Сара Рэмзи

Мед его поцелуев

Посвящается Шону Коннери и Лоро, во всех инкарнациях.

Глава первая

Замок МакКейб, Северо-Шотландское нагорье.

23 сентября 1812 года

— Ты уверена, что хочешь этого, Прю? — спросила Эмили.

Мисс Пруденс Этчингем отвернулась от окна. Ее нахмуренные брови послужили достаточным ответом.

— Но ведь ты должна признать, что чай у леди Карнэч, поданный нам по приезде, был лучше всего, на что способна экономка моей матери. Ради таких лимонных пирогов я бы с радостью вышла и за дьявола.

Эмили скрестила руки на груди. Они спорили об этом на протяжении всего пути в Шотландию, а теперь осталось лишь несколько минут до того, как Пруденс встретит своего возможного жениха.

— Лимонные пироги вполне хороши…

— Они куда больше чем просто хороши, позволь заметить, особенно если ты жила на содовом хлебе экономки моей матери, — прервала ее Пруденс.

— Ты не можешь продавать себя за пирог, — настаивала Эмили. — Ты, как никто из всех, кого я знаю, достойна большего.

Пруденс прислонилась к краю кровати, такой высокой, что невозможно было сесть на матрас, не подпрыгнув.

— Ты единственная, кто так думает. Ярмарка невест давным-давно отказалась от меня.

Они расположились в одной из бесчисленных гостевых комнат замка, уже одетые к обеду, в ожидании гонга, который позвал бы их вниз. Эмили признавала, что этот замок бесспорно превосходит владения Этчингемов в Лондоне. Замок был настолько велик, что Эмили и Пруденс поселились в отдельных комнатах, — роскошь, которую редко позволял их статус старых дев.

А если Пруденс последует плану, подготовленному для нее матерью, то ей будет принадлежать весь замок, не только маленькая гостевая комнатка. Большинство девушек двадцати шести — двадцати семи лет были бы счастливы получить предложение от графа. Но лицо Пруденс было бледным под локонами высокой прически, в которую она собрала свои светло-каштановые волосы. И желтое платье лишь подчеркивало ее бледность — придавая ей болезненный, а отнюдь не счастливый вид.

— Тебе не нужно одобрение ярмарки невест, — возразила Эмили. — Если ты просто немного подождешь, возможно, одно из твоих исторических исследований принесет тебе определенную прибыль.

Пруденс улыбнулась, но глаза ее остались печальны.

— История продается куда хуже романов. И лучше выйти замуж, чем остаться старой девой в компании моей матери.

Эмили принялась теребить нитку на распустившейся кромке перчатки.

— Мне кажется, мы могли бы сбежать через год или два. Как только мне исполнится тридцать, моя мать наверняка позволит мне обосноваться в коттедже в сельской местности. И никто не будет возражать, если ты ко мне присоединишься. И тогда ты сможешь изучать историю, а я писать свои романы, не опасаясь разоблачения.

— И как же я буду платить за коттедж?

— Если ни одна из нас не выйдет замуж, нас обеспечит наше приданое. К тому же, если мои книги продолжат вызывать интерес…

Пруденс снова ее прервала:

— Твое приданое, возможно. Но мое не позволит мне купить даже новую пару перчаток. Матушка говорит, что в моем возрасте и без гроша за душой я должна благодарить Бога за любого мужчину, который обратит на меня внимание. А от графского титула Карнэча у нее просто слюнки текут.

Эмили прекратила пощипывать перчатку и с виноватым вздохом натянула ее на руку.

— А ты не думаешь, что именно это может стать причиной, по которой ты не выйдешь за лорда Карнэча? Ты с ним даже не знакома. Наши матери очарованы леди Карнэч, потому что провели с ней лондонский сезон, но они ничего не знают о ее сыне. Она сказала, что он собирается заняться политикой — что, если за этого хлыща не хочет выйти ни одна дама? Что, если его вкусы окажутся извращенными?

На последнем слове ее голос упал до шепота, но Пруденс захихикала.

— Я видела те же иллюстрации, что и ты, Милли. И за эти лимонные пироги готова смириться с легкой извращенностью.

С легким румянцем, окрасившим щеки, Пруденс внезапно стала выглядеть куда моложе своих лет. Эмили вздохнула:

— Не принимай пока решения, Прю. По крайней мере, пока не увидишь его. Он может оказаться полным огром[1].

— Если он огр, я, конечно же, за него не выйду. И даже за сотню пирогов не соглашусь стать его платной политической партнершей. Но я не могу отвечать всем отказом, как ты. Вполне возможно, это мой последний шанс.

Сердце Эмили сжалось. В отличие от ее кузины Мадлен, недавно вышедшей за герцога Ротвела, Пруденс была ее лучшей подругой. И самой милой девушкой во всем Лондоне, со скрытым чувством юмора, которое Эмили обожала.

Но милые черты и чувство юмора бесполезны для девушки без приданого. В Лондоне никто не обращал на Пруденс ни малейшего внимания.

Заметит ли ее лорд Карнэч? Ту, настоящую Пруденс, которую знала Эмили? Или он увидит в ней лишь отчаявшуюся женщину, которая в благодарность за его титул и деньги согласится выполнять все его капризы?

— И все же знай, я сделаю что угодно, лишь бы ты этого избежала. Если придется написать еще одну книгу, такую же как «Непокоренная наследница», я это сделаю. Продажи до сих пор сумасшедшие.

— Тебе не стоит больше так рисковать, — нахмурилась Пруденс.

Весной Эмили написала сатиру, отчасти в результате проигранного Мадлен спора, отчасти как месть самым невыносимым будущим поклонникам. Она предпочитала писать готические романы на общественные темы, но книга продавалась несравненно лучше всего, что она написала ранее.

— Риск стоит того, если книга спасет тебя от Карнэча, — ответила Эмили.

Зазвучал сигнал к обеду — наверняка слуга поднялся по лестнице, чтобы позвонить в колокольчик специально для них, поскольку гостевое крыло было отделено от семейного широким и высоким главным холлом. Пруденс оттолкнулась от кровати и протянула руку Эмили, помогая ей встать.

— Нет, тебе нельзя писать вторую, — твердо сказала она. — Если кто-то узнает, что автором первой была ты, твоя репутация будет уничтожена. И тогда моя мать не позволит мне с тобой видеться. Так что тебе нельзя рисковать, даже если следующая книга позволит тебе всю жизнь наслаждаться лимонными пирогами.

Эмили улыбнулась.

— Хорошо, никакой сатиры. Как насчет готического романа, в котором подлый соблазнитель заманивает прекрасную даму в свой замок в горах, а потом заставляет ее устраивать вечера для вигов до конца ее дней?

Пруденс шлепнула ее по руке.

— Дай мне хоть познакомиться с ним, прежде чем объявишь его злодеем.

Эмили смягчилась. Они направились к лестнице, ведущей в главный зал. Замок давно потерял свой первоначальный вид — как и многие другие замки, к изначальному зданию за минувшие века пристраивали новые крылья, сносили старые, обновляли оставшуюся часть. Главный зал остался нетронут, его стены до сих пор были убраны гобеленами, а на помосте возвышался древний стол для лорда и его семьи. За возвышением коридор и лестница были превращены в картинную галерею, ведущую в единственную уцелевшую башню.

Эмили вздрогнула, когда они проходили по залу к лестнице, ведущей в семейное крыло, куда более современное по сравнению с остальной частью замка.

— Если решишь остаться, убедись, что Карнэч купит тебе тапочки с хорошей подошвой. Иначе ты рискуешь свернуть себе здесь шею.

Пруденс не рассмеялась как обычно.

— Хватит о смерти, Милли. Мне нужно сосредоточиться.

Эмили вздохнула. На то, чтобы взойти по лестнице и дойти по коридору к гостиной, ушло всего несколько секунд. Пруденс остановилась у самой двери.

— Лимонные пироги, — пробормотала она сама себе.

Эмили улыбнулась, несмотря на мрачное настроение.

— Этот боевой клич будет жить в веках, Прю.

Смех Пруденс был слабым, больше похожим на всхлип. Она расправила плечи, кутаясь в свою гордость, как в плащ, словно на ней был самый дорогой наряд во всей Англии, а не простое муслиновое платье, уже несколько лет как вышедшее из моды. А затем она шагнула вперед, готовая принести себя в жертву улучшению материального положения матери.

Эмили последовала за ней, притворяясь спокойной и чувствуя, как растет в ней гнев. Пруденс этого не хочет, даже зная, что ей это нужно. И если Пруденс решит не требовать для себя чего-то большего, чем это, Эмили сделает что угодно, лишь бы обеспечить подруге альтернативу.

Дворецкий МакКейбов, Грейвз, встретил их у двери.

— Леди Эмили Стонтон и мисс Этчингем, — возвестил он, хотя собрание было крайне маленьким. Эмили знала женщин — свою мать, леди Солфорд, сидящую рядом с матерью Пруденс, леди Харкасл, и хозяйку замка, леди Карнэч. Брат Эмили Алекс, граф Солфорд, нехотя сопроводивший их в Шотландию, тоже был там.

От группы отошел единственный незнакомый ей мужчина и направился к ним. Леди Карнэч следовала за ним по пятам, видимо, чтобы формально представить их друг другу.

Эмили услышала, как Пруденс резко втянула воздух и застыла. Если это ее будущий муж, то на огра он не похож. И на политика не похож тоже — этот мужчина выглядел как оживший воин древних кельтов. Он был высоким, больше двух метров, сшитый точно по мерке вечерний костюм идеально подчеркивал развитую мускулатуру. Его темные волосы были длиннее, чем предписывала мода, и он беспечно отбрасывал их за плечо жестом, чувственность которого заставила бы Байрона истекать слюной от зависти. Густым бровям над его темными глазами недоставало лишь легкого изгиба, чтобы придать лицу сардоническое выражение.

Но пока он был вежлив. Он принял правую руку Пруденс, когда леди Карнэч представила их друг другу.

— Мисс Этчингем, ваш приезд в Шотландию — честь для меня.

Под прохладным приветствием в его голосе таились хрипотца, глубина и чувственность. Глаза Эмили сузились. Потребовались доли секунды на то, чтобы оценить привлекательность графа. Зачем же с его внешностью и титулом ему понадобилось брать в жены женщину, которую он никогда не видел?

Возможно, Пруденс одолевали те же сомнения. Она не отпустила руку Эмили даже после того, как Карнэч взял ее руку в свою. Наоборот, рука Пруденс сжалась, словно она надеялась, что подруга ее спасет.

Если граф и заметил, что его будущая невеста вцепилась в подругу, как в якорь, — а, учитывая, как он искоса взглянул на Эмили, это не прошло незамеченным, — он проигнорировал этот факт.

— Надеюсь, замок пришелся вам по вкусу? — спросил он.

Звук, который издала Пруденс, совершенно не напоминал радость. Такой звук могла бы издать мышь, попавшая в когти ястреба.

За миг до того, как умереть от ужаса.

Черт. Такая мысль не подобало леди, но Эмили сейчас не чувствовала себя леди. Она чувствовала себя генералом, внезапно столкнувшимся с гибельной миссией. Нет, она не думала, что Пруденс стоит выходить за этого человека.

Но и не хотела ставить подругу в затруднительное положение. Эмили сжала руку Пруденс, крепко и настойчиво.

Пруденс наконец вспомнила, что ей полагается делать. И присела в реверансе:

— У вас прелестный дом, лорд Карнэч.

Реверанс вышел неуклюжим, потому что одну руку Пруденс держала Эмили, а другую Карнэч, но Пруденс справилась. Когда она поднялась, граф запечатлел поцелуй на костяшках ее пальцев.

— Благодарю вас, мисс Этчингем. Надеюсь, вы будете счастливы здесь.

Его тон стал гораздо мягче.

Пруденс снова издала задушенный всхлип.

Эмили улыбнулась, притворяясь, что этот вечер ничем не отличается от других приемов, на которые ее приглашали.

— Вам удивительно повезло с домом, милорд. Декорации заворожили нас с первой секунды, не так ли, мисс Этчингем?

Это было совершенно пустое замечание, из тех, что служат лишь одной цели: чтобы мужчина мог гордиться собой и считать себя умным на фоне девичьей глупости. Но Пруденс перестала задыхаться. Если им обеим удастся остаться пресными и скучными, в светском стиле, к которому их так долго готовили, возможно, Пруденс сумеет справиться с паникой. Тактика, которая позволяла им скрывать писательский талант Эмили и академические занятия Пруденс, не могла не сработать и здесь.

Взгляд Карнэча обратился к Эмили. У него были серые глаза, но «серый» — слишком тусклое слово для обозначения их истинного цвета — мрачной серости туч, которые при взгляде на нее рассеялись и глаза блеснули серебром. Губы графа слегка изогнулись, ровно настолько, чтобы обозначить улыбку, не открывая зубов.

— Местные красоты пленили бы поэтов, я уверен, — ответил он. — Теперь вы почтите меня замечанием о погоде?

Эмили чуть не рассмеялась. Карнэч знал, как должен развиваться разговор, и совершенно ясно дал понять, что в светской беседе видит то же отсутствие смысла, что и она сама. Но она не могла расслабиться с ним — только не при тех планах, которые он строил относительно Пруденс.

Она ответила графу холодным взглядом, держа паузу до тех пор, пока он не изогнул бровь, и поинтересовалась:

— Желаете обсудить шанс того, что завтра будет солнечно? Или возможность дождя? Я готова поддержать любую тему, милорд.

— Если вам столь небезразлична именно погода, миледи, местные разговоры придутся вам по вкусу, — ответил он, скрывая улыбку. — А что же вы, мисс Этчингем? Вы тоже желаете обсудить погоду? Боюсь, у нас здесь слишком мало светских сплетен, которые могли бы вас заинтересовать.

Пруденс взглянула туда, где сидели Алекс и их матери. Она не ответила, и пауза начала излишне затягиваться. Эмили сжала ей руку, возвращая в реальность.

— Простите, милорд, — сказала Пруденс, заливаясь румянцем. — Сегодня я слегка рассеянна.

Карнэч улыбнулся ей, но серебро в его глазах сменилось темнотой грозовых туч.

— Мы можем обсудить и рассеянность, и посевы, если вы предпочтете это погоде.

Пруденс не улыбнулась шутке.

— Как пожелаете, лорд Карнэч.

Его улыбка померкла. Эмили никогда раньше не слышала в голосе Пруденс ноток такой покорности. К чести Карнэча стоило отметить, что эта покорность ему не понравилась.

Затем в комнату вошли его братья, и на лице графа проступило очевидное облегчение. Когда он повернулся к ним для приветствия, Эмили наклонилась к Пруденс и прошептала ей на ухо:

— Не позволяй ему решить, что ты его имущество.

— Разве не для этого я здесь? — огрызнулась Пруденс. — Бессмысленно притворяться, что это не так. И бессмысленно жалеть о том, что я могла бы получить вместо этого.

