабого, пустого человека вызвать к себе жалость, тем самым завоевать внимание. Мне внимания всегда хватало, особенно женского. И она это прекрасно знает.

Почему тогда после всего она не сказала, что хочет продолжать видеться? Зачем подвела грань под нашими отношениями? Тем более, что я почти наверняка знаю, что мужа она отшила.

Закрываю глаза и откидываю голову назад. В самую первую ночь, когда она должна была его встретить, я вдруг сошел с ума. Да, я не привык делать первый шаг. К тому же, она сумела все так красиво закончить, как я ни разу не смог ни с одной из моих бывших подружек. И этот ее поступок явно свидетельствовал о том, что ей тоже не нужны дальнейшие отношения, что она понимает, что у нас нет будущего.

Невесело усмехаюсь. Слово-то какое – отношения. Это у меня с ней отношения? А я думал, просто секс. Конечно, она в постели просто нечто – откровенная и жадная до ласк, как грешница, и в то же время такая же наивная и открытая, как девственница. Да, именно прямота в ее взгляде всегда потрясала меня. Ни одна эмоция, промелькнувшей в ее глазах, не была прикрыта фальшью, наигранна. Я мог читать ее, как книгу, но не потому, что она не знала жизни и не умела скрывать своих мыслей, а потому, что она позволяла мне это делать, потому что ни в чем не притворялась.

За окном в какой-то молочной дымке центр города. Индустриальный, пыльный, совершенно равнодушный к людям, которые в нем живут. То ли дело Крит. Жаркое, умытое солнцем утро, еще не разбудившее владельцев кафе и магазинов, мирно отсыпающихся после бойкой ночной торговли, томный день на пляже, холодное вино в тени моей виллы и она, неспешно и изящно накалывающая на вилку салат из помидоров, оливок и феты, заправленный маслом из оливок, собранных в моем саду.

Она улыбается и смотрит на меня, снова отправляет в рот кусочек, на миг закрывая глаза, и опять ее лучистый взгляд прикован к моему лицу.

Солнечная женщина, сплетенная и света, порывов свежего ветра и морской лазури. Такой я запомню ее навсегда.

Да, она не смогла бы смолчать, она все рассказала мужу. А он ведь любит ее, даже сейчас это видно. Он сам придет к ней, потому что не сможет прожить без ее улыбки ни дня, потому что будет больным, если не услышит ее ласковый шепот, потому что не сможет забыть ее тихих вздохов в постели. Захочет ли она все вернуть, как было? Поцелует ли его при примирении так же, как целовала меня на прощание? Захочет ли отдаться ему в честь их воссоединения? Станет ли думать обо мне, когда его губы и его руки буду прикасаться к ее телу?

Очередной стакан виски делает картины более реалистичными и подробными. Я не хочу этого видеть, мне это не нужно.

Женщины никогда не занимали в моей жизни много места. Как и в жизни отца. Когда же Ира успела забраться под мою кожу? Поэтому меня лихорадит? Или это виски на голодный желудок?

Отбросив все мысли, пытаюсь отвлечься. Звоню отцу, долго разговариваю с ним о его больной печени, о воспалившемся коленном суставе. В его голосе слышу тревогу и нотки удивления. Он не понимает, что со мной. Не устал ли? Не заболел? Разговор начинает напрягать.

Я резковато прерываю все его попытки проявить заботу. Старик явно сдает. Раньше он не был таким сентиментальным и мягким. А мне сейчас его переживания только действуют на нервы.

Подхожу к окну и опять смотрю в ночь, будто смогу увидеть ее через километры, через груды бетона, через все те вещи, которые делают наше будущее невозможным.

И сейчас мне хочется вернуться в прошлое, когда я мог совершать безумные поступки ради любви, как мне тогда казалось. Это было глупо и одновременно прекрасно – я напоминал себе благородных рыцарей Средневековья, готовых на любой подвиг ради своей дамы. Как это было давно. Как я был молод и наивен. Как искренне еще верил в то, что один человек может дать другому так много, что душа будет рваться на клочки, и получить еще больше.

Внизу по тротуару идет женщина со светлыми волосами. Она разговаривает по телефону и замедляет шаг, подходя к моему подъезду. Я сжимаю стакан. Она поднимает голову и смотрит вверх. Она смотрит на меня? Ищет глазами мою квартиру? Ира?

Ноги становятся свинцовыми, а голова совсем легкой. Она пришла? Женщина опускает голову и начинает медленно идти дальше.

Я срываюсь и вылетаю в коридор. Не закрывая двери, опрометью бегу к лифту. Нажимаю кнопку миллион раз, прислушиваясь к почти неслышному шороху. Кабинка остановилась где-то на пять этажей ниже, потом двери неторопливо закрылись и, наконец, я еду вниз, вызывая недоуменные взгляды пожилой дамы.

Она пришла ко мне? Но не смогла найти в себе сил сделать первый шаг, так же как и я? Да, это трудно. Трудно первым признать, что готов рискнуть своим спокойствием, своим благополучием, своей сложившейся жизнью. В конце концов, трудно рискнуть своим сердцем, потому что я не признаю полумер. Если ты впускаешь кого-то в свою жизнь, то не проводишь его через черный вход, чтобы никто не видел, чтобы можно было делать вид, что все по-старому.

Это бесчестно, это умаляет важность этого человека для тебя и важность собственного поступка.

Хотя она же рискнула. Призналась в любви, изменила мужу, уехала со мной, несмотря ни на что. И ушла, не дождавшись ответных действий с моей стороны.

Выбегаю на улицу и ищу ее фигуру в призрачном свете уличных фонарей.

Да, я готов попробовать, черт его дери! Я не хочу делать вид и дальше, что она безразлична мне, что мне легко отпустить ее. Глупцы те, кто ради своей гордости не замечает того, что может сделать их счастливыми. Возможно, это мой последний шанс в жизни почувствовать себя живым, почувствовать, что я не одинок, что нужен ей.

Я замечаю тонкую женскую фигуру. Бегу за ней по намокшему от тумана асфальту. Звуки шагов глухие, словно вокруг вата. И когда я уже почти настиг ее, женщина оборачивается. Ее испуганные глаза смотрят на меня, будто я насильник или грабитель. Ее испуганные карие глаза… Это не Ира.

Я резко останавливаюсь и бормочу какие-то извинения. Она почти убегает, а я стою неподвижно, всматриваясь в грязную, словно испачканный мольберт, темноту. И понимаю, что только одна улыбка смогла бы сделать для меня этот вечер не мерзким, а таинственным и полным обещаний. Я скучаю, я ревную, я не могу без нее.

Мне плевать, почему она не звонит. Нет. Я знаю, почему она не звонит. Хочет, чтобы я впервые поступил по-мужски. Ждет, что ее мужчина не окажется слабаком, трусом, фальшивкой. Я боюсь думать, что уже не ждет, что уже поздно.

Слишком часто я закрывал парадные двери, и не знаю сейчас, смогут ли они раскрыться для самой желанной гостьи, которая, я надеюсь, останется со мной надолго уже в другом качестве.

Беру телефон и набираю ее номер. Один гудок, второй, третий… Сейчас одиннадцать ночи. Она уже спит? Или не хочет говорить со мной? Или она не одна? Влад успел понять, что он теряет, и поспешил вернуть себе жену? И сейчас уговаривает ее всеми способами, какими только может? Кровь начинает закипать, когда я вдруг слышу хриплый, тихий голос:

- Алло?

Ночь мерцает тысячью огней. Одни более яркие, другие – как далекие звезды, чей переливающийся свет с трудом долетает сквозь расстояние и время. Но даже их слабое свечение мириадами драгоценных камней горит в каплях на лобовом стекле.

Я еду в машине, забравшись на переднее сидение с ногами, закутанными в плед, и вдыхаю его запах. Не могу налюбоваться им, не могу надышаться. Его растрепанные темные волосы, спадающие на лоб, удивительные глаза, четкая линия скул и гордый прямой нос с едва заметной горбинкой, твердые губы, сжатые чуть сильнее, чем обычно, решительное очертание челюсти – этот портрет рисует мое сердце, рисует в моей памяти, чтобы навсегда оставить его там, чтобы я видела моего любимого мужчину даже тогда, когда его не будет рядом.

Он приехал за мной! Он не смог меня оставить.

Я улыбаюсь.

Его звонок раздался тогда, когда я перестала ждать. Когда, наконец, заснула, впервые не глядя на телефон. Просто пришла и легла в постель, закрыла глаза и не услышала ни одной мыли в голове.

Он спросил лишь, где я. Я назвала адрес и через двадцать минут он уже ворвался в квартиру моих родителей, как ураган, как порыв свежего ветра, схватил меня, как была – в пижамных штанах и майке – и, закутав в плед, унес в машину.

Он изредка бросает на меня взгляды, которые незнакомый человек назвал бы строгими. Но я-то знаю – он едва сдерживает свои эмоции. Наверное, он немного зол: на меня - за то что перевернула его жизнь с ног на голову, на себя - за то, что не смог вернутся в привычный ритм, с привычными правилами, где нет места чему-то, с чем сложно бороться, что трудно принять, где нет места мне.

Он торопится и проезжает на красный свет. Я смеюсь. Я знаю, чего он хочет сейчас больше всего. Того же, чего и я. И я вне себя от восторга, что наши желания так согласны.

Мы в подземном гараже, мутная сумеречная дымка все еще неспящего города позади. Звуки шагов отскакивают от стен и теряются в темноте. Мы целуемся жадно, неистово, мы были вдали друг от друга тысячи секунд. Это целая вечность, отсчитанная ударами сердца.

Мое тело узнает его прикосновения, и почти сразу же я проваливаюсь в какое-то узкое, тесное место, кокон, чья граница определяется лишь длинной его рук. Там, где заканчиваются его тонкие, сильные пальцы, заканчиваюсь и я.

Неужели я хотя бы на мгновение могла представить свою жизнь без него?

Иногда люди проживают годы с человеком, с которым им комфортно и надежно, от него рожают детей с ним ходят в гости, его лицо видят по утрам, когда открывают глаза. И даже не подозревают, что удобный для отношений человек и любимый – это огромная разница. Принимая одно за другое, они делают фатальную ошибку. Однако если осознание этого к ним не приходит, то это самые счастливые люди на земле. Потому что любить тяжело и больно, потому что оставаться любимым до последнего вздоха- невероятный труд души. А найти своего единственного – почти невыполнимая задача. Только случай, судьба могут преподнести такой поистине королевский подарок. И исключительно смелый человек способен его принять.

Мы максимально близки с ним только в сексе. Наши тела отлично ладят, но я все еще не уверена, что могу доверится ему, хотя все мое естество просто требует этого. Будто я пещерная женщиная, единственный смысл существования которой - быть рядом со своим мужчиной, идти за ним куда угодно, рожать ему детей и являться его дополнением.

Как мы встретим рассвет? Какие слова он скажет, какие предпочтет никогда не произносить? Что будет со мной, когда солнце разбудит нас и покажет все в новом свете, без прикрас, отчетливо и ясно. Сейчас тени скрывают многое, прячут мысли. Но рассвет принесет откровение. И я боюсь его.

Он движется надо мной, но вдруг останавливается и смотрит на меня, так же плотно сжимая губы. Я не хочу, чтобы он останавливался. Мне хорошо с ним, только с ним. Дрожь пробегает по его плечам и напряженным рукам. Он немного отстраняется, но его бедра еще теснее прижимаются ко мне, вызывая судорогу в разведенных ногах.

Ира?

Почему ты остановился? Прошу тебя…

Ты думаешь, что завтра ты уйдешь?

Я не знаю.

Ты думаешь, что это всего лишь очередная ночь?

Сережа, - я почти умоляю. Я не хочу, чтобы рассвет наступал так быстро. Слишком долго его не было со мной, во мне.

Нет, я не собираюсь тебя больше отпускать, - он говорит это таким тоном, что я даже пугаюсь. Его брови нахмурены, на скулах играют желваки. – Никогда больше.

Он вновь начинает двигаться, жестче и сильнее. Он вбивается в меня, скользит и трется о мою кожу, словно лепит скульптуру собственным телом, отрезает ненужное, примиряется с тем, что нельзя убрать, заново постигает и делает меня своим творением. И я с радостью принимаю своего творца. Завтра я проснусь измененной, усовершенствованной, исцеленной. Завтра я проснусь счастливой. Завтра буду новая я.

Ты ушла от мужа.

Солнечный луч поселился на моем плече. Другой играет на смуглой широкой груди Вронского. Несмотря на усталость, я хочу прогнать наглого гостя, хочу пройтись по его следу своими губами. Улыбаюсь своим развратным мыслям. Не могу перестать улыбаться.

Сергей не спросил. Он утверждал. Значит, Влад что-то говорил на работе? Неприятный момент. Я всегда выступала за то, чтобы не обсуждать личные отношения на людях. Влад тоже придерживался этого мнения, хотя, если это больше не секрет, выдержка ему изменила и теперь он не намерен щадить меня.

Как ты узнал?

Я догадался. Влад хмурый и неразговорчивый. Даже на сотрудников бросается.

Ему нелегко сейчас.

Но ты не сказала ему, к кому уходишь.

Ухожу? На тот момент я просто расставалась с ним, а не уходила к кому-то.

Не к кому-то, а ко мне.

Вронский буквально сверлит меня взглядом. Да, мне по нраву этот собственнический взгляд. Я хочу, чтобы он смотрел на меня так всю жизнь.

А Женя? Ты подумал, что я приду к тебе не одна. Я не оставлю дочь.

Я скажу тебе откровенно – у меня нет ни малейшего понятия, как себя вести с детьми. Но твоя дочка мне нравится. Я надеюсь, что мы сможем поладить, хотя надежда – не та ставка, на которую я бы хотел поставить. Я привык быть уверенным в своем выборе. А твоя дочь, скорее всего, возненавидит меня. Я ей не отец, я абсолютно чужой человек. И если она достаточно взрослая, то поймет, что именно я стал причиной твоего ухода от Влада.

Я тихо вздыхаю. Да. Женя – это тот якорь, который прочно связывает меня с моим замужеством. И я боюсь сказать ей, что больше не люблю ее отца, что мы не станем жить вместе и дальше.

Сергей чувствует, что я переживаю. Он сжимает мою руку и потом целует запястье.

Не переживай, милая. Все образуется.

Ты так думаешь?

Я знаю, что не буду препятствовать тому, чтобы Влад виделся с тобой и дочкой. Наоборот, я постараюсь способствовать этому. В конце концов, она привыкнет. Поймет, что вы оба по-прежнему любите ее.

Твоими устами да мед пить, - слабо улыбаюсь я. Мне страшно смотреть в будущее.

Тогда давай сделаем это прямо сейчас. Иди ко мне, моя медовая, - он тянется ко мне, и я смеюсь ему в губы.

Проказник.

Когда мы скажем Владу?

Не знаю, - я отстраняюсь. Мне кажется, что этого удара мой муж не сможет вынести так же стойко.

Это нужно сделать.

Я понимаю.

Рано или поздно он узнает.

Да, я согласна с тобой. Но дай ему время опомниться. Он еще не сказал мне ни слова после моего признания. Мне нужно получить развод, мне нужно уладить наши совместные … хм.. вопросы.

О деньгах не волнуйся. Переезжай сюда, бери дочь.

Я не хочу, чтобы мы жили вместе, пока я не получу развод. Извини, но я настаиваю на этом.

И где же ты собираешься жить?

Скорее всего, у родителей. В нашей квартире я оставила Влада.

Я сниму вам с дочкой квартиру. Здесь есть несколько подходящих. Ты будешь рядом, я в любой момент смогу тебя увидеть.

Сережа…

Не спорь со мной. Пока твои родители будут рядом, мы не сможем видеться. К тому же, мне почему-то кажется, что они проедят тебе весь мозг. У вас была семья, есть ребенок. Они вряд ли обрадуются такой перемене.

Да. Они не обрадуются. И мне придется выдержать еще и их натиск.

Ничего. Мы прорвемся, не так ли?

Я ничего не спрашиваю. Наше будущее пока рисуется очень туманно и неясно. Но теперь я хотя бы знаю, что оно совместное. В качестве жены или любовницы, но рядом с ним. Решение жить вместе, втроем, уже серьезный шаг. Он готов принять Женечку, за это я люблю его еще больше. Теперь все зависит от меня. От того, как умело и грамотно я смогу преподнести новость о нашем с Владом разрыве.

И несмотря на то, что ожидание встречи с родителями и дочкой расстраивает меня и заставляет бесконечное количество раз мысленно представлять этот разговор, я все же чувствую поток мощной, теплой энергии, вливающийся в меня, как новая кровь в вены. Мой мужчина рядом, он поддерживает меня, он знает, что я вверила свою судьбу ему, и ценит это.

Родители приехали без предупреждения и гораздо раньше, чем планировали. Мама сначала обрадовалась, когда застала меня у них дома, но, увидев разложенную на диване постель, замерла.

Ира, что происходит? Ты ночевала здесь?

Да.

Я обнимаю Женю, которая прижимается ко мне всем своим потяжелевшим и загоревшим тельцем. Она замечательно выглядит и так счастлива, что я на мгновение забываю обо всем на свете и купаюсь в сиянии ее глаз. Милая моя девочка! Как же я соскучилась.

Мама, давай поговорим позже.

Я пристально смотрю маме в глаза из-за Жениной спины. Моя мама – неглупая женщина. Она недовольно поджимает губы и замолкает, однако по тому, как тяжело и часто ходит ее грудь, понимаю, что она взволнована.

Привет, пап. Как отдохнули?

Да неплохо, если не учитывать, что у меня дырка в голове, и я почти оглох от женской трескотни.

Ничего, мы скоро оставим вас с мамой в покое, и ты сможешь отдохнуть.

Что-то мне подсказывает, что это не так.

Папа внимательно смотрит на меня, держа на расстоянии вытянутых рук. Его большие ладони крепко лежат на моих плечах. Я вижу, что ему тревожно, что он тоже догадывается, в чем причина моего переезда.

Мам, а где папа?

Дома.

А когда мы поедем к нему?

Скоро. Зайка, давай я приготовлю нам всем поесть, а ты пока иди в зал, включай мультфильмы и не путайся у меня под ногами.

Будто мне на кухне с вами будет хорошо, - фыркает Женя и я с удивлением на нее смотрю. В характере моей дочки появилась новые, не очень привлекательные черты?

Итак, что у тебя с Владом? – мама берет быка за рога как только слышит звук телевизора.

Мы не живем больше вместе, - тихо говорю я, следя за ее реакцией.

Это я уже поняла. Что случилось?

Папа садится на стул, одна его рука ложится на стол и нервно отстукивает едва слышный ритм. Мама продолжает стоять, сложив руки на груди. Я начинаю чувствовать себя провинившейся школьницей, которая сейчас вынуждена будет признаться в том, что получила двойку за поведение.

Я ушла.

Вот как? И что же тебя толкнуло на этот безумный шаг? – мама что есть сил сдерживается, чтобы не повысить голос, хотя мне кажется, что я уже вижу струйки пара из ее ноздрей.

Да. Именно так. Я ушла. Но то, что случилось между нами, вас не касается, - без обиняков заявила я. – В любом случае, мое решение окончательное.

Неужели? Ты, наверное, решила, что такие мужики, как твой муж, на каждом углу валяются? Из-за чего бы вы там не поссорились, я не поверю, что это невозможно уладить.

Я не собираюсь оправдываться перед тобой за свое решение.

Так это было твое решение? – мама на пределе.

Да. Я решила уйти.

И что же он сделал?

Ничего.

И ты решила уйти из-за ничего?

Нет. Так не бывает.

Он гуляет? – она понизила голос, чтобы Женя ничего не слышала.

Нет.

Он что, бросил работу и решил податься в странствующие музыканты?

Что за бред ты несешь?

Нет, моя милая, бред сейчас несешь ты! – полные, но все еще красивые и ухоженные пальцы указали прямо на меня. – У тебя прекрасный, работящий муж, который любит тебя и дочку, который все несет в семью, а не наоборот. Ни разу пальцем тебя не тронул, словом не оскорбил. На других и не смотрит, только на тебя одну. Что ж должно было случиться, что тебе в голову взбрело это … это… бестолковое решение?

Я изменилась, мама.

Это уж я заметила. Резко поглупела.

Неужели ты не можешь принять мою позицию? Тебе обязательно защищать моего мужа?

А что делать, если моя дочь решила собственными руками разрушить свою жизнь?

Я больше не хочу быть с ним!

А ты хорошо подумала?

Хорошо!

Он же так любит тебя…

Но я его не люблю!

Мама замолкает, папа перестает барабанить по столу пальцами и опять пристально смотрит на меня, словно знает причину моего поступка, словно понимает меня гораздо лучше, чем мне кажется.

А скажи-ка мне, милая, - начинает мама, и по тому, как она это произносит, я понимаю, что она вновь набирает обороты, - кто тебе сказал, что семейная жизнь будет похожа на сказку? Это труд! И кто поленится, тот окажется на обочине на старости лет, в одиночестве и нужде.

Я не собираюсь оставаться в одиночестве, - в запале отвечаю я, но тут же понимаю, что оспаривая нарисованное мамой будущее, ненароком раскрыла свой секрет.

Так-так. Значит, нашла кого-то уже? Или загуляла, как сучка в течке, и теперь рушишь семью?

Как ты со мной разговариваешь?

Так, как этого, по всей видимости, заслуживаешь. Ты что, побежала по мужикам, пока нас тут не было?

Я никуда не побежала. Я просто давно разлюбила своего мужа.

И понять тебе это помог какой-то красавчик? Девкой молодой себя возомнила? Да кому ты с ребенком нужна-то будешь? Пару лет – и заменит тебя твой хахаль на молодую да бездетную. Ты об этом думала? Что тогда будешь делать? Приползешь к Владу обратно, как собака побитая? Опомнись! Слышишь? Сохрани сейчас и свое достоинство, и семью. Пока еще не поздно.

Поздно, мама. Я не вернусь к Владу.

Такие мужики, как он, долго в одиночестве не останутся. Расхватают, как пить дать! И будешь рада вернуться, да не сможешь.

Не захочу я возвращаться. Мне это не нужно.

Дура! – моя мама даже в детстве не позволяла себе так выражаться, она никогда не называла меня глупой или тупицей, а уж тем более дурой. Сейчас я поняла, как сильно она разочарована, как сердита и растеряна. Ей кажется, что я совершаю ошибку. Я вздыхаю и отворачиваюсь.

А о Жене ты подумала? – спрашивает она тихо. – Ведь чужого ребенка никто не будет любить так же сильно, как любит родной отец.

Я знаю.

Ты готова пожертвовать счастьем Жени?

Не формулируй это так.

А как? Ради собственного удовольствия, которое вполне может оказаться мимолетным, ты рискуешь Жениным будущим. Кем она будет для тебя и твоего нового жениха? Помехой. Напоминанием о другом мужчине, нежеланным придатком к тебе. Или ее бросишь?

Никогда! Как ты только могла подумать?

А Влад отдаст?

А что, ты думаешь, что он захочет заняться ее воспитанием сам? Он прекрасно осознает, что я ее мать, что я ей нужнее, чем он. Думаю, он не станет строить мне козни и судиться из-за Жени.

Но это ты еще не выясняла.

Нет.

Что ж, отец, скажи своей дочери, как «умно» она поступает. Скажи, как «весело» и «легко» ей будет житься на одну ее зарплату. Кстати, ты об этом подумала? Вытянешь дочь? И где ты будешь жить?

Я так понимаю, что на приют здесь, в этом доме, мне нечего и надеяться? И помогать вы мне тоже ни в чем не намерены?- язвительно замечаю я. Как же мне горько, что мои родители не поддерживают меня в такой момент, что отрекаются от своей блудницы-дочери в пользу святого зятя. Но все же я их кровь и плоть, какая-никакая.

Я не буду потакать твоим безумствам! Прочувствуй на своей шкуре, каково это! И что, твой ухажер не в состоянии содержать семью? Или он думает, что и в шалаше ему будет отлично?

Нет, мама, в шалаше мы жить не будем. Но я так думаю, что место, которое вскоре станет нашим новым домом, не должно тебя сильно интересовать. По крайней мере, я не стану тебе о нем сообщать. Ты так просто отворачиваешься от меня, не хочешь понять, каково мне жилось последние годы, легко ли было ложиться в постель к нелюбимому – прости, папа, если это слишком откровенно для тебя – что я просто уверена, что после развода ты лично будешь кормить своего ненаглядного зятя, пока не найдешь ему подходящую жену на замену испорченной дуре!

Ира, детка, ты всегда можешь рассчитывать на нас, ты всегда можешь вернуться домой, если … если почувствуешь необходимость, - твердо говорит папа. Как я ему благодарна в эту минуту. За поддержку, за ту корректность и чуткость, присущую ему, интеллигенту и любящему отцу. Он не сказал, что я могу возвращаться сюда, когда меня бросят, он сформулировал это в более мягкой форме, хотя сам не думает, что у меня что-то получиться построить.

Витя! – возмущенно восклицает мама. Ей, наверное, кажется, что ее предали. Что ж, теперь она знает, каково мне от ее слов.

Ты хочешь поругаться с нашей дочкой? Хочешь перестать видеться с внучкой?

Я хочу вложить ей в голову хоть немного мозгов! Она же ни с чем останется!

Ну, бомжевать не буду. Спасибо, мама, за поддержку. Не забуду. Пап, я тебе позвоню, как все разрешиться.

Отворачиваюсь, чтобы родители не увидели моих слез, и зову Женю.

Зайка, поехали домой! Встретишь папу с работы.

Мама пытается что-то сказать, но я демонстративно ухожу в другую комнату и вызываю такси. Интересно, сколько денег останется у меня к концу недели? И у кого занять? Вот она – неприглядная правда жизни. Но как только мы с Женей вышли из подъезда с двумя сумками – моей и ее – мой телефон завибрировал.

Алле.

Ира, я уже договорился о квартире. На два этажа ниже, чем моя. Но даже больше. Вам хватит места.

Спасибо. Так быстро …

Где ты сейчас?

Еду домой. Женя вернулась с родителями.

Вы возвращаетесь к Владу? – в голосе настороженность.

Мы едем встретить папу с работы и поговорить.

Как только ты мне скажешь, я заеду за тобой…

Нет!

Тогда пришлю такси.

Хорошо. Я позвоню.

Нажимаю на отбой и продолжаю держаться только на одной мысли – у меня есть будущее. Теперь главное –разобраться с настоящим и сделать его прошлым.

Глава 21

Она позвонила мне неожиданно. Я даже подскочил в кресле, когда увидел ее номер. Неуверенной рукой взял телефон. Неужели она решила вернуться? И я жду этого? Да, наверное, жду. Мысли пролетели в голове, как стая птиц, пока я нажимал на кнопку.

Алло?

Влад, Женя приехала. Ей не терпится с тобой увидеться. Когда ждать тебя с работы?

Я даже не нашелся тогда с ответом. Просто промычал, что постараюсь пораньше освободиться, и она тут же положила трубку.

Сейчас я еду в наш дом и прокручиваю ее слова в голове. Нет, по всей видимости, она не изменила своего решения. Четко дала понять, что возвращается только из-за Жени. Значит, дочке ничего не сказала. Это уже хорошо. Или нет? Возможно, она хочет, чтобы мы оба присутствовали при разговоре? Сказала, что Женя хочет меня увидеть, но не она. Что ж, у меня есть шанс смотреть ей прямо в глаза, когда она будет окончательно разрушать нашу семью.

Какое-то мерзкое, липкое чувство забирается под кожу, перекатывается под ней волнами. Страх? Я боюсь того, что случится у нас в квартире. Боюсь за Женю, но, если не лукавить с самим собой, я боюсь окончательного подтверждения нашего разрыва. Почему-то я думал, что Ира не уйдет из-за дочки. Теперь я так не считаю.

Подъезд мерзко воняет. Сегодня здесь уссалось целое полчище пьяных отморозков. Вспомнилось, как я предлагал Ире купить свой дом. Тогда никому из нас не пришлось бы ездить в изгаженном лифте. Она отказалась. Наверное, уже тогда у нее был кто-то. Злость смешивается с горечью и выплескивается в тихих словах, которые, я надеюсь, мне удастся сдержать при Жене.

Дверь открываю своим ключом. Волнение сжимает горло. Женька бежит ко мне с криками радости и расставленными руками. Я подхватываю ее и вдыхаю теплый запах ее кожи. Она немного вытянулась. Повзрослела. Смотрю на нее до боли в глазах. Вдруг я понимаю, что, возможно, не смогу видеть свою дочь каждый день и дальше. Понимаю, как дорог мне этот живой комочек радости. Поднимаю глаза и вижу ее. Она стоит, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. Лицо осунулось. Она явно переживала.

«Ира, ну зачем тебе все захотелось разрушить? – подумалось мне. – Почему не оставить все, как есть? Почему не взять сейчас нашу дочь и не пойти в кафе, заказать шоколадный торт и его приторным, сладким вкусом перебить горечь обид?»

Пап, я так классно теперь плаваю!

Да что ты?

Да. Представь, дедушка мне все рассказал, а там вода такая соленая, и такая прозрачная, что плавать легко и совсем не страшно.

И ты теперь будешь плавать со мной?

Да! Каждый раз!

Ира начинает меняться в лице, ее нижняя губа подрагивает. И тут я понимаю, что она все расскажет сейчас.

Ты хочешь есть?

А у нас есть что?

Есть.

Она отворачивается и быстро идет в кухню, позволив волосам упасть на лицо.

Женя что-то щебет про то, как бабушка запрещала ей смотреть телевизор, и тащит меня в зал, а я не могу оторвать взгляда от своей жены. Она привычным движением открывает холодильник, потом достает из шкафчика тарелки. На минуту запрокидывает лицо вверх, замирает, но потом продолжает делать то, что делала, наверное, миллион раз.

Женя, посмотри пока то, что хочешь, а я пойду помогу маме.

Хорошо.

Дочь беспечно устраивается на диване, а я иду на кухню. Сажусь за стол, передо мной тут же появляется тарелка. Что-то шипит на сковороде. Пахнет жаренным мясом. Ира упорно не смотрит на меня.

Что ты решил?

Какого решения ты ждешь от меня?

Я говорила тебе, как намерена поступить.

Жене сама не смогла сказать? Решила устроить спектакль?

Я хочу максимально ее защитить. Не хочу делать ей больно и тебя прошу – все, что хочешь сказать мне, говори не при ней. Мы должны спокойно и доступно объяснить ей, что мы не будем больше вместе жить, но от этого не перестанем любить ее.

Вот значит как? Решила не усложнять? Или таким образом просто перекладываешь свою вину и на мои плечи?

Не усложняй, Влад.

Я не скажу ей ни слова.

Влад …

Она замолкает. Растерянно смотрит на меня, пытаясь найти убедительные аргументы, но не может. Потом вздыхает, опустив голову, и тихо говорит:

Я ведь все-равно уже все решила. Я не хочу, чтобы ты поливал меня грязью и унижал при ней, я все скажу сама. Просто заверь ее, что все в порядке. Что будешь любить, как и раньше. Что будешь видится …

Ее голос сорвался. Она подцепила шипящий стейк со сковородки и положила мне его на тарелку. Я бы ни за что на свете не смог бы проглотить сейчас даже маленький кусочек.

Она смотрит на меня с мольбой во взгляде. И с какой-то отрешенностью, словно забыла все те годы, что мы прожили здесь, в этой самой квартире, забыла, что я ее люблю. Ей больше это не важно.

Я отодвигаю тарелку и встаю. Подхожу к ней вплотную, она начинает нервничать. Нижняя губа подрагивает сильнее, почти дрожит. Прикасаюсь к ее руке, провожу по мягкой, прохладной коже. Ощущение тепла от контакта наших тел растекается волнами и доходит до груди.

Что ты делаешь, Ира? – тихо спрашиваю у нее.

Она поднимает руку и потирает бровь, избегая прикосновения. Мои пальцы падают в пустоту.

Я ухожу, Влад, я хочу уйти так, чтобы моя дочь не проклинала меня. Если ты хочешь этого, валяй. Но я люблю ее, я хочу, чтобы она знала, как дорога она для нас обоих. И если ты любишь ее, сделай это для нее, не для меня.

Сражение проиграно, даже не начавшись. Я опускаю голову, признавая поражение.

Я еду в такси, заплаканная Женя рядом, но не подпускает меня к себе. Сейчас она молчит и смотрит в окно. Меня же словно выпотрошили. За последний час ее причитаний и слез я едва не сказала, что все это шутка, что никто никуда не уходит.

Она отреагировала очень остро. Сначала испугалась, растерялась, не понимая, что же такое я говорю и зачем. Ее мир начал рушится у меня на глазах, когда я объясняла, что мы с ее папой больше не будем жить вместе. Влад молчал, когда она бросилась ко мне, цепляясь за одежду, без слов, одним взглядом требуя свою прежнюю жизнь назад. Я попыталась обнять ее, убедить, что так мне и ее отцу будет лучше, но разве ребенок может это понять? А когда она обратила свое маленькое заплаканное личико к нему, Влад не выдержал и, крепко обнимая ее за вздрагивающие плечи, стал говорить, как любит ее, что никогда не бросит, что они будут видеться так часто, как она захочет. Женя жалобно запричитала, что не хочет, чтобы мы разводились (ребенок прекрасно осведомлен о том, что значит, когда родители в разводе, у нее полгруппы в детском саду живут только с одним родителем), Влад не смог больше собой владеть, и, бросив на меня взгляд, способный убить, ушел в другую комнату, где тут же что-то громко разбилось о стену.

Я вызвала такси уже на улице. Женя молчала, шмыгая носом, а я была уверена, что за каждую ее слезинку, за каждый всхлип я обязательно заплачу цену в будущем, и она будет очень велика.

Сначала я не знала, куда ехать. Оставаться дома было невыносимо, Женя бы не успокоилась там. К родителям я больше и ногой не ступлю. Как ни обидно мне это признавать, но они предали меня в самой сложной ситуации, именно тогда, когда я нуждалась в их безраздельной любви и полном доверии. А Сергей … Я не хотела сейчас ехать к нему или в ту квартиру, которую он нашел для нас, но у меня не было выбора, и я ему позвонила. Ни к кому из наших общих с Владом знакомых я не желала обращаться, чтобы не афишировать происходящее в нашей семье. Тем более, со стороны это выглядело бы так, будто меня выгнали из дома с ребенком, что являлось абсолютной неправдой. Несправедливо заставлять людей думать плохо о Владе.

Когда я уже открывала ключом двери, он предложил нам остаться. Сказал, что сам уйдет. Но я в горячке даже толком и не задумалась над его словами. Хотя стоило бы.

И сейчас я еду в совершенно незнакомую квартиру со своим скромным чемоданчиком и Жениным рюкзаком. В полную неизвестность.

Вронский встречает нас у входа. Молча берет поклажу и идет к лифту. Женя, казалось, не обратила на него никакого внимания. Он же поглядывает то на нее, то на меня, пытаясь понять, что случилось с нами, пока мы выясняли отношения с Владом.

Лифт остановился на седьмом этаже. Я иду, как в тумане, за Сергеем, неспешно шагавшим к нашей новой квартире. Все кажется нереальным – и этот коридор, и этот мужчина, только маленькая девочка, крепко сжавшая кулачки, настоящая. И чувствую ее боль, как свою, даже сильнее. Я начинаю сомневаться, что поступаю правильно. Ноющее сердце стало нашептывать, что мучить ребенка низко, что я могла бы и дальше жить с Владом так, как жила, сцепив зубы, закрыв в себе все свои возражения, все причины, по которым я ушла. Стерпится – слюбится. Так жили поколения до меня, и, наверняка, так будут жить многие семьи и дальше. Что же во мне такого особенного? Почему я решила, что могу ценой несчастья своих близких построить собственное будущее?

Сергей открывает двери. Большой холл с кухонной зоной, мягким уголком и телевизором. Все красивое и чужое.

Здесь еще две спальни, - его голос звучит глухо. – Та, что слева, сойдет за детскую.

Я киваю и иду за ним. Небольшая, но очень уютная комната с лиловыми обоями и подобранными в тон занавесками, должно быть, действительно выполняла роль детской. На разноцветных створках шифоньера нарисованы животные. Кровать не двуспальная и, скорее, подходит ребенку, чем взрослому. Я замечаю стопку аккуратно сложенного белья на матраце и вопросительно смотрю на Сергея.

Он пожимает плечами.

Я подумал, что тебе будет не до того, чтобы собирать все свои вещи. Поэтому я принес тебе кое-то из постельного белья и полотенца.

Я начинаю расстилать хрустящие простыни, пахнущие дорогим порошком и идеально выглаженные. Женя сразу же забирается под одеяло и отворачивается к окну.

Я выхожу с тяжелым сердцем, осторожно прикрыв дверь.

Как ты?

Смотрю на встревоженное лицо Сергея, на плотно сжатые губы, пытливые глаза. Он переживал за меня. Стоил ли он всех тех изнурительных испытаний, через которые я заставила пройти своих родных? Стоил ли их и моей боли? Я не знаю. Я почти готова бежать в испуге от него к своей прежней, устоявшейся, бесцветной жизни, потому что почва ушла из под ног. Не осталось ничего, что давало бы мне уверенность в завтрашнем дне. Ни одного ориентира. Лишившись поддержки самых дорогих мне людей, я чувствовала себя одинокой маленькой девочкой. Мне хотелось плакать от собственной глупости, от нелепой смелости, заставившей сделать невероятные поступки.

Сергей притягивает меня к себе, кладет одну руку на затылок, зарывается пальцами в волосах и целует в макушку.

Я льну к нему, сильному, теплому, спокойному. Отвернись он от меня сейчас, даже эмоционально, я бы бежала из этой незнакомой квартиры, возможно, даже бросилась бы к мужу, моля о прощении ради нашей дочки, которая наверняка меня сейчас ненавидит. Но Вронский обнимает меня так бережно, так ласково, что у меня щемит в груди.

Он проводит по спутанным волосам, потом наклоняется и целует в висок. Мои тревоги проходят под его легкими, невинными поцелуями. У крепкой груди я нахожу успокоение. Слышу сильный стук его сердца, и мое собственное перестает биться часто и неровно.

Он ведет меня в другую комнату, сам расстилает простыни, бережно раздевает и укладывает под плед. Садится рядом, обняв меня одной рукой, а второй продолжая перебирать пряди. И я забываю о том ужасном кошмаре, в котором виновата только я сама. Чувство вины перестает сжимать внутренности с неистовой силой. Ногти больше не впиваются в ладони. Я расслабляюсь рядом с мужчиной, который теперь хочет взять на себя заботы обо мне и Жене.

Я знаю, что тебе пришлось тяжело.

Да.

Теперь все будет по-другому.

Я не знаю, как этого добиться. Женя, по-моему, меня ненавидит.

Когда она поймет, что жизнь продолжается, что все так уж сильно изменилось, и все близкие ей люди по-прежнему рядом, все образуется.

Как я хочу, чтобы ты оказался прав.

Так и будет, милая. Так и будет. Спи.

Я закрываю глаза и начинаю медленно проваливаться в сон, пока он находится рядом, одним своим присутствием успокаивая меня. Может быть, завтра выглянет солнце из-за туч? Может, дочка снова мне улыбнется. Ненависть для пятилетней девочки губительна. А я ... Я впервые за последние годы испытываю надежду, что рядом с этим мужчиной, наконец, стану счастливой, с удовольствием проживу каждый день – хмурый или солнечный – и буду спокойно ждать старости, зная, что он держит меня за руку так же, как сейчас.

Я проснулась от того, что хлопнула входная дверь.

Чужая комната, незнакомые бежево-серые стены и молочного цвета пушистый ковер на полу. Аскетичность в обстановке, грамотно расставленные акценты в интерьере, простые линии и много светлого пространства. Вспоминаю события вчерашнего дня и понимаю, что это моя новая спальня.

Сергей появляется бесшумно.

Разбудил?

Услышала щелчок замка.

Я не хотел. Сейчас нужно ехать на работу. Тебе же тоже?

Да. Но я не знаю, как поступить с Женей. В садик так сразу я не смогу ее отдать. Нужно врачей всех пройти и анализы сдать. А я никого на работе не предупреждала. Понятия не имею, как быть.

Я думал вчера об этом. У нас есть внизу что-то вроде игровой комнаты. Там присматривают за детьми.

Не знаю. Придется ее оставить почти на весь день. И покормить. – Я качаю головой, обзывая себя последней дурой. Наверное, стоит позвонить маме. Отвезти Женю ей, а завтра взять отгул для обхода врачей. Но как же не хочется. Я помню, как она сказала, что от нее поддержки не будет, если я уйду от Влада.

У меня еще одна идея. Подожди.

Сергей достает мобильный и набирает кого-то.

Здравствуй, Инна. Слушай, у меня сегодня к тебе необычное поручение. Нужно, чтобы ты посидела с одной маленькой девочкой. Да, можешь взять своего сорванца, чтобы ей скучно не было. Ну как, согласна?

Он слушает и улыбается. Потом говорит адрес и кладет трубку.

Ты что? Я даже не знаю, с кем ты хочешь оставить мою дочку, а ты уже все решил.

Не переживай. Это моя секретарша. У нее мальчишка примерно Жениных лет. Посидят сегодня здесь, я обойдусь денек без помощницы. Она будет со мной постоянно на связи. Если возникнут какие-то трудности, я сразу же узнаю и перезвоню тебе.

Но … но … я не знаю…

У тебя есть еще какие-то предложения?

Нет, – я растеряна.

Вот и договорились. Когда тебе на работу?

А сколько сейчас времени?

Половина восьмого.

К девяти.

Инна приедет через полчаса. Мне уже нужно выезжать, так что вызови такси.

Я доберусь на общественном транспорте.

Сергей умолкает, потом достает портмоне и отсчитывает несколько купюр.

Возьми – это на первое время. Потом мы обсудим, сколько тебе нужно для себя, для Жени. Я не знаю, как ты будешь строить наш бюджет, это для меня в новинку, так что подскажешь мне потом сама, - он улыбается и кладет деньги на тумбочку. Мне становится не по себе.

У меня есть деньги. Не стоит, все в порядке.

Сергей хмурится. На его лице появляется раздраженное и властное выражение.

Я сказал, что мы будем жить вместе. Насколько я понимаю, это накладывает определенные обязательства?

Я молчу, он требует ответа взглядом. Обреченно киваю головой, соглашаясь. Он продолжает.

Раз так, то я надеюсь, что меня иногда будут кормить горячим ужином, поправлять галстук и целовать перед тем, как я буду уходить на работу. А ты должна привыкнуть к тому, что я обеспечиваю все, в чем вы нуждаетесь. И деньги я кладу на тумбочку только потому, что здесь больше нет ничего кроме нее и кровати. Так что не принимай все так извращенно. Если ты не помнишь, то ночь я как раз провел у себя в квартире. И это ничем не напоминает плату за секс. Если тебе попросту не на что доехать до работы, то я буду последним дерьмом, если позволю тебе мучить себя из-за несчастных копеек.

Та сумма, которую он положил на тумбочку, копейками не была. Это было гораздо больше, чем моя зарплата за месяц. Я вдруг поняла, что он оскорблен тем, как я восприняла его порыв.

Спасибо.

Он немного расслабляется. Нам обоим все это непривычно и странно.

Я зашел, чтобы оставить кое-какие продукты.

Я даже не подумала об этом.

Я подумал, так что все в порядке.

Он смотрит на часы и переводит взгляд на дверь. Я встаю, неловко приглаживая наверняка торчащие во все стороны спутанные волосы. Иду за ним, провожая на работу. И тут вспоминаю его слова.

Подожди.

Что-то еще нужно? Я о чем-то забыл?

Я отрицательно качаю головой и улыбаюсь. Он одет в серые брюки и белую рубашку. Его галстук завязан идеальным узлом и лежит ровно по-центру. Но я делаю вид, что поправляю его, легко ведя рукой по шелковистой материи, чувствуя под пальцами горячее твердое тело. Он замирает, грудь поднимается чуть сильнее и чаще. Я поднимаю к нему лицо и едва ощутимо касаюсь его губ своими. Он сначала не двигается, потом резко прижимает меня к себе и целует так, что у меня подгибаются колени.

Хорошего рабочего дня.

Мой голос еще хриплый ото сна. Он ухмыляется и говорит что-то типа: «Оно того стоило». Дверь за ним закрывается.

На столе стоит пакет из ближайшего супермаркета. Пытаюсь вынуть его содержимое, не шурша полиэтиленом, но получается плохо. Хрустящий, еще теплый хлеб, сыр, яйца, сливочное масло, баночка вишневого конфитюра, упаковка сосисок, листья салата и нарезанный тонкими кусочками хамон, упаковка черного чая и сахар. Во сколько же ему пришлось встать, чтобы успеть еще и купить продукты?

Женя тоже проснулась. Ее легкие шаги раздаются в небольшой детской. Она неуверенно открывает дверь, и ее головка появляется в проеме.

Она обводит взглядом большую комнату, с любопытством разглядывая огромный телевизор и большие окна. Потом смотрит на меня и молча выходит. Босые ноши шлепают по ламинату, лицо припухло, волосы растрепаны. Она немного насуплена, но в общем и целом спокойна.

Ты хочешь завтракать?

Да.

Яичницу будешь с сосисками?

Буду.

Я осматриваюсь вокруг. Кухня идеально вычищена. Вдоль стены висят глянцевые ящики, встроенная духовка и микроволновка, двойная раковина, на столешнице набор кружек на причудливой подставке. Сбоку на металлическом шесте держатели для бокалов. Еще одна столешница стоит отдельно. Я не сразу заметила, что она выполняет и роль разделочного стола, и барной стойки, здесь же при желании можно было перекусить. Меня удивило, что на ней находилась и газовая поверхность.

Поборов смущение, я начинаю обыскивать все ящички и полки в поисках кухонной утвари и посуды. Мне удается найти одну кастрюлю и одну сковороду. Что ж, уже неплохо. Рядом с кружками я замечаю термопот, открываю крышку, наливаю фильтрованной воды и выставляю температуру на восемьдесят градусов.

Оставив три яйца, хлеб, масло и упаковку сосисок на столе, прячу остальные продукты в холодильник.

Где это мы?

Это съемная квартира.

Теперь мы будем здесь жить?

Какое-то время.

А папа?

Не знаю. Наверное, вернется к бабушке и будет пока жить с нею.

Мама, а мы не можем вернутся к нам домой?

Я думала об этом. Мы покупали квартиру вместе с Владом, уже будучи женатыми. Значит, по закону мы оба совладельцы. Ее нужно продать. Я не надеялась, что муж оставит ее нам. А с другой стороны, мне этого и не хотелось. Если мы с Сергеем решили жить вместе, самым лучшим выходом будет продать квартиру и поделить деньги. Я намеревалась положить их в банк. Пусть лежат, мне бы не помешала такая подстраховка. Мало ли что еще в жизни случится.

Нет, не вернемся, солнышко. Так будет лучше и для нас, и для папы.

А папа тоже не хочет больше жить с нами?

Я думаю, что папа на меня сейчас сильно обижен. Я сама виновата. Но он очень хочет видеться с тобой как можно чаще. Мы любим тебя, как и прежде. Просто мы с папой больше не ладим так, как раньше.

А что случилось?

Я не знаю, солнышко. Есть вещи, которые ты сможешь понять, только когда повзрослеешь. Но мне бы не хотелось, чтобы ты обижалась на меня. Если бы я могла, то не расставалась бы с твоим папой никогда.

Это поэтому ты плакала ночью?

Когда? – у меня мурашки по спине. Я думала, что мои тихие всхлипы не могли разбудить Женю. Иногда, укладывая ее спать, я подолгу всматривалась в маленькое личико, выискивая собственные черты, отмечая узнаваемые линии Влада, и думала, как такое чудо получилось у двоих людей, которые так и не стали единым целым? Только на несколько коротких мгновений и то формально, слившись физически для того, чтобы зачать ребенка. Эта мысль ранила глубоко, так глубоко, что я не могла удержать слезы.

Ну, я не помню точно. Помню только, что ты плакала.

Может быть.

Ты больше не будешь плакать, если мы останемся жить здесь?

Очень на это надеюсь, - я пытаюсь проглотить комок в горле. Моя малышка так рано взрослеет.

Тогда хорошо.

Я разбиваю к обжаренным сосискам яйца и ищу соль. Ее нет. Что ж, хотя бы сосиски соленые.

Мне скоро нужно уходить на работу.

Я пойду в садик? - встрепенулась Женя.

Нет. Мы завтра пойдем к доктору, чтобы тебе дали справку, а сегодня придется провести день здесь.

Я буду сама?

Нет. Скоро сюда придет одна тетя. Ее зовут Инна. Она побудет с тобой. Возможно, вместе с ней придет еще и мальчик. Тогда тебе не будет скучно.

Женя ничего не отвечает. Ее сейчас больше интересует новая квартира. Она вертится на высоком барном стуле, явно получая от этого удовольствие. Обстановка гораздо богаче чем та, к которой мы привыкли.

Мы почти доели, когда раздалась трель звонка. На пороге стояла очень красивая молодая женщина в элегантном костюме. Она держала за руку мальчика лет пяти-шести с темными волосами.

Ирина?

Да. А вы, должно быть, Инна?

Да.

Проходите. Мы как раз завтракаем. Может быть, присоединитесь? – я стараюсь быть вежливой, хотя у меня на это попросту нет времени.

Нет, мы уже позавтракали, спасибо, - она вежливо улыбается и осматривает квартиру.

Это моя дочь Женя.

Привет, - Инна нежно улыбается дочке, та слабо улыбается в ответ и с интересом смотрит на темноволосого мальчика. – Это Максим, он должен был сегодня идти в садик, но решил, что лучше познакомится с тобой.

Привет, - ответила Женя. – У меня здесь нет игрушек, но мы можем посмотреть телевизор.

Я даже не знаю, как вас благодарить, - затараторила я.

Не за что. Шеф дал мне четкие указания, но по правде сказать, это для меня равносильно выходному, а не какому-то сложному заданию.

Мне уже нужно бежать, мы только въехали, поэтому в холодильнике ничего нет. Но я вырвусь сюда на перерыве и привезу что-то из еды…

Не беспокойтесь. Мы побудем с детьми в игровой комнате, а пообедаем в кафе по-соседству.

Тогда я оставлю вам деньги ..

Не нужно, - опять очень мягко перебила меня Инна. – Все расходы оплачивает компания.

Моя дочка, как и я, не имеют к компании никакого отношения, - против воли мой голос зазвучал холодно. Мне было неприятно и неудобно перед этой кареглазой блондинкой. Не знаю, что сказал ей Сергей, но мое положение сейчас выглядело более чем двусмысленным.

Я со своим боссом спорить не привыкла, - Инна умела так обезоруживающе улыбаться, что я поняла, почему Сергей нанял ее совей секретаршей. Такие люди всегда смогут урегулировать начинающийся конфликт, а ожидание в компании красивой женщины всегда будет более приятным.

Хорошо. Вот мой номер телефона, если что – звоните.

Я оделась буквально в считанные секунды. Душ принять так и не успела, быстро накрасила ресницы и выбежала в коридор, по пути вызывая такси.

Рабочий день пролетел незаметно. Звонил отец, что меня удивило. Обычно нашим связным всегда выступала мама. Тот факт, что позвонил именно он, дал мне понять, что наши с ней отношения окончательно испорчены. И это нечто большее, чем обычная ссора.

Один раз позвонил Сергей. Сказал, что с Женей все в порядке, поинтересовался, когда я собираюсь уходить с работы. Договорились, что он меня заберет.

Все было так необычно, но мне начинало казаться, что мы справимся, что все наладится, устоится. Я планировала недельку спустя опять позвонить Владу. Я хотела развода. Мне претило это двойственное положение. Я хотела полностью, без угрызений совести отдаться моему прекрасному возлюбленному, не считая себя женой другого, строить новые отношения, освободившись от старых связей. И мне сейчас даже на руку то, что мы с Сергеем не живем вместе. Я считала это правильным, хотя о моей стыдливости речи быть не могло. Я хотела Вронского, дико и безоглядно. Но у меня еще хватило совести, чтобы не поселится с ним сражу же и тем самым не плюнуть в душу Владу еще раз.

Я копошилась в сумочке в поисках телефона, когда ко мне подошла девушка. Ее каштановые волосы отливали бронзой и были красиво уложены в замысловатую прическу. Карие глаза с интересом изучали меня, отыскивая что-то в лице, во взгляде.

Не узнаешь меня, Ира?

Голос действительно был знакомым. Я прищурилась. Ба! Да это же Зоя! Невысокая, ладная, по-девичьи свежая кожа. Она мало изменилась с тех пор, когда встречалась с Владом.

Здравствуй, Зоя. Не ожидала тебя здесь встретить. Работаешь где-то неподалеку?

Нет. Вообще-то я тебя жду.

Зачем?

Мы не виделись несколько лет. Когда они с Владом расстались, наша компания как-то сама собой распалась. Разные интересы, занятость на работе. К тому же, тот факт, что потом Влад начал встречаться со мной, не способствовал нашему дальнейшему общению.

Видишь ли, я бы хотела с тобой поговорить.

О чем? – я искренне не понимаю, какие общие темы для разговоров могут быть у нас с Зоей.

Я недавно летала в Китай и в самолете встретила Влада. Мы разговорились… В общем, я, видимо, что-то неправильно поняла и боюсь теперь, что стала причиной конфликта …

Какого конфликта? – до меня все еще не доходит.

Я видела тебя с другим мужчиной возле аэропорта и предположила, что вы с Владом расстались. И … я не знаю … Он не отвечает на мои звонки…

Так это ты! – у меня от шока перехватывает дух. Я начинаю глотать воздух, мозг мгновенно рисует, что произошло. Она увидела меня с Вронским, рассказала Владу, тот прикинул, что к чему, и сразу понял, что я не скучаю, пока он в командировке. Вот идиотка! Ну кто просит людей лезть в чужие дела? Хотя, наверное, это ничего бы и не изменило, я все-равно собиралась ему рассказать, но он узнал обо всем не так. И это из-за нее!

Я, наверное, совершила какую-то глупость, да?

Ты просто сунула нос не в свое дело, Зоя! Но чего ты хочешь от меня сейчас?

Я хочу извиниться. Я не специально, просто сказала, что видела тебя с другим мужчиной и поинтересовалась, не расстались ли вы с Владом?

Мне больше нечего тебе сказать. Отчасти потому, что я сейчас очень зла, но по большей мере, потому что мне твои извинения до одного места, и ты лезешь не в свое дело.

Я что, увидела что-то, что ты хотела скрыть?

И тут я заметила то, что изначально от меня скрывалось. Зоя слишком старательно разыгрывала невинность и раскаяние. Несколько лет назад, когда мы часто вместе проводили время, я всегда немного завидовала ее самообладанию. Она была неглупой девушкой, очень мягко вела себя в сложных ситуациях и была довольно толерантной. Но вот что меня и раздражало – она всегда преследовала свою цель, просто подходила к этому по-женски. Иногда непонимающе хлопала ресницами и округляла глаза, иногда трогательно просила ей разъяснить то, чего она не понимает, или упрашивала, почти незаметно надавливая, что-то делать или не делать.

Но, в итоге, она с помощью этих маленьких хитростей выходила победителем из любого положения, полностью сохранив свои интересы. Она не могла не сложить факты вместе. Влад в самолете и в то же время я в аэропорту. Значит, мы как-то связаны, скорее всего, я его провожала. И то, что она премило решила сообщить моему мужу, что я была с другим мужчиной – всего лишь преследование своей цели. Только какой? Я была уверена, что они с Владом уже очень долгое время не общались, иначе он бы сказал мне. Вновь разожглась старая страсть? Или это месть?

Я неприязненно взглянула на молодую женщину передо мной. Есть люди, обладающие броской красотой, а есть люди, которые всегда хорошо выглядят – из их прически не выбьется ни один локон, тушь не осыплется, а цвет лица будет ровным и приятным. Зоя была именно такой – стильно и со вкусом одетая, холеная, но не броская. Я не антисемитка, но всегда думала, что у нее в роду были евреи. Почему-то именно у них я замечала эту изворотливость, гибкость и хитрость, которая была всегда, наверное, с самого рождения, просто заложена в их гены, как и ум, отличающий лучших представителей этой национальности.

Краем глаза вижу, что ко мне приближается мужская фигура. Как вовремя! Черт! Черт! Черт!

Привет, - Сергей не обнимает меня и не целует, с интересом рассматривая мою собеседницу, но становится так, что мы почти соприкасаемся руками.

Привет, - отвечаю я, но не представляю ему Зою. Та глазеет на Сергея, приоткрыв рот. Она его узнала. Вот это удача для нее – утвердиться в том, что ее догадки верны, и я изменяю Владу.

Ты освободилась?

Да. Мне пора, прощай, - говорю уже Зое, которая едва скрывает довольную ухмылку, четко угадывающуюся в выражении глаз. Она наверняка проследила за тем, как я села в машину к Сергею. Ну и пусть, это уже ничего не значит.

Кто это? – спрашивает он уже в машине.

Та сучка, которая очень заботливо открыла моему мужу глаза.

Да? – его бровь слегка поднимается.

Она с ним в Китай вместе летела. И нас с тобой видела.

Вот как.

Не хочу продолжать эту тему. Хотя меня все еще потряхивает от злости и негодования.

Как там Женя?

Инна мне звонила, сказала, что дети накормлены, напоены и спать уложены. Во всяком случае, таким было положение дел на два часа дня,– Сергей улыбнулся.

Я уже договорилась об отгуле на завтра, думаю, одного дня хватит, чтобы собрать все бумажки.

Вот и хорошо, потому что без секретарши мне сегодня пришлось туго.

Куда мы едем?

В супермаркет. Еды какой-то купим, плюс что там еще тебе нужно по хозяйству.

Мне непривычно и волнующе ходить с Вронским по магазину. Обычная ситуация, даже обыденная, но с ним этот променад по торговому центру становится для меня подтверждением того, что у нас появляется почти семейная жизнь. Такая простая вещь – купить продукты на ужин, но мы делаем ее вместе. Кстати, об ужине.

Я не знаю, как организовать наш вечер, - мне ужасно неловко.

А что тебя беспокоит?

Я ведь ничего не сказала Жене.

Он молча кладет в тележку упаковку со свежим лососем. Я подмечаю, как его губы чуть заметно сжимаются.

А Владу ты сказала? Обо мне?

Нет.

Он останавливается, и тяжесть его взгляда придавливает меня к земле.

И почему же, позволь узнать?

Пойми, у нас сейчас и так все запутанно. Вы работаете вместе, мало того, ты его начальник. Всего, чего он добился, он добился сам, своим умом, своими силами, жертвуя даже временем, которое должно было быть нашим с Женей. Он шел к своей цели давно и настойчиво. И теперь, когда я ушла и забрала Женю, эта новость станет тем ударом, который он, возможно, не перенесет. Я отниму все. Он же уволится! Как ты не понимаешь?! И карьеру, и семью он потеряет из-за того, что я ему изменила. Пожалуйста, Сережа, не заставляй меня это делать.

Он молчит, только бирюзовые глаза сверкают на застывшем лице. Мне всегда было тяжело его понять, узнать, что скрыто под суровой оболочкой. Хотела бы я уметь читать его так же, как он читает меня.

Он взрослый мужчина, Ира. Ели он захочет уйти – то это будет только его решение.

Ты же понимаешь, что он не сможет иначе.

То есть, ты будешь скрывать наши отношения до конца?

Нет.

А как ты себе видишь нашу дальнейшую жизнь в ближайшем будущем? Ты тайком прибегаешь в мою постель, где мы тайно тр*хаемся? Мы не будем выходить вместе на люди? Ты не представишь меня своей дочери и не пригласишь за один стол с ней?

Все не так, Сережа, - я раздавлена. Он ведь прав. Только я еще не думала о том, как строить нашу совместную жизнь. Она и началась-то у нас только со вчерашнего вечера, и это произошло очень внезапно. Поэтому, как поступить лучше всего в этой ситуации, я не знаю.

А как? Или ты предпочла бы остаться тайной любовницей? Встречи украдкой, короткий переп*х и соблюдение инкогнито? Ты этого хочешь?

Он не поднимает голос, но в нем звучит сталь. Он взбешен.

Сережа, прошу тебя, - я оглядываюсь по сторонам. Людская толпа обтекает нас, позвякивая тележками, бросая пытливые взгляды. – Давай поговорим позже, не здесь.

А где?

Дома, после того, как поужинаем. Ты прав, невозможно скрывать наши отношения вечно. Во всяком случае, не от дочки. Я уложу Женю спать, тогда и обсудим.

Его немного отпускает.

Что ты хочешь, чтобы я приготовила?

Не знаю, - голос еще немного раздраженный, но я вижу, что ему приятна моя забота. – Я взял рыбу, может ее?

Тогда еще сливки нужны и вяленые томаты. И немного креветок.

Он уже заинтересовано поглядывает на меня. Да, я умею готовить. И сегодня вечером собираюсь это показать на нашем первом настоящем совместном ужине.

Глава 22

Я сейчас в самом спокойном месте в мире. Здесь мне надежно, уютно, хорошо. Я слышу ритмичные звуки и знаю – пока они есть, со мной все будет в порядке. То же самое, наверное, чувствуют дети в утробе матери. Тепло, безопасность и умиротворяющее биение сердца. Я лежу в объятиях моего любимого мужчины, его мерное дыхание ласкает мою щеку и плечо, а рука крепко обнимает за талию. Здесь мое место.

Вечером я приготовила ужин. Рыба в сливочном соусе удалась. Он пришел ровно в восемь. Принес бутылку вина, наверное, из своего бара. Я оделась в красивое строгое платье, желая сделать ему приятное. И если бы не Женя, это был бы идеальный вечер.

Мой ребенок ел молча, не поднимая глаз от тарелки. Изредка она посылала Сергею колючие взгляды. Я думаю, она что-то почувствовала своим маленьким сердечком. Я была так рада приходу Вронского, прямо светилась, видя его сидящим напротив, что не сразу заметила, что чем радостнее становлюсь я, тем печальнее моя дочь.

Я знаю, что когда смотрела на него, мои глаза сияли. Я видела отражение этого сияния в его глазах. А вот Женя, наверное, окончательно поняла, на кого я променяла ее отца. Потому что я точно так же ставила перед ним тарелки и подкладывала еду, как когда-то делала это для Влада. Она не могла понять, почему в нашей с ней жизни появился чужой мужчина. Хотя, по-моему, она вспомнила, что уже видела его однажды на пирсе с удочкой в руках.

На ночь она меня не поцеловала.

Но отрекаться от своего счастья я не намерена. Я так давно его ждала, что под конец разуверилась, что оно вообще существует. И я надеюсь, что моя дочь, как и многие другие дети, примет нового мужчину в жизни мамы и сможет быть счастливой. Надежда - все, что у меня есть.

Сергей остался со мной до утра. Мы любили друг друга так трепетно и нежно, что моя душа сладко замирала. Таким я его еще не знала. Он пришел не покорять меня. Он захотел получить то, что было ему или неведомо, или давно забыто. Нежность и беззаветную любовь.

С первыми лучами солнца я проснулась. Сквозь приоткрытое ночью окно до меня долетали звуки пробуждающегося города. Машины шумели по асфальту, слышалось шарканье метлы, звонкое пение птиц в маленьком сквере напротив. Я улыбнулась. Я счастлива.

Я не решилась его будить. Долго рассматривала строгие, красивые черты. Он даже во сне был решительным, неприступным. И хотя его лицо было расслабленным, никто бы не смог сказать, что у этого человека есть хотя бы одна слабость.

Он ушел до того, как проснулась Женя. Но я успела сделать ему кофе и сэндвичи. Мы, как два заговорщика, сидели за длинным столом на барных стульях и в абсолютной тишине пили обжигающий напиток. Я не могла оторваться, я пожирала его глазами, понимая, что ловлю свои самые счастливые мгновения, что не удается большинству людей. Я дарю ему всю себя. А он смотрел на меня так, будто это было взаимно. Это утро не было украденным. А потому оно было первым в нашей совместной жизни и таким ценным.

Женю удалось накормить завтраком, но я не узнавала своего ребенка. Ни блеска в глазах, ни живости в движениях. И тем не менее, она мне не перечила, когда мы собирались за справками.

В больнице удалось почти без задержек обойти все кабинеты. Я попросила сделать анализы в срочном порядке, чтобы уже завтра Женя пошла в садик. Она почти все время молчала. Я же боялась спросить, о чем она думает. Да мне и не пришлось. Она сама все рассказала.

Теперь Сергей заменит мне папу?

Нет. Твоего папу никто не сможет заменить.

Но ведь ты же его поменяла на Сергея?

Ну, что тут скажешь? Все именно так и было.

Нет, солнышко. Твой папа перестал быть мне мужем, но твоим папой он не перестанет быть никогда.

Я не хочу жить вместе с Сергеем.

Почему? Тебе плохо с ним?

Я его не знаю. Он чужой. Вернее, я помню его у речки. Но тогда он мне нравился больше, чем сейчас.

Разве он обидел тебя чем-то?

Нет.

Тогда почему он тебе не нравится?

Он не папа.

Да, он – не папа.

Я не знаю, как объяснить ребенку, что именно этому я и рада. Именно эта перемена мне была нужна, как воздух. Но где мне взять мудрости, чтобы подобрать слова, которыми можно донести до маленькой девочки абсолютный нонсенс в ее представлении. Никто не сможет быть для нее лучше ее любящего отца. У нее его линия скул, подбородок, его любовь, в конце концов. Разве Вронский сможет дать ей это? Для него она всегда будет чужой. Он никогда не станет всматриваться в ее личико и умиляться тому, как они похожи. И если он и взрастит в себе любовь, то это будет тяжелый труд, а не данность природы.

Мне казалось, что Женя что-то решила для себя. А на следующий день она пошла в детский сад.

Так началась наша новая жизнь.

Каждый свой шаг я делала очень осторожно, боясь оступиться в самом начале пути. Влад начал иногда звонить. Главной темой нашего разговора была дочь. Но увидеться с ней он не спешил. Попросил только на выходных забрать ее к матери. Что ж, его ждет много интересной информации. Но я уверена, что он не поймет, кто мой новый мужчина. Сергей больше не заводил разговора о том, что я и кому должна рассказать. Хотя меня немного потряхивало, что он возьмет инициативу в свои руки. Я знаю, будь я на его месте, ревновала бы до безумия. Но он терпел мою нерешительность.

Влад, я думаю, понял, что ему самому с дочкой не управиться. Он приходил с работы поздно, и роль хозяйки, которая должна тщательно спланировать день так, чтобы успеть и поработать, и скупиться, и приготовить еду, была ему не по силам. А значит, и ребенка ему самому не воспитать.

Я утешала себя этой мыслью, пока он не обмолвился мне, что переехал к матери, из чего следовало, что за Женей могут полноценно присматривать. Почему-то мне стало страшно. Я подумала, что будет если по каким-то причинам он захочет оставить ребенка себе? Затолкнув эту мысль глубоко в подсознание, я предпочитала не рассматривать такой вариант развития событий.

Моя мама так ни разу и не позвонила. Обо всем, что происходило в моей семье, я узнавала от отца. Он рассказал мне, что у мамы на нервной почве был гипертонический приступ. Ага, вот откуда у меня эти проблемы. Сказал, что ей уже гораздо лучше, давление больше не скачет, но она принимает таблетки. Также признался, что они сильно скучают по внучке. Я вынуждена была сказать, что на выходных Женя будет у Влада и свекрови. Из чего мой отец сделал вывод, что мы больше не живем вместе.

Несмотря на то, что наши совместные трапезы стали почти обыденным явлением, Женя все не могла привыкнуть к Сергею. Это больше напоминало пыточную. Моя дочь молчит, потупившись в тарелку, я нервничаю из-за того, что ей плохо, а Сергей хмуро наблюдает эту картину и Бог знает о чем думает.

Этот вечер не стал исключением. Я суечусь на кухне. До сих пор не могу избавиться от ощущения новизны, когда накрываю на стол для Сергея. Жду с волнением его одобрения, вспыхиваю от комплиментов. Женя смотрит телевизор.

Вронский никогда не приходит после работы сразу к нам. Он принимает у себя душ и переодевается. Иногда задерживается из-за нескольких звонков или за ноутбуком. Но ужинает всегда с нами.

Я достаю из духовки одно из любимых дочкиных блюд – картофельную запеканку с курицей и грибами. Очень просто и быстро, но сытно и вкусно. Она обычно всегда прыгает поблизости, когда запеканка остывает на столе, и очень часто в золотистой сырной корочке появляются дырочки. Сегодня, несмотря на райский запах, заливший кухню, невероятная сила воли или жгучая обида на меня удерживают ее на диване.

Сергей приходит с телефоном в руке. Он продолжает разговаривать, когда мимоходом целует меня в губы и идет в нашу спальню. Нашу, потому что не было еще ни единой ночи, которую мы провели бы раздельно.

Женя, вымой руки и садись за стол.

Я не хочу есть с ним за одним столом.

Я не поняла?! Что за новости?! – у меня внутри все неприятно сжимается.

Он поцеловал тебя!

И что?

Тебя мог целовать только папа!

Солнышко, меня целуешь ты, бабушка и дедушка меня целуют, мои друзья тоже при встрече обнимают и целуют меня.

Но Сергей поцеловал тебя в губы!

Да. Я разрешаю ему это. Мне нравится.

Нельзя ему разрешать!

Ревность, отчаяние, непонимание явно читались на ее насупленном личике. Я на какой-то миг опять почувствовала, что совершила ошибку, но тут же одернула себя. Как нам жить вместе, если не делать самых привычных вещей, которые делают влюбленные? Я хочу обнимать Сергея, когда сижу перед телевизором, хочу целовать его, встречая и провожая, хочу касаться его почти постоянно, просто так, чтобы дать ему понять, как ценю нашу хрупкую, только зарождающуюся близость.

Женя, давай мы решим это сейчас. Сергей и я – мы очень нравимся друг другу. А когда люди испытывают подобное, они пытаются выразить свою привязанность и симпатию. Ты же хочешь обнять щенка или котенка? Хочешь его погладить и поцеловать? Вот и у нас так же.

Почему он так нравится тебе?

Потому что он благородный и красивый, потому что добрый и заставляет меня чувствовать себя счастливой.

А папа так не делал?

Когда-то делал. Но это прошло.

Почему ты не скажешь ему, чтобы он и дальше так делал? Почему тебе обязательно нужен Сергей?

Наверное, у него лучше получается. А мы с папой разучились радовать друг друга.

Почему вы опять не научитесь?

Этому невозможно научиться.

Это не проходят в школе?

Ах, если бы все было так просто! Нет, в школе этого не проходят.

Мне не нравится Сергей. Он украл тебя у меня и у папы! Я его ненавижу!

Я хватаю ртом воздух, не зная, что мне нужно сейчас сказать, чтобы убедить ребенка, что ненависть – очень плохое чувство, что Сергей его недостоин, как краем глаза замечаю движение. Вронский стоит в проеме двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на Женю. Мне сложно прочитать его взгляд. Возможно, он испытывает досаду? Или презрение, которое ощущают большие звери к насекомым? Его лицо холодное и жесткое. Он не может себя защитить, чтобы не выглядеть глупцом, спорящим с ребенком. А я не могу дать Жене такой ответ, который заставить ее по-другому взглянуть на Вронского.

Нет, Сережа, не нужно ненавидеть моего ребенка! Я этого не переживу!

Женя демонстративно отворачивается и уходит в свою комнату. Я стою, словно приклеенная, опустив руки вдоль тела.

Вронский, как ни в чем не бывало, подходит к столу и садиться на место во главе.

Что ж, мысли твоей дочки предельно ясны. Я думал о том, каково будет жить вместе с чужим ребенком. Я предполагал, что такая ситуация будет наиболее возможной.

Она – не чужой ребенок. Она – моя дочь, - говорю севшим голосом.

Она никак не связана со мной и не хочет этой связи. Я не знаю, захочет ли когда-нибудь.

Она напугана, ее жизнь круто изменилась. Дай ей время.

Я не желаю ей зла, но в ее глазах я преступник. И каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне, или я подхожу к тебе близко, ее взгляд тяжелеет, а кулачки сжимаются. Что это по-твоему?

Я пытаюсь объяснить ей, что теперь ты будешь рядом со мной, а не ее отец.

Вронский накладывает себе порцию запеканки, я сажусь рядом, беру Женину тарелку и накладываю ей. Не оставлять же ее голодной. Самой же кусок в рот не лезет.

Вронский смотрит на меня критически, словно я совершаю ошибку. Если он думает, что я оставлю своего ребенка голодать из-за того, что сама натворила, то он сильно ошибается. Она не виновата. Во всем виновата только я.

Когда захожу в детскую, Женя поднимает голову, опущенную на сложенные руки, и ее заплаканное личико кривится от еще одного приступа рыданий.

Я ставлю тарелку рядом с ней и провожу по ее волосам дрожащей рукой.

Заинька, не нужно плакать. Сергей – очень хороший, не ссорься с ним, мне тяжело это видеть.

Я хочу назад, к папе. Он отнимет тебя у меня.

С чего ты это взяла? Никто и никогда не сможет этого сделать!

Он сам говорил тебе, что ты только его. И ты согласилась.

Когда это было? - напрягаю память, но ничего не могу вспомнить.

Это было ночью. Вы были на кухне, ты вздыхала, а потом он сказал это.

Прошлой ночью, после ужина, помогая убрать мне со стола, он начал меня целовать. Я домывала посуду, когда он подошел сзади и обнял.

Я думала, что Женя уже спит – когда я выходила из ее комнаты, она дышала глубоко и размеренно, как человек, провалившийся в сон. А она, оказывается, все слышала! Краска начинает заливать лицо и шею. Мы ушли в спальню, но прелюдия началась именно у раковины.

Вронский заявлял на меня свои права, как мужчина на женщину, это не было попыткой узурпировать меня, отобрать у других. Но как мне это втолковать ревнивому, напуганному ребенку?

Поешь, солнышко. Сергей не хотел отнять тебя у меня. Он радовался, что я рядом с ним.

Не верю. Он хочет, чтобы меня не было, когда вы вместе.

Нет, все не так.

Я это знаю!

Ты ошибаешься.

Пока моя дочь опустошает тарелку, я думаю, а ведь она действительно мешает ему. Он – мужчина, который не привык к такого рода препятствиям. Его женщины всегда были молодыми, красивыми и одинокими, без «багажа». И мне страшно, что будет, если этот «багаж» ему вдруг станет не по силам нести. Или он просто бросит его и пойдет дальше.

Я выношу пустую тарелку, предварительно пожелав Жене спокойной ночи.

Сергей стоит, опираясь на столешницу, сложив руки на груди. Его приборов нет на столе, как нет и в раковине. Моя тарелка одиноко стоит рядом с остывшей запеканкой.

Ты уже поел?

Как видишь.

А мне что-то не хочется.

Что так?

Я молча качаю головой. Как сказать ему, что я напугана, как выразить мое стремление сохранить доверие и любовь дочки и его расположение?

Значит, не хочешь говорить. Что же, я тоже не настроен на разговоры.

А на что ты настроен? – я медленно подхожу к нему, всматриваясь в замкнутое, отрешенное лицо.

Не уверен, что смогу четко сформулировать то, что сейчас у меня на уме.

Я надеюсь, что ты сможешь показать мне это без слов.

Когда он целует меня, я не могу полностью раствориться в нем, я прислушиваюсь к спальне дочки, боясь повторить ошибку. И в конце концов, мне кажется, что я различаю скрип ее кровати.

Давай немного попозже.

Ты не хочешь? – он разгорелся, как костер при сильном ветре.

Хочу, но не сейчас.

Он отстраняется, и мне становится холодно.

Я знал, что этот момент настанет.

Какой момент?

Когда твоя дочка встанет между нами.

Не говори ерунду.

Я думал об этом еще на Крите.

Она просто не уснула, а я не хочу, чтобы она слышала нас.

Тогда пошли в спальню.

Я колеблюсь. Боюсь, что она и в этом случае что-то услышит. А я никогда не хотела, чтобы Женя в пять лет ломала голову, почему ее мама кричит, находясь рядом с чужим мужчиной. С ее отцом я практически никогда не издавала ни звука. Сергей же… В общем, Сергей – это совершенно другое дело.

Сейчас я в каких-то растрепанных чувствах, не могу настроиться на нужный лад.

Ты не хочешь, - уголки его губ поползли вниз.

Нет, я хочу, просто она еще не уснула и может услышать, даже если мы будем делать это в спальне.

Пошли ко мне.

А если она выйдет?

Оставим радио-няню на твоем телефоне здесь, включенной. Как только будет хоть малейший звук – на мой номер пойдет дозвон.

Нет. Не хочу так. Давай подождем…

Вронский нервничает. Я знаю это абсолютно точно, как и то, что я женщина с сильно развитым материнским инстинктом.

Ира, мне кажется, что ты не становишься ближе.

Неужели? И когда ты это понял? Когда я вчера стонала так, что наши соседи скоро станут бросать на меня укоризненные взгляды в лифте?

Я не это имею в виду.

А что? Я сейчас прошу тебя отложить телесную близость, ты начинаешь выходить из себя и пытаешься мне доказать, что думаешь исключительно о духовной стороне наших отношений?

Я думаю, что у тебя начинается истерика.

А я думаю, что ты не понимаешь мои обязанности, как матери. Я хочу успокоить свою дочь.

Как раз это я очень хорошо понимаю. Только успокаивая ее, ты все больше думаешь о том, правильно ли поступила, уйдя от ее отца.

Я хочу ответить, но слова застревают в горле. А ведь я думаю… Из-за того, что ей плохо…

Что, нечего возразить? Со мной настолько х*рово?

Не говори так со мной.

Мы не в пансионате благородных девиц, а ты не невинная овечка, чтобы краснеть от таких слов. И не начинай строить из себя учительницу.

Я пожертвовала ее спокойствием и счастьем, я до сих пор рискую этим!

Значит, я абсолютно ничем не рискую, когда принял тебя с ребенком, не зная, чего ждать от этих отношений, когда послал к черту истеричную дочку босса, нарываясь на неприятности?

Ты не страдаешь так, как она!

Но боюсь так же!

Мы стоим друг напротив друга и смотрим, как враги. Он сжимает кулаки и делает шаг от столешницы, на которую опирался. И хотя фактически он стал ближе ко мне, я чувствую, как мы отдаляемся друг от друга со скоростью поездов, мчащихся в противоположных направлениях.

Уже поздно.

Ты уходишь?

Думаю, сейчас это лучший выход. Мне надо выспаться.

Тогда … спокойной ночи.

Он отворачивается и уходит, неслышно притворив за собой дверь.

Какое-то время я стою неподвижно, глядя ему вслед, а камень давит на грудь все сильнее и сильнее. Он ушел. Он не захотел меня понять, а я, наверное, не смогла примерить на себя его рубашку.

В квартире так тихо, что я слышу ненавязчивое жужжание стиральной машинки в ванной.

Сажусь на диван лицом к входной двери и понимаю, что до крови искусала губы.

Пусто в гостиной, в моей спальне, в моей душе.

Я всегда была женщиной, которой нужен мужчина для того, чтобы смело идти по жизни, знать, что рядом есть тот, кто подстрахует и поймает, если я споткнусь. Это было моей проблемой. Я никогда не могла позаботиться о себе сама. Я боялась, что не справлюсь.

Сейчас я падала и разбивалась на кусочки, потому что всегда наивно полагала, что меня поймают. В этот раз мне нужны были только одни конкретные руки, крепкие, загорелые руки мужчины, тихо вышедшего за дверь пять минут назад.

Я не слышу ни единого шороха, когда беззвучно плачу, уронив голову в ладони. Абсолютная тишина, гулкое пустое пространство, страшное одиночество.

Я вздрагиваю, когда он вдруг прикасается к мокрой щее. Сквозь мутную пелену слез не могу рассмотреть его лицо, но сердце мое уже увидело все, что нужно.

Не плачь.

Не буду.

Я не смогу уйти никогда. Слышишь? Не смогу. Разве что ты сама уйдешь.

Я не уйду. Я люблю тебя.

Он обнимает меня, притягивая к своему телу, я тычусь в него, как слепой котенок, неумело целую распухшими от плача губами в шею, в ключицу, в плечо. Он сам находит мои губы.

Соленые, - шепчет он.

Зарываюсь в его волосах пальцами, нервно тяну за них, приближая его голову к себе. Хочу его ближе, хочу его под своей кожей, у себя внутри.

Неправильно так сильно желать мужчину, чувствовать его уход настолько остро, будто лишаешься конечности. Это делает меня зависимой. Хотя кому я лгу – я сама добивалась этого.

Он нетерпелив, меня сотрясает дрожь. Сквозь нас пропустили тысячи вольт, каждая клетка наэлектризовалась, потрескивает и искрит от страсти. Он несет меня в спальню, где мы окончательно теряем голову и приличия. В нашей спальне нет табу, любовь не терпит запретов, она не знает слова нет.

Меня никто не называл бесстыжей, ни одного раза за всю мою жизнь. Но сейчас, когда его пальцы и язык ритмично движутся во мне, когда я кусаю руку, чтобы заглушить стоны, когда раскидываю ноги широко в стороны, я - бесстыдница.

У него исполосована спина. Я ловлю себя на этом занятии, но вместо того, чтобы остановиться, смеюсь и продолжаю вонзаться в него ногтями. Мой! Пусть эти царапины напоминают ему об этом каждый раз, когда он увидит их в зеркале.

Он берет меня жестко и резко, держа за бедра, заставляя прогибать спину, когда одной рукой хватает за шею и тянет на себя. Я падаю грудью на кровать, задыхаясь от приближающейся разрядки, и смотрю на него через плечо.

Он – Бог. Воплощение моих темных желаний, моих глубинных фантазий.

Я чувствую, как он взрывается во мне, и я следую за ним сразу же, царапая простыни, ломая ногти о спинку кровати.

Люблю его! Люблю! Не могу без него. Никогда не смогу.

Первый тревожный звоночек я пропустила. У Жени в садике пропал аппетит. Она неохотно ела, и в конце концов, через несколько дней воспитатель предположила, что она заболела.

Я побывала с Женей у педиатра, гастроэнтеролога, иммунолога, инфекциониста. Но ничего так и не нашли. В итоге, пробыв неделю на больничном, я заметила, что она стала немного лучше есть, мы активно гуляли, она повеселела и порозовела. Успокоенная, я вышла на работу, а она опять стала посещать садик.

Но дома дочка оставалась очень молчаливой и замкнутой. Когда у нас был Сергей, из нее невозможно было вытянуть ни слова. Я спросила у Сергея, не ссорились ли они с Женей, но он ответил, что Женя избегает его. Он пытался наладить с ней контакт, принес ей шоколадные конфеты и куклу, у которой сгибаются ручки и ножки, но она не взяла подарки, прошла мимо, будто и не увидела их.

И тогда я серьезно забеспокоилась. Моя девочка увядает, как цветок без дождя. Она могла капризничать и не есть, но никогда не отказывалась от игрушек и развлечений.

Мы начали проводить больше времени вместе, если такое вообще возможно. Каждый день после работы я тащу ее в детское кафе , игровую комнату, на занятия по лепке и рисованию, которое проводится вместе с родителями. Я буквально разрываюсь между ней и Сергеем.

Он больше не говорит на тему, что нам делать с враждебным отношением к нему моей дочери. Он вообще старается не говорить о ней, хотя меня упорно грызет совесть, ведь я трачу на нее его деньги. И он никогда, даже ни единым намеком, не выразил свое неудовольствие. Наоборот, стал давать мне больше на карманные расходы.

А я так хочу, чтобы мы были втроем, чтобы напряжение между двумя дорогими мне людьми исчезло, как утренний туман под порывами ветра.

Дважды я замечала, как он пытается завязать с ней разговор. Сергей предложил посмотреть вместе мультфильм, а потом пытался соблазнить ее походом в центр развлечений. Оба раза он промолчала в ответ, отвернув от него голову.

Влад брал ее на выходные, да и то не всегда. Моя свекровь – своеобразная, болезненная и мнительная женщина. Часто она находит у себя симптомы каких-то болезней и долго не может встать с кровати. Пока эти симптомы не окажутся свидетельством отравления, простуды или несварения желудка. Короче, ипохондрик еще тот.

Но Светлана Анатольевна искренне любит Женю. И как ни странно, с нею забывает обо всех своих недомоганиях. Я думаю, дело в том, что ей одиноко.

Я решила позвонить Владу и попросить его забрать Женю в эту субботу. Не могу и предположить, что она ему расскажет, но для нее будет лучше чаще видеться с отцом, знать, что он никуда не делся, и она для него по-прежнему много значит.

Задуманное сделано, мы едем в такси к моему почти бывшему мужу.

А ты останешься с нами?

Нет, солнышко. Ты побудешь вместе с папой и с бабушкой, а я должна убрать квартиру, постирать наши вещи.

А папа разве не захочет, чтобы ты побыла с нами?

Не думаю. Но я тебя скоро заберу, если ты захочешь.

Не знаю. Наверное, я останусь с ним до понедельника.

Встреча с Владом – нелегкое испытание. До сих пор я ловлю в его взгляде надежду и тоску, хотя уже прошло достаточно времени, чтобы понять – наш разрыв неизбежен. Мы почти месяц не живем вместе.

Привет.

Привет.

Как ты, малышка?

Папочка, я соскучилась!

Я тоже. Иди к бабушке, она ждет тебя в зале.

Женя разворачивается и убегает от меня, даже не обернувшись. Влад рассматривает меня, словно ищет метки другого мужчины, другой жизни.

Хорошо выглядишь. Только немного похудела.

Спасибо.

Не хочешь остаться?

Не думаю, что это хорошая идея. Твоя мама точно не обрадуется. А я не хочу портить Жене выходные.

Какие планы?

Поеду домой, займусь уборкой, стиркой, всем, что обычно делаю в свободное время.

Он мнется, но все же задает вопрос.

Ты уже с кем-то встречаешься?

Да. – Я смотрю ему прямо в глаза. Мне нечего смущаться. Я не стану стесняться Вронского.

С тем самым…

Да.

Значит, ушла к нему.

Нет. Когда я уходила, то уходила не к нему, а от тебя. Но давай не будет об этом.

Как скажешь.

Как работа?

Все хорошо. А у тебя?

Устаю, но не жалуюсь. Хотела тебя спросить… Когда мы подадим на развод?

Так не терпится? – Влад нехорошо хмыкает.

Что не терпится? Официально подтвердить тот факт, что мы уже не вместе? Да.

Зачем оно тебе нужно? Уж не замуж ли собралась?

Не твое дело, - не терплю сарказма.

Что ж, значит, на это рассчитываешь.

Я не хочу обсуждать мою личную жизнь. Лучше давай назначим дату и подадим чертово прошение!

Да хоть завтра!

Завтра не могу. Но позвоню тебе на неделе, когда дадут отгул. Кстати, Женя болела.

Что-то серьезное?

Я не знаю, что с ней. Просто прошу – пока она у тебя, проводи с ней больше времени.

Я и так всегда…

Влад. Я сказала, не с ней в одном помещении, а именно с ней. Я знаю, как это было всегда. Ты за компьютером или у телевизора, а она просто рядом вертится. Она скучает.

Хорошо.

Ну, тогда я поехала…

Разворачиваюсь к двери и уже берусь за ручку, когда его пальцы накрывают мои.

Тебе хорошо с ним? Лучше, чем со мной?

Я не оборачиваюсь. Просто тяжело вздыхаю.

Мне и с тобой было когда-то очень хорошо. Но уже очень давно это ощущение прошло.

А с ним, думаешь, не пройдет?

Не знаю. Пройдет – значит так тому и быть. Но сейчас я счастлива.

Сергей вытащил меня на природу. Мы взяли подстилку, закуски и по пути купили сок.

В парке с трудом отыскали более-менее уединенный уголок. И перекусив бутербродами, устроились отдыхать, лениво разглядывая небо, просвечивающееся сквозь густую листву.

Я лежу у него на коленях, он держит мою руку, перебирая пальцы.

Тебе не следует убирать в квартире. Я скажу той женщине, что убирается у меня, заглядывать и к тебе дважды в неделю. Ты портишь свои красивые руки.

Не нужно. Я привыкла делать это сама. Мне будет как-то неудобно, что у меня убирает посторонний человек.

Это горничная.

Но я же не в отеле.

Это не твоя квартира.

Да. Но пока я бездомная, то это место больше всех подходит под определение моего дома.

А где бы ты хотела жить?

В своем доме. Он будет светлым и большим. С огромным количеством окон. Я бы даже хотела полностью прозрачную стену. И обязательно с зеленой лужайкой, бесчисленным количеством клумб, где я бы высадила свои любимые цветы, и задним двориком. Там будут расти фруктовые деревья, будет деревянная беседка и место для мангала.

Такой дом рассчитан на большую семью.

А я когда-то и хотела большую семью. Не одного ребенка , а двух или трех и даже собаку.

Почему же вы не купили дом и не воплотили твою мечту?

Это только у вас, у богатых, все так просто.

Дело было лишь в деньгах?

Нет. Когда Влад хотел взять кредит и исполнить мою мечту, я дала задний ход.

Почему?

Потому что боялась, что это уже на тот момент была безнадежная затея. Большой дом не спас бы наш брак.

А дети?

Они с Женей не так давно планировали организовать и это.

Но ты отказалась участвовать?

Да.

Ты больше не хочешь детей?

Не от него.

А от кого?

Я поворачиваюсь к нему, с удивлением отмечая игривые нотки в голосе. Он тепло окидывает мою фигуру взглядом.

От меня бы хотела?

Ты серьезно?

Однажды я уже решил, что ты беременна.

Ты ошибся тогда.

Но когда я представил себе, что это может оказаться правдой, то захотел забрать тебя к себе, спрятать в своей квартире и смотреть, как ты меняешься, как тебя тошнит по утрам, как ты капризничаешь и заставляешь меня искать тебе шоколадное мороженное в три часа ночи.

У тебя очень извращенное понятие о счастье. Ты уверен, что не страдаешь мазохизмом?

Нет, - Вронский широко улыбается.

Хм. Зато у меня большие сомнения.

Так что же?

Я что-то не пойму. Ты хочешь сделать мне ребенка?

Я был бы не против.

У меня сжимается желудок. Смотрю на него во все глаза. В горле вдруг пересохло, и слова даются мне с трудом.

Что, прямо сейчас? - выдавливаю я.

Он смеется. Мой темноволосый Бог смеется, как мальчишка, беззаботно и легко.

Нет, не прямо сейчас. Когда мы сможем переехать в наш дом.

Ты уже и дом нашел?

Нет. Но я могу начать поиски. Только я не хочу жить в нем с чужой женой.

Я встречаюсь с Владом на неделе и мы подаем заявление на развод.

Хорошо, - Сергей становится серьезным. Я понимаю, что эта тема его давно волновала.

Тебя не пугает, что вы с Женей не очень ладите?

Я подумал, если у нее появится маленькая сестричка или братик, ей будет проще и легче.

Наверное. Но я не уверена.

В какой-то момент мне показалось, что она сможет тебя отобрать у меня.

Глупости. Вы оба ведете себя, как дети, хотя ребенок только она.

Ты так сильно любишь ее.

Но и тебя люблю.

И я люблю тебя, - он говорит это, уткнувшись мне в волосы. Потом поднимает голову и повторяет уже, глядя мне в лицо. – Люблю и верю, что ты сможешь сделать меня счастливым. А я – тебя.

Глава 23

Я не думала, что подача заявления о разводе пройдет так легко. Я была в розовых мечтах о новом доме и ребенке от Сергея, поэтому, наверное, и не заметила, насколько был подавлен Влад. Но омрачать своего счастья я не хотела.

Не знаю, что рассказывала ему Женя, но он ни словом не обмолвился о моем новом мужчине.

Меня грызет совесть за то, что я сама ему не рассказала, с кем встречаюсь, с кем, по сути, живу. И стыдно мне было в первую очередь перед Сергеем.

Но и эти мысли я забросила на задворки сознания. Я наслаждалась жизнью, я дышала полной грудью и каждое утро просыпалась в ожидании радостных событий, которые принесет мне новый день.

Через несколько недель после памятного признания Вронского он позвонил мне субботним утром на мобильный. Я была удивлена тем фактом, что его не было в моей постели, но еще больше я удивилась тому, что он приказал мне быть собранной через сорок минут и ждать его у входа в здание.

Жень, вставай.

Мама , я сплю, - она укрывается с головой.

Женя, нам сейчас нужно быстро собраться, и мы уезжаем, - я протираю влажные волосы полотенцем, в уме подсчитывая, сколько времени потратила на душ.

Я буду спать, - Женя бывает жуткой соней, особенно тогда, когда мне нужно куда-то спешить.

Сергей заедет за нами через полчаса.

Ну и пусть.

Я не оставлю тебя одну дома.

А зря.

Готовлю завтрак, а ты за это время почисти зубы и умойся.

Омлет получился воздушным, а вот какао вышло не очень. Я добавила в него еще сахара и разлила по чашкам.

Женя вышла недовольная, но ее лицо сияло чистотой и свежестью, а вместо пижамы она была одета в джинсы и футболку.

Папа не заберет меня сегодня?

Нет.

Почему?

Сказал, что будет работать до обеда.

А бабушка?

Наверное, хочет, чтобы папа был дома, когда ты приедешь.

Может, отвезешь меня?

Я подумаю.

В голосе Жени такая тоска и безнадежность, что последний кусок омлета застревает у меня в горле. Но делать нечего – ей придется сейчас поехать с нами.

Покончив с завтраком, мы бежим к выходу. У подъезда уже стоит машина Сергея.

И куда мы? – я сгораю от нетерпения. Сергей такой загадочный, да еще и в глазах играют чертики.

Скажу так – если тебе не понравится, я разочаруюсь в твоем вкусе.

Мы едем в восточный конец города. Высотки уступают место частным домам и длинным улицам, утопающим в тени густых деревьев. Шум машин становится все тише, а лай дворовых собак – громче. В одном из поворотов я замечаю спальный район из девятиэтажных домов и узнаю эту часть города, расположенную невдалеке от морского побережья. В конце концов, мы выезжаем на дорогу, ведущую к морю, и мимо церкви спускаемся вниз. Эта район представляет собой контрастную смесь бедности и роскоши. Рядом с низкими одноэтажными домишками, напоминающими рыбацкие хижины с маленькими окнами и приземистыми дверными проемами стоят шикарные дворцы из красного кирпича, окруженные соснами и березами, с черепичными крышами и роскошными клумбами. И чем дальше мы едем, тем больше таких красивых домов.

По правую сторону от нас растут тополя и клены, а за ними, метрах в двадцати, спокойно плещется море.

Машина мягко останавливается у двухэтажного дома, небольшого относительно других произведений архитектурного гения, но очень милого. Стены покрыты штукатуркой бежевого цвета с желтоватым оттенком, коричневая крыша и окна ей в цвет придают строению элегантность. Каменный забор с железными решетками не скрывает зарослей можжевельника и высоких кустов цветущих роз.

Мы приехали.

Я в недоумении смотрю на Вронского, не веря происходящему. Он же не скрывает довольную улыбку.

Смелее. А то риелтор решит, что мы передумали.

Я выхожу из машины, с трудом сдерживая волнение. Женя стоит рядом и глазеет на шикарный дом с гаражом и беседкой, выглядывающей с заднего дворика.

Риелтор – немолодая женщина в костюме, немного странно сидящем на ее непропорциональной фигуре – ждет нас у входа.

Здравствуйте. Давайте я покажу вам дом, а потом отвечу на все вопросы. Итак, этот дом построили четыре года назад, но жили здесь только половину времени. Последний пару лет здание не использовали, но исправно топили зимой, чтобы предотвратить разрушение от холода и влаги. Здесь три спальни, гостиная, столовая, кухня, два санузла – на первом этаже и на втором. Отопление газовое, котел устанавливали очень дорогой, поэтому и экономичный, новая ветка электроснабжения, подключенная к трансформатору, купленному не городскими службами, а стараниями местных состоятельных жителей. Вы понимаете, что это значит – никаких перебоев с электричеством. Общая площадь дома – двести десять квадратных метров. Комнаты очень большие, но за счет планировки дом не выглядит громадным, все очень хорошо продумано. Пол – паркетная доска, в спальнях ковровое покрытие. В ванных комнатах и на кухне пол с подогревом. Комнаты очень светлые за счет больших окон, из спален на втором этаже отличный вид на море. Кухня просторная, соединена со столовой арочным проходом. Но не беспокойтесь, вытяжка настолько мощная, что запахи не проникают другие комнаты. Здесь десять лет назад провели центральную канализацию и семь лет назад газифицировали район. Печка газовая, духовка электрическая. Из дома есть выход в гараж и на задний двор. Двор уже обустроен – не нужно будет беспокоиться о клумбах, хотя если хотите, можете нанять садовника. Можжевельник не требует большого внимания, розы необходимо обрезать вовремя, приблизительно два раза в год, газон поливается автоматически, но пару раз в месяц его нужно стричь. Если хотите, я дам вам номер отличного рабочего, который этим займется за небольшую плату. В задней части двора есть каменная беседка, крытый мангал и детская площадка. Правда, там только качели и лесенка, но если хотите, можно добавить что-то еще.

Я слушаю, хожу за этой неумолкающей женщиной с худенькими плечами и внушительными бедрами, рассматриваю светлые комнаты и не могу поверить, что Вронский решил снять этот дом. Это как исполнение всех желаний на Новый год в детстве, лет в десять, когда хочется верить в магию и волшебство, в то, что иногда мечты сбываются все до единой, даже самые невероятные.

Сергей посматривает на меня, как довольный кот. Ему удалось меня поразить, и он это знает.

Я выглядываю в окно второго этажа на море, сверкающее, как расплавленное серебро. Это будет наша спальня. Большая, залитая солнечным светом, уютная. Смотрю на Сергея и он кивает, словно знает, о чем я думаю.

Да, я хотела бы зачать с ним здесь нашего общего ребенка, чудесного малыша с его невероятными глазами.

Задний двор – предел моих мечтаний. Достаточной просторный, чтобы устроить здесь несколько грядок или еще одну клумбу. Мне до боли захотелось тут же поехать в магазин и купить маленькую лопатку для сада, а также семян осенних цветов. Беседка небольшая, но очень уютная. Прямоугольный стол с массивной деревянное столешницей и такими же лавками, черепичная крыша, способная спрятать и от солнца, и от дождя. И тут же, в пяти метрах, качели. Я ищу глазами Женю, чтобы разделить ее восторг, но она стоит хмурая и совершенно не радуется тому, что у нее будут личные качели. Да у нее здесь может быть все, чего она пожелает. Сергей пойдет на это, чтобы наладить с ней контакт.

Я оборачиваюсь к нему.

И ты хочешь, чтобы мы жили здесь?

А ты против?

Да как я могу быть против? Я не видела ничего прекраснее. Это самый замечательный дом!

А как же наш дом? – спрашивает Женя.

Ох, доченька, да разве наша квартира сможет когда-нибудь с этим сравниться? Я всегда мечтала о таком доме.

Тогда решено!

Мы его арендуем? – у меня от радости кружится голова.

Арендуем? Нет! Мы его покупаем!

Не может быть! – я визжу от радости, как школьница, получившая по всем экзаменам отлично. Бросаюсь Сергею на шею, не обращая внимания на строгую тетеньку-риелтора. – О, как я люблю тебя! Ты самый прекрасный мужчина на Земле!

Он смеется и целует меня. Потом говорит риелтору, что в понедельник подпишет все бумаги, чтобы уже на следующей неделе начать обставлять наше новое жилище и переехать сюда в ближайшее время.

Когда мы возвращаемся назад, я не могу отпустить его предплечье, и Сергею приходится управлять машиной только одной рукой. Я держу его, как Жар-птицу, невероятную, мифическую исполнительницу желаний, символ счастья.

В тот день Влад так и не забрал Женю. Сказал, что накопилось много дел.

В понедельник Сергей позвонил мне на работу и сказал, что теперь мы – счастливые обладатели роскошных апартаментов на берегу моря. У нас есть дом! Завтра, если ему позволит работа, он заедет за мной, и мы отправимся выбирать мебель. А сегодня он очень занят и вряд ли успеет к ужину.

Я не могу перестать улыбаться. Людмила Владимировна косо на меня смотрит, но не решается расспрашивать. Я ей благодарна. Не люблю бестактных вопросов и наглых людей.

Женю еду забирать в приподнятом настроении и даже напеваю себе под нос попсовый шлягер, который услышала сегодня по радио. Когда раздается звонок мобильного, лезу в сумочку, все еще мурлыча веселый мотив. Мне звонит отец.

Здравствуй, милая.

Привет, пап.

Едешь за Женей?

Да.

Мы … соскучились. Может быть, заедите?

Этого хочешь ты или мама тоже?

Мама тоже.

А она знает, что ты сейчас нас приглашаешь? – моя мама очень гордый человек.

Ира, поверь мне, она тоже этого хочет.

Тогда почему же сама не позвонит? Это же она отказалась от меня!

Дочка, не начинай. Она тоскует. Она места себе не находит. Вам надо помириться.

Папа, я не хочу чувствовать себя виноватой. А я знаю, что она будет мне твердить об этом постоянно. Нет. Не теперь, когда я, наконец, счастлива.

Сделай это хотя бы ради Жени. Она здесь ни при чем. Привези ее к нам, мы так давно не видели ее.

Хороший предлог, папа.

Ты же всегда была доброй девочкой.

Ладно. Мы сейчас заедем.

Вот и здорово. Я скажу твоей маме. А то она ходит по дому, как неприкаянная, или лежит часами в постели, смотрит в потолок. Сейчас же, небось, побежит блины жарить.

Я сообщила Жене радостную новость, и мы сели в маршрутку, которая останавливалась в квартале от дома родителей.

Двери открыл папа. Женя бросилась ему в объятия, он поднял ее высоко-высоко, заставляя визжать и смеяться. Мама показалась из кухни, но не подошла. Она стояла в коридоре с лопаточкой для блинов в руках и жадно смотрела на внучку. Женя, разувшись, поскакала к ней.

Привет, ба!

Как же я за тобой соскучилась! – у мамы в голосе я слышу слезы.

А я за тобой. А что ты мне готовишь?

Блинчики. Хочешь?

Да! Я такая голодная!

Но ты же только из садика!

Но там давали такую гадкую молочную кашу, - Женя скривила рожицу.

Тогда пойдем, я накормлю тебя блинами с вареньем.

Клубничным?

Клубничным.

Я прошла вместе с папой в гостиную.

Спасибо, что приехала.

Я решаю промолчать. Я люблю своих родителей и чувствую себя ужасно, находясь с мамой в ссоре.

Она не находила себе места.

Мне тоже было нелегко, папа. Она же меня предала. Она дала понять, что я ей не так важна, как видимость моего семейного благополучия, чтобы было как у всех!

Дочка! Ну не начинай все заново! Может быть, вы сегодня помиритесь!

Папа, мне тоже тяжело признавать, что у меня не вышел брак, что я все испортила. Но незачем тыкать меня в это носом, словно нашкодившего кота. Мне и самой плохо. Во всяком случае, было плохо. Неужели ее не может порадовать тот факт, что я, наконец, счастлива?!

Может, - мама подошла неслышно, встала в дверном проеме. В ее руке было полотенце, которым она придерживала горячую сковородку. – Витя, иди, посиди с Женечкой.

Папа выходит из комнаты, прикрывая двери. Вот он, серьезный разговор. Я готовлюсь к нотациям, но мама молчит. Только смотрит на меня с примесью жалости и укора.

Мне Женя рассказала, что вы скоро переезжаете.

Да, – я не собираюсь тут же рассыпаться перед мамой объяснениями или рассказывать о нашем новом жилье. О том, что мы его покупаем. О том, что все очень серьезно. Не хочу ей ничего доказывать.

Дом у моря.

Да.

Значит, твой ухажер не бедный.

Он обеспеченный человек.

Ушла от Влада ради денег?

Не начинай. Не в этом дело, ты и так прекрасно знаешь. Мы не бедствовали, тем более, Влад успешно делал карьеру.

И теперь ты счастлива?

Да. Впервые за долгие годы.

Мама молчит. Потом встает и подходит к полупрозрачным дверям, сквозь которые видна кухня. Ее пальца нервно теребят измятое полотенце.

Я свое счастье отвоевывала, оно мне не досталось вот так просто, как сейчас, кажется, тебе выпало твое.

И мне нужно страдать из-за того, что я воспользовалась своим шансом?

Я принудила твоего отца остаться со мной. Ради семьи. Ради тебя.

Я застываю, как громом пораженная. Открываю рот, но не знаю, что сказать, вместо этого во все глаза таращусь на мамину фигуру, на ее скованные плечи, на напряженную шею.

Тебе было два года. Отец развелся со своей первой женой, и мне тогда казалось, что он счастлив со мной, с нами. Он любил тебя без памяти, ты стала для него и луной, и солнцем. Но я чувствовала, знала, что он все чаще оглядывается назад, всматривается в свое прошлое и видит в нем то, что не дало ему настоящее. Это не твоя вина. И не моя, - последние слова мама сказала с нажимом, и я поняла, что она в них сомневается. – Он встречался с ней, несколько раз, я узнала об этом случайно. Я видела, что он тоскует иногда, сидит перед телевизором или книгой, а глаза застыли в одной точке, и мыслями он далеко-далеко. И только с тобой он оживлялся и возвращался к нам. Я долго терпела, пыталась обеспечить ему все, что было нужно для счастливой семейной жизни. Но он не брал то, что я предлагала. И когда я узнала, что очередная командировка не связана с его работой, что он опять ездил к этой… к этой потаскухе, я поняла, что могу потерять его.

Мама замолкает и смотрит на меня. Я замечаю то же упрямое, твердое выражение лица, которое видела тысячи, десятки тысяч раз.

Ты никогда не жила в неполной семье. Ты всегда знала, что у тебя есть и мама, и папа. Ты помнишь свое удивление во втором классе, когда узнала, что у твоего соседа по парте есть только мама? Ты не могла понять, что в жизни может быть как-то по-другому. И это моя заслуга. Я вовремя пресекла эти отношения. Они однажды и так уже распались, причем без моего вмешательства. И во второй раз им тоже не суждено было закончиться успешно.

Ты разлучила папу с его первой женой?

Я указала ему на его долг. На прошлые ошибки, которые его ничему не научили. Он взял на себя ответ за нас, за свою новую семью, и был не в праве не держать его.

Он хотел нас бросить? – у меня от избытка чувств садиться голос.

Я уверена, что он думал об этом. Но я позаботилась, чтобы эта мысль не укоренилась в его мозгу. Я обрисовала ему, каково будет тебе жить без отца. Как будет складываться твое мировоззрение, понятия о семье и отношениях в том случае, если пример из собственной жизни будет не очень хорошим. Сказала, что неясно, будет ли лучше тебе жить только с матерью или еще и с отчимом, но в любом случае, это будет в миллион раз хуже, чем жить с обоими родителями, в атмосфере любви и счастья, так, как и заслуживает каждый ребенок.

И он остался?

Как видишь. Ты жалеешь о своем нормальном детстве?

Нет. Нисколько, - слова тянутся, будто резиновые.

Вот и ему я сказала, что ради семьи, ради ребенка нужно жертвовать личными амбициями и желаниями.

Личным счастьем, - поправляю я маму.

Говори, как тебе угодно, но я оказалась права. И со временем мы научились быть счастливыми вместе. Ты нам помогла, скрепила нас, объединила. И когда ты повзрослела, в наших отношениях ничего не изменилось, мы привыкли к тому, что мы есть друг у друга, к тому, как мы живем.

И вы были счастливы? По-настоящему?

Да.

Я не верю. Вернее, я сомневаюсь, потому что не помню моментов, когда мои родители решили бы развестись или ругались так сильно, что дошло бы до взаимных оскорблений. Нет, ничего этого не было. Но вот так насильно, принудительно заставить себя быть счастливым невозможно. Или возможно?

Дни моего детства текли ровно, и за малым исключением, почти безмятежно. Я была уверенна в том, что за каждым моим решением, за удачей или промахом стоят мама и папа, готовые утешить и поддержать. И я думала, что эта сила берет истоки в их любви. Может быть, я ошибалась и это было только субъективное мамино ощущение? В то время как папа старательно играл свою роль, вжился в нее, сросся с тем образом, который ему навязали? Счастье можно успешно имитировать. Мне ли этого не знать! Я так долго делала вид, что меня все устраивает в браке.

Лариса, - позвал папа и открыл дверь, в которую тут же прошмыгнула Женя. Мама обернулась и я не узнала ее лицо. Чужое, застывшее, только глаза ее блеснули при виде отца. Как же она его любила! И как ей было больно от этого.

Ба, я хочу какао. Дедушка сказал, что его нужно сварить, а он не умеет.

Мама молча уходит в кухню, хотя я понимаю, что она не хочет этого сейчас. Она еще не все сказала, она не желает, чтобы я осталась сейчас наедине с отцом. Но все же подчиняется требованию внучки.

Что случилось? Ты выглядишь так, будто потерялась.

Что-то в этом роде. – До сих пор не могу прийти в себя.- Папа, ты остался с нами против своей воли? Когда я была еще совсем маленькая?

Что за глупости тебе рассказала твоя мать?!

Думаю, это не глупости.

Отец молчит. Потом прикрывает двери и садиться напротив.

Я когда-то был влюблен.

В свою первую жену.

Да, - он выглядит удивленным, но продолжает. – Я женился в девятнадцать лет. Даже в те времена это считалось довольно ранним браком. Я женился, потому что любил ее до безумия. Но оказалось, что несмотря на наши чувства, нам тяжело быть вместе. Мы были молоды, кровь играла в венах, мы ревновали друг друга, как сумасшедшие, ссорились и мирились, но не могли ни минуты друг без друга. Ей это нравилось. Я знаю. Сейчас, столько лет спустя, я могу сказать, что мы оба были такими – требовали от жизни по максимуму, давали все, что было и брать хотели столько же. Но пару лет спустя это стало тяготить. Постоянные ссоры заканчивались примирениями, которые больше не радовали. Появилась какая-то пустота, недосказанность. И когда она сообщила, что беременна, нам обоим показалось, что вот он – выход. Но на втором месяце случился выкидыш. Она не хотела видеть меня. Я же понимал, что лучше не станет. Мы развелись. Но я всегда ее помнил, не мог забыть. Подобных ей я больше не встречал. Только она задевала за живое, только она.

Отец вдруг останавливается и смущенно откашливается. Я замечаю, что он чувствует себя неловко, рассказывая о своей любви к чужой женщине собственной дочери. Но понимаю, что почему-то для него это важно. И молчу в ожидании продолжения.

Он с минуту не говорит ни слова, только тяжело вздыхает, вспоминая что-то почти забытое.

Когда я встретил твою маму, мне показалось, что все можно начать заново. Каждый человек заслуживает счастья или хотя бы еще одной попытки. И я ею воспользовался. Мы поженились, а через год появилась ты. Мне показалось, что вот оно – мое предназначение. Я должен быть отцом. Я был так рад, что не мог перестать улыбаться людям на улицах, а однажды расцеловал булочницу. Это было тогда, когда ты сказала свое первое слово. «Па». – Отец улыбается. Я знаю эту притчу. Мама до сих пор втайне злится, что моим первым словом было не «мама». – А потом я встретил ее. Опять. И жизнь закрутилась заново, с еще большей силой. Не думай, Ира, что я хоть на секунду забыл о тебе. Я все так же любил тебя, но ее … мои чувства к ней невозможно описать. Она была моими нервами, она давала мне весь мир, который доступен человеку через его органы чувств. Никогда я не переживал так остро, не чувствовал сильнее грозу на море, или слепой дождь, или прикосновение. Я верю в то, что у каждого из нас есть половинка. Очень немногим везет встретить ее, узнать, остаться рядом. Большинство так и не встречают того, кто подходит нам идеально, как пошитый на заказ костюм, как наша собственная кожа. Мы можем жить со многими, иметь общих детей, интересы, общую жизнь. Но только с одним единственным человеком это не кажется чем-то неестественным. Только с этим человеком ты понимаешь, что, наконец, стал целым.

Но мама сказала тебе, что нельзя быть эгоистом и забыть о дочери, - я знаю, как мама умеет давить.

Это же мама пытается сказать сейчас и тебе. И поэтому так злится на меня. Будто мои гены передали тебе еще и что-то от моих поступков.

Ты уступил ей. И я не знаю, что было бы, уйди ты от нас тогда. Я ведь действительно выросла хорошим, полноценным человеком благодаря вам обоим.

Милая, ты никогда бы не была покинутым ребенком. Я бы не смог просто так уйти. Ты – мое незабываемое, самое важное событие в жизни, самое прекрасное, на что я способен.

Ах, папа…

Я не ушел тогда по многим причинам. Из-за тебя, из-за чувства вины, но больше всего – из-за того, что не был уверен, что находясь рядом с ней, смогу быть снова счастливым. У нас уже не вышло однажды. В ней будто что-то надломилось. И это шероховатость, эта зазубрина не давала механизму работать гладко. Ее иногда словно переклинивало, и она все больше отдалялась от реальности.

Но ты любил ее.

Любил. Но и тебя я любил тоже, и твою маму.

Не нужно, папа.

Любовь ведь бывает разная. Твоя мама – самый надежный человек, которого я знаю. Она не оставит меня в беде, не предаст, она приложила огромные усилия, чтобы мы прошли через все невзгоды и остались семьей.

Ты счастлив, что так вышло?

Конечно.

Я ищу подтверждения словам отца в его лице, в глазах, которые почему-то не смотрят на меня.

Я не жалею ни минуты о своем решении. Мне достаточно посмотреть на тебя, чтобы еще раз понять, что я поступил верно. Но Ира, дочка, если ты нашла счастье с другим, не насилуй себя, не мучайся, просто живи так, как подсказывает сердце.

И произнося это, отец уже не отводит взгляд.

Несколько дней прошли, как в тумане. Я не могу усвоить ту информацию, которую получила от своих родителей. Все время думаю,

какой вырастет Женя. Чем отзовется ей мамино счастье?

Мы ездили смотреть мебель, но ничего не выбрали. Тень повисла надо мной, над моей дальнейшей судьбой. Она была такой плотной и осязаемой, что лучи августовского солнца, еще горячие, даже знойные, рассеивались, приглушались сквозь эту пелену.

И однажды мир перевернулся.

Я вернулась домой чуть раньше, по пути забрав Женю из садика. Сергей утром на два дня уехал в столицу в командировку. Я занималась приготовлением ужина, когда заметила, что Жени не видно.

С прихваткой в руке я обхожу всю квартиру, но нигде не нахожу дочки. Потом замечаю, что моя сумочка, оставленная на диване, выпотрошена. Подхожу к ней, запихивая содержимое обратно, и обнаруживаю, что нет телефона. Меня начинает потряхивать. Я громко зову Женю, но не получаю ответа.

Истерично проверяю все углы, все потаенные местечки, где она может прятаться. Пока не обнаруживаю, что нет ее босоножек у входной двери.

Я бросаю сковородку на зажженной плите, босая выбегаю в коридор, устланный ковровой дорожкой. Сердце бьется так сильно, что я не слышу звуков вокруг. Мне страшно, как никогда в жизни.

Лифт приезжает почти мгновенно, но ползет вниз невероятно медленно.

В холле за своей стойкой сидит консьерж. Теперь я радуюсь тому, что живу в таком доме.

Здравствуйте. Вы маленькую девочку не видели?

Здравствуйте. А вы из какой квартиры?

Шестьдесят седьмой.

Снята на имя господина Вронского?

Да какая, к черту, разница!? Вы видели маленькую пятилетнюю девочку или нет? Пшеничного цвета волосы, глаза голубые.

Не уверен.

Тогда на кой черт вы здесь сидите?!

Я понимаю, что веду себя крайне грубо, но ничего не могу поделать. Я в ужасе.

Бегу к выходу. Ее нигде нет. Улица практически пуста, только несколько прохожих неторопливо бредут по своим делам. От приступа паники у меня начинает темнеть в глазах, а пульс зашкаливает.

Консьерж выскакивает вслед за мной. Смотрит на мои босые ноги и пытается что-то мне сказать, но я не слышу. Только вполголоса причитаю, как одержимая.

Какой-то мужчина средних лет подходит ко мне и трогает за локоть.

Женщина, я видел девочку там, за углом. Маленькая девочка, лет шести, светленькая, по телефону разговаривает.

Я срываюсь с места, бегу, не ощущая колючего асфальта под ногами. По-моему, за мной бежит и напуганный консьерж.

За поворотом, у парфюмерного магазина, на самой нижней ступеньки сидит Женя. Она смотрит на мобильный. Фотография Влада, смеющегося, счастливого, тот самый снимок, который я поставила на звонок, светиться отчетливо на большом экране моего телефона. Моя дочка водит по изображению большим пальцем правой руки и горько плачет. Так тихо, но пронзительно, словно душа ее разрывается на тысячи осколков. Дети никогда так не плачут. Но она уже и не ребенок. Она просто человек, который страдает и ничего не может с этим поделать. Она целует фотографию отца и что-то шепчет.

Я замираю в паре метрах от нее. Она поворачивает ко мне свое личико, и я вижу, насколько она несчастна. Все горе вселенной сжато до размеров маленького тельца, до невероятно голубых глаз, ставших еще более пронзительными на фоне покрасневших от слез белков.

Папа сказал, что приедет, но я не знаю, где я.

В ее маленьких руках мой телефон кажется огромным. Ее плечи подрагивают, из носа течет, она вытирает локтем мокрые щеки. И я понимаю, насколько слепой была.

Я никогда не найду ей отца лучше, чем Влад. И она не примет никого другого. А без него она будет несчастной, такой невыразимо несчастной, какой только может быть пятилетняя девочка.

Падаю рядом с ней, ноги не держат, голос отказывается повиноваться. Обнимаю ее дрожащими руками. Чувствую ее боль как свою, только еще во стократ сильнее. Она стала плохо есть – я не поняла истинной причины ухудшения аппетита, она перестала смеяться –я решила, что это детские капризы. А на самом деле она все больше становилась несчастной. И молча переносила все, что выпало на ее долю.

Я не смогу переступить через свою дочь на пути к собственному счастью. Я убиваю мою маленькую девочку, когда откровенно люблю другого мужчину. И ее горячие слезы сейчас капают мне на шею, выжигают позорное клеймо хреновой матери, эгоистки, которая вдруг вознамерилась взбунтоваться, собралась отказаться от своих обязанностей, принести в жертву любви свой священный долг – долг матери перед своим ребенком.

Краем глаза вижу пораженного консьержа, который топчется рядом, не зная, что делать и что сказать.

Мой телефон звонит. Я беру его из хрупких пальчиков, влажных и дрожащих.

Да, – не узнаю своего голоса.

Ира, что происходит? Женя мне только что позвонила, рыдала, чтобы я забрал ее. Сказала, что убежала.

Я нашла ее. Все в порядке.

Какой, к черту, порядок?! Где вы?

Магазин «Жюльетт», Майский проспект.

Я сейчас буду. Никуда не уходи, слышишь?!

Да.

Я нажимаю на отбой. Запрокидываю голову назад и беззвучно вою в небо, прижимая к себе Женю. Испуганный консьерж трогает меня за плечо.

Вам что-нибудь надо? Я могу чем-то помочь?

Вот ключ. Закройте квартиру, пожалуйста. Я не успела.

А вы не вернетесь туда?

Я плачу. Я не вернусь.

Только за вещами.

Влад забрал нас домой. Женя заснула у меня на руках, на заднем сидении. Он пытался поймать мой взгляд в зеркало заднего вида, но я не хотела на него смотреть. Я хотела умереть.

Он перенес Женю в ее комнату, с ужасом поглядывая на мои окровавленные ноги. Молчал, словно боялся задавать вопросы, глядя на своих растрепанных, бледных, заплаканных женщин.

Я пошла в ванную, вымылась, и упала на диван в зале в полном изнеможении. Словно сознание потеряла. В руках я зажала разряженный в ноль телефон.

Утром проснулась от звона посуды на кухне. Привычные звуки, такие знакомые. Ноги укрыты пледом. Под головой подушка. Влад постарался.

Вода из крана едва теплая, мне все-равно. Умываюсь, вытираюсь полотенцем, которое повесила здесь больше месяца назад. С тех пор его никто не поменял. Да и не было необходимости.

На кухне меня ждет Влад. Разговора не избежать. Медленно сажусь напротив. Он тут же ставит для меня чашку чая. С трудом беру ее в руки. Вся тяжесть мира на моих плечах. Смотрю на него устало.

Что произошло вчера, Ира?

Женя за тобой скучает.

Ей так плохо?

Да.

И что ты собираешься делать? Как ты вообще допустила, чтобы она сбежала?! Где были твои глаза, мать его так?!

Готовила ужин. Убирала в комнате свои вещи. Заглядывала в ванную, чтобы поменять зубные щетки.

Ты что, не слышала, как она вышла?

Нет.

Да что ты говоришь, как робот какой-то? Будто тебе все-равно!

Нет, не все-равно.

Вот и сейчас такая же.

Чего ты от меня хочешь, Влад? Услышать, как я испугалась, как мне тяжело было видеть ее такой? Как я готова была все отдать, лишь бы мой ребенок не страдал?

Ты сама виновата, Ира.

Да. Виновата.

На мои плечи давит вина. Остальной мир здесь не при чем. И я сдалась. Больше нет ни надежды на счастливое будущее, ничего. Только пустота, холодная, зыбкая, бесконечная.

Ира, что ты со всеми нами делаешь? – Влад отчаянно проводит рукой по волосам. Я молчу. – Ира, возвращайся, слышишь? Ты же мучаешь нашу дочку. Я сделаю все, только возвращайся. Я готов …

Хорошо.

Он пораженно замолкает. Мне все-равно. Я буду играть свою роль. Я знала, что не принадлежу себе с тех самых пор, когда мой ребенок впервые громко закричал в родильном зале. Просто на какое-то время я позволила себе забыть об этом, я вспомнила, каково это – быть свободной, делать выбор, опираясь только на свои желания.

Ты вернешься?

Да.

Хорошо. – Он опускает голову. Я вижу, как дрожат его пальцы. Он ловит мой взгляд. – Хорошо.

Делаю глоток безвкусного чая.

Я не надеюсь, что все сразу наладится.

Не хочу говорить. Для меня дальнейший сценарий ясен – я продолжаю притворяться, как и раньше, и моим единственным утешением станет любовь дочери.

Женя, сонная, с опухшим личиком, появляется на пороге кухни.

Привет, солнышко!

Влад вскакивает со стула и обнимает дочку крепко и сильно. Но она не возмущается. Только смотрит на меня через его плечо.

Мы теперь опять с папой? Да, мамочка?

Да.

День жаркий, ветер - и тот не приносит прохлады. Солнце в зените. Я иду пешком через весь город, чтобы собрать наши вещи. Чтобы отправить их в старую жизнь. Сегодня возвращается Сергей. Не могу думать об этом.

Я тяну время. Пока еще я его любимая, его женщина, и пока еще он мой. Через несколько часов он отречется от меня.

Влад ни о чем не спросил. Только помог отыскать в шкафу мои старые сандалии. Женя же дернула за руку, когда я открывала двери.

Мама, когда ты вернешься?

Сегодня, я вернусь ближе к вечеру. Только вещи наши заберу и опять приеду.

Блузка взмокла на спине и подмышками. Волосы прилипли к вискам. Я с утра ничего не ела.

Все тот же консьерж протягивает мне ключ, но как только хочет что-то спросить, я отворачиваюсь.

В квартире тихо и прохладно. Работают кондиционеры. Грязная сковорода, полностью закопчённая, с остатками куриных котлет, так и стоит на плите. Начинаю отмывать ее ершиком и средством для посуды. Потом берусь за остальную квартиру.

Вымываю на кухне все поверхности, термопот, духовку, даже барные стулья, на которых мне так нравилось пить утренний чай.

Собираю Женины вещи в чемодан. Оставляю подарки Сергея на тумбочке. Они будут напоминать дочке о плохих временах, а мне… мне будет больно на них смотреть.

Мои вещи помещаются в чемодан и две огромные сумки. Ставлю все у двери и звоню консьержу, чтобы вызвал службу, к которой здесь обращаются почти все во время переезда. Удобно, дорого, претенциозно.

Сажусь на любимый высокий стул лицом ко входной двери и жду носильщиков.

Понимаю, что нужно поговорить с Сергеем, объясниться с ним, но как же мне хочется струсить и покинуть эту квартиру вместе с моим багажом. Нужно быть невероятно сильным человеком, чтобы отречься от своего счастья, чтобы попробовать на вкус амброзию и больше никогда не прикасаться к ней губами, чтобы оставить лучшую часть себя другому человеку, не важно, что он сделает с нею – будет ли хранить или выбросит от обиды в мусорное ведро.

Я поняла, что с того самого момента, как родилась Женечка, мое сердце начало биться в ее груди, рядом с ее маленьким сердечком. Потому так остро я чувствую все ее переживания, потому мне в тысячу раз больнее, чем ей, когда она поранится или расстроится.

Но оказывается, душа моя тоже не принадлежит мне больше. Когда я влюбилась, когда меня сразили бирюзовые глаза, она затрепетала, как живая, и потянулась к любимому мужчине, прильнула к нему, словно кошка. Она пела, когда он любил меня, она торжествовала, когда он отказался от других ради меня, она дышала негой, когда он просто был рядом.

И когда я уйду, она останется вместе с ним. Хочет он того или нет, но две половины одного целого так или иначе будут вместе. А от меня останется лишь пустая оболочка.

Дверь отворилась, но вошли не носильщики.

Он широко улыбнулся, заметив меня, и раскинул руки, ожидая, что я подбегу, как часто бывало, когда я ждала его с работы. Я подошла медленно, свинцовые ноги едва передвигались. Обняла его и уткнулась лицом в грудь.

Что произошло, солнышко? Я испугался, когда наш консьерж сказал мне, что у вас случилось что-то ужасное. Он решил, что ты выехала. Я ничего не понял. Кто-то сбежал…

Я отстраняюсь, чтобы сказать самые страшные слова в своей жизни. Но не знаю, с чего начать. Я трусиха.

Смотрю на него, его улыбка тускнеет и гаснет совсем. И тут он замечает чемоданы у двери.

Я никогда не видела умирающего человека. Мне всегда казалось, что самое страшное в этом процессе – это видеть его глаза. Как вдруг, будто вспышка, приходит понимание неизбежного, как отчаяние сменяется страхом, а потом смирением, и, в конце концов, они гаснут, становятся холодными, безжизненными, как мертвые высохшие озера.

Сейчас я вижу нечто подобное. В глазах Сергея появляется догадка, перерастает в уверенность, и эта уверенность начинает убивать нашу любовь.

Вспыхивает и сгорает дотла надежда на совместную жизнь, корчится, исчезая, доверие, снопом искры взрывается страсть, разлетаясь серым пеплом в его бывших, когда-то яркими, глазах.

И последней уходит любовь. Она забирает внутренний свет, неуемную энергию, всегда плещущуюся в нем через край, спрятанную смешинку, открывшуюся мне совсем недавно, и необычайную глубину его взгляда в те моменты, когда он смотрел на меня.

Отворачиваюсь. Не хочу знать, что придет на замену. Не смогу этого вынести.

Ты уходишь, – он не спрашивает. Только констатирует факт. От его голоса замерзает воздух вокруг. Мне холодно, как же мне холодно.

Да.

Ты уходишь из-за дочери.

Да, - я шепчу.

Ты сделала свой выбор.

Он проходит мимо меня. Он знает, что я не изменю решения. Я не уверена, что он понимает, что мне тоже тяжело, что я тоже умираю вместе с ним. Но в его тоне нет ни капли жалости, он не намерен умолять или просить подумать еще раз. Он горд.

Подходит к окну, засунув руки в карманы брюк. Плечи широко расправлены, но мне кажется, они сейчас тверже камня. Он не хочет смотреть на меня.

Я не хотела, чтобы так кончилось, Сережа. Я попыталась, я тоже хотела жить с тобой, жить вместе, родить тебе ребенка …

Молчи! – он грубо прерывает меня. – Ради Бога, замолкни!

Прости. Наверное, тебе сейчас все-равно, что я скажу, но помни – никого я не любила так сильно, как тебя. И не полюблю.

Ты уже любишь, Ира. И эта любовь оказалась сильнее. Уходи.

Смотрю на него в последний раз. Знаю, что больше не увижу. Тяну к нему руку. Прикоснуться бы напоследок, почувствовать его своей кожей… Но он неприступен. Он уже далеко от меня. Мне никогда больше не дотянуться. Моя ладонь бессильно падает.

Мир не мал, ни огромен, он не жесток и не ласков. Ему наплевать, просто наплевать на всех нас.

Солнце просвечивает сквозь листву, играет тенями и бликами на моем лице, пытается заглянуть в глаза. Но что можно увидеть в глазах слепого? Разве только свое отражение.

Я иду по парку. Как я здесь оказалась – не знаю. Не помню, как вышла из квартиры, не понимаю, который сейчас час и где моя сумочка. Иду, не разбирая дороги, но не потому, что глаза застилают слезы. Иногда горе невозможно облегчить слезами, невозможно выразить словами или ослабить плачем. Оно так велико, что не может выйти наружу.

Мое горе – единственное, что живо в моем пустом теле. Оно выжгло мне глаза, оно иссушило внутренности, оно все еще заставляет меня двигаться. Зачем?

Птицы оглушительно трещат на ветках, прячась от лучей, играя друг с другом, перелетая стайками с одного дерева на другое. Но, завидев меня, они разом смолкают.

Когда-то, кажется, вечность назад, мне казалось, что птицы прислушивались к моему счастью. Как же я ошибалась. Они чувствовали надвигающуюся беду. И сейчас они боятся петь, потому что ни одна птица не захочет, чтобы ее песня стала похоронной.

Они молча провожают меня взглядом, слушая, как звучит горе. Это кричащая пустота, это безмолвное отчаяние, такое громкое, что его не перепеть даже самым отменным и искусным певцам.

Любой звук, брошенный в пространство, распадется на осколки и рассеется, словно его и не было.

Мне не страшно в этой тишине. Просто сейчас я как никогда чувствую свое одиночество.

На самом деле, я не ощущала раньше, что это такое. Я томилась, страдала, но не понимала, что значит оказаться совсем одной. Это можно почувствовать только тогда, когда у тебя отнимут самое желанное, то, без чего невозможно дышать, лишат возможности выбора.

Мать всегда займет позицию своего ребенка, не задумываясь, шагнет на его сторону. Такова сила инстинкта, так заложено у нее природой. Она будет любить его, красивого или нет, глупого или умного, послушного или взбалмошного. Она будет защищать его ценой собственной жизни. Она отдаст все за его счастье. Это не выбор. Это просто действие, которому невозможно противиться.

Любовь к мужчине – иное. Это желание обладать им и подчиняться ему, давать и брать, соединиться с ним и стать частью друг друга. Потребность в близости, в нежности, в доверии. Это исходит из сокровенных глубин подсознания и души. Желание личное, основанное только на субъективном ощущении, непреодолимой потребности, рожденной в мыслях и чувствах. Это выбор женщины. Потому что она решает, любить его или нет, она вручает ему всю себя, сама кладет свою судьбу ему в руки, надеясь, что он будет бережно обращаться с ней.

Я не виню Сергея в том, что у нас не получилось ничего построить, но я так хочу, чтобы и он не винил меня. Хотя я нанесла ему сокрушительный удар. Я знаю, чувствую. И сделала я это тогда, когда он максимально мне открылся.

Одиночество – это утрата. Такая, после которой больше нечего терять.

Все кружится, мир вокруг зыбкий и неустойчивый.

Я уходила под обжигающее, ледяное молчание. И так же, не решаясь произнести вслух, молча кричала ему, чтобы оглянулся мне вслед, чтобы сказал хоть что-нибудь, чтобы дал в последний раз взглянуть ему в лицо, запомнить сине-зеленые глаза, чудесные, неповторимые, любимые. Но он так и остался стоять, глядя в окно, такой близкий еще мгновения назад и такой далекий теперь.

Что же сейчас никто не скажет мне, что жизнь продолжается, даже ветер не напоет о чем-то вечном и неизменном. Тишина, давящая, невыносимая.

Отупение проходит. Я начинаю чувствовать, как дрожат похолодевшие руки, как я спотыкаюсь о неровную брусчатку. Что-то давит на грудь. Оттягиваю узкий ворот блузки.

Я не знаю, как люди ходят по земле, когда у них отнимают что-то важное, ценное, как они могут дышать, если нет желания, чтобы сердце билось. Как они выносят смену времен года, как терпят неумолимый ход времени, которое попытается стереть из памяти даже воспоминания о том, что у них было когда-то?

С каждым шагом я все больше удаляюсь от недолгих мгновений ослепительного счастья.

Прости меня, прости, если когда-нибудь сможешь, если вспомнишь меня.

Небо яркое, уже не такое светлое, как днем, потемневшее от приближающихся сумерек. Не смогу больше смотреть на его цвет у горизонта, там, где оно еще на полтона темнее, где становится бирюзовым.

Кружится? Танцует? Падает.

Земля уходит из-под ног. Я не ощущаю боли, когда бьюсь головой о мощеную дорожку.

Не могу перестать смотреть на кусочек неба, как бабочка не может устоять перед манящим зовом огня. Наконец, оно расплывается. Блаженная слепота, блаженное беспамятство.

Глава 24

Я очнулась в больнице. Так как у меня не было при себе ни сумочки, ни телефона, ни документов, когда я открыла глаза, поняла, что нахожусь в палате, в абсолютном одиночестве. Это не испугало меня, я просто снова закрыла глаза и попыталась отключиться. Не было ни желаний, ни эмоций. Ничего. Абсолютная пустота. Словно из дома, в котором прожила много лет, вынесли все – мебель, технику, цветочные горшки, полки с вазочками и статуэтками, даже забытую на подоконнике книгу. От стен отдавалось бы гулкое эхо, если бы я решилась заговорить. Но именно поэтому я и молчала. Я не хотела слышать страшный звук пустоты, разлетающийся в пустых комнатах, глухо затихающий где-то в дальнем углу. Я хотела тишины и забвения.

Назойливая медсестра не позволила мне забыться, пока не выяснила, кто я, кому следует сообщить о том, что я попала в больницу.

Уже через сорок минут у моей постели сидел Влад. Дочку он завез к своей маме, моим родителям ничего говорить не стал.

Сказал, что испугался, когда привезли мои вещи, в том числе и сумочку, а меня все не было.

Доктор – моложавый мужчина лет сорока с седыми висками – сказал, что у меня случился гипертонический криз, что это могло привести к инсульту, почти привело, хорошо, что мне вызвали скорую, и медики вкололи мне что-то от давления. Заметил, что жара часто так действует, но, в основном, с подобными жалобами за помощью обращаются люди постарше.

Ничего, полежите у нас пару дней, капельницы вам покапаем, выйдете, как новая копейка.

Инсульт?

Не удивляйтесь, сейчас и у молодых это случается. Скажите, вы принимаете какие-нибудь препараты?

Противозачаточные таблетки.

Отказывайтесь. По новым исследованиям есть риск ишемического инсульта. Тем более, если вы нервничали, были какие-то сильные физические нагрузки. Так что забываем о таблетках.

Хорошо.

Сколько ей здесь нужно будет лежать?

Три дня, а там посмотрим. Можно будет лечиться и амбулаторно.

Чтобы не пугать Женю, о моем состоянии ей ничего не сказали. Она просто провела у бабушки три дня, а потом я вернулась домой.

Наша старая квартира казалась мне чужой. Я лежала на диване, рассматривая фотографии на стене, казавшиеся отзвуками из какой-то другой жизни, смотрела на шторы кремового цвета, которые я когда-то хотела заменить. Сейчас мне просто не было до них никакого дела.

Мы не разговаривали с Владом на щекотливые темы. Не обсуждали мою измену, не говорили о будущем, просто жили, как могли, стараясь не задеть друг друга неуместным вопросом. Но между нами пролегла трещина, и теперь это видели оба.

И однажды, осторожно передвигаясь по квартире, я поняла, что не хочу жить с человеком, с которым мне комфортно только молчать. Я думала о том, что могу готовить ему еду, стирать его одежду, но все это я бы делала точно так же и для дальнего родственника, вынужденного жить с нами. Я не хотела видеть его лицо, глаза, цепляющие мой взгляд с какой-то тихой надеждой, с жаждой ответа. Меня это раздражало. Я хотела швырнуть об стенку любимую декоративную фарфоровую тарелку, которую он подарил мне на юбилей нашей свадьбы. Если у меня не поворачивались губы сказать ему о своих чувствах еще раз, то я хотя бы разломала бы все, что свидетельствовало о его непонятной, неприятной любви.

Женя опять стала тихой, незаметной. Это состояние пришло на смену бурной, почти нервной радости практически через неделю после нашего возвращения. Если раньше она была несчастной, а поэтому замкнутой, то теперь я не могла понять причину перемен в ней. Возможно, моя девочка повзрослела? Испытания делают нас старше. Я не хотела, чтобы это случилось так рано. Я не знала, как реабилитироваться в ее глазах. Но самое страшное было то, что она-то меня ни в чем и не обвиняла.

Сделать видимость влюбленности во Влада для нее, самого чуткого наблюдателя, я бы никогда не смогла. Пусть меня назовут жестокой, пусть скажут, что я должна была постараться, но я слишком много раз обманывала, не договаривая, не показывая то, что на самом деле думала и чувствовала. А теперь это претило мне, вызывало отвращение.

Я снова была на ногах, пошла на работу, забирала Женю из садика, принимала у нас родителей, пытавшихся скрыть беспокойство под наигранной веселостью. Я готовила пироги по воскресеньям, поливала увянувшие цветы, вытирала пыль с фотографий на стене, делала все, что обычно, но действовала, как робот, а не как живой человек.

По вечерам, лежа в своей постели, я разминала онемевшие руки, которые кололи иголочками. И всеми силами пыталась не думать о нем. О запахе его дыхания, густых волосах, которые я любила пропускать через пальцы, о его близости, дарившей мне покой, тепло, счастье. И, обняв себя руками, я пыталась представить, что лежу в его объятиях.

Мы спали с Владом в разных комнатах. Он не пытался заявить о своих правах супруга вновь. И я вздыхала с облегчением. Но каждого вечера я боялась, как огня. И всегда ложилась спать рано, сразу после того, как уложу в постель Женю. Закутавшись в одеяло до глаз, я опасалась, что он однажды попытается раскутать мой кокон. И у меня были причины так думать.

Влад изменился. Спешил с работы домой, пытался взять на себя часть моих обязанностей, я впервые за несколько лет увидела его с половой тряпкой в руках. Но сейчас все это уже было неважно. Он хотел восстановить семью, а я понимала, что восстанавливать нечего. И даже не пыталась ему помочь. Но и не сказала, что все напрасно.

Не знаю, что со мной было. Словно вся заледенела. Уколись я иголкой, обожгись о сковороду – ничего не вызывало реакцию. Казалось, даже боль стала безразлична моему телу.

Прошло еще две недели. Наша семья напоминала кукольный театр, где каждый играл свою роль, но никто не был счастлив.

Однажды, перебирая свои вещи, я наткнулась на засохшую оливковую веточку, сорванную когда-то в саду на Крите, выросшую под жарким солнцем на засушливой, бурой земле, зацелованную соленым ветром. Запах еще улавливался, тонкий, немного терпкий. Я сжала ее в пальцах, провела по щекам, по губам. Мне показалось, что я слышу звук прибоя, что свежий бриз приносит отзвуки мужского смеха и тихих женских вздохов.

Я беззвучно плакала в ванной до тех пор, пока меня не застала Женя. Она молча села, обняла меня, и мы просидели так, пока мои слезы не высохли. Впервые не я утешала моего ребенка, а она меня.

Этот день начался также, как и обычно. Я на работе, просматриваю утренние газеты и сайты новостей. Это входит в мои обязанности. Составляю обзор прессы и несу Людмиле Владимировне. Если городские новости каким-то образом касаются ее управления, она должна отчитаться перед мэром.

Невыполнение социальных обязательств, задержка выплат льготным категориям населения, вечные ссоры с транспортниками из-за бесплатных перевозок. Однообразно, неинтересно.

Печатных СМИ становится все меньше, они уступают лидерство интернет-изданиям. Но именно в газеты обращаются старички за помощью и с требованием справедливости.

И я люблю листать шуршащие страницы. Запах свежей типографской краски и бумаги всегда наталкивает меня на мысль о том, почему еще новости принято называть свежими.

Отложив небольшую стопку в сторону, я берусь за клавиатуру. Городские сайты не изобилуют по-настоящему интересной, важной информацией. В основном, перечисление коммунальных проблем, спорных земельных вопросов и статистика ДТП, убийств и краж. Из новостей культуры выставки местных художников, редко – знаменитостей, отчетные концерты детских домов творчества и всяких кружков. Делаю пометки в блокноте с кратким изложением проблем, клацая мышкой по заголовкам, практически заканчиваю и уже решаю закрыть очередной сайт, как вдруг мой взгляд падает на колонку светских сплетен. Обычно я не захожу туда – слухи о местных знаменитостях меня не интересуют и не касаются работы. Но в этот раз меня привлекает фотография красивой темноволосой девушки, стоящей под руку с улыбающимся мужчиной. Я клацаю на заголовок и резко склоняюсь к монитору.

«У компании «ИнтерАктив» вскоре может смениться руководитель». На снимке Вронский смотрит куда-то в сторону, а Настя – прямо на него. Я помню ее наряд – шикарное темное платье, подчеркивающее молодые формы. Она была в нем в тот самый вечер, когда я познакомилась с Вронским.

«Анастасия Хомутова, один из менеджеров компании «ИнтерАктив», а так же единственная дочь ее владельца и основателя Валентина Петровича Хомутова, на светской вечеринке намекнула, что, возможно, скоро перестанет быть одной из самых завидных невест города и наденет на свой безымянные палец золотое кольцо. Ее жених, креативный директор компании отца, успешный молодой человек, по определению самого господина Хомутова, будет его достойной сменой. Настя не назвала конкретной даты, однако намекнула, что встречается с Сергеем Вронским уже довольно давно. А потому затягивать со свадьбой они не будут. Что ж, можно только пожелать…»

Строчки поплыли перед глазами. Голова стала тяжелой, грудь сдавило, дышать стало невозможно.

Я вскакиваю со своего места и несусь в туалет. Дрожащими руками поворачиваю кран, набираю в ладони холодную воду и выплескиваю на лицо. Косметика течет, под глазами образуются темные круги. Я снова обдаю лицо, пытаясь справиться с трудным, частым дыханием, с головокружением, с бешенным пульсом, гудящим в ушах.

Он женится. Он решил оборвать все одним махом. Теперь я знаю, что он сделал с моей душой, которую я оставила ему, уходя. Он выбросил ее в мусорное ведро. Как и воспоминания о глупой женщине, опрометчиво в него влюбившейся.

Отираю шею холодными руками. Что ж, я сама его бросила. Мне не в чем обвинить его. Я вернулась к мужу. Отчего бы и ему не устроить свою жизнь? Тем более, стать главой компании.

Минут сорок торчу в туалете, пытаясь смыть остатки косметики и не допустить повторной госпитализации. Меня трясет так, что я серьезно думаю о том, чтобы позвонить в скорую. Но потом впиваюсь ногтями в свой живот, стараясь сделать как можно больнее. Красные капли выступают на коже, но боль отрезвляет. Я думаю о Жене, думаю о своем главном сокровище, о том, чтобы быть сильной ради нее, чтобы побороть все свои недуги. Постепенно дыхание приходит в норму. Лицо бледное, но уже не мертвенно-голубое. Вытираю кровь салфеткой. Потом открываю дверь и иду по коридору в свой кабинет.

Серые стены, холодный свет люминесцентных ламп, одинаковые деревянные двери. Это последние годы моей жизни? И будущие?

Захожу в свой кабинет, замечаю, как потрепано мое кресло, как оббит по углам мой стол. Пока в голове еще не прояснилось после приступа, гляжу на свою повседневную жизнь глазами незнакомки.

Здесь нет ничего, что дает удовлетворение: ни радости от работы, ни денег, ни перспективы. Нет ни одной счастливой семейной фотографии на столе, даже живых цветов нет. Будто я вовсе здесь не работаю. Ничто не говорит о моем присутствии, кроме сумочки в углу.

В окне видна дорога и стоянка. И лишь неясный, размытый силуэт мужчины возле красивого автомобиля - непрошенное воспоминание -возрождает в душе движение, эмоциональный проблеск.

Это не мое место.

Все будто обрубило одним махом.

Я больше не хочу заниматься тем, что не находит отклик в сердце, я больше не хочу видеть места, которые напоминают мне о том, о ком я не хочу вспоминать.

Жизнь встряхнула меня, она не надавала пощечин, она била ногами. Но от этой боли в голове у меня прояснилось. Я увидела свое прошлое, мои похожие один на другой дни, и ужаснулась.

Работа не для души и не ради прибыли, муж, которого не люблю, но почему-то живу с ним. Все будто специально подобрано так, чтобы не иметь возможности развиваться, меняться, приходить к чему-то новому. И я сама в этом виновата. Слишком снизила планку, боялась что-то потерять, желала зафиксировать момент, который хотя бы как-то держит в рамках, на плаву.

Я поставила галочку напротив каждого пункта в своей анкете. «Работа» - есть, «семья» - есть, «дети»- есть. Как в школе, когда каждый пытался составить свой жизненный план, четко зафиксировать предпочтения, достижения, даже мечты, и потом выставлял это другим напоказ.

Все, что положено, у меня, оказывается, есть. Я, как большинство, статистически считаюсь вполне счастливой женщиной. Даже интрижку успела завести. Но за всеми формальностями, которых я так жаждала, за этими достижениями, которые мне казались обязательными, я так и не успела пожить. Свидетельство стабильности еще на означают, что жизнь такая, какой тебе хотелось ее видеть. Очередной самообман, за которым прячутся миллионы. Мы настолько трусливы, что не просто делаем видимость счастья, но и не смотрим самим себе в душу. Потому что нам страшно понять, что все, чего мы достигли, на самом деле нисколько не соответствует нашим мечтам.

У меня в голове нет плана. Пока нет. Но одно я знаю – здесь больше работать не буду.

И еще - разведусь с Владом.

Мы не явились после испытательного срока в РАГС для подтверждения развода, но ничего, это можно повторить.

А потом … Я не знаю, что потом. Но мне нужна будет хорошая работа.

Еду за Женей. Сегодня отвезу ее к моим родителям. А когда буду забирать, поговорю и с ними.

Дочка ждет меня уже одетая, она очень сосредоточеная.

Что случилось, солнышко?

Ты знаешь, мама. Я подумала.

О чем?

Я беру ее за руку, и мы прощаемся с воспитателем. Выходим на улицу. Жара уже спала, солнце клонится к горизонту, прячась в листве. Наконец-то настоящий август.

Я подумала, мама, что ты можешь вернуться к Сергею, если хочешь.

Я останавливаюсь, как вкопанная. Смотрю на Женю, встречаю совершенно серьезный взгляд.

Зачем мне это делать?

Ты плачешь.

Я иногда плачу, как и все люди.

Но ты плачешь потому, что не хочешь быть с папой.

Почему ты так решила?

Ты больше не смеешься. С тех пор, как мы вернулись, ты не разговариваешь с ним совсем или очень мало. И никогда не смотришь на него.

Женя, солнышко, я не смогу больше вернуться к Сергею.

Почему, мамочка?

Потому что я сделала ему очень-очень больно. И он не простит этого мне.

Значит, ты будешь продолжать плакать?

Нет. Женя, я хочу сделать кое-что.

Что?

Я хочу, чтобы мы с тобой жили отдельно от папы. Нам больше нельзя быть вместе. Мы только делаем друг другу больно. А если мы станем жить отдельно, будет легче. Мы обязательно будем видеться, он будет забирать тебя на выходные или праздники, мы станем счастливее.

Я не знаю, - Женя смотрит а меня решительно и совсем по-взрослому. – Но если ты не будешь больше плакать, мы уедем от папы.

Мое ты солнышко.

Я наклоняюсь к ней и обнимаю. Быть матерью – сложно. Я делала ошибки и, наверное, сделаю еще не раз. Но как же легко их прощают нам дети. Это и наша радость, и вечный укор.

Нам нужно поговорить, Влад.

Давай поговорим.

Он устраивается в кресле, я присаживаюсь на диван. Челюсти больше не сводит от волнения, я четко формулирую свои мысли, потому что я больше не сомневаюсь.

Я хочу развода.

Ира, мы же только что начали все налаживать. Что за истерика?

Это не истерика, это обдуманное решение.

Я больше не хочу видеть тебя на больничной койке, я больше не хочу получать от Жени телефонные звонки, когда она рыдает в трубку.

Надеюсь, что ничего этого больше не повторится. Я хочу развода.

Очередные глупости, - он встает и начинает мерить комнату шагами.

Я поговорила с Женей. Она все понимает. Ей тяжело, но она готова к переменам на этот раз.

Не знаю, к чему все эти поступки, если мы уже определились – всем нам лучше в семье. Или ты опять переезжаешь к своему любовнику?

Не начинай злиться. Я хочу уйти от тебя, но жить мы с ней будем вдвоем.