Времени на то, чтобы ее переубедить, не было — леди Карнэч уже представляла их остальным МакКейбам. Второй сын, Аластер, был местным викарием, и его ангельские светлые волосы идеально подходили его сану. Дункан и Дуглас оказались близнецами, практически идентичными, и волосы у них были темными, как у Малкольма. Но если глаза Малкольма выражали некоторую мрачность, то в лицах его братьев Эмили видела только чистое веселье.

Они были более чем приятными людьми. После нескольких минут в их компании Эмили почувствовала, что сможет насладиться проведенным в Шотландии временем, несмотря на последствия.

И если кто-то из них заметил отвлеченность Пруденс там, где она должна была стараться быть любезной со своей потенциальной новой семьей, они были слишком вежливы, чтобы показать это.

Когда пришло время обеда, один из близнецов предложил Эмили руку.

— Как вы находите нашу погоду, леди Эмили? — спросил Дуглас.

Она фыркнула, затем попыталась замаскировать реакцию кашлем и только тогда поняла, что он не шутит.

— Как вы думаете, завтра возможен дождь или мы насладимся солнцем?

Дуглас принялся просвещать ее по поводу примет, которые позволяют предсказывать подобные вещи. И развернулся с ней к двери, где Эмили заметила, что Карнэч улыбается ей.

Однако граф ничего не сказал по поводу выбранной темы для разговора. Он снова повернулся к Пруденс и говорил с ней мягким и тихим голосом, словно успокаивая нервную лошадь. Если Пруденс вообще отвечала, то слишком тихо, чтобы Эмили могла ее услышать.

Эмили последовала за Дугласом, краем уха прислушиваясь к его историям. Она злилась, когда входила в гостиную, но теперь скорее была обескуражена. То, как Карнэч сосредоточился на Пруденс, вызывало у Эмили подозрения — она любила подругу, но понимала, что Карнэч мог бы выбрать себе гораздо лучшую невесту.

Почему же Пруденс не поддается его очарованию? Возможно, как в одном из готических романов, которые написала Эмили, Пруденс распознала какое-то мрачное знамение, тайное зло, которое Карнэч скрывал от всех остальных.

Будь это один из романов Эмили, Пруденс попыталась бы спастись. Но у Судьбы были иные планы.

Эмили вздрогнула. Это не роман. Пруденс наверняка мог встретиться кто-то гораздо хуже Карнэча. Он не злодей, которого представляла себе Эмили, пусть даже слегка чересчур гладок в общении. Она решила не интриговать до конца вечера, как планировала изначально, — возможно, для Пруденс брак с ним окажется лучшим выходом.

Но если Пруденс захочет от него сбежать, Эмили с радостью ей поможет.

Глава вторая

Несколько часов спустя, собравшись с братьями в кабинете после выдающегося по отвратительности обеда, Малкольм грохнул по столу пустым бокалом для виски.

— Ни слова больше, Дункан. Я принял решение.

Дункан и Дуглас обменялись взглядами. Дуглас сделал жест обеими руками, запутанное движение, словно сметал что-то, а затем протягивал в ладонях, и Дункан рассмеялся в свой бокал. Близнецы еще в детстве придумали свой собственный язык и до сих пор пользовались им, когда не хотели делиться мыслями с другими.

Малкольм нахмурился, глядя в их сторону.

— Я знаю, что это значит. Что покупка личной шлюхи не решит проблем.

Аластер сочувственно закатил глаза.

— Малкольм, не обращай внимания на близнецов. В них до сих пор больше мальчишеского, чем мужского. — Затем он прочистил горло. — Хотя, конечно, устами младенцев порою глаголит истина.

Малкольм и его братья собрались в кабинете сразу после обеда. Граф Солфорд отказался, предпочитая разбираться с корреспонденцией, чем с удовольствием занялся бы Малкольм, если бы братья не заставили его отступить в кабинет и выпить в их компании. По крайней мере, ощущалось это именно как «отступление». В войне за безопасное будущее клана поиск подходящей невесты был его главной целью.

Сегодняшний первый залп прошел не так, как предполагалось.

По крайней мере, у него была поддержка братьев — хотя сочувствие их обычно помогало лишь в том, что раздражение Малкольма переключалось на самих братьев вместо остальных врагов. К тридцати четырем годам Малкольм остался старшим и ответственным за них, с тех пор как в прошлом году не стало отца. Аластер был на три года младше Малкольма и стал сельским викарием, хотя отнюдь не всегда отличался таким благочестием. Но близнецам исполнилось всего двадцать пять, и, без жен, без ренты, без собственных домов, они стали постоянной занозой в боку Малкольма.

— Мне стоило бы купить вам офицерские чины и покончить с вами, — сказал он, вынимая тяжелую пробку из хрустального графина, чтобы налить себе еще виски. — Возможно, в индийском полку, чтобы вы не являлись домой в самоволки.

Дуглас улыбнулся.

— Ты грозишься этим с тех пор, как мы начали ходить. Посылай Дункана. Военная форма идет ему больше, чем мне.

— Только потому, что я чаще моюсь, — ответил Дункан. И повернулся к Малкольму, готовый опять гнуть свою линию.

— Ты же не можешь всерьез думать о браке с этой девчонкой, брат. Это все равно что приковать себя кандалами к овце.

— Или размазне, — предложил свое определение Дуглас.

— Она не размазня, — возразил Аластер. — Мисс Этчингем просто… повесит на тебя ярлык тихони, разве нет?

Малкольм прожег взглядом сутану брата. Аластер обычно принимал его сторону, не близнецов.

— Почему я не могу жениться на тихой женщине? Это будет приятное отдохновение от того, как все вы дружно критикуете каждый мой шаг.

— Наша с Дугласом критика обычно молчалива, — сказал Дункан и подчеркнул это очередным «тайным» жестом, от которого они с Дугласом снова расхохотались.

Малкольм решил, что с него достаточно.

— Мисс Этчингем очень милая юная леди.

— «Юная» слишком мягкое слово, — пробормотал Дуглас.

— Очень милая юная леди, — повторил Малкольм, повысив голос. — Она совершенно очевидно утомлена дорогой. Что до разговоров, я не могу ее винить за то, что она не хотела с вами разговаривать.

— А с тобой она говорила? — спросил Аластер.

Ответ был известен всем. Малкольм сопроводил ее на обед, следил за тем, чтобы на ее тарелке оказывались лучшие деликатесы, вел с ней беседы о погоде, об обществе, обо всем, что только мог придумать, но безуспешно. Ее ответы были односложными. Выражение лица оставалось почти скучающим. Она не поднимала глаз от стола и словно надеялась на чудесное спасение. Пару раз ему удалось добиться от нее слабых смешков, но ничего даже отдаленно похожего на радость.

Он никогда раньше не знал поражений в попытке завязать с женщиной разговор. Даже леди Харкасл, оказавшаяся точно такой кислой мымрой, как и предупреждал Фергюсон, к концу вечера оттаяла.

Малкольм покатал бокал в пальцах.

— Вы знаете, что я должен жениться. Если хочу добиться в палате лордов достаточного влияния, чтобы спасти наш клан, придется проводить нужные и правильные приемы. Для этого необходима хозяйка. Фергюсон высказался в ее пользу. Говорил, что она отлично умеет вести светские беседы. И никогда не участвовала в скандалах. И ей нужен муж.

Аластер глотнул виски.

— Фергюсон знаком с ней всего пару месяцев. К тому же, с чего ты так доверяешь его суждениям о нашем обществе?

Фергюсон был ближайшим другом Малкольма, но покинул Шотландию, внезапно получив титул герцога Ротвела несколько месяцев назад. Теперь он женился на кузине леди Эмили, Мадлен, так он и узнал обеих — Эмили и мисс Этчингем. Когда Малкольм решил быстро подыскать себе достойную жену, чтобы марьяжные планы не отнимали драгоценного времени у политических притязаний, Фергюсон оказался лучшим советником относительно возможной невесты.

— Фергюсон понимает свет, — ответил Малкольм. — Просто не интересуется им.

— Но если тебе нужна хозяйка, не стоит ли подыскать ту, которая способна ею стать? И говорить с людьми? — спросил Аластер.

Дуглас отвлекся от своей молчаливой дискуссии с Дунканом.

— А как насчет той блондинки? Она довольно разговорчива, если ты вдруг этого не заметил в попытках начать беседу на своей стороне стола.

Та блондинка. Такие простые слова для такой прекрасной женщины. Впервые увидев ее в гостиной, он с трудом заставил себя сосредоточиться на женщине, которую собирался взять в жены. Эмили Стонтон была красива — выше его предполагаемой жены, с сапфировыми глазами, в которых светились ум и чувство юмора. И она была верна, судя по тому, как пыталась подбадривать свою подругу.

Но она была не для него.

— Фергюсон сказал, что ничего не знает о ее прошлом, помимо того, что многие пытались ее добиться и потерпели неудачу. Он считает, что надежнее делать ставку на Пруденс. Если кто-то из вас захочет связать жизнь с леди Эмили, ваше право. По крайней мере, она избавит меня от вас.

— И она лучше Индии, — хмыкнул Дункан.

Аластер прожег близнецов взглядом, и они вернулись к своему разговору.

— Леди Эмили не кажется мне неподходящей. За обедом она была очаровательна и остроумна.

Малкольм этого не слышал. Обеденный стол был слишком велик, а сам он, вместе с матерью и Пруденс, сидел в отдалении от других гостей, чтобы дать им возможность поговорить. Но низкий соблазнительный смех Эмили долетал до него в моменты неловкого молчания Пруденс. Он с удовольствием поменялся бы местами с любым из братьев, чтобы услышать ее.

— Если мисс Этчингем не захочет продолжать наше общение, — начал он и тут же одернул себя. — Мисс Этчингем, если дать ей необходимое время, лучше подходит моим запросам. Мне нужна жена, которая будет безупречной, не станет причиной позора или скандала, будет хозяйкой моих приемов и сможет родить мне наследников. Ее родословная безупречна, ее финансы достаточно оскудели, чтобы она была благодарна за все, что я могу ей дать. Я уверен, что мы с ней способны отлично поладить. Леди Эмили может идти к черту. Аластер уставился на него, приоткрыв рот, что было ему несвойственно.

— Так ты хочешь получить тряпку… тряпку, которая будет с тобой из благодарности?

Малкольм залпом допил остатки виски. Подумал о третьем бокале, но решил не искушать благочестивого братца возможностью проповеди.

— А что мне еще делать, Аластер? Судьбой предписано жениться по обязанности, не по любви. Таков наш мир. И мисс Этчингем достаточно хороша.

— Наверняка есть и другие женщины, которые подходят куда лучше мисс Этчингем.

— Возможно. Но я не могу тратить месяцы и годы на то, чтобы гоняться за глупыми девчонками с ярмарки невест. Я должен занять свое место в палате лордов к ноябрю и закончить со свадьбой до этого срока.

— Не думаю, что такая спешка… — начал Аластер.

Малкольм прервал его:

— Я хочу привлечь внимание своими речами, а не поисками невесты. Почему не жениться на той, что уже отвечает моим требованиям? Вы должны поблагодарить меня за это — чем быстрее я обрету влияние, тем быстрее смогу остановить землевладельцев, которые выселяют наших горцев ради нового пастбища для овец.

Аластер покачал головой.

— Ты смотришь на брак только как на обязанность? Если я что и узнал в нашей церкви, так это то, что долг не обязан обходиться без радости.

— Я так не думаю, — возразил Малкольм.

— Когда ты в последний раз был в Эдинбурге не по делам? — спросил Аластер.

— Когда с удовольствием дурачился? — подхватил Дуглас. — Эта выпивка не считается… Я о том, чтобы как следует поразвлечься в пабе, а не в одиночку в запертом кабинете.

— Когда проводил бессонную ночь? — спросил Дункан. — С живой девушкой, а не учетными книгами?

Они знали ответы на все эти вопросы. Когда он был моложе, подобные развлечения нравились и ему, он не искал брака, потому что время для исполнения долга наступило бы лишь после вступления в наследство. Но с тех пор как умер отец, все его время принадлежало только семейному делу.

Малкольм нахмурился.

— Делайте, что хотите. Но я не заставлю свой клан эмигрировать в Америку только потому, что предался бездумным удовольствиям.

Он преувеличивал. И по взгляду Аластера понял, что все они это знают. Никто не мог изгнать МакКейбов кроме самого Малкольма. Но его арендаторы начали сбегать сами, их заставляла экономическая нестабильность, полностью уничтожившая доходы маленьких ферм.

Пусть даже ни один другой шотландский лорд не решался защищать своих подопечных, Малкольм готов был выступить за них всех.

Аластер поднялся, оставив на столе недопитый бокал. Дункан толкнул Дугласа к оставленному бокалу, и тот со смехом его осушил. Аластер вздохнул и снова посмотрел на Малкольма.

— Я обвенчаю тебя с любой, кого выберешь. Но постарайся хотя бы обдумать свой выбор не только как деловую сделку.

После этих слов он вышел, забрав с собой свою проклятую мудрость. Малкольм не хотел этого слышать. Ни от него, ни от близнецов. Поэтому оставил их у графина и вышел на террасу. В темноте и прохладе ранней осени он мог побыть наедине со своими мыслями.

И не думать о том, что в данный конкретный момент его долг радости не приносит.

Глава третья

Джентльмены так и не присоединились к женщинам в гостиной после обеда. Алекс заглянул не входя и сказал, что мужчины отправились в кабинет Малкольма, а сам он собирается спать.

— Я должна извиниться за сыновей, — в третий раз за последний час повторила леди Карнэч, глядя на других матерей поверх карт, в которые они играли. — Мы слишком редко принимаем гостей, и они позабыли манеры.

Да, нужно было быть полной деревенщиной, чтобы не присоединиться к леди после обеда, но Эмили не вмешивалась в беседу старших женщин из угла, где они с Пруденс устроились с вышивкой. В конце концов, обед прошел не слишком хорошо. И стоит ли винить мужчин в том, что они не пожелали продолжения?

— Это пустяки, Луиза, — ответила леди Харкасл, натянуто улыбаясь. — Пруденс будет здесь и завтра утром.

Пруденс нахмурилась и ткнула иглу в середину вышивки.

— Надеюсь, — ответила мать Малкольма, хотя Эмили уловила сомнения в мягкости ее тихого голоса.

— Вы же знаете молодежь, — продолжала леди Харкасл. — Иногда им требуется пара дней, чтобы вспомнить свои обязанности, но рано или поздно они это сделают. Во время наших дебютов бывало так же, насколько я помню.

Эмили насторожила уши, но ничего не сказала. Она больше двадцати лет прислушивалась к разговорам матери и леди Харкасл и знала, что стоит проявить интерес к старым сплетням, как разговор тут же закончится.