Значит, любовь прошла?

Я оставила это едкое замечание без ответа.

Поедем заново подадим заявление.

Совсем с ума сошла?! Думаешь, я буду терпеть эти качели?

Я думаю, что нам нужно попытаться жить отдельно. Нам будет так легче. Неужели ты не видишь, что сейчас происходит?

Мы начинаем налаживать нашу жизнь! Я изменился, как ты и хотела. Я помогаю, больше времени провожу с вами, несмотря на то, что на работе полный завал.

Ты несчастлив, как и я, как и Женя. И это уже не исправить.

Ты просто не хочешь постараться. Ты могла бы сделать меня очень счастливым, как раньше.

Влад, несчастный человек не может сделать счастливым другого.

Мой муж смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Он тоже изменился. Переживания истончили черты его лица, сделали их более нервными и подвижными. Выражение глаз утратило безмятежность и веселость, стало более проницательным, настороженным. Все мы изменились.

Я не хочу, чтобы так все закончилось, Ира.

Неужели ты и сам не понимаешь, что иначе нам не пройти через это. Влад, я виновата перед тобой, если хочешь, я буду молить о прощении на коленях, но я знаю, что для тебя это неважно сейчас.

Я просто хотел, чтобы у нас все было ровно и гладко, так, как было всегда.

Нет, Влад. Это тебе так казалось. Я была буферной зоной, которая сдерживала любые колебания, будь их причиной ты или я. Неужели тебе хотя бы однажды не стало неудобно во время нашего затяжного молчания? Или ты всегда чувствовал, что я открыта, счастлива? Что нет недомолвок?

Нет, не чувствовал.

Так что же ты молчал?

А что мне нужно было спросить?

Ира, ты счастлива? Ира, может быть, нашим отношениям чего- то не хватает?

Это прозвучало бы так, будто я чем-то недоволен.

Почему это?

Да потому что такие разговоры заводят как раз те, кому чего-то не хватает. Это ты должна была начать.

Ты прав. Даже не так. Я не должна была все это начинать. Мне не следовало выходить за тебя.

Молчи. Не говори этого.

Я не была уверена, Влад. А такие шаги не стоит делать, если боишься, что оступишься и полетишь в бездну.

Я был счастлив все эти годы. У нас родилась Женя.

После ее рождения все вдруг изменилось. Я стала уставать, мы больше ссорились из-за каких-то мелочей, которые в итоге, словно ком, превратились в ледяную глыбу между нами.

Это всего лишь усталость, ты была вымотана, вот и все.

Нас отдаляли друг от друга те вещи, которые обычно делают семью крепче. Я не знаю, как ты этого не заметил.

Ира, у всех страсть проходит, остаются ровные, крепкие чувства.

Прости, но я не могу сказать этого о себе. Давай разведемся.

Ты … ты меня торопишь…

Куда уж дальше тянуть.

Мне нужно время.

Хорошо. Но знай – так или иначе, я разведусь с тобой. Лучше было бы, чтобы обошлось без суда.

Мне нужно поговорить с Женей.

Хочешь – поезжай за ней, но она сейчас у моих, скорее всего, готовится спать.

Тогда завтра … или послезавтра.

Послезавтра суббота.

Возьму ее с собой на работу, мне нужно будет подписать кое-какие документы и сделать пару звонков. А потом пойдем с ней погуляем.

Может быть, заберешь ее после работы?

Ей будет интересно. Это же не производство.

Все-равно…

Ира. Это обычный офис. Она посидит за компьютером, посмотрит на рыбок в приемной и прокатится на кресле по коридору.

Ладно.

Я не хочу, чтобы Женя ехала в их офис. Я боюсь того, что может произойти, если она встретится с Сергеем. Но как объяснить Владу мое нежелание? Остается только надеяться, что эта встреча не состоится.

Женя, хочешь посмотреть на рыбок?

Нет.

Останешься здесь, за компьютером?

Да.

Ну, я не знаю, а если кто-то войдет?

Кто?

Кто-то чужой.

Тогда я лучше с тобой пойду.

Хорошо.

Хотя в выходной офис практически пуст, все же молодежь частенько приходит сюда, чтобы доработать что-то, или просто спасаются от домашней скуки. Им нравится писать программы, создавать софт, что-то выдумывать.

Человек пять или шесть сейчас тусуются этажом ниже, но вполне могут заскочить и ко мне, чтобы показать свою идею или посоветоваться. Неугомонный народ – вместо того, чтобы воспользоваться телефоном, носятся туда-сюда. Или я действительно старею?

Женя, мама говорила с тобой?

О чем?

О том, чтобы нам жить отдельно друг от друга.

Да.

И что ты думаешь?

Мама плачет иногда.

Да?

Я видела. Она спряталась в ванной, но я ее нашла. Она несчастна.

А ты счастлива?

Если она перестанет плакать, если вы с ней не будете больше ругаться, то мне будет лучше.

А мы и не ругаемся.

Но если вы не ругаетесь, то почему не разговариваете друг с другом? Наверное, вы ругаетесь, когда я не слышу. Но если ты не будешь жить с нами, вы перестанете ругаться. Я когда ухожу в садик, то я не ругаюсь с вами. И вы меня не наказываете. Вас там нет.

Значит, ты хочешь, чтобы я ушел?

Нет. Но …

Ладно, я все понял, зайка. Но даже если я от вас перееду, я буду очень часто тебя навещать. Буду дарить игрушки, забирать тебя на выходные, и ты сможешь в любой момент позвонить мне, чтобы рассказать обо всем, о чем захочешь.

Хорошо, папа.

Мы заходим в приемную. Секретарь плечом держит трубку, одной рукой что-то клацает на клавиатуре, второй принимает факс.

Мне нужно поставить печать, Инночка. Шефа нет?

Нет. И мне кажется, что в ближайшем будущем и не предвидится. Поэтому меня срочно вызвали.

Почему?

По-моему, у него что-то произошло с Валентином Петровичем, - произносит она, прикрыв трубку рукой. - Какой-то конфликт.

Женя, наблюдавшая до этого за рыбками в огромном аквариуме, поворачивается и подходит ко мне.

Привет, - она очень воспитанная девочка, не тушуется даже перед незнакомыми людьми.

Здравствуй, Женя.

Как Максим?

Хорошо.

Я начинаю удивленно поглядывать на этих двоих. До этого я никогда не брал дочку на работу. Думал, что она станет мне мешать. Поэтому она с Инной не могла встречаться раньше.

А кто такой Максим?

Мой сын, - Инна улыбается, кладет, наконец, трубку, и внимательно смотрит на меня. Ее улыбка вдруг медленно гаснет. Она переводит растерянный взгляд на Женю, словно ее посетило некое озарение.

Он вместе с Женей ходит в садик?

Нет.

Инна замолкает, и мне почему-то кажется, что из нее сейчас и слова не вытянешь. Только глаза круглые, какие-то испуганные.

Поставь мне печать. Договор отправлю сам, все-равно еще с заказчиком переговорить нужно.

Она только кивает в ответ, достает печать, быстро шлепает на нужных страницах и хватается за зазвонивший телефон, как за спасательный круг.

Ничего не понимаю. Возвращаемся ко мне в кабинет. Женя идет рядом и, как ни в чем не бывало, держит меня за руку с таким отстраненным видом, будто она экстрасенс и знает все и обо всех.

- Женя, ты знаешь Инну?

Да.

Откуда?

Она однажды сидела со мной, когда маме нужно было работать, а я еще не могла пойти в садик.

Да?

Да. Она еще привела с собой Максима, чтобы мне не было скучно. Мы ходили в кафе, долго прыгали на батуте в игровой комнате. Было здорово.

Но откуда она там взялась?

Сергей ей позвонил.

Сергей?

Ну да. Он приходил к нам по вечерам. Они долго сидели с мамой, когда я уже спала.

Я остановился. Долго сидел с Ирой? Какого?..

Это было похоже на сокрушительный удар. Все тело словно расщепилось на атомы, разлетелось, вновь собралось в единое целое где-то на другом конце галактики.

Ира спала с Вронским. Вот к кому она ушла. Вот с кем изменяла мне.

Дышать становилось тяжело, я оттянул галстук.

А он все это время ходил рядом, смотрел на меня, как на придурка, и втайне посмеивался. В глазах помутилось.

Я забыл о документах, о том, зачем я вообще сюда приехал. Схватив со стола кожаную сумку, я мчусь к выходу.

Папа, ты куда?

О Господи, Женя.

Закрываю глаза. Я чуть не забыл о дочери.

Мы едем домой.

Ты уже закончил?

Да.

А погулять? Ты обещал, что мы сможем немного погулять.

Позже.

Она не спорит, хотя я не знаю, что бы я сделал, если бы она начала хныкать. Во мне плещется злость, нет, ярость.

Я веду машину, как сумасшедший. Женя пристегнута на заднем сидении. Заставляю себя не жать на педаль газа и немного сбросить скорость.

Как она могла? Неужели не понимает, что выставила меня идиотом? Спала с моим боссом, как последняя потаскуха. Ради денег? Или хотела меня унизить? Жила с ним? Любила его?

Когда мы выходим из машины у подъезда, я машинально оглядываюсь вокруг.

На детской площадке полно ребятни. Мамаши о чем-то мирно беседуют, пока их отпрыски штурмуют горки, качели, перекладины.

Там Алина. Пап, можно я пойду к ней?

Алина – девочка из нашего подъезда. Взглядом отыскиваю ее маму – полную хохотушку, которую я всегда считал недалекой, но доброй женщиной.

Таня, здравствуйте. Не присмотрите пока за Женей?

Хорошо, - она мило улыбается дочери.

Я буквально на пятнадцать минут, потом мы с ней уедем. Не хочу заводить домой.

Конечно, Влад. Без проблем.

Я поднимаюсь в квартиру, сжимая кулаки до тех пор, пока не чувствую, что кровь в них застывает.

Открываю дверь своим ключом. Ира пылесосит. Поворачивает спокойное лицо ко мне и громко спрашивает, где Женя.

Как ты могла?

Что?

Как ты могла? С ним! И ничего мне не сказала.

Что? Ничего не слышу, - она выключает пылесос.

Я подхожу к ней и бью по лицу изо всей силы. Она отлетает к стене и медленно соскальзывает вниз. Держится за щеку, глазища огромные, но я не вижу в них страха, непонимания, гнева. Она знает, почему я ее ударил.

Сука! За что? Ты что, не могла тр*хаться с кем-то другим? Тебе нужно было унизить меня, раздвинув ноги перед моим боссом? Тебе мало было сделать мне больно своей изменой, ты решила еще и карьеру мне уничтожить, потаскуха?

Она медленно начинает растягивать дрожащие губы. Потом заливается нервным смехом, сквозь него пытаясь говорить.

Карьеру? Т-так вот, что тебя ударило б-больнее всего? Карьера…

Ты знала о последствиях. Ну почему именно он?! Других охотников не было?

Любила я его! Вот почему! И когда тр*халась с ним, не о твоей карьере думала!

Я знаю, о чем ты думала.

Ни хрена ты не знаешь.

Она поднимается и убирает руку от лица. Скула на глазах распухает, краснеет.

Никогда не бил жену, да и вообще ни одну женщину. Но сейчас, глядя на нее, не сожалею о своем поступке. Во мне бурлят самые низкие, самые отвратительные чувства. И это она их вызвала, вытянула на поверхность, как вонючий ил со дна чистого озера.

Ну почему она не плачет? Не молит о прощении, униженно ползая на коленях? Почему она снова берется за пылесос, держа одной рукой лед в полотенце у скулы?

Вылетаю из квартиры. Холодными пальцами прикрываю глаза. Все кончено. Да, все кончено. И моя семейная жизнь, и моя карьера. Ее предательство действительно делает невозможными наши дальнейшие отношения.

Еще немного стою, прислонившись к холодной облупленной стене. Мысли вертятся, но ни одну я не могу поймать.

На смену злости приходит опустошенность и усталость.

В понедельник подам заявление об уходе. Моя гордость растоптана. Она уничтожена. Все, что у меня было, разлетелось пеплом.

Едва шевеля ногами, выхожу из подъезда. Сейчас мы с Женей поедем в «Фунтуру». И я буду надеяться, что она не заметит моего состояния.

Глава 25

Я не знаю, откуда у меня взялись силы. Как я отработала две недели с разбитой, опухшей скулой, как выдержала косые взгляды и перешептывания за спиной?

Наверное, осознание того, что произошло, вытеснило мои переживания по поводу сплетен. Я не думала о гордости, о своей репутации, а том, что говорят обо мне мои коллеги.

Каждую минуту каждого дня я думала лишь о трех людях: о Жене, о Владе и о Сергее.

С дочкой легче всего. С исчезновением из ее жизни другого мужчины она стала более легкой, открытой. Немало этому способствовал тот факт, что мы жили так, как прежде, во всяком случае, на той же самой жилплощади. Она пока не знала, что это очень скоро изменится, но я чувствовала нутром – она внутренне готова к таким переменам и, даже несмотря на ее щедрое предложение вернуться к Сергею, она счастлива, что я этого не сделала. Она невзлюбила его, она бы заставляла себя терпеть его присутствие. А если мы останемся с ней вдвоем, она не будет страдать.

С Владом все было гораздо сложнее. После того, как он привез Женю домой в тот злополучный день, он быстро собрал свои вещи и опять уехал к матери. Я пыталась сказать ему, что вовсе не планировала влюбляться в его босса, что до конца жизни вина будет жечь меня, что корю себя за слабую волю, невозможность противиться своим желаниям, но он только стряхнул мою руку со своего плеча и бросил такой взгляд, что я поняла – я никогда не заслужу прощения, потому что его рана слишком глубока.

О Вронском я боялась что-то узнавать. Да и не у кого мне было спросить. Я могла бы позвонить ему на работу, но каждый раз, когда моя рука зависала над трубкой телефона, я останавливалась. К чему все это? Поговорить с ним я никогда больше не отважусь, узнавать о его делах не имело смысла – только бередить себе душу, выставлять себя на посмешище. Я должна была забыть его. Но каждый удар моего сердца не отзывался эхом в теле, он летел в пустоту, не слыша в ответ сильный, гулкий звук другого сердца. Это была песнь на двоих, и невзирая на все принятые мною решения, я не могла заставить свой внутренний радар перестать искать его в безликой уличной толпе, в тишине сереющих вечерних аллей, в окнах проезжающих машин. У меня не осталось ни одного совместного снимка, который бы тешил мои глаза, но моя память лелеяла отчетливые образы, как дорогое сокровище. С каждым днем краски на них становились все ярче, линии – четче, воображение дорисовывало то, что не могло удержать время. Я засыпала часами, стараясь прогнать безысходную тоску, навязчивые мысли о телефонном звонке, о звуке его голоса, пусть даже он скажет одно единственное «Алло». И каждый раз, глядя в темноту сквозь прозрачные шторы, я желала ему спокойной ночи.

До сих пор не знаю, откуда у меня взялось терпение, когда выслушивала истерику мамы и ее демонстративный хлопок дверью спальни, куда она убежала после того, как потерпели крах ее попытки меня образумить. Я стояла под дверью сорок минут, пытаясь уговорить ее выйти, умоляя не нервничать, сгорая от желания ощутить себя в ее всепрощающих объятиях. Но она не вышла. Папа поцеловал меня в лоб, когда я уходила.

Обиду, боль, страх, неуверенность, стыд – все эти эмоции я затолкала вглубь себя, в какое-то труднодоступное место, чтобы они не смогли сбить с ног, чтобы я сделала то, что задумала. Потом они еще захлестнут меня, переполняя до краев, но не сейчас.

Большую часть времени я нахожусь дома. Каждый день просматриваю объявления о работе, но ни одно меня не привлекает. Я больше не хочу тратить время впустую, хотя у меня почти нет никаких сбережений.

Я не волнуюсь на этот счет, хотя стоило бы. Я решила продать все свои драгоценности, а этого хватит, чтобы протянуть как-то пару месяцев.

Мы развелись с Владом шестнадцатого августа, ярким солнечным днем, когда город гудел и нервничал, а прохожим не было абсолютно никакого дела до двух раздавленных людей. Выйдя их здания суда, я не почувствовал ни облегчения, ни радости. Только тяжесть на совести и давление в груди. В руках трепетал лист А-4, на котором написано, что мы больше не муж и жена.

Лицо Влада было замкнутым. Я хотела сказать ему, как мне жаль, но не решилась. Слова ничего не значат, а боль сможет вылечить только время. Во всяком случае, я на это надеялась.

Он ушел, не оглядываясь. Я же долго смотрела ему вслед, всем сердцем желая, чтобы он был счастлив. Стояла, пока его фигура не скрылась за поворотом, подгоняемая настойчивыми порывами горячего ветра. Потом положила свидетельство в сумку и медленно пошла в другую сторону.

Теперь мы свободны, но кажется, будто земля ушла из под ног с последними осколками нашего брака. И нет ничего более зыбкого и ужасающего, чем время, наступающее сейчас, время неизвестности, неопределенности и полного крушения надежд.

Меня начинает все чаще посещать мысль, что мне следует уехать из города. Слишком много воспоминаний, слишком часто я вздрагиваю, когда вижу темноволосого мужчину, который разворотом плеч или каким-то движением напоминает мне Сергея. Когда эту случилось в последний раз, возле какого-то бутика в центре, и моя грудь едва не взорвалась, я решила взять свою волю в железный кулак и попытаться не вспоминать о нем сейчас, не думать, что он собирается вести под венец другую женщину, не гадать, какими словами он вспоминает меня и вспоминает ли вообще.

Моя мама почти отказалась от меня, хотя папа говорит, что она переживает и часто плачет. Когда я сообщила, что уволилась и ищу другую работу, он пытался неловко предложить мне деньги, но я не взяла. Вспомнила, как мама тыкала мне в лицо мою финансовую несостоятельность, и решила доказать обратное.

Попросила передать новости ей и еще сказать, что я и Женя очень скучаем. Папа издал странный звук и положил трубку. А через десять минут перезвонил и попросил о встрече, на которую пришел сам. Мы сидели в парке на лавочке, большую часть времени он молчал, но крепко держал меня за руку, пока Женя каталась на качелях. Мне почему-то показалось, что он таким образом просил у меня прощения за то, что не смог примирить нас с мамой, за то, что в том, как она отреагировала на мой поступок, есть и его вина.

Я первая позвонила Владу. Он отвечал односложно, но я была рада, что он взял трубку. Попросила его сходить с Женей на кулинарный праздник в ближайшие выходные. Прочитала объявление в одном кафе, что у них в воскресное утро проводятся развлекательные игры для детей. Они могут лепить из теста разные фигурки, могут попытаться сделать пиццу вместе с поваром или разукрасить торт. Он согласился.

Мы с Женей стали ближе. Я объясняю это многими факторами. Во-первых, после развода ушло напряжение, давившее на всех нас. Вечерами мы с ней вместе сидели на кухне, она помогала готовить ужин, рассказывала, как прошел ее день в садике. Детское сердце может легче переносить горе, если ничего не напоминает о причинах, вызвавших его.

Но иногда мы обе чувствовали перемены, и это было тяжело. Не слышно было привычных звуков работающего телевизора, который любил включать Влад, пока сидел за компьютером. Не клацала клавиатура. Не раздавался жуткий рингтон его мобильного. А место коротких реплик, которыми он обменивался с дочерью, заняли долгие телефонные разговоры.

Я старалась, как могла, чтобы она не чувствовала себя брошенной или одинокой. Постоянно говорила с ней на разные темы, пытаясь понять, насколько тяжело она переживает наш развод.

Возможно, именно потому, что боялась неопределенности, вызванной переменами, дочка стала тянуться ко мне, инстинктивно ища защиты, утешения.

Мы подолгу сидели вечерами на диване. Я обнимала ее и читала вслух сказки Ханса Кристиана Андерсена. Она частенько засыпала под них. Я переносила ее в постель, прижимая к себе тяжелое теплое тельце, укрывала одеялом и потом сидела на коленях у детской кровати, держась за ее теплую, маленькую ручку, легко целуя пальчики. Она спала спокойно и крепко.

Этим утром я отвела ее в садик и решила пройтись, прежде чем снова засяду за объявления о работе.

Августовские дни стали прохладнее и свежее. Чувствовалось дыхание осени, небо прибавило синевы, а листья каштанов уже пожухли и ссохлись от июльской жары.

Я устраиваюсь на лавочке у небольшого фонтана. Брызги достают и до меня, но я не против. Подставляю им шею и лицо, наслаждаясь прохладой на жарком солнце. Прямые лучи все еще обжигают, особенно эти огненные поцелуи ощущаются на фоне контраста от холодного прикосновения капель. По ощущениям это похоже на то, как садится туман. Капли мелкие, практически невесомые.

Моя майка на тоненьких бретельках и джинсовая юбка даже не темнеют от влаги, испаряющейся почти мгновенно.

Рядом в тени каштанов и кленов играют в шахматы старички. Они иногда посмеиваются и подначивают друг друга. Мне почему-то ужасно хочется подойти к ним, завязать разговор, услышать мнение человека, который прожил жизнь и теперь смело смотрел назад, не боясь анализировать свои ошибки. Пусть даже это мнение будет о шахматах и неправильных ходах.

Возможно, мне просто не хватает родителей, их поддержки и совета. Но мама игнорирует меня, а папа – он мужчина. Мы никогда не были настолько близки, кроме того разговора о его прошлой жизни, чтобы находить утешение друг в друге.

Кто-то сделал хитрый маневр забрал коня. Старички загалдели, поздравляя с удачных ходом абсолютно седого сухощавого мужчину неопределенных лет. Мне сложно угадывать возраст людей, которым за шестьдесят.

И тут же компания начала вместе обсуждать, как спасти положение тому, кто проигрывал.

Я достала мобильный и зашла в телефонную книгу. Палец завис над маминым номером. Я не знаю, что ей сказать. Как начать разговор? Мы уже выяснили, что я никчемная дочь, что безответственная мать, ну а про мои качества, как жены, я вообще промолчу.

Я блокирую мобильный и опять смотрю на участников шахматной партии.

Мне всегда нравилось общаться с людьми, но моя предыдущая работа нечасто позволяла мне выступать от собственного лица. В основном, я представляла интересы своей начальницы и не могла принимать судьбоносных решений. А мне хотелось помогать людям, я и сейчас думаю, что единственный след, который человек может оставить после себя – это след в душе другого человека.

Мне вспомнилось предложение Лаврова. Тяжело вздыхаю. Прошло уже больше двух месяцев. Он сказал, что за такой срок должность будет занята. А вдруг, еще не все потеряно? Или появилась какая-то другая вакансия? Может, не столь хорошо оплачиваемая, но все-равно достойная?

Пальцы опять порхают над дисплеем телефона. Пока идет гудок, я начинаю немного волноваться.

Михаил Петрович?

Да.

Здравствуйте. Это Ира Горенко.

А, Ирина. Рад вас слышать. Как ваши дела?

Дела мои такие, что сейчас я в поиске новой работы. Я понимаю, что это несколько самонадеянно с моей стороны, но все же спрошу – вам все еще нужен работник?

Дело в том, что мы взяли девочку …

Простите, я просто решила попытать удачу …

И не прогадали. Потому что эту девочку я полторы недели назад уволил. Глава моего фонда сказала, что от нее не было абсолютно никакой пользы.

Я все еще могу рассчитывать на ту же зарплату и то же место?

Можете, - он усмехается в трубку.

Как … когда мне подъехать и куда?

Вам нужно будет встретиться не только со мной, но и с главой фонда.

Конечно.

Но вам придется приехать к нам. В вашем городе я не буду в ближайшее время.

Да, конечно. Говорите адрес и время.

Меня еще не взяли на работу, но мне почему-то кажется, что место будет моим. Собеседование назначили на завтра. Единственная проблема – я могу не успеть забрать Женю.

Я подумываю звонить Владу. Если он не сможет – что ж, буду привыкать к тому, что мне часто придется искать выход из подобных ситуаций, не рассчитывая на своих близких.

Влад, здравствуй. Ты не смог бы завтра забрать Женю из садика?

Не знаю. У меня полный аврал.

Я очень тебя прошу. Я могу не успеть. А вечером я заеду и заберу ее.

Ира, я действительно не знаю, получится ли. У меня новая должность, новые обязанности…

Поздравляю. Мне показалось, ты говорил что-то о крахе карьеры, - я не смогла не съязвить. Он молчал. Потом вздохнул.

Хорошо. Если что, я с ней вернусь на работу.

Спасибо. Только не забудь по пути взять ей что-то поесть.

Что?

Ну, возьми ей сладкий творожок, сок и булочку.

Хорошо.

Новый скачок в карьере? А как же их отношения с Вронским? Они пришли к соглашению? К перемирию? Или повышение Влада – это своеобразное извинение? И он его принял?!

Нет, не буду думать, просто не хочу. Иначе сойду с сума.

Я встаю с лавочки и быстрым шагом направляюсь домой. Мысли улетучиваются сами собой, я замечаю только тихое шуршание плоских подошв своих сандалий по асфальту, людей, спешащих на работу, работников магазинов и кафе, открывающих двери для первых посетителей.

По пути прохожу через маленький рынок, покупаю десяток домашних яиц и творог. Сделаю сырники для Жени, когда она вернется из садика. В моем кошельке денег осталось совсем немного. Учитывая завтрашнюю поездку, затраты непредвиденно увеличиваются.

Беру килограмм помидоров, лук, морковь, баклажаны, кабачки. Сейчас овощи покупать дешево, поэтому они - основная часть моего меню. Сегодня, например, я сделаю рататуй. Женино питание должно оставаться полноценным, пусть я буду жить на одной манке и морковке. Хотя с детства меня тошнит от манки. Я беру великолепного карпа для дочки - запеку на ужин в духовке.

Мне нужно еще раз пересмотреть свое резюме. Оно должно быть идеальным, хотя похвастать мне нечем. К этому занятию я приступаю с особым энтузиазмом. Надежда поразительно преображает людей. Я тружусь над текстом, взвешивая каждое слово, пока головокружение не заставляет меня оторваться от компьютера и взять морковку.

Во время перерыва я выбираю в шкафу одежду для завтрашнего собеседования. Серая прямая юбка и белая блузка с коротким рукавом подойдут идеально. А еще эта юбка почти не мнется, так что когда я доберусь до офиса, буду довольно свежо выглядеть.

Если меня примут – мы переедем. А на это нужны деньги. Опять затраты.

Сажусь на диван и обхватываю голову руками. Влад не говорил об алиментах, я тоже. И хотя мы заключили договор, в котором фиксировался и этот момент, я не рассчитывала на эти деньги. Не думаю, что он хочет наказать меня, лишив материальной поддержки своего ребенка. Но и звонить ему с вопросом, когда будут алименты, я не стану. Это унизительно.

Достаю из трельяжа маленькую шкатулочку со своими драгоценностями. Их немного. Две пары золотых серег, тонкий браслет-цепочка на руку, кулон с изображением сердечка, цепочка на шею и крестик. На сколько все это потянет? Двадцать граммов? Меньше? Я смотрю в интернете, сколько я смогу выручить за свои сокровища. Достаточно, чтобы мы протянули. Хотя я не знаю, где нам придется жить. С арендаторов жилья обычно требуют плату за два месяца вперед.

Голова начала трещать. Я хватаю себя за волосы и тяну что есть силы. Где взять такую сумму?

Буду решать проблемы по мере их поступления!

Утро следующего дня показалось мне более ярким, живым. Я еду в междугороднем автобусе, в моей папке – резюме, немногочисленные дипломы о хорошей работе, аттестат об окончании вуза. Больше мне похвастаться нечем, но я надеюсь, что и этого будет достаточно, ведь меня пригласили на эту работу, исходя из качеств, которые я проявила во время личного общения.

Сижу ровно, боюсь помять блузку. Да и жара стоит такая, что тонкие струйки пота уже бегут по спине.

Я собрала волосы на затылке, закрепив шпильками, чтобы прическа смотрелась официальной, а пряди не обрамляли лицо и не касались шеи. Иначе мокрые сосульки могли испортить первое впечатление.

Когда уже включат кондиционер? Утро перестает быть таким прекрасным, когда, отвечая на этот вопрос, заданный кем-то из пассажиров, водитель сказал, что кондиционер сломан, и он настоятельно советует открыть окна, чтобы окончательно не свариться, как жаркое в скороварке.

На автовокзале, мельком глянув на свое отражение в витрине Макдональдса, я сдерживаю разочарованный вздох. Во время поездки под напором сквозняка из открытого автобусного окошка локоны выбились из прически и теперь щекотали щеки и лезли в глаза. Что ж, небрежность нынче в моде. Зато юбка не подкачала.

В автобусе, битком набитом студентами и бабульками с сумками, я доезжаю без пересадок до офиса благотворительного фонда. Выйдя почти без потерь, смотрю на бизнес-центр, ослепляющий бликами солнца, отражающегося от полностью зеркальной стены. Третий этаж занимает офис благотворительного фонда «Надежда». Туда мне и нужно.

В огромном холле быстро поправляю прическу, нажимаю на кнопку лифта и радуюсь благословенной прохладе, лившейся из кондиционеров.

Мои невысокие каблучки глухо стучат о светлый ламинат, когда я захожу в приемную.

Секретарь – девушка с довольно крупной костью и выразительными чертами лица – вежливо здоровается и спрашивает о цели моего визита.

Я на собеседование.

Вам назначено?

Да. Я говорила с Михаилом Петровичем.

Минуточку. Присядьте пока.

Она сообщает о моем приходе, я в это время осматриваюсь по сторонам. Приемная маленькая, стол секретаря, напротив три стула. На шкафчике с различными папками и документами стоит горшок со спатифилумом.

На золотистой табличке на двери кабинета, куда я собираюсь сейчас войти, написано: «Анна Ивановна Бужинская. Директор благотворительного фонда «Надежда».» Мне почему-то кажется, что это должна быть женщина в возрасте, лет пятьдесят или больше. Сухощавая, деловая, одним словом, бизнес-леди. Но когда меня приглашают войти, я понимаю, насколько ошиблась.

Женщине, сидящей за столом, около сорока. Она не худенькая, вряд ли весит меньше семидесяти пяти килограммов. Но небольшая полнота ей очень идет. Она – идеал женщины советских времен, красиво уложенные светлые волосы природной волной обрамляют лицо, на щеках просматриваются ямочки, когда она приветливо улыбается. Точно! Она похожа на одну из латвийских актрис, которых часто брали на роли европейцев. Интеллигентное лицо, умный, спокойный взгляд синих глаз.

Здравствуйте.

Здравствуйте.

Я Ирина Горенко.

Проходите, прошу вас. Михаил Петрович говорил о вас.

Я принесла свое резюме.

Что ж, с удовольствием просмотрю его, но Михаил Петрович настоятельно рекомендовал вас, как хорошего специалиста и небезразличного человека.

Она просматривает мое резюме, задает уточняющие вопросы, но я вижу, что решение уже принято. Мы разговариваем еще немного, в основном, о тех обязанностях, которые мне придется исполнять в должности ее заместителя.

Общение с прессой, составление пресс-релизов мне не в новинку. А вот непосредственное курирование некоторых объектов, ведение переговоров со спонсорами и координация работы трех отделов – волонтеров, приема и обработки заявок и фандрайзинга, уже новшества для меня. На деятельности последнего отдела особый упор. Они работают со спонсорами, организуют акции по сбору средств. Не в моей компетенции юридический, медицинский и финансовый отделы.

Я впитываю информация, как губка. Работа достаточно масштабная, с творческим подходом. У меня никогда не было опыта руководителя, но я уверена, что справлюсь в этим. Я быстро нахожу общий язык с людьми и достаточно неконфликтный человек.

Когда мне озвучивают мою зарплату, я мысленно скрещиваю пальцы, чтобы дело закончилось подписанием трудового контракта.

У меня есть неделя, чтобы понаблюдать за работой отделов, ознакомится с основными направлениями деятельности фонда. Это, по сути, стажировка, которая будет оплачена. По истечении недели, если все будет хорошо, я стану заместителем директора благотворительного фонда «Надежда». Приступать со следующего понедельника.

За Женей я еду в отличном настроении. Впереди замаячил просвет, все будет хорошо. Отзваниваюсь Владу, что успеваю забрать ее сама. И в дороге размышляю над тем, как устроиться на новом месте за мизерно короткое время.

Первым делом меня интересует жилье. Смотрю в интернете на цены и понимаю, что близко к своей работе я не смогу снять даже однокомнатную квартиру. Это почти центр, цены – космические. К тому же, нужно попытаться устроить дочку в новый садик. Но в отношении этого я не так сильно переживаю – у меня остались знакомые в управлении образования. Они помогут все уладить. Тут же решаю этот вопрос по телефону. Мне обещают, что к следующей неделе Женю возьмут в местный садик.

Впереди разговор с Владом. Как он отнесется к нашему переезду? К нам добираться около полутора часов. Не так уж долго, но для такого занятого человека, как он, может стать существенной проблемой. Я готова сама возить Женю к нему, только бы он не устраивал скандалов по этому поводу.

Когда вечером Женя лопает ягодный пирог, я решаюсь на разговор о грядущих переменах.

Женя, я сегодня нашла работу.

Хорошо.

Но эта работа в другом городе.

Но это же далеко! Ты будешь постоянно опаздывать.

Чтобы не опаздывать, я решила, что нам проще будет переехать туда.

А где мы будем жить?

Мы снимем квартиру.

А как я буду ходить в садик?

Ты пойдешь в другой садик.

Но я там никого не знаю.

У тебя появится шанс завести новых друзей.

Я как раз сегодня поссорилась с Ульяной.

Это, конечно, не повод уезжать, но нам будет интересно увидеть новое место, правда? Там есть цирк, и дельфинарий, и много больших магазинов с огромными детскими комплексами.

И ты будешь меня туда водить?

Конечно.

Хорошо. Я скажу всем в группе, что я уезжаю от них.

Обязательно скажи.

Я созвонилась с несколькими риелторами. В выходные Влад собрался забрать дочку. Сказал, что в субботу повезет ее на море, пока еще тепло, а в воскресенье заберет в то кафе, о котором я ему говорила. Это было удобно. В субботу я назначила несколько встреч и собиралась осмотреть как можно больше квартир.

После того, как я успешно прошла собеседование, первым делом продала все золотые украшения. Я была бедной, но полной надежд.

О новой работе решила сообщить Владу лично, когда буду отдавать ему Женю.

Он не воспользовался своим ключом. Звонок в дверь подбросил меня на диване. Женя радостно завопила и бросилась к двери. Я ее остановила, отругала, сказала, что ей еще нельзя открывать двери, даже если она знает, что это должен быть папа.

Влад зашел в коридор, но разуваться не стал. Я поняла, что задерживаться надолго он не намерен.

Женя, возьми свой рюкзак, а я пока поговорю с папой.

Зачем ей рюкзак?

Там ее домашняя одежда, пижама, трусики и маечка. И еще я положила ей тапочки.

Хорошо.

Влад. Я должна сказать тебе, что у меня наклевывается новая работа.

Я рад за тебя.

Она в другом городе. В областном центре больше зарплаты, я не буду отказываться от этого предложения.

Ты хочешь увезти Женю?

Конечно, я ее здесь не оставлю.

И как часто, по-твоему, я буду видеть ее? – я стараюсь не замечать язвительные нотки в его голосе.

Так часто, как только захочешь. Если не сможешь приезжать сам, я буду привозить ее тебе на выходные.

Что за работа?

В благотворительном фонде.

А где вы собираетесь жить?

Сегодня еду смотреть квартиры. В понедельник мне нужно приступать к своим обязанностям.

Времени совсем мало. Ты не успеешь! На улице будете ночевать?

Не драматизируй. Я всегда могу снять жилье посуточно, но надеюсь, до этого не дойдет.

Он смотрит себе под ноги, словно колеблется. Я вижу, как желваки ходят на скулах. Но потом все же решается:

Тебе нужны деньги?

Нет. – Я сдерживаю порыв прикоснуться к его руке, выразить свою признательность и благодарность. Он хороший парень и всегда таким был. Мне грустно, что у нас все так вышло, мне горько, что я причинила ему боль.

Я хочу, чтобы ты взяла несколько тысяч.

Не стоит, Влад.

Это для Жени. Я хочу, чтобы у нее все было.

Неужели ты думаешь, что я позволила бы ей голодать? Или не переступила через свою гордость, когда возникла бы такая ситуация?

Я просто хочу, чтобы ты взяла деньги.

Хорошо.

Сообщи мне, где вы устроитесь.

Обязательно.

Папа, я готова!

Женя хватает его за руку и они выходят.

Деньги были нужны, но я надеялась, что вырученной за золото суммы мне хватит до зарплаты. Однако отказывать Владу не собиралась. Лучше пусть лежат на всякий случай.

Через два часа я уже осматриваю первую квартиру. Она в спальном районе, добираться до моего офиса около полутора часов. Почти как в родной город. Метро нет, только автобусы и троллейбусы.

Сама квартира плохенькая, неухоженная. Хлипкие оконные деревянные рамы решают все – я отказываюсь, понимая, что зимой будет нещадно дуть во все щели.

Следующая остановка в квартире четырнадцатиэтажного дома. Никогда не любила эти продуваемые ветром жуткие переходы. Ну да ладно. Сама квартира вроде бы ничего, на кухне и в комнате пластиковые окна, стояки и трубы в нормальном состоянии, но меня разочаровала ванная комната. Ей требовался срочный ремонт, который хозяева не намеревались делать. Трещины расползались по старому кафелю неопределенного болотного цвета. И еще – здесь не было стиральной машинки.

Третья квартира была довольно далеко от остановки общественного транспорта, но окна выходили в мило обустроенный дворик, с детской площадкой, беседкой и лавочками. И что еще больше мне понравилось – садик находился в двадцати метрах.

Кухня совсем небольшая, но меня подкупила хорошая духовка и очень компактное расположение всех предметов мебели. Здесь поместились и маленький столик с тремя стульями, и кухонный гарнитур, и холодильник, и даже стиральная машинка.

Среднестатистическая ванная с душевой кабинкой, электрической сушилкой и вместительным шкафчиком для личных принадлежностей и полотенец оказалась чистой и ухоженной. Не люблю голубую плитку, но сейчас я не в том положении, чтобы отказываться от квартиры только из-за того, что мне не понравилась цветовая гамма.

В прихожей шкаф-купе. В небольшой комнате размером около семнадцати квадратных метров стоит стенка, диван-книжка и кресло. Белая пластиковая дверь ведет на застекленный балкон. Там, слева и справа, очень аккуратные деревянные полки, выкрашенные в белый цвет, и маленькая табуретка, чтобы было удобно развешивать белье.

Я выясняю цену. Быстро подсчитываю в уме.

Хорошо.

По условиям договора вы платите сразу за первый и последний месяц вашего проживания.

Договорились. Мне подходит.

Когда вы хотите подписать договор?

Прямо сейчас. Я хочу въехать сюда завтра вечером.

Отлично.

До работы мне добираться примерно сорок минут. Узнаю номер детского сада и тут же перезваниваю своей знакомой. Сообщаю, куда я хочу определить дочку. А если не получиться – то где-то в этом же районе.

Она обещает решить проблему в понедельник.

Понедельник… Куда пристроить Женю?

Интернет подсказывает номера нескольких частных нянечек, готовых побыть с ребенком. Почасовая оплата, кстати сказать, немалая. Есть женщины с опытом воспитателя, медицинским стажем и даже психологи. Все дорогу домой я читаю отзывы об агентствах и их персонале, злясь на вой мобильный за медленный интернет.

В конце концов, я решаюсь позвонить. Женщине, которую я хочу нанять, сорок шесть лет, она бывший педагог – учитель начальных классов. По телефону у нее довольно приятный и спокойный голос. Она заверяет меня, что сумеет позаботиться о пятилетней девочке, накормит ее тем, что я приготовлю, выйдет на прогулку, уложит на дневной сон.

Я говорю, что мы только после переезда, и у нас нет игрушек, но она отвечает, что это не проблема. Но телевизор они смотреть не станут – если моя дочь привыкла к этому, то ей придется изменить свою позицию хотя бы на день. Я разделяю ее взгляд на использование детьми современных технологий.

Спрашиваю, сколько она возьмет за девять часов, и тихо охаю. Я соглашаюсь, а когда выхожу, иду в ломбард и закладываю свое обручальное кольцо. Я не хотела этого делать. Но сейчас иного выхода нет. Я выкуплю его, когда смогу. Если захочу потом это сделать.

Кольцо легко спадает с пальца. Девушка отдает мне несколько сотен. Кладу деньги в кошелек и прогоняю все мысли, которые заползают в голову, как назойливые насекомые. Позже. Смахиваю ресницами нежданную влагу и несусь домой, покупая по пути гречневую крупу.

Когда Влад привозит Женю, я заканчиваю паковать все наши вещи в две сумки и чемодан на колесиках с телескопической ручкой.

Я взяла только летние вещи, пару легких кофточек и постельное белье. Запихивая в сумку два последних махровых полотенца, я боялась, что поломаю молнию.

Влад ошарашенно смотрит на неподъемные чувалы, потом переводит взгляд на меня.

Ты что, не шутила?

О чем?

О том, что в понедельник планируешь выйти на работу.

Нет. Как видишь, мы уже собрались.

Ты хочешь ехать сейчас?

Да.

Сумасшедшая! Куда вы поедите?

Я сняла квартиру. Улица Моряков, дом 32. Номер квартиры сейчас не вспомню, но обязательно тебе сообщу.

На чем ты собралась ехать?

На автобусе.

С Женей?

Да.

Он разговаривает со мной, как с умалишенной. Мне всегда требовалось много времени, чтобы принять важное решение. Я долго колебалась, взвешивала все за и против, я всегда боялась. И часто этот страх мешал переменам. Но сейчас я хочу рискнуть. Пусть будет тяжело, я знаю это, но я все же попробую.

Я вызову тебе такси и оплачу.

Спасибо.

Не собираюсь отказываться. Я не просила, он предложил сам. Так я смогу перевести больше вещей. Пока он звонит в службу такси, я собираю на кухне кастрюли, сковородки, даже мультиварку и миксер запихиваю в новую сумку. Из шкафа достаю пылесос.

А еще не помешает бытовая химия. Не придется тратить лишние деньги.

Все собрано, Женя в возбуждении скачет по квартире, я предлагаю Владу войти, но он отказывается. Мы разговариваем в коридоре.

Значит, у тебя тоже повышение?

Почему тоже?

У меня новая должность.

Это другое. Я совершенно поменяла вид деятельности. Как твои успехи в новой роли?

Довольно неплохо.

Я искренне рада.

Я … не ожидал повышения.

Уверена, что ты его заслужил.

Я тоже так думаю.

Я надеюсь, что и у меня все получится.

А как твои родители относятся к новой работе и твоему отъезду?

Можешь сам у них спросить. Мама после развода со мной не разговаривает.

Он замолкает. Мне тоже нечего сказать. Сожаление невозможно передать словами, они будут звучать сухо и неискренне после всего, что произошло. И я боюсь, что он мне не поверит.

Влад лезет в задний карман джинсов и достает портмоне. Отсчитывает несколько купюр и протягивает их мне. Я смотрю на деньги и чувствую себя ужасно мерзко. Во второй раз за этот уикенд я обзываю себя дрянью. Но прикусив щеку изнутри, беру то, что он предлагает, и выдавливаю из себя благодарность. Не время думать об унижении. Я мысленно представляю маленький столик и стульчик для Жени, конструктор и набор для лепки. А, может быть, даже маленькую кроватку. О том, какой состоятельной женщиной я сейчас являюсь, у него нет сомнений. Его благородство жжет меня каленым железом. Я словно исчадие ада, на которого брызжут святой водой, а она шипит и пенится на коже.

Такси у подъезда. Он помогает мне с вещами, уточняет сумму у таксиста, дает ему сверху, чтобы тот помог занести все вещи в квартиру.

Женя обнимает его за шею. Ее ножки в летних белых сандалиях свободно висят на уровне его бедер, а голубое платьице задирается, когда он притягивает ее еще ближе, еще крепче прижимает к себе.

Слезы жгут глаза. Но мне больше некуда отступать.

Подхожу к нему, чтобы забрать дочку. Смотрю на знакомые, простые, добрые черты.

Прости меня, - говорю еле слышно, но по тому, как сжимаются его челюсти, понимаю – он все расслышал. – Не держи зла. Я сама себя уже за все наказала.

Беру Женю, весело машущую ему рукой, и сажусь в такси. Он долго смотрит нам вслед.

Я легла спать в три часа ночи. Первым делом, когда мы приехали в новую квартиру, я накормила Женю. Накануне я успела испечь пирожки с ливером. По пути мы остановились возле супермаркета, и я поставила рекорд скорости, сделав все необходимые покупки за пять минут. Холодильник был абсолютно пуст, а завтра Жене нужно было что-то целый день есть.

Мы были на месте в восемь вечера. Запив пирожки кефиром, Женя принялась с интересом обследовать новое жилище.

Маленькая.

Ну что же, нам с тобой в самый раз.

Но у меня нет своей комнаты.

Когда-нибудь она у тебя опять появится.

А где я буду спать?

На этом диване, вместе со мной, - я как раз тщательно прохожусь по нему пылесосом.

А у меня не будет своей кровати?

Ты хочешь спать отдельно?

Не знаю. Мы теперь бедные?

Нет. Если хочешь, я куплю тебе кроватку хоть завтра.

Я пока с тобой посплю, - она делает вид, что вынуждена идти на уступки, но я замечаю хитрую улыбку.

Ей нравится новая квартира. Все дети любят смену обстановки, потому что им кажется, что они похожи на сказочных героев, открывших новый остров или целую страну.

Женя не хнычет и не просится назад, а когда я заглядываю, чтобы проверить, чем она занята, вижу, что она прячет шкатулку со своими сокровищами куда-то вглубь бельевых ящиков. А поэтому я с легкой душой продолжаю скрести ванную комнату, обильно смачивая губку дезинфицирующим средством.

Что ж, голубой кафель вовсе не так плох, как мне показалось сначала.

В десять Женя уже спит, а я дочищаю кухню, пока в мультиварке готовится суп, а в духовке – овощная запеканка с мясом.

К двенадцати на полочках возле зеркала стоят наши зубные щетки и пасты, флакон моих духов и кремы. Шкафчик в углу забит полотенцами, средствами личной гигиены и всякой мелочью типа заколок, лейкопластыря, бинтов.

В час ночи гаснут фонари. Блюда на завтра остывают на подоконнике. Утром мы перекусим омлетом и томатами, в холодильнике лежит упаковка сладкого ванильного творога, виноград, персики, сливы, колбаса. С готовыми блюдами этого хватит.

Мне еще необходимо закончить уборку в прихожей и кладовке, а также просмотреть, какой транспорт мне завтра подойдет. Но силы внезапно покидают меня. Легкое головокружение напоминает, что я в последний раз ела часов двенадцать назад. Наливаю стакан ледяной минеральной воды и медленно пью, стоя у окна. Тоска врывается в сердце, сжимает его своими когтистыми пальцами, давит все сильнее и сильнее. Тоска не знает, что я на расстоянии десятков километров от того, кого люблю, и ей нужно бы утихнуть. Она смеется над моей попыткой убежать. Она шепчет, что расстояние измеряется не километрами, а одиночеством. Потому что если ты знаешь, что на другом конце света тебя кто-то любит и ждет, расстояние – ничто.

Я в миллионах световых лет от тебя.

Глава 26

Я еду на работу в автобусе, буквально забитом под завязку. Я поспала всего четыре часа, поэтому утром пыталась замазать мешки под глазами, насколько это позволяла косметика в такой душный день.

Скорее всего, сегодня пойдет дождь. Воздух, врывающийся в салон сквозь открытые окошки и люк наверху, очень влажный. Он не освежает, а заставляет глотать его, как соленую воду. Нет абсолютно никакой возможности утолить жажду, но остановится и не пить нереально.

На этот раз я собрала волосы в тугой пучок, оставив лишь подобие длинной челки, которую убрала на правую сторону лица. Строгое платье синего цвета с тонким красным пояском намекало на то, что я серьезно отношусь к своей должности, а витиеватое украшение на шее – обычная, но довольно качественно сработанная бижутерия – свидетельствовало о том, что я не ханжа и не брюзга.

Ехать пришлось стоя, поэтому мой наряд не помялся. В здание, где располагался офис, я вошла за пятнадцать минут до начала рабочего дня. В лифте быстро протерла лицо салфеткой и с гордой осанкой вошла в приемную.

Секретарь только что пришла, но тут же доложила, что Анна Ивановна уже на месте и ждет меня.

Мне показали мой личный кабинет.

Небольшое помещение, но очень светлое, расположенное через коридор напротив кабинета директора. С одной стороны шкаф, с другой –подвесные полки, небольшой стол, кожаное кресло, компьютер и телефон.

Безликий офис, который я тут же захотела подстроить под себя, украсить цветами и фотографиями людей, которым мы уже помогли.

Но для этого еще рановато.

Я распоряжусь, чтобы начальники отделов, которые вы курируете, зашли с вами познакомиться и ввести в курс дела. Лида – мой секретарь – принесет вам распечатку с именами сотрудников, их должностными обязанностями и номерами внутренних телефонов.

Спасибо. Анна Ивановна, я хотела спросить, есть ли обеденный перерыв?

Конечно. С часу до двух.

Я хотела бы сегодня отлучиться. Мне нужно устроить дочку в детский сад. А после работы я не успею.

Конечно. Во время перерыва можете делать, что угодно.

Встреча с начальниками отделом получилась весьма интересная. Они постучались в мою дверь где-то через полчаса.

Я отложила список сотрудников, который принесла Лида, и пригласила их войти.

Три женщины сели напротив меня. Я с любопытством разглядываю их.

Илона Мельник – девушка лет двадцати восьми, немного полноватая, с милым лицом и добрыми каре-зелеными глазами. Светлая челка ровно лежит на гладком лбу, руки сжимают блокнот. Она управляет работой волонтеров, и, как мне кажется, идеально подходит для этого. У нее очень мягкий голос с теплыми, дружественными интонациями.

Лена Совина вместе с тремя своими подчиненными принимает и обрабатывает заявки на оказание помощи, распределяет их между медицинским отделом, который выносит заключение по каждому делу, и если нужно, отправляет к юристам. Она напоминает мне среднестатистического бухгалтера – полная от сидячей работы, лет сорока, хотя я могу и ошибаться, со следами от очков на переносице. Темные короткие волосы взбиты в высокую укладку, но стрижка кажется мне слегка неудачной, потому что на висках снято слишком много. Ее холеные пальцы украшают кольца и маникюр.

Пожалуй, самая интересная в этой троице Регина Миллер. Высокая, статная женщина приблизительно моего возраста, с лицом в форме сердечка и точеными скулами. Ее абсолютно прямые, струящиеся темные волосы сияют од дорогого ухода, челка доходит ровно до середины лба. Наряд явно от кого-то, кто презентует новинки на подиумах Милана или Парижа. А дорогой аромат ее духов крепко въелся во все предметы мебели моего кабинета. Очки в тонкой темно-вишневой оправе и такого же оттенка помада оживляют ее и так привлекательное лицо, карие глаза глядят на меня с солидной порцией превосходства и нескрываемого презрения. Весь ее облик бросает вызов моему скромному синему платью. Она считает меня недостойной занимать эту должность? Или она сама метила на нее? Иначе как объяснить те волны враждебности, которые она испускает, не сказав мне еще ни единого слова.

Меня вводят в курс дел, рассказывают, каким клиникам и центрам мы помогаем, как происходит отбор заявок от частных лиц, кто наши основные спонсоры и какую сумму ежемесячно выделяет непосредственно основатель фонда Михаил Петрович Лавров.

Я делаю пометки, попутно задаю вопросы и стараюсь расположить к себе своих подчиненных, перед которыми не ощущаю ни превосходства, ни скованности. Скорее, у нас установятся дружеские отношения, хотя насчет Регины я не уверена.

Она ни разу не улыбнулась мне, не сказала ничего, что помогло бы мне лучше вникнуть в работу ее отдела. А когда выходила из кабинета, то зло глянула на мой небольшой стол. Он что ли предмет ее зависти? Вряд ли, это не красное дерево, а обычное ДСП.

Во время своего перерыва я на такси мчусь в детский сад, который находится в нескольких метрах от нашего нового жилья. С директором уже переговорили до моего приезда, так что мне осталось лишь отдать ей документы, написать заявление и мчаться назад на работу.

Общее впечатление от моего первого рабочего дня было положительным. Я прошлась по офисам, лично познакомилась со всеми сотрудниками, которых, к слову, было не больше сорока.

Завтра я впервые должна буду ехать на открытие отделения для онкобольных, обустроенного большей частью за счет средств нашего фонда. Мне предложили составить благодарственную речь для Лаврова.

С ней я справилась довольно быстро. Перечислив всех спонсоров, которых нам удалось привлечь к сотрудничеству, не забыв о заслугах основателя фонда, а также упомянув современное оборудование для диагностики и лечения рака, я закончила писать на оптимистической ноте, выразив надежду, что этот центр поставит на ноги всех его будущих пациентов.

Анна Ивановна просмотрела мое заявление для прессы, одобрительно покачала головой и сказала, что завтра мы отправимся на торжество вместе. А пока для первого рабочего дня хватит, и она меня отпускает.

Когда я подхожу к дому, усталость и пережитое волнение сказываются слабой дрожью в конечностях.

Няня, с которой я утром пообщалась только десять минут, гуляет с Женей на детской площадке возле подъезда. Дочка, завидев меня, бежит с широкой улыбкой на лице.

Мамочка, а ты знаешь, я познакомилась с Марком и Юлей. Они ходят вот в этот садик. Они дали мне свои игрушки, а я сказала, что дам им поиграть своими, как только заберу их из нашего старого дома.

Обязательно, солнышко. Кстати, завтра ты идешь в этот садик. Может быть, вы будете в одной группе.

Да?

Посмотрим.

Рассчитываюсь с няней по почасовому тарифу. Женя рассказывает, что она строгая, но довольно общительная женщина, они не смотрели телевизор, но много гуляли, рисовали мелками на асфальте, играли в слова – тут дочка немного расстроенно заявила, что очень мало слов заканчивается на букву «у», а она так хотела назвать улитку – и три раза ели.

Мой желудок громко урчит и напоминает, что тоже был бы не прочь обстоятельно поесть. Я ведь толком даже позавтракать не успела. Мы вместе идем в квартиру, я разогреваю себе суп, Женя общипывает гроздь винограда.

Папа звонил.

И что он спрашивал?

Как выглядит наша квартира.

Надеюсь, ты сказала, что она очень чистая.

Нет, сказала, что маленькая.

И чистая.

Скажу в следующий раз.

А что еще он спрашивал?

Номер квартиры.

Ты сказала?

Спросила у няни, и она сказала, что номер нашей квартиры тридцать шесть. На четыре больше, чем номер дома.

Сейчас доедим и снова пойдем за покупками.

А что мы будем покупать?

Хочу приготовить паровые котлетки и спагетти, а еще купим тебе что-то из игрушек.

Ура! А купишь мне Барби, у которой есть карета?

Нет.

А Губку Боба?

Только если его можно использовать в качестве подушки.

А планшет?

Женя, у меня его нет!

Я буду давать тебе немного попользоваться.

Ну, спасибо большое. Я думала, что ситуация будет как раз наоборот.

В магазине я покупаю продукты, несколько упаковок разнообразных губок и тряпочек для протирания поверхностей, мыльницу, и мы идем с Женей в самый опасный отдел.

Полки завалены всевозможными игрушками. Огромные медведи и тигры пугают меня своими размерами и иногда жуткими пластмассовыми глазами, дочка засматривается на электрические автомобили и кукол в ее рост, которые могут говорить на английском, а при их цене, просто обязаны еще уметь стирать, убирать и готовить какую-то простую еду.

Я покупаю ей конструктор и куклу с небольшим, но довольно ярким гардеробом.

Женя счастлива, я молча вздыхаю по деньгам, которые дал Влад. Сегодня на работе я уже успела заказать ей маленький столик и стульчик для того, чтобы у нее был свой уголок для рисования и игр, а позже – и для занятий.

Остаток суммы я прячу в кошелек в отделение на молнии. На черный день.

Несмотря на угрызения совести, не думаю, что совершила глупые покупки.

Женя должна сама себя занимать и развиваться. Как это возможно, если ребенку не с чем играть?

Ее игрушки мы оставили в прежней жизни. Я не знаю, когда получиться их забрать. Я планировала вернуться за ними и частью вещей на этих выходных, но не уверена, получиться ли. Здесь нужно так много сделать.

Вчера ночью я обнаружила, что подтекает стык пластиковых труб за стиральной машинкой, в холодильнике перегорела лампочка, а у Жени нет ни одной подходящей пары туфелек и, если пойдет дождь или резко похолодает, ей все-равно придется обувать свои босоножки.

Итого на выходных я должна была вызвать сантехника, электрика и успеть в обувной, а точнее – в несколько, потому как обувь я выбираю всегда придирчиво и долго.

Вечером мы засыпаем, обнявшись. И прежде, чем провалиться в сон, я все же успеваю подумать о том, с какой непередаваемой четкостью, прямо до мельчайших оттенков, бирюзовые глаза напоминают глубокие воды Средиземного моря.

Новый корпус для онкобольных построили прямо на территории областной поликлиники. Одноэтажное здание стоит отдельно, выкрашенное в молочный цвет. Вокруг разбиты газоны с зеленой, нетронутой июльским солнцем травой. Дорожки уложены плиткой, кусты можжевельника и невысокие туи высажены по периметру здания.

Несмотря на то, что корпус выглядит очень аккуратно и не напоминает внешним видом больницу, мне все же становится не по себе. Это неясное чувство подобно тому, которое заполняет все естество при входе в манипуляционный кабинет с его чистым белым кафелем. Нигде не будет ни намека на кровь, на боль, но именно об этих вещах думаешь в таком месте.

Среди толпы собравшихся нет ни одного человека, который бы напоминал больного раком. Только чиновники, спонсоры, журналисты. Корпус пока еще пустует. Я пробираюсь внутрь, пока ленточку не перерезали. Просторный коридор, по одну сторону расположены палаты, очень светлые, с персиковыми обоями и белыми пластиковыми жалюзи на окнах, с другой стороны находятся операционные, процедурные кабинеты, осмотровые и кабинеты врачей.

Огромный томограф и компьютерные мониторы за стеклянной перегородкой нагоняют на меня страх – кто-то выйдя отсюда будет ошарашен, напуган, убит горем. Кто-то поймет, что очень скоро умрет.

Немного страшный, не правда ли?

Я оборачиваюсь. Внимательные карие глаза теплеют, когда быстро осматривают мое лицо.

Здравствуйте, Михаил Петрович.

Здравствуйте, Ира. Читал вашу речь – понравилась. Не люблю долго трепать языком. Все четко и без лишнего пафоса.

Спасибо.

Нравится корпус?

Да. Все очень хорошо сделано. На совесть. И судя по всему, дорого. Хотя к финансовым документам я и не имею отношения.

Если вам понадобятся цифры – вам стоит только сказать об этом в бухгалтерии. Ваша должность позволяет вам иметь доступ ко всем документам.

Я учту это.

Мы медленно идем мимо открытых палат и стойки регистратуры.

Как вам работа?

Я всего второй день работаю, но полна энтузиазма.

Это хорошо. С коллективом познакомились?

Почти всех запомнила.

Есть какие-то вопросы относительно ваших обязанностей?

Пока нет, но я только вхожу в курс дел.

Он взял меня под локоть и повел к выходу.

Пора поприветствовать гостей, но я хочу продолжить с вами беседу. Пообедаем после мероприятия?

Конечно, Михаил Петрович.

Оказалось, что уже завтра сюда переведут первых пациентов, и этот объект я буду курировать. Как и Дом престарелых в моем родном городе.

Прямо с церемонии открытия мы вместе уехали обедать, что поставило меня в неудобное положение перед Анной Ивановной. Я видела, как Лавров что-то говорит ей, она кивает и удивленно смотрит на меня, пытаясь скрыть те догадки, которые проносятся в ее голове. Я не хочу, чтобы кто-то думал, что я иду к вершине карьерной лестнице через постель босса. Но и испытывать стыд я тоже не намерена. Смело встречаю ее взгляд. Мне нечего смущаться, наверняка она тоже не раз обедала с начальником. У меня только один способ опровергнуть не сказанные вслух домыслы – гордо держать голову, не скрывать, что я общаюсь с Лавровым, и наказывать презрением того, что посмеет сказать мне что-то грязное и мерзкое.

Поэтому я сажусь в машину к Лаврову с таким выражением лица, будто иду в его кабинет.

Как вы устроились?

Спасибо, все хорошо. Сняла квартиру, дочку определила в садик.

Вы переехали вместе с мужем?

Я ищу в его глазах иронию, жгучий интерес к скандальным историям, но не замечаю ничего, кроме обычного любопытства.

Нет. Я развелась.

Сожалею, - он искренне удивлен и немного смущен бестактным вопросом. Он ничего не знает.

Спасибо.

И вам не трудно успевать и здесь, на работе, и с ребенком?

Я боюсь, что он расценит мое положение матери-одиночки, как нечто мешающее полноценной отдаче в своем деле.

Нет, нисколько. Она же не грудной ребенок. Утром я отвожу ее в садик, а вечером забираю. Мой рабочий день заканчивается в шесть, - я тут же осекаюсь, понимая, что иногда мне придется задерживаться. – Но если возникнет необходимость в дополнительной занятости – это не проблема. Я нашла чудесную няню, которая сможет о ней позаботиться.

Не волнуйтесь. Ваша работа не требует таких жертв. Если и будет необходимость задержаться, то довольно редко.

Ясно.

Он на какое-то время замолкает, наслаждаясь солянкой. Я окунаю ложку в тыквенный крем-суп. Это самое недорогое первое блюдо. Я все еще пытаюсь экономить, при других обстоятельствах никогда бы не позволила себе сейчас питаться в ресторане. Мысленно радуюсь тому, что мы попали на время бизнес-ланча, и цены снижены.

Когда поднимаю глаза, опять вижу скрытую в глубине карих глаз грусть. Лавров опускает взгляд, оставляя меня в смятении. Если бы я не видела это выражение раньше, я подумала бы, что он жалеет меня. Но мне это уже знакомо. Что он думает, глядя на меня?

Как вам понравились работники фонда?

Я еще не до конца со всеми познакомилась. Вернее, не настолько хорошо, чтобы делать какие-то выводы. Но основываясь на личных впечатлениях, мне очень нравится Илона. Она курирует волонтеров. Мне кажется, что эта работа – именно для нее.

Да. Вы еще не один раз увидите ее с больными. Она словно угадывает все их страхи и заменяет их надеждой.

Это прекрасное качество.

Да… Мне когда-то не хватало этого.

Я молча смотрю на него, ожидая, когда он продолжит свой рассказ. Судя по горькой складке у рта, по боли, промелькнувшей в глазах, это личное.

Я назвал свой фонд «Надежда» не из-за того чувства, которое мы хотим дать всем, кто обращается к нам. Я назвал его в память о своей жене. Надя умерла от рака.

Я вам сочувствую.

Да… Это было давно, но мне кажется, что она ушла только вчера. Такая милая, замечательная она была. Я до последнего не верил, что этот диагноз – не ошибка. И даже когда она начала увядать, высыхать, как роза, поставленная в вазу, я делал вид, что это всего лишь временное явление, что вскоре она поправится и станет, как и раньше, каждое утро провожать меня на работу. Я не давал ей того, что отдают любимому человеку, когда знают, что он скоро уйдет.

Вы не могли смириться …

Не мог. Я любил ее и говорил, что все будет в порядке, а когда она мягко попыталась сказать, что не сможет больше готовить мне завтраки, и попросила нанять себе домоправительницу, я накричал на нее, – он замолчал, а я ощущала себя не в своей тарелке из-за его откровенности. – Она сказала, что хочет, чтобы я тоже смирился и провел с ней последние дни, пока она еще не перестала быть похожей на саму себя, чтобы вел себя так, как во времена наших свиданий еще до свадьбы. Она хотела, чтобы я думал, что у нас все еще впереди. Но я не мог. Искал новые способы, программы по тестированию инновационных вакцин. Но ей ничего не помогло. И я жалею сейчас об упущенном времени. Мне нужно было провести его с ней, а не метаться в поисках выхода.

Не нужно себя истязать. Вы человек, который привык бороться. И ее болезнь вы тоже хотели побороть. Отпускать любимых без борьбы – это трусость, – что-то щелкает во мне, и я захлебываюсь словами. Будто говоря их, я имею в виду не только его ситуацию.

Вы так напоминаете мне ее, особенно с такой прической, - говорит он, и его глаза улыбаются и скорбят одновременно. – И дочка на нее была похожа.

Простите, - я бормочу что-то совершенно дурацкое.

Мне приятно смотреть на вас, - он берет мою руку, и я не смею ее отнять, потому что в этом жесте нет ничего интимного, - потому что я вижу в вас то же очарование, доброту, мягкость. И вы улыбаетесь так же, как и она.

Он уже совладал со своими чувствами. Я вижу, как решительно он отодвигает свою тарелку и поднимает руку, чтобы подозвать официанта.

Я не потратила на обед ни копейки. Он не позволил мне достать кошелек.

А когда я выходила из его машины возле офиса, он еще раз взял меня за руку и попросил обязательно обращаться к нему, если у меня вдруг возникнут трудности.

На работе меня уже ждали. Как только я зашла к себе, телефон зазвонил.

Лида, секретарь директора, услышала, как я вернулась. И хотя со своего места она не могла видеть этого, наши кабинеты находились напротив, и никто, кроме меня и охраны, не имел ключа.

Вас искала Регина Миллер.

Что ж, я уже на месте.

Меня неприятно поразил тот факт, что секретарь намекает мне, будто я должна звонить своим подчиненным, словно провинившаяся школьница, пропустившая урок. Неприятная догадка стала обретать подтверждение. В офисе знали, что я уехала с Лавровым, и некоторые сделали выводы в меру своей собственной распущенности.

Регина вошла ко мне через пять минут. Ее рот презрительно морщился. Что ж, тогда придется сразу расставить все по местам.

Я не знала, каким она была специалистом, но как человек она мне уже не нравилась. Терпеть не могу людей, которые думают, что могут судить других, абсолютно их не зная. Кажется, что такие люди действуют от отчаяния и злобы, будто сами в чем-то виноваты.

Мне нужно обсудить с вами план на следующий месяц.

Я слушаю, присаживайтесь.

Я не смогла включить сюда одного очень перспективного спонсора.

Почему?

Потому что не смогла вовремя обсудить с вами его требования.

Не нужно было искать завуалированное обвинение в ее словах. Меня открыто тыкали носом в лужу, как нашкодившего котенка. Я посмотрела на эту молодую женщину в летнем, молочного цвета костюме с коротким рукавом. Все ее поза говорила о превосходстве.

Пока меня не было, вам могла бы помочь Анна Ивановна, если что-то не входит в вашу компетенцию.

Я не хотела беспокоить ее по такому поводу. Тем более, что она не должна иметь отношение к этому.

С каких пор директор не имеет отношения к тому, чем руководит?

Регина дернула носом вверх. Я не хотела обсуждать должностные обязанности своей начальницы. Разговор пошел не в то русло.

Итак, о чем идет речь?

Наш иностранный инвестор, похоже, сорвался с крючка.

Это израильский предприниматель, основатель косметологической фирмы? – я вчера до часу ночи читала списки наших спонсоров. Иностранцев, с которыми мы вели переговоры о партнерстве, было немного.

Да.

Почему?

Он хотел иметь право принимать решения.

Какого рода?

Например, касающиеся закупки оборудования, утверждения подрядчиков…

Не вижу в этом ничего плохого.

… принятия на работу на руководящие должности и, соответственно, увольнения с них.

Это уже наши внутренние дела, если программа идет непосредственно через наш фонд.

Вот именно. Но он настаивал. И требовал принятия решения немедленно. А вас не было на месте, когда мне нужно было срочно связаться для консультации, - едко заметила Регина.

К чему такая спешка?

Он улетает на три месяца в Штаты. Дело нужно было решить до этого.

Он уже недоступен?

Мне он сказал, что больше не сможет уделить время. И пока приостанавливает проект.

Дайте мне его координаты. И на будущее запомните – все мои данные есть у секретаря. Если меня нет на месте – значит вам следует позвонить мне на мобильный. Чтобы нам не пришлось терять ценных инвесторов из-за вашей принципиальности или скромности.

Последние слова я сказала довольно жестко. Я не собиралась метить территорию. Мне по душе дружеские отношения с коллективом. Но если бы я сейчас дала слабину – мой авторитет был бы навечно утрачен.

Она вышла из кабинета с непроницаемым лицом, а я принялась думать, как же вернуть спонсора.

Из принесенного ею позже досье стало ясно, что речь идет о русском иммигранте еврейского происхождения. Он хотел принять активное участие в переоборудовании детского онкологического центра. Но был не единственным спонсором. Помимо Лаврова, я увидела имена еще нескольких меценатов, довольно знаменитых и публичных персон. В целом доля их участия составляла около семидесяти процентов. Но каждый из них собирался вложить меньше, чем Михаэль Вайцман. Он один намеревался дать около двухсот тысяч долларов, что равнялось тридцати процентам от общей суммы вложений или одному аппарату МРТ.

Я тут же попросила Лиду соединить меня с офисом господина Вайцмана. Сейчас как раз был тот случай, когда мой профессионализм подвергся проверке.

Я знала, что господин Вайцман говорит на русском, но с его секретарем мне пришлось общаться на английском, потому что его самого на месте не оказалось. Со скрипом вспоминая необходимые выражения, я попыталась убедить ее в необходимости дать мне его личный номер. И когда она наотрез отказалась, я каким-то чудом заставила ее набрать его и соединить со мной.

Михаэль Вайцман оказался обладателем скрипучего, грубого голоса, который приветствовал меня на чистейшем русском.

Добрый день, господин Вайцман. Меня зовут Ирина Горенко, я заместитель директора фонда «Надежда».

Я уже выяснил все с госпожой Миллер.

Она сказала, что у вас возникли некоторые … разногласия, которые вы не смогли уладить.

О, да!

Позвольте узнать, в чем проблема? Я уверена, что нет таких ситуаций, из которых невозможно найти выход.

Мои условия предельны просты. Как один из крупнейших спонсоров, я бы хотел иметь определенные права.

Безусловно. Все, что касается утверждения подрядчиков, выбора поставщиков медицинского оборудования и прочих мероприятий по подготовке центра к открытию.

Но я сомневаюсь, что от всего этого будет толк, если квалификация его сотрудников будет низкой.

Почему вы решили, что так и будет?

Я прекрасно помню нравы и обычаи страны, в которой родился.

Что вы хотите сказать?

Здесь ничего не делается без мысли о том, чтобы не нагреть на этом руки.

Вы сможете иметь открытый доступ ко всем финансовым документам: бухгалтерские отчеты, цифры закупок материалов и оборудования, стоимость работ. Уверяю вас, ничего не уйдет в чей-то карман!

Я говорю о том, как будут работать медики, когда отделение откроется.

Вы же понимаете, что это госучреждение. Никто не имеет контроль над докторами, кроме государства. Это не частная клиника.

Поэтому и не будет никаких рычагов давления. Если доктора начнут наживаться на возможности лечить больных детей в современно оборудованном центре, это будет уже дурно попахивать. И все наши стремления пойдут прахом.

Я уверена, что этого не случиться. Конечно, там не смогут лечиться все желающие. Вы сами прекрасно понимаете, что это физически невозможно. Центр не примет сразу же всех желающих, будет очередь. Но направления туда выдают обычные городские педиатры в государственных клиниках. А заметить неравные условия при приеме больных легко, я уверена в этом. Тем более, такие учреждения часто подвержены проверкам.

И этот механизм я тоже знаю. Все решают конверты с хрустящими купюрами.

А как насчет отчетов? Мы, как благотворительная организация, оказывающая поддержку центру, имеем право на такие данные. И поделимся ими со всеми желающими.

Я не уверен, что стоит выбрасывать деньги на ветер.

Подумайте не о деньгах, а том, что чей-то ребенок сможет побороть болезнь, и его родителям не придется остаток жизни носить игрушки на могилу.

В трубке повисло молчание. Я понимаю, что пошатнула решимость Михаэля Вайцмана. И решила дожать, пока он еще колеблется.

Мы – не просто спонсоры. Мы обязаны и имеем право контролировать, как распределяются средства, предоставляемые нами. Уверена, что вы и сами в этом убедитесь, когда приедете, чтобы увидеть, как идут дела.

Я сейчас уже не в офисе.

Я надеюсь, что это не станет причиной вашего отказа.

Нет. Но чтобы окончательно подписать бумаги, вам придется подождать.

Конечно. Но я надеюсь, не слишком долго. Сами понимаете – в вопросе лечения рака каждый день промедления стоит чьей-то жизни.

Я думаю, что завтра или послезавтра мой помощник уладит все и перешлет вам документы.

Спасибо, господин Вайцман. Я рада, что вы пошли нам навстречу.

Вы очень убедительны, Ирина Горенко.

Спасибо.

До свидания.

Была рада знакомству.

Только когда я положила трубку, поняла, как вспотели мои ладони.

Думаю, первое испытание я прошла.

Успокоившись, набираю по внутренней связи Регину и сообщаю ,что господина Вайцмана она может включить в план на сентябрь, но в следующий раз, когда у нее возникнут проблемы, я жду, чтобы она немедленно докладывала мне.

Уходя с работы, я встречаю ее у лифта. И в этот раз в ее взгляде нет прежней надменности. Возможно, она поняла, что ее босс получила свое место не через постель, а потому, что обладала кое-какими профессиональными навыками.

Владислав Александрович, - голос Инны из селектора заставляет меня резко вскинуть голову. Ну что за нелепое, громоздкое обращение. Но по-другому она отказывается обращаться ко мне.

Да, Инна.

Звонят из Киева. По поводу контракта, которым Матюхин занимается.

Соединяйте, - обреченно вздыхаю. Если этот Матюхин допустил еще один промах, мне следует задуматься о том, насколько он компетентен занимать мою прежнюю должность.

Разговор заканчивается тем, что я убеждаю наших заказчиков не давать волю адвокатам и не перепроверять каждую деталь соглашения. Я лично займусь этим делом. А кое-кому придется оставить должность.

Время обеденного перерыва уже прошло, но я чувствую, что мне просто необходимо перекусить. Я проторчу здесь допоздна, нужно искать хорошую замену, чтобы не тормозить работу отдела. К тому же, я хочу подтянуть дела в конце недели, чтобы на выходных меня не выдернули.

Беру свое пальто и портфель, выхожу из кабинета и запираю дверь. Инна что-то набирает на компьютере.

Уже уходите?

Да, буду где-то через час. Перекушу и вернусь.

Хорошо, Владислав Александрович.

Я смотрю на ее склоненную светловолосую голову. Ее прическа в стиле «Ракушка» смотрится просто и элегантно, очень по-деловому. Розовые губы плотно сомкнуты. Она поднимает карие глаза удивительно теплого цвета и вопросительно смотрит на меня.

Я качаю головой и выхожу из офиса.

Прошло полгода после моего развода, прежде чем я понял, что вновь испытываю интерес к женщине.

Инна была секретарем Вронского. Когда он уволился, а меня назначили на его место, она, так сказать, досталась мне по наследству.

И я не хотел ничего менять. Талантливая, обаятельная, неизменно вежливая и терпеливая, она обладала шестым чувством, когда дело касалось настойчивых и нервных клиентов.

К тому же, она была удивительно красивой женщиной. Стройная, высокая, исполненная какой-то царской грации, она двигалась очень мягко, но ее движения были четкими и уверенными. Она напоминала балерину, только подмостками ей служила не театральная сцена, а мой офис.

Когда нежданный интерес впервые зародился где-то в глубине моего сознания, я ужаснулся.

Несмотря на развод, я любил Иру. Я привык к ощущению, что женат, что отдал сердце единственной женщине, и это навсегда. И даже наш разрыв не смог выжечь это из моего сознания.

Но в один прекрасный миг, когда Инна занесла мне кофе и поставила его возле моей руки, я поднял глаза и получил нечто вроде удара по голове.

Точеный профиль, гладкая белая кожа, взмах длинных ресниц… Что-то случилось со мной. Дыхание перехватило, и я не смог отвести взгляд. Она же сделала вид, что ничего не происходит.

После того случая я потерял покой. Сначала гадкое чувство, будто я поверхностный человек, жгло меня каленым железом. Моя бывшая жена навсегда останется в моем сердце. Она не чужой мне человек. Она мать моего ребенка. Женщина, которую я нежно любил столько лет. Неужели за такой короткий срок я смог избавится от чувств к ней? Тех самых чувств, которые с каждым годом все глубже пускали корни в моем сердце?

Это казалось неправильным. Я был уверен, что мое сердце разбито, и этого ничто не сможет изменить.

Какую же бурю эмоций мне довелось пережить в тот самый момент, когда я стал замечать янтарный свет других женских глаз, тонкий, ненавязчивый запах духов, то, как изящно длинные пальцы сжимают папки с документами.

Я стал обращать внимание на то, с кем она общалась. Но за все время, что наблюдал, она ни разу не заговорила с другим мужчиной в той манере, в какой обычно разговаривают с любовником или мужем.

В конце концов, здравомыслие взяло верх и я понял, что это мой шанс на счастье.

Однако когда я пригласил Инну на кофе, она странно взглянула на меня и покачала головой.

Владислав Александрович, я очень надеюсь, что вы никогда больше не попросите меня об этом?

Почему? Я вам не нравлюсь?

Нравитесь. А потому я бы очень хотела, чтобы наши отношения оставались чисто профессиональными. Я люблю свою работу, вы – прекрасный босс, и я не хочу ничего менять.

Тогда я не нашелся, что ответить. Просто развернулся и ушел, не в силах скрыть разочарования. Я всегда уважал чужое мнение и попытался сдержать свои порывы, чтобы не заставлять ее чувствовать себя неловко.

Я понимал ее. Репутация очень важна для женщин, работавших на мужчин. Я ценил ее деловые качества, но она с каждым днем нравилась мне все больше, и не как подчиненная. С этим я ничего не мог поделать. Здесь работала химия, меня влекло к ней на клеточном уровне. И я не знал, было ли причиной этого долгое одиночество и воздержание, желание душевной близости, или же в ней было что-то особенное. А может быть, все вместе взятое.

Она консервативно одевалась. Блузки, платья строгого покроя без декольте, узкие прямые юбки должны были говорить об исключительно строгих нравах Инны, ее нежелании флиртовать на работе, но я не мог не замечать линию ее бедер, тонкую талию, нежные очертания груди.

Она сводила меня с ума. Ее недоступность не могла притушить огонь, разгоравшийся во мне.

Я знал, что у нее есть сын. Она часто звонила ему и узнавала, как у него дела, ел ли он, что делал в садике. И эти разговоры трогали меня, делали ее очень земной, понятной мне.

А однажды я стал невольным свидетелем ее ссоры с бывшим. Изменяя своей обычной манере никогда не повышать голоса, она почти кричала в телефонную трубку.

Я вышел из кабинета, решив узнать, в чем дело.

Когда она нажала на отбой, ее дрожащие пальцы прикрыли лицо.

Простите меня. Этого больше не повторится.

Что случилось, Инна?

Ничего. Это личные вопросы. Еще раз простите.

Может быть, я могу чем-то помочь?

Она грустно улыбнулась и отрицательно покачала головой. Абсолютно не осознавая, что делаю, я прикоснулся к ее плечам, слегка сжал их, почувствовав сквозь ткань пиджака тепло ее тела. А она доверчиво взглянула мне в глаза и прижалась лбом к плечу. Но уже через секунду самообладание вернулось к ней. Она отстранилась и сделала вид, что ничего не было.

Зато я не смог ничего забыть. Сколько бы попыток я не предпринимал, пытаясь сделать наше общение более неформальным, она не сдавалась. Ее ровные и вежливые ответы были лишены всяких намеков на что-то необычное и интимное, что проскользнуло меду нами однажды.

Завтра будет суббота, и я планирую уезжать к дочке и Ире. По обычаю, сложившемуся в последние два месяца, я проведу все выходные с ними. Мне кажется, что специально для того, чтобы я мог побыть вместе с Женей больше времени, Ира поменяла квартиру с однокомнатной на двухкомнатную. Когда я высказал ей свою догадку, она лишь фыркнула и сказала, что ей ближе к работе, и Женя может спать в отдельной комнате, но я чувствовал, что она сделала это ради меня. Я оставался у них на одну ночь и два дня. И к моему удивлению, наши отношения были ровными, даже дружескими, без ощущения неловкости оттого, что мы когда-то спали вместе. Но в остальном чувство близости осталось. Оно проскальзывало в заботливых жестах, машинальных, привычных, ставших чем-то естественным за несколько лет совместной жизни. Привычка делать кофе по утрам, заботиться о том, как на мне сидит одежда, говорить, что волосы уже отрасли и пора в парикмахерскую.

Но все же Ира изменилась. Она обрела уверенность, стала жестче, требовательнее к себе и окружающим. Я перестал узнавать в ней свою прежнюю жену, милую, иногда робкую женщину, которая боялась причинить неудобство окружающим. В ней появилось что-то властное, но я не смог бы сказать, что это отталкивало.

Пока мы с Женей собирали паззл или конструктор, она разговаривала на кухне по телефону, твердо настаивая на своем, не прогибаясь ни на сантиметр, если была уверенна в собственной правоте. А в ней она теперь была уверенна всегда.

Вот такой женщиной она стала. И когда я осознал эту перемену, понял, что со мной жила все эти годы другая Ира. Она была такой, какой я хотел ее видеть, но те той, кем была на самом деле.

Когда мы познакомились, ее сердце было разбито. И ее уязвимость, ранимость вызвали во мне непреодолимую потребность защитить, уберечь. Если бы она оправилась сама, и, возможно, пережила такие потрясения еще несколько раз, она стала бы в конечном итоге такой, какой я вижу ее сейчас.

Я вернулся с обеда около трех часов. Инна сидела за своим столом. Когда я вошел в приемную, она подняла голову и тут же потянулась за папкой на столе.

Вас искал Матюшин.

Не удивляюсь.

Он был немного возбужден. И, по-моему, напуган.

Скорее всего тем, что скоро ему придется расстаться с должностью начальника отдела.

Он просил меня сообщить, когда вы вернетесь. Мне позвонить ему?

Через полчаса. А пока сделайте мне кофе, пожалуйста. Я так и не успел его выпить, выдернули из-за стола.

Хорошо, Владислав Александрович.

В кабинете я откидываюсь на спинку огромного кожаного кресла. И что мне делать? Как сохранять спокойствие каждый раз, когда она рядом?

Инна вошла с подносом в руке, цокая по полу восьмисантиметровыми каблуками.

Валентин Петрович собирает совещание через час, а в понедельник у вас в десять встреча с инвесторами из Польши.

Да, я помню, спасибо.

А еще вам звонили китайцы.

Что сказали?

У них новая секретарша, которая не очень хорошо владеет английским. И мне показалось, что она твердо убеждена в том, что я знаю китайский

А вы не знаете?

Я уже села за словарь.

И как успехи?

Есть некоторые сдвиги.

Скажите, что вы выучили?

Инна залилась краской, а потом звонко рассмеялась.

Я выучила фразу «Вы говорите по-английски?».

Скажите мне, - я начинаю улыбаться, предвкушая нечто интересное.

Не могу. Это нужно говорить исключительно китайцам.

Почему?

Потому что наш человек поймет ее превратно, - ее душил смех. Это было так нетипично для моей сдержанной секретарши.

Инна, ну смелее…

Она начал буквально заливаться, ее волшебный смех звенел колокольчиком. Наконец, набрав в легкие воздух, она выпалила:

Ни хуй шо инюй ма?

Что? – я начинаю смеяться. Инна же, спрятав абсолютно пунцовое лицо в ладонях, задыхается от приступа смеха. Мы гогочем, как дети, не в силах сдержать веселье.

И вы уже освоили на практике эту фразу? – я стираю слезы.

Вот, жду звонка. Надеюсь, русский они там не знают.

Нет, ей невозможно противиться. Она восхитительна, когда смеется, а ее стыдливость, способность заливаться краской при непристойной шутке рождает что-то невероятно трогательное внутри.

Инна... – я не знаю, как донести ей то, что чувствую, - я не хочу обидеть тебя своим предложением, но ты мне нравишься. Не думай, что я буду на чем-то настаивать, просто хочу встретиться с тобой не по работе, выпить чашку чая, может быть, посмотреть фильм.

У меня ребенок и почти нет свободного времени.

Неужели тебе не с кем его оставить?

Она колеблется, потом набирает в грудь воздух, чтобы дать мне отпор.

Я могла бы оставить Максима, но не вижу смысла, зачем?

У меня нет никаких непристойных намерений. Я просто хочу хорошо провести время, я так давно … - я не хочу говорить, что давно не сидел за столиком с женщиной, которая мне нравится, не смотрел, как она берет чашку тонкими пальцами, как улыбается.

Я понимаю, но мне нужно смотреть в будущее. У нас не срастется, работать вместе станет неудобно, а я дорожу своей должностью.

Инна действительно получала неплохие деньги для секретарши. И работала здесь дольше, чем я. Ей есть что терять.

Ты мне нравишься, - это признание вылетело помимо моей воли, просто выскользнуло из приоткрытых губ.

Я не стану встречаться с боссом.

Она смотрит на меня не возмущенно, не рассерженно, а с сожалением. И я чувствую, что тоже нравлюсь ей.

Но она непреклонна.

Когда я остаюсь один, запускаю руки в волосы, ероша их привычным движением.

Неужели надежда на счастье не оправдается? У нее много работы? Она не успевает, потому что сама воспитывает сына? Или это отговорка?

Почему-то вспомнилась Ира. Она тоже осталась сама. Конечно, я помогаю ей деньгами, но судя по всему, она добилась финансовой независимости. Но какой ценой? Женя – ее единственное утешение, близкий человек, оставшийся рядом. И в то же время из-за дочки она лишилась личной жизни. Я это знаю наверняка. Женя рассказала, что мама каждый вечер забирает ее из детского сада, и они проводят так все будни. А когда я приезжаю к ним на выходные, Ира остается с нами, изредка покидая на час, чтобы скупиться или сделать маникюр. Мы не разговариваем на личные темы, но знаем, угадываем, что одиноки. И когда я засыпаю на диване в зале, не испытываю никакого дискомфорта, как и она. Словно все сексуальные порывы в нас умерли в тот день, когда мы обрели свободу, именно тогда, когда каждому из нас они пригодились бы, чтобы найти новую пару.

Мне нужно на совещание. Когда я возвращаюсь, Инны уже нет. И почему-то мне хочется вырваться из города сегодня же. Я набираю Иру.

Привет, как ты смотришь на то, чтобы я приехал сегодня?

Она не против. И я понимаю, что сейчас я приеду к самому близкому человеку, моему лучшему другу, который всегда поймет, сможет посоветовать, как лучше поступить, и – я очень на это рассчитываю - накормит вкусным ужином.

Глава 27

Итак, что случилось?

Я смотрю на Влада, поглощающего жаркое из телятины.

Тебя мама перестала кормить?

Нет. Я бы сказал, она почти перестала меня видеть.

Почему?

Переехал в нашу старую квартиру. Мне так удобнее. И риэлтору не мешаю. Меня большую часть дня нет, она свободно показывает ее покупателям.

И это причина ехать к нам в пятницу ночью?

Просто решил провести больше времени с Женей.

Аааа, ладно.

Не делай такой глубокомысленный вид.

Нисколько он не глубокомысленный.

Соскучился за дочкой.

Ладно. Раз уж ты здесь, завтра утром возьми на себя все заботы о ней. Мне нужно выспаться.

Что-то случилось?

Если не высыпаюсь, неважно себя чувствую.

Как у тебя вообще со здоровьем?

Нормально, - я хватаю лист цикория, в который положила смесь из консервированного тунца, зелени и яиц и начинаю откусывать, наслаждаясь здоровой и вкусной едой. – Вот, видишь, перешла на рациональное питание.

Ты всегда была травоядной.

Будешь умничать, отберу жаркое.

Влад замолкает и продолжает работать вилкой. Женя смотрит телевизор, болтая ногами в новых роликах. Ну кто дарит ролики зимой? Теперь все углы в квартире будут оббитыми.

Смотрю на своего бывшего мужа. Такой представительный, в хорошем костюме-тройке, но вот в глазах засело что-то тревожное, печальное. Он иногда зависает, как некачественная компьютерная программа, когда смотрит в окно.

Ладно, давай, выкладывай. Я же вижу, что тебя что-то гнетет.

Скажи мне, ты думала о том, как сложится твоя жизнь после развода?

Думала. Вернее я знала, как она сложится.

И как?

Так, как и получилось. Я нашла работу, стала строить свою карьеру.

А ты думала о том … как устроится твоя личная жизнь?

Я замираю. Мы не говорили о событиях, которые привели к нашему разводу. Не обсуждали ничего, что могло бы нарушить нейтралитет.

Нет, - выдавливаю я.

Ты больше не виделась с Вронским?

Запретная тема! Зачем он говорит об этом? Сердце начинает стучать быстрее.

Нет?

Нет. Я ушла не только от тебя, но и от него тоже. Я обоим сделала больно и потеряла обоих.

Ну, меня ты не потеряла. Думаю, ты наоборот нашла во мне хорошего друга.

Ты тоже.

Почему ты не попыталась поговорить с ним?

Только бы время зря потратила.

Ты в курсе скандала, связанного с его уходом?

Нет, – я запретила себе узнавать что-либо о нем.

Он уволился, когда Настя растрепала в прессе, что они скоро поженятся.

Неужели? - у меня начинает перехватывать горло.

Он скандалил с Хомутовым так, что перья летели. И в итоге громко хлопнул дверью. Говорят, уже успел что-то свое основать в столице. Наш конкурент.

Я за него рада.

Я занимаю его должность.

И за тебя я рада.

Да что ты, как неживая!?

А что ты от меня хочешь? Исповеди?! Не находишь, что это было бы несколько цинично? Говорить о нем с тобой?

Я бы поговорил…

Я вижу, что Влад странно мнется.

О нем или о ком-то другом? – меня осеняет догадка. – У тебя кто-то появился?

Нет.

Значит мне показалось.

У него взгляд грешника.

Я работаю с ней. Она моя секретарша.

Не находишь, что это несколько банально?

Ира, не нужно иронии.

Ты счастлив?

Она не отвечает на мои предложения сходить куда-то, выпить чашечку чая вместе.

Значит, умная женщина.

Кстати, ты можешь ее знать. Во всяком случае, Женя ее узнала, когда я брал ее с собой на работу. Сказала, что однажды Инна сидела с ней.

Ах вот откуда Влад все узнал. Что ж, мне дают ответы на те вопросы, которые я даже не задавала.

Я помню ее. Очень красивая женщина.

У нее есть сын.

Да. Он играл вместе с Женей.

Она одна. Но не хочет даже дать мне шанс.

Влад, она умная, взрослая женщина. Она не станет путать работу и удовольствие.

И что же мне делать?

Она тебе так нравится?

Впервые после … после тебя … я посмотрел на женщину.

Что ж… я рада за тебя.

У меня внутри образуется огромная дыра, высасывающая все эмоции. Мне хотелось бы порадоваться за Влада, подбодрить его, но я не могу. Я так долго сдерживала свое несчастье, прятала его от чужих глаз, скрывала от дочки, чтобы не подумала, будто я чем-то недовольна или мне не хватает чего-то, что теперь, когда мой бывший муж говорит о своем романтическом увлечении, я испытываю лишь боль и зависть. Он свободен в своем выборе, он еще может быть счастливым, я – нет.

Я не представляю, как мне завоевать ее. Разучился, - он растерянно улыбается. И я вновь вижу мальчишку, доброго и милого, который ухаживал за мной иногда так неумело, но всегда был честным и обходительным. Я вздыхаю.

Если она испытывает к тебе хоть что-то, рано или поздно сдастся. Ты хороший человек, и если она думает о серьезных отношениях, она разглядит в тебе то, что заставит ее рискнуть.

Спасибо.

Не стоит, – я отворачиваюсь. Мне еще никогда не приходилось обсуждать с Владом его сердечные дела, потому что они всегда касались меня. Нет, я не ревную. Но пока мы оба были в одинаковом положении, я сохраняла собственное спокойствие. А теперь земля опять пошатнулась. И любовь, спрятанная глубоко в сердце, заныла старой раной. Я не говорила Владу о своих чувствах к Вронскому, мы коснулись их лишь однажды, и он в порыве ярости ясно дал мне понять, какими он их видел. – Пожалуй, пойду спать. Мне нужно хорошо выспаться.

Ира, может быть и тебе стоило бы …

Не продолжай, Влад. Не надо.

Я выхожу из кухни и скрываюсь за первой попавшейся дверью. Включаю воду и сажусь на край ванной.

Я думала, что уже успокоилась, что волнения улеглись в моей душе. Но, видимо, нет.

Я не забыла Вронского. Но свыклась с мыслью, что все уже позади. Я хранила свою любовь, как маленькую раненую птицу, держала ее у груди, согревала своим дыханием. И она трепетала, давая знать, что еще жива.

Когда однажды я оглянулась, увидела, что дни надежд и страстных переживаний остались далеко позади, что жизнь продолжается и без него, смирилась и попыталась выпустить птаху. Но она не захотела улетать, а так и осталась со мной.

Сейчас нас потревожили, и мы с ней, испуганные и растерянные, метались в тесной комнатушке.

Я не хотела вспоминать, потому что это больно. А свое я выстрадала сполна и расплатилась за все, что сделала.

Я знаю, что ничего уже не исправить, но Влад простил меня, я это вижу. И его отпущение моих грехов облегчает совесть.

Я собираюсь пронести память о самом сильном чувстве в своей жизни сквозь годы, лелея воспоминания. Образ человека, которого я глубоко и искренне полюбила, будет со мной до самого конца.

Но бередить эту рану нет сил. Я всего лишь слабая женщина и не вынесу этой пытки снова.

Наша старая квартира ушла за очень неплохую сумму. И когда я получила свою часть, то навязчивая мысль купить свой дом стала сводить меня с ума.

Лавров все посмеивался над моей манией разглядывать маленькие одноэтажные домишки – на большой денег никогда бы не насобирала – но, как истинный джентльмен, стал подбрасывать всякие варианты.

И в один прекрасный день я его нашла. Дом моей мечты!

Михаил Петрович сказал, что узнал об этом домике случайно. Его знакомый пытался избавиться от бабушкиного наследства и обмолвился об этом на встрече.

И теперь я иду по хрустящему февральскому снегу сквозь ряды девятиэтажных домов. Когда последняя многоэтажка осталась позади, перехожу через дорогу. Здесь, спрятавшись за безликими великанами, расположился небольшой частный сектор. Дома построили более пятидесяти лет назад. Некоторые серьезно реконструировали и даже перестроили, а некоторые остались в первозданном виде.

На крышах лежат пушистые снежные шапки, острые колья заборов укрыты белоснежной мантией. В некоторых окошках горит манящий желтый свет.

Возле одного из домов я замечаю серебристую машину. Я нашла нужное место.

Нынешний владелец дома – немолодой мужчина – ждет меня внутри.

Проходите. Вы Ирина?

Да. От Михаила Петровича.

Я Алексей. Смотрите, спрашивайте, я буду отвечать.

За прихожей сразу идет коридор. Справа – кухня, прямо – небольшая комната, которую я определила, как детскую, зал, спальня и ванная комната расположились по обеим сторонам коридора.

Как давно здесь делали ремонт?

Девять лет назад. Мать еще была жива, попросила поменять крышу, ну а там одно за другое, так что полностью все переделали. Стяжка полов, новая штукатурка на стенах, трубы отопления, котел, газовая колонка, пластиковые окна. Но обстановку она оставила прежнюю.

Это я уже заметила. Древние потертые ковры на полу и стенах, жуткие обои в полоску с огромными цветками роз, старая мебель, пропитанная запахом лекарств. На серванте желтый лак облупился, обивка кресел местами протерта до дыр и прикрыта разномастными покрывалами. Ветхие диваны и односпальная кровать с горой подушек готовы развалиться.

Сколько вы хотите за дом?

Тридцать тысяч.

О, это удар ниже пояса. Он же старый!

Здесь хороший ремонт.

Нет второго этажа.

Меньше тратить на электроэнергию и газ.

Всего три комнаты! – я лихорадочно ищу повод, чтобы мне сбросили цену.

Зато есть внутренний дворик с открытой беседкой.

Мне больше придется мести. Ну давайте же, Алексей, сбросьте цену для одинокой работающей матери.

Это почти центр!

Далеко от остановки. И идти через все эти темные подворотни. А еще рядом я не увидела ни школы, ни магазина.

Хорошо, две тысячи сброшу.

Мы проторговались с ним до тех пор, пока и он, и я не выбились из сил. Хватка у него, конечно, деловая, но и мне палец в рот не клади.

В итоге половина суммы у меня была наличными, еще половину я планировала взять в кредит. Теперь мои доходы это позволяли.

Женя была в восторге от того, что у нас появился свой дом. Влад назвал мое решение глупым и опрометчивым, а я принялась обустраивать мое гнездышко, переклеивать обои, подбирать шторы и новую мебель.

К концу марта мы с Женей торжественно въехали в наш дом и отметили это дело апельсиновым фрешем.

И в тот момент, когда, казалось бы, я достигла всего, чего хотела, когда намеченные цели стали реальностью, я вдруг почувствовала себя глубоко несчастной.

Пока Женя играла в своей комнате, рассматривала подснежники, появившиеся на заднем дворе, я после работы сидела в своей спальне, глядя в окно на милый заброшенный двор, который нужно привести в порядок, на свою счастливую дочку, на тающий снег и прогалины, открывавшие рыхлую черную землю.

Мне казалось, что Земля остановилась, потому что мною больше ничего не двигало, не толкало вперед, не заставляло бороться, забыть обо всем, что угнетало, что делало слабой, что не давало заснуть.

Впервые я почувствовала, как пусто у меня внутри.

Даже работа больше не вдохновляла меня. Я по-прежнему активно участвовала в деятельности моих отделов, трижды за последние два месяца побывала в своем родном городе в том самом Доме престарелых, который изменил мою судьбу и, заботясь о судьбе которого, я встретила Лаврова.

Видела родителей, привозила им Женю, однако отношения у нас так и оставались холодными. Меня радовало хотя бы то, что мама стала со мной разговаривать. Поезд катился по рельсам, всех успокаивало монотонное постукивание, но никто не хотел узнать, куда все мы направляемся и как выглядит конечный пункт.

Я знала, что мне будет нелегко на моей работе, если я стану глубже вникать в каждую проблему. Для семьи человека, которому поставили смертельный диагноз, заставить его бороться, поддерживать на протяжении этого пути и не пасть духом - огромное испытание, настоящий подвиг. Что переживают сами пациенты, мне было даже страшно представить. Зная себя, свою склонность глубоко сочувствовать чужому горю, я дала себе установку держаться на расстоянии.

Тот факт, что я не такой сильный человек, каким мне бы хотелось быть, я поняла в первый месяц работы в фонде Лаврова.

В очередной раз приехав в новое отделение для онкобольных, на открытии которого я побывала, я заметила в коридоре парня. На вид ему было не больше тридцати. Но когда я заглянула в его глаза, я решила, что передо мной старик – казалось, он заглянул в будущее, увидел его и вернулся обратно.

Его оформляли в отделение. Он говорил свои данные медсестре в регистратуре, опираясь на палочку, а рядом, с грудным малышом на руках, стояла худенькая девушка. Его жена. Он держал ее за руку. Именно он. Потому что если бы не его поддержка, она наверняка бы сползла на пол.

Я остановилась возле кабинета главврача, наблюдая за ними.

Девушка, машинально покачивая на руках спящего ребенка, смотрит на своего высокого, жилистого, спортивного мужа. И в ее огромных глазах я вижу весь ужас этого мира, отчаяние и обреченность. Она знает то, что он умрет, она уверена в этом абсолютно. Самое страшное – в ее взгляде нет надежды, так смотрят живые мертвецы, так должен бы смотреть на этот мир он. Но он, закончив говорить с медсестрой тихим и твердым голосом, поворачивается и мягко обнимает ее за плечи.

Ну вот, я оформился. Сейчас меня проведут в палату, а тебе с Даней нужно идти домой. Я позвоню вечером.

Она молчит, только губы белеют.

Соня, со мной все буде в порядке. Я поговорю с доктором, а после процедуры позвоню.

Уже ничего и никогда больше не будет в порядке, - ее голос доносится из какой-то другой реальности, холодный, безжизненный.

Третья стадия еще не приговор, - он говорит так нежно и с такой легкой, искренней улыбкой, будто ничего серьезного с ним не происходит. Словно ему не предстоит химиотерапия, а в его теле не живет захватчик, разрастаясь, пуская отравленные щупальца все глубже. Он излучает свет и доброту, в то время как даже я уже обозлилась на несправедливую судьбу.

Его жена медленно качает головой. Она пошатывается, как сомнамбула, от потрясения и горя.

Нам уже вынесли приговор, просто ты, как обычно, невнимательно слушал. Школьная привычка.

Я поняла, что у них за плечами целая история, любовь со школьной скамьи, годы юности, проведенные в мечтах и надеждах, которые только начали исполняться. И когда эта молодая семья узнала страшный диагноз, все было перечеркнуто.

У лечащего врача этого парня я выяснила, что он борется с остеосаркомой – раком кости. Что родителей его уже нет в живых из-за рака, и наследственность здесь сыграла не последнюю роль.

Я спросила, каковы его шансы. Мне ответили, что пятилетняя выживаемость согласно последним данным около семидесяти процентов, но больному придется удалить ногу, и у него есть метастазы в легких. Исход лечения предугадать невозможно.

На работу я вернулась раздавленная. Прорыдала весь день в кабинете, не в силах что-либо делать. Как ни странно, меня прикрыла Регина. Она застала меня в самый разгар истерики, когда я громко всхлипывала, уронив голову на руки. Узнав, откуда я вернулась, молча принесла мне носовых платков и попросила Лиду по всем вопросам, по которым будут искать меня, сегодня соединять с ней.

С тех пор я зареклась участвовать в судьбе больных раком как-то иначе, чем в рамках моих должностных обязанностей – координация работы отделов, проведение акций по сбору средств, привлечение новых спонсоров. А еще я старалась, что бы в помощи не отказывали никому, потому что даже самый тяжелый больной имел крохотный, но все же шанс на исцеление.

Нужно обладать невероятным запасом мужества, чтобы так, как Илона и ее волонтеры, приходить к людям, видеть их состояние, зачастую, ухудшающееся каждый день, и при всей этой нагрузке иметь силы возвращаться в свои семьи не такими морально раздавленными, какой однажды вернулась из отделения я.

Но в тот момент, когда я, имея все, вдруг поняла, что на самом деле мое желание чего-то добиться лишь способ удержать себя в трудный момент в узде, не сорваться, не потеряться в отчаянии, меня потянуло к людям, которые так же, как и я, не видят впереди будущего.

Знаю, сравнение не равносильное. Они борются со страшной болезнью и часто выигрывают лишь дополнительные дни, месяцы, годы. Я же … Все у меня хорошо, я здорова, мой ребенок тоже, мы не голодаем и даже живем в достатке, но каждое утро я просыпаюсь с чувством безысходности, без мыслей о своем будущем, без надежды на счастье.

Женя стала совсем взрослая. Она легко знакомится с другими детьми, мечтает, чтобы с новыми друзьями они оказались в одном классе, ей все интересно и ново, все вызывает радость и довольство. Я же – полная противоположность ей. Абсолютная эмоциональная пустыня. Я уверена, что с началом школы у моей дочки начнется новый этап в жизни. Она станет быстро взрослеть и на своем опыте познавать окружающий мир, у нее будет много радостных моментов, ее постигнет и разочарование. Но без этого опыта ее личность не сложится так, как надо. Она станет быстро расти на моих глазах, и в конце концов, пойдет своим путем. Я же свою дорожку потеряла.

В этот период жизни, сама не ведая как, я опять оказалась среди людей, верящих в Бога всем сердцем или проклинающих Его так же сильно.

Я стою в холле отделения, передо мной мельтешат белые халаты, но на меня уже никто не обращает внимания. Кто я и какими полномочиями обладаю, знают даже санитарки.

В полной растерянности слежу за тем, как медсестры катают по коридору медицинские штативы с капельницами и приборами.

Что я хочу найти в этом месте? Успокоение? Глядя на тех, у кого все плохо, мы часто чувствует какое-то ненормальное удовольствие от того, что у нас все хорошо. Только в сравнении мы понимаем многие вещи, в том числе, что мы счастливы и насколько нам повезло. Счастье вообще такая мимолетная штука, что ухватить ее за хвост невозможно, в то время как, например, боль может длиться часами, неделями, годами. Она будет ощущаться физически и душевно, иногда это вообще единственная реальная вещь.

Сейчас, глядя на пациентов онкологического отделения, я не испытываю ни превосходства, ни радости. Меня еще больше затягивает в пучину отчаяния. Я не из тех, кто становится счастливым тогда, когда другим еще хуже.

Возможно, здесь я хочу найти ответы, которые открываются нам только на пороге смерти?

Моя бабушка примирилась со всеми своими ошибками и неудачами, вспомнила самые счастливые мгновения именно в период продолжительной болезни, унесшей ее.

Тогда я не понимала, как люди могут испытывать умиротворение в момент, когда жизнь медленно покидает тело. Я полагала, что правильной реакцией может быть только гнев и страх. Но моя мудрая бабушка сказала, что нельзя гневить Бога и дать сердцу переполниться злостью и горечью. Это умаляет все твои достижения, все, чего ты смог добиться и построить. Эти чувства делают всю твою жизнь бесполезной, бессмысленной, лишенной ценности. Ведь когда тебе дарят подарок, ты радуешься. Так почему бы не радоваться самому удивительному дару – жизни?

И сидя в холле я надеюсь, что кто-то сможет поделиться со мной подобной мудростью, потому что здесь находятся люди, которые не лгут самим себе.

Естественно, я не собираюсь к кому-то подходить и пытать вопросом, в чем смысл жизни. Просто надеюсь, что увижу что-то или услышу.

Я вообще не знаю, чего я жду.

В холле два небольших мягких диванчика и три кресла. В огромных кадках растут пальмы, на журнальных столиках разбросаны разнообразные брошюры. Слева располагается регистратура, напротив – палаты, справа – комната отдыха для врачей.

Пациенты, как правило, предпочитают оставаться у себя, а всю эту мебель в холле поставили для родственников и посетителей.

- Ирина Викторовна, вы ждете кого-то? – молодая доктор, с которой я неоднократно общалась, участливо смотрит на меня.

Нет, Лена, я просто … немного устала, решила отдохнуть

Не самое лучшее место, - она улыбается.

Да, но я к нему уже привыкла.

Может быть, пойдете к нам в комнату отдыха?

Нет. Наверное, мне уже пора на работу.

С вами все хорошо? – она присаживается рядом и взволнованно хмурит брови.

Я не больна, если вы об этом подумали.

Просто я часто вижу такой же взгляд у наших пациентов.

Глупости. Это усталость. Со мной все хорошо.

Мы тоже часто устаем, но удовлетворение от того, что делаем, гораздо больше.

Как вам удается сохранять спокойствие? Ведь вы так часто видите смерть!

Вы же знаете, мы многим помогаем.

Но противостоять такому заболеванию, как рак, даже со всем этим оборудованием, лекарствами иногда невозможно.

Мы даем надежду, мы боремся.

Вы как наши волонтеры – так много силы воли, решительности и доброты.

Думаю, не о доброте здесь должна идти речь, а о профессионализме. У нас есть пациенты, которые отказываются от операций, потому что не доверяют врачам.

Почему?

Бытует мнение, что иногда после операции рак рассеивается по всему телу и появляется там, где его не было.

Это правда?

Только если хирург, который проводит операцию, никогда не слышал об абластике.

Что это?

Метод удаления опухоли. Не буду вдаваться в подробности, но это способ не допустить распространения раковых клеток. Все онкологи знают об этом. Бояться нечего.

Тогда почему люди отказываются?

Не знаю.

Потому что не хотят новых мучений.

Подошедшая к нам женщина присаживается на кресло рядом со мной. Уже немолодая, но еще стройная, с шелковой косынкой, модно повязанной на голове, в дорогом халате бирюзового цвета. Худая кисть – кости, обтянутые кожей – украшена бриллиантовыми кольцами и браслетами.

Здравствуйте, Наира, -кажется, это пациентка Лены.

Здравствуйте, Леночка.

Так вот почему вы мучаете нашего Вадима Игоревича, - Лена улыбается этой странной женщине, она отвечает ей тем же, показывая превосходные белоснежные зубы. Дорогая улыбка.

Вадима Игоревича я мучаю только потому, что он очень привлекательный молодой мужчина, а ни на что большее я уже не способна.

Почему же? Можете его порадовать.

Запросто, если бы мне скосили хотя бы двадцать лет. Да-да, я в тридцать пять была безумно хороша. Он бы точно пал жертвой моего обаяния. Но, к сожалению, мне уже пятьдесят пять, и я умираю.

Вы отказываетесь давать себе шанс.

Я отказываюсь отрезать себе грудь. А я ею очень дорожу. Что за женщина без груди? Я отращивала ее всю юность. Все боялась, что придется подкладывать в лифчики вату.

У вас есть возможность побороться за жизнь.

У меня метастазы в легких и печени. Зачем себя калечить этими страшными операциями? Мне и так больно. А будет еще больнее.

Но вы сможете жить дальше.

Это еще большой вопрос. Да и к чему мне такая жизнь? Кто на меня глянет? И что, придется все-таки вату подкладывать? – Наира начинает смеяться. Я не выдерживаю и вступаю в разговор.

А разве это важно?

Для меня всегда было важно, как я выгляжу.

Разве вашим близким не все-равно, как? Лишь бы жили!

Моя мать давно умерла. Отца я и не помню толком. Его почти не было в моей жизни. А бывший муж … давно дал понять, что он бывший. И мне нечего ждать от него. Да я и не надеюсь на прощение или понимание. Я прожила хорошую жизнь, интересную, яркую. Почему бы не умереть достойно? Оставшись такой, какой родилась.

Конечно, вам решать, но разве жизнь не стоит того, чтобы за нее бороться? Разве вы уже всего достигли? Все успели сделать?

Нет. Но надеюсь, что смерть исправит то, что я не смогла при жизни.

Не такого опыта я искала. Не такой мудрости. Лену окликнула медсестра, молодая доктор убежала, а я осталась с этой стареющей светской львицей – а я в этом не сомневаюсь – один на один.

А вы что здесь делаете? Молодая еще, не похоже, что больны. Хотя я здесь еще моложе видела. К кому-то пришли?

Нет. Я здесь по работе. Курирую отделение.

Вы из какой-то государственной службы?

Нет. Из благотворительного фонда, за счет которого построили здание, закупил аппаратуру и медикаменты.

Да. Я слышала. Наверное, со своими деньгами я поступлю так же, когда умру.

Вы богаты?

Неприличный вопрос, но я отвечу. Обожаю неприличные вопросы! Да, я богата.

Странно, что вы решили лечиться здесь, а не за границей.

Я оттуда уехала. Жила много лет, но счастья так и не нашла. Решила, что умирать, слушая родной язык, гораздо приятнее.

А здесь не осталось никого из родных? Чтобы поддержали вас, помогли.

Когда умираешь от рака, производишь не лучшее впечатление на людей. Никому бы не пожелала наблюдать за этим. Страшно, противно, неотвратимо.

Но разве нет желания попрощаться с теми, кто дорог, дать им выбор самим решать, провожать вас в последний путь или нет?

Я сама все решила за них, - Наира гордо поднимает голову. Сейчас, несмотря на ее слабость и худобу, особо заметно умение держать себя: расправленные плечи и манера поворачивать голову, словно она особа королевских кровей. Тонкие черты лица, красиво очерченные твердые губы, говорящие о своеволии и упрямстве хозяйки, привычка пренебрежительно поднимать правую бровь, четко очерченную татуажем. Волосков на линии бровей не было – только краска.

У вас химиотерапия?

Да, мне было очень плохо после первой капельницы, теряла сознание, а тошнило как! Чуть было и не умерла по самой гадкой причине – едва не захлебнулась содержимым желудка. Так только алкоголики умирают. Вот доктора и сказали, что первые два-три дня после капельницы подержат меня здесь, в VIP-палате. Денег у меня хватает, присматривают за мной круглосуточно, вот я и прохлаждаюсь, в ожидании, когда же эти спазмы уже оставят меня в покое.

Вы очень сильная женщина. Я поражаюсь, как эта болезнь вообще осмелилась у вас появиться.

Вот потому, что такая сильная, и появилась. Таких, как я, интереснее мучить. Я жила, не оглядываясь назад, всегда потакала своим желаниям, делала, что хотела. Я много грешила, и мне есть что вспомнить. Смерть хочет заставить меня сломаться, но я плюю на ее желания. А что возьмешь со слабаков? Одни бесконечные слезы, жалобы на несправедливую судьбу да покаянные мольбы.

А вы не молитесь в надеждах получить прощение за свои грехи?

К сожалению, отпустить мои грехи может не Бог, а живые люди. Но вряд ли они захотят.

А вы хотите?

Наира смотрит на меня так, будто я задала возмутительный вопрос, то ли совершенно глупый, то ли очень личный. А потом ее губы едва заметно вздрагивают, и она отвечает:

Это единственное, чего я хочу.

В следующие выходные я решаю поехать домой. У меня есть повод и по работе – в Доме престарелых поменяли директора, и Лавров поддержал мою инициативу приехать с проверкой без предупреждения. Но домой меня потянуло именно из-за родителей. Поэтому я спросила у мамы разрешения остаться у них вместе с Женей, так как наша квартира уже давно была продана, а жить в гостинице я не хотела. Она ответила, что будет рада нас видеть, чем немало меня удивила. Обычно она была рада видеть только Женю. Мне никогда не предлагала остаться или просто зайти в квартиру и выпить чашечку чая.

Оставив Женю с вещами у родителей, я поехала на такси проведать старичков. Погода стояла просто замечательная. Начало апреля было прохладным, но сегодня с самого утра грело солнышко, наполняя воздух ароматами талого снега и влажной земли. Расплатившись с водителем, я ступила на мощеную дорожку, ведущую к милому зданию, выкрашенному в бледно-салатовый цвет. В прошлом году все стены утеплили, нанесли штукатурку поверх пенопластовых плит и покрасили в тот цвет, который выбрали обитатели заведения.

От сугробов на дорожке остались одни лужи, приходится перепрыгивать их на своих восьмисантиметровых каблуках. Кутаясь в кашемировое пальто, иду навстречу группе пожилых людей, что-то увлеченно обсуждающих на свежем воздухе.

Здравствуйте!

Ой, Ирочка, здравствуйте. К нам в гости?

Конечно. У вас здесь собрание?

Ну, не то, чтобы собрание, - они начинают мяться и отводить глаза.

Что-то случилось?

Ничего особенного.

Уж не нового ли директора вы здесь обсуждаете?

Можно и так сказать, - Леонид Прокофьевич был негласным лидером среди мужчин. Ему исполнилось восемьдесят, когда-то он занимал руководящие должности на заводе, и привычка все брать под свой контроль до сих пор не оставила его. – Ирочка, нам не разрешают держать никаких животных.

И правильно делают. Персоналу только хлопот прибавится.

Но у нас тут кошка приблудилась, родила трех котят. Не топить же их! Жалко.

И что вы предлагаете?

У нас на заднем дворе есть беседка. Давайте построим им из коробок и досок жилье. Будем остатки еды из столовой носить. Пусть живут.

И это единственная проблема, которая вас сейчас волнует?

Но бедные животные мучаются, - они недоуменно разводят руками, словно это очень серьезная проблема, а я не разделяю их волнений.

Из этого разговора я делаю вывод, что мои подопечные ни в чем не нуждаются, если думают не о себе, а о кошачьем выводке.

В здании хорошо топят, я сбрасываю пальто, чтобы не вспотеть. Персонал меня узнает, мы не спеша общаемся на тему, всего ли им хватает, на что поступают жалобы и есть ли вопросы к новому директору.

Из новшеств, введенных на днях и завоевавших симпатии абсолютно всех старичков, была дискотека. Я сначала рассмеялась, но мне сказали, что когда все сыты, спокойны и не болеют, появляется время подумать и об устройстве личной жизни. А благодаря медленным танцам под Шаляпина и других исполнителей, которых я даже не знаю, здесь закрутилась такая любовь, что пора переименовывать заведение в Дом влюбленных. Поболтав еще полчаса, убедившись, что страсти не доводят до инфарктов, я прощаюсь со всеми и отправляюсь домой.

Добравшись до центра города, отпускаю такси. Мне нужно сделать несколько деловых звонков и проверить почту. Делать это у родителей я не хочу, да и есть вероятность, что они опять забыли заплатить за интернет, потому что очень редко им пользуются. Поэтому захожу в кофейню, на двери которой красуется значок wi-fi, заказываю капучино и кусочек ягодного пирога и делаю все необходимые звонки.

Лавров шлет мне ответный e-mail по поводу сексуальной революции, и я долго хихикаю, перечитывая нашу переписку. Жаль, что я одна за столиком, что мне не с кем поговорить и посмеяться.

Кофе такой ароматный, что на какое-то мгновение я отвлекаюсь от всех своих мыслей. Кофе пью редко, а теперь из-за скачков давления еще реже, но иногда все-таки позволяю себе чашечку сладкого, горячего, сдобренного сливками ароматного напитка.

Этот волшебный запах переносит меня куда-то далеко, где пахло также, где было жарко и все было ново.

Последнее электронное письмо отправлено, я решаю заглянуть напротив в большой магазин. Там, на третьем этаже, есть чудесный отдел игрушек. Женя как-то восхитилась моим браслетом, а я подумала, что такой же она сможет сделать себе сама. Специально для юных рукодельниц продавались наборы с кожаными шнурками и бусинками. Вот за таким я иду сейчас.

Перебегая дорогу, замечаю школьников, которые уже успели вытащить свои велосипеды и сейчас пугают прохожих, выделывая фортели на ступеньках перед магазином. Рядом со светофором прямо на перекрестке стоит вышка и электромонтеры игнорируют раздражающие сигналы автомобилистов, застрявших в небольшой пробке. Делаю пометку после всех покупок спуститься на остановку ниже, чтобы не ждать, когда движение нормализуется.

После капучино, а особенно ягодного пирога, не чувствую никакого желания идти по ступенькам, поэтому сразу шагаю к лифту. Но как только нажимаю на кнопку, паренек, стоявший в кабине, резко выскакивает, зацепив при этом и мою сумочку.

У меня отличная реакция, я локтем зажимаю соскользнувшие с плеча лямки, намереваясь отвоевать свое добро у вора. Двери закрываются, сумку зажимает между ними, я начинаю громко звать на помощь. Лифт медленно поднимается вверх. И в тот момент, когда я понимаю, что нужно бросить сумочку, иначе я рискую остаться без руки, кабинка дергается, замирает и погружается во тьму.

Я сижу на присядках, дрожащими руками ухватившись за кожаные лямки, и понимаю, что нахожусь, должно быть, где-то под потолком первого этажа. Кошелек, наверняка, уже ушел. Но самое обидное, что у меня в нем лежит крестик Жени и еще одна памятная вещь, потеря которой будет невосполнима –сухая оливковая веточка, покрытая золотистым лаком. Я боялась, что со временем она рассыплется. А когда увидела декоративную корзинку из кленовых листьев на столе у Илоны, просто не смогла скрыть восхищения. Мастерица на все руки, она сама придумала и воплотила идею. Я спросила, может ли она сделать что-то подобное из оливковой веточки, чтобы она не превратилась в труху между книжными страницами, и она ответила, что наверняка у нее что-то получиться.

Помогите, пожалуйста! Кто-нибудь меня слышит?

Я пытаюсь приоткрыть дверцы лифта, но безрезультатно. Тарабаню, как ненормальная, руками и каблуками.

Пожалуйста, помогите мне. Откройте эти чертовы двери! Или хотя бы не трогайте сумочку! – мое отчаяние переходит все границы. Дура! Зачем я кладу в кошелек такие ценные вещи? Им там не место!

Не кричите, - глухой мужской голос звучит откуда-то снизу. – Что у вас случилось?

Я застряла.

И поэтому так орете? У вас что, клаустрофобия?

Нет! Ору я потому, что у меня пытались вырвать сумку.

Да, я видел это краем глаза.

Она выпотрошена?

Не могу сказать, потому что она довольно высоко.

А вы не могли бы взять ее, пока двери не отроются.

Вы всегда доверяете первым встречным? Может быть, я заберу ее себе.

Я вас не вижу, но у меня не складывается впечатление, что вы имеете пристрастие к дамским сумочкам, - хотя через двери лифта звуки доносятся не четко, а довольно приглушенно, мне кажется, что обладатель такого голоса должен иметь пристрастие к красивым женщинам, дорогому виски и знать, что туфли и ремень брюк обязаны быть одинакового цвета.

А что, если я заберу ее содержимое себе? Вас это не пугает?

Нет. Мне кажется, вы приличный человек.

Почему?

Потому что не говорите «шо» и обращаетесь ко мне на «вы».

Я слышу низкий, негромкий смех. И по моему телу начинают ползти мурашки. Что-то есть в этих звуках, я не могу уловить – то ли сексуальный тембр, который посылает определенные сигналы определенным участкам моего тела, то ли скрытая угроза, которую уловило мое подсознание.

Хорошо, отпустите сумочку. Я попытаюсь ее выдернуть.

Через десять секунд ему это удается.

А если я пробуду здесь час, вы не уйдете?

Это зависит от того, какие анекдоты вы будете мне рассказывать.

Я не умею. Предлагаю наоборот - рассказывать анекдоты будете вы, а я обещаю смеяться. Вообще я благодарный слушатель, с хорошим чувством юмора и к тому же быстро забываю все шутки, на следующий день мне можно заново их рассказывать – эффект будет тот же.

Вы предлагаете мне встретиться с вами и завтра?

Разве что я снова застряну в лифте.

Он опять смеется. Вдруг раздается звон и лифт дергается. Я вскакиваю на ноги и лихорадочно жму на кнопку первого этажа.

Когда двери разъезжаются, я потрясенно ахаю.

Боже мой!

Что ж, иногда ты меня и так называла.

С моей сумочкой в руках в шикарном черном пальто и костюме передо мной стоит Вронский.

Глава 28

Голубые глаза выглядят огромными на исхудавшем лице. На ней дорогое кашемировое пальто цвета молока, черное платье и сапоги на высоких каблуках. Светлые волосы красиво уложены. Она производит впечатление успешной в финансовом плане женщины.

Она выглядит блистательной и несчастной.

Можно мне мою сумочку?

Протягиваю ей сумку, ее рука вздрагивает, когда соприкасается с моими пальцами.

Я часто думал, что испытаю, увидев ее снова, встретившись с ней случайно?

Раздражение от неловкости момента, обычную неприязнь или ярость?

Но внутри не всколыхнулись былые обиды. Я просто впитываю каждую деталь, запоминаю, как светлые пряди касаются щек, как ресницы изогнутой дугой оттеняют ее светлые, чистые глаза.

Мы оба молчим, исследуя друг друга взглядами. Наверное, у меня такое же жадное выражение лица, как и у нее. Будто эта встреча – лишь случайность, благодаря которой нам выпал шанс узнать то, чего мы старательно избегали.

Она не искала меня, я знаю. Иначе давно бы нашла. И я не интересовался, как дальше сложилась ее судьба. Я уехал из города меньше, чем через месяц после нашего разрыва. А сейчас вернулся только для того, чтобы навестить стареющего отца.

Как же она красива! Я и забыл…

Мысли, как тени, пробегают по ее лицу. Когда-то мне не составляло труда читать ее, как открытую книгу. Мне и сейчас кажется, что я вижу потрясение, грусть, испуг, тоску…

Она отворачивается и стремительным шагом проходит мимо, опустив голову.

Убегает точно так же, как и когда-то. Может, стоит ее отпустить? Но эта тоска в ее глазах…

Ира, стой!

Она оборачивается, полы пальто разлетаются в стороны. Она боится меня? Не хочет видеть? Не могу устоять.

Что же опять убегаешь? Давай подвезу тебя.

Не нужно. Я сама доберусь, - у нее сиплый голос, словно она заболела.

Мне не сложно.

Интерес просто убивает меня. Одно дело –забыть о ней, когда нет ничего рядом, что напоминает о ее существовании, другое – видеть ее, коснуться кончиками пальцев и отпустить опять.

Она стоит немного растерянная и не знает, что мне ответить. Я подхожу к ней так близко, что чувствую легкий запах духов, тех самых, которыми она пользовалась на Крите, тех самых, которыми каждое утро нашей недолгой совместной жизни пах я, вставая с ее постели.

И все воспоминая, так усердно спрятанные мною в глубинах памяти, вырываются наружу. Я снова ловлю ее на улице под дождем и целую, пока у нас не сбивается дыхание, покупаю ей чулки и белье, потому что после нашего страстного секса в парке они безнадежно испорчены. Но больше всех остальных моментов я вспоминаю те ночи, которые мы провели вместе, в съемной квартире рядом с моей, в уединенной спальне, которую я считал нашей. Я помню каждое утро, когда она готовила мне завтрак и целовала перед уходом на работу. Я помню все!

Беру ее под руку и веду к выходу. Она не сопротивляется, но и не горит желанием ехать со мной. Все забыто?

Заглядываю в ее личико, исхудавшее, с выделяющимися скулами. Ее красота стала изысканной и утонченной, подчеркнутая трагичностью и загадочностью. Что произошло в ее жизни?

Борюсь с собой, но проигрываю.

Мне все еще хочется знать, как повернулась ее судьба, я все еще чувствую потребность коснуться ее.

Подвожу ее к своей новой белой Ауди. Мне почему-то как мальчишке хочется произвести на нее впечатление. Но насколько я помню, она не интересовалась ни уровнем моих доходов, ни той материальной выгодой, которую можно было получить от такого парня, как я.

Открываю дверцу, она элегантно садиться в салон, подбирая края пальто.

Домой?

Я больше не живу здесь.

Куда тогда?

Она называет адрес, я приблизительно помню дорогу.

И где ты сейчас живешь?

Я переехала на новое место, когда мне предложили работу, - она уходит от ответа.

Что за работа?

В благотворительном фонде.

Тебе всегда нравилось это направление.

Да. Я рада, что мне представился такой шанс.

А здесь как оказалась?

По работе и заодно родителей проведать.

Я обдумываю ее ответы. Как и я, она не осталась здесь. Она сказала, что переехала, но не упомянула мужа. Насколько мне известно, Влад занимает мою бывшую должность. Они работают в разных городах? Живут порознь?

Я стараюсь умерить интерес. Как бы не сложилась ее судьба, меня это не должно волновать. Она сделала свой выбор, и он был не в мою пользу.

На протяжении всего пути она молчит, сцепив руки на сумочке. Лицо неподвижно, взгляд застыл где-то вдалеке. О чем она думает? О тех ошибках, что мы совершили?

Она говорит, чтобы я повернул налево и остановился. Смотрит на меня непроницаемым взглядом. А она изменилась. Я не могу, как раньше, увидеть ответы на свои вопросы в ее глазах. Наша встреча ошеломила ее, но она взяла себя в руки.

Спасибо.

Дверца машины хлопает, я наблюдаю за ее танцующей походкой. Она не сказала, что рада, не выразила надежду, что мы еще увидимся. Упорхнула, как птица, оставив после себя только легкий запах духов в салоне. Уверен, что ее уже завтра не будет в этом городе. Как и меня.

У меня до сих пор все дрожит внутри. Я много раз представляла нашу встречу и со временем моя воображаемая реакция менялась. От жалостливых увещеваний меня простить к выжидательной позиции, от безрассудной, но молчаливой любви и попытки запечатлеть все до последней мелочи в памяти до холодного кивка и вежливого вопроса о здоровье.

Я ведь распрощалась с ним навсегда. Запретила себе думать о том, чтобы попытаться найти его, снова завязать отношения.

Но ни один вариант, созданный в уме, не оказался тем, что я испытала в действительности.

Сначала был шок. Я плохо понимала, что творится вокруг, видела только его невероятные глаза, которые сверкали, как драгоценные камни, оттененные черной шевелюрой. Его черты нисколько не изменились. Гладко выбритые щеки, высокие скулы и четко очерченные губы. Господи, как же я хотела поцеловать их, чуть было не двинулась к нему в слепой жажде.

Сердце ныло, мое сердце в его груди.

Словно не было всех этих месяцев разлуки. Пустота в душе исчезла, вот чего мне не хватало. Его взгляда, его присутствия.

Он выглядит так, будто его наша встреча не взволновала. Спокойный, холодный, отстраненный. Я понимаю, что мне нужно идти, чтобы не развалиться прямо у него на глазах. Но не могу сделать ни единого шага.

Неужели ты все еще сердишься на меня? Не сердись, я уже наказана и выпила горькую чашу сожалений до дна. Ты одинок или влюблен? Я одинока. И никого у меня нет, кроме тебя. Ты, только ты всегда будешь моим единственным.

Прошу отдать свою сумочку. И когда он протягивает ее мне, нарочно прикасаюсь к его пальцам. Тоскую, как же я тоскую!

Чувствую, как силы меня покидают. Опускаю голову, чтобы разорвать зрительный контакт, иначе мне не уйти. Каблуки стучат по мраморному полу.

Он окликает меня. Я оборачиваюсь, с ужасом ожидая, что он скажет. Мне почему-то страшно. Я боюсь новой боли.

Что же опять убегаешь? Давай подвезу тебя.

Время смеется надо мной. Как часто он предлагал это мне? После работы, после приема, после случайной встречи в магазине.

Не нужно. Я сама доберусь

Мне не сложно.

Обычная любезность? Интерес? Все повторяется. Я в его машине, его крепкие руки на руле, в салоне витает запах кожи и чего-то неуловимого, от чего бешено колотится пульс. Я все еще трясусь в его присутствии, неловко теребя замки на сумочке.

Наша беседа не выходит за границы обычной вежливости. И несмотря на то, что мне все это время хочется смотреть на него, я не позволяю себе этого. Я и так знаю, что ждет меня, когда я выйду из машины. Ничего!

Кажется, он уже сожалеет о своем решении подвезти меня.

Невыносимо.

Господи, я хочу выйти! Бежать от него за край света. Обнять его и прижаться лбом к плечу.

Говорю, где повернуть и остановится. Бросаю на прощание спасибо и иду, обходя лужи, к родительскому дому.

Ну вот и все. Ни радости от встречи, ни надежды на то, что любовь еще не забыта. Мы расстались, как малознакомые люди.

Как же мне хочется обернуться, еще один разок увидеть знакомую фигуру в автомобиле. А если я больше никогда его не встречу?

Возле ступеней останавливаюсь и смотрю назад. Машина урчит мотором, так и не тронувшись с места. Я плохо вижу его очертания, но мне кажется, что он смотрит на меня.

Мне нечего ему сказать кроме того, что было уже сказано давным-давно, любое мое действие будет казаться глупым. Но как же меня тянет к нему, такому знакомому, близкому когда-то, все еще любимому. Превозмогая себя, захожу в темный подъезд и закрываю дверь.

Я плохо помню, как провела тот день. Мама так и не сделала первый шаг, а папа почти все время провозился с Женей. Но я была рада такому положению дел. Иначе, спроси меня кто-нибудь о том, как обстоят мои дела, я бы окончательно потеряла самообладание.

Ночь я спала плохо, утром была растрепана, расстроена и хотела уехать домой и спрятаться в свою раковину.

Всю обратную дорогу мы с Женей проболтали о всяких мелочах, и я немного отошла. Но как только такси подвезло нас к дому, меня опять стало угнетать чувство, будто я снова испортила свою жизнь.

Иногда лучше не видеть некоторых людей, чтобы не вспоминать события, связанные с ними.

Я всегда сомневалась: действительно ли слепому от рождения не следует желать прозрения хотя бы на минуту, чтобы увидеть удивительный мир вокруг, или все же стоит получить этот незабываемый опыт? Раньше я считала, что увидеть, как солнце золотит тонкие нити дождя, или как море меняет цвет от темно-синего до лазурно-бирюзового нужно. Эти впечатления станут самыми грандиозными в жизни человека, который познавал окружающий мир только посредством четырех чувств. Но сейчас я начинаю сомневаться в своем решении. Слепой поймет, что он теряет, и от этой горечи не избавиться уже никогда.

Может быть, все эти мысли – следствие женской тоски по крепкому мужскому объятию? Пока я не увидела Вронского, даже не думала о том, чтобы найти кого-то, ходить в кино, на пикники, просто смотреть телевизор на одном диванчике, нежась в объятиях сильных рук.

Нет, это было не от похоти или не по причине внезапно взыгравших гормонов. Мне по-человечески хотелось той близости, тепла, которые женщина испытывает, прижавшись к мужскому телу. В моем случае это была бы лишь иллюзия того, что я не одна. Но каждый раз, когда я представляла себе, как приведу кого-то в маленький неказистый дом, ставший моим гнездышком, мне хотелось плеваться от чувства гадливости. Все это было бы не по-настоящему, только ради секса. А секса, как такового, мне не хотелось. Только тепла и понимания.

Когда я подумала об интимном акте, лицо Вронского же всплыло в памяти. Устав бороться сама с собой, я призналась, что хотела его, именно его и никого другого.

Мы не успели разделить все, что нам выпало по какой-то невероятной случайности. У нас было так мало времени, чтобы насладиться друг другом, узнать привычки, предпочтения, увлечения – то, чем мы живем каждый час, каждый день. Только страсть мы успели познать сполна.

На работу я вышла с чувством облегчения, что не остаюсь больше один на один со своими мыслями.

Мы решили опробовать экспериментальное лечение, разработанное израильскими учеными. Господин Вайцман содействовал нам, как только мог. Я не знала, откуда у него это рвение, пока мы однажды не встретились с ним лично. Он рассказал, что перенес рак, выстоял, несмотря на прогнозы. И был твердо уверен, что каждый шанс должен быть использован. А уж умирающий человек пойдет на все, даже станет подопытным кроликом, лишь бы крепко ухватиться за жизнь.

Михаэль был низким, круглым и абсолютно лысым мужчиной, производившим немного резковатое впечатление на собеседника. Он остался с болезнью наедине, потому что у него не было семьи или близких родственников. Его поддерживали волонтеры из какой-то общественной организации. И благодаря двум чужим людям, приходившим к нему ежедневно, остававшимся с ним в самые тяжелые часы, он не потерял надежду и выжил.

Поэтому, узнав о том, как работает наш фонд, он решил его поддержать.

Сейчас я должна была договориться с ним о встрече с израильскими медиками. Сама лететь я не хотела – Женю не на кого было оставить в этот раз. Поэтому Анна Ивановна собиралась на встречу сама уже в эту пятницу, мне же оставалось уладить кое-какие организационные вопросы.

Использование нанотехнологий в лечении рака звучало очень обнадеживающе, оставалось узнать, настолько ли прогнозы соответствуют действительности.

Я договаривалась с еще одной клиникой. Там применяли экспериментальное лекарство, которое обладало меньшей токсичностью по сравнению с тем, что мы сейчас использовали, и глубже проникало в ткани, убивая пораженные клетки.

К середине дня, немного уставшая, но довольная результатами переговоров, я собиралась на обед. В приемной меня окликнули.

Ирина Викторовна, к нам пришел мужчина, хочет узнать по поводу спонсорской помощи.

Лида, пусть обратятся к Регине. Она еще здесь, а я уже уезжаю на обед.

Я могу и подождать.

Каблуки врастают в пол. Этот голос снится мне ночами. Бежать или все же встретиться лицом к лицу? Меня тянет в приемную, будто там установлен сильнейший магнит.

Вронский сидит в черном пальто, закинув ногу на ногу. Из под распахнутого ворота выглядывает темный костюм и белая рубашка, оттеняющая его смуглую кожу. Лида явно тает под его взглядом. Что же, Лидочка, ты не первая.

Что тебя сюда привело? – мой голо звучит холодно? Или похоже, что я сейчас грохнусь в обморок?

Да вот, решил сделать свой вклад.

Это начинает входить у тебя в привычку, не так ли?

Я бы так не сказал. Но мне приятно, что меня можно назвать филантропом.

По филантропам у нас специализируется Регина Миллер. Лида, направьте господина Вронского к ней.

Я чувствую, что он играет со мной. Зачем? Если бы хотел поговорить, мы могли бы это сделать два дня назад. Почему он решил опять разрушить мою жизнь, ворвавшись в нее, как ураганный ветер?

Я обязательно загляну к Регине Миллер, раз уж ты не можешь принять меня, но попозже. А сейчас я что-то проголодался.

Меня накрывает волна возмущения. Я бросаю взгляд на Лиду, которая заинтересованно наблюдает за нашей перепалкой, и иду к лифту.

Вронский не спеша следует за мной. Каков наглец! Мы входим в кабинку, и он нажимает на кнопку первого этажа.

Сергей, зачем ты приехал?

Как я уже сказал, хочу заняться благотворительностью. А чтобы не нарушать традицию, сделать это следовало именно через тебя.

Что тебе нужно, я спрашиваю?

В данный момент я хочу пообедать. Ты, насколько я понял, тоже.

Не юли! – меня берет злость на на свою чертову эмоциональность и неумение контролировать себя в его присутствии. Я злюсь на него за то, что он так отвратительно спокоен и пребывает в игривом настроении.

Пообедай со мной.

Что-то в его интонации заставляет мои колени подгибаться. Спокойный, уверенный голос, настойчивый и в то же время с ноткой сомнения в том, что его просьба будет удовлетворена.

Пообедай со мной, - повторяет он чуть тише и уже без улыбки.

Тону в его глазах. Могу ли я себе позволить утонуть еще раз?

Он выходит из лифта и вопросительно смотрит на меня. Что ж, это всего лишь обед.

В маленьком ресторане мы выбираем что-то в меню бизнес-ланча. Он шутит и предлагает мне выпить, чтобы расслабиться.

Сергей, что происходит?

По-моему, я уже все сказал.

Нет. Зачем ты здесь? Оставь пафосные речи для кого-то другого.

Мне стало интересно, как у тебя дела.

А в прошлый раз ты не интересовался ими. Что изменилось?

Наверное, ты.

Это вряд ли. Я осталась прежней.

Как живешь? Почему уехала?

Я уже сказала. Предложили работу получше.

И оставила мужа в другом городе?

Я не замужем, - я говорю ему это, глядя прямо в глаза. Он удивленно замолкает, пытаясь осмыслить мой ответ.

Ты развелась?

Да.

Влад все узнал?

Да.

Что ж, сожалею. Я к этому не причастен.

Я знаю.

Он молчит, рассматривая меня, как под микроскопом, пока нам подают салаты.

Жалеешь?

Я о многом жалею.

Пусть не думает, что семья ничего не значила для меня. Когда я поняла, что Влад простил меня, мне показалось, что я, наконец, задышала полной грудью. Стало так легко и светло, что той ночью я плакала от невероятного облегчения и благодарила Всевышнего за такого чудесного бывшего мужа.

Но и о нас я тоже не забывала. Ни на одну минуту. И та боль, которую я читала на его замкнутом лице, когда стояла возле собранных чемоданов, преследует до сих пор. Может быть, это мой шанс избавиться от вины?

Прости меня, Сережа. Прости за все.

Ну что ты, все давно забыто, - если он хотел обратить все в шутку, то у него не получилось.

Я знаю, что тебе было плохо. Видно, у меня не получается строить, только ломать, - я отвожу взгляд и смотрю в окно, за которым расцветает весна. – Надеюсь, ты счастлив сейчас.

Да, спасибо, свой бизнес, подружка супермодель.

Его ирония жжет, как огненные языки. Зачем он так? Или это не ирония?

Что ж, поздравляю.

Не стоит.

Отчего же. Не каждый смог бы оправиться от такого и пойти дальше, достичь большего.

А ты не смогла?

Нет.

А как же работа?

Работа еще не все.

Нет нового любовника?

Не твое дело.

Мы зло смотрим друг на друга. К чему эта встреча? Чтобы вылить друг на друга накопившиеся обиды?

Я понимаю, что не стоило сидеть с ним здесь, не стоило ждать индульгенции. Не так просто.

Он берет себя в руки. Только что прожигал меня взглядом, а сейчас абсолютно спокоен и расслаблен. Мне надоели эти игры. Соглашаясь на обед, я тайно надеялась, что это может быть заветным примирением, возможно, даже чем-то большем. И мое сердце трепетало от этой мысли. Но все оказалось иначе.

Наверное, я пойду.

Не хотел тебя обидеть.

Но и прощать тоже не собирался. Как долго планируешь меня наказывать за прошлое? Специально приехал сюда изображать благородного рыцаря, а на самом деле это мелкая месть. Не нужно, Сережа, я и так …

Я не собираюсь больше изливать перед ним свою душу.

Что и так?

Я устала и ухожу.

Ты не доела.

Можешь наслаждаться, если тебе нравится мой заказ. Уверена, ты с удовольствием его оплатишь.

Хватаю сумочку и ухожу. К черту его деньги! К черту его самого с его супермоделью!

Уже у выхода я слышу, как он смеется.

Я не поехала в офис. Побоялась, что застану его там. Вместо этого умчалась к поставщикам медицинского оборудования, основательно с ними поругалась из-за скачка цен в прайсе и вернулась на работу, выпустив пар и принеся пользу, потому что все-таки отстояла старые цифры, пригрозив полностью разорвать контракт.

В офисе его не было, но Регина, впорхнувшая ко мне в кабинет с ошалевшими глазами, нараспев расхваливала щедрого и красивого спонсора, который пожелал участвовать в Весеннем балу – большом благотворительном мероприятии, вырученные средства от которого пойдут в специальный фонд трансплантологии.

Я сцепила зубы и попыталась сохранить терпение. Регина вся сияла, чем вызывала у меня желание плеснуть ей в лицо холодной водой.

Что ж, он решил достать меня таким образом. Пусть попытается. Я извинилась, я была искренна, но он посчитал, что этого недостаточно.

Вечером Женя принесла из садика картину. На уроке рисования они изображали весенние цветы.

Мама, почему у нас ничего не цветет весной?

А действительно, почему на нашем хорошеньком, маленьком дворе так уныло?

Уже на следующее утро, еще до работы, я поехала на рынок. Накупила целую кучу уже распустившихся хионодоксов, подснежников и готовых к цветению нарциссов. У одной бабульки взяла несколько кустов барвинка, и, наконец, не смогла удержаться от роз.

Домой приехала перепачканная, но довольная. Холодные листья согрелись от моих рук. Я поставила их в тень беседки, решив высадить вместе с Женей после работы, и побежала в душ, предварительно вызвав такси.

В офисе меня уже ждал Лавров. Они с Анной Ивановной обсуждали поездку в Израиль, а все документы остались у меня. Выйдя после совещания, Михаил Петрович подмигнул и заметил:

Ты прямо вместе с весной расцветаешь, Ирочка.

Правда? Интересно, почему бы это?

Вечером Женя командовала, какие цветы и куда садить, а потом с гордой улыбкой поливала саженцы из лейки. Получилось красиво, но я переживала, что растения с бутонами могут не приняться.

На следующий день Регина, смущаясь, подошла ко мне и спросила, не будет ли нарушением профессиональной этики, если на Весенний бал она придет с одним из спонсоров. Мне не нужно было спрашивать, с кем. Я прокляла Вронского, его привлекательную внешность и чрезвычайную мстительность, но Регине ничего не сказала. Они взрослые люди, я в их отношения лезть не собиралась. Однако мимоходом про себя отметила – значит, никакой модели нет?

Время побежало стремительно. Дел на работе прибавилось. Я едва успевала за Женей. Иногда отводила ее в сад раньше, а сама мчалась на работу. Обычно летом наблюдалось затишье, поступление финансов резко снижалось, так что нам нужно было набрать максимальное количество средств именно сейчас. По сути, именно для этого и устраивался благотворительный бал. Один входной билет стоил тысячу долларов.

Я волновалась и ругала себя за глупость. Вронский там будет. Эта мысли трепетала в моей голове, как бабочка. А еще я постоянно думала, что он не утратил ко мне интерес. И это одновременно пугало и будоражило меня. Итак, в моей голове поселились еще и тараканы, а ведь я ненавижу насекомых.

Очистить разум от непрошенных гостей помог очередной завал на работе. В онкоотделении поломался аппарат МРТ. Главврач была в шоке. Она побаивалась, что причиной поломки стали сотрудники больницы, и из-за их некомпетентности все отделение лишится одного из лучших средств диагностики.

Я поехала туда к восьми утра, потому что на десять у меня уже было назначено совещание.

Меня встретил мужчина около сорока лет со строгим выражением лица.

Вадим Игоревич, - его рукопожатие крепкое, но сдержанное, рассчитанное на женщину.

Ирина.

Я расскажу вам о том, что случилось. Надеюсь, вы свяжитесь с производителем и поставщиком, чтобы они как можно быстрее исправили неполадки.

Вы думаете, это не из-за неправильной эксплуатации?

Я уверен, что люди здесь не при чем. Мы выдерживали все нормативы, технические перерыв в установленное время, диагностика была по плану.

Тогда что же случилось?

Думаю, это какая-то неисправность в самом аппарате или программном обеспечении, потому что наши мониторы показывают какую-то ахинею.

Он открывает передо мной двери. Проходя мимо, замечаю, что он пристально смотрит на меня. Аромат его крема для бритья резковатый и строгий, под стать ему. Мне как-то не по себе от его взгляда, тяжелого, цепкого. Я выбрасываю из головы мысли о том, что он может со мной заигрывать. Скорее всего, хочет доказать, что поломка не связана с квалификаций его коллег, вот и давит меня взглядом.

Когда это началось?

Пару дней назад. Пытались разобраться своими силами, потом вызвали системщика.

Он что-то делал? – человек, не знакомый со специализированными компьютерными программами, установленными на машинах изначально, мог бы что-то повредить.

Просто провел диагностику железа.

Какие результаты?

Компьютеры в порядке. Так он сказал.

Хорошо. Я сегодня свяжусь с производителем. Оборудование на гарантии. Пусть пришлют своего специалиста.

Когда нам ждать ответов? – его требовательный голос начинает раздражать.

Я не знаю. Я сделаю все, что от меня зависит.

Хотелось бы верить.

Я удивленно на него смотрю. Какая наглость и непочтительное отношение!

Простите? Вы сомневаетесь в моем желании помочь вам?

Извините. Я, наверное, устал и раздражен из-за того, что мы не можем проводить диагностику. Отложили несколько операций, потому что не можем получить точную картинку.

Может быть, вам стоит переговорить с каким-то другим отделением, где есть МРТ?

Там же огромные очереди. Все по записи. Нам ли не знать.

Я переговорю с начальством. Люди обеспеченные смогут пройти обследование в платных клиниках за свой счет, если результаты нужны быстро, а мы, возможно, сможем взять на себя тех , кто не располагает большими средствами.

Спасибо, Ирина, - он жмет мне руку. В его голубых глазах я читаю уважение и интерес.

А кем вы работаете в фонде?

Заместитель директора.

Странно, что мы с вами не встречались.

Я, обычно, имею дело с административными должностями. С главным врачом, например. Ну и медперсонал меня знает, потому что иногда просто хожу по палатам.

Я хирург. Но ни разу вас не встречал рядом с пациентами.

Я не задерживаюсь, – мне становится неудобно. Вадим Игоревич – довольно симпатичный мужчина. Чуть выше среднего роста, шатен, подтянут, а руки у него просто загляденье. Такие аристократические, холеные, с длинными чуткими пальцами. Наверное, так и должны выглядеть руки хирурга.

Когда мне ждать вашего звонка?

Я думала позвонить главврачу, когда у меня будут новости. Уверена, она вам сообщит.

Он, по всей видимости, довольно неулыбчивый человек. Но неглупый и больше не настаивает на звонке.

Провожая меня до выхода, он предусмотрительно открывает передо мной двери, держа другую в кармане халата.

До свидания.

Был рад знакомству с вами.

Я выдавливаю из себя вежливую улыбку и выхожу на улицу. Какое-то странное чувство, будто я испугалась того, что со мной может флиртовать мужчина.

На подъездной дорожке внезапно сталкиваюсь нос к носу с Наирой.

Здравствуйте.

А, это вы, милочка!

Как ваши дела?

Первый курс позади. Теперь нужно узнать результаты.

Она выглядит похудевшей, но даже болезнь не сможет стереть следы ее былой красоты. Бирюзовый шелковый платок по-прежнему модно повязан на голове, скрывая неприятные последствия химиотерапии. В этот солнечный день я впервые замечаю ее необычные глаза – немного тусклые, но проницательные, живые, почти такого же оттенка, как и шелк на ней. Что-то мелькает в мозгу, но я не успеваю рассмотреть пролетевший образ.

Вы хорошо выглядите.

Да, учитывая, сколько мне лет, и что я больна раком.

Все-равно настрой у вас хороший.

Какой смысл оплакивать себя заранее? Только время потеряю. Кстати, я могу и не успеть, - она смотрит на тонкие золотые часики.

Надеюсь, у вас не МРТ.

Оно самое. А что случилось?