— Возможно, ты сомневалась, но я — никогда, — ответила ее мать, бросая карту на стол. Она, леди Харкасл и леди Карнэч играли в вист, с болваном вместо несуществующего четвертого игрока, и открыто наслаждались наливкой, не опасаясь, что мужчины к ним присоединятся. Эмили и Пруденс сидели у камина, Эмили было жарко, хотя дополнительный свет оказался к месту.

Она убеждала себя, что щеки пылают румянцем от жара камина. Что это никак не связано со странным трепетом, который она ощущала с обеда, с тех пор как время от времени замечала взгляд лорда Карнэча, направленный на нее поверх бокала. Нет, это усталость от путешествия, или расстройство желудка, или даже тиф.

Да, тиф. Лучше верить в то, что она умирает от болезни, чем в то, что в ней проснулся настойчивый интерес к мужчине, с которым вынуждена венчаться лучшая подруга.

Леди Харкасл нахмурилась, глядя в карты.

— То, что ты вышла замуж по любви, не дает тебе права нами командовать, Августа. Еще и с графом в придачу — это нечестно.

В ее голос проник обычный ее яд. В былые времена, давно прошедшие, леди Харкасл была очаровательна. Но с течением лет ее характер портился все сильнее, и Эмили не понимала, почему мать поддерживает с ней связь.

Августа посмаковала наливку и вздохнула:

— Все удовольствие от этого исчезло после смерти Эдварда.

Отец Эмили почил десять лет назад, но в голосе матери до сих пор звучала боль. Эмили посмотрела на вышивку. Стежки получились неровными, но она не могла распороть их и начать заново: в канве было больше дыр, чем ткани. Она ткнула в нее иглой и пожалела, что не может стащить немного наливки, не привлекая внимания матери. Неудивительно, что Пруденс так хочет сбежать от леди Харкасл — эта женщина невыносима.

— Прости, дорогая, — леди Харкасл тут же сменила яд на выражение вины, словно предыдущий разговор вела во сне, а теперь искренне поражается реальности своих слов.

Мать Эмили покачала бокалом.

— Прошли годы. И при всей моей любви к нему я предпочла бы потерять его, а не сыновей. Не знаю, как ты пережила это, Мэри.

Тишина нарастала, пока не поглотила всю комнату. Эмили подняла взгляд и заметила, как покраснела мать. Августа часто бывала прямолинейна, но наливка добавила ее словам резкости. Она протянула руку к леди Харкасл, но та отстранилась от прикосновения.

— Я не пережила, — ответила леди Харкасл хрипло, от подавляемых эмоций. — Разве что Пруденс…

Она осеклась, глядя на дочь. Пруденс резко поднялась, швырнув вышивку в корзину с рукоделием и демонстрируя тот самый огонь, которого не дождалась семья Карнэч за обедом.

— Простите, матушка, у меня разболелась голова.

Леди Карнэч кивнула, пряча глаза за картами. Эмили вышла из гостиной вслед за подругой, не дожидаясь разрешения. Она догнала Пруденс только через пару шагов, догадавшись, что та плачет, еще до того, как коснулась ее плеча.

Она ничего не сказала, просто вытащила носовой платок и обняла Пруденс. Эмили была выше ее на полголовы, слезы Пруденс капали ей на плечо, пока она оглядывала коридор. Там не было никого, кто мог бы их видеть, но если Пруденс не остановится, матери наверняка ее услышат.

Она похлопала Пруденс по спине, ожидая, когда та успокоится. Когда всхлипывания сменились тихим шмыганьем носа, Эмили нежно сжала ее плечи.

— Ты из-за братьев или есть еще что-то?

Пруденс шагнула назад, вытирая щеки платком Эмили.

— И братьев, и… Или нет. Я не знаю, Милли. Прошло почти три года с тех пор, как они…

Она до сих пор не могла сказать этого вслух. Отец Пруденс не должен был отпускать сыновей в армию, только не тогда, когда имение оказалось на грани нищеты, но ему не хватило силы характера, чтобы приказать им вернуться. Они воевали под предводительством Веллингтона, и оба погибли в битве при Талавере. От известия об их смерти лорда Харкасла хватил удар, от которого он так и не оправился.

Три года спустя Пруденс сняла траур, но только по настоянию матери. Она осталась единственным ребенком в семье. Имение перешло дальнему кузену, и свадьба из приоритетного шага превратилась в вынужденную необходимость.

Эмили взяла ее за руку и попыталась подбодрить.

— Если не хочешь выходить за лорда Карнэча, я поддержу тебя.

Ей это не нравилось, но она была готова. Пруденс покачала головой.

— Я не хочу выходить замуж за лорда Карнэча… только не сердцем. Ты можешь представить меня политической распорядительницей?

— Нет, — сказала Эмили. — Но ты уверена? Ты так ждала сегодняшнего вечера.

Пруденс снова всхлипнула.

— Я ждала возможности сбежать из Лондона и покончить со всем этим брачным делом. Но мне нечего ему сказать. И я понимаю, что он выглядит куда лучше, чем я имела право мечтать. Но я не чувствую ни малейшего желания его целовать. За обедом я могла думать лишь о том, что однажды мне придется… и что я лучше сбегу в Египет, чем на это решусь.

— Ты бы сбежала в Египет вместо чего угодно, — уточнила Эмили.

— Да. Но чем больше я думала о жизни здесь, о том, что нужно бросить все дела в Лондоне… тем больше я паниковала. Это было ужасно.

— Ужасно, — согласилась Эмили.

Пруденс слабо улыбнулась.

— Не очень-то утешительно.

— Ты сама это сказала. Хотя, возможно, если бы твоя мать не сидела там с постоянными напоминаниями о том, что ты ее последняя надежда, ты смогла бы немного расслабиться и поговорить с ним.

— Что же мне было делать? Попросить ее уйти? Будь все так просто, я бы не раздумывала над предложением Карнэча.

— Нет. Но тебе нужно провести с ним немного времени наедине. Или, по крайней мере, без матери.

— Безнадежно, — сказала Пруденс. Она попыталась вернуть Эмили платок, но та взглянула на влажную ткань и отказалась. — Мы с Карнэчем не подойдем друг другу. Я думала, что со временем буду готова и откажусь от своих глупых фантазий. Возможно, это не так.

Пруденс резко вздохнула, подавив очередной всхлип. Эмили гладила ее по плечу и ждала. Когда подруга заговорила вновь, ее голос дрожал от негодования.

— Это же несправедливо, правда? То, что моя мать готова продать меня Карнэчу вместо того, чтобы позволить мне выбрать свой путь?

Эмили использовала бы слово покрепче, чем просто «несправедливо».

— Не твоя вина в том, что у нее осталась только ты. И наверняка есть кто-то, кто подходит тебе куда лучше Карнэча.

— Я тоже об этом думала, — ответила Пруденс. — Но если и существует мужчина, который мне предназначен, я не могу все ждать и ждать, когда же он это поймет.

— Но ты все равно не обязана становиться домохозяйкой у лорда лишь потому, что тебе нужны средства. Похоже, он ищет себе племенную кобылу, а не компаньонку.

Пруденс слабо захихикала сквозь слезы.

— Он тебя не впечатлил, так ведь?

Карнэч впечатлил ее — и даже слишком.

— Граф больше подходит на роль злодея, а не героя.

— Несмотря на лимонные пироги?

Эмили улыбнулась. К подруге возвращалось ее чувство юмора.

Затем Пруденс вздохнула.

— Герой или злодей, отказаться от его предложения я не могу. Пусть он не попросил моей руки формально, пусть я ненавижу свои обстоятельства, но матушка права. У меня нет лучшего шанса.

— Ты не должна выходить за Карнэча из-за нее, — настаивала Эмили. — Обещаю, мы найдем другой способ.

— Скорее всего, нет. Но спасибо тебе.

В глазах Пруденс Эмили видела поражение, и ей это не нравилось. Да, если подруга не станет сдаваться на волю амбиций Карнэча, это будет прекрасно, но не решит ее проблем.

— Хочешь, я останусь на ночь в твоей комнате?

Пруденс покачала головой.

— Мне нужно подумать. А ты знаешь, что я не могу думать, когда ты вертишься и стаскиваешь с меня одеяло.

— Я не стаскиваю одеял! — возразила Эмили.

Пруденс поцеловала ее в щеку.

— Верь, во что пожелаешь. Ты же у нас придумываешь сказки, не я.

И она отошла в сторону, прежде чем Эмили успела ткнуть ее под ребра. И зашагала прочь, а Эмили вздохнула. Шаги Пруденс стали легче, чем по выходе из гостиной, но дилемма так и не разрешилась.

Эмили осталась одна в коридоре. Она не собиралась возвращаться в гостиную. Матери над чем-то истерически смеялись, звук далеко разносился через открытую дверь — наливка делала свое дело. Возвращаться туда было равносильно возвращению в логово пьяных гиен. Они обглодают ее до костей, если она зайдет туда, чтобы перекусить на ночь.

Для сна было еще слишком рано. И Эмили была готова скорее отрезать себе руку с иглой, чем снова приниматься за вышивку. Она могла бы вернуться к себе, но столик с писчими принадлежностями пока не распакован.

Эмили двинулась по коридору прочь от лестницы, проскользнула мимо двери в гостиную к комнатам за ней. Где-то там была библиотека, и хотя леди Карнэч пока не провела с ними экскурсию по дому, она упомянула, что здешняя библиотека чудесна.

Эмили нашла ее с третьей попытки, вначале обнаружив отлично оборудованный, но неиспользуемый музыкальный салон, а затем другой, чуть поменьше. Свечи не горели, но луна за окнами была почти полной. Света сквозь окна без занавесей хватало, чтобы осветить комнаты. Леди Карнэч обещала, что здесь будет мило, но слово не отображало реальности. Это была волшебная комната, библиотека, о которой она мечтала.

Размер ее поразил. Зал оказался длинным, узким, высотой в два этажа, со множеством дверей в коридор и французских дверей напротив, ведущих на каменную террасу с видом на густые сады. Толстые обюссонские ковры оттенков синего и серого цвета МакКейбов — согревали холодный пол и дополняли удобные кресла, расставленные у окон. Небольшая галерея обрамляла комнату на уровне второго этажа, к ней вели спиральные лестницы по краям.

Эмили прошла вдоль одной стены, проводя рукой по плотно составленным корешкам книг. Ей нравилось ощущать их под пальцами — некоторые книги потрескались от времени и истерлись, другие оказались гладкими, каждая книга была произведением искусства. Света не хватало, чтобы прочитать названия, но в комнате были сотни, а то и тысячи книг. Чтобы прочитать их все, потребуется целая жизнь.

Дойдя до окна, она поняла, что уже влюбилась. Она никогда не испытывала такой страсти к людям — не позволяла себе ее испытывать, с тех пор как поняла, что чувства угрожают ее независимости. Но книги — книги были безопасны. Она могла позволить себе влюбиться в эту комнату.

Эмили зажгла свечу на одном из столов, заслонила пламя ладонью и снова оглянулась. Книги стояли в идеальном порядке, и у нее ушла лишь пара минут, чтобы найти секцию с новейшими романами — между мемуарами и поэзией у дальней стены. Здесь были собраны все последние издания. Либо библиотеку составляли, чтобы произвести впечатление на гостей, либо по крайней мере один обитатель замка был страстным читателем.

Она провела пальцами по названиям. Свет свечи заиграл на тиснении. Здесь были романы Энн Рэдклифф, Хораса Уорпола, великое множество анонимных авторов и авторских псевдонимов. А у самого конца полки стояла тонкая книга в красном переплете: «Непокоренная наследница».

Эмили вынула книгу и повертела в руках. Ради этого стоило проделать весь путь от Лондона до Шотландского нагорья и отыскать здесь библиотеку. Эмили ощутила краткий прилив гордости. А потом, как всегда, раздражение.

Там, где должно было значиться ее имя, была лишь защитная ложь: «Роман А. С. Роузфилд».

Она нахмурилась, глядя на буквы. Если бы свет узнал, что она пишет, ее изгнали бы из общества. Она не хотела лома свою жизнь. Но как же хотелось узнать то чувство, с которым видишь свое имя на обложке книги!

Оправдало бы оно те одинокие часы, которые она занималась сочинительством в своей комнате?

Кто-то постучал по одной из французских дверей, напугав ее. Свеча скрывала того, кто привлек ее внимание. Эмили шагнула ближе, неосознанно перехватывая книгу для удара, и увидела, что сквозь стекло за ней наблюдает лорд Карнэч.

Горло сжалось. Эмили поставила свечу на столик, и рука ее не дрожала, когда она открывала дверь.

— Какой приятный сюрприз, милорд, — сказала она.

Банальное замечание. И последовал вежливый ответ:

— Надеюсь, моя библиотека пришлась вам по вкусу, миледи.

— О, вполне. Однако не нужно, чтобы нас видели наедине…

Она замолчала, ожидая, что он уйдет. И когда он этого не сделал, вздернула носик ровно под тем углом, который пугал неудачливых кандидатов в женихи.

Он некоторое время рассматривал ее своими странно острыми серыми глазами, затем закрыл за собой французскую дверь.

— Мы не настолько формальны в своих горах. Если вы удержитесь от поцелуев, ваша репутация вне опасности.

Эмили уставилась на него.

— Я и не думала вас целовать.

Он улыбнулся.

— Лишь потому, что мы еще плохо знакомы.

Возвращение книги на полку она превратила в показательное выступление. Но когда обернулась, он все еще наблюдал за ней, причем так, словно она самое интересное зрелище за всю его жизнь.

— Если вы не хотите уйти, лорд Карнэч, позвольте мне.

— Доброго вечера, милорд, — она присела в намеке на реверанс.

Карнэч поймал ее за руку.

— Останьтесь, — мягко скомандовал он.

Эмили сбросила его руку.

— Я не та женщина, которую вы заманили сюда ради брака. Это ее вы должны искать, не меня.

— Я должен. — Он помотал головой, словно пытаясь прочистить мысли. — Должен. А вы уже сказали мне больше слов, чем мисс Этчингем за обедом.

— Возможно, ей не по вкусу была компания.

— А есть ли компания ей по вкусу?

Эмили не знала, что ответить. И не знала, почему она все еще в библиотеке, обменивается шутками с лордом Карнэчем, тогда как столько лет провела, избегая любого намека на нарушение приличий.

Возможно, ответ был в атмосфере приказа, которую он излучал — что-то в его впечатляющем росте, в твердой линии подбородка, в том, как небрежно отброшены с лица его темные волосы, словно он только что вошел после долгой скачки на коне. Или в том, как внимательно он на нее смотрел, и его серые глаза в лунном свете казались почти серебряными — словно он намеревался произнести заклятие, чтобы удержать ее. Она привыкла, что мужчины восхищаются ею, несмотря на дискомфорт от их настойчивости.

Но сегодня впервые подумала, что сама готова восхищаться мужчиной.