Я как раз пришла сюда по этому поводу. Поломался аппарат.

А что же мне Вадим Игоревич не позвонил?

Потому что забыл, Наира.

Он подходит и протягивает мне свою визитку.

Я очень вас прошу, позвоните мне, именно мне, когда разузнаете что-нибудь, – переводит взгляд с меня на Наиру. - Вам сообщат, когда явиться на прием. Но предупреждаю – если первый курс не даст улучшений, удовлетворяющих меня, я буду настаивать на операции. Вы угробите себя упрямством, Наира. Рак здесь будет абсолютно не при чем.

Не прощаясь, он разворачивается и идет к зданию.

Ох и характер. Люблю таких! Наверное, в этом и беда. Мой первый муж был просто деспотом.

Не знаю, стоит ли терпеть такую самоуверенность.

А разве она не украшает мужчин? Между прочим, вы ему понравились.

С чего вы взяли?

Он смотрит на вас, как акула. Так он смотрит только на рентгеновские снимки с опухолями, которые собирается вырезать. Решительно, словно бросает вызов. Он любит быть победителем.

Вот и пусть борется со своими опухолями.

Да что это с вами? Внимание такого мужчины не может не льстить. Хотя, если вы замужем…

Нет.

Влюблены?

Нет, - надеюсь, что секундное колебание было незаметным.

Наира хитро прищуривается. Потом усмехается и смотрит куда-то вдаль.

Я тоже была когда-то влюблена. Но это не всегда означает счастье, не так ли?

Наверное, соглашусь с вами.

Я думаю, что иногда люди слишком слабы в силу юного возраста или характера, чтобы вынести любовь.

Как это?

Это ведь как рак. Появляется у тебя, хочешь ты этого или нет, растет, захватывает, часто причиняет боль, лишает сил и разума.

Я бы не рассматривала ее так трагично. И уж тем более не сравнивала бы со смертельно опасной болезнью.

А вы пробовали когда-нибудь излечиться от любви? Заставить себя все забыть, снова спокойно дышать, даже глядя на него? Того самого?

Я молчу. Она права. У меня вылечиться не получилось.

Всякий раз, когда любовь случалась в моей жизни, это было тяжело. По силе боли я чувствовала, насколько это захватывающее, всепоглощающее чувство. И каждый раз мое сердце разбивалось, когда нам приходилось расставаться.

Зачем же обязательно было расставаться?

Потому что во мне проявлялись ужасные грани личности. Я могла быть жестокой, глупой. Ах, какой же глупой я была.

Все можно исправить.

Это вы к тому, что мне нужно быть готовой отойти в мир иной с легкой душой?

Нет, что вы!

Не получится. Я никак не найду одного человека, чтобы попросить у него прощения.

Ее глаза затягивает блестящей пеленой, но она не позволяет слезам пролиться. Крепко сжимает губы, вдыхает и поворачивает голову так, чтобы я не заметила ее горя.

Видите ли, Ирочка, я очень виновата перед сыном. И хочу получить его прощение. Да что там. Мне бы хотя бы взглянуть на него! Мой первый муж не хочет говорить мне, где сын. Сказал, таково было его желание.

А вы не пытались искать сами?

Пыталась. Вот недавно думала, что вышла на его след, но он успел уволиться и уехать.

Поговорите с бывшим мужем еще раз.

Да разве я его не знаю? Упертый, и сын такой же. Это, знаете ли, семейная черта Вронских.

Глава 29

Наверное, моя челюсть упала прямо на ноги Наире, потому что она с удивлением смотрит на меня, пытаясь понять причину моего шокового состояния.

А я смотрю на нее. Мое ошеломленное сознание начинать собирать разбросанные кусочки в одну целую картинку.

Бывший муж, от которого она ушла и который ее ненавидит, сын, на прощение которого она надеется, жизнь за границей и эти невероятные глаза! Ну конечно! Как я могла не заметить? Не такие ясные и яркие, как у Сергея, они тем не менее того же удивительного, уникального бирюзового оттенка.

Деточка, с тобой все хорошо?

Вряд ли.

Мне стоит признаться ей? Я ни в чем не уверена…

И давно вы ищите сына?

Не так уж давно. Мне следовало заняться этим раньше. Я опоздала на десятилетия.

Как так?

Может быть, присядем где-нибудь? Я ни с кем не делилась этими переживаниями. Наверное, устала держать все в себе. На пороге смерти все становятся удивительно откровенными. А так как мне не нравятся священники, лучше исповедаться мало знакомой молодой женщине.

Мы выбрали летнюю площадку небольшого кафе, находящегося неподалеку. Солнце настолько яркое, что согревает нас, словно шерстяной плед, и даже прохладный ветерок не уносит с собой ощущение тепла.

Я вышла замуж очень молодой. Никто мне не посоветовал, как стать хорошей женой. И уж тем более, хорошей матерью. У меня не было и примера, которому стоило бы последовать. Мать моя осталась вдовой. Отец умер, когда мне было двенадцать. Его застрелили. Он выходец из армянской диаспоры. Тогда таких, как он, не любили. Был успешным, но мать всегда называла его бандитом. Думаю, было за что. Красивый был – голубые глаза, черные волосы, взгляд не отвести. Но мама ревновала его, он – ее, ссоры были постоянными, лада в нашей семье не было. Он часто уходил от нас, жил и по году и больше в своей квартире, потом возвращался, но все повторялось. Не знаю, почему их тянуло друг к другу. Все, что осталось в моей памяти, когда они были вместе – это постоянные скандалы. Мне помнится, что когда он умер, мать с какой-то лихорадочной поспешностью принялась искать себе нового мужа. Думаю, она из тех женщин, которые боятся оставаться без мужчины. Круг знакомств у нас был разношерстный, довольно большой. Как она познакомилась с тем немцем, я уже и не помню. Но она выскочила за него замуж так быстро, что я не успела даже купить себе платье на свадьбу. Он был таким дородным, серьезным мужчиной, на меня смотрел, как на помеху. Мать махнула рукой – он ведь был богат, заводик свой имел – и оставила меня на попечение своей сестры. Уехала, даже не сожалея об этом. А я и не хотела уезжать с ними – язык я знала плохо, на уровне школьной программы, расставаться с друзьями не хотела, мне нужно было закончить школу. К тому же, я была влюблена, - потрескавшиеся губы растянулись в грустной улыбке. – Как же давно это было. Словно и не моя жизнь. Вам казалось хотя бы раз, что некоторые события прошлого напоминают прочитанную книгу? Вроде бы все знакомо, но будто не с вами это было? Хотя в вашем возрасте вряд ли такое возможно.

Мне кажется, я понимаю, о чем вы говорите.

Когда я встретила Петю, я была уверена, что состоялась моя встреча с судьбой. Красивый, зеленоглазый! Ох, какие у него были глаза! Я полюбила его за них. Он был меня старше на десять лет, но потерял голову, как мальчишка. Уже тогда был состоятельным. Работал в отделе снабжения металлургического комбината, отец его партийной шишкой был. Мне все это вскружило голову. Я вышла за него через месяц после знакомства. А еще через месяц поняла, что ничего о нем толком не знаю. Мы жили отдельно, но это не мешало его отцу часто наведываться к нам и делать мне замечания по любому поводу. И еда невкусная, и белье не так отглажено, и платье на мне слишком откровенное. Я привыкла сама себе быть хозяйкой, жила, ни от кого не слыша слова поперек, потому что не нужна была никому. А тут надо мной появился командир. Вы знаете, что значит мое имя? В переводе с армянского «свободная». Так когда-то сказала мне мама. Я не признавала ничьего авторитета, а потому часто ругалась со свекром и мужем. Я же тоже не в бедности жила, не на помойке меня подобрали. Так что никому обязанной я себя не чувствовала. Моя мать исправно присылала деньги, я их тратила на себя, как и привыкла. Петр часто меня ругал за это, говорил, что я бросаю деньга на ветер, не умею экономить, не хочу заниматься домашним хозяйством. Я отвечала, что не буду делать того, что никому не нравится, а мне так в первую очередь. Мы очень часто ссорились.

Наира замолчала. Я представляю себе ее девушкой, избалованной и одинокой, пытающейся найти свое счастье в браке. Но даже если не повезло с мужем и свекром, ребенок должен был стать ее лучиком света, сокровищем, избавить от одиночества.

Петя любил меня, но это граничило с ненавистью. Ему, оказалось, ненавистна была моя независимость, мое своеволие. А мне тогда думалось, что ни в чем я ему уступать не должна. И когда он сказал, что пора сделать мне ребенка, чтобы я успокоилась и остепенилась, я взорвалась. Такого ему наговорила… Хотя сама иногда мечтала о ребенке, о девочке. Но во мне взыграло мое упрямство, моя горячая кровь. Сколько же мы всего наговорили друг другу тогда! Мне и сейчас тяжело это вспоминать. Но он сделал мне ребенка в тот же вечер, помимо моей воли. Как же я его возненавидела. А когда узнала, что беременна, записалась на аборт. Он на коленях вымаливал прощение. А я не знала, как смогу с ним жить, как смогу полюбить его дитя - столько ненависти к нему во мне скопилось! Только надеялась, что будет девочка, которая будет нежно любить меня, а я –ее.

Но родился мальчик.

Да. Рожала я его тридцать часов. Так тяжело, что от боли забывалась. А после родов сказали, что я чуть было не умерла, что детей у меня больше не будет. Петя тогда переменился ко мне окончательно. Больше слова поперек не говорил. Молился, как на икону Богородицы. А уж за сына как меня благодарил! Осыпал драгоценностями, платьями. А мне все было не в радость. Я почти не вставая пролежала первые три месяца, настолько мне было худо. Восстанавливалась я после родов медленно, болело все так, что садится не могла еще долго. И горько у меня было на душе, пусто и одиноко оттого, что не чувствовала никакой радости, никакой материнской любви. Когда попыталась поговорить об это с мужем, он только посмотрел на меня с презрением, и я больше не пыталась вести подобные разговоры. Мать моя не смогла приехать – боялась, что потом не выпустят. Свекровь умерла. С подругами ничем не делилась – завидовали. И корила себя за то, что не испытываю к Сереже ни безумной любви, ни крепкой привязанности. Я так уставала, до головокружения, до обмороков, пока ухаживала за ним, на чувства сил не оставалось. Петр работал, а я, едва ползая по комнатам, кормила, стирала, гладила и падала в забытьи на кровать, как только сын усыпал. И все плакала, когда к груди прикладывала. Потому что смотрела на него и не понимала, почему сердце молчит.

Нет в этом ничего странного. Я тоже когда свою дочку родила, не почувствовала бурного всплеска любви. Два дня провалялась в депрессии, которую потом как рукой сняло. Гормоны. А когда она начала улыбаться мне, тянуть ручки к моим волосам, к сережкам, я поняла, что дороже ее у меня никого нет. Вроде только что все было как всегда, а в следующий момент я плачу оттого, что так сильно ее люблю, что не описать словами.

Мне некому было объяснить, что и так бывает. Мне казалось, что со мной что-то не так. Он плакал все время. Руки у меня оттянулись до колен. Качаю и плачу вместе с ним. Мне тогда пришло в голову, что я не создана быть матерью, что это было ошибкой. Тем более, он не был долгожданным ребенком. Какой же глупой я была!

А муж вам не помогал?

Он работал. Часто сверхурочно. Денег у нас всегда было много. Он считал, что это его обязанность – зарабатывать. А моя –дом и сын.

Неужели не видел, как вам тяжело?

Видел. Но так уж было тогда заведено – каждый выполняет то, что ему положено.

А сына вы так и не полюбили?

Пыталась. Катала на коляске везде – ведь без него я не могла никуда выйти и очень злилась на эту несвободу. Одевала его красиво. Всегда он был у меня нарядный и ухоженный. Но чем сильнее его любил Петя, тем больше злилась я. Мне казалось это несправедливым. Ведь на мне лежали все заботы о нем, это я была его матерью, я должна была любить его сильнее всех, а он - меня. Но не было ничего подобного. И сын будто чувствовал это. Тянулся к отцу больше, чем ко мне.

Мальчики часто предпочитают пап мамам. Им интереснее с мужчиной.

И этого я тоже тогда не знала. Мне казалось, что сын инстинктивно презирает меня. Однажды Петя привел в дом няню. Наверное, увидел мое нежелание возиться с ребенком. Мне хотелось ходить в кино и встречаться с друзьями, а не сидеть взаперти.

И что же, когда стало легче, ничего не изменилось в вашем отношении к сыну?

Злость на него прошла. Я стала такой же свободной, как и была. Сама себе хозяйка. Любила играться с ним, но это походило больше на забавы с щенком. Господи, говорю, а самой так стыдно за себя!

Я ничего не отвечаю. Мне страшно, что можно подобным образом относиться к собственному ребенку. Даже слова поддержки не могу выдавить. Это Сергея нужно жалеть.

Сколько лет вам тогда было? Когда он родился?

Двадцать почти.

Немалый возраст. Ну хоть что-то же в голове уже должно было быть? Хотя мне легко говорить. Я родила Женю поздно, в двадцать восемь. В пору интернета я знала о беременности, родах и последующем за ними периодом все, что нужно. Когда я приехала домой с роддома, моя мама и свекровь поочередно возились с Женей, пока мне не стало лучше, и я смогла подолгу быть на ногах.

А у нее не было никого, кто дал бы мудрый совет, поддержал, помог. Я не знаю, имею ли я право ее судить.

Я поняла, что не хочу быть дома. Пропадала невесть где, лишь бы не сидеть взаперти. Устроилась продавщицей в универмаг, но не надолго. С мужем ругались так часто, что в один прекрасный день мое терпение лопнуло, и я ушла. Жила у подруги. Потом возвращалась. Петя ревновал, называл шлюхой, но я ему не изменяла. Просто слишком уж мы с ним оказались разные и не смогли ужиться вместе. А как ругались! Оба вспыльчивые, упрямые. Вот только после того случая … он на меня никогда руку не поднимал, даже не прикасался. Но разве от этого легче? Когда сказала, что хочу развестись, он только хмыкнул. Но когда добавила, что заберу с собой сына, обезумел. Тогда умер мамин второй муж, оставив ей огромное состояние. Она позвала меня, а я согласилась приехать, потому что здесь была, как неприкаянная. Сына хотела забрать с собой. Там ведь было лучше, сами понимаете. Совершенно другие возможности. Петя сказал, что сын мне не нужен, потому что я никогда его не любила. А если я хотя бы попытаюсь его отнять, он меня убьет. Я испугалась, ведь в сыне Петя души не чаял. Не убил бы, но в бараний рог скрутить смог. Не скажу, что было легко, когда уходила. Сереже тогда четыре с половиной года было, совсем маленький. Я чувствовала, что когда-нибудь я буду сожалеть об этом сильнее, чем в то мгновение. Но тогда бежала, словно собака, погоняемая ударами плети, с позором опустив голову.

И что же изменилось сейчас?

О нет, не думайте, что я настолько малодушна, что захотела получить отпущение грехов перед смертью. В Германии я какое-то время жила в свое удовольствие. С моей взбалмошной матерью, скорее походившую на подругу, это было легко. А потом в один прекрасный день все изменилось. Она заболела, слегла в постель. Саркома унесла ее за месяц. Думаю, мне передалась ее предрасположенность к возникновению злокачественных опухолей. И бросая цветы на ее гроб я поняла, что по-настоящему родных людей у меня осталось очень мало. Я пришла в пустую квартиру, мне некого было обнять, никто не хотел меня утешить. Я сама себе напомнила корабль с оторвавшимся якорем, который швыряло по морям без цели. А я так захотела иметь этот якорь. Знать, что моя жизнь не напрасна, что и от меня получилось что-то хорошее. Я захотела увидеть сына. Прилетела и с аэропорта сразу поехала на такси к ним домой. Не знала, женился ли Петя еще раз, примет ли меня, просто хотела увидеть сына.

Вам удалось?

Да. Петя сам открыл мне двери. Такой холодный и неприветливый, но все же позволил свидание. Сам присутствовал рядом все время, словно боялся чего-то. Сереже тогда было почти десять, но он выглядел старше. Красивый мальчик, а взгляд такой серьезный, суровый. Мне стало не по себе, словно я стою перед взрослым мужчиной. Я почувствовала себя маленькой, напроказившей девчонкой. Всматривалась в его лицо, жадно запоминала все детали. Какой у него волевой подбородок, волосы густые и блестящие, как у моего отца. И глаза, меня просто поразили его глаза. Невероятная смесь цветов и оттенков! У меня глаза были больше голубыми, чем зелеными, а у него отцовская кровь добавила зеленцы, глубины… Я тогда, помню, стояла и думала, что точно такого же цвета Средиземное море, когда сердится под сильными ветрами, переливаясь от синего к зеленому и обратно.

Я вздрагиваю. Да, именно с морем я всегда ассоциировала цвет глаз Вронского. Помню, какое это потрясающее зрелище – он ведет открытый кабриолет по дорогам Ханьи, его профиль четко вырисовывается на фоне моря, обласканного солнечным светом, он поворачивает голову ко мне и я тону …

Наира сидит, крепко сжав чашку в пальцах. Ее взгляд устремлен внутрь себя, в прошлое, далекое, неподвластное нашим желаниям изменить его, безжалостное.

Я тогда искала в нем свои черты, но не находила. Выражением лица и статью он напоминал Петю, что-то было от моего отца, а от меня – ничего. Я так ему и сказала. Мне бы хотелось, чтобы он что-то перенял и от меня, но видно, природа знала, что я не заслуживаю этого. И он это тоже знал. Так и сказал. Мол, хорошо, что ничего от тебя во мне нет. Я этому только рад, – у нее перехватывает горло и она опять замолкает. Подбородок подрагивает.

А вы думали, что он сразу вас примет и простит?

Нет, конечно. Но надеялась, что это не будет так тяжело. Мне стало стыдно, так стыдно, что я бросила сына, что мой мальчик вырос таким чудесным и без моей помощи! Тогда я испытала это чувство впервые. Словно ковш с расплавленной сталью на меня вылили. Моя любовь к нему началась с пронзительной боли. Я будто инфаркт пережила в той комнате. Грудь разрывало, жгло. Я задыхалась, не в силах сойти с места. Мой сын вышел из комнаты, а Петя сказал: «А чего ты хотела? Бросила его, а теперь вернулась, как блудная кошка. Только ему сейчас не три года, не четыре. Он взрослый. Все понимает и не простит.» Позор лежал на мне несмываемым пятном. До сих пор лежит.

Вы не попытались больше поговорить с ним?

Нет. Улетела обратно в Германию, забилась в свою нору и все слышала его слова о том, что хорошо, что ничего от меня в нем нет. Он отрекся от меня тогда, как я отреклась от него давным-давно.

И что же вы, больше не пытались с ним увидится?

Пыталась, когда умер мой младший сын.

У вас еще были дети? Но как же?

Я вышла замуж за неплохого мужчину, но мне кажется, оба мы заключили этот союз только для того, чтобы избежать одиночества. Он знал, что детей у меня быть не может, у него от прошлого брака было двое. Я была богата, он – моего круга. Ни в чем не нуждались, много путешествовали. Но вся та любовь, так неожиданно появившаяся в моем сердце, требовала выхода. Я не могла отдать ее своему Сереже, хотя каждую ночь молилась за него. А однажды на каком-то благотворительном мероприятии мне на глаза попались фотографии детей-сирот, которым собирали средства. Все они были больны. Кто с синдромом Дауна, кто с ДЦП, со СПИДом, с жутким набором неизлечимых болезней. Я решила, что вот он, мой шанс реабилитироваться, заслужить прощение в глазах Бога. Матери этих малышей бросили их, как я когда-то своего. Мой муж не стал возражать. Благородный был человек. Мы усыновили трехлетнего мальчика. Его мать была наркоманкой, больной СПИДом. Когда я увидела его впервые, он лежал в своей кроватке так тихо, будто прислушивался к чему-то. А потом начал хаотично двигаться, будто в панике, весь забился и посинел. Глаза его смотрели на меня с такой мольбой и испугом, что я поняла – он выбрал меня, я его единственная надежда. Оказалось, у него еще и врожденный порок сердца. Ему не хватало кислорода, он задыхался, становился серым, бледным. Синие пороки, как я вычитала потом в брошюре. Но я все-равно взяла его. Если бы ему сделали операцию сразу после рождения, возможно, сердце не беспокоило бы так сильно. Но симптомы проявились ближе к тем годам. Себастьян был моей отрадой. Я опять перестала спать ночами, но больше никогда не злилась за свои красные глаза и разбитое состояние. Я молилась в эти ночи только об одном – чтобы он остался жив.

Как вы решились усыновить такого тяжелого ребенка?

Это было легко. Он был достоин любви, но вряд ли кто-то смог бы дать ему это. Я сразу поняла, что смогу. Помню, первое время я так часто его обнимала, что он плакал с непривычки. А потом ни дня не мог прожить без моих рук. Его беззаветная любовь казалась мне незаслуженной. Как можно было меня полюбить? После всего, что я сделала? Я ничем не лучше его настоящей матери. Но он любил так сильно, что я боялась за его маленькое больное сердечко.

Ему невозможно было помочь?

Несколько операций, долгий период реабилитации. Я не жалела денег. Муж искал лучшие клиники, хотя, по-моему, не понимал моих мотивов, моей одержимости. Ему было просто жалко Бастиана, а я бы отдала ему все, даже свою жизнь.

Как он умер? – я спрашиваю это почти шепотом, потому что мне жутко думать, что родители могут пережить своего ребенка.

Лекарства от СПИДа имеют побочные эффекты. И достаточно сильно влияют на сердечно-сосудистую систему. Для него это оказалось губительным… - Наира замолкает, и я впервые вижу неприкрытое горе на ее лице. Она смогла говорить о своей болезни шутя, держалась, пока вспоминала о Сергее, о том, как бросила его, а сейчас слезы льются по ее окаменевшему лицу из потухших глаз.

Себастьян умер в пятнадцать лет. Я очень надеюсь, что смогла дать ему все. Нормальная жизнь у него никогда бы не состоялась, с его болезнью не было ни единого шанса, что он сможет выгуливать собаку, завести девушку, родить ребенка. Я это знала, поэтому создала для него другой мир. И каждый раз, обнимая его, я представляла, что обнимаю двоих своих детей, когда целовала в гладкие щеки, мысленно посылала поцелуй еще одному мальчику. Когда умер один мой ребенок, мне было необходимо убедится, что с другим все хорошо. Понимаете? Я места себе не находила. Все боялась, что жизнь накажет меня, отобрав и того, кто мне, по сути, никогда и не принадлежал. Спустя месяц после похорон, когда смогла выходить на улицу, купила билеты на самолет и полетела к нему. Он уже закончил университет и работал в какой-то компьютерной компании. Я знала все это, потому что Петя отвечал на мои письма. Писал скупо и мало, но я и за это была ему благодарна. Пошла сразу к Сереже на работу. Когда секретарь его отыскала, я едва смогла удержаться, чтобы не обнять этого красивого, статного мужчину. Хотела бросится к нему на шею, а потом упасть в ноги. Плечи широкие, на щеках щетина, высокий такой. А взгляд остался прежний – суровый, резкий, колючий. Он прямо при секретарше послал меня к черту. Отвернулся и ушел.

А вы?

А я хотела сдохнуть. Только таким, как я, подобной милости не даруют. Во всяком случае, не сразу. Думаю, сначала меня вскроют, вырежут несколько сгнивших кусков мяса, а потом я буду подыхать, как собака, обезумев от боли. Вот она, цена свободы, к которой я так стремилась в молодости.

Я так и не сказала Наире, что знаю ее сына. Более того, что когда-то мы были любовниками, имели серьезные планы на будущее. Что-то меня удержало, но ее слова глубоко запали в душу. Я думала об этом весь день.

В отделение пообещали направить наладчиков. Фирма-производитель имела собственный сервис-центр, заявку они оформили сами, а техники появятся в течении трех дней. Об этом я сообщила главврачу, но даже не вспомнила о настойчивой просьбе Вадима Игоревича позвонить и ему. Мои мысли целиком и полностью были заняты матерью Вронского.

В эту пятницу пройдет благотворительный бал. Там я увижу Сергея. И как бы мне не хотелось, я обязана с ним поговорить.

Я познакомилась с ним, сблизилась, влюбилась, рассталась, но жизнь снова столкнула нас лбами. Я устроилась в фонд, который помогает онкологическим больным, среди которых оказалась его мать. И именно мне она решила излить душу. Был в этом какой-то знак судьбы, и я не могла его проигнорировать.

Но как начать такой важный разговор? Да еще и в такой обстановке, когда у него наверняка будет виснуть на руке Регина в виде роскошного аксессуара.

Кстати, об аксессуарах. Я спохватилась, что у меня до сих пор нет подходящего платья. Тратить деньги не хотелось, ведь на мне кредит. Но быть на приеме в чем-попало тоже не пристало. Жаль, что я не подумала об этом раньше.

Первая быстрая пробежка по магазинам показала, что за такую небрежность мне придется расплатиться или очень большой суммой со своей кредитной карточки, или довольствоваться чем-то очень ординарным, абсолютно не подходящим для бала.

В четверг в совершенно угнетенном настроении я решила попытать удачу еще раз. Бал пройдет в здании Драматического театра. Мероприятие требовало вечерних платьев и смокингов. Один из очень немногих шансов для жителей этого города предстать в таком виде. Но это была прекрасная возможность для женщин одеть длинное платье по иному случаю, нежели выпускной или свадьба.

Что говорить – областной центр, но далеко не столица.

Наверное, поэтому все мало-мальски подходящие магазины были буквально ограблены накануне знаменательного события.

И когда я почти полностью отчаялась, в одном из бутиков прикладывая к себе темное платье на тонких бретелях, которое смотрелось как тряпка на ниточках, молоденькая продавщица внесла в салон из подсобного помещения совершенно невероятную вещь.

Платье из дорогого тяжелого шелка непередаваемого оттенка золотого – без явной желтизны или рыжинки, а будто с ноткой кремового – выглядело просто потрясающе. Я сразу же сказала, что хочу его примерить. Оно облегало фигуру, подчеркивая все мои достоинства, красиво задрапированная складками ткани грудь казалась чуть больше, а широкие лямки словно невзначай спали с плеч, напоминая фасоны платьев великолепной Анжелики в исполнении Мишель Мерсье. Платье не падало ровно в пол, а было как бы слегка присобранным вокруг бедер, создавая плавные складки, которые делали фасон особенно интересным и подчеркивали тонкую талию и ноги. Сзади образовался совсем небольшой шлейф.

Сколько?

От цифры, названной ровным голосом продавщицы, я чуть не упала. Но как же мне хотелось его получить! Прикинув свои возможности, я решилась. Туфли к нему я покупала, закрыв глаза и стараясь не думать, какое количество времени я проведу в строгой экономии.

Но сейчас, когда я несу два пакета в руках, знаю – нет женщины счастливее, чем женщина, потакающая своим желаниям.

Вы мне так и не позвонили!

Я оборачиваюсь на голос с укоризненными нотками, на какое-то мгновение чувствуя себя провинившейся школьницей, которой дали отсрочку, чтобы она смогла выучить урок, а вместо этого прыгала в резиночку весь день.

Вадим Игоревич выглядит так же строго в обычном темном пальто, как и в белом халате.

Я вам ничего не обещала.

А я ждал.

Простите, но напрасно.

Он смотрит на меня очень пристально. Есть в нем что-то пугающее и одновременно невероятно притягательное. Мощная энергетика, уверенность сильного, властного человека, привыкшего подчинять своей воле события и людей.

К нам уже приходили специалисты.

И как?

Аппарат опять в работе.

Я рада.

Вы быстро отреагировали.

Всего пара звонков. Пустяки.

Не думаю, что своевременную диагностику можно считать пустяком.

Да что у него за манера такая? Даже похвала в его устах звучит так, будто он меня отчитывает.

Простите, но мне нужно идти. Была рада встрече.

Погодите.

Он переводит взгляд на пакеты в моих руках и тянется за ними. Я смущена и растеряна. Его самоуверенность не знает границ.

Давайте я помогу вам с вашей ношей.

Не стоит. Не такая уж она и тяжелая.

Просто я уверен, что если не отниму у вас ваши пакеты, вы убежите от меня прежде, чем я успею пригласит вас на кофе.

Вы абсолютно правы. Я действительно спешу, и мне не очень импонирует ваша манера поведения. А так как я человек не конфликтный, то предпочла бы с вами расстаться прежде, чем мы поругаемся, - с Женей сейчас няня, но я вымоталась за день, а пробежка по магазинам меня доконала окончательно.

Он смеется. И я впервые вижу, как преображается его суровое лицо, как лучики морщинок расходятся от глаз, и теплеет взгляд.

Тогда поругайтесь со мной за чашечкой кофе, если вам так уж хочется.

Вы просто не терпите, когда вам отказывают! – я возмущена.

Нет, никогда не принимал того ответа, который бы не устраивал меня.

Если вам так хочется, то я готова устроить вам разнос в людном месте!

Договорились. Здесь есть кафетерий, прямо в здании, на первом этаже. Можете накричать на меня там, и если захотите, бросить пирожным.

При мысли о еде мой желудок начинает требовательно ныть. Ладно. Не хочу поощрять такую наглость, но есть что-то оригинальное в его манере ухаживать.

Мы спускаемся в правое крыло первого этажа. У небольшой стойки расположены три маленьких столика. Крепкий пряный аромат кофе дразнит мои ноздри.

Какой вы будете?

Я вообще не большой поклонник кофе. Предпочитаю чай. Но если здесь нет, то мне что-то не очень крепкое, сладкое и со сливками. И не забудьте выбрать пирожное, которым я в вас запущу.

Вот это, с безе и орехами подойдет?

Вполне.

Мы садимся за столик, я кладу на стул, стоящий рядом, свои пакеты и сумку.

Он несет наш заказ – эспрессо и капучино, а потом возвращается за пирожными.

Я, совершенно не стесняясь, беру свое лакомство и вгрызаюсь в него зубами. Пообедать я сегодня не успела, так что съела бы таких безе штук шесть … или десять!

Могу купить еще одно, а то такими темпами вам нечем будет в меня швырять.

Вы не стоите этих вкусняшек.

Вот как? – он поднимает брови, но я вижу смешинку, скрытую в глазах. Он откусывает от своего штруделя приличный кусок, чем подтверждает мою догадку, что не я одна ужасно голодна.

Нам нужно было зайти в место с более богатым меню. И хорошенько поужинать.

Нет, не нужно, - я не хочу его внимания. Я не претендую на ухаживания. Наоборот, я всеми силами пытаюсь показать, что я против этого.

Вы очень несговорчивая и упрямая женщина, Ира.

Нет, Вадим Игоревич, это вы исключительно настойчивый и не в меру самоуверенный мужчина.

Вадим, пожалуйста. Да, таков уж я есть. И во многом благодаря этому достиг в жизни тех целей, которые ставил перед собой.

С чего вы взяли, что вы мне интересны?

Я это чувствую внутренним радаром.

Я думала, у вас рентген внутри.

Называйте, как хотите. Пусть будет рентген, тоже неплохой источник информации.

А если я не свободна? Продолжите свой натиск?

Но ведь вы свободны, не так ли?

Откуда вам знать?!

Кольца нет.

Это еще ни о чем не говорит.

Женщины обычно предпочитают его не снимать.

Опять же, я не обязательно должна быть замужем.

Тогда я считаю, что вакансия открыта. Мужчина, предпочитающий свободные отношения с такой женщиной, достоин того, чтобы его … ээ … отодвинули.

Где вы набрались такой наглости? Скажите мне, я тоже туда схожу. Потому что вы действительно не понимаете слова «нет».

Собираетесь на бал? – он указывает головой на приоткрывшийся пакет, из которого видно мое платье.

А вы откуда знаете?

Тоже на него собираюсь.

Я иду по работе, но у вас, видимо, очень хорошая зарплата, если не жалко тысячи долларов.

Наверное. К тому же, я хочу увидеть там некоторых людей. Мне важно переговорить в ними.

А в обычной обстановке этого нельзя сделать?

Видите ли, когда люди на виду у всех жертвуют деньги на благотворительность, да еще при этом отлично выглядят, и все это фиксируют камеры, они чувствуют себя благосклонными королями. А в этом настроении очень выгодно общаться с ними, преследуя свои мотивы, когда они разомлевшие от внимания и собственной значимости.

А вы опасный человек, Вадим.

Он улыбается, допивая свой кофе.

Что ж, вы своего добились, мы допили и доели, так что я пойду.

А у вас есть пара для бала?

Нет. Я же сказала, это моя работа. Буду следить, чтобы все прошло так, как мы задумали.

Но а как же танцы?

По-моему, вы тоже туда собираетесь не ради танцев. Мне будет некогда.

Давайте я за вами заеду.

Ни в коем случае!

Тогда буду ждать у входа.

Господи, как же вы мне надоели!

Я в сердцах хватаю свои пакеты и сумку и ухожу так быстро, как только мне позволяют каблуки.

Еду в такси в полном смятении. За мной никогда так настойчиво не ухаживали. И я не понимаю, нравится ли мне это или раздражает.

Звонит мой телефон. Это Влад.

Привет.

Привет.

Я не смогу приехать на этих выходных к вам. Может, привезешь мне Женю? Мне, возможно, нужно будет показаться на работе.

Влад, я не могу. У меня благотворительный бал. И, если честно, я рассчитывала на тебя.

Ладно. Я заеду в пятницу и заберу ее. Но это будет часов в семь.

А раньше?

Ну в половине седьмого.

Поздно, - меня одолевают сомнения, но бросать Женю на няню, когда есть возможность побыть с отцом, не хочется. Может быть, подстраховаться и вызвать ее? Пусть посидит, если я сама не успею вручить дочку Владу. – Ладно, постарайся пораньше.

Хорошо. Все вещи собери, я завтра заеду.

Пятница выдалась совершенно сумасшедшей. У нас чуть было не сорвался оркестр, Регина разбиралась с меню для фуршета, которое вдруг резко изменилось из-за отсутствия какой-то рыбы, я проверяла, хватит ли у нас мест для всех гостей и стоит ли нанять больше парковщиков, потому что стоянки у театра могло не хватить, а тогда машины гостей придется парковать в близлежащих кварталах. В конце концов, я чуть было не забыла о своем визите в салон красоты, и пока мне делали прическу, не отнимала телефон от уха.

Переодеться домой я ехала изнеможенная и не испытывала абсолютно никакого удовольствия от предстоящего бала. Влад сообщил, что будет в семь, поэтому я вряд ли встречусь с ним.

Женя уже изводит нашу постоянную няню, которую мы еще ни разу ни кем не заменили, какой-то настольной игрой.

О, мам! Какая у тебя прическа!

Обычная укладка. Слегка подкрутили и чуть присобрали.

Тебе бы еще корону под это платье!

Дочка успела рассмотреть развешенный мной на кровати наряд. Я надеялась, что она нигде его не помяла и не оббила носки моих новых туфель. В том, что она их примеряла, я не сомневаюсь.

Одеваюсь наспех, уже не получая удовольствия от вида в зеркале. Голова забита мелочами: проверить кухню, уточнить точное число гостей по состоянию на час дня, посмотреть на ведущих вечера – мне кто-то шепнул, что известный шоу-мен, которого мы пригласили, иногда любил «приободрить» себя перед выступлением.

Под восхищенные охи-ахи Жени и няни я вылетела из дома. На месте я была за час до начала мероприятия.

Первые гости начали прибывать за полчаса до начала. Я нервничаю, потому что это, пожалуй, самое масштабное мероприятие, которое я подготавливала. Оно будет своеобразным показателем моей работы. И хотя мы наняли специальную фирму по организации праздников, мне все-время казалось, что они что-то упускают. Поэтому я и молоденькая девочка по имени Вика, как два спринтера, бегали по Драматическому театру, иногда сталкиваясь в кафетерии или за кулисами.

Выдернул меня из этого бесконечного кросса Лавров. Когда я почувствовала чью-то мягкую, но решительную хватку на своем локте, сразу поняла, кто это.

Ирочка, остановитесь, ради Бога! В таком платье вам нужно медленно плыть среди толпы, приветствуя гостей, а не энергичной деловой походкой наматывать километры.

Здравствуйте, Михаил Петрович, - я улыбаюсь ему. Мне нравится этот человек. Добрый и решительный, такой, за которым любая женщина почувствует себя, как за каменное стеной. Его карие глаза с восхищением окидывают мою фигуру.

Божественно хороша!

Спасибо.

Пойдем со мной, будешь помогать мне.

Но…

Никаких но. Тебя есть кому заменить. Я видел организационный план. Все будет хорошо.

Он кладет мою руку на сгиб своего локтя и мы идем в фойе, где уже собралось довольно много народу. Проходя мимо огромных зеркал я замечаю, как претенциозно смотрится мое платье. Мне кажется, что я оделась слишком пышно, не по случаю. Но завидев женщин в драгоценностях и мехах, расслабляюсь. И одновременно высвобождаю свою руку. Мне не хочется, чтобы обо мне и Лаврове думали что-то такое, чего на самом деле нет. Если уж разобраться, он должен был явиться с дамой. Или в соответствии с субординацией, рядом с ним должна стоять Анна Ивановна, которую я заметила среди гостей.

Побыв с Лавровым минут пять, мне все же удалось выскользнуть на улицу, чтобы проверить, как обстоят дела с парковкой.

Вот вы где!

Я оборачиваюсь. Вадим в смокинге, чему я удивлена. Я не думала, что он у него есть. Может, взял на прокат? Хотя вряд ли. Слишком ладно сидит.

Я уже давно здесь. Этот бал требует больших усилий.

Вы прекрасно выглядите.

Комплимент часто предполагает, что собеседник несколько перехваливает ваш внешний вид или просто находится под впечатлением. С этим доктором, будь я даже в халате и тапочках, фраза о том, как я выгляжу, кажется утверждением, не требующим доказательств, аксиомой. Он даже комплименты делает серьезно и настойчиво.

Спасибо, вы тоже.

Теперь составите мне пару?

Простите, не могу.

Тогда я провожу вас внутрь.

И как Лавров всего несколько минут назад, он берет мою руку и кладет на свою.

Мы поднимаемся по ступенькам, я слегка ежусь под прохладным весенним ветерком, обдувающим мои голые плечи. И у входа мы сталкиваемся с еще одной парой. Регина в ультра-синем платье под руку с Вронским приветствует меня кивком.

Здравствуй, Ира.

Здравствуй, Сергей.

На какое-то время наши взгляды цепляются друг за друга.

«Ты с моей сотрудницей. Что ж, я не удивлена», - говорит мой взгляд.

«И ты не сама. Кто он?» – отвечает он надменно.

Потом он осматривает всю меня, и я вижу, как меняется его лицо. О да, я знаю это выражение. Страсть, настолько горячая, что кровь в моих венах превращается в жидкий огонь, обещание, отчего у меня начинают подгибаться колени. Он смотрит на меня с видом собственника. Его тело распространяет особые флюиды, он как зверь возле своей пары, готовый порвать любого, осмелившегося ступить на его территорию. Словно все права на меня давно принадлежат ему. И по-моему, происходящее настолько очевидно, что Вадим и Регина недоуменно переглядываются.

Я не могу оторвать от него глаз. Сколько бы красивых, успешных мужчин не встречалось бы мне, нет никого желаннее, чем он. Сердце сладко замирает, желудок сжимается.

Гордая посадка головы, легкая усмешка, притаившаяся в уголках губ, и то, как он смотрит на меня, будто нет ничего более важного в этом мире, сводит с ума.

Все в нем говорит мне– скоро!

И я со страхом и предвкушением жду.

Глава 30

Я оставила Вадима почти сразу, как мы вошли. Мне необходимо было посмотреть, сколько человек уже зарегистрировалось, но на самом деле я сбежала. Господи, как же у меня тряслись ноги и руки! Мысли разлетались, в голове было пусто, а сердце так и выпрыгивало из груди.

Я схватила с подноса бокал шампанского и осушила, будто это была вода. Прокручивая в голове наше встречу, я отметила, что Регина не вела себя как-то собственнически по отношению к Вронскому. Возможно, их отношения еще не на той стадии, когда это позволительно или хотя бы допустимо?

Я нахожу их в толпе глазами. Красивая пара, он неподражаем в смокинге, Регина разговаривает с кем-то из наших спонсоров, просто стоя рядом с Сергеем. Он не пытается поддерживать ее за руку или положить ладонь на спину. Вежливо что-то говорит мужчине напротив и улыбается. Я опрокидываю в себя еще один бокал и, чувствуя легкое опьянение, спешу к распорядителям, чтобы музыкантам дали команду начинать играть. Грянули первые торжественные звуки, гости зааплодировали.

По старой традиции бал открывают хозяева. Лавров попросил Анну Ивановну оказать ему честь, поклонившись ей, как в старые времена, приглашая на танец, и повел ее в центр площадки для первого вальса. За ними на танцпол начали выходить и другие пары. Я же постаралась затеряться в толпе, потому что к своему стыду никогда не танцевала вальс. Боялась, что меня найдет Вадим. А еще больше боялась того, что меня не найдет Вронский.

Я не обманываю себя – я подсознательно ищу его, меня тянет к нему. Но среди кружащихся пар я не вижу мелькания синего платья Регины. Почему они не танцуют, если пришли сюда вместе?

Меня мучают мысли, стоит ли опять что-то затевать? Прошло не так уж много времени, чтобы забыть о том, что нас связывало, хотя и за несколько месяцев его чувства могли остыть, притупиться.

Я теперь официально свободна, но разве это стало причиной нашего разрыва? Женя по-прежнему при мне. Захочет ли он снова поставить меня перед выбором или этого выбора никогда и не было? Я сама так решила? Он ведь хотел только того, чтобы моя любовь к нему была по крайней мере столь же сильной, как и чувство к дочке. А я собственной рукой вписала между ними «или».

Не знаю, захочет ли он снова рискнуть, зная, что однажды я уже предала его доверие? Сергей купил нам дом. Вот насколько серьезно он относился к нашей совместной жизни. А мой уход, больше напоминающий побег, глубоко его ранил. Иначе он не воспринял бы его так болезненно, не мстил бы мне и сейчас. Это не те действия, которые ждешь от любимого человека. Я не корю его за это.

Иногда благоразумней все отпустить и отойти в сторону, прикрыв глаза. Но как же трудно это сделать.

Легкое прикосновение к руке, чуть выше локтя, настойчивое, но нежное. Он не улыбается, глаза его не таят насмешку или презрение. Я вообще ничего не могу прочитать по его лицу, оно абсолютно непроницаемо. Сергей протягивает мне руку ладонью верх, приглашая на танец. И я кладу свою ладонь в его.

Мы идем сквозь людей, которых я почти не замечаю. И когда на танцполе он поворачивается ко мне лицом, чувствую себя Золушкой с тем лишь отличием, что я не только люблю своего принца, но и боюсь. Так опасаются людей, которые настолько близки, что имеют неограниченную власть над тобой, могут причинять невероятные страдания.

Музыка подхватывает нас, и мы плывем на волнах, вверх, вниз, чуть привставая на цыпочки, опускаясь на слегка согнутых ногах. Он ведет меня, уверенно лавируя между парами, твердой рукой поддерживая за талию. Наши тела не соприкасаются, но это не имеет значения, потому что я чувствую его каждой клеточкой.

Вронский для меня загадка. Он не говорит о том, для чего пришел, он не танцует со своей спутницей, не открывает своих намерений относительно меня, но мне кажется, что нет людей в этом зале, которых тянет друг к другу с такой же силой, как нас. Пусть между нами стоят обиды и прошлое, но для меня по-прежнему нет никого желаннее, чем он. А то, о чем сейчас говорят его глаза, я не могу даже объяснить словами. Он может хотеть убить меня, но только если зацелует до смерти.

Что меня так привлекает в нем, что заставляет внутренности сжиматься в тугой узел, а глаза не могут насытиться его чертами? Я никогда не чувствовала себя его половинкой, а его-своей. Я вообще считаю, что невозможно быть лишь частью себя и при этом обращать на себя внимание других людей. Этого не произойдет. Единственным исключением является болезненная склонность к ущербным людям, зависимым от кого-то, требующим к себе постоянного внимания.

Неполноценность никогда не была привлекательной. Вронский самодостаточен, он как цельный кусок горной вулканической породы – его личность давным-давно сложилась, она сформировалась под давлением жизненных обстоятельств, отшлифовалась благодаря сильному характеру. Для обозначения рода нашей взаимосвязи есть другое объяснение. Мы соответствуем друг другу. Я если не из той же самой породы, то из очень похожей. Также не могу довольствоваться малым, мне необходимо чувствовать по-максимуму, я не терплю полумер. Поэтому сейчас, танцуя с ним, я чувствую, как все во мне вибрирует, словно учуяв родственную душу, узнает ее, хочет с нею соединиться, потому что тогда мы станем богаче, приобретем что-то, что постоянно ускользает от нас, делает существование лишь ожиданием чего-то большего. Мы были тенями, а сейчас мы – настоящие.

Атмосфера вокруг нас стремительно меняется. Он сжимает мою ладошку, лежащую в его вытянутой руке. Его голова наклоняется чуть ниже. Он смотрит на меня исподлобья, не понимая, что происходит, зная, что не может этому противится.

Мой первый вальс. Это наш первый совместный танец.

Если он думал, что я забыла его, то сейчас, наверняка, он убеждается, что это не так. Я вижу свое крохотное отражение в его зрачках, и мое лицо выражает только одно чувство – всеобъемлющее обожание.

Он на мгновение останавливается, развернув нас на месте в другом направлении, и мы скользим по мрамору снова, как призраки, как образы, созданные туманом и подхваченные ветром.

Захочет ли он меня снова? Да. Позволю ли я ему все? Вне всяких сомнений. Разобьюсь ли, если все окажется только прихотью, утолением той жажды, которая иногда сильнее физической потребности человека в воде – жажды мести? Мне кажется, что это случится уже при первом поцелуе.

Перевожу взгляд на его губы. Твердые, сложенные в суровую линию. Хочу провести по ним пальцами, ощутить, какие на самом деле они шелковистые, какую нежность могут дарить.

На его подбородке едва заметно пробивается темная щетина. Если он проведет им по моей коже я, наверное, даже не почувствую шероховатости.

Мы разгорячены танцем. Я начинаю ощущать его запах, голова становится тяжелой. В памяти всплывают теплые дни на пляже. Вот он лежит, запрокинув руки и положив на них голову. Солнце нагрело его тело, и я смеюсь, когда целую его грудь и вдыхаю уникальный аромат. Так пахнет то место, где живет моя душа, где обитает счастье.

Бирюзовые глаза темнеют. От желания? От злости? Все-равно, лишь бы не были равнодушными. Неужели ты больше не любишь меня? Не обнимешь, не прижмешь к себе так сильно, что воздух вылетит из легких?

Между нами по-прежнему несколько сантиметром пустого пространства. Или больше? Месяцы одиночества, наполненные сожалением и горечью.

Преодолеем ли мы это когда-нибудь? Есть ли у него желание сделать первый шаг?

Музыка заканчивается. Он целует кончики моих пальцев, но не отпускает их. Я бы провела так вечность.

Он хочет что-то сказать, но в это мгновение ко мне подходит Лавров.

Могу я пригласить на танец? – он задает вопрос не Сергею, а мне. При этом смотрит на него так, будто не доверяет.

Конечно, Михаил Петрович.

Рад снова вас видеть, - Вронский протягивает руку Лаврову, тот уверенно ее пожимает.

Решили заняться благотворительностью?

Вронский неопределенно улыбается. Нет, дело не только в желании помочь страждущим.

Звучит новый вальс. Сергей отходит, я кладу руку на крепкое плечо Лаврова. Он ниже Вронского, не такой стройный, однако его манера двигаться – решительная и настойчивая – противоречит его возрасту.

Ира, все в порядке?

Да, Михаил Петрович, конечно.

Не ожидал его здесь увидеть. Каким образом он здесь оказался?

Как и все. Купил билет.

Лавров смотрит на меня укоризненно, обвиняя в недоверии. Но я продолжаю притворяться, что не понимаю, о чем он хочет поговорить.

Я помню его. Ухаживал за дочкой моего друга.

Неужели?

Да. И кажется, вы знакомы.

Он был боссом моего мужа.

Что-то изменилось с тех пор?

Да. Он ушел, а мой бывший муж занял его место.

Как бы ни был добр ко мне мой начальник, я не хочу обсуждать с ним свою личную жизнь. Он не имеет права интересоваться ею.

По-моему, Лавров понимает это, потому что больше ни слова не произносит. Мы танцуем, но я уже не здесь. Мысленно я с другим.

Время то несется, то замирает. Я успеваю потанцевать с кучей народу, большая часть из них - наши партнеры. Я слежу за ходом мероприятия, краем глаза отмечаю работу официантов, подхожу к новоприбывшим. Время напоминает стремительный водоворот, но как только встречаюсь глазами с Сергеем, секундная стрелка останавливается, я забываю как дышать. Знаю только – ни с кем больше я не буду такой, какой я становлюсь рядом с ним. Желание никогда не выпускать его из своего поля зрения, успокаиваться каждый раз, лишь коротко посмотрев на него, завладевает мною полностью. Привилегия давно сложившихся пар, супругов, живущих вместе, разделяющих свое время, привычки, увлечения поровну.

Я старательно избегаю Вадима. Что-то в нем меня настораживает. Он очень целеустремленный, но есть в нем некая холодность, сдержанность. Мне иногда кажется, что такие люди способны на страшные поступки, и они прекрасно будут знать, что делают, что последует дальше, потому что они все анализируют и не поддаются эмоциям. А с другой стороны, медики всегда отличались крепостью духа, устойчивостью психики. Может быть, я просто люблю другого, и никто кроме него мне не мил?

Все же доктору удается пригласить меня на танец.

Вы весь вечер заняты.

Я же говорила, что это для меня работа, а не развлечение.

И как, продуктивно поработали?

Думаю, вместе с вашей тысячей мы собрали около пятисот. Так что это очень приличная сумма.

Действительно, приличная. И как ею собираются распорядиться?

Это вне моей компетенции. Я такие решения не принимаю.

Могу посоветовать.

Не сомневаюсь.

Он хмурится.

Я вам не нравлюсь?

В том плане, в каком вы об этом думаете – нет.

А в каком плане обо мне думаете вы?

Я думаю, - я стараюсь говорить каждое слово четко, - что вы хороший специалист, замечательный хирург-онколог…

Доктор медицинских наук..

Впечатляет. Но вы не привлекаете меня, как мужчина.

Откровенно и жестко.

Кажется, по другому вы не понимаете.

Его рука чуть сильнее прижимает мою талию. Мне это неприятно.

Я только знаю, что вы очень красивая женщина, Ира. И вы свободны.

Это вряд ли, – голос Вронского так холоден, что у меня ползут по спине мурашки. Хотя меня не столько поразила его интонация, сколько суть слов. Я больше не свободна?

Позвольте, я разобью пару.

Боюсь, что это мой первый танец с Ирой. И такого удовольствия я себя не лишу.

Тогда это сделаю я, – Сергей поворачивается ко мне. - Нам нужно поговорить.

Я чувствую, что на нас начинают обращать внимание. Не хватало только скандала.

Извините нас, Вадим. Видимо, у господина Вронского случилось что-то экстренное и из ряда вон выходящее, раз он не может терпеть.

Я приблизительно знаю, что у него случилось, но ни один уважающий себя мужчина не станет из-за этого …

Прошу вас, - я мягко улыбаюсь, положив руки им на предплечья. Что случилось с этими вполне цивилизованными людьми?

Пока они не нахохлились, как петухи, я беру Вронского под руку и тяну в коридор, к окну у двери с табличкой «Сцена».

Что с тобой случилось? Вы напоминали подростков!

Он упрямо молчит. Мы все еще пробиваемся через группы гостей, я начинаю злиться.

Останавливаю его у окна, вдали от любопытных ушей. Мои руки непроизвольно упираются в берда, что со стороны, наверняка, смотрится довольно смешно и напоминает женские образы Гоголя из Вечеров на хуторе. Эдакая сварливая матрона, которой недостает нервного притопывания ножкой для полноты образа.

Он лишь поднимает левую бровь, отмечая мой воинственный настрой.

Я жду объяснений, Сергей.

Это так важно?

Во всяком случае, мне было бы интересно узнать, почему ты решил устроить сцену.

Я бы предпочел, чтобы ты все списала на мою незрелость и взбалмошный характер.

Но это не так, - я хмурюсь. Меня посещает какое-то нехорошее предчувствие.

Не так. Я кое-то услышал. Этот тип говорил с кем-то из своих знакомых. Они обсуждали тебя.

Вот как?

Да.

Он замолкает. Неприятный холодок где-то в районе желудка усиливается. Я жду, что Сергей продолжит, но он просто смотрит на меня с таким видом, будто сказанного уже достаточно.

Это еще не повод вести себя грубо. Здесь все друг друга обсуждают.

Но не все говорят, кому под юбку они хотят забраться.

У меня екает под ложечкой. Какое-то мерзкое, липкое чувство ползет от солнечного сплетения вверх, к горлу.

По моему, ты тоже когда-то мечтал об этом. Ты тоже считаешь себя аморальным?

Я никогда и никому не говорил, о чем или о ком я мечтаю и чьи трусики я собираюсь взять в качестве трофея. Тем более, мне не нужно было распространяться о своих победах.

Да, и я прекрасно помню, почему, – меня бросает в краску. Когда-то моя репутация зависела от его молчания. Думаю, так было не только со мной. Стыд за свои прошлые поступки обжигает. А негодование на Вадима подливает масла. Я думала, он порядочный человек. Хотя, возможно, все мужчины так делают – обсуждают женщин в своей компании. Все-равно, это низко. Но теперь уже приятное, теплое чувство к Вронскому медленно разливается в груди. Он выступает рыцарем, пришедшим на помощь своей даме.

Давай уйдем, – он говорит это мягким, вкрадчивым голосом, сладким, как мед.

Я не могу. До окончания еще полчаса. Михаил Петрович должен объявить сумму, собранную благодаря гостям.

Я подожду. Но обещай мне, что пойдешь со мной.

Я колеблюсь. Мне страшно, и одновременно я ужасно хочу провести с ним несколько часов, хотя и безумно устала.

Ладно, поговорим поле окончания вечера.

Он кивает. Я опять ныряю в толпу. Перед торжественным оглашением суммы собранных средств ко мне подходит Регина.

Прекрасно выглядишь.

Спасибо, ты тоже.

Лавров доволен. Я только что отнесла ему цифры. Думаю, мы с тобой трудились не зря.

Регина мнется. Я вижу, что ей хочется задать вопрос, но она сомневается, не покажется ли это бестактным. В конце концов, она решается.

Ира, ты еще находишься в отношениях с Сергеем Вронским?

Что ты имеешь в виду под отношениями?

Ну, вы встречаетесь?

Нет. А почему ты спрашиваешь?

Он привлекательный, очень видный мужчина. Но хоть и пригласим на бал меня, интересовался он только тобой.

Неужели?

Да, спрашивал, как давно ты здесь работаешь, встречаешься ли с кем-то … какие отношения у тебя с Лавровым, - она смущенно замолкает.

И какие же по всеобщему мнению у меня с ним отношения?

Чисто профессиональные. И судя по всему, ты вообще ни с кем не встречаешься. Дом – работа и обратно.

Это не так уж и плохо. Постой, ты ему так и сказала?

Да. Сергей явно не незнакомец с улицы.

Он просто мой давний знакомый. Это отголоски прошлого.

Я не думаю, что это просто отголоски. Он сказал мне, одну вещь, после которой я поняла, что все гораздо серьезнее.

Что именно?

Он сказал: «Она чуть было не стала моей женой, но ей не хватило смелости, а мне - настойчивости».

Я в смятении и полной растерянности еду рядом с Сергеем в его машине. Он везет меня домой. Я отказалась от ресторана – слишком устала, он не стал настаивать и спросил, где я живу.

Я назвала адрес.

Уже за полночь. Новые туфли растерли ноги, саднит под грудью из-за жестких швов платья.

Но внутри все трепещет от волнения. Чем закончится сегодняшний вечер?

Здесь?

Да поверни направо, я скажу, когда остановиться.

Мы подъезжаем к моему маленькому домику. Сейчас, в свете фар, выхвативших из темноты цветущие клумбы перед калиткой и небольшие темные окошки, он мне самой кажется крохотным, сказочным. Совсем не похожим на тот дом, который нам купил Сергей.

На крыльце тускло горит свет. Сергей с интересом рассматривает дворик, выложенные плиткой, выметенные дорожки, большие глиняные горшки с карликовыми туями, расставленные на ступеньках.

Я пытаюсь увидеть свой нынешний дом его глазами. Ничего впечатляющего, довольно опрятно, но совсем не так великолепно и претенциозно, как тот дом, который купил когда-то он.

Я открываю входную дверь, щелкаю выключателем и кладу ключи на маленькую тумбочку. Со вздохом облегчения сразу же сбрасываю золотистые туфли, отодвинув их ногой сторону. Мы проходим мимо кухни и по узкому коридору сворачиваем в комнату, которую слишком пафосно называть залом.

Небольшая, украшенная и обставленная на женский вкус, она может называться и гостиной, и библиотекой. Книги на подвесных деревянных полках, маленький столик, за которым я иногда работаю за компьютером, простая мебель, разноцветные подушки на диване, куча разных мелочей – начиная от коллекции фарфоровых дельфинов, доставшейся мне от бабушки, до декоративных тарелок и блюд.

Располагайся. Чего-то хочешь?

Чая.

Сейчас принесу.

Первым делом я иду к себе снять платье и налепить на ноги пластырь. Одеваю, наконец, свои любимые трикотажные спортивные штаны и футболку с короткими рукавами, вынимаю шпильки из волос – кожа головы начинает покалывать – и прохожусь по ним щеткой. Ноги продолжают гореть, поэтому прохладный пол приятно охлаждает и успокаивает боль.

Когда на кухне достаю из шкафчика две кружки, появляется Вронский.

Твой дом?

Да. Купила недавно.

Милый.

Спасибо.

Я замечаю его взгляд, прошедший по моей домашней одежде, задержавшийся сначала на босых пальцах, а потом на растрепанных волосах.

Вот твой чай.

Спасибо, - он берет кружку и присаживается за квадратный стол, накрытый клеенчатой скатертью.

Я не знаю, что у него спросить, чтобы это не показалось нескромным. В голову не приходит ни одна мысль, как можно было бы начать разговор. Я просто смотрю на его черный смокинг, обтягивающий широкие плечи, на зачесанные назад волосы с выбившейся непокорной прядью, лежащей полумесяцем на лбу, и думаю, что никогда не видела мужчину столь красивого, элегантного и так сильно меня привлекавшего. Я страшусь того, что может сейчас произойти между нами. Боюсь, что это будет одноразовый секс, а потом он уйдет. Но Вронский не делает никаких попыток. Он просто лениво рассматривает меня и попивает чай. Я начинаю нервничать сильнее.

В маленькой коморке рядом с кухней щелкает реле котла отопления. Чтобы скрыть свои эмоции, я поворачиваюсь к раковине и открываю горячую воду. Колонка издает электрический треск, я выливаю недопитый чай и мою кружку.

Что это за странные звуки?

Система отопления и колонка для горячей воды. Я купила дом уже с ними. Котел новый, а вот колонку уже ремонтировали. Что-то с запалом, иногда не срабатывал, а газ шел, - я несу какую-то чушь и не могу остановиться. Нервничаю, как на первом свидании, хотя я знаю этого человека и до сих пор люблю. Но я не уверенна в его чувствах. Поэтому и щеки краснеют не к месту, и голос иногда пробивает дрожь. – Дом старый, здесь раньше жила бабулька. Лет десять назад ее сын сделал здесь капитальный ремонт. Но менять планировку не стал, хотя я хотела бы комнаты побольше. Но нам с Женей и так хорошо. Здесь мило и уютно. До школы всего несколько минут ходьбы, ну а в садик мне приходится ее отвозить. Я снимала раньше квартиру в другом районе, она привыкла к своей воспитательнице, к детям в их группе. И я решила потерпеть – до школы ведь осталось совсем немного, - я, наконец, замолкаю, неловко комкая в руках полотенце.

Ты многого добилась за относительно короткий срок.

У меня не было выбора.

Тебе не помогал Влад? Вы настолько плохо расстались? – он несколько напряжен и удивлен. Нет, даже взволнован. Переживает, каково мне было, когда он ушел, не разу не оглянувшись?

Нет, не в этом дело. Влад никогда бы не бросил своего ребенка. Просто я уезжала в спешке, не было времени подготовится, только поэтому было тяжело.

Тогда почему ты выбрала этот путь? Уезжать из города, увольняться с работы, да еще и развод - это не лучший вариант поведения.

Я не могла там больше оставаться. Мне необходимо было поменять обстановку.

Убежала?

Возможно. Но я не делала это необдуманно. Мне предложили работу. Я приняла предложение.

Я помню Лаврова. Ты обедала с ним как-то в ресторане.

Да. А ты пришел туда с Настей и Хомутовым.

Он, наверное, вспоминает, при каких обстоятельствах произошла та наша встреча. Он ничего мне не был должен, но Господи, как же больно мне тогда было видеть его рядом с другой.

Да. Встреча была та еще. Ты уже тогда знала Лаврова?

Он пригласил меня, чтобы обсудить свою спонсорскую помощь. Я вышла на него, когда искала материальную поддержку для Дома престарелых, который хотели закрыть, потому что город не смог и дальше его тянуть.

Он оказался благородным человеком, – я не могу разобрать, это утверждение или вопрос.

Да, он действительно большой молодец. Широкой души человек и очень добрый.

Ты довольна тем, как сложилась твоя жизнь?

Наверное, да. Мы с Женей зажили вдвоем, ей нравится здесь, Влад к ней часто приезжает, забирает к себе на выходные. Я хорошо зарабатываю и занимаюсь любимым делом.

И тебя все устраивает?

Я думаю, что добилась максимума. Использовала все свои шансы.

Нет, не все.

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Неужели он думает, что я не винила себя в том, что ушла тогда? Не представляла, что было бы, если бы мы переехали в тот дом, не воображала, как стану просыпаться с ним в одной постели каждое утро?

Ты ведь тоже уехал.

Да. Как и тебе, мне показалось, что пора сменить обстановку. Решил работать сам на себя. Отец предложил вложить в мое дело и свои сбережения. Поэтому успех пришел довольно рано. Ну и я поймал нужную струю, - он усмехается.

Я рада.

У тебя прекрасный дом.

Но не такой прекрасный, как тот, что ты купил.

Я сразу же пожалела о своих словах. Мы очень осторожно говорили о прошлом, не хотели, чтобы былые обиды всплыли наружу. Но не коснуться его невозможно. Оно висит над нами, как надломленное дерево. Один порыв ветра – и упадет на голову. Главное сейчас вовремя увернуться, успеть отскочить.

Я его продал. Почти сразу же.

Прости, что тогда так вышло, - я не могу подобрать сейчас более емких слов, отразивших бы всю глубину моей печали и раскаяния.

Он ставит кружку на стол и встает. Я стою, прислонившись к столешнице, и стараюсь удержать сердце в груди, а руки при себе. Как же мне хочется обнять его, прижать всем телом и больше никогда не отпускать.

Ты думала обо мне?

Да, - отвечаю шепотом, заглядывая в бирюзовые омуты.

Ты вспоминала о нас? – он подходит вплотную и проводит пальцам по моей руке.

Я киваю головой. Его ласка, забытая, но такая желанная, ощущается не столько телом, сколько душой. Как же я скучала!

Я тоже скучал.

Я сказала это вслух? Неважно. Он смотрит на меня с такой нежностью, что у меня щемит в груди. Его рука обхватывает мое лицо, большой палец проводит по кончикам ресниц, спускается по щеке к губам. Он наклоняется и целует меня. Мой мир меркнет, проваливается в темноту, я не чувствую больше ничего, кроме прикосновения его рук и губ. Я отвечаю так, как давным-давно привыкло мое тело, узнавая его, приветствуя. А душа задыхается от счастья. Наконец-то! Моя любовь, мой самый желанный, мой единственный! Мне будто вернули что-то очень важное, без чего я медленно умирала.

Обхватываю его руками за шею, чтобы не упасть, скорее наваливаюсь на него, чем прижимаюсь, потому что ноги слабеют. У меня кружится голова, я задыхаюсь.

Ну, тише, тише, милая. Не плачь.

А я и не плачу.

Он улыбается и целует мои мокрые щеки. Я вновь вижу его прежнего – ласкового, родного, того Сергея, который любил меня.

Он успокаивает, гладит волосы, перебирая пряди, целует в ухо и висок.

Я не знаю, значит ли это, что он простил меня, что пришел, чтобы остаться. Мне страшно, что он захочет потом уйти. Поэтому я притягиваю его лицо к своему и целую, целую, не в силах им насытиться. Желание вспыхивает с новой силой, когда его ладонь ложиться на мою грудь, задевая сосок. Я стону, хватаясь за лацканы его смокинга. Нас подхватывает одним вихрем, бешено крутит, и мы слетаем с орбиты, вокруг которой вращались так долго, не в силах встретиться друг с другом.

Он подхватывает меня и прижимает к себе. Я чувствую его твердое тело, его жар. Обхватываю его ногами за талию, желая поскорее ощутить то непередаваемое состояние, когда я полностью принадлежу ему, а он мне. В такие минуты мне всегда казалось, что я постигла Вселенную, что мне открылась какая-то тайна, что я пребываю в гармонии с собой и окружающим миром, и все потому, что это он держит меня в своих объятиях.

Стягиваю с плеч узкий смокинг, отрываю черную бабочку. Хочу добраться до него. Это необходимо мне, как воздух. Он несет меня куда-то, но я не вижу ничего, кроме мелькающих перед глазами губ, твердого подбородка, смуглой шеи. Самозабвенно целую их, ощущая солоноватый привкус кожи, едва заметную горечь одеколона.

Он ставит меня на ноги, стягивает через голову футболку и, даже не освобождая рук из коротких рукавов, начинает целовать голую грудь. Его рот сначала мягкий, шелковый, влажный, он мучит и ласкает одновременно, но ему этого мало. Я чувствую легкий укус на соске и вскрикиваю, по всему тело в низ живота пробегает электрический разряд.

Он опрокидывает меня на кровать, стягивает штаны вместе с трусиками и прокладывает мокрую дорожку все ниже и ниже. Я извиваюсь, мне он нужен внутри, но Вронский непреклонен, как всегда. И уже через минуту я кричу, захлебываясь от оргазма. Одним рывком он подтягивает меня на себя и входит уверенным движением.

Мы одновременно выдыхаем и замираем, но уже в следующее мгновение я, распаленная и жадная, приподнимаю бедра ему навстречу.

Нет больше ни меня, ни его, ни этой маленькой спальни. Есть только движение наших тел, которые стремятся друг к другу, пытаясь нарушить все законы природы и доказать, что они единое целое, невзирая на то, что были созданы двумя разными организмами.

Мне так хорошо с тобой, - шепчет он, поднимаясь и опускаясь надо мной. – Никогда и ни с кем не было так.

Я обвиваюсь вокруг него, вбирая в себя все больше, все глубже. Руки скользят по спине, царапая кожу, подгоняя, распаляя. Я стону, и он целует меня. Я отвечаю на выпады его языка, которые в безупречном ритме повторяют удары тела. Сгораю от страсти, ощущая, как внутри что-то меняется, сжимается, собирается в один тугой узел.

Прошу тебя, прошу, - шепчут мои губы.

Он отстраняется, садится и берет меня под ягодицы. Следующий его толчок высекает из меня искры, и я кричу, пока восхитительная волна не накрывает меня, не уносит далеко-далеко, лишая сил и сознания.

На какое-то мгновение мне кажется, что я лежу на берегу Крита. Я не могу открыть глаза из-за яркого солнца да и не хочу. Всем телом чувствую рядом его, расслабленного и довольного. Я хочу уснуть. Но боюсь, что мираж рассеется.

С трудом открываю глаза. Он действительно рядом. Лежит на животе подложив руки под подбородок. Глаза блестят в темноте.

Дикая кошка. Ты меня напугала, когда отключилась, -хотя я этого и не вижу, но он улыбается.

Не знаю, что со мной приключилось, - я не смущена, я безумно счастлива.

Со мной тоже что-то приключилось. Я думаю, это был сердечный приступ.

Я тихо смеюсь, его смех вторит мне. Рука начинает медленно путешествовать по моему телу. Я слегка шевелюсь и чувствую влагу меду ногами.

Сначала я замираю – мы не предохранялись, а я давно бросила пить противозачаточные таблетки. Потом в мозгу проносится абсолютно дикое желание зачать от него ребенка. Но я вспоминаю, какой у меня день цикла, и понимаю, что вероятность ничтожно мала.

Мне нужно в ванную

Тебя проводить?

Возможно. Ноги не держат.

Тогда я тебя понесу.

Он сгребает меня в охапку с постели и останавливается в нерешительности.

А где у тебя ванная?

Я смеюсь. Как же мне хочется, чтобы он заблудился в моем доме и никогда отсюда не вышел.

Под струями горячего душа им была предпринята еще одна попытка лишить меня сознания, но я уже достаточно пришла в себя, чтобы оказать ему достойный отпор. И пока он опирался руками об обложенную плиткой стену, мои губы и язык доводили его до точки кипения. Когда же пришел мой черед, мы чуть было не разгромили крохотную комнату. В конце концов, он отнес меня, мокрую и ненасытную, в спальню, где я еще дважды увидело небо в алмазах.

Окончательно выбившись из сил, мы на какое-то время провалились в сон, переплетясь друг с другом, как два розовых куста.

Мне казалось, что я слышу его тихий голос. Он шептал мне слова любви, сладкие и упоительные, которые бальзамом лились на мое исстрадавшееся сердце. А потом усталость взяла верх, и я провалилась в темноту.

Просыпаюсь оттого, что мне дурно. Едва разлепляю глаза. За окном светло, но Сергея рядом нет. У меня жутко болит голова, перед глазами все плывет. Я пытаюсь встать, но приступ тошноты сгибает пополам. Меня рвет на простыни. Хочу позвать его, но грудь сдавливает невидимым обручем.

Я пытаюсь сползти с постели, но теряю ориентацию. Последнее, что помню – удар головой о холодный пол.

Глава 31

Я открываю глаза, когда солнце уже пробивалось через белоснежные шторы и добралось до кровати. Неожиданный прилив сил и целый вихрь мыслей и планов не дает мне больше уснуть. Меня переполняют эмоции и грудь теснит, потому что я вновь проснулся в ее постели, а этой ночью снова обладал ей, пил ее дыхание, слышал неровный стук ее сердца рядом со своим.

Она сладко спит, прижавшись к моему боку, притягивая мой взгляд, а еще больше - руки. Румянец проступил на щеках, светлые локоны упали на лицо. Я убираю их, стараясь не разбудить ее. Она недовольно ворчит, и я прячу улыбку, словно она сейчас откроет глаза и станет меня журить за то, что я смеюсь над ней.

Целую теплые волосы и осматриваюсь. Ее спальня совсем небольшая. Двуспальная кровать с салатовыми сатиновыми простынями с каким-то светло-бежевым геометрическим рисунком подходит этой почти квадратной комнате.

По бокам маленькие деревянные тумбочки. На одной лежит книга и простенькая золотая цепочка с крестиком.

Напротив комод, над ним – прямоугольное зеркало в деревянной раме, слева шкаф-купе, справа –окно, выходящее во двор.

Стены оклеены светло-зелеными обоями, а та стена, что за изголовьем кровати, еще и с изображением блекло-розовых цветов с нежными перламутровыми разводами. Я улыбаюсь шире. Так по-женски, абсолютно в ее вкусе. Тепло и уютно.

Наши вещи разбросаны по полу. Меня захлестывает чистейшее удовольствие, когда я вспоминаю, что за этим последовало. Мне хочется быть здесь, когда она проснется. Я бы хотел провести с ней весь день, возможно, сразу же пригласить на завтрак. Или пусть она сама сделает его? Я соскучился по ее вкусной еде, по сонному и довольному выражению ее глаз, когда она ставит передо мной тарелку с чем-то божественно пахнущим и горячим.

Но как бы не сложилось дальше наше утро, мой смокинг не располагает к его продолжению в каком-то другом месте.

Осторожно встаю с кровати, чтобы не потревожить ее сон. Подбираю свои вещи и тихо выхожу из комнаты.

Привожу себя в порядок в ванной и иду к выходу. Она оставила ключ на тумбочке в прихожей, я запомнил это вчера. Надеюсь, когда я приеду, она все еще будет спать. До моего отеля и назад не больше получаса.

Солнце играет бликами на капоте машины, отражается от затемненных стекол. Мотор урчит и я выкручиваю руль, обернувшись назад.

Выехав на основную дорогу, давлю на педаль газа. Машина плавно набирает ход, повинуясь моему желанию как можно быстрее добраться до отеля и обратно к ней.

Я надеялся, что вечер мы закончим в постели, но я не думал, что это будет так. Даже не подозревал, насколько мне не хватало ее, пока она не попросила прощения, стоя на своей кухоньке босая, растрепанная, неуверенная и взволнованная. Она казалась гораздо моложе своих лет без макияжа и вечерней прически, похудевшая, уставшая. Хотя, когда я увидел ее в этом золотом платье, с открытой грудью и плечами, с огромными глазами, подчеркнутыми косметикой, мне показалось, что передо мной кинозвезда – настолько она была хороша. И то, что она не осознавала, как выглядит, как мужики провожают ее голодными взглядами, делало ее еще более привлекательной.

Останавливаюсь на светофоре и замечаю, что на голых ветках абрикосы распустились первые бело-розовые цветы.

Утреннее солнце умывает здания светом, прогревает свежий, прохладный воздух.

Этой ночью я был ошеломлен, потрясен тем, что случилось. Мне показалось, что Ира открылась мне полностью, потому что я, как и прежде, читал на ее лице все, что было у нее на сердце. Уязвимость, радость, неверие, страсть, любовь. Да, она все еще любит меня, она сама шептала мне это, не осознавая, что говорит, и я терял душу в ее невероятных глазах в эти мгновения.

Вчера, придя на бал, я еще сомневался в том, что она чувствует. Сейчас же я твердо уверен в том, что она – моя. И это делает меня невероятно живым, наполняет силой и уверенностью!

Паркую машину у входа, добираюсь до своего номера. Секунду раздумываю, стоит ли принять душ, но тут же отметаю эту мысль. Этой ночью мы уже побывали в душе, а задержавшись здесь на каких-то десять минут, я могу пропустить ее пробуждение. А я не хочу, чтобы она просыпалась без меня. Больше – никогда.

Бросаю смятый смокинг на спинку стула, переодеваюсь в темно-серые брюки, светлый свитер и хватаю ключи от машины.

Дорога назад кажется короче. Мне хочется услышать ее голос с милой хрипотцой. Так она разговаривает только спросонья или после секса.

На углу пятиэтажного дома, рядом с которым расположился маленький стихийный рынок, вижу старушку, закутанную в темный пуховый платок несмотря на довольно теплую погоду. Она сидит на низкой скамеечке и держит в руках белые тюльпаны, похожие головками на колокольчики. Резко сворачиваю к обочине и покупаю нежные цветы. Она распространяют по салону изумительный запах, сладкий, но изысканно-тонкий.

При свете дня домик Иры напоминает игрушечный. Такие часто рисуют на поздравительных открытках. Лиловые и желтые цветы высажены островками, невысокая деревянная калитка выкрашена зеленой краской, а между камнями, живописно украшавшими клумбу, вырос изумрудного цвета мох.

Я достаю ключ и тихо поворачиваю его в замке, стараясь не издавать лишних звуков, предвкушая, как обниму ее, теплую и разнеженную, как подарю тюльпаны, и она опустит в них свое лицо, глубоко вдыхая.

Улыбка резко сползает с лица, когда я чувствую удушливый запах газа, ударивший в нос. Отбрасываю цветы в сторону, отворачиваюсь, делаю несколько быстрых глубоких вдохов и как есть, не разуваясь, вбегаю в дом.

Она лежит на полу, бледная, неподвижная, глаза закрыты. Пытаюсь подавить панику и инстинктивное желание прокричать ее имя, чтобы не вдохнуть отраву и не вырубиться самому. Поднимаю ее, хватаю с постели одеяло и выскакиваю на улицу.

Мне кажется, она не дышит. Бросаю одеяло на землю, кладу ее сверху и припадаю ухом к груди. Сердце еле слышно, дыхание слабое. Она вся холодная.

Нетвердой рукой вынимаю сотовый и набираю скорую.

Срочно, отравление бытовым газом, - не узнаю собственный голос, таким безжизненным, чужим он мне кажется.

Я не помню ее точный адрес, объясняю, как доехать по ориентирам. Меня спрашивают, дышит ли пострадавшая, находится ли в сознании, вынес ли я ее на воздух. Я отвечаю, рявкая в телефон.

Что мне делать сейчас?

Ждите скорую.

Может быть, самому довезти, только скажите, куда. Где ближайшая больница?

Ждите скорую и не входите в помещение.

Я вспоминаю, что газ так и не перекрыт. Оставляю Иру и опять максимально накачиваю легкие кислородом. В коморке рядом с кухней вижу котел и газовую колонку. На трубе перекрываю вентиль, несусь в дальнюю комнату, чтобы открыть окно. Это детская, милая, обставленная с любовью. Вокруг мягкие игрушки, на стенах рисунки. Как же хорошо, что Жени здесь сегодня не оказалось.

Входную дверь оставляю открытой, чтобы сквозняком быстрее унесло тяжелый запах.

Ира не приходит в себя. Я сажусь рядом с ней на землю, закутываю в одеяло и, обхватив руками, начинаю укачивать, сам не зная почему. Мне кажется, что она почувствует мои прикосновения, что они успокоят ее, скажут о том, что я рядом, что бояться больше нечего.

Потерпи еще немного, родная, еще совсем чуточку. Сейчас приедут медики, ты только держись.

Она не реагирует ни на мой голос, ни на мои руки. Мне кажется, она медленно уходит, ее грудь реже поднимается. Я боюсь больше никогда не увидеть прозрачной голубизны ее глаз, не услышать, как она зовет меня по имени.

Снова звоню в скорую, там отвечают, что машина уже в пути. Ору на них, чтобы ехали быстрее, потому что я не знаю, что делать. Понимаю, что зря срываюсь и прошу прощения. Меня успокаивают и просят не паниковать. Уточняют, не пришла ли пациентка в себя, дышит ли самостоятельно. Советуют в случае остановки дыхания сделать искусственное. Я молча киваю головой, будто они могут меня видеть.

Вспоминаю, что нужно вызвать газовщиков. Я не вырубил электричество. Если где-то проскочит искра, дом может взорваться.

Осознав, что мы слишком близко к потенциальной угрозе, я переношу Иру к машине. Не рискую положить ее в салон, пусть даже открыв все двери. Кладу прямо на капот, достаю маленькую дорожную подушку, которую устраиваю себе под шею при долгих переездах, и бережно приподнимаю ее голову, чтобы просунуть под затылок.

Рядом останавливается какой-то прохожий.

Боже мой, что случилось?

Утечка газа.

Вам помочь чем-нибудь?

Я пытаюсь разглядеть мужчину, но от шока на меня будто нападает слепота. В памяти не откладываются ни его лицо, ни одежда. Не могу оторвать взгляда от посиневших губ Иры, темных кругов под глазами. Только сейчас понимаю, с какой силой сжимаю ее руку и заставляю себя ослабить хватку.

Если вы где-то рядом живете, то принесите еще одеяло или плед, - не хочу оставлять ее ни на минуту.

Да-да, конечно. Через три дома. Живу через.. три дома.. Минуточку.

Он возвращается с темно-красным шерстяным пледом в руках. За ним бежит женщина в халате.

О, Господи! Ирочка. Что произошло!?

Утечка газа, - отвечает ей мужчина, по-видимому, ее муж.

Она жива? Она будет жить?

Я вздрагиваю и опять сжимаю руку Иры, ощущая, как под пальцами слабо бьется ее пульс.

Замолчи, дура! Не каркай!– осаживает ее мужчина. – А вот и скорая, - обращается уже мягче ко мне.

Доктор – лысеющий мужчина с саквояжем в руке – и немолодая медсестра абсолютно бесстрастно начинаю осмотр. Он слушает ее дыхание и сердце, она измеряет давление.

Как долго она находилась в помещении, заполненном газом?

Не знаю. Полчаса. Я не знаю! Когда я уходил, не было никакого запаха. Вернулся минут через тридцать - сорок, может быть раньше. Я не запомнил точного времени. Я не знаю… - понимаю, что начинаю повторяться, поэтому заставляю себя заткнуться.

Ире надевают кислородную маску и просят помочь переложить на носилки.

Как она?

Хорошо, что не начались судороги и не произошло остановки дыхания. Повреждения ЦНС станут известными, когда она придет в себя. А сейчас едем в больницу.

Я говорю, что поеду за ними, и прошу соседа присмотреть за домом. Скоро сюда приедут газовщики.

Не помню, как вел машину, как добрался в больницу. Очнулся я только тогда, когда какой-то врач остановил меня перед входом в отделение реанимации, преградив путь.

Подождите здесь. Вам туда нельзя.

Как она?

Выйдет ее доктор и все вам расскажет.

Если необходимы какие-то лекарства, скажите мне сейчас. Если с ней что-то случится из-за того, что ей не смогли дать необходимое…

Успокойтесь. Ожидайте здесь. Вам все скажут.

Ожидание – худшее, что может быть в отделении реанимации. Я хватаюсь за голову, оттягивая волосы назад. Что, если она умрет? Если я не успел?

По мрачному коридору с тусклым освещением ходят врачи в мягкой, неслышной обуви. Может быть это для того, чтобы те, кто сидит здесь, сцепив руки, не вздрагивали при звуках шагов, не сходили с ума каждый раз, с замиранием сердца ожидая, как выйдет доктор и сообщит то, что страшнее всего услышать.

Я не выдерживаю и начинаю метаться по небольшому помещению между двумя отделениями – справа реанимация, слева – интенсивная терапия. Там, за дверями, все тихо и жутко. Люди молча мучаются и умирают, возможно, даже не приходя в сознание.

У меня холодные и влажные ладони. Это я понял, когда провел рукой по лицу. Я их совсем не чувствую. Только страх бьется прямо в горле, лишая возможности дышать и говорить.

Двустворчатые двери распахиваются, санитарка везет каталку, полностью накрытую белой простыней. Я подскакиваю к ней и застываю, не в силах задать вопрос, протянуть руку, не в силах даже вдохнуть.

Да отойдите же, мужчина!

Она хмуро смотрит на меня, пытаясь добраться до грузового лифта. Видимо, ей привычно возить умерших в морг, поэтому она не сразу соображает, почему я весь обмер, когда увидел ее.

Это бомж какой-то, успокойтесь. Умер от алкоголизма. Дышите же! Белый, как мел! Ну же, в сторону.

Я с трудом двигаюсь к ободранным дерматиновым креслам, падаю, как подкошенный. С одной стороны, я испытываю облегчение. С другой – я возмущен! И у бомжа могут быть родственники, он ведь тоже человек, возможно, когда-то вполне нормальный.

Меня начинает трясти. Почему так долго никто не выходит ко мне? Может быть, обо мне забыли? И в тот момент, когда я уже готов ворваться в отделение, двери снова распахиваются, и оттуда выходит невысокий мужичок лет пятидесяти с седой бородкой и в очках. Пытливо смотрит на меня и подходит, держа в руках планшет для бумаг. Бегло что-то читает в своих записях и обращается ко мне приятным спокойным голосом.

Вы привезли Ирину Горенко?

Да. Я.

Состояние пациентки тяжелое, надышалась газом она прилично. Но вы успели вовремя, ее жизни ничего не угрожает.

Я понимаю, что никогда до этого момента ничего так не боялся и ничему так не радовался. Тело как-то само по себе расслабляется, скулы отпускает, рукой тру глаза. Как же мне сейчас легко. Я чувствую, будто получил второй шанс в жизни, словно мне показали, каково могло бы быть, а потом все стерли, словно мел с доски, и предложили нарисовать свое будущее заново.

Но тут я вспоминаю слова врача из скорой.

А скажите, есть ли какие-то повреждения? Нервная система или еще что-то?

Об этом пока рано судить, но она пришла в себя и пыталась разговаривать. Думаю, обойдется.

Нужны какие-то лекарства? Капельницы?

Вот список. Сейчас ей дали все, что необходимо, но завтра эти медикаменты понадобятся.

Можно ее сейчас увидеть?

Нет. Пусть отдыхает. Приходите завтра.

Он исчезает за двухстворчатыми дверями, а я выхожу на лестничную площадку, не помня себя от облегчения. Останавливаюсь у окна, за которым приветливо светит солнышко и щебечут скворцы, заслоняю рукой лицо и делаю то, что не делал уже больше тридцати лет – я плачу.

Меня то затягивает в какую-то темную, холодную пучину, в бешенный водоворот, в котором я задыхаюсь, захлебываюсь, то отпускает, и я ненадолго всплываю на поверхность. Сознание путается, в мозгу появляются странные образы. Я вижу незнакомого мужчину в белом халате, он что-то говорит женщине, та одевает на меня маску. Опять ныряю, глубоко, надолго задержав дыхание. Вода вокруг мутная и холодная, руки и ноги плавают, как водоросли, подхваченные течением.

Новый рывок, я открываю глаза уже в другом месте. Вокруг грязно-белая плитка, я вся в проводах, и никого нет. Но мне не страшно. Я очень устала, закрываю глаза, и меня опять затягивает в водоворот. Голова кружится от этого постоянного движения и жутко тошнит.

Не знаю, где я. Даже не могу вспомнить, кто я. Хочется свернуться калачиком, но тело такое тяжелое, что я не могу пошевелить даже пальцем. Лучший выход – поддаться желанию смежить веки и снова провалиться в беспамятство.

Я просыпаюсь оттого, что ощущаю тепло на своей руке. Легкое движение, такое приятное и ласковое, успокаивает меня. С трудом открываю глаза.

Привет, малыш.

Возле меня на жутком стуле сидит Сергей. Он держит мою руку в своих ладонях, поглаживая ее пальцами.

В голове постепенно проясняется. Я понимаю, что нахожусь в больнице.

Что случилось? – во рту сухо, как в пустыне.

Ты отравилась газом. В доме была утечка.

Закрываю глаза и благодарю провидение, что Жени не было дома. Я не знаю, смогла бы жить дальше, случись с ней что-нибудь.

Какой сегодня день?

Воскресенье.

Сегодня Влад должен привести Женю домой.

Что мне сделать?

Позвони ему. Пусть дочка останется с ним. Только ей не нужно говорить.

Хорошо, не волнуйся, я все сделаю.

Он наклоняет голову и целует мои руки. Долго остается неподвижным, согревая губами и дыханием мои прохладные пальцы. Я смотрю на его темную макушку, хочу дотронутся до блестящих волос, но все еще слишком слаба.

Я так испугался, Ира, - глухо говорит он, не поднимая головы. – Я думал, что ты … я чуть с ума не сошел. Я не должен был уезжать.

Я звала тебя, когда проснулась и почувствовала, что мне плохо.

Я уехал сменить смокинг на что-то более обычное, потому что хотел забрать тебя куда-то позавтракать, хотел провести с тобой весь день.

Ты меня нашел?

Да. Открыл дверь твоим ключом, и мне сразу в нос ударил резкий запах. Я все понял. Побежал в спальню, а когда увидел тебя без сознания на полу, думал, что опоздал, - его голос сел. Он поднял голову и посмотрел на меня пронзительно и жадно, словно ему до сих пор нужно было видеть, что я жива, чтобы перебороть свой страх.

Что говорят врачи?

Все будет хорошо. Тебе капают какую-то дрянь, которая очистит организм от токсинов.

Откуда лекарства? – я знаю, какая у нас «бесплатная» медицина.

Я все нашел, не переживай. Мне сказали, что этого достаточно, ничего больше не нужно, через несколько дней тебе можно будет домой. А сегодня тебя обещали перевести из реанимации в отделение интенсивной терапии.

Он поднимается и показывает мне сумку.

Я был у тебя дома. Собрал необходимые вещи, я ведь тебя голую из дома вынес, успел только в одеяло завернуть.

О, то еще зрелище, я представляю. А что с домом?

Когда приехала скорая, я отдал ключи твоим соседям – мужичок средних лет и его жена живут через пару домов от тебя. Должны были приехать газовщики, но я уезжал за скорой, поэтому попросил его помочь. Он проследил, пока они были в доме и выясняли причины утечки, а потом отдал мне ключ. Сказали, что дело в газовой колонке.

Господи, я так и знала, - закрываю глаза, коря себя за небрежность. Всегда кажется, что беда тебя не коснется, обойдет стороной. Но никогда нельзя быть такой самоуверенной и пренебрегать очевидными знаками. Мне стоило вызвать газовщиков в ту же секунду, когда я впервые почувствовала запах газа в подсобке. Но я решила, что это случайность, как и последующие два раза.

Не переживай, все теперь будет хорошо.

Я киваю. Усталость прикрывает мне глаза прохладной рукой, я не могу противиться. Но когда Сергей встает, и я слышу скрип ножек стула, медленно шевелю сухими губами:

Не уходи, побудь со мной.

Я никуда не уйду. Всегда буду рядом. Отдохни.

Я не сплю, просто расслабленно лежу, позволяя мыслям неспешно дрейфовать. Мне хорошо, несмотря ни на что, потому что я чувствую себя счастливой из-за его присутствия, его участия, его любви. Я увидела это в его глазах сейчас. Какое лекарство может быть лучше?

Слышу его шаги, потом он останавливается и, очевидно, начинает телефонный разговор.

Алле. Привет, Влад, это Вронский. Звоню сказать что Ира в больнице…. Не пугайся, с ней все будет в порядке, просто она попросила, чтобы Женя осталась у тебя, пока ее не выпишут…. Отравление газом… Неисправная колонка, как сказали газовщики. Ее уже заменили… Она забыла сумочку на балу, я решил ей завести утром… Нет, ничего не нужно, я обо всем позаботился… Она сейчас спит, когда проснется, скажу, чтобы позвонила, если ей будет нетрудно. И еще – не говори ничего Жене, это она попросила.

Не знаю, какие чувства он испытывал сейчас, общаясь по телефону с моим бывшим мужем, но я признательна ему за этот разговор, за то, что не стал рассказывать Владу о нашей ночи, потому что мне было бы неловко. А когда я почувствовала, как он опять взял мою руку в свои крепкие, сухие и горячие ладони, я поняла, что могу доверить ему абсолютно все, включая и свою жизнь.

Как я и предполагал, в субботу меня выдернули на работу. Я знал, что это на час или полтора. Мы готовились к большой сделке, которая должна была пройти в понедельник, все основные документы уже давно были отправлены второй стороне, и лишь какие-то мелочи не давали всем спокойно вздохнуть и расслабиться.

Субботнее утро было теплым и солнечным. Женя с удовольствием скакала рядом вприпрыжку, предвкушая тот беспорядок, который устроит на моем столе и в компьютере.

Пап, а можно я поиграюсь у тебя в Angry Birds?

У меня не стоит эта игра.

А интернет у тебя есть?

Есть.

Тогда установишь?

А если мне понадобится мой компьютер, что скорее всего и произойдет?

Тогда установи мне игрушку на компьютере твоих подчиненных.

Что-то ты совсем стала балованной. Боюсь, как бы ты не превратилась в мажора, когда вырастешь.

В шоколадку?

Я смеюсь. Вряд ли моя дочка пополнит ряды золотой молодежи. Ира этого не допустит, да и я тоже постараюсь пресечь любые попытки бесцельно прожигать жизнь, тратя родительские деньги.

В офисе полно народу. Такое впечатление, будто сегодня будний день.

Инна встречает меня улыбкой.

И ты здесь?

Да, вы же вчера сами говорили, что сегодня нам следует ожидать кучу уточняющих факсов и электронных писем.

Да. Но я не говорил, что не справлюсь сам.

А этого и не нужно было говорить. Я и так знаю, что не справитесь. Здравствуй, Женя.

Привет.

Ты сегодня решила поработать с папой?

Да. Буду играть на его компьютере.

Наверное, он счастлив, - Инна бросает на меня озорной взгляд.

Не знаю. Он не очень-то хочет, чтобы я сидела за его компьютером.

Может быть, тебя отвести в соседний кабинет? Там добрые дяди пустят тебя поиграть.

Пап, можно?

А кто там, Инна?

Пришел Стас и должен подойти Леша. Она может посидеть у них, я пригляжу.

А где ваш мальчик?

Максим? С бабушкой, хотя ему очень не хотелось с ней сегодня оставаться.

Почему?

Потому что у нее нет компьютера.

А я не только люблю играть за компьютером. Я еще и на качелях люблю кататься, и в парк аттракционов ходить.

Максим тоже любит, но бабушка у нас старенькая, почти никуда не выходит, вот и приходится ему сидеть с ней дома. Иногда я сама не могу понять, кто за кем следит, - смущенно добавляет Инна.

А давайте тогда вместе сходим на качели! – выдает Женя. Я мысленно благодарю Бога за моего сообразительного, инициативного ребенка. Это замечательная возможность, наконец, вытащить Инну куда-нибудь. Дети сделают эту встречу не свиданием, а чем-то совсем нейтральным.

Даже не знаю, - она смущенно смотрит то на меня, то на Женю.

И правда, Инна, пойдем сегодня в наш торговый центр. Или в парк на лестничный городок. Нам с Женей не помешает компания.

А во сколько мы освободимся?

Думаю, часа через полтора.

Хорошо.

Я стараюсь не выдать, как рад ее согласию. Она могла бы передумать, если бы я подпрыгнул, как мальчишка, в восторге от этой маленькой победы.

У меня теплеет в груди, когда я слышу, как она возится с Женей, которая периодически забегает к ней, чтобы попросить листик и ручку, или узнать что-то очень важное из жизни аквариумных рыбок, или посмотреть, как офисная техника пищит и выдает листы бумаги с отпечатанным текстом.

Когда все дела, наконец, завершены, я тороплю Женю и подхожу к Инне.

Все, выключай компьютер, мы едем отдыхать.

Мне нужно забрать Максима, давайте договоримся, где и когда встретимся, - она смущена, но не отказывается.

Мы прямо сейчас его и заберем. И потом все вместе поедем на пиццу.

Ура! – Женя скачет, как резиновый мячик. – Я люблю пиццу!

Инна неловко садится на переднее сидение рядом со мной, Женя сзади клацает ремнями безопасности. Через несколько минут с заднего сидения уже раздается веселый щебет двух детских голосов, а Инна то и дело поворачивается к ним и нарочито строгим голосом обещает купить овсянку вместо пиццы, если они не перестанут соревноваться, кто выше подпрыгнет.

Я на какое-то время ощущаю себя так, как прежде, словно всей семьей мы едем в интересное место, чтобы отдохнуть и развлечься. Рядом со мной прекрасная женщина, к которой я неравнодушен, а ошеломляющее чувство новизны, остроты ощущений делает эти мгновения абсолютно безупречными.

Я влюблен, вокруг весна, жизнь улыбается мне снова.

У нее славный мальчишка. Не похож на нее, наверное, в отца. Они с Женей смеются и восторженно округляю глаза, когда нам приносят пиццу длинной в метр.

Я не люблю маслины.

А я – грибы.

Тогда сбросьте все это на ваши тарелки и ешьте, пока не остыло.

Чумазые рожицы перепачканы томатным соусом, Инна протягивает им обоим салфетки, сама едва успевая откусывать хрустящую корочку по бокам.

Когда приносят счет, я кладу нужную сумму, накрыв ладонью ее руку, нырнувшую в сумочку. Она не сопротивляется, чему я несказанно рад. Эти маленькие уступки свидетельствуют о том, что она более расположена сегодня к моим ухаживаниям и всем тем жестам, которые делает мужчина для понравившейся женщины, чем обычно.

Мы идем в Фунтуру. Веселые мелодии, которые издают игровые автоматы, смешиваются с визгом ребятни, катающейся на аттракционах. Дети тут же исчезают из поля зрения, прихватив с собой заправленные карточки, которых хватит как минимум на полчаса развлечений.

Инна неловко переминается рядом, пряча от меня взгляд.

Мы подходим к периллам, ограждающим архитектурный сквозной провал в конструкции здания, через который видно суетящихся на первом этаже людей, спешащих в огромный супермаркет. Она кладет на ограду свои сцепленные руки, опираясь всей тяжестью тела.

Не знаю, стоило ли мне делать это.

Делать что?

Встречаться с тобой, - она переходит на ты, чувствуя, как что-то меняется между нами. Обстановка становится интимнее, нас будто заключают в мыльный пузырь – мы у всех на виду и в то же время точно знаем, что находимся в очень узком пространстве вдвоем.

Мы всего лишь пообедали и решили порадовать детей.

Вот в этом и проблема. У меня складывается впечатление, что это … так естественно, легко.

И что в этом плохого?

На самом деле все иначе, это только иллюзия. Мы не семья, даже не друзья или близкие знакомые. Мы просто коллеги.

А что мешает исправить это, Инна?

Ты же знаешь, я не хочу.

Чего? Тихой, спокойной жизни? Я тоже почувствовал это. Будто все встало на свои места. Радость, умиротворение, я словно вернулся в забытый сон. Мне хорошо с тобой. Нам хорошо вместе.

Я думаю, что это ни к чему в итоге не приведет. Я ведь не могу больше рисковать. У меня есть Максим. Я за него в ответе. Не могу позволить себе даже попытку, если не уверена в ее благополучном исходе.

А что заставляет тебя думать, что со мной попытка будет неудачной?

Она колеблется. Я наблюдаю, как трепещут ее пальцы, сминая шелковую косынку, которую она повязывает себе на шею.

Я боюсь, Влад.

Меня?

Нет, - она мягко улыбается, - ошибки. Когда-то я уже одну совершила. Теперь же мне проще жить размеренно, спокойно, зная, что не придется собирать себя по кусочкам, если снова не повезет.

Неудачное замужество?

Да. Неудачное.

Ты же не думаешь, что одинокая, безрадостная жизнь – твой удел.

Она не безрадостная. У меня есть Максим.

И тебе никогда не хотелось иметь рядом мужчину?

Инна хочет ответить, но замолкает, глядя мне в глаза. Краска касается ее щек. Ответ очевиден.

Мы все платим свою цену за счастье. Кто-то даже не замечает этого, а для кого-то счета непомерно велики. Иногда, чтобы стать счастливым, необходимо просто рискнуть, доверится другому. Ты думаешь, что если я тебе не понравлюсь, то стану мстить за то, что ты меня отвергла?

Нет.

Ты считаешь, что я уволю тебя или вынужу уволиться?

Вряд ли.

Тогда что тебе мешает попробовать? Обещаю, если у нас ничего не сложится, мы сохраним нашу дружбу.

Она смотрит на своего сына и Женю. Не могу оторвать от нее взгляд. Утонченное лицо, аристократические черты. Ее красоту невозможно назвать вызывающей, чувственной, в ней нет ни капли вульгарности. Она скорее покажется слегка холодной, но это пока не заглянешь в ее мягкие карие глаза. Они полны нежности, кротости, ласки. А сейчас я вижу в их глубинах искру любопытства, желания испробовать то, что я предлагаю, и что-то еще. Воспоминание о чем-то забытом, но без чего очень трудно жить. После недолгих раздумий она улыбается, и я слышу отзвуки своей победы в ее тихом смехе.

Хорошо. Только я хочу, чтобы на работе никто не знал.

Если хочешь, я даже стану чаще тебя отчитывать, - смеясь, предлагаю я.

Ты вообще меня никогда не отчитываешь.

И то правда. Она ни разу не сделала ничего глупого, неосмотрительного, даже никакой мелкой оплошности не совершила. Идеальная женщина.

Я смотрю не ее тонкие пальцы, сложенные вместе на хромированном бортике. Кожа белая, прозрачная, я вижу, как бьется ее пульс на запястье. Накрываю ее руки своими, ощущая их прохладу и хрупкость, и слегка пожимаю. Она поворачивает ко мне лицо и смотрит в глаза, в попытке отыскать ответы на вопросы, которые так и не осмелилась задать. Грудь ее поднимается часто и взволнованно, но, в конце концов, она чуть пожимает мои пальцы в ответ. Я целую их, не осмеливаясь на большее. Но и этого мне достаточно. Я, как шестнадцатилетний влюбленный по уши мальчишка, готов умереть от счастья только потому, что мне дали понять, что выбирают меня, что отвечают на мои ухаживания и, возможно, я получу нечто большее в конце встречи.

Но я так и не решился ее поцеловать, тем более, при детях это было неудобно. Мы провели вместе почти весь день и договорились встретиться завтра в одиннадцать.

Но моим планам помешал телефонный звонок.

Глава 32

Моя палата в отделении интенсивной терапии стала местом паломничества, что, наверняка, раздражало обслуживающий персонал.

Когда я позвонила Лаврову сообщить, что не смогу выйти в понедельник на работу, потому что оказалась в больнице, он был у меня уже через час, весь грозный и деловой, потребовал сообщить ему имя моего доктора и ушел общаться с главврачом.

Он лишь по случайности не встретился с Сергеем, которого я отправила на обед, пока он не умер от голода у меня в палате.

Зато у моей постели встретились мое прошлое и, надеюсь, будущее. Влад приехал в воскресенье, ближе к вечеру. Вошел ко мне взволнованный и остановился, увидев рядом Вронского.

Я немного напряглась, но они одновременно протянули друг другу руки. Влад поинтересовался, как произошла утечка газа, сказал, что Жене сообщил о моей сильной простуде и оставил ее со своей мамой, которая присмотрит за ней, пока он будет на работе. Моим родителям не звонил – как-то не сообразил сразу, а я попросила не волновать их. Со мной все хорошо, все обошлось, незачем волновать стариков.

С Сергеем он почти не разговаривал, но и не игнорировал специально. Единственной темой, обсуждаемой в этом месте, было мое здоровье. А если им и хотелось поговорить о чем-то еще, то никто не подал виду.

Пока мой бывший муж сидел у моей постели и рассказывал о дочке, расспрашивал о моем лечении, Сергей отошел в сторону, чтобы не мешать. Думаю, от Влада все же не укрылось, с каким уверенным видом стоял у окна Сергей, какие собственнические взгляды бросал на меня. Мне показалось, что Влад даже немного улыбнулся той поспешности, с которой Вронский бросился за водой в коридор, где стоял кулер, когда я заикнулась, что губы пересохли, и мне трудно ворочать языком.

Но он удержался от комментариев, только пожал на прощанье мою ослабевшую руку. Не знаю, можно ли это принять за ободрение. Но мне бы хотелось в это верить. С Вронским он перекинулся парой слов и ушел.

Я немного не так представляла себе их встречу, думала, что они будут держаться враждебно по отношению друг к другу. Но прошлое, казалось, отпустило всех нас.

В понедельник ко мне после работы заехали коллеги. Регина круглыми глазами смотрела на капельницы и провода, торчащие из аппарата, контролирующего мое сердцебиение, а Илона, как истинный волонтер, стала суетиться, желая что-нибудь для меня сделать. Всех шокировал несчастный случай, произошедший со мной. Почему-то никогда не ждешь плохого, если человек молод и здоров.

Палата заполнилась огромными букетами цветов. Такие мне никогда не дарили по хорошем поводу. И прикроватная тумбочка ломилась от фруктов, пакетов сока, даже конфет, переданных в виде контрабанды.

Через три дня я закапризничала и сказала, что хочу домой, потому что капельницы мне больше не назначали, состояние признали удовлетворительным, а доктор каждый раз отмечал, что дела мои идут на поправку.

Сергей сдался. Сказал, что отвезет меня домой только при условии, что останется там со мной, пока я окончательно не буду признана здоровой.

Свежий воздух после запаха больничных палат и мерзкого аромата лекарств приятно наполняет легкие, дает силу, от которой тут же пьянеешь и ощущаешь тяжесть. Я с трудом дохожу до машины, слегка задыхаясь. Все еще слабая, закутанная в свою толстовку, еду, откинув голову на спинку сиденья. Вронский очень спокоен, лицо почти бесстрастное, но каждый раз, когда его рука отпускает коробку передач, она ложится на мое колено.

Я знаю, что он собрал свои вещи и выехал из гостиницы, в которой остановился, перед тем, как в последний раз ехал ко мне в больницу. Его чемодан лежит в багажнике вместе с моей сумкой. И чувство дежавю бередит мне душу. Хотя в прошлый раз он не переезжал ко мне, тем не менее, мы были вместе, спали и ели вместе, делили дни поровну.

Мой дом выглядит так же, но у меня почему-то неприятно колет в груди, когда мы останавливаемся перед калиткой.

Не могу сказать, что боюсь здесь находиться, ведь я не испытываю страха, но теперь это место лишилось ауры безопасности, я больше не ощущаю его своей крепостью.

Не переживай, колонку заменили, я попросил проверить также и котел, плиту на кухне, все краники и вентили.

Спасибо.

Если хочешь, давай поедем в гостиницу.

Нет. Ты будешь со мной, это меня уже успокаивает.

Он целует меня в макушку, открывает ключом двери и заносит наши вещи в дом.

Я неуверенно останавливаюсь на пороге. Замечаю на крыльце растоптанные белые тюльпаны, уже засохшие и практически утратившие цвет, и вопросительно смотрю на Сергея.

Это я привез тебе в то утро.

Зачем ты уехал?

Переодеться. Я же говорил.

Но это скорее был риторический вопрос.

В доме грязно. Я вижу, что по полу ходили в ботинках, оставивших следы на линолеуме и плитке в подсобке. На мебели образовался тонкий слой пыли. Скомканное одеяло, в которое, очевидно, меня завернул Сергей, лежит в углу на кухне.

Здесь нужно прибраться, - озвучивает мои мысли Сергей.

Да. Сейчас достану пылесос.

Иди приляг. Скажи мне только, где у тебя ведро и тряпка, я все сделаю сам.

Я с удивлением на него смотрю. Никогда бы не подумала, что Вронский сам моет пол.

А ты что думала, я не знаю, как держать дом в чистоте?

Даже не представляла, что знаешь, как это делается. К тебе же всегда уборщица приходила, - я удивлена и мой голос выдает, насколько.

Он смеется.

Ну так где у тебя ведро и тряпка?

Там, где и газовая колонка. В углу.

Присядь, - он бросает на меня озабоченный взгляд, когда засучивает рукава своей дорогой рубашки.

Ты бы лучше переоделся во что-то более подходящее.

Наверное, ты права.

Он ищет вещи в своей сумке, а я наливаю стакан воды и присаживаюсь на табуретку. Слабость дает о себе знать шумом в ушах.

Сергей появляется в черной футболке и довольно потертых голубых джинсах. Достает ведро, набирает в него воду и со знанием дела начинает мыть кухню.

Не томи, я сейчас умру от любопытства. Когда ты научился прибираться?

Ну, мы с отцом жили вдвоем. Какое-то время у нас был женщина, которая и готовила, и убирала. Но потом она ушла. Мне было лет десять. Отец посчитал, что взрослые парни в няньках больше не нуждаются, и не стал искать замену.

И как же вы жили?

Тяжело, - Сергей хмыкнул откуда-то из-под стола.

Возьми швабру.

Отец всегда говорил, что шваброй моют пол лентяи. И как нужно не получится.

А как же достать под кроватью?

У нас все кровати были на высоких ножках. Распластался по полу и вперед. А диваны и кресла я передвигал. Отец вообще считал, что мне нужна была дисциплина. Поэтому, я думаю, и отказался от уборщицы. В армию он меня отдавать не планировал. Но что-то, что повлияло бы на мой характер и привычки, ввести требовалось.

Он не посчитал, что уборка – не мужское занятие?

Нет. Он и сам когда-то помогал своей матери. У нее не было дочерей.

И как ты справлялся?

Как, - я слышу, что он ухмыляется. – Сначала переделывал все по десять раз. То там не домыл, то там пропустил. То от лени не захотел протереть сервант. То плохо заправил постель.

Не кажется ли тебе, что для мальчика десяти лет это достаточно тяжело?

Нет. Мой отец начал подрабатывать в двенадцать. Я же просто убирал дом.

А школа? Ты успевал?

А что такого в том, чтобы учиться по будням и убирать по субботам? Ученью это никак не мешало. А вот моим личным планам – да.

Небось, хотел с друзьями поиграть, на улицу смыться.

Еще как. В конце концов я понял, чего хотел добиться отец. Все имеют определенные обязанности и должны безукоризненно выполнять их – вот чему он учил меня

Вообще, уборка действительно дело полезное.

Это умозаключение взрослой женщины, а мне, сопляку, тогда это казалось наказанием, причем незаслуженным. Лет в двенадцать, когда гормоны начали играть, я взбрыкнул. Сказал, что денег у него много, пусть опять наймет женщину, а у меня есть дела поважнее, чем бабскую работу выполнять.

И что произошло?

Хм, мы начали выяснять, какие это у меня важные мужские занятия. Он спросил меня, зарабатываю ли я на жизнь? Я ответил, что нет, я еще слишком мал. Тогда он ухмыльнулся, не упомянув о том, что сам уже работал в этом возрасте, и спросил, занимаюсь ли я учебой, используя все свое время на какие-то внеклассные исследования, - он смеется, полоща тряпку, - но вряд ли мои попытки сделать взрывчатку из селитры можно было назвать научным трудом. В итоге я не смог привести ни одного убедительного довода, что трачу свое время на полезные вещи. Только разозлился из-за разговора и сказал, что это абсолютно нелепое и бесполезное занятие. Полы я тогда вымыл. Но он пришел с работы, и, не разуваясь, направился к себе в кабинет. Как же меня взбесило это! Я весь день натирал паркет, как сейчас помню, пальцы болели от этого занятия, а он вот так, в своих ботинках, с налипшей после дождя мягкой грязью… Но когда я ворвался к нему за объяснениями, он спокойно заметил, что если я не ценю свой труд, то почему он должен это делать? Если чистота в доме не настолько важная вещь, чтобы следить за нею, если я бездарно трачу свое время, как я ему заметил накануне, то чем, собственно, я оскорблен?

У тебя очень интересный и мудрый отец, - я смеюсь.

Я тебя с ним познакомлю. И тогда скажешь, не изменилось ли твое мнение.

А что с ним не так?

Он вполне хороший человек. Только жесткий. С возрастом это проявилось еще сильнее. Он как-то выгнал меня из дома, когда мне опять вздумалось выбросить фортель.

Да, ты рассказывал.

Я благодарен ему за эти уроки, но все же мне кажется, что чисто мужская компания- не лучшая среда для ребенка.

А почему он не женился снова?

Не знаю. Наверное, мать разбила ему сердце.

Я вспоминаю о Наире. Я ведь так и не поговорила о ней. Все шутливое настроение испаряется.

Я встаю со стула и иду в спальню.

Эй, не ходи по мытому.

Я осторожно.

Комната выглядит ужасно. Сгребаю с кровати испачканные простыни, машинально кладу их в ванную и, набрав немного воды, наливаю пятновыводитель.

Сергей все же страдал, что в его детстве не было мамы. Возможно, сейчас он не имел в виду конкретно Наиру и собственную ситуацию, а говорил в общих чертах, что ребенку лучше жить в полной семье. Но разве он не испытывает сожалений по поводу того, что когда он болел корью или ветрянкой, у его кровати не сидела мама?

Начинаю медленно вытирать пыль, присматриваясь к его четким, ловким движениям. Он не смотрится как-то неуместно или глупо, тщательно вытирая пол под журнальным столиком.

Может быть, передохнешь?

Это тебе стоит передохнуть. Иди в постель.

Не хочу.

Мне осталось совсем немного.

Ты есть хочешь?

Закажем еду из ресторана.

Глупости. Я сама приготовлю.

Тогда нужно будет съездить в магазин.

Я сейчас приму душ и приведу себя в порядок. И тебе полотенце повешу.

Хорошо.

Это очень непривычно и волнительно. Я достаю из шифоньера синее махровое полотенце и кладу в ванной рядом со своим и Жениным. Мелочь, а кажется, что таким образом ты впускаешь в семью нового человека. И в груди что-то замирает от волнения, когда я думаю, что так и есть.

Пока намыливаю голову, решаю, что говорить о Наире я сейчас не буду. Лучше затрону эту тему вечером, когда будем лежать перед телевизором и болтать о разных пустяках.

Пока Сергей в душе, я звоню Жене. Мы болтаем о всяких пустяках – о том, что бабушка испекла ей оладьи, но мои она любит больше, зато бабушка разрешила ей посмотреть несколько серий «Спасателей» подряд, чего я никогда не позволяю.

Когда Сергей выходит с мокрой головой, с полотенцем на бедрах и влажной блестящей кожей, я не могу совладать со своими грешными мыслями. Но он смеется и отрицательно качает головой.

Ты еще слишком слаба.

По дороге в супермаркет я понимаю, насколько обыденны и банальны те вещи, которые мы делаем. Уборка, покупки, возя на кухне. Но я так счастлива, будто он везет меня не в супермаркет, а в оперу в Мадрид. Это делает из нас почти супругов, мужа и жену, которые давно прошли фазу первой безумной влюбленности, но сумели пронести свою любовь через испытания, сохранить ее, и теперь просто живут, согреваясь ее теплом каждый день. Интересно, думает ли он также, ощущает ли это?

Что ты хочешь на обед?

Не знаю. Приготовь солянку. Она у тебя всегда получалась изумительно. Даже в ресторанах не пробовал такую.

Всегда… - повторяю я, едва шевеля губами.

Да, всегда.

Ты говоришь так, будто у нас было так много обедов, что ты знаешь, что у меня получается лучше, а что хуже.

Я думаю, что мы достаточно провели времени вместе, чтобы составить друг о друге полное мнение.

Неужели? И что же ты можешь сказать обо мне?

Ну, ты отлично готовишь, и я знаю, что ты любишь этим заниматься, а не делаешь только потому, что так нужно. Еще я знаю, что любишь всякие милые женские штучки, типа кружевных салфеток в вазочке на кухне и декоративных блюд, которые покупаешь не для того, чтобы использовать, а ради красоты. Ты любишь заниматься со мной любовью…

Вот как?

… и меня это очень радует. А еще ты очень добрая, переживаешь даже из-за мелочей, впечатлительная и чуткая. И безумно любишь дочь.

Этой темы мы тоже еще не касались. Я знаю, что ситуация сейчас переменилась. Женя не воспримет наше примирение болезненно. Но он-то этого не знает. Неужели захочет рискнуть снова? Мне казалось, что его гордость жутко уязвил тот факт, то я вернулась к Владу из-за Жени. Я нанесла ему глубокую рану и не уверена, что она зарубцевалась, а даже если и так, не будет ли он сомневаться в моей любви каждый раз, когда нащупает эти отметины?

Ты знаешь, что я обратил на тебя внимание сразу, в тот же вечер, когда увидел.

Знаю.

И сначала ты показалась мне просто сексуальной женщиной, которая не любит своего мужа и жутко скучает.

А я-то думала, что не выглядела как шлюха, которой наскучил брак, - я оскорблена его первым мнением обо мне.

Не горячись. Я сразу понял, что у вас не все так хорошо, как показывал Влад.

Он ничего не показывал, ему действительно было хорошо.

Я перефразирую. Я увидел женщину, которая соскучилась по чему-то, что может ей дать только любимый мужчина.

Не говори мне, что возомнил себя героем моего романа и решил, что спасешь меня от самой себя, милостиво разрешив обожать тебя и любить, - я начинаю серьезно подумывать о том, чтобы разозлиться.

Я лишь хочу сказать, что ты была одинока. Я это почувствовал. И сначала это было физическое влечение. Но потом оно быстро переросло в нечто иное. Я думал о тебе, и не только тогда, когда у меня что-то шевелилось в штанах. Нет. Хотя шевелилось постоянно, - он усмехается, а я бью его по плечу. - Я знаю разницу между похотью и не похотью. То, что я испытывал, определенно выходило за рамки обычного влечения. И когда ты ушла от меня в аэропорту, я понял, что на самом деле потерял. Я никогда не верил в то, что у меня с кем-то получиться, понимаешь? Выгодное сосуществование - да, секс – безусловно, но брак со всеми вытекающими – нет. Моя мать уже показала, насколько это опасно – полюбить кого-то, довериться, принять на себя обязательства, а потом плюнуть на все и уйти, не оглядываясь, даже не пытаясь понять, сколько людей страдает, как им тяжело. Я четко разграничивал для себя все виды отношений, которые могут быть между мужчиной и женщиной, и никогда не обманывал ни себя, ни других. Только один раз. Когда попытался представить, что у меня все идет, как прежде, когда на самом деле мир перевернулся с ног на голову. Но я понял свою ошибку. И не намерен ее больше повторять.

Я уже говорила, что сожалею о том, что собрала тогда вещи и ушла. Но ведь и ты, Сережа, начал новую жизнь.

Ты хочешь сказать, что для меня все прошло относительно легко?

Не знаю. Ты сейчас говоришь о серьезных вещах, намекаешь на наше будущее. Но, видимо, несколько месяцев назад оно не представляло большой ценности для тебя. Во всяком случае, ты решил за него не бороться.

Я предложил тебе очень много, Ира, но спасовала как раз ты. Думаешь, не было другого выхода?

Сейчас кажется, что был. Но тогда … - я качаю головой, а потом ловлю его взгляд. - Я не переставала тебя любить, Сережа. Ни на одну секунду. Даже когда вернулась к Владу мы с ним … ни разу.. ну, ты понимаешь.

Ты не спала с ним?

Нет.

Он отвлекается от дороги и недоверчиво смотрит на меня.

Я не смогла бы. И ни с кем другим, наверное, тоже. Так что у меня не было никаких отношений.

Хочешь сказать, у меня они были в избытке? – он удивленно вздергивает бровь.

Не знаю. Ты не рассказывал.

С Настей я разругался сразу после того, как она объявила о своей бредовой идее женить меня на себе. А до этого мы просто поужинали пару раз с ее отцом.

Вы не встречались?

Нет. Мне вообще тогда было не до амурных дел.

Ну а позже? Почти год прошел. У тебя не было увлечений?

Ты хочешь спросить, был ли у меня секс? – я улавливаю насмешку в его голосе.

Нет. Я и так знаю, что был. Супермодель наверняка сложно забыть, - как бы я не хотела, но ревнивые нотки в моем замечании все же долетают до его ушей.

Он смеется, поворачивая к стоянке. Солнечные блики, отражающиеся от лобовых стекол припаркованных машин, ослепляя меня на минуту.

Я был так занят своим бизнесом, что мне некогда было отвлекаться на женщин. Я пахал, как лошадь, по восемнадцать часов в сутки. Приходил домой, валился в кровать, просыпался и опять летел на работу. Мне нелегко было начинать все с нуля. Но у меня не было другого выбора.

Но ты же сам сказал!

Я был зол! Я не ожидал тебя увидеть, и еще больше не ожидал, что во мне все окажется так живо.

Сергей паркует машину, выключает зажигание и поворачивается ко мне.

Я думал, что все забыто. Что я успокоился, вернул жизнь под собственный контроль. Но встретил тебя, такую светлую, такую … только взглянул издали – и сердце екнуло. И, конечно, не мог пройти мимо, не мог не помочь. А когда двери того чертового лифта открылись, и ты увидела меня, мне все сказали твои глаза. Я увидел то же, что видел тогда, в дни, когда ты была моей. И понял, что и для тебя ничего не прошло. Но потом ты закрылась, отстранилась, и я подумал – уж не показалось ли мне все? Вот ты сидишь, холодная, собранная, а я волнуюсь, как мальчишка. Ну, и вспылил. Глупо, но моя гордость была мне признательна.

Дурак! – я говорю, как разобиженная школьница. И улыбаюсь, понимая, что он тоже не смог никого пустить ни в свою душу, ни в постель.

Он улыбается в ответ, берет мое лицо в свои руки и нежно целует.

Мы медленно бредем за тележкой, перебирая продукты на полках. Он смеется над моей одержимостью сырами, я же подтруниваю над его выражением лица, когда отказываюсь покупать мясо и набираю кучу овощей.

Мы заезжаем на рынок, где я нахожу весьма необычную на вид груду потрепанного сала – именно так охарактеризовал сетку Сергей – и отменную говяжью печень.

Что ты собираешься делать?

О, это сюрприз. Но мне понадобиться твоя помощь. Я не очень-то умею разводить огонь.

У меня на заднем дворе есть место для небольшого мангала, который я нашла в маленьком сарае. Все никак не было времени, чтобы опробовать его. Тем более, я никогда не готовила шашлыки. Когда мы выбирались на природу, этим всегда занимался Влад или другие мужчины.

Мы выволокли самодельный железный мангал на тонких высоких ножках, осмотрели, и признав пригодным, торжественно оставили его дожидаться своей очереди, положив рядом вязанку дров и новенькую сетку для барбекю, а сами вернулись в дом.

Я порезала кабачки, помидоры, баклажаны на толстые куски, сложила в пластиковый контейнер, залила оливковым маслом, бальзамическим уксусом и бросила смесь «Прованские травы». Разрезала печень на толстые порционные куски, залила молоком и посолила. Вымыв руки, присела на стул и поняла, как сильно я устала. В голове слабо шумело, а обычная возня на кухне вдруг лишила всех сил. Не помогло восстановить запас энергии и съеденное зеленое яблоко, и безжалостно проглоченный шоколадный батончик. Сергей заметил мое состояние и скептически посмотрел на мое упрямое лицо, явно намекая на то, что пора отдохнуть.

Ладно. Я прилягу ненадолго, все-равно продуктам нужно время.

Не успела моя голова коснуться подушки, как я провалилась в сон.

Мне снилось море. Лазурная вода искрилась под солнцем, волны лизали гальку на берегу. Вдали виднелись невысокие горы, казавшиеся мне абсолютно голыми. Я сидела на берегу одна. Вертела головой по сторонам, но никого не было видно на километры вокруг. Налетел ветер, я обхватила себя руками, но холодные порывы пронимали до костей. Солнце обманчиво сияло на небе, обещая тепло. А я тряслась так, что аж зубы клацали.

Голые ноги лежали на камнях, как морские водоросли, прозрачные, безвольные.

Мне стало одиноко, я подумала, что я осталась совсем одна. Откинулась на спину и закрыла глаза.

Мне показалось, что я пролежала так целую вечность. Ни живая, ни мертвая, будто время обтекало меня. Но потом я услышала крик чайки. Тонкий, жалобный, где-то очень далеко. Я встала, прислушиваясь, но опять никого не увидела. Ни одного живого существа.

Ветер настойчиво продолжал доносить до меня этот звук, который теперь больше стал походить на детский плач. И я вдруг поняла, что это чей-то ребенок зовет маму. Голос был совсем слабый, будто малыш был болен. Я вскочила на ноги, вертясь на месте, как волчок. Теперь я точно знала, что меня кто-то ищет, я нужна кому-то, кто-то без меня страдает. Это маленький мальчик!

Резко сажусь на кровати. Сергей рядом держит меня за руку.

Ты стонала во сне. Все хорошо?

Так, приснилось, - я все еще не могу отойти. На душе камень. Будто я действительно не успела на помощь.

Бреду на кухню, принимаю свои лекарства и жадно выпиваю стакан воды. Но во рту все-равно остается горький, противный привкус неудачи и чужого горя.

Солнце начинает спускаться к горизонту. Свет становится не таким резким, тени – более мягкими. Мы берем заготовленные продукты и выходим на задний двор, прихватив с собой стулья со спинками из дома.

Дай мне бумагу или газету, - просит Сергей.

Вот то, что в почтовом ящике накопилось.

Мне понадобится где-то минут сорок. Потом можно будет начинать готовить.

Хорошо, - я никуда не спешу.

На яблоне появились мягкие зеленые листочки и набухли белые почки. Некоторые уже раскрылись. Нежные цветы источают легкий, пока еще едва уловимый аромат, сладкий и приятный.

От мангала начинает подниматься белый дымок. Сергей машет над ним куском картонки, раздувая огонь, и постепенно подбрасывает поленья. Я смотрю на его жилистые предплечья – он закатил рукава рубашки, чтобы не испачкаться. Крепкие, надежные руки, готовые подхватить, способные удержать. Мне хочется провести по его коже пальцами, ощутить силу и тепло, хочется прильнуть щекой, купаясь в волнах нежности и любви, исходящих от него.

Присядь рядышком, иди ко мне.

Он берет свой стул и ставит рядом с моим. Я забрасываю свою ногу на его и обнимаю его руку своими. Так мы сидим какое-то время, глядя на разгорающийся огонь. Мне хорошо и спокойно, когда он рядом.

Ты когда-нибудь думал о том, каким ты видишь свое будущее?

Конечно, - он вздыхает. – Сначала я представлял себе жизнь, полную денег и красоток. Как ты понимаешь, мне тогда было не больше восемнадцати. Откуда все это у меня возьмется, я тогда не сильно задумывался. Просто считал, что все свалится мне на голову в один прекрасный день. Отец не бедствовал, я был уверен, что и мне не придется. Но как мне это удастся сделать – не имел понятия. А потом я пошел учиться. И на меня снизошло озарение – да вот же он, мой шанс. Передо мной были примеры старших ребят, выпускников, уходивших из универа сразу в какую-то приличную компанию. Я тогда был очень независимым и вспыльчивым, отец не раз говорил, что не станет держать меня на всем готовом. А я всеми силами хотел доказать ему, что и не придется. Для меня было важно, чтобы он узнал, что я и сам чего-то стою. Так что я учился, не давая себе послабления. Ну, разве что иногда, - он усмехается, и я понимаю, как именно он развлекался. – Но девушки никогда не отвлекали меня от моей цели. И получив диплом, а вместе с ним практически сразу и работу, я пришел к отцу невероятно гордый, ведь мне удалось встать на ноги, не прибегая к его помощи. Он пожал мне руку и сказал, что из меня вышел хороший человек, настоящий мужчина.

Я понимаю, что тогда ты был молодым, тебя интересовала карьера и женщины.

Много женщин, - он кивает с умным видом.

Да. Но ведь время шло. Ты не задумывался о семье? О детях?

Мой отец больше не женился. Я думал, что я такой же. Никогда не хотел осесть, прибегать к ужину домой и спать только с одной женщиной.

Я фыркаю. Он смеется и крепче сжимает мою ладонь.

А быть отцом – это очень серьезная работа. Я не уверен, что справлюсь с ней. Неизвестность, тень ошибок прошлого, нависшая над моим собственным детством, не располагают ко всему этому. Мне кажется, родителями должны становится только те, кто ни капли не сомневается, что справится, понимаешь?

Да, понимаю. Но поверь мне, сомневаются в своих силах абсолютно все.

Неправда. Ты же не сомневалась.

Какое-то время и я думала, что мать из меня никудышная.

Глупости. Ты такая заботливая, нежная, добрая, - он убирает прядь моих волос от лица.

И ты замечательный человек, только уж больно гордый. Почему ты вынудил меня так долго ждать? Почти заставил поверить, что разлюбил?

Он притягивает меня к себе, слегка покачивая в объятиях.

Я хочу опять попробовать, Ира.

Я не хочу пробовать. Никаких попыток. Я хочу все сразу писать начисто. По-моему, мы уже сделали достаточно ошибок.

Он целует мои пальцы и смотрит в огонь.

Я хочу поговорить с ним о Жене, о том, что она вряд ли станет проблемой для него. Мой ребенок счастлив, она знает, что родители ее любят, и догадывается, что значит для меня Сергей.

Но я встаю и иду в дом за продуктами. Почему-то я все еще боюсь упоминать при нем о своей дочке. Он никогда не выказывал враждебности к ней, но ведь из-за нее я ушла.

Выкладываю на сетку кусочки маринованных овощей и кладу на мангал.

А ты как видела свою жизнь?

Как и все девушки, наверное. Дом, муж дети. Ничего такого выдающегося. Я вообще начинаю думать, что не из тех женщин, которые рождены для какой-то высшей цели. Мне никогда не хотелось оставить свой след в истории, не тянуло окунуться в водоворот приключений и опасных путешествий. Меня вполне устроил бы вот такой свой уголок, поездки пару раз в год куда-то на побережье или в Европу.

Ну, я даже знаю одно место, куда мы могли бы регулярно выезжать, чтобы погреться на солнышке и искупаться.

Я смеюсь, но потом вздрагиваю. Ведь в своем сне я сидела на берегу Крита, это точно. Я больше нигде не видела такого моря. Что-то неприятно ворочается в груди.

Там прекрасно, - говорю я.

Хочешь, поедем туда?

Хочу. Очень хочу, но…

И Женю возьмем с собой.

У меня сжимается горло. Он опять делает это, представляет нас семьей, хочет, чтобы так и было. Сергей не отделяет Женю от нас, от меня. Я мысленно собираюсь с силами. А он продолжает говорить, переворачивая сетку над углями.

Мы попытаемся с Женей найти общий язык. Я не знаю пока, как, но она уже пережила ваш с Владом развод. Надеюсь, это как-то облегчит наше примирение.

Она мне сама предлагала вернуться к тебе, - я почему-то не могу говорить спокойно. От подступивших слез голос начинает дрожать. – Она у меня умница. Видела, как мне было плохо без тебя. И однажды сказала, чтобы я помирилась с тобой. И я тебе очень признательна за то, что когда ты говоришь о нашем с тобой будущем, ты не вычеркиваешь ее. Я очень ее люблю.

Я знаю.

И тебя очень люблю.

И это знаю, - он самодовольно ухмыляется, но я вижу, как его тронуло мое признание, несмотря на безыскусность и простоту слов. – Меня эта черта в тебе привлекла тогда еще сильнее. Я уважаю тебя за это. Женщину ничто не красит так сильно, как ее преданность собственному ребенку.

Я понимаю, что более подходящего момента для разговора уже не будет. Пытаюсь подобрать нужные фразы, пока сбрасываю в блюдо готовые овощи и выкладываю на решетку кусочки печени, завернутые в сетку. Но в конце концов прихожу к выводу, что как бы я не сказала о нашей встрече с Наирой, реакция Сергея в любом случае будет одинаковой.

Я встретила твою мать, Сережа. Случайно. Но я поняла, что это она.

Он замирает и смотрит на меня какими-то пустыми глазами. Лицо его напрягается, становится жестким, замкнутым.

Она ищет тебя.

Не в первый раз. Но я дал понять, что не желаю ее больше видеть. Никогда.

Я подхожу к нему и кладу руку на твердое плечо. Поглаживаю кончик воротника рубашки, давая ему почувствовать свою близость рядом. Пусть вспомнит, что я не враг ему, что его обида на мать не должна распространяться на меня, вестника неприятных новостей.

Он почти машинально обнимает меня, другой рукой придерживая сетку на мангале.

Где ты ее встретила? – в конце концов спрашивает он.

В онкологическом отделении. Я курирую его работу.

Его брови взлетают в удивлении, а потом он хмурится. Какое-то время хранит молчание, но на скулах то и дело появляются желваки.

Отец говорил, что она опять объявилась. Но ни слова не сказал о том, что она больна.

Она не думает, что наблюдать за раковыми больными – интересное дело.

Он опять погружается в свои мысли. Я не мешаю ему. Сама слежу за мясом, проверяя его готовность. Печени немного нужно, главное – не передержать.

Мужчины всегда добрее, когда сыты. Поэтому раскладываю горячие ароматные куски по тарелкам, подаю ему его порцию и принимаюсь за свою.

Что бы там между ними не было, как бы не сложилась их прошлая жизнь, я думаю, что смерть меняет многое. И ее неотвратимость заставляет нас честнее смотреть на вещи. Многое нельзя будет изменить, когда человек уйдет навсегда. Тогда сожалей – не сожалей, а возможность исповедаться или попросить прощения уже упущена, как и возможность отпустить грехи кому-то. Я уверена: то, что мы не можем простить, тяготит не меньше, чем кого-то его плохие поступки.

Близкий конец придает смелости признаться в том, что, казалось, не под силу рассказать в светлые дни, когда думаешь, что впереди еще много дней, месяцев, лет. Жесткие временные рамки, в которые загнаны все живые существа, давят на нашу совесть сильнее, чем что-либо еще.

Она серьезно больна?

Да.

Что у нее?

Рак груди.

Он запрокидывает голову назад, всматриваясь в краснеющее небо. Последние лучи уходящего солнца путаются в его темных волнистых волосах.

Она поправится?

Не знаю. Она отказывается от операции.

Что ж, это ее выбор.

Догадывается ли он, какой женщиной она стала? Сколько перенесла? Как страдает из-за своего поступка? Вряд ли. Он не подпускал ее к себе, и я понимаю причину его поведения. Но как же это грустно, когда самые крепкие узы оказались не способны связать двух людей, сделать их по-настоящему близкими, дать почувствовать, что одиночество им ни по чем.

Какие прогнозы дают врачи?

Если тебе это действительно интересно, спроси у них сам.

Он отставляет пустую тарелку и наблюдает за тлеющими углями.

Какая она?

Красивая, несмотря на болезнь. Я составила о ней мнение, как о сильной женщине.

Правда?

Да. Она не спасовала перед раком. Знаешь, мне кажется, она из тех, кто вообще никогда не сдается.

Она уже доказала обратное, когда убежала от нас с отцом.

Это был жуткий поступок. И она ищет тебя, чтобы сказать, как раскаивается в том, что сделала.

Грехи давят? – его губы кривятся в злой улыбке. Ему не идет жестокость. Я знаю, что он не такой. И пытаюсь смягчить его, объяснить ситуацию.

Я не знаю, может и так,- честно признаюсь ему. – Но вряд ли тебе известно, что она усыновила больного ребенка. Что пыталась его вылечить, хотя заранее знала, что не преуспеет. Ты знал, что она приехала к тебе в последний раз, когда только похоронила его? Приехала, чтобы своими глазами убедиться, что ты жив и здоров.

Нет! – он потрясен.

Сказала, что поняла весь ужас своего поступка давно, в тот день, когда впервые после своего бегства приехала увидеться с тобой, а ты отправил ее на все четыре стороны. Тогда она и почувствовала, что ты ей нужен, но она тебе – нет. Что ты вычеркнул ее из своей жизни. Она хотела сделать что-то доброе для чужого ребенка, надеясь, что таким образом ..

Что? Искупит свою вину передо мной?! Заслужит пропуск в рай?

Я не знаю, Сережа. Не представляю, можно ли ее простить, но видно, она поняла, что натворила. Ты так не думаешь?

Не знаю, зачем она все это делала. К чему этот цирк с усыновлением? Она мне мать только по крови. Гены - единственное, что нас связывает.

Я понимаю. Но если она умрет, а вы так и не увидитесь, вы оба упустите свой шанс.

На что? На примирение? Об этом не может быть и речи.

Шанс попрощаться. Сказать то, что позволит вам не испытывать горьких чувств, что не будет тяготить, - я сейчас больше говорю о Сергее, чем о Наире. Он всегда терзался из-за поступка матери. Она объяснила мне, почему так все произошло. Не уверена, что этот же разговор успокоил бы его или сделал ее мотивы приемлемыми, скорее наоборот. Трудно слышать, что мать не смогла полюбить свое дитя сразу после рождения. Но я уверена, что она любит его сейчас. И от этого ему станет легче. Если он ее и не простит, то хотя бы отпустит с миром.

Я подумаю.

Мы убираем остатки еды в полном молчании, но оно не кажется мне тягостным. Просто каждый занят своими мыслями.

Облака стоят у горизонта, закрывая заходящее солнце. Воздух становится все более прохладным, запах цветущей яблони - не таким сильным.

Мы заходим в дом. Я мою посуду, пока он бродит по залу. Едва различаю его шаги. Но ему не сидится на месте. Он взволнован. Я надеюсь, он думает о моем предложении.

Сергей смотрит на коллекцию декоративных тарелок. Подхожу сзади, обнимаю за талию и прижимаюсь к нему всем телом. Провожу кончиками пальцев по предплечьям.

Мне кажется, я никогда не смогу насытиться им. Мне кажется, что все это нереально, что все только сниться мне. А потому каждую минуту, которую я провожу с ним, я чувствую острее, будто сейчас все закончится и не повторится больше никогда.

В такие моменты нет места лжи, притворству, я честна и открыта, я уязвима, но я хочу, чтобы он знал об этом, чтобы понял, что для меня значит наше повторное сближение, и на что я готова ради него.

Я не знаю, зачем нам встречаться, Ира, - говорит он тихо, не оборачиваясь, но его руки ловят мои и легко сжимают.

Я понимаю, что он говорит о Наире.

Это не должно быть решением, принятым под давлением.

Ты и не давишь.

Тогда не встречайся, если не хочешь.

Он ничего не отвечает.

Ты ведь сомневаешься, не так ли? Иначе бы уже сказал, что не намерен ее видеть, и дело с концом.

Его пальцы чуть сильнее сжимают мою ладонь.

Я опять чувствую, как усталость наполняет мои конечности свинцовой тяжестью. Я отбираю свою руку и медленно иду к шкафу за пледом. Бросаю его на диван перед телевизором и сажусь, подобрав под себя ноги.

Устала? – он встревожен.

Немного.

Сергей садится на диван, обнимает и устраивается рядом. Я начинаю дремать под монотонное бормотание телевизора, успокаивающее лучше колыбельной. Сергей неторопливо поглаживает мое плечо. Эта ласка, напрочь лишенная сексуального подтекста, согревает меня, как тепло камина в холодную зимнюю ночь. Однажды мне довелось прочувствовать это на себе. У одного из моих бывших парней был дома настоящий камин, а не какой-то искусственный заменитель, калорифер с лампочками. Его отец был настоящим печником. Мы с этим парнем так и не стали идеальной парой, зато были отличными собеседниками. Так вот, вернувшись из театра жутким февральским вечером, промерзшие до костей, мы ввалились в гостиную в своих задубелых от снега и мороза куртках и сразу же стали у камина, протягивая окоченевшие руки к огню. Тепло вползало в тело постепенно, медленно разливаясь по венам, как доза алкоголя, опьяняя, расслабляя. Приблизительно то же я испытываю и сейчас.

Сергей целует меня в макушку. Блаженно прикрыв глаза, я в очередной раз благодарю все те силы, которые свели нас опять вместе.

Спустя четыре дня Сергей уехал в столицу. Дела требовали его личного присутствия. Я не хотела его отпускать, словно боялась, что он исчезнет из моей жизни, как прекрасный сон после пробуждения. Плакала, когда стояла на крыльце своего дома, а он целовал мои мокрые щеки и радостно смеялся, за что я обозвала его бесчувственным чурбаном. Он ответил, что никогда ему не были так милы мои слезы, как сейчас. А потом крепко-крепко обнял и уехал, обещав вечером позвонить.

Женю мне вернули через день. Больничный закончился, я вышла на работу. Каких только слухов не ходило о моем отравлении. И что я решила покончить с собой из-за несчастной любви, и что Вронский спас меня, ворвавшись в дом практически на белом коне и в противогазе, и что я пережила клиническую смерть. Развлекались, как могли. Я только смеялась, уворачиваясь от прямых ответов, отшучивалась. Никому не хотела рассказывать подробност, только то, что у меня неисправная колонка и что я ничего не помню, потому что потеряла сознание.

Сергей звонил каждый день, говорил, как скучает, и что работа держит его за гениталии так крепко, что даже не сможет вырваться на выходные. Я не волновалась из-за этого, хотя, признаюсь, сильно огорчилась. Я хотела чувствовать его присутствие рядом, хотела стоять на своей кухне, готовить ужин и знать, что если я сейчас зайду в зал, то увижу его на диване перед телевизором с пультом в руке.

Меня вообще интересовал вопрос, как мы обустроим нашу совместную жизнь, когда моя любимая работа здесь, а он трудиться над своим бизнесом в сотнях километрах от меня. Но обсуждать это мы не спешили. Я не знала, какой выход можно придумать, не видела варианта, при котором бы мы оба ничего не теряли.

Пусть все идет своим чередом. Сейчас я счастлива. О мелочах подумаю позже.

Однажды Женя подошла ко мне после телефонного разговора с Вронским.

Мам, а кто это был?

Сергей. Ты его помнишь?

Да. Помню.

На личике дочке один интерес, ничего больше.

А ты опять с ним разговариваешь?

Да. Мы созваниваемся.

А вы будете встречаться снова?

А если будем, солнышко, что ты думаешь?

Встречайтесь, конечно. Вот и папа тоже встречается с Инной.

Да?

С его секретаршей, - поясняет мне Женя с важным видом человека, который первым сообщает умопомрачительные новости.

Он все-таки решился! И у него получилось. Я начинаю улыбаться. Я рада за Влада. Искренне рада. Он говорил как-то, что его положение почти безнадежно. Но оказалось, он недооценил свои силы.

И давно они встречаются?

Наверное, нет. Перед тем, как я осталась у бабушки, ну, когда ты заболела, мы все вместе ходили развлекаться, ели пиццу и катались на аттракционах. А после этого они начали созваниваться. А одним вечером мы с папой даже поехали к Инне в гости.

Она тебе нравится?

Да. Очень милая и часто улыбается.

Я рада за папу.

Я тоже. И за тебя рада.

Дочка обнимает меня и тут же бежит по своим делам. Чем старше она становится, тем меньше нуждается во мне. Раньше она вертелась там, где была я. Если готовлю, то она со своими игрушками перебирается на кухню, если начинаю читать, то она испытывает острую необходимость спеть мне песню. Но сейчас Женя способна сама себя занимать. Пока ненадолго, но уже в школе она научиться быть самостоятельной в достаточной степени, чтобы не требовать моего присутствия каждую минуту, каждый час.

Когда-нибудь, я надеюсь нескоро, связь между нами все же ослабнет. Она сама станет матерью и будет приезжать ко мне по выходным и праздникам. Но я всегда буду ждать ее, всегда! Коротать остатки своей жизни рядом с любимым мужчиной, выглядывая ее в окно.

Глава 33

За последние два месяца я видела Сергея всего три раза. Мы созванивались каждый день, выходили на видеосвязь, но все это было не тем, чего я хотела. Я дико скучала.

Переезжай ко мне, - как-то сказал он в телефонном разговоре.

Но моя работа, - я была растеряна.

Найдешь себе что-то подходящее здесь.

Не знаю, Сережа. Ведь здесь я работаю с живыми людьми, а не просто бумаги перекладываю. Знаю стариков поименно, помню имена всех врачей, я лично давала обещание нашим спонсорам, что проконтролирую освоение их средств.

Я понимаю тебя, - он тяжело вздохнул. – Но и ты меня пойми. Я не могу все бросить после того, как мне удалось встать на ноги.

Я понимаю, Сережа. И я так скучаю, - я готова была плакать в трубку.

Потерпи немного, милая, скоро мы уедем на отдых.

Когда?

У Жени закончится садик – и уедем.

Хорошо, - я киваю головой, будто он может меня видеть.

Когда ты приедешь?

Постараюсь в эти выходные.

Я буду ждать.

И он действительно приехал. Жени не застал, потому что ее забрал Влад, и мне показалось, даже огорчился по этому поводу.

Ты переживаешь, что не сможешь с ней поладить?

Мне бы хотелось начать выяснять это уже сейчас.

Не бери в голову. Все будет хорошо.

Я не люблю оставлять какие-то вопросы открытыми.

Какие, например?

Как мы будем общаться с Женей, как мы собираемся жить вместе, если работаем в разных городах, как мне поддерживать вас?

Что значит, поддерживать нас?

Я решил, что ежемесячно буду сбрасывать на твою банковскую карту определенную сумму.

Это абсолютно не нужно, - я возмущена. – Я хорошо зарабатываю, мы ни в чем не нуждаемся, к тому же, Жене помогает Влад.

Вот именно, а я хочу помогать тебе. Я знаю, что ты очень неплохо зарабатываешь, но я хочу баловать тебя. А так как я большую часть времени далеко, то смогу делать это только таким образом.

И чтобы я не спорила с ним, он начал меня целовать.

Когда два дня истекли и пришло время его отъезда, я случайно зашла в Женину спальню в поисках своей сумочки. Она часто брала мои вещи, когда играла, и для образа взрослой дамы ей требовались атрибуты – мои туфли на высоких каблуках и клатч.

Я хотела проводить Сережу до железнодорожного вокзала. В этот раз он приехал не на машине, а поездом, чтобы выспаться ночью по дороге домой. И, копаясь в тумбочках в надежде отыскать сумочку, я бросила взгляд на постель.

Почти полностью спрятавшись по одеялом так, что только уши выглядывали, в Жениной кровати лежал пушистый кролик. Мягкая игрушка бледно-розового цвета держала в длинной лапе цветок из бисера, явно не шедший с ней в комплекте, словно предлагая подружиться.

Я заправила одеяло так, как было, и вышла, широко улыбаясь. Что-то подсказывало мне, что в нашем доме появился новый любимец.

Двери в онкологическое отделение широко распахнулись, пропуская медиков из скорой с каталкой. Я посторонилась, чтобы не мешать им, в очередной раз поражаясь тому, как же может болезнь иссушить человеческую плоть, превратить в живой труп, который еще дышит и чувствует боль.

Таких экстренных пациентов здесь было все больше. Больница в соседнем районе была переполнена, отделение онкологии забито, а в реанимацию таких пациентов везли неохотно. Только портить статистику. Да и родственники, если таковые имелись, зачастую оставляли больных дома.

Люди не должны умирать в одиночестве.

Я провожу взглядом удаляющуюся каталку с пожилым мужчиной. Иногда не остается ничего другого, кроме как ждать неизбежного. Медики это понимали, родные и близкие больного понимали, пациенты это понимали… Но как же это страшно! Знать, что скоро все закончится, что твои последние дела, слова и поступки навсегда останутся в памяти людей, по ним станут тебя судить, таким станут представлять многие годы спустя.

Меня тянуло в это отделение, словно магнитом. И хотя Сергей еще не принял никакого решения, я хотела увидеть Наиру.

Вооружившись убедительной причиной для визита в виде увесистой папки с новыми историями болезней тех пациентов, которых лечить будут за счет фонда, я пошла к главврачу.

Пока мы обсуждали кандидатуры и очередность лечения, я почему-то не могла выбросить из головы Вадима. Наира – его пациентка, чтобы узнать о ее состоянии, придется встретиться с ним, чего я очень не хочу.

Попыталась узнать у медсестры на посту, есть ли какие-то пометки в карточке Наиры, но ее истории болезни в регистратуре не оказалось.

Я вздохнула и смирилась с судьбой. Делать нечего – иду разыскивать Вадима.

В ординаторской его не оказалось, зато Лена услужливо подсказала мне, что Вадим Игоревич сейчас в кафетерии.

После ремонта к основному залу столовой по просьбе медперсонала добавили еще и маленькую комнату для сотрудников отделения. Пять столиков, небольшой буфет и возможность ненадолго оторваться от работы, закрыть глаза и передохнуть за чашкой чая.

Он сидел лицом к дверям, поэтому сразу меня заметил. Ничего не сказал, только поднял брови, разыгрывая удивление.

Привет.

Привет.

Не возражаешь? – я кивнула на стул напротив.

Нет, прошу, присаживайся.

Вадим поднес кружку и отпил уже остывший кофе. Я не смогла сразу нарушить неловкое молчание, но он, казалось, не испытывал никакого дискомфорта.

Не знаю, то ли это уважение к его профессии, то ли его чувство абсолютной уверенности в себе и своих силах, подобно рентгеновским лучам пробивавшая все вокруг, но я не могу на него злится. Да, ему не стоило так самонадеянно обсуждать свои планы относительно меня, это было грубо и бестактно, но в этом весь Вадим – всегда говорит, что думает, и действует напролом. К тому же, он мужчина. А большинство представителей его пола всегда обсуждали девушек за глаза.

Чем обязан? – вопрос звучит бесстрастно.

Я была здесь по делам.

И решила меня навестить? Как мило.

К чему ирония?

Ты права. Обычно я спокойно переношу, когда женщина приходит на бал со мной, а уходит с другим.

Но послушай, ты не был моим кавалером!

А я думал, мы накануне договорились, - он опять отхлебнул кофе.

У тебя странное представление о том, как люди договариваются. По-моему, тебе достаточно высказать вслух свое желание, и ты уже считаешь, что с ним согласились.

Он хмыкнул, я пожала плечами. Не хочу говорить о том, как мне было неприятно узнать о его пошлых словах.

Я пришла узнать кое-то об одной твоей пациентке.

О ком?

О Наире.

А, более упертого пациента в моей практике не припомню.

Так что с ней?

По-моему, она не является твоей родственницей.

Если ты считаешь, что это нарушение профессиональной этики, то я не стану расспрашивать. Но можешь хотя бы сказать, как мне с ней встретиться?

Она завтра будет на приеме, - он недолго раздумывает, прежде чем продолжить. – У нее на очереди еще одна химия.

Но уже ведь была одна, и совсем недавно, - я растеряна.

Да, но метастазы не исчезли, опухоль хоть и уменьшилась, но это еще не победа над болезнью. И она не дает сделать себе мастэктомию.

И ее не удается переубедить?

Я не волшебник. Тем более, она принимает осознанное решение. Знает, на что идет.

Его губы сурово сжимаются. Он недоволен таким поворотом дел, потому что проигрывает сражение с болезнью. Ему не дали возможности использовать все методы, и явное разочарование, написанное на его лице, почти полностью стирает мою неприязнь.

И на что же она идет?

Она подписывает себе смертный приговор.