Трепет в животе усилился. И она знала, что это из-за него — не от болезни, как бы ей этого ни хотелось.

Он смотрел на нее несколько долгих секунд, и в тишине библиотеки ее дыхание звучало быстро и поверхностно, как у любой из ее героинь, столкнувшихся с будущим любовником.

Да она с ума сошла, если думает о таком! Но телу было безразлично, в порядке ли ее разум?

— Желаете бокал вина? — спросил он.

Так буднично, словно каждый день приглашал незамужних девушек выпить, а по вторникам даже дважды. Но его глаза остались внимательными, настойчивыми, он не отводил от Эмили взгляда.

Желание, которое она ощущала, все еще можно было победить силой разума. Эмили закрыла глаза, подумала о Пруденс и попыталась убить в себе соблазн.

— Я действительно не должна.

— Я тоже не должен. И все же…

Она открыла глаза. Карнэч отошел и остановился у древней картины, с которой горец в полном клановом облачении, наверное дальний предок, глядел на череду графинов на полке под рамой. Рука Карнэча парила над бутылками, а взгляд не отрывался от нее. И что-то в его лице подсказывало, что он размышляет над какой-то возможностью, принятием какого-то решения, которого она не понимала.

— И все же, — мягко повторил он, — я нахожу, что стоит. Один бокал, леди Эмили. Вы останетесь?

Глава четвертая

В полуосвещенной библиотеке, где лунный свет сплетался со светом свечи, Эмили ощутила, как оживают ее дремлющие желания. Она переключила все свое бунтарство на написание романов и вела себя идеально, чтобы никто не заподозрил о ее тайной карьере.

Но ей хотелось не только писать. Она мечтала о приключениях, которые прописывала своим героиням, — опасности, возбуждении, тайных сговорах, головокружительной страсти.

— Я не должна, — повторила она вновь.

Он налил в один бокал шерри, в другой виски.

— Останьтесь, — сказал он. — Лучшей компании вам не найти.

— Не слишком ли вы самоуверенны?

Карнэч рассмеялся.

— Я лишь о том, что в данный момент я лучший ваш собеседник, если только вы не предпочитаете общество наших матерей и братьев. Я знаю, что в свете вы могли бы найти куда лучшего компаньона.

Она приняла бокал из его протянутой руки. И когда их пальцы встретились, пожалела, что не носит перчаток.

Эмили попыталась сосредоточиться на разговоре, а не на ленивой улыбке, с которой он потягивал виски.

— Не уверена, милорд. Ведь граф едва ли похож на конюха.

— Но даже у графа нет надежды заполучить вашу руку, так ведь?

Эмили отступила на шаг.

— Вы же не делаете мне предложения?

— Ваш ужас ранит меня.

— Вы не кажетесь раненым, — Эмили не смогла скрыть улыбку.

— Глубоко и тяжело ранен, — сказал он, постучав кулаком по груди над сердцем.

Ее улыбка переросла в смех.

— Только не говорите мне, что у вас способности к драме.

— У всех свои секреты, леди Эмили.

Она попробовала шерри.

— Не у меня, милорд. Я как открытая книга.

Карнэч рассмеялся.

— Я уверен, что это лишь фальшивая обложка. Я не знаю ваших секретов, но Фергюсон говорил, что вы совершенная загадка.

Когда это муж кузины успел обсудить ее с Карнэчем?

— Фергюсону не стоит вмешиваться в чужие дела.

— Вы плохо его знаете, Фергюсон — прирожденный интриган, ответил Карнэч. — Но в этот раз я не могу понять его планов. К чему он предложил мне тихоню мисс Этчингем, зная, что вы способны затмить любую из женщин?

Эмили не ответила на комплимент.

— Мисс Этчингем действительно милая девушка.

— Мне сложно судить. Она и двух слов не сказала за обедом. Вы же… Пока она молчала, я слышал лишь ваш смех.

А я видела только твои глаза. Она не ответила. Эмили знала эти игры. И какими бы ни были намерения Карнэча, она не хотела в них участвовать, не признавалась, что часть ее души мечтает о традиционной страсти и о нем.

— Благодарю за компанию, милорд, но сейчас мне действительно пора спать.

Он отставил почти нетронутый бокал.

— Но я не дождался ответа, — сказал он, словно она намекнула, что хочет остаться, а не уйти. — Почему мисс Этчингем? Почему не вы?

— Я не стану вам достойной компаньонкой, — со всей возможной холодностью ответила Эмили.

— Вот и показала себя Непокоренная, — мягко сказал он.

Это была ее несчастливая кличка, к которой она привыкла в Лондоне и которую использовала в названии бичующей сатиры, недавно возвращенной ею на полку. Главную героиню Эмили писала с себя и надеялась, что благодаря названию никто не догадается о ее авторстве.

— Фергюсон был добросовестным информатором, не так ли?

— Он ошибся?

Нет, не ошибся. Эмили действительно заслужила репутацию неприступной на ярмарке невест. Но она и без того недолюбливала мужчину, который соблазнил ее кузину Мадлен.

— Фергюсон не знает меня. Не знает по-настоящему.

— Любопытно, — сказал он, прислоняясь к полкам, — каково это, знать вас?

— Зачем вам? — спросила Эмили. — Зачем вы хотите меня узнать?

Он пожал плечами.

— Зовите это безумием. Или интуицией. Но если бы я был первым графом, — Карнэч указал на портрет на стене, я наверняка бы уже нес вас на руках к себе в постель.

Эмили ахнула. Другие мужчины флиртовали, намекали, путались. Этот же говорил прямо и требовал четким голосом истинного аристократа, с легким намеком на грубый горский акцент. Если в библиотеке таилась магия тысяч книг, то Карнэч был колдуном, способным ее оживить.

И, возможно, он мог оживить саму Эмили. Она уже ощущала, как изнутри нарастает то, чему она не знает названия, и поднимается опасно близко к поверхности. Когда он сменил свою расслабленную позу и потянулся к ней забрать бокал с шерри, прикосновение его пальцев, казалось, вот-вот вскроет ее защиту и заставит всю скрытую страсть, все желание, всю дикость выплеснуться между ними.

— Вы не должны так говорить, — сказала она.

Он шагнул ближе, за ту грань, у которой обычно ледяные стены ее высокомерия замораживали всех незваных поклонников. Но с ним холода не было — только жар и странная ревность.

— Один поцелуй, — сказал он, обнимая ее шею теплой надежной ладонью. — Один поцелуй, чтобы проверить, без это или интуиция.

«Так вот почему девушки теряют себя», — завороженно подумала Эмили, с величайшей ясностью вдруг понимая, оказалась уязвима перед соблазном ровно настолько, насколько всегда боялась.

Но даже жар его прикосновения и желание в его голосе не могли сжечь остатки ее сознания. Последний уцелевший островок рассудочности мог забыть, что случится, если она скомпрометирует себя, но не мог позабыть о Пруденс.

Она уверенно положила руки ему на плечи и оттолкнула. Он уронил руку с ее шеи, но не извинился. Он ждал, слов думал, что все еще может ее завоевать.

Эмили заставила себя дышать.

— Мы не должны этого делать, милорд.

— Малкольм, — сказал он.

— Я не могу вас так называть.

— Сможете, если мы поженимся.

Паника подкатила к горлу, резкая и внезапная.

— Я думала, вы делаете предложение не мне.

— Я ведь не хам, Эмили. Я не попытался бы вас поцеловать, не будь я готов к последствиям.

Она отступила еще на шаг, оказавшись за пределами досягаемости.

— Ничего не будет. Ничего никогда не случится. И не будет никаких последствий. Вы должны жениться на мисс Этчингем, если она согласна. А если нет, то в Лондоне вас ждут сотни девушек, которые подойдут вам лучше, чем я.

Малкольм больше не выглядел колдуном. Он скрестил на груди мускулистые руки и казался теперь воином древности, готовым завладеть ею.

— Я решил. Это была интуиция.

— А я опознала в этом безумие, — возразила она. — Вы не можете захотеть жениться на мне после первого разговора.

— Вы правы. — Он шагнул вперед. — Я все-таки думаю, что нужен и поцелуй.

Она еще была в шоке, но от его улыбки не смогла сдержать смех.

— Я не это имела в виду, милорд.

— Малкольм, — снова напомнил он.

Она глубоко вздохнула, надеясь, что выглядит собранной.

— Что ж, хорошо, Малкольм.

Имя прозвучало с несвойственным ей придыханием, мягкая «л» ощущалась на языке, как их несостоявшийся поцелуй.

Если даже имя способно ее соблазнить, ей необходимо бежать от этого человека как можно дальше.

— Мне нужно идти, — сказала она. Это было внезапно и неловко, совсем непохоже на ее обычную уверенную манеру, но на большее она сейчас не была способна.

— Тогда до завтра, — ответил он. Не пытаясь коснуться ее снова, он при этом выглядел таким же незыблемым, как предок на портрете над ним.

Завтра.

Она развернулась и убежала.

Если ее защита так быстро рухнула, то как пережить следующий раунд?

* * *

Он был согласен с Эмили. Это не могла быть интуиция. Было другое объяснение.

Малкольм видел, как она уходит. Это не было похоже на обычный уход — скорее на побег. Когда она на него смотрела, он думал, что Эмили хочет его точно так же, как он ее. Но попытка ее поцеловать лишь отпугнула девушку.

Он поднял бокал с виски и подошел к французской двери закрыть ее на ночь. За окном луна придавала садам его матери странный серебряный отблеск. Но цветы оказались ничем по сравнению с изумлением в глазах Эмили — до того, как она вспомнила, что не должна его желать.

Он покатал бокал в ладони. Она была женщиной не того типа, который он искал для брака. В ее глазах скрывались секреты, и он не думал, что это обычные мелкие тайны привычной к обществу мисс.

И все же, что лучше? Женщина со своими тайнами и характером, помогающим их скрывать, или женщина без секретов, которая ни капли в нем не заинтересована?

Эмили им заинтересовалась. Взаимно заинтересовала его. Если бы не ее верность подруге, она наверняка осталась бы с ним в библиотеке — и они бы вовсе не беседовали.

Малкольм приглушенно выругался. Он не собирался жениться по страсти. Он не хотел жениться на женщине с секретами, по крайней мере, не с теми, что могут угрожать его клану. Если она действительно не подходит ему, он не женится, что бы ни говорила его интуиция.

Он подошел к письменному столу, рывком вытащил центральный ящик, достал бумагу, чернила и заостренное перо. Его друг Фергюсон втянул его в эту ситуацию, рекомендовав мисс Этчингем, а не Эмили. Фергюсон с семьей вернулся в Шотландию вместе с Эмили, доставив их по пути в родовое поместье. Если Малкольм утром отправит гонца с запиской, ответ прибудет к вечеру.

Он потягивал виски, ожидая, когда просохнут чернила. Возможно, стоит поискать невесту в Лондоне. Там наверняка найдется женщина, покорная, как мисс Этчингем, и милая, как Эмили.

Но когда он попытался представить себе такую женщину, ничего не вышло. Перед глазами стояла одна лишь улыбка Эмили.

Он свернул послание, запечатал воском и спустился в холл, чтобы бросить на поднос, откуда утром его заберет Грейвз. Затем взглянул на древние мечи, висящие над возвышением парадного зала, мечи, защищавшие многие поколения графов Карнэч. Их блеск смягчался гобеленами, которые оживляли серый камень зала цветами вышивок — многих поколений графинь Карнэч.

Каждый его предок выполнял свой долг перед поместьем. И он должен был следовать по их стопам, не отвлекаясь на страсти. Если Эмили сможет помочь ему исполнить долг, он сделает ей предложение. Если нет…

Если нет, он не приблизится к ней, что бы ни говорила ему интуиция.

Глава пятая

Следующим утром солнце давно уже взошло, а Эмили все еще была в ночном халате. Она плохо спала после возвращения в свою комнату. Пусть, вовремя спохватившись, она и отвергла поцелуй Малкольма, нельзя было позволять всему зайти так далеко.

Уж она-то должна была знать, что нельзя позволять поцелуев. Иногда она представляла себя на месте своих героинь, но в реальной жизни хватило мгновения, чтобы потерять себя. Год назад она едва не стала женой отвратительного лорда Кэсселя, когда на балу он прижал ее к стене, пытаясь поцеловать. К счастью, Алекс был начеку и отыскал ее прежде, чем случилось непоправимое. Кэссель перестал преследовать ее лишь после того, как Алекс разбил ему нос, добавив рану к оскорблению пощечиной, полученной от Эмили.

Но если Алексу придется спасать ее снова, он может решить, что уж лучше отдать ее замуж. Надо было уйти из библиотеки, как только Малкольм там появился. И никак не следовало наслаждаться беседой. Неужели для утраты здравого смысла ей достаточно смеха и лунного света?

Она опомнилась прежде, чем случилось что-то ужасное. Но хотя она не желала его — не хотела желать его, — ей до сих пор не хотелось сталкиваться с Пруденс. И пусть казалось, ни он, ни Пруденс не интересовались друг другом, Пруденс наверняка не понравится назойливость Эмили.

А если Пруденс узнает, насколько Малкольм был близок к тому, чтобы поцеловать Эмили в библиотеке, что станет с единственным шансом Пруденс освободиться от матери?

Эмили взялась за перо. Она еще утром устроилась на кровати, распаковав подставку для письма, но с тех пор больше грезила наяву, чем писала. Ей оставалось лишь держаться подальше от Малкольма и надеяться, что леди Харкасл передумает выдавать Пруденс замуж ради возвращения в Англию.

Пальцы неудачно перехватили перо, и на коже расцвела чернильная клякса. Эмили тихо выругалась. Ей нужно работать, а не смотреть в пространство, позволяя чернилам течь по руке. Она опустила перо к бумаге и начала писать.

Вероника медленно шла по каменному коридору, с каждым шагом приближаясь к собственной гибели. Пламя факела дрожало от любого дуновения, словно в конце прохода дремало огромное чудовище, чье холодное зловещее дыхание с каждым выдохом грозило потушить огонь. Потребует ли ее похититель объятий этой ночью?

Эмили застонала и начала решительно зачеркивать каждую написанную строчку. Способность писать исчезла после встречи с Малкольмом в библиотеке. Если она останется в Шотландии, роман выйдет настолько отвратительным, что даже ее жадный издатель не рискнет его напечатать, опасаясь скандала.

В дверь тихонько постучали. Пруденс заглянула в комнату, не дожидаясь приглашения Эмили.

— Милли, разве ты не проголодалась? Мне так не хватало тебя за завтраком.

Эмили махнула рукой, приглашая ее войти. Она не хотела смотреть Пруденс в глаза, но лучше уж так, чем биться головой о подставку для письма.

— Служанка принесла мне рулет и немного шоколада примерно час назад… Или уже два?

Пруденс закрыла дверь и присела на край кровати.

— Я бы посоветовала тебе лучше следить за здоровьем, но я сама плохо ем. Тебе непременно нужно увидеться с нашими матерями — вчера вечером они выпили столько наливки, сколько всему Воксхоллу хватило бы на пару недель.

— Это ведь шутка? — спросила Эмили, отставляя подставку для письма и оттирая салфеткой испачканные чернилами пальцы.

— Чистая правда. Твоя мать, наверное, в какой-то момент переключилась на вино — губы у нее до сих пор пурпурные. А моя настолько затихла от головной боли, что ни слова не сказала о моей вчерашней неудаче с графом.

Пруденс с прошлого вечера заметно повеселела. Эмили поерзала на кровати, натягивая покрывало, словно кольчугу.

— Я рада, что ты решила не связываться с этим человеком. Мне кажется, что он не тот тип мужчины, который тебе подходит.

— Хмм, — ответила Пруденс.

Эмили смерила ее подозрительным взглядом.

— Ты же не передумала?

Пруденс пропустила край покрывала между пальцами.

— Не совсем. Но, возможно, ты права. Если бы я встретилась с ним наедине, без матери, могли бы мы подойти друг Другу?

— Нет, — ответ получился резче, чем Эмили хотелось.

— Почему ты так думаешь? Это ведь была твоя идея, а не моя.

Она искренне удивилась, что и понятно, ведь Эмили сама дала ей этот совет. Эмили глубоко вздохнула. Если Пруденс все еще хочет замуж, она должна поддержать подругу, но только если Пруденс уверена в своем решении.

— А тебе не хотелось бы связать свою жизнь с кем-то менее… опасным, чем Карнэч? С тем, кто будет любить тебя, а не просто вычеркнет очередной пункт плана? Тебе стоит найти того, кому интересна история, кто любит книги и тихие семейные вечера, а не общественный порядок и парламент.

— В твоем исполнении это так скучно, — запротестовала Пруденс.

Эмили рассмеялась.

— Ты знаешь, что я хочу того же. Только без мужа, который будет мной командовать, но от тихих домашних вечеров я бы не отказалась.

— Возможно, я не хочу того же, — задумчиво сказала Пруденс, выравнивая покрывало и снова укладывая его в складки. — Я думала, мне подойдет ученый, но, может, стоит поискать мужчину, который запретит мне заниматься всеми этими древними языками и мертвыми городами.

— Для этого мужчина не обязателен.

Пруденс пожала плечами.

— У тебя были шансы на любовь, но ты их отвергла. У меня не было. И мне интересно: что, если я просто плохо искала их все эти годы?

— Любовь не так важна, как свобода, — сказала Эмили. — А любовь не к тому человеку… может казаться чем-то восхитительным, но в конце концов именно она все и уничтожит.

Она думала о Малкольме — Карнэче, нужно помнить, как правильно его называть, — но Пруденс сочувственно улыбнулась.

— А если бы ты нашла своего единственного вместо череды неприятных, если бы он сделал тебе предложение, это изменило бы твои чувства? Я знаю, что преследование лорда Кэсселя было ужасным, но должен же быть и кто-то достойный. Иначе зачем бы о любви писали столько стихов и пьес?

Эмили не хотела возвращаться к старым поклонникам, даже мысленно — в особенности это касалось Кэсселя.

Она поднялась и потрясла колокольчиком. В библиотеке царило средневековье, но сам замок был куда более современным.

Можно было притвориться, что она все еще в Лондоне, а не в замке с тем единственным мужчиной, который едва не пробился сквозь все слои ее защиты.

— Мне нужно одеться и спуститься вниз, ты не против?

— Я же вижу, ты меняешь тему, — слабо улыбнулась Пруденс. — Но раз уж ты собралась одеться, не могла бы ты подобрать что-то подходящее для пикника? Я поэтому и зашла.

Эмили подошла к окну, опасаясь, что лицо тут же выдаст ее, стоит ей задать вопрос, глядя на подругу.

— Кто еще будет на пикнике, помимо нас?

— Лорд Карнэч и твой брат. Наши матери заверили, что хотят побыть в одиночестве, но я думаю, это головная боль от наливки удерживает их дома.

Эмили смотрела на скалистые холмы у долины, где у озера расположилась небольшая деревня. Вид был прекрасен — дикой непокорной красотой по сравнению с землями ее семьи в Ланкашире, такой восхитительный в своем первозданном виде.

— А это безопасно — без сопровождения старших?

Пруденс фыркнула.

— Твой брат защитит твое целомудрие, а ты будешь защищать мое. Свое целомудрие Карнэч будет защищать сам.

Эмили вздрогнула.

— Возможно, он не настолько добродетелен, чтобы об этом беспокоиться.

— Почему ты так настроена против него? — спросила Пруденс, присоединяясь к подруге у окна. — Он не так уж плох. Этим утром он был очень любезен со мной и сразу согласился пойти на пикник.

Она обязана все рассказать подруге. Как она может позволить Пруденс выйти замуж за человека, который так легко увлекается?

Пруденс поймет, что Эмили не пыталась украсть у нее Карнэча, ведь много лет назад она поклялась не выходить замуж, и с тех пор ее решимость не пошатнулась. Но как будет лучше для Пруденс? Если она расскажет Прю о том, что произошло, то, возможно, свадьбы не будет. Они вернутся в Англию, и у Прю появится шанс найти себе более подходящую пару.

Однако Пруденс считает, что у нее нет выбора. Даже если Эмили расскажет ей, как давеча в библиотеке Малкольм чуть не поцеловал ее, Прю может выйти за него из чувства долга.

Выдержит ли их дружба испытание постоянным подозрением со стороны Прю в том, не увлечен ли ее муж Эмили? Конечно, Малкольм привыкнет к браку и, может, даже со временем полюбит Прю, как она того заслуживает, — но если нет, открывшаяся правда все уничтожит. Быть может, лучше ничего не говорить и просто держаться подальше от Малкольма?

Еще одна попытка об этом подумать, и Эмили окажется на грани помешательства. И она повернулась к подруге с яркой улыбкой.

— Ты права. Карнэч учтив. Но, пожалуйста, пообещай мне, что не станешь довольствоваться только учтивостью.

— А учтивости и титула тоже недостаточно? Учтивости и комфортной жизни? Учтивости и хорошей семьи? — голос Пруденс стал резче. — Для того, кто настолько против брака по любви, ты слишком яро отрицаешь другие причины.

— Хорошо, — отрезала Эмили. — Выходи за него. Даже если ты заслуживаешь лучшего. Даже если ты ненавидишь быть политической распорядительницей. Игнорируй это все и выходи за него замуж ради перчаток, книг и лимонных пирогов.

Пруденс сверкнула глазами, но смягчилась раньше, чем Эмили успела извиниться.

— Ты всегда была упрямее меня, Милли. И я знаю, что ты желаешь мне счастья. Но однажды…

Она замолчала. Однако Эмили стало слишком интересно, чтобы позволить ей остановиться на полуслове.

— Что?

— Однажды, я надеюсь, появится тот, кто изменит тебя. Ты ведь не всегда права, знаешь ли.

— Знаю, — сказала Эмили.

Пруденс засмеялась.

— Кислое выражение лица говорит об обратном. Но давай не будем спорить. Слишком прекрасный день, чтобы тратить его на пререкания, и я не хочу, чтобы что-то портило наш пикник. Если за время, проведенное нами без матерей, Карнэч и я не сможем сойтись, я не стану выходить за него. Такого обещания достаточно?

Вошла служанка, и Эмили не пришлось отвечать. Но Пруденс напоследок взглянула на нее так, словно заметила неуверенность. Эмили вздохнула. Пруденс была такой великодушной… Слишком великодушной. Если бы она знала, что сделал Малкольм… смогла бы она и это простить?

Глава шестая

Малкольм должен был говорить с мисс Этчингем. В конце концов, именно она предложила пикник, впервые с момента их встречи проявив инициативу.

Вместо этого рядом с ней ехал Солфорд, рассуждая о разнице между шотландскими и английскими укреплениями. На разговорные ухищрения Малкольма она не реагировала, но страсть к архитектуре была очевидна. Она спорила с Солфордом о чем-то, связанном с римлянами. Они так увлеклись беседой, что даже не догадались спросить у Малкольма, в каком году построен форт.

Не то чтобы он был против. Он пригласил мисс Этчингем в Шотландию, но привлечь ее интерес удалось вовсе не ему. Малкольм натянул поводья, поджидая Эмили, которая слегка отстала от их компании. Не стоило вовлекать ее в разговор, но искушать себя беседой с женщиной, на которой ему не следовало жениться, было приятнее, чем выслушивать диссертацию Солфорда.

— Ваш брат всегда рассуждает о камнях так, словно они его первенцы? — спросил он Эмили, когда они поравнялись.

Она закатила глаза.

— Пруденс ужасна не менее. Ей редко удается настолько увлечься. Если бы ее мать узнала, что Пруденс такой синий чулок, она заперла бы ее навсегда.

— А вас руины кланового замка не привлекают?

В землях Малкольма было мало руин, но форт возвышался над ними, словно ожившая картина. Выбитые окна и выпирающие зубцы делали его похожим на разбившуюся корону, венчающую холмы над полями, где клан трудился над будущим урожаем. Малкольм никогда не думал об архитектуре форта. Его больше влекло к историям тех, кто в нем жил, о том, что они потеряли.

Голос Эмили стал мечтательным.

— Меня завораживают не камни. Я думаю о том, каково повелевать таким местом и как его завоевывать.

— Его ни разу не захватили, — сказал Малкольм. — Но горцев разоружили после сражения при Каллодене, и мы вернулись к земле.

Она указала назад, туда, где в другом конце долины возвышался его замок.

— Но не все здесь разрушено.

— Возможно, со временем сдастся и замок. Но только не при моей жизни.

— То есть, вы не возглавите восстание и не потеряете замок? — поддразнила она.

Он фыркнул.

— Нет. Путь в Англию нам уже открыт. И я собираюсь отправиться туда, чтобы спасти это место, хоть Лондон и вызывает у меня мурашки.

— Но почему вы решили променять такое место на Лондон? — спросила Эмили.

Он придержал коня, глядя, как она проезжает под низко висящей веткой. Да, гонку к Ньюмаркету можно не предлагать, но девушка оказалась неплохой наездницей, и он смог расслабиться.

— Я не хочу уезжать, — сказал он. — Однако торговые дела возвышенностей требуют этого. Большинство землевладельцев занято прибылью, а не людьми и каждый год сгоняют с мест все больше поселенцев, чтобы освободить поля для овец. Парламент же помогает им в этом на каждом шагу. Если мой клан собирается встретить грядущий век в Шотландии, а не в Америке, мне нужно отправиться в Лондон, выступить в нашу защиту — в защиту всей Шотландии, если получится.

— У вас будет мало сторонников, милорд.

Он вздохнул. Он не хотел размышлять об альянсах и политических стратегиях. Он хотел целыми днями разъезжать по владениям, встречаться с крестьянами, ощущать запах вереска и можжевельника вместо угольного дыма и лошадиного навоза.

Но долг перед кланом не давал ему этой свободы.

— Возможно, в Лондоне никто не думает о горах. Но я не могу сдать их вот так, без боя.

— Вы можете говорить что угодно об увлеченности мисс Этчингем нашей историей, — сказала Эмили, кивая на едущую впереди пару, — но коль вам нужна жена, которая разбирается в политике, она напишет вам целый талмуд о том, что здесь происходит, если вы, конечно, дадите ей время.

Пруденс и Солфорд совершенно забылись в беседе о делах, без сомнения, давно минувших дней. То, что заставляло ее демонстрировать отсутствие интереса к ним, не распространялось на брата Эмили. Малкольм подогнал коня ближе к лошади Эмили и понизил голос:

— Мисс Этчингем, конечно, само совершенство. Но я хотел бы, чтобы с женой я мог говорить, смеяться и чувствовать хоть что-либо помимо академической отстраненности.

У самого уха зажужжал слепень. Он поднял руку и отмахнулся. Эмили резко дернулась в сторону, словно испугалась его прикосновения.

Он сузил глаза.

— Леди Эмили, я что-то упустил?

Она покраснела, но не извинилась.

— Нет. Но ваши требования стоит обсуждать с мисс Этчингем. Дайте ей время, и вы поймете, что вполне подходите друг другу.

— А что, если я захочу жениться не на мисс Этчингем? Эмили сжала поводья. Ее кобыла недовольно мотнула головой.

— Тогда я пожелаю вам счастья с очередной кандидаткой из списка.

Голос ее был холоден, как главный зал в середине зимы. А ему захотелось стать пламенем, которое вернуло бы ее к жизни.

— Пока что в моем списке лишь одно имя.

Она так резко натянула поводья, что он обогнал ее на десяток ярдов, прежде чем остановил коня. Он слегка повернулся в седле, не упуская ее из виду. Лицо Эмили побледнело, как мрамор, под копной золотистых волос.

Но в голубых глазах сияла ярость, с которой она послала лошадь вперед, догоняя его.

— Вы пригласили мисс Этчингем ради свадьбы, и вы обязаны жениться на ней, — сказала она с мрачной решимостью. — Что бы вы ни думали о нас, заверяю, она станет вам лучшей спутницей.

Он хотел прикоснуться к ней, доказать, что она не права. Но не мог позволить этого здесь.

— Мы оба знаем, что могло произойти в эту ночь. Почему же я должен отречься и жениться на женщине, которая со мной даже не разговаривает?

Эмили закрыла глаза. И без резкости взгляда вдруг показалась ему уязвимой.

— Если вы не хотите венчаться с Пруденс, найдите другую. В Лондоне десятки девушек, которые могут вам подойти. Я не смогу развлекать ваших гостей.

— Вы не хотите расстраивать мисс Этчингем браком со мной? Мы даже не обручены, и я не верю, что нравлюсь ей. Мы не спровоцируем скандала.

Она открыла глаза, но не встретилась с ним взглядом. Вместо этого она отвернулась, глядя на деревни за замком, которые он поклялся спасти.

— Милорд, вы ничего не знаете обо мне. Я не причина скандалов, но я и не фарфоровая кукла. У меня есть собственные мечты. Найдите милую девушку, которой будет достаточно вашего расположения. Вашей карьере это пойдет на пользу.

Ее откровенность поразила его. Но согласиться он просто не мог.

— Давайте встретимся вечером, — сказал он и тут же пожалел, что подобная глупость слетела с его губ. — Давайте обсудим это там, где можно спокойно беседовать, не посреди же дороги. Граф должен делать предложение в подобающей обстановке.

Эмили в ответ слабо улыбнулась.

— Как это прилично с вашей стороны, милорд.

Никогда в жизни он не чувствовал себя менее приличным.

— Сегодня?

Она не дрогнула от внезапной властности его голоса. Смерила его в ответ холодным взглядом, затем посмотрела вперед, туда, где Солфорд и Пруденс уже скрывались за поворотом дороги.