Хотя я и догадывалась, что все закончится именно так, услышать от доктора такой прогноз - все-равно что лишиться даже самой маленькой надежды.

Когда она придет?

Завтра в час дня.

Я подойду.

Вадим смотрит на меня цепким, внимательным взглядом. Мне кажется, что он всегда начеку. Подмечает все детали, ему открывается даже то, что люди сами в себе не видят. Из него вышел бы неплохой секретный агент.

Что он сказал тебе? Что сделал? Почему ты ушла вместе с ним?

Я раздумываю всего секунду.

Он не трепался всем окружающим, что снимет с меня трусики.

Он просто снял их.

Истинные джентльмены никогда не поставят свою даму в неловкое положение.

Я как раз уверен, что он справился с этим на все сто, - он ухмыльнулся, окидывая меня оценивающим взглядом, - это я про нужное положение.

На все двести, - отвечаю я и выхожу прочь.

Наиру я увидела в холле. Она о чем-то задумалась, стоя у окна. Руки сложены на груди, голова вскинута. Кожа на ее тонкой шее натянулась двумя полосками, выдавая возраст, похудевшие щеки ввалились, образуя провалы под скулами. Она постарела с тех пор, как ее видела в последний раз, лет на десять.

Здравствуйте, Наира.

Она поворачивается ко мне и тут же улыбается тепло и приветливо, словно мы не в больнице, а она не на приеме у врача.

Здравствуйте, Ира.

Рада вас видеть.

Я тоже очень рада. Люблю, когда жизнь преподносит вот такие приятные сюрпризы. А вообще я верю в совпадения. Верю, что они о чем-то говорят, на что-то намекают, ведут к чему-то.

Наверное, вы правы. Но я специально искала встречи с вами. Вчера виделась с вашим лечащим врачом и спросила, когда вы будете на приеме.

Мне очень приятно.

Вы уже освободились?

Жду очередного назначения. Он уже осмотрел меня.

Ничто в ее лице не выдает ее чувств после того страшного прогноза, который, наверняка, озвучил Вадим.

Может быть, опять прогуляемся?

Наверное, можно. Тем более, мне вскоре предстоит опять лечь на больничную койку. Поэтому пока есть время, будем использовать его с максимальной пользой.

Через пятнадцать минут она вышла из здания больницы с документами в пластиковой папке. Длинные концы ее шелкового платка, повязанного на голове с изысканной элегантностью, свисали на грудь, на нос она нацепила дорогие солнцезащитные очки, белые брюки и красивая темно-бордовая кофта ладно сидели на сухощавой фигуре, а невероятная сумочка говорила о достатке и хорошем вкусе.

Давайте немного пройдемся. А потом я хочу показать вам одно место, но если не возражаете, туда уже поедем на такси.

Я не возражаю.

Мы идем неспешным шагом по больничному скверу в сторону проспекта, который, минуя жилые кварталы, рестораны и церковь, постепенно спускается к морю.

Знаете, я ведь целую вечность не была здесь. Когда приехала на лечение, маршрут был только один – из гостиницы в больницу и обратно. Даже когда сняла квартиру, не было никакого желания опять бродить по этому городу. А вот недавно прошла мимо кинотеатра, куда часто ходила с подругами, и все увиделось в другом свете. И моя молодость, и замужество, и бегство.

Хотя мы и медленно идем, но я замечаю, что с каждым шагом она все тяжелее ступает, над верхней губой у нее проявились маленькие бусинки пота, хотя день не был жарким.

Здесь недалеко я сына родила. Вон там здание роддома, двухэтажное, - она указала рукой, - на втором этаже третье окошко слева. Это моя палата. Эх, столько воспоминаний, как они все внутри помещаются? Как не проедают нас насквозь?

Я думаю, время стирает острые углы.

Время очень опасная штука, Ирочка. Оно многим из нас прибавляет мудрости, а значит, и свои поступки мы может пересмотреть заново. И я не скажу, что это приятно. Иногда прошлое открывается мне с такой шокирующей правдивостью, что дыхание перехватывает. Правда иногда сбивает с ног похлеще рака.

Может быть, вызовем такси?

К тому моменту, когда мы дошли до проспекта, у Наиры появилась одышка.

Да, было бы неплохо.

Я достаю мобильный, набираю службу такси и называю адрес.

Машина приезжает уже через пять минут.

Куда? – интересуется водитель.

На смотровую площадку, - отвечает Наира.

За окном такси мелькают жилые дома, маленькие магазинчики, мы проезжаем кинотеатр, площадь с низкими фонтанами и, наконец, сворачиваем в парк.

Смотровой площадкой заканчивается небольшой сквер, ведущий от проспекта к обрыву, с которого хорошо просматривается порт, пляж и море внизу.

Половина лавочек свободна, но Наира проходит мимо них, не собираясь любоваться прекрасным видом.

Куда мы? – интересуюсь я.

Там, слева за деревьями есть маленькое кафе, - говорит Наира. – Когда-то его держали армяне, не знаю, кто хозяин сейчас, но я с удовольствием выпью чего-то освежающего.

Мы спускаемся по каменным ступеням и выбираем столик на летней площадке. Официант приносит меню, я заказываю безалкогольный мохито, Наира выбирает Боржоми.

Ветер здесь более свежий. Солнце прячется в листве и, будто из засады, иногда выстреливает лучами по глазам. Мы какое-то время наблюдаем за морем, играющим тысячей бликов, смотрим на корабли, стоящие на рейде у самого горизонта. Я, наконец, решаюсь на признание.

Наира, я знаю вашего сына.

Она смотрит на меня так, будто я произнесла какую-то глупость. Но я выдерживаю ее взгляд. И ее лицо начинает меняться: удивление, боль, надежда.

Сережу?

Да. Я поняла это в нашу прошлую встречу, когда вы назвали его фамилию.

Что же вы сразу мне не сказали?

Потому что должна была рассказать ему о вас.

И рассказали?

Да. Я знала, что у него есть мать, но он не поддерживает связь. И мне известна его позиция относительно вас. Поэтому мне нужно было с ним посоветоваться.

Она делает медленный глоток и отводит глаза. Плотно сжатые губы подрагивают, уголки рта опускаются ниже, морщины вокруг рта обозначаются резче. Наира не начинает плакать или истерично заламывать руки. Эта женщина умеет держать удар.

И что же он сказал?

Удивился сначала.

Не захотел встречаться, - то ли вопросительно, то ли утвердительно прокомментировала она.

Сказал, что ему нужно подумать.

Она кивает и снова смотрит на подернутое дымкой море. Тонкие руки с дряблой кожей, обтягивающей косточки и сухожилия, едва заметно дрожат на запотевшей бутылке.

Откуда вы знаете его?

Он когда-то был начальником моего бывшего мужа.

Она кивнула, потом еще немного помолчала.

Вы специально с ним связались?

Нет. Так получилось, что мы продолжаем общаться.

Да? - она проницательно смотрит на меня.

Я вижу, как она разглядывает мой свободный от колец безымянный палец правой руки. Да, не замужем. Но для меня это абсолютно не важно. Я не стремлюсь закрепить свою любовь, шлепнув по ней печатью. Я больше не считаю это гарантией того, что чувства в один момент не исчезнут.

И кем он вам приходится?

Мы встречаемся.

Полная официантка, подошедшая поинтересоваться, не нужно ли нам еще чего-то, заставляет нас прервать разговор.

Интересно, какой меня видит Наира? Легкомысленной женщиной, бросившей мужа ради того, кто выше его по статусу? Дурочкой, которая безрассудно отдалась во власть страстей, пытаясь задержать молодость? Или женщиной, которая любит глубоко и сильно, небезразличной к своему избраннику настолько, что решает примирить его с матерью.

Зачем вам все это нужно?

Потому что я хочу, чтобы он был счастлив.

Он несчастлив? – она взволнована.

Я думаю, он был бы еще счастливее, если бы перестал думать, что не нужен собственной матери.

Она поджала губы, будто я влепила ей пощечину. Но я сразу решила показать ей, на чьей я стороне. Это могло бы быть услугой умирающей женщине, но на самом деле это была забота о любимом мужчине. Возможно, она прочла это в моих глазах, потому что внезапно улыбнулась.

А вы неравнодушны к моему сыну.

Я не знаю, как к нему можно остаться равнодушной.

Ах, девочка, не суди меня! Ты многого не знаешь!

Я уже давно не девочка, Наира. Я мать, и ради ребенка уже однажды отказалась от собственного счастья.

Значит, вы мудрее меня, Ира, - немного успокоившись, говорит Наира.

Вряд ли дело в мудрости. Я просто очень люблю свою дочь.

Вам повезло, что вы сразу почувствовали это, что не натворили глупостей, пытаясь отыскать в себе дремлющий инстинкт. Я же пыталась найти затерявшуюся любовь до тех пор, пока не отчаялась, пока не решила, что я - испорченная женщина. Что материнство не сделает меня счастливой, наоборот, принесет горе мужу и сыну. Я была одинока, молода, я никогда так сильно не боялась, как тогда.

Неужели вам не к кому было обратиться?

Я и обратилась. К матери.

Вы же уехали.

Я искала поддержки, от мужа ее не дождалась. А она была единственным родным человеком кроме него. Но, к сожалению, материнский инстинкт в ней так и не проснулся. Наверное, это наследственное. Мы были отличными подругами, но никогда матерью и дочкой.

Я не знаю, захочет ли он встретится с вами, Наира, - говорю я с сожалением.

Ради него постарайтесь, Ира. На вас у меня последняя надежда, - она опять усмехается, - слово-то какое – «последняя». В моем положении страшно разбрасываться такими эпитетами. Ведь может буквально оказаться, что иного шанса у меня не будет. Итак, расскажите мне, каким он стал мужчиной. Мой сын … он достойный человек?

Вы можете им гордится, Наира. Он умный, смелый, упорно добивается поставленной задачи. Сергей очень целеустремленный мужчина. У него стальной характер. Он гордый, но в то же время очень нежный. Быть любимой таким, как он, настоящее счастье, - я умиротворенно улыбаюсь как буддист, достигший просветления.

Вы любите его, я вижу. Ну хоть от вас он получил то, чего так и не дождался от меня.

Через десять минут я вызвала такси и вернулась на работу с номером Наиры в телефонной книжке, оставив немолодую женщину наблюдать за морем, хотя мне казалось, что думала она совсем о другом, а не о красоте сине-зеленых просторов.

В начале июня Сергей обрадовал меня новостью о поездке на Крит. Женя возбужденно запрыгала вокруг, когда я сказала, куда мы едем отдыхать.

А этот остров далеко?

Довольно далеко, потому что нам придется туда лететь на самолете.

Лететь на самолете?! – глаза Жени распахиваются от восторга, я даже вижу в них отражение комнаты.

Да.

А это не страшно?

Нет, если тебе будет кого держать за руку.

А ты тоже полетишь?

Конечно.

Тогда я буду держать за руку тебя. И ты кого?

Сергея, - я улыбаюсь.

Хорошо, - соглашается Женя и выбегает из комнаты.

Я сажусь на кровать, продолжая перебирать вещи. Пока я складываю теплую одежду в пакеты, чтобы спрятать ее до осени подальше, стараюсь подобрать то слово, каким бы могла описать отношение Жени к Сергею. Пожалуй, «нейтральное» подойдет. Они будто обмениваются невидимыми кивками, давая понять друг другу, что не представляют опасности. Сергей настороже, но и Женя тоже. Они не подходят близко друг к другу, но и не рычат, выражая предупреждение, как звери на своей территории, завидев нарушителя границы. Я не знаю, радоваться этому факту или нет. Близкими людьми они тоже не становятся, хотя, возможно, все дело в том, что мы не живем вместе?

Когда я позвонила Владу и сообщила, что мы уедем на пару недель, он лишь пожелал хорошо отдохнуть.

А ты что будешь делать?

Работать, наверное.

Жени не будет какое-то время, проведи выходные с пользой, - я намекаю на Инну.

Вообще-то, я тоже запланировал кое-что.

Правда?

Да. Едем в лес, к озеру. Устроим пикник.

Инне привет.

Передам, - немного смущенно отвечает он.

Может быть, как-то встретимся все вместе?

Ты этого хочешь?

Влад, нам всем нужно дальше жить. Наверняка будут общие праздники, и я не хочу каждый раз испытывать неловкость или быть ее причиной.

Не знаю, Ира. Это прекрасная идея, но …

Но что?

Ты слишком спешишь, - в его интонациях я слышу то ли усталость, то ли разочарование.

Влад … - я не знаю, что сказать. Когда мы были мужем и женой, я всегда находила слова, а сейчас, лишившись прав на этого мужчину, я потеряла с ним ту тесную, незримую связь, которая была в лучшие времена нашего брака.

Всему свое время, Ира.

Он положил трубку первым. А я подумала, что ему может быть больно от той легкости, с которой предлагаю ему банально «дружить семьями». Для меня все ушло, осталось позади, давно не отзывалось в сердце ни трепетом, ни радостью. А у него рана еще не затянулась до конца.

Я сложила последнюю кофточку в сумку и дернула замок.

Крит встретил нас ласковым солнцем, безоблачным небом и цветущими деревьями. Я не могу насмотреться на Женю. С ее лица не сходит улыбка, она вертится на заднем сидении арендованного автомобиля, рассматривая сверкающее море, пальмы, необычные постройки с плоскими крышами.

В этот раз мы не брали кабриолет, чтобы ненароком не простудить ребенка. Я сижу рядом с Сергеем, который уверенно ведет машину по трассе, и держу его за руку, время от времени оглядываясь на дочку.

Мама, а почему здесь все дома белые?

Не все. Но в основном, действительно выкрашены в светлые тона. Думаю, чтобы не было жарко. Белый цвет отражает солнечные лучи.

А на пальмах растут бананы?

Да. Только я не уверена, поспели они уже или еще зеленые.

А мы будем купаться?

Если вода достаточно теплая.

А здесь глубоко?

Град вопросов не прекращается всю поездку. Женя впервые видит что-то, что отличается от привычных ей мест. Сухая красноватая земля, по которой, словно вены, тянутся черные трубы, спасающие оливковые рощи от засухи, буйно цветущие кустарники вдоль трассы и загадочное лазурное море.

Женя продолжает осыпать меня вопросами, не обращает никакого внимания на то, как я держусь с Сергеем, и явно благоволит к нему.

Сергей иногда улыбается, а я чувствую, как к горлу подступают слезы.

Это все, о чем я мечтала.

Его вилла осталась такой же, как я ее запомнила. Фонтан без воды посреди террасы, вымощенной камнем, оливковый сад, зеленые газоны и манящее море, к которому вели неровные ступени.

Мы будем здесь жить? – у Жени отвисает челюсть, когда она выбирается из машины и осматривается.

Да, - отвечает Сергей, вводя код сигнализации.

А отсюда можно добраться до моря?

Да.

А когда мы пойдем?

Как только распакуем свои вещи и перекусим.

Я мы можем перекусить там?

Не знаю. А что скажет на это твоя мама?

Мам?

Думаю, что мы сможем пообедать в ресторане на набережной.

Правда? – глаза Жени сияют тысячей звезд. – Я еще никогда не ела в ресторане на набережной.

А дома, когда мы вместе с папой ходили?

Но мы сидели не у самой воды.

Ладно. Если ты такая голодная, то нам нужно поторопиться.

За полчаса я развешиваю нашу одежду в шкафу. В спальне напротив, отведенной для Жени, царит полный беспорядок. Вместо того, чтобы аккуратно выложить вещи из чемодана на полки, моя дочка вывалила их на кровать в поисках купальника и дешевого маленького фотоаппарата, который я подарила ей на прошлый день рождения. Она клацала все, что ей казалось интересным, потом мы проявляли пленку и распечатывали фотографии. Когда она рассматривала получившиеся кадры под увеличительным стеклом, выбирая то, что нужно напечатать, а что не получилось, мне казалось, что она – маленький ученый, который исследует только что открытую им вселенную.

Мы остановились в уютном кафе, расположенном всего в пяти метрах от моря. Пока мы с Сергеем делаем заказ, Женя фотографирует темноволосых, смуглолицых греков-зазывал, которые приветливо улыбаются проходящим мимо туристам и настойчиво приглашают их отведать лучшей в мире греческой кухни.

Когда же нам принесут еду? Я голодная, - заявляет Женя. – И почему чайки здесь не ходят по набережной? А что это там, лошадь? – она стянется к фотоаппарату, не отводя округлившихся глаз от белой кобылы, впряженной в яркую открытую коляску.

Все это очень сильно напоминает мне одну поездку, - как-то рассеянно замечает Сергей, глядя в свое меню. Но я улавливаю смешливую нотку в его голосе.

И что же?

Когда-то я уже был здесь с одной впечатлительной женщиной. Она точно так же вертела своей прелестной головкой по сторонам и нетерпеливо облизывала губы.

Женя не оценила омара, зато пришла в восторг от мусаки. Я же получила такую огромную дозу эндорфинов, что могла стать донором.

На обратном пути мы закупили продукты, приобрели маску и трубку для подводного плаванья и отправились на виллу.

Пляж, почти пустынный, уже испещрили темные длинные тени деревьев, пытающихся заслонить катившееся к закату солнце.

Я лежу на подстилке, глядя на Женю, которая пробует воду ногой.

Теплая! – кричит она мне.

Вот уж ни за что не поверю, - воздух начинает остывать, значит вечерами здесь еще прохладно, и море недостаточно прогрелось.

Мамочка, пойдем купаться.

Нет, Женя, я даже заходить туда не хочу, - на меня напала блаженная истома. После вкусного и плотного обеда разморило, хотелось закрыть глаза и задремать. Я бы так и поступила, умостив голову на животе Сергея, если бы не маленький чертенок, который срочно хотел опробовать маску.

Ну мама, - она начинает клянчить.

Я пойду с ней, - отзывается Сергей.

Не заходите на глубину. А если вода холодная, вообще не стоит купаться. Иначе весь отдых будет испорчен – Женя умудряется болеть летом чаще, чем зимой.

Я не заболею, - кричит непоседа, натягивая на лицо смешную маску с синей окантовкой.

Смотрю, как недоверчиво и немного настороженно дочка поглядывает на Сергея, который уже зашел в воду и протягивает ей руку.

Женя не очень хорошо плавает, я тоже неуверенно держусь на воде, поэтому мы с ней как пара дырявых башмаков. Сразу бы пошли на дно, если бы нам в голову пришла глупая мысль поплавать на глубине. Плавать ее учил Влад, но она до сих пор неуверенно чувствует себя, если вода доходит до подмышек или выше.

Женя, наконец, протягивает Сергею свою ручонку и, осторожно ступая, идет за ним.

Одевай маску.

Она большая, болтается на мне.

Давай я здесь подтяну. И с этой стороны тоже. Пробуй теперь.

А теперь хорошо, - Женя улыбается во весь рот.

Ты умеешь плавать?

Умею.

Женя, сколько раз я тебе повторяла, чтобы ты всегда говорила правду, - отзываюсь я со своего места.

Умею, но очень недолго, - уточняет Женя.

Тогда будем действовать постепенно, - смеется Сергей. – Сначала задержи дыхание, наклонись так, чтобы лицо погрузилось под воду, и испытай маску. Просто открой глаза.

Женя выполняет все в точности, как он говорит. Когда ее мокрая мордашка опять оказывается на поверхности, она возбужденно кричит мне:

Мама, там рыбы! Маленькие, но такие красивые! А еще я видела краба под камнем. А там дальше, на глубине, что-то черное, похожее на комки водорослей.

Боже мой! – я вскакиваю и подбегаю к кромке воды. – Это же морские ежи. Женя, Сергей, выходите из воды. Мы не купили ей специальные резиновые тапочки!

Ира, здесь, на мели, их нет. Дно же видно. Мы пока здесь побудем, а завтра все купим.

Мамочка, ну пожалуйста, - Женя умоляюще смотрит на меня сквозь маску.

Сергей, если она наступит на ежа, не знаю, что с вами обоими сделаю.

Не переживай, не наступит. Я смотрю.

Вернутся на подстилку я уже не смогла. В конце концов, несмотря на не очень комфортную температуру, я все же захожу до пояса в море и, как навязчивая рыба-прилипала, кружу вокруг плещущейся парочки.

Мне кажется, что Сергей даже испытывает настоящее удовольствие от происходящего, держа под мышки фыркающую и смеющуюся девочку, которая несколько месяцев назад стала яблоком раздора между нами.

Промерзнув до костей уже минут через десять, я спешу на берег и кутаюсь в полотенце. Но так и не согреваюсь.

Выходите на берег, я уже замерзла.

А мне не холодно, - щебечет Женя. Сергей учит ее держаться на воде и она активно работает руками и ногами.

Я хочу вернуться.

Иди, мам. Мы с Сергеем пока поплаваем.

Я бросаю на Вронского вопросительный взгляд. Он улыбается и кивает головой.

Мне неспокойно. Я редко доверяю безопасность Жени не членам семьи. Даже со свекровью отпускаю ее на пляж неохотно, звоню через каждые полчаса и достаю своей назойливостью. Ничего не могу поделать со своим бешенным материнским инстинктом. И сейчас я застываю с полотенцем, прижатым к груди. Оставить дочь в воде с мужчиной, опыт общения которого с детьми ничтожно мал, довольно рискованно. К тому же, у него с Женей сложная история отношений. Но он сейчас так спокоен и весел, с удовольствием возится с ней, не выпуская из рук.

Сергей поднимает голову и взглядом говорит мне: «Иди, все будет в порядке, не переживай». И я верю ему. Я доверяю ему самое драгоценное свое сокровище. Он понимает, что это для меня значит. Я читаю это в его улыбке, мягкой и нежной, в теплом свете его невероятных глаз. Доверие – тот фундамент, на котором я всегда хотела строить отношения. Когда можешь сказать обо всех своих страхах, не боясь, что партнер отвернется от тебя, посмеется или переведет все в шутку. Мое чувство к Сергею безгранично, и если бы я ощутила, что у нас возникает какая-то проблема, что-то остается недосказанным, я бы смело затронула волнующие меня вопросы в разговоре с ним. Потому что верю, что он так же сильно хочет сохранить между нами шокирующую откровенность, когда наши души обнажаются так же, как и тела.

Наверху, согреваясь под горячими струями душа, я решаю, что к возвращению купальщиков мне нужно приготовить ужин. Завернувшись в махровый халат, сушу феном волосы, стоя перед зеркалом в ванной. На полке замечаю какое-то украшение. Бирюзовая подвеска, купленная мне Сергеем на рынке Хании! Я и забыла, что оставила ее здесь, не в силах положить в чемодан накануне отъезда. Тогда я боялась, что она может вызвать вопросы у мужа. Хотя нет. Такую безделушку я и сама могла бы купить. Я переживала, что не смогу сохранить душевное равновесие, прикасаясь к гладкому камню, вспоминая волшебные пять дней, которые, как я думала, никогда больше не повторятся.

Продеваю в подвеску цепочку и застегиваю на шее. Глажу кулон рукой и улыбаюсь своему изображению. Я отвоевала у судьбы второй шанс.

Чтобы не мерзнуть вечером, переодеваюсь в серые спортивные штаны и майку, набрасываю сверху тонкую кофту, закатываю рукава до локтей и берусь за ужин.

Когда я достаю из духовки фету, запеченную в оливковом масле с томатами и травами, краем глаза замечаю поднимающиеся по ступеням фигуры. Сергей и Женя возвращаются с пляжа. Не держась за руки, но беседуя, как давние друзья. Как же я надеюсь, что Крит сблизит их, заставит если не полюбить друг друга, то хотя бы мирно сосуществовать.

Что-то в облике Сергея, шагающего рядом с маленькой, хрупкой девочкой, навевает мысли о его уязвимости. Странно. Это Женя должна выглядеть так рядом с высоким, мускулистым мужчиной. Но нечто неуловимое сквозит в его осторожных движениях рядом с энергично шагающей Женей, в его взгляде, будто у нее есть вся власть. Это делает сильного мужчину слабым рядом с шестилетним ребенком.

А что это пахнет, мамочка?

Это я запекла сыр, вот еще салат с оливками и помидорами, картошка и рыба.

А какая рыба?

Понятия не имею, какова она на вкус, но судя по цене, обязана быть потрясающей.

Сергей идет в душ, я предлагаю Жене последовать его примеру, вымыться и переодеться во что-то с длинным рукавом.

Из сада уже веет свежестью, и, хотя камни на террасе еще долго будут остывать, ветер с моря несет прохладу.

Пока мы ужинаем, обсуждаем планы на вечер. Женя начинает медленно клевать носом, как только ее тарелка пустеет.

Вот и ответ на наши вопросы, - разочарованно говорю я. – Восемь вечера, огни на набережной только зажигаются, а моя дочь уже медленно моргает.

Свежий воздух. Добавь еще перелет, активные уроки подводного плаванья и сытную еду и получится спящий ребенок.

Ты не расстроен?

Нет. Я хочу посидеть с тобой, выпить бутылочку того вина, что мы купили, полюбоваться звездами и морем.

Через час я уже укладываю дочку спать. Она проваливается в сон мгновенно, а я спускаюсь к Сергею вниз.

Он ждет меня в том уютном открытом уголочке первого этажа, который называет лоджией, хотя у меня это понятие ассоциируется с балконом в девятиэтажке. Колонны служат опорой второму этажу. Сразу над лоджией находится наша спальня, а рядом – Женина. Окна открыты, так что я сразу услышу любой шум, доносящийся из ее комнаты.

Я устраиваюсь у Сергея под боком, он протягивает мне бокал красного вина, а сам раскуривает сигару.

Ты сегодня был просто великолепен. Вел себя с Женей так, что я подумала, что ты можешь стать прекрасным отцом.

Когда-то давно мне приходила эта мысль в голову. Обстоятельства сложились таким образом, что пришлось задуматься. Я даже не испугался, когда обнаружил, что по-другому начал смотреть на маленьких детей. Но с тех пор прошло очень много времени.

Ты был очень внимательным и заботливым. Я думаю, вы с Женей найдете общий язык в этот раз. И ты не смог бы придумать лучшей взятки, чем эта поездка.

Надеюсь, - он прячет улыбку за клубами дыма.

Мы сможем прогуляться завтра вечером, я постараюсь уложить Женю на дневной сон, чтобы у нее хватило энергии часов до десяти, - я чувствую необходимость оправдаться. Все-таки он рассчитывал на более интересный и активный отдых.

Не переживай. Все нормально.

Точно? Мне как-то неловко, что приехав сюда, мы в первый же вечер остались дома.

Мне нравится этот вечер, - он ласкает мой затылок длинными пальцами.

И мне, - я откидываю голову назад, стараясь последовать за его рукой.

И мне было действительно весело с ней, - Сергей кажется немного удивленным.

Она милый и чуткий ребенок, Сережа, и ей не чуждо ничто, присущее другим детям. Она любит шалить, веселиться, проказничать. Если ее ничто не гнетет, она самая непосредственная девочка. Просто тогда у нее … у нас всех был не самый лучший период в жизни.

Давай не будем об этом, - он обнимает меня крепче. Я согреваюсь его теплом и прикрываю глаза.

Я до сих пор боюсь, что она когда-нибудь покажется тебе помехой.

Не переживай, солнышко, - он целует меня в висок. – Этого не случится. Я не такой монстр, каким могу казаться.

А ты и не кажешься мне монстром, - возражаю я.

Но ведь ты волнуешься из меня и Жени.

Я уверена, что все получится, просто хочу, чтоб ваше сближение прошло как можно глаже.

Я полагаю, что не рожден, чтобы быть отцом, но я справлюсь в этой ситуации с твоей помощью.

Почему тебе кажется, что ты не будешь хорошим отцом? – я искренне удивлена.

Я не хочу сказать, что у меня не было хорошего примера. Мой отец воспитал меня сам, и по-моему, у него получилось сделать из меня мужчину, - он хмыкнул. – Но я не уверен в тех методах, которые он использовал для достижения цели. А я не из тех, кто считает, что все средства хороши.

Сергей, ты прекрасный человек. Мне кажется, ты не сможешь ошибиться в таком важном деле, как выполнение родительских обязанностей.

Чтобы добиться успеха в карьере, я сначала долго учился, потом практиковался, прежде чем достичь того, что сейчас имею. К тому же, я никогда не страдал манией продолжить свой род, обзавестись кучей наследников мужского пола, чтобы передать им свою фамилию и дело. Все это смешно, - он делает неопределенный жест рукой и опять выпускает изо рта клубы голубого дыма.

Но за его бравадой, за насмешливым, ироничным тоном я вижу то, в чем он не решается признаться самому себе. Перспектива стать отцом привлекает его и страшит в равной степени. И из-за того, что этот сильный, словно выкованный из железа мужчина может чувствовать неуверенность, я испытываю к нему смесь сострадания и любви. Я никогда не задумывалась, сложно ли быть матерью. Я просто стала ею. Мне казалось, что это так легко , ведь у меня перед глазами был пример моих родителей. А у него с семьей связаны самые жуткие воспоминания. Его детство, полное сомнений относительно того, любим ли он, желанен ли, было настоящим адом для маленького мальчика. Чувства переполняют меня. Я хочу обнять его, поцеловать, крепко прижать к себе, но вместо этого говорю спокойным голосом:

Скажем так, у тебя есть прекрасная возможность изучить на моем примере, как следует вести себя с детьми, ты сможешь попрактиковаться какое-то время. И когда поймешь, что в этом нет ничего сложного, то, возможно, захочешь завести своего ребенка. Со мной.

Сергей ошеломленно уставился на меня. Сигара из его пальцев неуверенно падает в мраморную пепельницу. Я наблюдаю, как удивление сменяется неуверенностью, сомнением. А потом робкая надежда рождается в глубине глаз, растекается светом по всему лицу, заставляет уголки рта приподняться в несмелой улыбке.

Ты хочешь ребенка, Ира? – от его хрипловатого голоса по спине бегут мурашки.

Я хочу твоего ребенка, - отвечаю я серьезно, хотя внутри все переворачивается от осознания того, как же сильно я жажду зачать малыша от любимого мужчины, подарить ему целый мир, новую жизнь, уверенность в том, что необъяснимая, невероятная любовь существует, что она рождается внутри нас незаметно, но потом расцветает так буйно, что сердце сладко замирает каждый раз, когда мы смотрим на предмет своей любви. Именно такие ощущения я испытываю к нему и хочу, чтобы наши чувства дали плоды. Я знаю, что собственный ребенок вырвет его из тяжелых воспоминаний о своем детстве. Эти мрачные картины заменят другие – сказочные, светлые. Его малыш откроет еще одну грань жизни, покажет ему, как глубоко и сильно можно любить, и что это чувство будет возвращаться сторицей, делая его счастливейшим мужчиной на земле.

Почему? – он пытается взять себя в руки.

Потому что люблю тебя, потому что мне кажется, что это будет замечательно. Маленький мальчик или девочка с нашими чертами. Представляешь себе? С миниатюрного личика на тебя будут смотреть твои же глаза или будет сверкать моя улыбка. Это невероятное чувство, Сережа. Может быть, оно не сразу раскроется, но в один прекрасный день ты проснешься и поймешь, что жизнь не может быть лучше, потому что рядом будет лежать маленький комочек счастья, в котором заключается вся вселенная.

Он обнимает меня, и я чувствую, как неровно и гулко бьется его сердце.

Ты для меня весь смысл моей жизни.

Одно другому не помешает. Любовь не уменьшится, ее не придется делить. Это чувство бьет из неиссякаемого источника.

Я не знаю…

Ты боишься?

Он вздыхает, еще крепче привлекая меня к себе.

Наверное боюсь. Но представив себе все то, что ты сказала, я невероятно хочу, чтобы ты родила мне маленького.

Как сильно ты этого хочешь? - я уже начинаю таять под рукой, умело массирующей мою спину.

Показать тебе? – он целует меня в шею, плавно переходит на ключицу и потом на плечо.

Покажи мне, - я задыхаюсь от предвкушения. Ведь эта ночь будет другой. Откровение, священное действо, которое может иметь последствия. Но я не боюсь. И судя по уверенным действиям, Сергей тоже.

В этот раз я много фотографирую. Крит завораживает меня. Я будто вернулась домой после долгой отлучки. Не думала, что попаду в этот волшебный уголок еще раз. Ведь год назад я была твердо уверена, что волшебная сказка закончится, как только я сяду на обратный рейс.

Но в этот раз знакомые места навевают сентиментальные воспоминанию, а не гнетущие мысли о том, что больше магия не повторится.

Женя тоже без конца фотографирует. Она уже прикончила одну пленку и почти дощелкала вторую. Необыкновенные виды побережья, переливающееся море, живописные скалистые берега, даже скупые на растительность каменистые склоны попали в объектив.

Я часто фотографирую Сергея. Меня привлекает в нем все: сексуальная улыбка, линия его подбородка, поросшего щетиной, твердые губы, подрагивающие, когда он смотрит на меня тем особенным взглядом, от которого закипает кровь. Я прошу его не прятать глаза под очками. Сейчас морщинки вокруг них разгладились, взгляд стал более открытым и задорным. И мы с ним, как два школьника, разделивших тайну, часто ведем бессловесные беседы, даря друг другу комплименты, признаваясь в любви одними глазами. Иногда он задерживает взгляд на моей фигуре, пытаясь угадать, дали ли уже ростки семена нашей страсти. А иногда целует, накрыв рукой низ живота, и невидимые токи пронзают мое тело.

Я благословляю каждый день, проведенный здесь. Тихие восходы, окрашивающие землю в золотисто-розовые тона, пение птиц, словно звонкое журчание родника, солнечные дни, когда мы втроем нежимся на пляже и пьем сладкий апельсиновый фреш, наполненные романтикой вечера, когда пробуем блюда греческой кухни, поем в караоке, выпив для храбрости несколько бокалов вина, или смотрим на звездное небо, согреваясь в объятиях друг друга. Я чувствую божественное присутствие в такие моменты. Мне кажется, что Создатель улыбается, когда ощущает мое изумление его щедростью и благосклонностью к маленькой грешнице, так отчаянно жаждущей счастья.

Дни летят невероятно быстро. Я не успеваю насладиться ими. И вместе с очередным закатом за горизонтом скрываются и восхитительные мгновения, которые я запомню навсегда, которые не хочу отпускать вопреки законам времени.

Женя и Сергей нашли общий язык. Хотя я не вижу признаков трепетной любви, понимаю, что единственное связующее звено между ними – я. Они просто научились понимать друг друга. На большее я пока и не рассчитываю. Зато теперь я уверена, что они смогут мирно уживаться, даже если нам всем придется существовать на одной территории. Вопрос об этом Сергей поднял на пятый день нашего отдыха.

Переезжай в Киев.

Но я так ценю свою работу, - мне грустно, но я понимаю, что жить порознь и дальше не выход.

Уверен, что с хорошими рекомендациями ты найдешь себе нечто подобное в столице.

Я подумаю, - я смотрю на медленно проплывающую вдалеке яхту.

Да и Жене нужно будет идти в школу в сентябре, - добавляет Сергей.

Я киваю. Перспектива вновь жить вместе меня немного пугает. И не страдаю из-за того, что я не законная жена Сергею, а всего лишь любовница. Сожительница, когда перееду к нему. Гадкое слово меня коробит, но несмотря ни на что, я не хочу менять свой статус. Я действительно счастлива и не переживаю по поводу того, что наши отношения официально не оформлены.

Как и любая другая женщина, я волнуюсь из-за того, как может сложиться наша совместная жизнь втроем. Какие трудности возникнут? Как мы их преодолеем?

Возможно, я уже беременна. Тянуть с переездом нет смысла. Раньше у меня не было никаких сложностей. Женя получилась у нас с Владом с первого раза, я не болела, и ежегодные проверки подтверждали, что по-женски у меня все в порядке.

Я улыбнулась этой мысли. Беременна малышом Вронского. Конечно, нам необходимо быть вместе. У меня нет собственного бизнеса, по сути, мне нечего терять. Михаил Петрович даст мне отличную рекомендацию. Киев – город больших возможностей. Я найду там свое место. Успокаиваюсь и смиряюсь с мыслью о скором отъезде.

Отпуск пролетел быстро. Я со слезами на глазах собираю красивые безделушки, которые накупила в мелких лавочках уличных торговцев, чтобы помнить об этом волшебном лете. Сергей же, смеясь, замечает, что мы сможем вернутся сюда еще не раз в этом году. Главное, чтобы у него было свободное время.

Мы решили, что я сразу же уволюсь по возвращении на работу. А через две недели Сергей заберет нас с Женей к себе.

Лавров не удивился моему заявлению. Он лишь выразил сожаление, что такой талантливые организатор и небезразличный человек уходит от него.

Ты хорошо подумала, Ирочка?

Да, Михаил Петрович. Мы с дочкой уезжаем в столицу.

К тому молодцу едешь? К Вронскому?

Да. К нему.

Я не зря тебя спрашивал когда-то, что у вас за отношения. Еще с первой встречи я заметил между вами что-то, что электризовало воздух вокруг. Тогда я думал, что моему фонду придется сотрудничать с фирмой Хомутова. И когда хотел переманить тебя к себе, предполагал, что вам иногда придется пересекаться. Только не знал, хочется тебе этого или нет.

Я тогда и сама этого не знала.

Ну, дай Бог тебе всего.

К моему удивлению, коллектив очень огорчился, узнав, что я покидаю их. Я и сама не знала, что мы так привязались друг к другу. Девочки устроили мне проводы. Мы съели два торта и тонну конфет, подружились в Фейсбуке, чтобы следить за новостями друг друга, и пообещали не теряться.

Влад спокойно отнесся к нашему переезду. Правда, на какое-то мгновение мне показалось, что он выставит мне условия относительно встреч с Женей. Но я заблаговременно пообещала ему привозить дочку по первому его требованию, обязательно приезжать на праздники и во время каникул.

Его это устраивало.

Разговор с моими родителями оказался сложнее. Мы так и не восстановили нормальные отношения. Вернуться к тому доверительному общению, которое было когда-то между нами, казалось невозможным. Папа пожелал мне удачи на новом месте, а мама устроила настоящую истерику.

Куда же ты едешь, Ира? У тебя и работа такая хорошая, и от нас недалеко.

Я еду к Сергею, мама. А отдалиться мы и так уже успели на достаточное расстояние.

Не будь жестокой.

Никогда и не пыталась. Но, видимо, ты не понимаешь, что я теперь с любимым мужчиной, что хочу снова попытаться выстроить свое будущее в соответствии со своими желаниями.

Ты рискуешь, - с горечью замечает мама.

Ничуть. Я люблю его, он любит меня.

Он сделал тебе предложение? – недоверчиво спрашивает она.

Нет. Но мне это неважно.

И на что же ты рассчитываешь? Какие гарантии у тебя есть?

Наши чувства!

Это не гарантии.

Как ты успела убедиться, штамп в паспорте тоже не является залогом безоблачного будущего.

Ты сглупила. Если бы не твое безрассудное поведение, вы с Владом были бы счастливы.

Он и так счастлив сейчас. Да как же ты не понимаешь, что сердцу не прикажешь? Неужели не можешь просто порадоваться за меня?

Разговор с ней так ни к чему и не привел. Я сухо пообещала, что Женя навестит их, когда будет с отцом, и попрощалась с камнем на сердце.

Мне почему-то казалось, что мама никогда не примет моей позиции, иначе это будет служить своеобразным признанием ее собственных ошибок. Отца она не отпустила, но вряд ли они оба были по-настоящему счастливы. А я вырвалась из уз неудачного брака и приближалась к тому, чтобы навсегда забыть об одиночестве.

Все вещи были собраны. Большую часть я отправила транспортной службой на наш новый адрес. Остальное поместилось в машину Сергея.

Он снял новую квартиру, более просторную. Она выходила окнами на Днепр, рядом находились две школы, огромное количество детских площадок и множество уютных мест для отдыха. Он присылал мне фотографии всех квартир, которые ему предлагали, и мы остановились на этих трехкомнатных апартаментах.

Женя задремала на заднем сидении машины, когда мы выехали из Запорожья. Я смотрела на бесконечные поля пшеницы, подсолнечника и кукурузы, перебирая в уме список вещей, которые предстояло купить в самое ближайшее время. А потом вдруг ощутила какую-то неясную тревогу. Приложив руку к ноющему животу, я попыталась отогнать тяжелые мысли.

Мое возбуждение и радостное предвкушение перемен омрачило только одно обстоятельство – я узнала, что беременность так и не наступила.

Глава 34

Наша новая квартира - просто мечта. Никаких маленьких комнатушек, крошечных ванных, непродуманных кухонь. Я влюбилась в это жилище сразу же, как только вошла. Темная паркетная доска отполирована до блеска, светлые стены делают пространство еще больше. В зале кожаный диван и два кресла, огромные телевизор, оставивший меня, однако, совершенно равнодушной. Зато зона возле электрического камина и уютное кресло, покрытое шерстяным пледом, сразу стало любимым уголком отдыха.

На огромной кухне сразу же хочется что-нибудь приготовить. Женя облюбовала небольшую барную стойку с высоким стулом на хромированных ножках. Она там рисует и занимается аппликацией, собирает конструктор и делает вид, что работает на компьютере, весело болтая ногами. Я с трудом заставляю ее садится вместе с нами за овальный обеденный стол, чтобы втроем поужинать или позавтракать. Обедаем мы все вместе крайне редко, только по выходным.

Наша с Сергеем спальня немного пугает меня. Слишком помпезная, роскошная. Мне хотелось бы чего-то более мягкого и женственного, но я решила, что ничего переделывать не буду. Квартира съемная, только после ремонта, незачем беспокоить хозяев.

Зато детская удивительно милая. Оформленная в теплых бежевых и салатовых цветах, с ярко-оранжевым пушистым ковриком, она сразу же всем нам пришлась по душе. Женя осталась довольна двухэтажной кроватью, на которую можно взбираться как по лесенке, так и по ступенькам с другой стороны, на самом деле являвшимися ящиками для одежды и игрушек. Декоративное дерево на стене оживляет детскую, добавляет ей волшебства, а удобный стол возле окна пригодится, когда Женя пойдет в школу.

Ну и вид на Днепр – это нечто удивительное. Если меня что-то беспокоит, или я не могу найти верное решение каких-то текущих проблем, я подхожу к окну и смотрю на тихую гладь реки, на блестящие золотом купола храма на другой стороне, наблюдаю за стайками неспешно плавающих уток или бегающими вдоль набережной людьми и все становится на свои места.

Женя посещает подготовительные курсы перед школой, ходит на танцы и английский. Я фактически ехала уже на новое место работы. Благодаря рекомендации Лаврова и его связям, спустя два дня после переезда я пошла на собеседование в один из крупнейших благотворительных фондов, работающих по территории всей страны. Должность, конечно, была ниже чем та, которую я занимала, но принцип работы тот же. Я согласилась.

Сергей работал очень тяжело. Иногда мы с Женей ложились спать, так и не дождавшись его прихода. Но у меня никогда не было впечатления, что о нас забыли. Сергей мог прислать нам пиццу на дом с запиской «Моим девчонкам, чтобы отдыхали» к тому моменту, как я возвращалась домой с Женей, которую мы определили в маленький частный пансионат. Кстати, это было настоящей находкой. Невысокое двухэтажное здание, больше похожее на таунхаус, выкупила группа женщин, которые оказывали услуги нянечек, могли выезжать на дом или забирать детей в этот пансионат с игровыми комнатами, спальными и отличным кормлением. Там имелся педиатр.

Женю даже возили на все кружки и курсы.

Стоило это недешево, но Сергей сказал, что в деньгах недостатка мы не испытываем.

Жизнь налаживалась, появился какой-то особый распорядок, характерный только для нашей семьи. Мы ходили вместе в рестораны и кино, возили Женю в зоопарк и развлекались по выходным на частных пляжах. Вечерами, когда Сергей был дома, мирно смотрели телевизор. Иногда мы зависали на кухне, беседуя о том, как прошел день за бокалом вина, пока я готовила ужин. Женя была в восторге от своей комнаты, строила там шалаши и пещеры, играла в куклы и лишь изредка присоединялась к нам. Говорила, что ей скучны разговоры взрослых. Но если дело доходило до просмотра нового фильма с миской картошки фри, запеченными в духовке крылышками или сырными палочками, она занимала почетное место на диване между нами, и ничто не могло заставить ее уйти.

Прошел первый месяц нашей совместной жизни. И в определенный срок я опять расстроилась, стоя в ванной с упаковкой тампонов в руках. Я знала, что в те дни, кода зачатие было наиболее вероятным, мы с Сергеем старались изо всех сил. Я видела, что идея завести малыша все больше укоренялась у него в мозгу. Он хотел собственного ребенка все сильнее и сильнее. Даже стал поговаривать, что придется сменить квартиру, чтобы малыш не беспокоил Женю, и с первых дней у него была своя собственная комната.

К тому же, утвердиться в желании стать отцом Сергею помогла Женя. Как-то они вдвоем сидели перед телевизором, пока я хлопотала на кухне, и смотрели комедию «Чего ждать, когда ждешь ребенка». Я иногда подсаживалась к ним, искренне смеясь над некоторыми моментами. Вспоминала свою беременность, говоря, что очень напоминала одну из героинь неуклюжестью и одышкой. И тут Женя встрепенулась - ей по-прежнему срочно нужен братик или сестричка.

Мам, а ты не хочешь еще раз выносить в животике ребеночка? Тебе ведь можно? А то когда мы говорили об этом с папой, ты отказалась.

Сергей с интересом посмотрел на меня.

А когда это обсуждалось?

Тогда, когда мы с тобой уже были знакомы, - ответила я, выразительно глядя на его улыбающееся, самодовольное лицо.

И в чем была причина?

В том, что у меня поменялись планы на будущее.

А как у тебя сейчас с планами?

Все в порядке. Уж ты-то должен это знать.

Так что, у меня может скоро появиться братик или сестричка? – Женю разбирал интерес.

Возможно, - хитро поглядывая на меня, ответил Сергей. – А ты хотела бы?

Еще как! Я бы помогала его пеленать, и пела бы песенки, чтобы он уснул, и расчесывала волосы, и давала бы бутылочку с водой.

Я вижу, ты хорошо подготовилась, - скептически отметила я.

И это приветствуется. Что ж, Женя я постараюсь … хм… уговорить твою маму.

Ура! У нас скоро будет ребенок! – Женя была в восторге, как и Вронский, похожий на короля накануне великих завоеваний.

И вот сейчас, несколько дней спустя после того разговора, я тупо смотрю на свое перепачканное кровью белье и едва сдерживаю рвущееся из груди отчаяние. Меня гнетет нехорошее предчувствие. А вдруг я не смогу забеременеть? Может, мои яичники уже слишком стары для этого? Или гормоны шалят?

Чтобы не мучить себя, решаю записаться на прием к гинекологу и выяснить, что же со мной творится.

Сергей же воспринял очередную неудачу спокойно. Притянул меня ночью к своей широкой гриди, заставив спиной прижаться к нему, положил горячую руку на ноющий живот и тихо прошептал:

Ну, ничего страшного, малыш. У нас впереди вся жизнь.

Мне очень хотелось в это верить. Поэтому я вздохнула и уснула, согретая его теплом, успокоенная нежной лаской.

Я боялась, что пообещав ему ребенка, я лишь раззадорю его, но не смогу дать желаемое. Я знала, что из Сергея получится замечательный отец, что жизнь его станет полной в тот момент, когда он возьмет на руки своего малыша. Я была уверена в этом так же, как и в том, что солнце встает по утрам.

Мы все больше походили на обычную семью. Вместе ходили по магазинам, сообща делали покупки и планировали нашу дальнейшую жизнь даже в мелочах. Но со стороны неуловимые детали в поведении двоих моих самых любимых людей выдавали то, что Женя – не родная дочь Вронскому.

Они не держались за руки, никогда не ходили куда-то вдвоем. Если мне нужно было прибраться дома, а Сергей отправлялся за продуктами в магазин, Женя всегда оставалась со мной, хотя прогулки по супермаркетам, даже продуктовым, были ее любимым развлечением.

Я надеялась, что время это исправит.

Я дважды звонила Наире. Сергей не знал об этом, но я считала необходимым быть в курсе ее дел.

Химиотерапия прошла более-менее успешно. Она не рассказывала, каких результатов ей удалось достичь, но по ее голосу казалось, что она уже выздоровела.

Со мной все в порядке. Я прекрасно себя чувствую. Не понимаю, зачем так переживать?

Вы остались в больнице или дома?

Я давным-давно дома, жду летних распродаж и новостей.

Я понимала, на что она намекает, но пока обрадовать ее мне было нечем. Сергей упорно молчал. К тому же я видела, что он действительно очень занят на работе. Возможно, если бы не эти постоянные завалы, у него было бы больше времени для того, чтобы разобраться в ситуации с матерью.

Настал вторник. Я отпросилась на работе и, сев в метро, с волнением подумала о том, что же мне даст встреча с гинекологом.

Электрическое освещение делало лица людей более бледными. Я автоматически отметила, что красная помада на губах молоденькой девушки, сидевшей напротив меня, отдает фиолетовым. Мои мрачные мысли отражались и на моем восприятии окружающего мира. Я видела перед собой лишь озабоченных, замученных горожан, которым ни до чего и не до кого не было дела.

От волнения у меня онемели руки. Неуверенными пальцами я обхватила ручки своей сумочки и вышла из вагона метро на нужной станции.

Как и большинство частных клиник, выбранная мной также, как и остальные, сияла чистотой. Диванчики для клиентов были удобными, персонал приветливым, то тут, то там в огромных горшках стояли декоративные растения. Но я всего этого почти не замечаю.

Словно школьница, которой предстоит первый осмотр на гинекологическом кресле, я невероятно переживаю.

Рядом со мной женщина примерно моего возраста с огромным животом. Она одной рукой поглаживает его, успокаивая ребенка внутри. Я исподтишка изучаю ее. Очень дорогое платье для беременных, кольцо с бриллиантом, безупречный маникюр, сумочка из змеиной кожи и подходящие к ней лодочки без каблуков. Блондинистые волосы до плеч ухожены настолько, что будут сиять даже в темноте.

Смотрю на свою талию. За последние недели я похудела на три - четыре килограмма. Ритм жизни в столице иной. Часто приходится куда-то бежать, точнее рассчитывать время. Иногда не успеваю поесть. Но мне нравится.

Беременная заходит в кабинет, а я пересаживаюсь на ее место в надежде, что сработает старое поверье: если что-то разделить с женщиной в положении, то и тебе выпадет то же счастье. Это, конечно, не стакан воды, но все же кое-что.

Гинеколог – моложавая женщина лет сорока пяти – приветливо здоровается со мной. Ее аккуратная стрижка, теплый взгляд карих глаз и журчащий голос производят на меня хорошее впечатление.

Присаживайтесь, - она указывает на стул напротив. – Меня зовут Елена Витальевна. Что вас беспокоит?

Я хотела бы проверить свое здоровье. Не было никогда никаких проблем, в последнее время тоже ничего не беспокоило, но я начала планировать ребенка, и вот уже два месяца как ничего не выходит.

Ну, это еще не повод для паники.

Я понимаю, но все же. Дочкой я забеременела с первого раза. Правда, это было почти семь лет назад.

Хорошо. Не переживайте, мы все проверим.

Дальше идут стандартные вопросы. Я спокойно отвечаю, желая, чтобы мы быстрее приступили к осмотру.

Когда врач выясняет, что у меня как раз период овуляции, предлагает сделать УЗИ. Я с радостью соглашаюсь.

Датчик скользит по низу моего живота, щедро смазанного гелем. На экране проступают неясные очертания внутренних органов. Черно-белое изображение ни о чем мне не говорит. Елена Витальевна делает замеры матки и яичников, помечая все на специальном бланке. Потом начинает сильнее надавливать, желая что-то рассмотреть.

Меня уже не интересует изображение на мониторе. Я смотрю на ее лицо. Она слегка прищуривается и поджимает губы.

Когда, вы говорите, у вас были последние месячные?

Я отвечаю. Она опять что-то записывает и положив датчик на подставку, подает мне бумажное полотенце.

Дело в том, что я не вижу, чтобы у вас была овуляция.

У меня опять немеют руки. Вокруг рта тоже странно покалывает, будто я приложила лед.

Как такое может быть?

Вы говорили, что одно время предохранялись противозачаточными таблетками. Возможно, из-за них яичники еще не вошли в рабочий цикл. А может быть, это возрастные изменения.

Но мне только тридцать три.

Сейчас такое поколение, что и в двадцать пять лет я ставила диагноз «преждевременное угасание функций яичников».

Так у меня именно такой диагноз?

Не думаю. Месячные регулярные. Но яйцеклетки не созревают.

Может, ранняя овуляция?

Нет. Если бы мы ее пропустили, за задней стенкой матки была бы жидкость после того, как лопнул фолликул. Ее нет.

А может, поздняя, - я не хочу сдаваться.

Я бы увидела созревающий фолликул на яичнике.

Я раздавлена. Мне кажется, что жизнь отворачивается от меня, лишая последней надежды на счастье.

Давайте я посмотрю вас на кресле, а потом можете одеваться.

Я двигаюсь, как деревянная кукла. Руки и ноги нормально не сгибаются, тело не слушается.

Я взяла мазок. Натощак сдайте кровь на гормоны. Когда заберете ответы, жду вас снова.

Прощаюсь и выхожу из клиники. Мимо проезжают машины, ходят люди, ветер треплет разноцветные флажки, развешенные над проспектом в честь праздника, а я хочу уронить голову на руки и разрыдаться.

Что теперь будет с нами? Что будет со мной? Я представляю, как Сергей отнесется к новости, что я не могу больше иметь детей. Он так надеялся на то, что наша жизнь изменится. Что он станет делать, если поймет, что я не смогу дать ему то, чего он желает сейчас больше всего?

Я едва дохожу до лавочки. Сумочка небрежно падает на деревянные перекладины сиденья.

Я не могу иметь детей! Мысль бьется внутри головы, болезненно ударяет в виски. Мне кажется, что внутри я вся сживаюсь, становлюсь слишком маленькой для своей оболочки.

Не будет детей! Не смогу положить руки на живот, успокаивая нетерпеливые толчки? Не стану примерять одежду для беременных? Не буду есть мороженное с солеными огурцами? Не приложу голову Сергея к тому месту, где выступает маленькая ручка или ножка?

Никогда не увижу радости в его глазах, восторга от того, что мы вдвоем вовлечены в волшебство. Не стану той, кто сделает ему самый невероятный подарок.

А кто же тогда станет? Теперь я знаю, насколько он желает иметь ребенка. И боюсь, что ради достижения этой цели он может пожертвовать нашими отношениями. У меня было две знакомые семьи, которые распались из-за отсутствия детей. Я понимаю, что это весомая причина. Но что толку от этого понимания?! Я сама очутилась в подобной ситуации и знаю, чем она может завершиться.

Как же мне горько и страшно сейчас.

Во что превратиться моя жизнь без него? Это будет удар подобно ядерному. Невероятной убойной силы. Наверное, я больше не смогу подняться. Я не такая сильная, как мне бы хотелось думать.

Растираю совершенно одеревеневшие руки, чтобы хоть немного разогнать кровь. Я почему-то думала, что у меня будет только одна Женя. Прошло довольно много времени с ее рождения. Когда-то мне представлялось, что разница между детьми должна быть три-четыре года, не больше. Но сейчас меня не пугает перспектива промежутка в семь лет.

Когда мы с Владом решили завести ребенка, мы оба еще не знали, каково это будет. В полном неведении, слегка растерянные, мы будто со стороны наблюдали за моим растущим животом, потом сквозь дымку усталости и нервных переживаний старались стать хорошими родителями, пугаясь по каждому поводу, жутко не высыпаясь. И только когда втянулись в эту колею, поняли, что поступаем правильно, смогли наслаждаться Женей, смеяться ее неуклюжим попыткам сесть, самостоятельно попить из бутылочки, таяли от ее улыбок и агуканья.

Со второй беременностью было бы все иначе. Теперь я знала, какое чудо должно произойти. И ловила бы каждый момент, наслаждалась бы утренней тошнотой, снимала бы свой растущий живот на камеру, устроила бы беременную фотосессию и с самого начала показывала Сергею, как это прекрасно – ждать его малыша. Если бы не излечила его страдающую душу, то хотя бы смогла помочь ранам затянуться.

Мы бы любили его вместе, отдавали все свое тепло, смотрели бы на мир его глазами, находили отражения друг друга в его чертах. Мы были бы связаны настолько сильно, насколько это возможно. Но после слов гинеколога я вижу не розовощекого младенца, я вижу только болезненное одиночество. И даже если Сергей меня не бросит, я не смогу испортить ему жизнь и остаться.

Накрутив себя до невозможности, я возвращаюсь на работу. Время обтекает меня, я плохо соображаю, что нужно делать. В семь растерянно ловлю такси, чтобы ехать за Женей.

Прихода Сергея жду с волнением. Мне даже хочется, чтобы он сегодня задержался, дав мне отсрочку. Но, вопреки моему желанию, дверной замок щелкает в начале девятого.

Я не говорила Сергею, что планирую обратиться к гинекологу. Но думаю, будет справедливо рассказать ему о сегодняшнем посещении клиники. Пока накрываю на стол, собираюсь с силами. Тарелки расставлены, жаркое доходит в духовке, у меня есть пятнадцать минут. Как раз достаточно, чтобы поведать ему о том, что сказала мне врач. Но я трушу и ухожу в детскую.

Женя уже искупалась и улеглась в постель с моим ноутбуком. Я разрешаю ей смотреть на ночь один мультфильм.

Спокойной ночи, мое солнышко, - целую ее в щечку.

Спокойной ночи, мамочка, - она возвращает мне поцелуй.

Как же сладко держать в объятиях ребенка, прикасаться к нежной коже губами, вдыхать чистый аромат детской невинности.

Как больно.

Невозможно.

Ужин на столе. Составляю Сергею компанию, потягивая зеленый чай с легким рисовым пирожным. Я поужинала с Женей. Но оставлять любимого есть в одиночестве не могу.

Мы обсуждаем выступления политиков, критикуем социальную сферу, говорим о новых развлекательных технологиях. Но о главном я молчу. Может, не стоит торопиться с выводами? Анализа гормонов еще нет. А УЗИ может и ошибаться. Домыв посуду, ухожу в ванную. Пока стою под струями горячей воды, смывающими страхи и усталость, прихожу к выводу, что утро вечера мудренее. Ну, в том плане, что рано еще о чем-то заявлять. Пусть закончится обследование, а уж потом видно будет.

Сергей уже перебрался на диван и смотрит новости со стаканом виски в руке.

Иди ко мне, - он протягивает руку. – Посуду я уже помыл.

Я устраиваюсь у него под боком, он обнимает меня одной рукой, другой кладет мою голову к себе на грудь. Это самая удобная поза на свете. Я чувствую себя защищенной и желанной. Я чувствую себя дома.

Как день?

Так себе.

Устала?

Немного.

А я наоборот. Выгорел еще один проект. Мы запустили его всего неделю назад, а прибыли уже вдвое больше того, что намечали. Так что энергия бьет во мне ключом.

Ты всегда был дальновидным работником. С передовыми взглядами.

Хвали меня. В твоих устах я выгляжу почти Стивом Джобсом.

Ой. Не нужно. Он умер от рака, - я запинаюсь, когда произношу последнее слово. Сергей мрачнеет.

Он так и не принял никакого решения относительно Наиры. А времени, как я догадывалась, осталось немного.

Когда ты увидишься с матерью, Сережа?

Только не начинай. Не хочу сейчас об этом говорить.

Я боюсь, что тогда, когда ты захочешь, будет уже поздно.

Тебе что-то известно? - он ставит стакан на журнальный столик и серьезно смотрит на меня.

Я разговаривала с ней недели три назад. Она не признается, как идут дела. Насколько я знаю, был второй курс химеотерапии.

А результаты?

Мне не известны.

Я не хочу с ней разговаривать. Я не собираюсь прощать ее. Она мне чужая.

Не чужая.

Этой женщины не было в моей жизни тридцать лет. И я не собираюсь впускать ее, когда ей вдруг захотелось получить индульгенцию перед смертью.

Поговори с ней, - я обнимаю его и крепче прижимаюсь щекой к тому месту, где бьется сердце. – Тебе это нужно. Неужели сам не чувствуешь? Возможно, не только ей необходимо облегчение.

Он обнимает меня, но я ощущаю, что он сейчас не со мной. Глажу его широкую грудь, упругий живот. Успокаиваю его своими прикосновениями. О том, что он взволнован, говорит чуть ускоренный пульс и напряженные скулы.

Хорошо.

Ты поедешь к ней?

Поедем через пару недель. Я хочу, чтобы ты была со мной.

Договорились. Оставим Женю с Владом или моими родителями. Ведь скоро будет школа, я не смогу увозить ее к ним так часто, как хотелось бы. А сами заедем к Наире.

Анализы моему врачу не понравились. Какие-то гормоны были слишком низкими, какие-то высокими, в конце приема я уже готова была рвать на себе волосы и выть в голос.

Что же мне делать?

Можно подождать. Яичники могут и сами заработать. Есть вариант, когда делается укол и яичники стимулируются. Но я не хочу заводить их таким способом.

А есть другие пути?

Я назначу уколы. Это гомеопатия. Но эффект у них хороший. Выравнивает гормональный фон, стимулирует яичники. Еще выпишу таблетки. Не переживайте так. У вас же уже есть ребенок, а эти нарушения не приведут к появлению опухолей или кист. Не из-за чего расстраиваться. Тем более, бесплодие сейчас активно лечится, - она старается говорить с воодушевлением, но я вижу, что оно наигранное.

Вот и все.

Приговор оглашен.

Бесплодие.

Я даже не зашла в аптеку. Ослепленная, оглушенная, кое-как добралась до квартиры и заперлась в ванной. Проревела я, наверное час. Чувство собственной неполноценности не так сильно угнетает, как необходимость признаться в ней Сергею. Мне кажется, что моя жизнь в очередной раз разрушена.

В моем возрасте с бесплодием уже не поборешься. Сначала будет долгое лечение, потом предложение ЭКО, хотя я сомневаюсь, что это возможно с моими собственными яйцеклетками. Брать донорскую? Смогла бы я пойти на это ради любимого мужчины? Выносить и родить ребенка, который генетически мне абсолютно чужой? Я не знаю. А захочет ли этого Сергей?

Абсолютно дикие мысли. Меня утягивает все глубже в пучину отчаяния. И я даже не сопротивляюсь, потому что ситуация кажется мне безвыходной.

Зачем Сергею оставаться со мной, если можно еще построить настоящую семью с другой девушкой, более молодой и здоровой?

Сидя на холодной плитке в ванной комнате, уронив руки на крышку унитаза, я уже представляю себе свое будущее, одинокое, жалкое, пустое.

На смену отчаянию приходит безысходность и смирение. Душа постепенно леденеет, покрывается инеем. Я как утопающий, легкие которого уже наполнились водой, а свет, пробивающийся сверху через толщу воды, становится все более тусклым и рассеянным, смирилась с неизбежным.

Будущего нет.

Поток слез прерывает громкий стук в дверь, от которого я подскакиваю на месте. Два часа дня. Дома никого не должно быть. Ключи есть только у меня, Сергея и хозяев. Может, они пришли за чем-то, не предупредив нас заранее?

Поднимаюсь на ноги и тянусь к замку.

Сергей стоит бледный и растерянный. Увидев мое опухшее от слез лицо хватает за руки и нервно сжимает их. Я понимаю, что от разговора не уйти, и без сил опять опускаюсь на краешек ванны.

Он садится на корточки у моих ног и взволнованно спрашивает:

Что случилось, малыш? Я звонил тебе, но ты не отвечала. На работе сказали, что ты ушла, а потом перезвонила и сказала, что сегодня не вернешься.

Я реву в три ручья. Сейчас я произнесу всего несколько слов и потеряю его. Вытираю щеки рукой и пытаюсь взять себя в руки. Его глаза посинели от тревоги. Я не могу оторваться них, не могу спрятаться.

Я не могу забеременеть, Сережа. Я ходила к доктору, у меня нет овуляции.

И что?

Я не смогу родить ребенка! Неужели ты не понимаешь?

И из-за этого ты так расстроилась? Ты не больна? У тебя ничего не нашли?

А разве того, что я сказала, мало?

Он выдыхает с видимым облегчением, подхватывает меня на руки и несет в зал. Садится на диван, меня устраивает у себя на коленях, обнимает и целует волосы.

И поэтому ты так разволновалась?

Я не смогу подарить тебе ни сына, ни дочку. Разве это не повод для волнений?

Конечно, я думал об этом в последние дни, но разве нам и так плохо, малыш? У меня есть ты, у тебя есть я. Мне вполне хватает, - он улыбается.

Нет. Этого мало. Я же видела, как тебе хотелось стать отцом.

Я понимаю, что у Жени есть настоящий отец, но мы вместе проводим столько времени, что все тонкости отцовства я смогу испытать и с ней.

Я отрицательно мотаю головой. Как ему объяснить, что это не то же самое? Что когда-нибудь больше всего на свете он захочет дать жизнь своему ребенку, увидеть, как он рождается, как растет, как все больше становится похожим на него.

Я говорю о твоем собственном ребенке.

Родная, я не пойму, откуда все эти слезы? Ну нет, и нет.

Ты найдешь себе ту, кто сможет дать тебе это.

Что за глупости! - он смеется. – Ты поэтому плачешь? Нелепость какая-то!

Это ты не знаешь, о чем говоришь.

Я не брошу тебя потому, что ты не можешь родить мне ребенка, - он говорит спокойным голосом и гладит меня по голове. - И не захочу бросить, если вдруг растолстеешь, перестанешь готовить, ударишься в религию, решишь перекраситься в брюнетку, перестанешь носить эти сексуальные трусики, которые сводят меня с ума каждую ночь и вызывают нежелательный интерес днем, когда я работаю, - он опять усмехается. – Я ведь с тобой не из-за того, что ты мне можешь дать или чего не можешь. Я люблю тебя. Такой, какая ты есть. Это самая важная причина. И пока ты любишь меня, пока хочешь быть со мной, ничего в наших отношениях не изменится. И даже если ты вдруг подумаешь, что разлюбила, я буду доказывать обратное до тех пор, пока ты не передумаешь. И только потом, возможно, развяжу тебя.

Я слабо смеюсь. Он ловит эти звуки губами.

Ты как маленький пугливый зверек. Мне кажется, если бы я приехал вечером, то застал бы тебя с чемоданами в руке и Женей под мышкой. Ты бы все уже решила за меня.

Нет, -ворчу я. Хотя я была в таком смятении, что, возможно, самую малость, всего чуточку, но я думала о том, чтобы самой разорвать отношения и не быть обузой молодому красивому мужчине. Сергей, по-моему, читает мои мысли.

А чтобы ты никуда больше не делась, у меня нет другого выхода, как сделать тебя своей женой. Заметь, тебя я не спрашиваю. Я ставлю тебя перед фактом. Я рассчитывал сделать тебе предложение под шелест осенних листьев, возможно, прогуливаясь по Монмартру или глядя через Темзу на Вестминстерский дворец. Но ты не оставила мне выхода. Я боюсь, что ты можешь сбежать, как испуганная девчонка. Тем более, это уже случалось, и я научен горьким опытом. Так что хочешь ты этого или нет, но тебе придется стать моей женой.

Когда? – я и не замечаю, что опять плачу.

Как же мне тепло и легко. Я боялась, что от меня избавятся, как от дефекта, сочтут непригодной. Умом я понимаю, что когда любят, не обращают внимание на недостатки, пусть даже такие значительные. Но самой прощать гораздо проще. Когда ждешь такого же от другого человека, кажется, что он поступает так из-за жалости, чувства долга, но не из-за любви. Однако Сергей никогда не решится связать себя с кем-то, если не испытывает настоящее чувство. Что может быть большим доказательством его любви?

Если завтра подать заявление, то через месяц ты станешь Ириной Вронской.

Мы снова в родном городке, небольшом по сравнению со столицей и тихом. Сергей настоял на том, чтобы лично сообщить родным о предстоящей свадьбе. И хотя мы решили не отмечать это событие так, как это делает большинство, он посчитал, что нужно встретиться с моими родителями, познакомить меня со своим отцом и, наконец, согласился увидеться с матерью. Женю решаем оставить папе.

Влад встречает дочку широкими объятиями. Женя все больше походит на него с возрастом. Пшеничного цвета волосы, добрые, выразительные глаза.

Сергей подает ему руку и они приветствуют друг друга крепким пожатием.

Может быть, пройдете?

На несколько минут, - отвечает Сергей.

Первое, что бросается мне в глаза – женские босоножки в прихожей. Мой бывший муж немного смущен, еще щеки порозовели, а глазами он ловит мой взгляд.

Из ванной выходит Инна с детской обувью в руках.

Я думала, эти сливы никогда не отмоются … - она замолкает, когда видит нас.

Привет, - я улыбаюсь ей.

Здравствуйте, - она немного ошарашено смотрит на Вронского. Влад ей ничего не говорил?

Привет, - Сергей тепло улыбается ей.

Проходите, не стойте в дверях.

Мы устраиваемся на диванчике с приятной текстильной обивкой терракотового цвета.

Инна неловко мнется у входа в зал. В конце концов, она отправляется на кухню и я слышу звон стаканов и мягкий шлепок дверцы холодильника. Она появляется с подносом в руках. В запотевших стаканах домашний лимонад. А у меня все никак руки не дойдут сделать его. Вот хозяюшка!

Начинаю разговор первой.

Влад, мы оставим у тебя Женю на три дня, хорошо?

Хорошо. А что случилось?

Есть неотложное дело, поэтому нам потребуется немного больше времени. Если тебе будет сложно, я попрошу маму.

Да нет, все в порядке.

Вронский наблюдает за нами пристально, как коршун. Мне интересно, неужели он до сих пор думает, что я испытываю какие-то романтические чувства к бывшему мужу? Губы Сергея трогает едва заметная улыбка. Скорее всего, он сам хочет сообщить новость.

У нас есть одна просьба. В конце сентября мы хотим уехать недели на две, но на этот раз без Жени, - начинает Вронский.

Конечно, не вопрос. Я возьму ее.

Влад, она будет ходить в школу. Ее уже так просто не отстранишь от занятий. Она пропустит что-то, да и в самом начале занятий, когда все только знакомятся друг с другом, это нежелательно, - объясняю я.

Нужно приехать в Киев?

Было бы идеальным вариантом. Как у тебя будет со временем?

Я могу взять часть отпуска. Но что за спешка?

Ира выходит за меня замуж, и мы хотим ненадолго уехать.

Влад молчит, Инна издает восторженный вздох, Женя заговорщицки улыбается и убегает в комнату, где играется Максим.

Ну что ж, я вас поздравляю, - Влад встает, протягивает Сергею руку и потом неуверенно поворачивается ко мне. Он старается держаться непринужденно и показать, как рад предстоящему событию, но в его глазах мне мерещится легкая грусть. Он целует меня в щеку.

Спасибо, - я отвечаю улыбкой.

Очень за вас рада, - Инна явно довольна. Для нее это означает окончательный разрыв между мной и Владом. Если у нее и были какие-то сомнения относительно нас, то сейчас они полностью рассеялись.

Мои родители воспринимают новость гораздо более холодно. Отец, конечно, порадовался за нас, но даже его слова в той ледяной атмосфере, какую создала мама, не смогли согреть мое сердце. Сухое «поздравляю» разбилось о меня и впилось тысячью осколков, словно в меня бросили сосулькой.

Я не говорила Сергею о том, какие у меня отношения с родителями, но, думаю, он догадался.

Прости, - уже садясь в машину, извинилась я за маму.

Не одобряет меня?

Думаю, дело не столько в тебе, сколько в ней. Этой связано с одной историей, которую моя семья пережила много лет назад. Но как видишь, последствия до сих пор дают о себе знать.

Отец Сергея жил в частном доме. Одноэтажное здание в очень престижном районе было отделано декоративным кирпичом песочного цвета, под стать ему забор с кованными вставками. Многолетние ели, ухоженные газоны и белый «Мерседес» перед гаражом дополняли картину богатства и респектабельности.

Сергей припарковался возле автомобиля отца и открыл мне дверцу.

Его отец вышел на крыльцо, чтобы встретить гостей.

Высокий мужчина, очень статный, с волосами цвета пепла из-за обильные седины в темной шевелюре, смотрел на меня проницательными темными глазами. Сначала мне показалось, что он кареглазый, но подойдя ближе заметила, что они темно-зеленые, немного помутневшие с приходом старости, но такие же красивые и живые, какими должны были быть в молодости.

Здравствуй, отец!

Сын! Молодец, что заехал, - он хлопает по плечам Сергея и косится на меня.

Это Ира. Ира, это мой отец, Петр Кононович.

Я протягиваю ему руку, он пожимает ее сдержанно, как мужчина, который больше привык целовать руки женщинам, а не по-мужски трясти их.

Очень приятно. Прошу вас, проходите.

Внутри дом выглядит просто невероятно. Аскетично и дорого. Дерево и декоративный камень, большое пространство разделено на зоны, массивная мебель из орехового дерева, преобладание кожи в отделке.

Гостиная была такой огромной, что я удивилась, неужели в этом доме есть еще какие-то комнаты. Хотя я заметила лестницу. Наверное, на мансарду, потому что для наличия второго этажа здание было слишком низким.

Рад, что ты приехал навестить меня. А то здоровье уже совсем ни к черту.

У доктора был?

Да разве он меня чем-то обрадует? Артрит, лекарства, да кому оно надо? Давай лучше о хорошем, - он переводит взгляд на меня.

Вообще у нас есть повод.

Вот как?

Мы с Ирой вскоре поженимся.

По лицу мужчины начинает расплываться медленная улыбка. Наконец, у меня отлегло от сердца. Я боялась, что не понравлюсь отцу Сергея. Возможно, он представлял рядом с сыном женщину моложе или эдакую деловую леди. А тут я – худенькая, уже обкатанная жизнью, с довеском в виде довольно взрослой дочки.

Петр Кононович действительно был видным мужчиной. Я догадываюсь, чем он привлек Наиру в молодости. Волевой подбородок с ямочкой, говоривший о твердом характере владельца и железной воле, о склонности все решать по собственному усмотрению, не принимая в расчет мнение других; цепкий взгляд зеленых глаз, подмечавший все – от моей нервозности, проявившейся в постукивании пальцами по чехлу мобильного телефона, до постоянных взглядов на Сергея, уж не знаю, какими они были, но это явно пришлось по душе его отцу; правильные линии лица, строгие, даже аскетичные, словно эти черные брови не были предназначены для того, чтобы изгибаться в изумлении, уголки малоподвижного рта не приподнимались и не опускались, скрывая эмоции, а крылья точеного носа не умели трепетать от волнения.

Сейчас сын сообщил этому человеку о своем намерении жениться, а единственной видимой реакцией стала улыбка, немного растянувшая рот по строгой горизонтальной линии.