И когда повернулась к нему, в ее глазах искрилось лукавство.

— В библиотеке, в четверть одиннадцатого. Я верю, что после этого разговора вся бессмыслица о нашем возможном союзе закончится.

И Эмили послала кобылу в галоп, поднимаясь к форту, у которого их ждали Солфорд и Пруденс. Он дал ей несколько минут форы и послал коня следом. Казалось, она уверена в том, что они не подходят друг другу. Возможно, она права. Фергюсон наверняка не без причины сделал выбор в пользу мисс Этчингем.

Однако неодобрение Фергюсона было бессмысленно. Эмили оказалась не только интереснее подруги — она была дочерью графа, с приданым, которое вполне могло компенсировать любое количество неблагоразумных поступков. Если бы речь шла исключительно о статусе, Эмили была бы лучше мисс Этчингем, даже не учитывая того факта, что от одного ее смеха вскипала кровь.

Но его останавливали ее слова о мечтах. Общество не принимало женщин, которые смели желать чего-то помимо очередного приема. Если ее мечты могли навредить его репутации, она перечеркнет все его надежды на политические союзы.

Гонец с запиской отправился к Фергюсону с самого утра как он и планировал. От замка Малкольма до особняка друга было два часа езды, но он ожидал ответа лишь к вечеру.

Не может же все быть так плохо… но если может, то что ему делать? Малкольм справился с лицом к тому времен как поравнялся с Солфордом и Пруденс, но уколы совести не стихали. Он должен был жениться ради МакКейбов, не ради себя.

И впервые в жизни он задумался о том, стоит ли клан такой жертвы.

* * *

Разрушенный форт оказался идеальной декорацией для того что Эмили считала холодным и расчетливым сюжетом вроде брака Малкольма и Пруденс. Она уже видела, как можно это описать: невинную девицу продают в брак с целью спасения ее семьи, и подлый аристократ намеревается использовать ее ради собственной выгоды.

В разрушенном внутреннем дворе, под открытым небом, на выщербленной брусчатке, сквозь которую пробивалась трава, она сама верила в свою историю.

И предпочитала ее мрачной реальности. Будь это книга, Эмили была бы описана как злобная соблазнительница, готовая лишить подругу единственного шанса на брак. Эмили не собиралась оставаться в этой роли, но сложно было помнить свои цели, когда каждое слово Малкольма ощущалось как ласка на коже.

Однако Пруденс не станет лучше, если она решит все же выйти за Малкольма.

— Как вам цыпленок, мисс Этчингем? — спросил Малкольм.

Перед ними была расстелена скатерть, на которой громоздилось достаточно блюд, чтобы накормить весь местный гарнизон. Два лакея отправились в форт перед ними и расставили на скатерти яства, фарфоровые тарелки, уложили рядом подушки, чтобы леди расположились с удобствами.

Если это был стиль ухаживания лорда Карнэча, Эмили находила его милым.

— Все просто великолепно, милорд.

Голос Пруденс был едва слышен, несмотря на защиту стен.

Эмили сомневалась в намерениях Малкольма, но не могла не отдать ему должное за настойчивость.

— Скажите, мисс Этчингем, — мягко спросил он, — что вас так восхитило в наших укреплениях? Или я должен вызвать Солфорда на дуэль за то, что он утомил вас раньше?

— Вы ведь тоже любите эти руины, не так ли? — спросила Пруденс, от изумления вынырнув из молчаливой покорности, которой требовала от нее мать.

Малкольм пожал плечами.

— Это прошлое моего клана. Я же должен больше заботиться о будущем.

— Но… — начала Пруденс. Эмили услышала страсть в ее голосе. Однако в следующую же секунду подруга опомнилась. — О, конечно же, лорд Карнэч. Ваша преданность клану достойна восхищения.

— Да ладно тебе, Пруденс, — сказал Алекс, потянувшись за кусочком сыра. — Я знаю, что твое мнение куда тверже.

И только Эмили заметила всплеск отчаяния в ее глазах.

— Мое мнение ничего не значит. Возможно, лорд Карнэч прав и стоит сосредоточиться на настоящем.

Алекс открыл рот, чтобы возразить, но Эмили перебила его раньше, чем начались бы академические дебаты.

— Я уверена, что лорд Карнэч не откусит тебе голову за то, что ты выскажешь собственное мнение, — сказала она, пытаясь подбодрить подругу.

Пруденс прикрыла глаза рукой и посмотрела на небо.

— Я думаю, что нам, скромным женщинам, следует говорить о погоде, не так ли?

Эмили фыркнула.

Малкольм снова ринулся в бой:

— Я уверен, что вы гораздо умнее таких разговоров, мисс Этчингем. Что же вы увидели в этих камнях?

Пруденс обвела взглядом каменные кладки и наконец посмотрела на Алекса, хотя, конечно, она могла смотреть сквозь него на большую каменную арку за ним.

— Камни могут поведать лишь часть истории. Я пытаюсь увидеть то, что скрыто, — цвета, которые здесь предпочитали, наречия, на которых говорили, кому служили, во что верили. Зачем строили замок в горах? Почему защищали именно это место? Вот чем я восхищаюсь, милорд, сердцами мужчин, а не бюстами, высеченными из мрамора.

— Мрамора вы здесь не найдете, — заметил Малкольм.

И его слова разбили заклятие. На миг показалась та Пруденс, которую знала Эмили, только на миг подруга почти забыла, где находится. Но голос Малкольма отвлек Прю от Алекса и снова спрятал ее настоящую личность.

— Конечно. Простите мою рассеянность. Я строила замки в Испании.

— И населяла их, — сухо сказал Алекс.

Пруденс залилась румянцем.

— А какой смысл в замке, если в нем не живут люди?

Ее тон стал почти ядовитым — подоплеки Эмили не поняла. Но Малкольм сгладил неловкость.

— В этом мы с вами согласны, мисс Этчингем. Могу ли я предложить вам этот чудесный ростбиф?

Малкольм сменил тему разговора, оставив Эмили размышлять над своими возможностями.

Которых на самом деле у нее не было. Даже если бы она хотела выйти замуж, она не могла позволить Малкольму рисковать политической карьерой из-за нее, только не тогда, когда у ее писательской карьеры есть шанс однажды выйти из тени, не тогда, когда часть ее души надеется на это разоблачение. И она не может отнять у Пруденс то, что так нужно подруге, пусть даже Пруденс выглядит больной, а не очарованной, когда говорит со своим будущим женихом.

Возвратившись в замок, Эмили взяла подругу за руку и потащила за собой в комнату. Она в последний раз спросит Пруденс, даст ей еще один шанс отказаться от мысли о браке. А затем продолжит действовать по своему плану.

— Ты уверена, что хочешь выйти за Карнэча? — спросила Эмили.

Пруденс покачала головой.

— Это не важно, я думаю. Он достаточно мил, чтобы я смирилась. Я не могу позволить себе еще один год в девичестве.

— Но ты с ним почти не разговариваешь, — возразила Эмили.

— Это от ожидания, мне кажется. Я уговариваю себя не нервничать, но когда вижу его и думаю о том, как все могло бы быть… — Пруденс осеклась и проглотила слова о своих «могло бы быть». — Ведь у меня нет твоего бесстрашия. И я не могу продолжать ждать.

— Ты можешь продолжить свои научные труды и после свадьбы, — предположила Эмили, меряя комнату шагами.

Пруденс одарила ее взглядом, которого Эмили не поняла.

— Конечно. Мои труды. Моя нервозность в его присутствии наверняка исчезнет, как только я привыкну к тому, что он рядом. И когда мы поженимся, будет не так уж важно, найдет ли он мои труды и обнаружит ли, что я полнейший синий чулок, не может же он развестись со мной из-за моей любви к древним грекам.

Вернулся намек на улыбку. И Эмили поняла, что нужно делать.

— К слову, о греках. Я нашла в библиотеке то, на что тебе стоит взглянуть.

— Тогда пойдем? — спросила Пруденс. — До обеда еще уйма времени.

— Нет. Это лучше увидеть при свете луны. Сегодня я пораньше сбегу из гостиной. Останься там на некоторое время, чтобы никто ничего не подумал, а затем приходи в библиотеку в одиннадцать, и я покажу тебе то, что нашла.

Пруденс рассмеялась.

— К чему такие предосторожности? Только не говори, что нашла клад!

Эмили подумала о серебряных глазах Малкольма.

— В некотором роде. Я не могу пока сказать большего, это испортит эффект.

— Ну хорошо, — ответила Пруденс. — Я знаю, с тобой лучше не спорить, когда ты что-то задумала.

Эмили поцеловала ее в щеку.

— В конце концов все будет хорошо, Прю. Я обещаю.

План был прост. Эмили встретится с Малкольмом, подтвердит свой отказ, а затем оставит вместо себя Пруденс. Если Пруденс не будет заранее ожидать встречи с ним, она не разнервничается.

А лунный свет наверняка довершит начатое. И в темноте Эмили будет куда проще уйти.

Глава седьмая

В конце концов, он знал свой долг.

И обед в кругу семьи подтвердил это, как ничто другое. Его братья доверяли ему, мать его обожала. Как он может сказать им, что посчитал женщину важнее их благосостояния?

Однако при всем этом Эмили идеально им подходила. Она была красива, гладко вела разговор, показывала безупречное владение манерами, и, похоже, ей нравилась его семья. Ответ Фергюсона на его вопрос прибыл сразу после обеденного гонга и ничем не намекал на скандалы.

Поспешно нацарапанный ответ содержал недвусмысленное предупреждение: «МакКейб, не женись на гарпии. Ф.».

«Не женись» было подчеркнуто три раза.

Очень четкое свидетельство того, что Эмили и Фергюсон друг друга не любят. Но они оба были сильными личностями — Малкольм отлично понимал, как просто они могли довести друг друга до бешенства. Так было ли мнение Фергюсона основано на фактах?

Малкольм разорвал записку и бросил ее в огонь, проклиная лаконичность Фергюсона. Будь с этим связаны какие-либо законные сожаления, Фергюсон бы их упомянул. Малкольм подозревал, что Эмили и Фергюсон просто не нравятся друг другу. Но что, если восприятие Фергюсона окажется прозорливее интуиции Малкольма? Более точным, чем желание, державшее его на грани в ожидании ее шагов в коридоре?

Карманные часы показывали 10:43. Он захлопнул их крышку и отвернулся от французской двери в дальнем конце библиотеки, чтобы рассмотреть портрет Иана МакКейба, первого графа Карнэч. Малкольм, с его темными волосами, серыми глазами и телосложением воина, невероятно напоминал своего предка, за исключением слегка искривленного носа, который плохо сросся после тренировки с близнецами в прошлом году. Битвы с тех пор, как не стало отца, были маловероятны, но последние веселые годы перед долгим соответствием титулу он развлекался как мог.

Иан был основателем клановой традиции жениться на англичанках. Эта стратегия позволила МакКейбам обзавестись нужными связями и избежать худших нападений со стороны английских монархов. Свою невесту Иан, естественно, выкрал — у политических трюков того времени были свои особенности.

Он улыбнулся. Если верить семейным преданиям, первая графиня влюбилась в Иана еще до конца первой недели. Он не сомневался, что с ним и Эмили произойдет то же самое, если она хоть ненадолго опустит свое оружие и даст ему шанс завоевать ее сердце.

Но если Малкольм ее украдет, Солфорд наверняка прикончит его до конца церемонии. И если под ее милым личиком действительно скрыта опасность, Малкольм не может позволить себе этого. Он был настроен на реальность, не на поэзию и истории из книг. Брак по любви — или, по крайней мере, по страсти — был бы отличным предметом для сентиментальных сплетен, но не смог бы ни прокормить его клан, ни спасти горцев от иммиграции в Америку.

Он был бы рад унаследовать от предка его безжалостность вместо страсти к бунтарству. И он готов справиться с безумием, которое охватило его при виде Эмили, сказать ей, что она не должна приходить. После отбытия гостей он отправится в Лондон и расширит поле поисков. Если после этого он никогда не увидит Эмили, никогда не коснется ее прекрасного тела, тем лучше.

Дверь в другом конце зала открылась. Он услышал, как дверь закрывается с тихим щелчком, затем следует шепот.

Малкольм сосредоточился на портрете первого графа, не позволяя себе обернуться к почти бесшумным шагам за спиной. Он знал, что не сможет смотреть на то, как покачиваются при ходьбе ее бедра, и при этом помнить о своем решении отказаться от нее.

Эмили остановилась рядом, не говоря ни слова. Он посмотрел вниз и увидел носки ее домашних тапочек.

— Вы собирались подкрасться ко мне?

Голос его был тихим, но смешок, долетевший в ответ, еще тише. И все же в их голосах звучало возбуждение, отчетливое, как боевой клич с горной вершины.

— Каблучки слишком громко стучат по деревянному полу. Вам стоит добавить ковров, милорд. Иначе вы никогда не сможете принимать здесь столичных гостей.

— У меня не было причин их принимать.

— У меня тоже. Но вам придется, как только вы войдете в палату лордов. Леди будут виться вокруг вас, и вы тогда поблагодарите меня за идею ковров.

Он обернулся к ней, оставив предка молчаливо наблюдать за игрой.

— А вы вскоре забудете меня, леди Эмили?

Она выдержала его взгляд.

— Вы знаете, что я не могу, милорд.

Предательская рука сама поднялась погладить ее по щеке, отметая предостережение Фергюсона и собственную решимость. Она не была гарпией. Она была богиней, которая спустилась к нему с Олимпа.

Она шагнула прочь. Он последовал за ней, ловя ее запястье.

— Не можете? Или не станете?

Ее тапочки слетели с ног.

— То и другое. Мы не предназначены друг другу, Малкольм. Вы женитесь на Пруденс, как велит вам долг. А я вернусь домой, как мой долг велит поступить мне.

Ее голос боролся с ним, но она не пыталась освободить руку.

— Я не женюсь на Пруденс. Даже если бы я хотел, она меня не примет.

Эмили взглянула на дверь.

— Она согласится…

— Она согласится, — прервал он ее. — И выйдет за меня, чтобы сбежать от матери, но мне этого недостаточно.

Он поднес ее руку к губам, коснулся поцелуем ее пальцев, намекая, что не отпустит, что готов для нее на все.

— Мне нужна умная, очаровательная, умеющая говорить. А не любительница мрамора с познаниями о древних греках.

Ее пальцы напряглись в его руке.

— Вам нужна еще и покорность, если я правильно помню. Пруденс в этом намного меня превосходит.

— Но умеет ли она лучше вас целоваться?

— Откуда мне знать, — ответила она. И опустила взгляд, пытаясь надеть слетевшую тапочку. От вида ножки, показавшейся из-под платья, его опалило желание.

Эмили подняла взгляд.

— Женись на ней, Малкольм, как и предполагалось. И прекрати обо мне думать.