Я рад за тебя, сын. И за вас, Ира. Когда планируете мероприятие?

Мы просто распишемся и уедем куда-нибудь.

Опять плюешь на традиции.

Не считаю нужным устраивать торжество, когда на самом деле это касается только нас двоих.

Но ты решил лично приехать и сообщить мне о свадьбе. И на этом спасибо. Хорошо, что хоть с будущей женой познакомил заранее. Кстати, очень рад, Ира, вы красивая женщина.

Спасибо.

У нас есть еще кое-какие дела, - добавляет Сергей. По тому, как напрягаются его руки, я понимаю, что разговор сейчас зайдет о Наире.

Какие именно?

Я встречусь с матерью.

Петр Кононович хмурится. Все-таки это лицо может меняться, как у обычного человека под властью эмоций.

Она вышла на тебя, - медленно говорит он, не спрашивая, а констатируя факт. При этом рот его едва заметно кривится в презрительной гримасе.

Она случайно познакомилась с Ирой.

Вот уж, действительно, удивительное совпадение. Я ничего не говорил ей о тебе, как ты и просил.

Да. Совпадение действительно странное. Ты знаешь о ее состоянии?

О каком состоянии? - черные брови практически сходятся на переносице.

У нее рак. Скорее всего, она умирает.

Сколько людей видели этого стареющего мужчину таким, каким вижу сейчас я? Уверена, что на работе он был всегда в том образе, в котором предстал в момент встречи с сыном, когда знакомился со мной, слушал новости о предстоящей свадьбе. Наверное, даже в домашней обстановке его лицо больше напоминало маску. Но сейчас вся сдержанность, весь этот невероятный самоконтроль дал трещину. Всего на одну секунду я увидела, как изумление и тоска зажгли глаза ярким зеленым пламенем, в котором мелькнула и былая любовь, и страстное помешательство на одной единственной женщине, разбившей ему сердце. Морщины вокруг рта обозначились резче, нижняя губа дрогнула. Но потом он опять взял себя в руки, и лицо разгладилось.

Нет, она не говорила. Я думал, она уже уехала.

Нет. Она регулярно посещает онкологическую клинику. Ира говорит, что ей уже дважды делали химиотерапию. И скорее всего, безрезультатно.

И ты поедешь к ней?

Да.

Что ж, это твое право и ее счастье. Я не знаю, что тебе еще сказать.

Ты не хочешь поехать вместе с нами?

Нет, я останусь здесь.

Хорошо. Мы выезжаем сегодня и выходные, скорее всего, проведем там. Сюда вернемся, чтобы забрать Женю, и опять на Киев.

Кого забрать?

Женя – дочка Иры.

Петр Кононович с удивлением смотрит на сына, потом переводит взгляд на меня. Я читаю в нем похвалу себе. Неужели так сложно поверить, что Сергей способен увлечься женщиной с ребенком?

Мы побыли еще немного и, допив чай, распрощались. Сергей вывел машину на междугороднюю трассу и сильнее нажал на газ.

Она опять попала в больницу. Ира сказала мне, что ей было плохо дома. Теряла сознание несколько раз, оплатила VIP-палату и до сих пор находится там.

Слегка поворачиваю руль влево, объезжая яму. Нам осталось полчаса в дороге. Но эти полчаса для меня словно пытка. Хочется, чтобы они никогда не закончились и в то же время не могу больше терпеть неизвестность, не хочу.

Как же долго я нес в себе эту боль, затаенную, спрятанную так глубоко, чтобы никто и никогда не смог ее увидеть. В какой-то момент я даже свыкся с ней, начал воспринимать не так остро, она стала частью меня и не напоминала о себе противными спазмами, уколами сомнения.

Я начал забывать, что детство у меня было отстойное, что я засматривался на матерей своих одноклассников и думал, каково это, когда тебя целуют, обнимаю, шепчут ласковые слова, если поругал отец или учитель. Но меня не утешали, только наказывали. Не было противовеса, некому было дать почувствовать, что ты не полное дерьмо, а просто маленький, не в меру расшалившийся мальчик.

Сначала была гордость и смертельная обида, потом годы сомнений и желание, чтобы она приехала еще хотя бы раз, потом смирение, что я не нужен ей.

Но я взрослел, и в один прекрасный день, как мне казалось, отпустил ее и пошел широким шагами в новую жизнь. У меня появились интересы, увлечения, я вступил в ту пору, когда мать уже не нужна.

И вот сейчас Ира вынудила меня увидеться с ней.

Зачем? К чему это все? Я давно забыл о ней, мне не нужны эти сопливые мелодрамы в стиле «я так виновата». Не могу понять, почему согласился. Но раз Ира так хочет… Смотрю на ее тонкий профиль. Она немного бледна, нос и скулы острее. Это следствие недавних переживаний.

Глупая любимая девочка. Ей незачем рожать мне ребенка, чтобы доказать, что она на самом деле чувствует ко мне. Я и так знаю. Мне ли не разглядеть чистую, светлую любовь среди грязи и показушной мишуры? Самое дорогое, что есть у меня в жизни. Она заставила меня ощущать себя полным, как собранный до единой детали конструктор. Не осталось разрозненных частей, все сложилось в одно целое. Она определила для меня правильное место, и это место – рядом с ней. Ира и моя семья, и моя половинка, и друг, и любовница. От одного ее присутствия мне уже теплее. Так неужели я не смогу взглянуть в глаза женщине, которая до сих пор мнит себя моей матерью, ради своей любимой? Плевое дело!

Город встречает нас легкой дымкой. Старые трамвай скользят по рельсам, огромные рекламные щиты не дают рассмотреть череду тополей вдоль широкой дороги. Движение становится более интенсивным по мере того, как мы приближаемся к центру. Ира сжимает мою руку и продолжает думать о чем-то своем.

В конце концов, мы сворачиваем к больничному комплексу. Она показывает мне, как проехать к окноотделению. Мы достигли пункта назначения.

Внутри ничего не дрогнуло. Все давно окостенело, а как известно, зажившие раны не причиняют боли.

Ира подходит в регистратуре и приветливо здоровается с медсестрой. Ее здесь знают и любят, это видно сразу. На душе теплеет. Какая же она у меня умница. У меня! Я внутренне улыбаюсь.

По чистым, почти стерильным коридорам мы идем недолго. Двери в палату открываются, и я вижу ее.

Эффектная, надменная в своей красоте женщина из моих воспоминаний превратилась в старуху, выглядевшую миниатюрной на огромной кровати с регулируемой спинкой. Она спит. Я имею возможность рассмотреть ее и не быть застигнутым за этим занятием.

Она сильно похудела. Ее руки над белым покрывалом напоминают птичьи лапки – тонкие, хрупкие, костлявые. На лице нет косметики, даже естественное ее украшения- роскошные черные волосы, доставшиеся мне по наследству – не обрамляют маленькую голову, повязанную косынкой. Кожа пожелтела, приобрела какой-то восковой оттенок. И на мгновение мне показалось, что она уже мертва. Внутри все неприятно сжалось и задергалось. Отчего бы это?

Она всегда была мне чужой. Не хотела остаться со мной в детстве, не особо интересовалась моими достижениями в юности. Но иметь взрослого и успешного сына довольно выгодно.

Стоп. К чему все эти обиды? Если она мне безразлична, то мне должно быть все равно. Но до сих под подергивается что-то в глубине груди, неприятно тянет и не отпускает. Корни этого ощущения уходят за грани моего понимания.

У нее острые скулы, под которыми образовались две темные впадины. Губы утратили былую пухлость и привлекательность. Она стала жалкой, но жалеть ее я нисколько не хочу.

В палате просторно, не пахнет ни медикаментами, ни больной плотью – запах, который я терпеть не могу. Еще в школе я дружил с парнем. Его мама болела какой-то страшной формой рака. В 43 года она уже слегла. И когда мы приходили к нему домой, я постоянно чувствовал запах стареющей, увядающей кожи, разъедаемых опухолью мышц, смрадное дыхание поврежденных клеток, выпускающих отравленные газы. Меня мутило каждый раз, когда мы проходили мимо ее комнаты, двери в которую всегда были широко открыты.

Ира держит меня за руку. Я ощущаю ее теплую маленькую ладошку в своей руке. Физический контакт дает мне уверенность в том, что я не дрогну, когда мать заговорит со мной.

Словно почувствовав мои мысли, ее веки затрепетали и приоткрылись. Наира проснулась.

Сначала я решил, что она не узнала меня. Она не села на постели, не подалась вперед, чтобы рассмотреть меня, никак не показала, что поняла, кто перед ней. Но она изучала взглядом меня, а не Иру. Смотрит, не моргая, не отрываясь. Под этим взглядом мне становится неуютно.

Ира подходит к ней и здоровается легко и непринужденно.

Добрый день, Наира. Как вы себя чувствуете?

Неплохо, как и должна себя чувствовать женщина в моем возрасте, - она, наконец, переводит взгляд на Иру, и я испытываю облегчение.

Сегодня со мной согласился приехать Сергей.

Ваша заслуга?

Его решение, - мягко отвечает Ира.

Ее заслуга, - уточняю я.

Наира опять смотрит на меня. Я не привык к ней, не умею читать по лицу, глазам или мимике. Мне кажется, что мое появление ее не тронуло, вообще не вызвало никаких эмоций. Разве что интерес.

Может быть, не так уж ей и важно получить мое прощение? Тогда зачем она хотела встретиться со мной?

Я рада тебя видеть. Спасибо, что пришел.

Пожалуйста.

Если тебе будет проще оправдать свой визит, думай, что это последняя дань умирающему человеку, - ее голос на удивление спокоен.

Я не ищу оправданий. Мне они не нужны.

Думаешь, мне нужны? Ты сильно ошибаешься. Я тоже больше не ищу оправданий своим поступкам. Я поняла, чего они мне стоили, а знание – самое страшное наказание.

Тогда к чему эта встреча?

Хотела проститься. Даже такие, как я, имеют право сказать последнее «прощай».

Не «прости»?

Я бы могла попытаться, но мне кажется, что тебя только разозлят мои попытки извиниться за то, что сложно не только простить, но и понять.

Я молчу. Наверное, она права. Но как же меня бесит ее самоуверенность, ее спокойствие. Может, мне было бы легче, если бы она рыдала, умоляла на коленях забыть прошлое?

Ты стал хорошим человеком, Сергей. Без моей помощи. Это заслуга не только твоего отца, но и твоя тоже. Может, даже лучше, что я не была рядом, пока ты рос, пока становился из мальчика парнем, из парня превращался в мужчину. Что могла дать тебе глупая и взбалмошная мать? Ничего, кроме расстройств.

Наверное, ты права. – Так ли это?

Я не смогла сразу понять, что к чему. И моя мать тоже не научила бы меня, как поступить в моей ситуации. Хорошо, что твой отец не разрешил мне забрать тебя с собой. Две взбалмошные глупые курицы хуже, чем одна.

Да, я рад, что остался с ним.

Он любил тебя, как умел. Может, и был слишком строг – а я переживала по этому поводу – зато любил тебя с самой первой минуты и мог показать это, чего не скажешь обо мне. Слишком поздно во мне проснулся инстинкт, который подсказал, как быть матерью.

И когда же он в тебе проснулся?

Когда ты отвернулся от меня.

Я знал, о каком моменте она говорит. Я тогда был рад, что мы с ней непохожи. Я сказал ей об этом. Но как же я потом плакал, когда убежал в свою комнату. Мне было стыдно, потому что я считал себя уже достаточно взрослым, чтобы не тосковать по маме, которой я не нужен. И презирал себя за те горячие, жгучие слезы.

Что ж, некоторые люди сначала должны потерять, прежде чем осознают ценность того, что у них было.

Ты прав, Сережа. Я все поняла. И теряла я гораздо чаще, чем ты думаешь. Моя материнская любовь была испытана до самого предела, я заплатила за ошибки, совершенные с тобой, болью о другом сыне.

Ты опять родила? – я повержен в шок. У меня аж дыхание перехватило от этой новости.

Нет. Я усыновила ребенка. Маленького больного мальчика. В его лице я любила вас обоих. Когда укладывала его спать, представляла, что и тебя укладываю тоже. Когда пела ему колыбельные во время болезни и приступов, представляла, что и ты слышишь мелодию и негромкие слова. Я плохо пою.

И где он сейчас? – я начинаю что-то вспоминать. Ира говорила.

Умер.

У меня что-то давит в районе солнечного сплетения. Наверное, сожаление.

Давно?

Я приехала к тебе в последний раз через месяц после его похорон.

Зачем?

Чтобы убедиться, что с тобой все хорошо. Чтобы знать … чтобы видеть…

Я не могу слушать, как ее голос прерывается, меняется и слабеет, как она пытается овладеть собой и продолжить рассказ, но не может. В ее глазах, наконец, появляются всполохи настоящих чувств, но я не могу или не хочу знать, что именно она ощущает. Потому что боюсь, что увижу в ней живого человека, а не бездушную куклу, как думал все эти годы.

Она вновь берет себя в руки, но продолжает хранить молчание.

Если тебе не нужно мое прощение, то что же тебе нужно?

Знать, что у тебя все хорошо.

У меня все хорошо. Мы с Ирой скоро поженимся.

Я очень рада, - она удивленно смотрит на зардевшуюся Иру и мягко ей улыбается, - я действительно рада, что рядом с тобой окажется такой душевный, искренний человек.

Я киваю. Она какое-то время рассматривает меня. Я буквально чувствую, как ее взгляд скользит по моему лицу, касается плеч, запутывается в волосах. Потом она вздыхает и продолжает говорить, глядя прямо в глаза.

Того, что было, не изменишь. Я с самого начала все делала не так. Причины уже не важны. Остались лишь последствия моих поступков. Я их прекрасно осознаю, Сережа, их я положу в свой гроб. Буду лишь надеяться, что тебе не доведется повторить мои ошибки. Молюсь об этом каждый день. Все родители мечтают об этом.

У меня больше нет сил находится здесь. Смотреть на эту незнакомую женщину, которая почему-то задевает за живое.

Меня бесит ее самообладание и выдержка. Такое впечатление, что она ни в чем не виновата передо мной. И то, что она усыновила кого-то, пытаясь сделаться хорошей матерью, еще не исправляет того, как она поступила со мной.

Во мне будто говорит ребенок, ревнивый и обиженный. Возможно, она бы и попыталась извиниться, если бы верила, что я хотя бы приму ее извинения. Но она знает меня – я не такой мягкотелый, старые обиды живут во мне, спрятанные так глубоко, что их не смог рассмотреть даже я сам. А вот она смогла. И от этого еще тоскливее и горше.

Как твоя болезнь? – я меняю тему.

Ничего такого, чего я бы не ждала.

Что говорят врачи?

Что мне осталось недолго.

Сколько?

Какая разница? Не вижу смысла называть конечную дату. Не люблю, когда люди постоянно смотрят на часы. Особенно – когда ждут чего-то неприятного.

Ладно. Тебе что-то нужно? – это было проявление никому не нужной вежливости. Если ей что и нужно от меня, я не в силах это дать. Она невесело усмехается, словно прочитав мои мысли.

Нет. Все в порядке. Спасибо, что навестил меня. Ирочка, надеюсь, вы будете счастливы.

Спасибо, Наира. Я вам еще позвоню.

Буду рада слышать, - она нежно жмет руку Иры и смотрит на меня неожиданно жадно, впитывая в себя каждую деталь.

Ее взгляд открыт и беззащитен, теперь я вижу ее эмоции. Она напоминает человека, голодавшего несколько дней подряд, которому показали хлеб.

Отворачиваюсь и выхожу из клиники, чтобы вдохнуть душного августовского воздуха, который кажется мне поразительно свежим и прохладным.

Глава 35

Регистрация брака была назначена на девятое сентября. Хотела бы я сказать, что в этот день состоится наша свадьба, но это было бы неправдой. Скромная роспись в здании ЗАГСа в присутствии свидетелей – людей абсолютно нам не близких – не претендовала на звание церемонии и не подходила под определение торжества. Хотя я этому безумно радовалась. Не будет ни пытливых взглядом родственников, которые станут обсуждать за моей спиной предыдущий неудачный союз, я не почувствую себя неловко, когда буду принимать поздравления от Влада, не стану гадать, как поведет себя моя мать.

Мы распишемся, поужинаем с Женей в ресторане и улетим в тот же день.

Все будет именно так, как мне хочется. Идеально!

И постепенно, отойдя от переживаний и волнений, я начала заниматься тем, чем занимается любая невеста – выбором свадебного платья.

Я сразу же отмела пышные юбки, шлейфы и фату. Традиционный наряд у меня уже был. Да и в моем возрасте смешно было бы одеть что-то подобное снова. Я думала, что второй брак вообще не обязывает меня облачаться в длинное белое платье. Но для Сергея это будет знаменательное событие. Он еще никогда не держал за руку свою невесту, не стоял перед работницей ЗАГСа, которая говорит пафосные речи с надрывом и желанием, чтобы слушателей проняло. Хотя в этот раз, наверняка, никакого надрыва и не будет. А жаль. Я очень долго смеялась над той тетечкой с невероятным начесом, которая пыталась показать важность момента на моем первом бракосочетани, произнося слова с какой-то абсолютно невероятной интонацией.

Я решила остановиться на чем-то светлом. Искала недолго. Молочного цвета платье-футляр с тонким золотистым ремешком на талии, без рукавов, длиной до колена, с красивым подвернутым воротником показалось мне одновременно скромным и эффектным. Если добавить к нему печатки, то получится что-то в стиле Одри Хепберн. Туфли у меня уже были – вот и что-то старое. А голубого и так достаточно – меня будет омывать светом невероятных глаз моего любимого.

Дни летели невероятно быстро, я не успевала их проживать.

Первое сентября, несмотря на все приготовления, было для меня полной неожиданностью. Никогда не думала, что я настолько сентиментальна.

В то утро я сделала Жене два хвостика, завязала огромные банты, прямо как в моем детстве, но вместо гольфов, которые купила накануне, пришлось одеть ей белые безразмерные колготы, потому что внезапно резко похолодало. Моя маленькая девочка с торжественным и серьезным лицом облачилась в школьную форму, будто это был королевский наряд, взяла свой рюкзачок, собранный с вечера, и смело глядя в будущее, села в машину.

По дороге мы заехали в цветочный, я выбрала красивый букет роз и трясущимися руками расплатилась с продавщицей.

Я узнала нашу учительницу сразу – очень высокая женщина выделялась среди толпы. Женя встала рядом с одноклассниками, сжимая в руке цветы, а мы с Сергеем пополнили ряды взволнованных родителей.

Линейка не была какой-то особенной, но я ревела так самозабвенно, что размазала тушь и помаду. Глядя на маленьких первоклашек, как цыплятки стоящих рядом с классным руководителем, на их крошечные личики и огромные ранцы, на букеты цветов, крепко зажатые в кулачках, я думала о том, что начался своеобразный отсчет. Взросление Жени теперь, как боем курантов, будет отсчитываться оконченными ею классами. Чем дальше, тем больше она станет отдаляться от образа милой малышки, которую я иногда до сих пор баюкаю на руках. Она начнет увлекаться чтением, ее внутренний мир будет расширяться, впуская новых друзей, новых людей, и она все меньше станет нуждаться во мне, в моих объятиях. Я перестану быть центром ее Вселенной.

Вот маленькую девочку со звонком, перевязанным красной лентой, пронес на плече выпускник этого года. Прозвенел первый звонок. Женя зашла в школу, не оборачиваясь, чтобы впервые присутствовать на уроке.

Я наплакалась на год вперед! Но на душе у меня было легко и светло.

Сергей обнял за плечи, посадил машину, скрывая добрую улыбку, и повез домой, чтобы я смогла привести себя в порядок перед работой.

Он обещал забрать Женю в двенадцать, когда у нее закончатся уроки, и отвезти домой. С ней побудет няня.

Жаль, что у нас здесь нет бабушек. Оставлять дочку с чужой женщиной не хотелось, но выбора не было. Сергей как-то сказал мне, что если хочу, могу бросить работу и заниматься домом и Женей. Я бы так и поступила, если бы забеременела. Но проколов все уколы, стабильно поглощая таблетки, прописанные врачом, я опять тянулась к шкафчику в ванной, где лежали мои гигиенические средства. А бесцельно сидеть дома я не хотела.

Накануне росписи приехал Влад. Инна осталась с Максимом, который тоже пошел в этом году в школу. Он отказался останавливаться у нас. Снял номер в гостинице. Но я настояла, чтобы он переехал в нашу квартиру, когда мы уедем. Женю нужно было собирать в школу, кормить нормальной едой, она готовила уроки за своим небольшим столом у окна в детской. Поэтому целесообразно было оставить ее дома. Влада я планировала устроить на диване в зале.

Мы уезжали на двенадцать дней. Я забила морозилку готовыми блюдами: лазанья, несколько видов запеканок, пельмени и вареники. Вечером перед свадьбой с бигуди на голове варила борщ, колдовала над пловом и двумя салатами. Мне казалось, что я обрекаю дочку и бывшего мужа на голодную смерть. В конце концов, мою кулинарную истерику прекратил Влад. Он позвонил, чтобы узнать, как мы собираемся поступить после росписи и когда забирать Женю. Я ответила, что билеты на самолет у нас на пять вечера, роспись на двенадцать.

Не против, если я тоже буду присутствовать?

А ты хочешь?

Почему бы и нет. Я рад за тебя.

Конечно, я буду рада видеть тебя, и Женя тоже.

А Вронский?

Разве у вас есть какие-то разногласия?

Нет.

Вот и не беспокойся. Ты отец нашей девочки, не чужой нам человек.

Странно все это, - хмыкает в трубку Влад.

Ничего странного. Просто у нас не сложилось. Думаю, если ты будешь жениться во второй раз, то захочешь, чтобы я привезла Женю.

Наверное, ты права. Кстати, ты что, кастрюлями гремишь?

Да. Готовлю вам с Женей еду.

Да брось ты это дело! Иди спать. Мы что, не сможем в кафе или ресторане поесть? Здесь есть отличные места, да и домашней кухни полно. Даже в двенадцать ночи на дом можно заказать. Ира, иди спать.

Хорошо. Я на холодильнике вывешу весь список, что там есть. Я вам борщ приготовила, плов, оливье Женя попросила и овощной торт. В морозилке уже готовые блюда в контейнерах, все подписано. Нужно будет просто разогреть.

Ира, иди ложись! Я тебе уже сказал, мы с Женей с голоду не умрем. А так как я буду бить баклуши, то даже рискую растолстеть.

Я видела, что ты взял свой ноутбук. Поставь будильник, иначе заработаешься и забудешь Женю забрать из школы.

Один - один. Подловила, - он смеется.

До завтра.

Пока.

Сергей не стал уезжать куда-то на ночь, просто «уснул» в зале перед телевизором, а утром, когда я проснулась, его и костюма уже не было. Зато на подушке красовалась записка «Буду ждать тебя ровно в 11.45. Только попробуй не прийти!» И нарисована злобная рожица.

Я улыбаюсь. Будто можно быть такой дурой и упустить невероятного красавца.

Мне кажется, что если я сейчас открою окно, то птицы и звери запрыгнут ко мне в комнату, и как в диснеевском мультфильме, помогут одеться. Душа поет!

Мягкие солнечные лучи просачиваются сквозь тонкие занавески и падают на мое платье, отутюженное и висящее на вешалке.

Женя, сонная и заспанная, входит в мою спальню, потирая глаза.

А где Сергей?

Уехал. Наверное, в парикмахерскую или на маникюр, - шучу я.

Маникюр? – глаза Жени тут же широко распахиваются.

Вполне возможно.

Я не видела, чтобы раньше он красил ногти.

Я тоже. Но чего не сделаешь, чтобы хорошо выглядеть?

Сергей неоднократно делал себе маникюр, чем очень удивил меня. Он первый из моих знакомых мужчин не стеснялся ухаживать за своими руками.

Но я знаю, что он вчера успел подстричься, поэтому, скорее всего, сейчас сидит в своем офисе, проверяя дела перед поездкой.

Я сделала себе и Жене чаю, достала купленный в кондитерской чизкейк, и мы по-королевски позавтракали.

Я накрутила дочке локоны, помогла одеться в нарядное платье вишневого цвета и стала собираться сама. Подобрала волосы в простую прическу, покрутилась перед зеркалом при полном параде, побрызгала шею и запястья духами и, натянув белые перчатки, вышла из спальни. Женя уже ждала меня в прихожей с золотистым клатчем в руке.

Мама, какая же ты красивая!

А ты какая красивая! Настоящая принцесса!

Она хихикает, искоса поглядывая на себя в зеркало. Взявшись за руки, мы выходим.

Возле подъезда нас ждет арендованный автомобиль. Сергей подъедет на своей машине, и потом мы все вместе вернемся домой, где в холодильнике охлаждается шампанское.

Его фигуру в темном костюме возле входа в Дворец бракосочетаний я замечаю сразу же.

Никогда не устану любоваться им. Даже когда ему стукнет семьдесят, его волосы побелеют и, возможно, он будет ходить, опираясь на палочку. Образ Вронского заложен где-то в моих генах. И как только я увидела его еще тогда, на корпоративной вечеринке, сразу узнала сердцем. И теперь не намерена отпускать.

Он улыбается и подает руку, помогая выйти из машины. Его тепло вливается в меня потоком силы. Я смогу все, когда он рядом.

Наши свидетели – его сотрудники. Я никого в столице не знаю, друзей у меня нет. Вот и пришлось позвать их. Хотя… Влад подходит к нам с огромным букетом роз. Он оказался единственным близким человеком, который станет свидетелем самого счастливого события в моей жизни. Какая насмешка судьбы!

Мы расписываемся быстро и без лишнего пафоса. Не нужны слезоточивые речи о том, кто мы друг другу, какой это знаменательный день и что ждет нас впереди. Пустые слова, которые, как заученный стих, повторяет каждой паре брачующихся незнакомая женщина. Все, что мне нужно, что для меня важно, я вижу в его глазах. Знаю, что он не бросит из-за того, что я не смогу родить ему ребенка, что будет любить, если располнею, простит, если сделаю глупость, поддержит, если окажусь слабой. А я … Я давно целиком и полностью принадлежу ему. Надеюсь, он видит это в моем взгляде, в моих жестах и улыбке.

Нас поздравляет работница ЗАГСа. А выйдя на улицу, Сергей поднимает меня за талию, и я смеюсь, пока он кружит и кружит меня, заставляя мир вращаться сказочной каруселью.

В баре ближайшего ресторана мы все, кроме Жени, выпиваем по бокалу шампанского и прощаемся со свидетелями.

Вчетвером возвращаемся домой. Чемоданы я уже собрала, поэтому устраиваемся на кухне, открываем новую бутылку и налетаем на закуски, чтобы не опьянеть. Через час нам с Сергеем нужно ехать в аэропорт. Холодный бокал приятно успокаивает возбуждение, шампанское щекочет небо.

Куда вы летите?- интересуется Влад.

В Лондон. Там пять дней. Потом в Дублин на четыре дня и напоследок в Эдинбург.

Здорово.

Я когда узнала, чуть с ума не сошла от счастья!

А почему не на побережье? Лазурный берег, например?

Успеем еще, - откуда-то из глубины квартиры отзывается Сергей.

Мы уже отдыхали на море совсем недавно, - объясняю я. – Теперь хочется каких-то культурных ценностей.

Что мне делать, если Женя вдруг заболеет?

На холодильнике под магнитом-клубникой висит список экстренных номеров. Там и номер нашей учительницы, и детская поликлиника, и частный врач, который проконсультирует в любое время суток и приедет, как только сможет. Но, надеюсь, до этого не дойдет. Ребята, продержитесь уж как-нибудь эти двенадцать дней.

Все будет хорошо, это я так, на всякий случай. - Влад берет меня за руку и несильно сжимает. – Я рад за тебя.

А я рада тому, что ты рад. Не хотела причинять тебе боль.

Каждый человек заслуживает счастья. Просто не каждый в состоянии понять, где оно, какое настоящее, а какое только кажется счастьем.

Я надеюсь, ты тоже счастлив сейчас?

Да.

Я рада.

Я рад, что ты рада.

Мы улыбаемся друг другу, как хорошие друзья, чьи отношения уже проверены временем.

Ну, идите уже, а то опоздаете.

Я забегаю в спальню, чтобы переодеться. Сергей подходит сзади, обнимает за талию и шепчет в шею:

Не надо. Останься в этом платье. Оно так тебе идет.

Хорошо, - отвечаю я, откидывая голову назад и касаясь его лба затылком.

Моя жена, - он целует меня в ухо. Я смеюсь от щекотки, но мурашки уже бегут вниз по коже, к груди и животу.

Если мой муж слишком увлечется, то не видать нам медового месяца в туманном Альбионе. И я уже вызвала такси.

Тогда пойдемте, Ирина Вронская. Нас ждет новая, замечательная жизнь.

Сказать, что мой медовый месяц оправдал все мои ожидания – ничего не сказать. Я не хотела возвращаться в отель, не хотела ложиться спать, потому что мне не терпелось осмотреть как можно больше красивых мест. Я молчу о традиционных маршрутах для туристов: Биг-Бен, Вестминстерское аббатство, Букингемский дворец, Пикадилли, Трафальгарская площадь. Я снялась рядом с полуисчезнувшей в стене тележкой на знаменитой платформе 9 и ¾ вокзала Кингс-Кросс, нашла Портобелло Роуд, где снимали фильм «Ноттинг Хилл», изводила Сергея долгими прогулками по Гайд-парку, представляя, что несколько веков назад по этим дорожкам ездили кареты и открытые коляски, а великосветские дамы и джентльмены приветствовали друг друга кивком головы.

Я уже молчу о всех тех ресторанах и бутиках, которые мы посетили. И ночью, когда Сергей целовал меня, пытаясь настроить на романтическую волну, я взахлеб делилась с ним своими впечатлениями. С трудом он вынуждал меня остановиться, когда опрокидывал навзничь и начинал делать вещи, от которых мое дыхание сбивалось.

В Дублине я прошлась по Темп-Бар, побывала почти во всех злачных заведениях на этой улице, включая и одноименный паб, попробовала настоящий Гиннесс и дважды опьянела так, что рискнула вместе со всеми петь песню U2, которые, кстати, являлись владельцами отеля неподалеку, а также попыталась повторить те невероятно быстрые и четкие движения ног танцоров, при которых их тела остаются почти неподвижными. Слава Богу, у Сергея хватило сил дотащить меня домой и вытерпеть мое похмелье на следующий день. Сгорая от стыда, я чуть позже просила у него прощения за свое поведение, и он милостиво мне его дал … прямо в постели.

В Эдинбурге я уже выдохлась и не была расположена к активному ночному отдыху. Мы бродили по улицам, заходили в музеи или выставочные залы, если те попадались нам на пути, подолгу сидели вечерами в ресторане. Возвращаясь к себе, мы держались за руки, а иногда вели себя, как пара зеленых подростков – он прижимал меня к стене дома в каком-нибудь проулке и целовал так, что подкашивались ноги.

Когда пришло время уезжать, я расстроилась. Но он заверил меня, что покажет еще много прекрасных мест. У нас есть годы, десятилетия, чтобы увидеть мир вместе.

Мы вернулись, Влад уехал, и жизнь пошла своим чередом. Женя почти освоилась в школе, рассказывала о своих друзьях, о недругах, о том, что ей интересно учить, а к чему она равнодушна. Я договорилась на работе, что буду использовать свой перерыв, чтобы отлучаться и забирать дочку из школы. Несколько часов с ней сидела няня, которая помогала разбираться с домашними заданиями. И к тому моменту, как мы с Сергеем возвращались домой, Женя уже хвасталась своими успехами.

Наира уехала из больницы. Сказала, что ей стало легче, а видеть каждый день умирающих она не желала – ей хватало и собственного отражения в зеркале. Она держалась так, как, наверное, не смог бы и мужчина. Фыркала, если я предлагала помощь, смеялась, когда я переживала о том, как она переносит лечение. Мы обе знали, что я говорила не о медикаментах и их последствиях, а о болях, которые, наверняка уже начались, потому что она как-то оговорилась о визите медсестры. Скорее всего, ей кололи морфий. Хотя мое предположение она назвала чушью.

О Сергее она больше не спрашивала. Слушала, когда я рассказывала о нем сама, но не заговаривала первой.

Мой муж – как же я люблю его так называть – стал моей пристанью, крепостью, Эдемом, самым сладким грехом, моей душой. Мы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Эта гармония меня иногда пугала. Но я бы не сказала, что счастье было абсолютно безоблачным.

Женя… Она с Сергеем держалась немного отстраненно. И он не знал, что сделать, чтобы сократить дистанцию. Они могли вместе сидеть перед телевизором, но никогда не разговаривали при этом. Посредником всегда выступала я. Она не целовала его, когда уходила или приходила. Не обращалась за помощью даже в мелочах. И там, где девочке требовалось объяснение мужчины, отца, она старалась получить комментарии от меня. Например, как действует фокус с шариком, который потереть о волосы. Я толком так и не смогла объяснить ей что-то об электричестве, о трении. А вот Сергей смог бы. И когда я предложила обратиться к нему, она лишь отрицательно помотала головой, и, замкнувшись в себе, ушла в комнату.

Сергей не знал, как показать свое хорошее отношение к ней, и поэтому в ее глазах выглядел более суровым и холодным, чем в действительности.

Однажды, когда мы все вместе гуляли на детской площадке, я разговорилась с какой-то молодой мамочкой о внешкольных кружках, танцах и английском. Она как раз рассказывала о репетиторе, когда Женя вскрикнула на верхней площадке горки. Кто-то толкнул ее, она не удержала равновесие и упала бы, если б не Сергей. Он преодолел несколько метром в одно мгновение и подхватил ее на руки. Она даже испугаться не успела.

Какой у тебя быстрый папа, - восхищенно поглядывая на Сергея, сказала молодая мамаша.

Он мне не папа, - ответила Женя. Не со зла, а просто констатируя факт.

У меня внутри все обмерло, Сергей застыл, Женя, не понимая, как жестоко и грубо это прозвучало, вывернулась из его рук и спрыгнула на землю.

Мамочка неловко замялась и под предлогом перепачкавшегося сына отошла от нас.

Я знала, каково сейчас Сереже. Он будто получил пощечину за хорошее дело. Сама того не желая, своей детской непосредственностью и честностью Женя ранила его очень глубоко.

Она не хотела, - начинаю я.

Я понимаю, - ровно отвечает он, лицо непроницаемое.

Она просто не знала, как это будет выглядеть.

Я все понимаю, Ира.

На самом деле, она уже привыкла к тебе, возможно, даже полюбила, просто не может этого показать. Как и ты.

Тогда почему же тебе и той дамочке стало так неловко, если все хорошо?

Я хотела сказать, что мне было обидно за него, но вовремя спохватилась. Сергей не терпит жалости к себе.

На обратном пути Женя притихла, явно осознав, что что-то случилось. Но так и не смогла понять, что. Но глядя на то, как она неловко спотыкалась о кочки, как виновато поглядывала на Сергея и вопросительно на меня, я едва сдерживала слезы. Подходя к подъезду, я быстро вытерла глаза, желая сделать это незаметно, но от Сережи ничего не скроешь. Он взял меня под локоть, плотно сжав губы, и попросил Женю не заходить в темный подъезд первой.

Я хотела еще раз поговорить с ним ночью, все обсудить, но он закрыл мой рот своим. После жарких любовных баталий я отключилась. А на следующий день он уехал на пару суток в командировку.

Не знаю, зачем еду к ней. Понятия не имею, с чего вдруг взял, что она поможет мне в том вопросе, в котором сама когда-то оказалась полным профаном. Но я люблю Иру, ради нее пойду на все. Видеть, что она несчастна из-за меня, из-за того, что я никак не найду подход к Жене, невыносимо.

Я гоню машину слишком быстро. Но каждая секунда ожидания давит мне на психику.

Сама по себе встреча с Наирой тяжелое испытание. А разговор, да еще и на такую тему, дастся мне нелегко. Я предвижу это.

У меня есть номер ее телефона. Ира дала на всякий случай. Я не предупредил, что приеду. Может, она уже дома? Или уехала, что, впрочем, маловероятно.

Когда останавливаюсь на заправке, чтобы купить минералки, набираю ее.

Алло? – голос властный и спокойный.

Это я.

Сережа?

Да.

Где ты? Что-то случилось? – появившееся волнение в ее голосе раздражает.

Я хочу заехать к тебе, -едва сдерживаюсь, чтобы не скривиться.

Когда?

Часа через три, наверное.

Ты знаешь мой адрес?

Ты не в больнице?

Нет.

Не знаю. Говори.

После того, как нажимаю на отбой, ввожу в записную книгу название улицы и номер дома.

Может быть, все это ошибка? Я поддался глупому импульсу? Просить совета по поводу детей у женщины, которая с треском провалилась в роли матери! Но мне не к кому больше обратится. А она каким-то образом смогла несколько лет ухаживать за смертельно больным ребенком, которого даже назвала своим сыном.

Меня мучает интерес. Полюбила ли она его сразу? Что в нем вызвало этот поток чувств? Чего не было во мне?

Почему-то возникает давно забытое желание закурить, сделать глубокую затяжку. Я же бросил, черт его дери!

Легко ли заставить себя любить чужое дитя? Чтоб не вздрагивать, когда к тебе неловко обращаются, чтоб обнимать, но не через силу, а по желанию сердца. Как научиться чувствовать трепет, такой же, какой вызывает у меня мама девочки?

В город я въехал уже под вечер. Без труда нашел пятиэтажную сталинку, ввел номер квартиры на домофоне и стал ждать.

Она открыла сразу же. В широких светлых брюках, ставших явно слишком большими, в красной шелковой блузе и белом платке с яркими красными цветами и бахромой.

Я редко видел женщин ее возраста, которые так же стильно одевались. Думаю, сегодня она постаралась специально для меня.

Проходи, - она жестом приглашает меня в зал. Евроремонт, кожаный диван, мебель из темного дерева.

У вас с отцом похожие вкусы.

Разве что в выборе интерьера, - фыркает она. – Как он?

Лучше, чем ты.

Это еще как посмотреть. В прошлый раз он показался мне дряхлой развалиной. Постарел, сильно сдал.

Крепкий старик.

Так что случилось? Зачем примчался, сломя голову?

Я не знаю, как начать. Смотрю ей за спину на огромные напольные часы, на мерно раскачивающийся маятник и не могу подобрать слова.

Что-то с Ирой?

Нет. У нас все прекрасно.

С тобой? – ее голос потрескивает, будто льдинки в морозном воздухе.

Нет. Но в каком-то смысле мне нужен твой совет, хотя ума не приложу, с чего я взял, что ты скажешь что-то дельное.

Я слушаю, - она откидывается в глубоком кресле и не сводит с меня взгляд, пропуская обидные слова мимо ушей.

Это касается дочки Иры. Жени. Она живет с нами, пошла этой осенью в школу. Но у нас с ней с самого начала не заладилось. Ира тогда еще не была в разводе с первым мужем, Женя наших встреч не хотела, из-за нее Ира к нему и вернулась. А сейчас вроде бы и все поменялось, но я не чувствую к ней …

Чего? Любви? Но она же ведь тебе не родная. Ты можешь заботиться о ней, проводить с ней время, но никогда не полюбишь, если не захочешь раскрыться.

Что это значит?

Значит, что она сейчас видит в тебе просто второго мужа своей мамы. По сути, чужого человека. А этого недостаточно.

Но ведь ты же как-то смогла себя заставить полюбить чужого ребенка. И при этом не любила родного.

Жестоко. Я заслужила. Но сейчас я не в том состоянии, чтобы вновь и вновь отражать твои нападки. Я полюбила тебя и долго не могла найти выход этой любви. А Бастиан помог мне в этом. Это не меня ему послала судьба, как говорили социальные работники, а наоборот, он стал для меня подарком. Любить легко, Сережа, но больно. Потому что все, что происходит по-настоящему, затрагивает так глубоко, что ничем не защититься. Это та цена, которую платишь за искренность. Он нуждался во мне. Я увидела это сразу. Хотел, чтобы рядом была мама, любящая, нежная, которая никогда не уйдет, которая больше не бросит. А я хотела отдать кому-то всю нерастраченную любовь. Мне было тяжело держать это в себе, накапливать и ощущать, что еще немного и взорвусь. Будто кормящая женщина без ребенка.

Получается, у тебя все было очень просто.

Нет, не просто. Я боялась ужасно! Как же я боялась! И его приступов удушья, когда он синел от нехватки кислорода, а я ничего не могла сделать, и ответственности. Боялась, что не выдержу испытания, что сила этой любви меня раздавит. Я знала, чем все закончится. Ему было плохо очень часто. В такие моменты он смотрел на меня, как смотрят на Бога: с надеждой, что я прогоню страх, что исцелю боль, что не покину. Я хотя бы осталась с ним до конца. Но его смерть выжгла в моей груди дыру размером с карьер в Якутии. Слышал про кимберлитовую трубку «Мир»? Алмазы достали, остался только огромный черный провал в земле. С его смертью, с твоим отказом от меня я лишилась любви, лишилась надежды, всего, что мне по-настоящему дорого, что имеет ценность в этой жизни.

Не начинай. Я не хочу слушать об этом. Что было, то было. Ты поступила так, как поступила, и теперь не удивляйся последствиям.

Тебе было плохо?

Отец нормально воспитывал меня.

Но мой уход все же повлиял на тебя, - она скорее утверждает, чем спрашивает.

Я долго не мог верить женщинам. И воспринимал их, как воспринимал тебя. До Иры никаких серьезных отношений. Но с ней все стало другим.

Я благодарна ей за то, что смогла исправить это.

Поэтому мне так важно знать, как вести себя с Женей. Ира сильно переживает.

Наира качает головой и долго смотрит на меня. Я вижу теплоту и восхищение в ее взгляде, я угадываю гордость. И почему-то от этой мысли меня не тошнит.

Как жаль, что мне не хватило ума и смелости быть с тобой рядом всю жизнь. Видеть, как из прекрасного ребенка ты становишься выдающимся мужчиной!

Ее слова полны горечи. И у меня сжимает горло, потому что я так хочу ей верить. Я хочу знать, что не безразличен ей, что дорог, что любим собственной матерью, несмотря ни на что.

Почувствуй, когда Женя будет нуждаться в тебе или в чьей-то помощи. Дай ей все, что сможешь, но при этом позволь заглянуть внутрь, позволь увидеть то, что вижу сейчас я, что разглядела в тебе Ира.

Что же? – голос совсем охрип.

Добрую душу и умение беззаветно любить и прощать.

Я не знаю, что сказать. Мне одновременно тяжело и легко. Почему-то хочется прижать хрупкое тело к себе, но я не решаюсь. Она говорит об умении прощать, но я так и не простил ее. Возможно, она увидела во мне больше великодушия, чем есть на самом деле.

Встаю. Она поднимается тоже. Провожает меня до двери. Я вижу, что глаза ее блестят от непролитых слез.

Я желаю тебе счастья, сын. Я буду молить о нем у всех богов, кто только сможет меня услышать. И даже после смерти я буду присматривать за тобой и твоей семьей. Потому что дороже тебя у меня никого нет и не было, Сережа. Я люблю тебя.

Незнакомая, но родная. Далекая, но все же часть меня. Неуверенная женщина, дрожащая в дверях, кажется мне искренней. Она ни о чем не просит, ничего не требует. Она дала мне совет, как нормальная мать, к которой сын пришел за помощью. Мне тоже хочется дать ей что-то.

Спасибо, - говорю, глядя в ее лицо. И уже открыв двери, вновь поворачиваюсь. – Спасибо, мама.

До первых осенних каникул Жени осталось чуть больше двух недель. В наших с ней отношениях если и наметился прогресс, то совсем небольшой. Мы не ссорились, но я видел, что наедине со мной она держится немного настороженно и тщательно подбирает слова. Наверное, тот случай на детской площадке надолго запал ей в память. Я не хочу, чтобы она боялась меня, стараюсь присоединяться к ним с Ирой на всех прогулках и мероприятиях, но между нами по-прежнему что-то висит. Невидимое, необъяснимое, а потому кажущееся непреодолимым.

После разговора с матерью я еще несколько раз звонил ей. Я до сих пор чувствую неуверенность, неловкость, когда набираю ее номер. Но она всегда отвечала таким бодрым, слегка надменным голосом, что все мои сомнения быстро проходили. Мы словно пришли к какому-то выводу, но не озвучили его вслух.

Телефон на рабочем столе завибрировал. Фотография Иры высветилась на дисплее.

Привет, малыш.

Привет. Сереж, я не успеваю забрать Женю. Няне звонить уже поздно. Как у тебя? Получиться? Или позвонить учительнице и оставить ее в продленке?

Я заберу.

Спасибо, любимый.

Да не за что. Все, выезжаю.

Нелюбовь Жени к продленке была общеизвестным фактом. После того, как она однажды была вынуждена остаться в школе после занятий, ее забрали заплаканную. Она тихо и жалобно просила больше ее не оставлять, а когда Ира попыталась выяснить причину, сказала, что ей просто не понравилось.

Я старался успеть вовремя. Но застрял в пробке из-за аварии. Когда подъехал к школе, детей уже практически не было, начался новый урок. Женя стояла в холле, отвернувшись к окну. Рюкзак рядом у ее ног, пакет со сменной обувью почему-то валяется выпотрошенным, ботинки разбросаны.

Неприятное предчувствие ударяет в грудь. Шагаю к ней и вдруг замечаю, что ее плечики подрагивают.

Не знаю, как назвать тот порыв эмоций, который внезапно пронзает меня насквозь, заставляет сердце сначала замереть, а потом стремительно пуститься вскачь. Я подхожу и опускаюсь на корточки. Женя никак не реагирует мое появление, поэтому я сам, взяв ее за плечи, разворачиваю к себе.

Маленькое личико искривлено в мучительной гримасе, по щекам бегут молчаливые слезы.

Что случилось, Женя? Это из-за того, что я опоздал? Прости меня, малышка, но я застрял в пробке. Там была авария.

Но она отрицательно мотает головой и начинает всхлипывать, демонстрируя дырку вместо переднего зуба, выпавшего два дня назад.

Тебя наказала учительница?

Опять отрицательные движения головой.

Поссорилась с кем-то из своих друзей?

Женя начинает рыдать в голос. Кажется, я попал в точку. И что же мне делать? Как ее утешить?

Пытаюсь обнять ее, но она будто неживая. Снова отстраняюсь и смотрю ей в глаза. Стараюсь говорить как можно спокойнее и мягче.

Расскажи мне, что случилось. Если тебя обидели мальчишки, то я разберусь с ними. Если они посмели тебя ударить или дернуть за косичку, они у меня получат!

Это были не мальчишки, - сквозь рыдания невнятно произносит Женя.

Девочки?

Она кивает головой. Ну и что же мне теперь делать? Я никогда не был силен в тонкостях женских разборок. Возможно, если ей причинили боль, ударили или толкнули, стоит поговорить с учительницей, а потом и с родителями обидчиц.

Тебя ударили?

Нет.

А что же тогда?

Женя еще неистовей, если такое вообще возможно, заливается слезами. Я непроизвольно сжимаю ее плечи в неловкой попытке утешить.

Они назвали меня уродиной, - воет Женя. – Сказали, что я некрасивая, как беззубая старуха, что лицо у меня мерзкое и туфли уродливые.

Озадаченно смотрю на ее туфли. Обувь как обувь. Бантики симпатичные, в горошек, миленькие.

По поводу зубов – ну выпал один, и еще много выпадет, потом вырастут. Это случается абсолютно со всеми.

Мне хочется рассмеяться от облегчения. Я-то думал, что ей причинили физическую боль, а тут…

Но Женя рыдает, уронив личико в свои крохотные ладошки, словно хочет спрятаться от жестокого мира.

На какой-то момент я в полной растерянности размышляю над тем, чтобы позвонить Ире. Но потом понимаю: вот он момент, когда беззащитная девочка нуждается в поддержке и утешении, в моей поддержке, раз уж именно я рядом.

Силюсь поставить себя на ее место. Каково это – быть несправедливо обиженным ребенком, терпеть насмешки и перешептывания за спиной?

Давно забытые чувства, когда дети спрашивали, куда делась моя мама, дразнили, что она бросила меня, начинают затоплять меня, лишая дыхания. В детстве все обиды воспринимаются остро, а те вопросы, которые волнуют и тебя самого, в устах других кажутся настоящей пыткой. И я сейчас переживаю вместе с маленькой девочкой свою почти забытую боль.

Притягиваю Женю к себе, обнимаю нежно, чтобы не вызвать неудобства. Начинаю гладить ее вздрагивающую узкую спинку.

Не плачь, малышка. Эти девчонки тебе просто завидуют. У них у самих небось, все зубы молочные. Да они же мелюзга!

Но я действительно некрасивая.

Ну с чего ты взяла? У тебя и туфли красивые, и бантики, и улыбка скоро опять станет прежней, даже лучше, когда новый зуб вырастет.

Они меня не любят. И сказали, что никто не любит.

Что за глупости. Мама тебя любит, папа, дедушка и бабушка.

Это мои родные. Они не могут не любить.

Ах, если б ты только знала!

Правильно. Но тебя любят и дети в твоем классе. Разве все тебе говорят гадости?

Нет.

Только несколько девочек?

Две.

Ну вот видишь. Они не стоят ни одной твоей слезинки.

Но мне и никто не говорит, что я нравлюсь, - что ж, логика присутствует.

Ты мне нравишься. Очень сильно. Ты такая добрая, любишь маму и даже разрешила ей быть со мной!

Потому что она тебя любит.

Ты мне нравишься не только поэтому.

А почему еще?

Ты очень умная. У тебя красивый смех и красивые глаза. Ты вообще очень красивая девочка, как и твоя мама. И мне весело смотреть с тобой телевизор.

Женя почти успокоилась, щеки еще мокрые, но глаза смотрят живо и слегка удивленно.

А что тебе еще нравится со мной делать?

Гулять на улице, ходить по магазинам.

Даже если я говорю вещи, которые тебе неприятно слышать?

Даже тогда.

Почему?

Сейчас она так похожа на Иру. Я чувствую, что держу в руках ее уменьшенную копию. Она такая же чувствительная, открытая, эмоциональная, смотрит так же доверчиво. И у меня от этого взгляда все внутри переворачивается.

Потому что я тебя люблю.

Сказав это, легко и непринужденно, не задумываясь, я понимаю, что это правда. Я и сам слегка ошарашен. Но именно в эту минуту я, наконец, отыскал ту ниточку, которая привела меня к нужному решению. Женя – частица Иры, моей любимой женщины, и в ней есть все то, за что я так полюбил ее мать. Вот и сейчас выражение ее лица точь-в-точь такое же, какое было у ее матери, когда, вытирая слезы, я сделал еу предложение. Будто произошло что-то невероятное, чего она недостойна, чему безгранично удивлена и рада.

Какой ребенок не может быть достоин любви?

Прижимаю ее к себе и чувствую, что ее волосы пахнут так же, как и у Иры.

Все дети заслуживают любви. Матери или постороннего человека – неважно. Они не смогут жить полноценной жизнью, если им не говорить эти простые слова.

Мне позвонил Вадим в тот момент, когда я уже собиралась домой.

Сердце екнуло. Если ни с того ни с сего звонит врач тяжело больной родственницы, хороших новостей не жди.

Привет.

Привет.

Не знаю, уместно ли это, но помня о твоей заинтересованности Наирой сообщаю, что она поступила к нам по скорой.

Когда?

Только что. Хозяйка съемной квартиры нашла ее без сознания.

Как она?

Плохо, - он не пытается скрыть правду. Меня бросаешь в дрожь.

Насколько?

Думаю, речь идет о часах.

Спасибо. Мы приедем.

Звоню Сергею и сообщаю новость. Он говорит, что сейчас же заедет за мной, дома соберем вещи и сегодня же выедим. От напряжения его голос звенит.

Женю решаем взять с собой. По ночной трассе ехать тяжело. Сергей едва держит допустимую скорость, хотя я вижу, как ему хочется выжать из машины все, на что она способна.

Женя усыпает на заднем сидении. Я укрываю ее пледом.

Сергей боится не успеть. Он весь напряжен. Свет фар встречных машин выхватывает из тьмы салона его лицо с крепко сжатыми челюстями. Он жалеет, что так и не поговорил с ней по душам. А теперь, возможно, слишком поздно.

Я предполагала, что такое может произойти. Но разве мы всегда все делаем вовремя? Особенно, когда затронуты наши чувства, старые обиды.

Не переживай.

Что сказал тот доктор?

Повторяю уже в который раз. Восемь часов – это так долго и так ничтожно мало. Мы действительно можем не успеть.

Хочешь, я опять позвоню ему?

Он молча кивает. Набираю номер, Вадим отвечает после второго гудка.

Извини, мне очень неудобно звонить так поздно, - начинаю я.

Ничего. Я на дежурстве. Ты по поводу Наиры?

Да.

Не приходила в себя.

Каков твой прогноз?

Я уже говорил тебе. Несколько часов. Возможно, не доживет до утра.

Нет, - шепчу я пораженно.

А что такое?

Мы уже в дороге.

Ты едешь к ней?

Да. С ее сыном.

Понятно. Ира, не сильно надейся. Вряд ли она придет в сознание.

Я все понимаю. Но все же держать ее за руку, провожая за грань, для Сергея было бы уже своеобразной данью, его прощением.

Пересказываю разговор. И мы оба замолкаем. Я незаметно для себя засыпаю. А когда просыпаюсь, вижу знакомые очертания города.

Пять утра. Успели? Нет? На телефоне ни пропущенных звонков, ни сообщений.

Мы подъезжаем к онкологическому отделению. Я бегу за Сергеем внутрь. Знакомую медсестру в регистратуре прошу присмотреть за ребенком, оставленным в незапертой машине, буквально на пару секунд. Пока показываю ей авто со спящей Женей, спрашиваю дрожащим голосом, никто ли не умер этой ночью. Мне кажется, она все понимает.

И утвердительно кивает головой.

К палате иду на негнущихся ногах. Сергей уже внутри. Он приоткрыл белую простынь. Наира не похожа на себя. Тонкая, как былинка, скелет, обтянутый кожей. Сергей не может оторвать глаз от ее лица. Потом медленно берет за руку и опускается на стул у кровати, прижимая неподвижную кисть к своему лбу.

Мы опоздали на полтора часа.

Сережа не захотел хоронить свою мать здесь, в незнакомом месте, в чужой земле. Он организовал перевозку ее тела в родной город, чтобы ее могилу не забывали, и когда мы будем навещать отца Сергея, то будем приходить и к ней.

Пока он этим занимался, на него вышел поверенный Наиры. Он обязан был передать сыну личные вещи и ознакомить с ее последней волей.

Наира хотела все свое имущество отдать на благотворительность. Но в последние недели своей жизни внесла некоторые изменения. После ее кончины она обязала своего единственного сына создать благотворительный фонд, куда и пойдут ее деньги. Директором фонда назначалась Ирина Вронская.

Эта новость сразила меня наповал. Но Сергей, казалось, ничуть не удивился.

Ее вещи из Германии должны были прийти через месяц. Поверенный уточнял адрес, по которому их следовало отправить.

А небольшой чемодан, собранный хозяйкой съемной квартиры, где она временно жила, лежал у нас в багажнике.

Женю забрали мои родители. На похоронах нас было всего трое. Я, Сережа и его отец. Мне почему-то подумалось, что такая процессия смотрится жалко, Наира была достойна большего. Но Петр Кононович уже давно не поддерживал связь с подругами бывшей жены.

Дорогой лакированный гроб стоял открытым. Сергей долго смотрел на застывшее лицо человека, которого ненавидел, которого любил так же сильно. Думаю, он признался себе в этом только сейчас, когда уже ничего нельзя изменить и вернуть. И сожаление оставило глубокий отпечаток на его лице.

Петр Кононович был более сдержанным. Хотя он скорбел. Я видела это по глазам. Наверное, даже если Наира не вела себя так, как полагалось молодой жене и матери, она все-равно не оставляла равнодушной. Ее жизненная сила, волевой характер и яркая индивидуальность заставляли людей обращать на нее внимание, хотеть познакомиться с ней и таким образом перенять часть ее энергии.

Промерзлая земля поглотила гроб. Мы положили венки на свежий холмик, когда рабочие с лопатами отошли. А потом Петр Кононович подошел к своей машине, открыл багажник и едва не согнулся под весом охапки разноцветных хризантем.

Он буквально завалил могилу бардовыми, белыми, желтыми, голубыми, розовыми цветами.

Ее любимые, - сказал Петр Кононович и, не оборачиваясь, ушел.

Мне больше не казалось, что Наира уходила в одиночестве, почти без свидетелей, скорбящих по ней. Ее провожали два замечательных мужчины, которые любили ее.

Мы вернулись в Киев через два дня. Я видела, как Сережа подавлен, и ничего не могла сделать. Потерю можно только прочувствовать и пережить.

Однажды вечером, сидя в зале, он перебирал чемодан с вещами матери. Драгоценности, бижутерия, одежда, косметика и духи. То, что обычно берет с собой в дорогу женщина. В записной книжке много имен записано на немецком. В пластиковой папке собраны заключения по ее болезни, личные документы. Внимание Сережи что-то привлекло. Он достает лист бумаги, на котором яркими росчерками разноцветных карандашей нарисована какая-то картинка. Подхожу поближе.

Детской рукой на белом полотне неуверенными линиями набросан рисунок. Темноволосая женщина с синими глазами держит за руки двух мальчиков. Один очень на нее похож, такой же темноволосый и синеглазый, второй с карими глазами, светлыми локонами и широкой улыбкой. Внизу справа подпись: «Ich, meine Mutter und Bruder Sergei». Не нужно в совершенстве знать немецкий, чтобы догадаться, что написал маленький мальчик. «Я, моя мама и брат Сергей».

Листок начинает дрожать в руках Сережи. Потом падает на пол и наполовину залетает под диван. Его плечи вздрагивают, и он прячет лицо в ладонях. Я впервые вижу, как мой несгибаемый муж, сильный и решительный, плачет.

И пока я стою растроганная и растерянная, к нему подходит моя Женя. Обнимает и кладет голову ему на плечо. Он поднимает лицо и медленно улыбается ей. Она улыбается ему в ответ, целует в щеку и говорит единственно правильные слова в этой ситуации.

Не переживай. Твоя мама теперь на небе и она все знает.

Наверное, моя дочка станет очень мудрой женщиной. Великодушной, способной исцелять любовью. Одно я знаю теперь точно. В моей семье воцарилась гармония.

Мы прошли через испытания и боль, я сама виновата в этом. Но мне повезло – меня простили все, кому я причинила страдания. А конечный результат свидетельствовал о том, что все в итоге только выиграли. Я знаю, в жизни такое встречается нечасто. И тем больше ценю то, что имею, что смогла построить из руин, что мне повезло найти и уберечь вопреки всем и всему.

Эпилог

На Новый год мы нарядили чудесную елку. В квартире пахло хвоей, на стенах играли блики от гирлянд, Женя с трепетом вынимала из упаковки елочные украшения, купленные вчера в супермаркете.

Мы с Сергеем задумали подарить ей множество игрушек. И конструктор, и куклу, и планшет. Все уже упаковано и дожидается нужного момента, чтобы волшебным образом появиться под елкой.

Я даже знаю, что подарит мне Сергей. Случайно увидела сюрприз на его полке в шифоньере, когда складывала туда чистые футболки. Браслет с бриллиантами. Я не знаю, сколько стоила эта вещица, но поклялась себе одевать ее исключительно на мероприятия высшего ранга, и только если муж будет все время рядом.

У меня тоже был подарок. И я думаю, что Сергей сочтет его не менее дорогим.

Наш первый Новый год Сергей решил встретить дома. Я обрадовалась, что мы не идем на вечеринку, что за праздничным столом вечером соберется только наша небольшая семья.

Выбирая блюда для меню, я превзошла саму себя. Закуски из голубого сыра и бекона, мясо фламбе и несколько салатов, над соусами для которых я трудилась четыре часа, стоили того, чтобы простоять целый день на кухне.

Отныне я сама себе хозяйка. Созданный фонд Наиры перешел в мое управление. Я начала привлекать других спонсоров, отдавала работе всю душу. Но теперь мне не требовалось присутствовать в офисе весь день. Я сама забирала Женю из школы, отвозила ее на танцы и английский. Моя жизнь стала именно такой, о какой я всегда мечтала.

Рядом с бутылкой Мартини Асти лежит детское шампанское – чтобы все смогли поднять бокалы под бой курантов.

Сергей поехал в офис – без понятия, что ему там понадобилось тридцать первого декабря. Но вот-вот он уже должен вернуться.

Мы с Женей накрыли стол, переоделись в нарядные платья и уже расставляли свечи на столе, когда услышали, что входная дверь открылась.

Снег пушистым слоем покрывал волосы и воротник Сергея.

Вот это погода! – его глаза блестят.

Холодно? – Женя прыгает вокруг него, собирая снежинки в ладони.

Хорошо! Завтра возьмем санки и пойдем гулять.

Здорово!

Только не с самого утра. Дай нам с мамой выспаться.

Ладно. Но недолго.

Он проходит, обнимает меня за талию и целует в шею.

Красота, - оценивает наши усилия. - Сейчас переоденусь и присоединюсь к вам.

Давай. Мы ждем.

Девять часов. Блюда на столе. Я с видом фокусника жду момента, чтобы эффектным движением поджечь мясо. Получается с первого раза. Буря аплодисментов сливается с шумом новогоднего телевизионного шоу.

Мы решили, что раз наша девочка уже взрослая, то ей можно досидеть до двенадцати и дождаться Деда Мороза. Мы придумали хитрый план. Пока я буду отвлекать ее внимание, Сергей положит под елку подарки.

За несколько секунд до двенадцати с хлопком вылетела пробка из шампанского, игристый напиток разливается по бокалам. Пузырьки цепочкой поднимались со дна на поверхность, улавливая свет гирлянд. Шампанское искрится и шипит.

За исполнение желаний! – говорит тост Сережа.

За наше счастье, - отвечаю я.

За всех нас! – присоединяется Женя, чокаясь с нами своим бокалом.

Я лишь чуточку пригубила напиток, в предвкушении ожидая самого главного момента.

Женя, по-моему я слышу звон бубенчиков!

Где?

Да в твоей комнате! Идем быстрее. Наверное, Дед Мороз пришел, чтобы положить под подушку подарки.

Мы бежим в детскую. Я бросаю лукавый взгляд Сергею.

Мама, здесь никого нет. И подарков нет!

Не может быть! Я же слышала какой-то звук.

Может быть, тебе послышалось? – Женя расстроено переворачивает подушки на своей кровати.

Да нет же. Возможно, я перепутала комнаты.

Посмотрим в вашей спальне?

Конечно.

Но как только мы заходим в спальню, слышится громкий хлопок входной двери.

Дед Мороз!

Женя срывается с места и несется в зал. Я спешу за ней, чтобы не пропустить этот момент.

Под красавицей елкой в ярких блестящих упаковках лежат подарки. С визгом дочка бросается к ним и начинает распаковывать те, на которых написано ее имя.

Сергей подходит ко мне и обнимает за плечи, притягивая к себе. Мы наблюдаем за Женей, впитывая ее радость, наслаждаясь ее восторгом.

А это что такое большое? – спрашивает она, вытягивая из-за елки нечто объемное.

Не знаю, посмотри, - отвечает Сергей.

А действительно, что? – я не могу припомнить, чтобы мы покупали что-то подобное.

Шуршание бумаги и очередное счастливое восклицание.

Не может быть! Я так давно хотела! Здорово!

В клетке на качелях сидит маленькая желтая канарейка. Как только обертка сорвана, птичка оживляется и заходится трелью.

Женя счастливо смеется.

Еще полчаса она сидит у клетки, попутно разглядывая другие подарки. А потом ее начинает клонить в сон.

Я снимаю с нее платье, одеваю пижаму и укладываю в постель.

Замечательный Новый год, - шепчет она.

Я закрываю дверь в ее комнату и возвращаюсь к Сергею. Сажусь к нему под бочок, закидывая ноги на диван.

Не ругайся. Я знаю, что она давно хотела птичку. Сначала предметом ее желаний была собака, но ты достаточно четко объяснила свою позицию. Поэтому она захотела птицу.

Ну буду. Ведь это именно то, что она хотела. Она так обрадовалась, что я уже решила, что ей сегодня не уснуть.

Теперь твой черед. Ты уже нашла свой подарок под елкой?

Нет.

Ну так поищи.

Я улыбаюсь. Ни за что не скажу ему, что случайно обнаружила браслет. Сажусь на пол у переливающейся огнями елки, тянусь к узкой коробочке с моим именем. Лицо расплывается в улыбке.

В яркой искусственной иллюминации камни переливаются и играют так, что сложно отвести взгляд.

Какая красота, - говорю я, одевая браслет на запястье.

Нравится?

Очень. Но так ты никогда не станешь богатым, - смеюсь я.

Я уже богат, - улыбается он, опускаясь рядом со мной.

Я целую его глубоко и страстно, так, как целуют только любимых. Так, будто это впервые.

Но ты сам не нашел еще своего подарка! А ну-ка!

Подарок мне? – он притворяется изумленным, хотя ему приятно, что под новогодней елочкой и его ждет сюрприз.

А точнее, два.

На первом пакете его имя выведено корявым детским почерком.

Он распечатывает упаковку и достал смешную фигурку Деда Мороза, сделанную из цветного картона и бумаги. Женя постаралась придать ей сходство с Сергеем, сделав глаза бирюзовыми, а волосы и бороду черной. Из-под красной шубы виднеется деловой костюм и галстук, в одной руке Дед Мороз держит мешок с подарками, а в другой мобильный телефон.

Сергей смеется, вертя в руках фигурку.

Вот это образ! Ни для кого я еще не был волшебником! Поставлю на рабочий стол.

Почему же? Для нас с Женей ты именно волшебник.

Ну, а что в другой коробочки?

Открой и узнаешь, - я замираю в предвкушении.

Он распаковывает мой подарок. Под блестящей бумагой коробочка от моей цепочки. Он удивленно смотрит на меня, думая, что я тоже подарила ему драгоценность. Но как только его пальцы открывают крышку, он замирает.

Внутри лежит тест на беременность. Он берет в руки пластиковый контейнер, в окошке которого виднеются две четкие синие полоски.

Ира, это тест на беременность?

Да.

И он положительный?

Да.

Я стану отцом?

Да.

Он вскакивает на ноги, подхватывает меня и начинает кружить по комнате, заливаясь смехом.

Как?

Сама не знаю. Лечение никаких сдвигов не давало.

Когда?

Тогда, когда умерла твоя мама. Уже почти два месяца.

Он садится на диван, устраивает меня у своей груди и рассеянно гладит волосы.

Вот, значит, как.

Не знаю, о чем он думает. Я и сама удивилась такому совпадению. Когда один человек ушел, вдруг зародилась новая жизнь, словно природа не терпела пустоты.

Возможно, эти мысли вертятся и у него в голове.

Но вот он опять улыбается и целует мои волосы.

И когда же нам ждать пополнения?

В июле, я думаю.

Здорово! А ты говорила, что я никогда не стану богатым. Как же я счастлив! Я самый богатый человек на Земле.

Канарейка умолкла, когда мы выключили телевизор. За окнами валил снег. Елка медленно мигала сотнями разноцветных огней. А мы слушали тишину, наслаждались ею, глядя на летящие снежинки, на блестящие новогодние шары, смотрели в глаза друг другу.

И в этой уютной тишине мы отчетливо услышали, как звучит наше собственное счастье.

***

Папа.

Тфлфпп.

Нет. Папа!

Тфлпп.

Это фиаско!

Темноволосый малыш улыбается слюнявым ртом, в котором торчит уже три зуба и еще два прорезаются. Он похож на своего отца, особенно яркими глазами цвета бирюзы, огромными и ясными, как море в солнечный день. Маленькая босая ножка бесцеремонно норовит попасть в обросший однодневной щетиной рот.

Ира, это несправедливо!

Что именно?

Это просто беспредел! Почему в восемь месяцев он отчетливо говорит «мама», но даже не пытается сказать «папа»?!

Наверное, потому что у меня есть грудь, и ему выгоднее подзывать меня, а не тебя, - копаясь в ворохе грязных трусиков, футболок и комбинезонов не так-то просто вести философские беседы с разгневанным отцом.

Но я люблю его больше!

Это кто так решил?

Я решил! Я просыпаюсь ночью, когда ты уже не в состоянии встать, чтобы укачать его, я хожу с ним на прогулки, пока ты готовишь еду, убираешь, ходишь за покупками и еще Бог знает чем занимаешься, я отказался от чемпионата мира по футболу, когда у него резался зуб!

Если бы ты этого не сделал, я бы тебя убила. И думаю, ты об этом знал.

Но разве ты не ощущаешь всех этих волн любви?

На данный момент я ощущаю, что пора менять подгузник! И хватит уже убиваться. Я считаю, он просто оттачивает свои умения, чтобы в один прекрасный вечер открыть свой прелестный пухлый ротик и предложить тебе посмотреть чемпионат вместе.

Ты думаешь? – Сергей хмурится, перебирая губами маленькие пальчики и вызывая тем самым смех у сына.

Да, уверена на все сто!

Эти двое похожи, как две капли воды. Мне бы в пору обижаться, ведь беременность была нелегкой, и я заслужила хотя бы какую-то свою черту на милом лице сына. Первую половину беременности пришлось пролежать в больнице. Токсикоз был такой жуткий, что пару раз доктора предлагали сделать аборт. Я отказалась, даже не сообщив об этом Сергею. Он бы с ума сошел. Потом стало лучше. Но люди, которые говорят, что носить мальчиков легко, несносные лгуны. Я отекала, задыхалась, с трудом вставала с кровати, потому что дико болела спина и все кости. И это уже на пятом месяце!

Когда мы сделали УЗИ и Сергей узнал, что у него будет сын, он таскал меня на руках полдня. Большую часть по больничным коридорам и магазинам в поисках подарка. Мне было все-равно. Мои лодыжки полностью исчезли, поясница ныла, и если ему так хотелось надорваться – меня ему в руки!

Я знала, что у нас будет мальчик, задолго до обследования. Он снился мне. Сначала я видела его за руку с какой-то стройной темноволосой женщиной и ужасно испугалась, когда решила, что это Наира. На следующий же день побежала к врачу. Но все было замечательно, и угрозы беременности не было.

А потом я пришла к выводу, что женщина из моего сна присматривает за ребенком, а не пытается его увести. Я успокоилась и продолжила ползать по квартире, перекатываясь, как утка. Все-таки в моем возрасте носить ребенка уже тяжело.

Илюша родился на две недели раньше срока. Мы все очень испугались, когда посреди ночи у меня отошли воды с кровью. До сих помню белое лицо Сережи.

У меня началась отслойка плаценты. И если бы не быстрая и квалифицированная помощь, не знаю, чем бы все закончилось.

Мне сделали экстренное кесарево сечение, я не видела момента рождения сына, зато именно Сергей стал первым, кому положили нашего ребенка на грудь.

С того самого момента мой муж изменился. Не стало ни горечи, ни сожалений в его жизни. Абсолютное, неразбавленное счастье плескалось в нем, как шампанское в бокале.

Женя оказалась образцовой старшей сестричкой. Заботливая, любящая, ласковая, она быстрее Сережи освоила тонкости смены памперсов, виртуозно управляла коляской и выучила колыбельные песни на все случаи жизни.

Но Сергей меня по-настоящему удивил. Впервые в жизни я видела такого увлеченного отца. Он носил сына на руках почти постоянно, когда был дома. Знакомил его с окружающим миром, рассказывал, почему деревья зеленые, как устроено солнце и почему мамина грудь - самая привлекательная. Он гордился сыном перед соседями и знакомыми, с удовольствием гулял с ним по парку, давал Жене управлять коляской и любое достижение Ильи рассматривал как небывалый научный прорыв, достойный Нобелевской премии.

Иногда мне действительно казалось несправедливым, что первым словом Илюши было «мама».

Сын, я знаю, что твое упрямство от мамы. Ты не представляешь, чего мне стоило ее заполучить. Но поверь мне на слово – я очень настойчивый. Поэтому предлагаю тебе сказать «папа» и на этом пока успокоиться.

Пллл!

Сережа, он скажет, просто потерпи немного!

Что мне еще сделать? Ну, Илья Сергеевич, вы и упрямец!

Сын, услышав, как к нему обратился отец, звонко рассмеялся, замахал ручками и отчетливо взвизгнул:

Папа!

Ты слышала?! Он сказал! Сказал!

Будет руководителем, - рассмеялась я. - Он уже сейчас требует к себе почтительного обращения.

Я вижу, как в глазах Сережи светится гордость. Он представляет сына большим боссом, может быть, информационным гением или ученым. Видит, как Илья станет мужчиной, как смело будет побеждать все жизненные невзгоды.

Сажусь рядом с мужем и опираюсь на его плечо подбородком.

Он будет похож на тебя.

Я не против, но только если ему когда-нибудь попадется такая женщина как ты.

Как я?

Да. Красивая, нежная, добрая. Та, которую он полюбит. И которая станет его половиной, даст ему смысл в жизни и положит конец его разгульной, невероятно веселой холостяцкой жизни.

Я шутя бью Сергея в плечо и смеюсь. Вот как он меня видит?

Попадется, конечно. Наш мальчик имеет ангела-хранителя.

Правда?

Я в этом уверена. Его оберегают свыше.

Думаешь, он еще станет защитником для Жени? Или будет наоборот?

Главное, чтобы они стали поддержкой друг другу, надежной опорой, самыми лучшими друзьями.

Сережа обнимает меня, и я думаю, что пройдут годы, а мы все так же будем сидеть рядышком, тесно прижавшись, чувствуя тепло наших тел, единение наших душ.

Мне больше не страшно. Да, мне есть что терять теперь, но в отличие от многих, я не боюсь. Боялась я тогда, когда была несчастной и не знала, как это исправить, думала, что так будет всю жизнь. А сейчас …

Женя ворвалась в комнату, румяная с мороза. Она ходила с соседскими детьми на горку во дворе.

От нее пахло свежестью. Глаза блестели. Она сбросила куртку и сапоги, подбежала к нам и плюхнулась на диван рядом с Ильей, любовно тиская его маленькое, пухлое тельце.

Заканчивался март. Но я больше не замечала, когда что-либо проходит, не вела обратный отсчет упущенным возможностям, минувшим дням, неделям, месяцам, не боялась увидеть новые морщины в зеркале.

Каждое утро я праздновала рассвет, а когда наступал вечер, с нетерпение предвкушала открытия, которые готовило нам завтра.

Я богата, и этого богатства у меня никому не отнять. Никогда.

Content

Когда птицы молчат (СИ)