Он не мог не думать о ней. Его плоть, натянув бриджи своей каменной твердостью, знала, чего он хочет, несмотря на все отрицания мозга.

Он шагнул ближе, оставляя между ними лишь пару дюймов, и протянул руку, не позволяя Эмили отойти.

— Да, я пригласил ее сюда с мыслью о будущем браке. Но я хочу тебя, Эмили, и ради тебя самой, не из-за лунного света, виски или десятка других причин, о которых мы думали этим утром. Пруденс может войти сюда, в эту дверь, в компании сотни лучших шлюх Лондона, но ни одна из них не отвлечет меня от тебя.

Эмили приподняла брови.

— Это предполагалось как комплимент?

Ее голос остался чертовски холодным, и все же она не сделала ни малейшей попытки отстраниться. Он поднял пальцами ее подбородок. Ее глаза говорили «прощай», но губы приоткрылись так, что это нельзя было не воспринять как приглашение.

— Это не комплимент. Это правда, — сказал он. — И если ты пока не осознала этой правды…

Он прижал ее к себе. Ей хватило бы упрямства умереть, но не признаться, однако он видел, как за ее защитным фасадом пылает яростное притяжение. Ее глаза расширились. Губы приоткрылись.

И он не стал ждать ее протестов. Он поцеловал ее, быстро, настойчиво. Он чувствовал, как она воюет сама с собой, как борются ее страсть и верность обещаниям. Она сжала губы, но все ее тело стремилось к нему. В тот миг он понял, что однажды ее завоюет — даже если ему не удастся завершить начатое сегодня.

А в следующий миг открылась дверь.

Отпустить ее было не легче, чем вырваться из трясины. Эмили отшатнулась с потрясающей скоростью, пронзая его взглядом.

Но скорость ее не спасла. Пруденс стояла в проеме двери, и ее искаженное в ужасе лицо четко виднелось в свете свечи, которую она держала. С ней не явились лондонские шлюхи, зато рядом стоял Алекс, готовый взорваться.

Малкольм предпочел бы шлюх. Но не было времени жалеть о появлении Солфорда. Малкольм шагнул вперед, закрывая собой Эмили, готовясь ее защитить. Она попыталась встать между мужчинами, но Малкольм рукой отодвинул ее за спину.

Солфорд занес кулак. Малкольм не двинулся с места. Он заслужил хороший удар от ее брата, но от второго готов был защищаться.

Удара не последовало. Солфорд опустил руку. Но скалиться не прекратил.

— Я пощажу тебя сейчас, Карнэч. Это зрелище не для леди.

— Ради меня сдерживаться не стоит, — сказала Пруденс, закрывая дверь. — Если ты справишься с Карнэчем, я возьму на себя Эмили.

Когда она приблизилась, Малкольм увидел ту искру, которая сделала Эмили и Пруденс такими преданными подругами.

Искру, которая грозила опасностью не хуже огня на пороховом складе.

— Прю, я не хотела, чтобы так получилось, — сказала Эмили.

— Никому из нас оправдания не нужны, — отрезал Солфорд.

Малкольм знал, что должен сказать. И он сказал бы — но только ей, не ее брату. Слова во рту ощущались странно, словно поднимались со дна океана, холодные и безразличные, колышущиеся на волнах.

— Я поступлю так, как велит мне долг, Солфорд. Мы с леди Эмили поженимся, как только закончим с необходимыми приготовлениями.

Эмили рассмеялась, но звук затих в том же океане, который грозил утопить его.

— Ничего не случилось, Алекс. Определенно ничего такого, что требовало бы нашей свадьбы. Если вы с Пруденс будете молчать, никто в Лондоне даже не узнает.

Ее голос был просящим. Малкольму это не понравилось.

— Я не хочу, чтобы меня принимали за совратителя невинных, — сказал он.

— А ты соблазнял и других невинных? — поинтересовалась Эмили.

— Конечно же, нет.

— Значит, Карнэч соблазнил только тебя, Эмили? — смешался Солфорд. — Ответ меня не удовлетворяет.

— Он меня не соблазнил, — ответила Эмили. Даже с расстояния трех футов Малкольм слышал, как сжались ее зубы.

— И все же ты здесь, без обуви, в темноте, наедине с ним, а когда мы вошли, он тебя целовал.

— Вы с Пруденс тоже были бы здесь одни, если бы не застали нас, — заметила Эмили. — Ты собирался ее соблазнить?

— Пруденс? Не говори глупостей.

— Благодарю, Солфорд, — сказала Пруденс.

Малкольм почувствовал сарказм в ее голосе, но Солфорд лишь наклонил голову, словно принимая искреннюю благодарность.

— И все же брака тут ничто не предполагает, — настаивала Эмили. — И не смей на этом настаивать, потому что вы с Пруденс сами довольно поздно…

Алекс поднял книгу, прерывая ее речь.

— Пруденс сказала, что ей в библиотеке назначили встречу, мы с ней обсуждали архитектуру и до последних пяти минут находились под присмотром наших матерей. Естественно, я предложил проводить ее. Если бы ты здесь была одна, никто ничего бы и не подумал.

— Никому не придется ни о чем думать, если ты промолчишь, Алекс! — сказала Эмили.

Малкольм поднял руки ладонями вверх.

— Давайте отложим обсуждение до утра, когда все успокоятся.

Эмили развернулась к нему.

— Мы не будем обсуждать это утром, потому что обсуждать нечего! Пусть это выглядело подозрительно, но больше подобного не случится.

— Ты обещала это и раньше, Эмили, — напомнил ей Солфорд.

— Какого дьявола это значит? — спросил Малкольм, глядя, как Эмили заливается румянцем.

Пруденс захихикала:

— Эмили будет вам замечательной политической парой, лорд Карнэч. Такой послушной, такой правильной…

Эмили прервала ее:

— Алекс, мы все совершаем ошибки. Не стоит винить меня за мои лишь потому, что сам до сих пор не собрался с духом.

Последовала мертвая тишина. Солфорд оценивающе смотрел на Эмили. Пруденс смотрела себе под ноги, явно пребывая мыслями очень далеко. Малкольм страстно желал узнать, какими были прежние проступки Эмили, но теперь, когда их застали за поцелуем, у него впереди вся жизнь на то, чтобы с ними ознакомиться.

Солфорд моргнул первым.

— Я тоже совершал ошибки, Милли. После того дела с Мадлен и Фергюсоном весной…

Он замолчал. Нет, этот человек определенно сведет Малкольма с ума намеками на непристойности и моментальной сменой темы. Малкольм знал, что брак Фергюсона с кузиной Эмили был слишком поспешным, но какую роль во всем этом сыграл Солфорд?

Солфорд снова заговорил:

— Я не буду угрожать тебе ссылкой. Насколько я знаю тебя, ты будешь этому только рада. Но я не могу игнорировать то, что увидел сегодня. Если Карнэч не согласится взять тебя в жены, я найду способ уничтожить его, не привлекая тебя.

— Я уже сказал, что женюсь на ней, — повторил Малкольм.

— А я уже заявила, что ни за кого не собираюсь выходить замуж, — ответила Эмили.

— А я говорила, что выйду за лорда Карнэча, но это, видимо, не считается, — сказала Пруденс.

Солфорд и Эмили заговорили одновременно, но сильный голос графа победил:

— Тебе будет лучше без этого прохвоста, Пруденс. Ты заслуживаешь кого-то с острым умом, а не с развязными руками.

Она пристально посмотрела на него.

— Мужчины из общества не отличаются остротой ума, Алекс.

Алекса это задело. Эмили не замедлила нанести следующий удар.

— А я, значит, заслуживаю пройдохи? Даже для тебя подобное проявление братской заботы слегка чересчур.

— Хватит, — отрезал Солфорд. — У тебя были все возможности жить так, как ты хочешь, но ты слишком часто ими рисковала. Вероятно, Карнэч сможет сдержать тебя в том, в чем я не сумел.

Малкольм мог бы сказать, что подобные слова неуместны. Для того, кто известен как коллекционер женщин, Солфорд вел себя с ними совершенно неподобающим образом. Вздрогнула даже Пруденс, которая была отнюдь не на стороне Эмили.

Эмили ахнула, глядя на брата. Малкольм ощутил укол симпатии. Что бы она ни натворила, она не заслуживала унижений на глазах у него.

— Я не позволю тебе так говорить с моей будущей женой, Солфорд, — сказал Малкольм, шагая к Эмили и беря ее руку в свою. Ее пальцы напряглись, лишенные прежней страсти, но руку она не отняла.

Настал черед Солфорда ахнуть. После чего он поклонился сестре.

— Прости, Эмили. Ты знаешь, как сложно мне даются слова, когда я вне себя.

Она не ответила. Малкольм слегка сжал ее пальцы. Эмили отняла руку. И когда заговорила, голос ее был ледяным.

— Я не забуду этого, ты же знаешь.

— Я и не жду. Карнэч, если ты подождешь меня утром, мы сможем обсудить приготовления.

Эмили нагнулась, подобрала свои тапочки и направилась к ближайшему пуфику, чтобы сесть и надеть их. Малкольм всей кожей чувствовал холод, который она излучала, произнося:

— По крайней мере, пообещай, что если мы с Карнэчем не сойдемся, мы сможем разорвать помолвку.

Она не смотрела вверх, а потому пропустила то, что заметил Малкольм, — слабую мягкую улыбку, с которой ответил ей Солфорд:

— Развод не обсуждается. Но свадьба не обязательно состоится в ближайшие дни. Если вы действительно не сойдетесь, я не стану на ней настаивать.

Улыбка Эмили была до странности торжествующей. Малкольм решил игнорировать это. Они подходили друг другу, по крайней мере, физически. И даже глухой мог услышать жар их препирательств. Если скандалы, на которые намекал Солфорд, были ужасны, Эмили была именно той, с кем ему не следовало связываться. Но что хуже, рискнуть и жениться на ней, или рискнуть навлечь на себя ярость Солфорда в тот самый момент, когда он пытается обрести влияние в Лондоне?

Эмили посмотрела вверх и встретилась с ним взглядом. Ее улыбка была откровенно едкой. Он читал скрытые за ней мысли. И хотя на кону была его честь, не смог не ответить такой же улыбкой.

Она попытается от него ускользнуть — чтобы доказать, что они не пара.

И дьявол внутри него уже предвкушал, как будет ее разубеждать.

Глава восьмая

Эмили была разгневана, удручена, взбудоражена — она могла целый день писать список подобных определений, и, наверное, так и сделает, когда сможет сесть с пером и бумагой.

Но она ощущала и вину. И стыд. Она собиралась найти способ избежать этого обручения, как бы ни были настойчивы Малкольм и Алекс. Но выдержит ли это испытание ее дружба с Пруденс?

Она отвела взгляд от улыбки Малкольма и заставила свои непослушные пальцы справиться с завязками тапочек.

— Не стоит ли нам вернуться к себе и оставить джентльменов в покое? — спросила она у Пруденс, закончив с обувью. Спросила так, словно ничего между ними не изменилось, словно это один из множества других вечеров.

— Могу ли я взять с собой книгу или ты и ее у меня украдешь?

Эмили вздрогнула. Она услышала, как брат сдерживает смешок, но сегодня у нее больше не было сил с ним пререкаться.

— Я не хотела, чтобы это случилось, Прю. Карнэч поцеловал меня, а не наоборот.

Пруденс изогнула бровь.

— Это правда, — настаивала Эмили. Она начинала паниковать, но пыталась сдержать дрожь в голосе. — Он не против тебя, если ты все еще хочешь с ним обручиться.

Малкольм уставился на нее, но Пруденс пожала плечами.

— Нет, Алекс был прав. Мне нужен мужчина, чей интеллект способен опознать в стоящей перед ним женщине то, что она из себя представляет. Ни один мужчина в моем окружении не способен на это.

Одной фразой она сознательно впечатлила всех присутствующих. Эмили зааплодировала бы, будь у нее право голоса, но Пруденс уже отвернулась к двери.

Алекс нахмурился, когда Эмили поднялась, чтобы догнать подругу.

— Ты уверена, что хочешь пойти за ней, Эмили? Похоже, она не в себе.

Эмили фыркнула:

— Она права. Ты совсем ее не знаешь. Если я не извинюсь сейчас…

Она оборвала себя и помчалась за Пруденс. Чтобы разозлить Пруденс, требовалось очень долгое время. Но если она все же злилась, ее ярость сжигала все на своем пути. Когда пламя угаснет, сердце ее настолько окаменеет, что Эмили больше к нему не достучаться.

Пруденс почти бежала, но Эмили могла шагать шире и догнала ее. Она схватила подругу за руку, как только они поравнялись с главным залом.

Пруденс резко обернулась, выкручивая руку из хватки Эмили.

— Не здесь, дурочка, зашипела она.

Вокруг никого не было, но главный зал настолько терялся в тени, что в его нишах и проемах альковных окон свободно могла укрыться и дюжина лакеев. Огромная двойная дверь была заперта и задвинута засовом, железные бляшки гвоздей странно светились в лунном свете. Эмили вздрогнула. Древний зал давил на нее, проникал холодом в самое сердце.

— Сколько вынужденных свадеб играли здесь за последние пятьсот лет?

Возможно, больше, чем ей хотелось бы знать. Но она не позволит себе стать следующей. И ни за что не потеряет дружбы с Пруденс из-за дурацкого брака.

— Ладно, — шепнула Эмили. — Твоя комната или моя?

Пруденс не ответила. Эмили последовала за ней мимо главного зала, затем по лестнице в гостевое крыло. Но как только она попыталась войти вслед за Пруденс в комнату, подруга загородила ей путь.

— Мне нечего тебе сказать. И ты не скажешь ничего, что я хотела бы услышать.

Эмили скрестила руки на груди.

— Если ты не впустишь меня, я начну говорить так громко, что испорчу репутацию нам обеим, — пригрозила она. — А внизу только один граф готов жениться, так что рисковать не стоит.

— Внизу два графа, если считать твоего брата, — упрямо поправила Пруденс. Но шагнула прочь от двери, пропуская Эмили перед собой.

— Если тебе нравится Алекс, ты можешь выйти за него… хоть я и не понимаю, зачем выходить за такого зануду, — сказала Эмили, неловко переминаясь в центре комнаты, пока Пруденс вынимала шпильки из своей высокой прически. — Он вот уже второй раз за полгода заставляет женщину, вверенную его опеке, выходить замуж.

— Мадлен хотела выйти за Фергюсона, насколько я помню, — сказала Пруденс, ссыпая шпильки на маленькое керамическое блюдце, стоящее на туалетном столике. — Судя по тому, что я видела в библиотеке, ты и Карнэч отлично притретесь друг к другу. «Притретесь» тут самое верное слово.

На миг, когда Пруденс улыбнулась своей шутке, Эмили показалось, что между ними все как прежде. Но затем Пруденс вспомнила, что натворила Эмили, и улыбка исчезла.

Эмили переплела пальцы. Костяшки щелкнули в тишине, словно ломающиеся сосульки.

— Я пришла в библиотеку не для того, чтобы с ним целоваться, и ты это знаешь. Я хотела свести вместе вас, чтобы ты поняла, возможна ли между вами симпатия.

Подруга никак не отреагировала на извинения. Последние шпильки отправились в блюдце, и Пруденс позволила волосам свободно рассыпаться. Они были волнистыми и доставали до талии, а свет камина придавал им золотистый оттенок, которого никогда не видело общество, придерживающееся чепцов и шиньонов. Пруденс встряхнула свободной гривой, а затем начала лихорадочно ее расчесывать.

Эмили вздрогнула, когда подруга вырвала гребнем одну из спутавшихся прядей.

— Может быть, стоит подождать служанку?

— Я привыкла расчесываться сама. Служанкам и без того достаточно работы, — сказала Пруденс. С каждым движением волосы потрескивали от электричества. — Поскольку Карнэч нас уже не спасет, мне самой придется идти в служанки.

— Я уверена, что до этого не дойдет.

— Нет, конечно. Вначале я попробую устроиться гувернанткой.

Она перестала расчесываться и склонила голову. Волна волос скрывала ее лицо от Эмили, но не скрыла тихого всхлипывания. Эмили неуверенно потянулась к плечу подруги, но та стряхнула ее руку.

— Зачем ты сделала это, Эмили? — спросила Пруденс, поворачиваясь к ней лицом. — Я думала, что он тебе даже не нравится.

Эмили застыла. Слова, которые обычно давались ей так легко, теперь замерзли, замерли и просто не шли на ум. Как объяснить притяжение, которого она не понимала и не хотела?

Она прислонилась спиной к кровати Пруденс. Посмотрела на тапочки, которые доставили ей столько неприятностей. Не потеряй она их в библиотеке, она бы справилась с Алексом.

— Он мне не нравится. И я не хотела его целовать. То, что произошло с нами в библиотеке, было безумием и больше ничем. Это было как… как молния, а я была деревом на равнине. Молния ударила в меня, и я не успела вовремя среагировать.

— Ты никогда не используешь подобных штампов, наверное, переволновалась, — заметила Пруденс. И сузила глаза. — Поэтому ты сегодня так настраивала меня против него? Чтобы самой его получить?

— Нет! — воскликнула Эмили. — Нет. Ты знаешь, что я не хочу замуж.

Пруденс внимательно изучала ее лицо.

— Я знаю. Но ты не настолько можешь противостоять мужчинам, как притворяешься. И когда появился этот со своими поцелуями, ты не подумала, что можешь причинить мне боль.

Эмили сжалась.

— Это неправда. Я пыталась его остановить.

— Когда я вошла, все выглядело совсем иначе. И как далеко ты собиралась зайти?

— Это был просто поцелуй! Больше ничего не случилось — и не случилось бы, если бы Алекс пришел в себя.

Пруденс обеими руками вцепилась в волосы. В боли и злости она была похожа на фурию, готовую вершить свою месть.

— С тобой не может быть просто поцелуя, Эмили. После всех тех лет, что ты держала свою оборону, поцелуй означает, что он действительно разбудил в тебе чувства.

Эмили помотала головой, отрицая.

— Это могло случиться сегодня с тобой, окажись ты там, на моем месте. Я думала, что если ты встретишься с ним сегодня…

— Что? Молния ударит в меня вместо тебя? — спросила Пруденс. — Молния никогда больше в меня не ударит. Скорее я выйду за безумного короля Георга, чем испытаю подобное влечение снова.

Эмили прищурилась, глядя на подругу. Та снова распустила волосы, но в ее глазах светилось нечто, чего Эмили раньше не замечала.

— Снова? А когда ты испытывала его раньше?

Пруденс покачала головой и указала на дверь.

— Иди, Эмили. Мне нужно решить, как сказать матери о моей неудаче с браком, а я не могу думать, когда мне так хочется стукнуть тебя.

— Прости, Пруденс. Я найду способ все это уладить.

— Как? Наймешь меня своей гувернанткой? — Смех подруги был горьким, таким горьким, что Эмили чувствовала эту горечь на собственном языке. — Я буду благодарна, если ты больше не станешь пытаться мне помогать.

Она отвернулась и начала лихорадочно выдвигать и задвигать ящички, словно пытаясь найти в них ответы. Эмили хотела сказать что-то, что угодно, но разве слова могли ей помочь? Либо Пруденс понадобится больше времени, чтобы простить, либо прощения ей вовек не дождаться.

И она вышла, тихонько притворив за собой дверь, прежде чем неверными шагами отправиться к себе. Звуки сердитой деятельности Пруденс затихли. К утру подруга справится с раскаленной яростью. Но следующая фаза, холодная, непрощающая фаза, может никогда не закончиться.

Глаза жгло. Эмили подпрыгнула, чтобы сесть на кровати, затем легла на спину и уставилась в потолок. Она не хотела будить служанку, особенно после заявления Пруденс, но без Уоткинс не могла справиться с платьем. Бесконечный ряд пуговиц на спине был не по силам одному человеку.

Это не имело значения. Вряд ли она уснет. Ей нужно время подумать, до рассвета, до встречи с Пруденс, с братом или с Малкольмом. Снова.

Малкольм. Почему она не может думать о нем «Карнэч», или «граф», или «этот ужасный мужчина»? Что-то произошло между ними, навсегда изменив ее. Она упрямо цеплялась за свою фразу о молнии, хотя Пруденс и высмеяла это определение как штамп.

Потолок над кроватью терялся в темноте. Закрытые шторы скрывали луну, и единственный свет шел от янтарных углей камина напротив кровати. В темноте, в одиночестве, Эмили все равно не могла признаться себе в том, что уже осознала как истину.

Прикосновения Малкольма очаровали ее. От поцелуя с ним слабели колени и воля. Но она не хотела изучать свои реакции после того, как десяток лет скрывалась от внимания мужчин.

Куда безопаснее было назвать это кратковременной вспышкой безумия и забыть обо всем.

Она села, чтобы стянуть тапочки, затем соскользнула с высокой кровати ровно настолько, чтобы вынуть шпильки из волос и убрать покрывала. Думать ей больше не хотелось. Ей хотелось уснуть, чтобы можно было притвориться, что она проснется утром и Малкольм — Карнэч — не станет делать заявлений, не назовет ее своей.

Платье испортится безнадежно, и она не сможет отдохнуть, заснув в одежде, но лучше уж так, чем притворяться спокойной в присутствии горничной. Эмили взобралась на постель. Если поутру это не окажется простым кошмаром, придется придумать план.

Свернувшись клубочком, она мрачно улыбнулась. Ее ум уже перебирал альтернативы. В планах она преуспела. План свести Пруденс и Малкольма был неудачен.

Но Эмили Стонтон дважды не ошибается.

* * *

Заключать договор о женитьбе оказалось легко. До смешного легко. Частный поверенный завершит формальности, но переговоры оказались куда цивилизованнее того, что они вчера наговорили друг другу в библиотеке.

Малкольм не чувствовал себя цивилизованным, когда его руки скользили по телу Эмили, когда его рот наслаждался ее губами. И уж точно не чувствовал себя таковым, когда их прервали — или когда поцелуй превратился в предложение брака, которого она так старалась избежать.

Но дневной свет требовал светскости, наносил патину респектабельности на мрачную реальность их помолвки. Малкольм все еще не чувствовал себя светским, но мог притвориться.

Солфорд сидел по другую сторону стола и делал заметки в журнале. Если Малкольм достигнет того политического влияния, к которому так стремится, придется привыкнуть к сомнительным переговорам в дальних кабинетах, к сделкам без свидетелей, но с тайными угрозами.

Впрочем, в графе Солфорде не было ничего сомнительного. По общепринятому мнению, он был идеальным переговорщиком в сфере антиквариата. Малкольм подозревал, что мало кто мог похвастаться тем, что выторговал у него лот. Он был не из тех, кто станет терпеть глупцов или попытки себя обмануть. Так что когда Солфорд назвал цифру приданого Эмили, на которое истекала слюной не одна сотня охотников на невест, Малкольм лишь приподнял брови.

— Учитывая обстоятельства, я не рассчитывал на столь щедрое предложение, — сказал он.

Солфорд откинулся на спинку стула, чувствуя себя совершенно расслабленно в кабинете Малкольма, несмотря на щекотливую тему.

— Я хочу знать, что она счастливо устроена.

— Вчера она не казалась счастливой.

— Так постарайся убедить ее в обратном, — ответил Солфорд. — Дай ей время привыкнуть к новой рутине, и Эмили с комфортом устроится где угодно.

«Комфортно» не означало «счастливо», но Малкольм не стал заострять этот вопрос.

— На что ты намекал вчера Эмили?

Солфорд не напряг ни единого мускула, лишь взгляд темных глаз стал резче.

— Ни на что. Я злился и наговорил лишнего.

— Я не могу позволить себе жену, которая меня опозорит, — предупредил Малкольм.

— Подобного не случится. Ее поступки вне порицаний. Это неудачливые женихи доставили много проблем. На самом деле я должен поблагодарить тебя за то, что выводишь ее с ярмарки невест и мне больше не придется развлекаться с прошениями ее руки.

Малкольм сплел пальцы под подбородком.

— Не настолько безопасно, как хотелось бы.

— Либо женись на ней, либо отказывайся, — ледяным тоном отрезал Солфорд. — Но если ты бросишь ее, я уничтожу тебя вернее любых сплетен и слухов.

Малкольм плохо реагировал на угрозы. Он ощутил, как закипает кровь, словно у загнанного в угол лиса, как каждый мускул готовится к атаке. Но предки-берсерки были плохой подмогой в мире современной политики. Он стиснул зубы и заставил себя вздохнуть.

А затем заговорил, приемлемо спокойным тоном:

— Если леди согласится на мое предложение, я с радостью выполню свой долг. Но я не стану ее принуждать. Если же это станешь делать ты, то ты отнюдь не тот, о ком я слышал.

Слова оказались опасно близки к смертельному оскорблению. И нервный тик на скулах Солфорда свидетельствовал о том, что опасность сильна.

— Думаю, ты не хочешь видеть меня своим врагом. Но позволь заверить, что я пекусь об интересах сердца Эмили, пожалуй, даже больше ее самой.

— Эмили показалась мне женщиной, которая сама способна принять решение.

Солфорд искренне рассмеялся:

— О да, она такова. И решений своих не меняет. Прими мой совет, Карнэч, убеди ее в том, что она тебя любит, и она пойдет за тобой до самого края земли. Но если не сможешь, вы оба до конца своих дней не будете знать ни секунды покоя.

Малкольм умел соблазнять женщин. Но любовь была материей иного порядка. Он думал о браке по расчету, основанном на взаимоуважении и полезном для его карьеры политика, но никак не о страсти, которая будет его отвлекать.

— Солфорд, ты выдал мне задачу для Геракла.

— Не хуже авгиевых конюшен, — ответил тот, обращаясь к мифу, который наверняка знал наизусть. Солфорд помолчал, глядя на Малкольма так, словно и он, как Пруденс, заботился о сердцах и умах, а не о холодных камнях и артефактах древности.

— Учти, я не простил тебя за это и ничего не забуду. Но Эмили может быть упрямой. Если ты приложишь все усилия, а она откажет, я не стану настаивать. Общество могло бы осудить тебя за то, что обольстил ее, но я не стану.

Малкольм прищурился.

— И отчего же ты передумал?

Солфорд пожал плечами и начал собирать документы.

— Ты не попытался отказаться от ответственности. Попробуй ты отвертеться, я бы тебя пристрелил. — С предельной серьезностью Солфорд собрал стопку документов и сунул ее в саквояж. Но когда он поднял глаза, Малкольм с удивлением увидел, что он улыбается. — Эмили будет либо упрашивать меня, пока я не уступлю, либо начнет искать другой способ сбежать от сделки. Не жди, что она покорно пойдет под венец ради брака, которого вы оба вполне заслуживаете. Если она преуспеет, я не стану винить тебя за то, что ты, со своей стороны, исполнил все обязательства.

— Благодарю за предупреждение, — сухо ответил Малкольм.

Солфорд поднялся.

— Ее тянет к тебе, насколько я вижу, хотя сама она это и отрицает. Но я, со своей стороны, верю, что с тобой она будет счастлива. Намного счастливее, чем могла бы стать, проживи она в моем доме до конца своих дней. Я верю, что ее приданое — достаточный стимул для тебя, и надеюсь, что ты найдешь способ справиться с ней, в чем я отнюдь не преуспел.

Малкольм молча склонил голову. Солфорд весело помахал на прощание и вышел. У него был вид человека, который только что избавился от тяжелого бремени, вид Атланта, освобожденного от тяжести мира. Поцелуй в библиотеке был бы забыт, не будь Солфорд настолько настойчив.

Если настроение Солфорда не было наигранным, кое-что прояснялось. Малкольм считал Эмили милой, но Солфорд был счастлив избавиться от ответственности, а Фергюсон был настроен против нее. Так что же она за личность?

После ухода Солфорда Малкольм снова опустился за стол. Он полюбил этот кабинет спустя год после смерти отца. Но до сих пор чувствовал себя странно за отцовским столом. Чаще всего он сознавал, что все это принадлежит ему, но бывали дни, когда он находил какую-то мелочь, кусочек воска или старую записку с отцовским почерком, и горе становилось острым, как в тот самый день, когда они предали земле отцовский гроб.

Смерть пришла слишком быстро — простуда внезапно сменилась пневмонией, дыхание вдруг прекратилось, и резким был проблеск боли на лице врача, когда Малкольм закрыл невидящие глаза.

Слишком быстро самого Малкольма начали называть лэрдом.

Он поднял со стола каменное пресс-папье, отполированное прикосновениями сотен графов. Легенда гласила, что первый лэрд нашел этот камень, когда копали яму под фундамент башни, и с тех пор камень лежал на столе, со временем став талисманом. Когда Малкольм брал его в руки, он чувствовал вес клана, гранитную силу своей преданности семье.

Отец сохранил клан, держа его в изоляции. Но фабрики на юге и плантации за морем грозили однажды все уничтожить. Они пережили битву при Флоддене, при Данбаре, даже при Каллодене, однако им не пережить меняющегося экономического ландшафта, если он их не спасет. Шаги прогресса не остановить ни пушками, ни тем, что его отец добродушно называл девчачьей ярмаркой. Малкольм должен преуспеть там, где не смог преуспеть отец, — и он не станет графом, который увидит уничтожение собственного клана.

Сможет ли он спасти их с Эмили на его стороне? Он не отрицал соблазна. Она обладала прекрасным телом и острым умом — неотразимое сочетание. Но если брат так стремился избавиться от нее, сможет ли Малкольм превратить ее в союзницу? Пожертвовать кланом ради нее он не мог, какой бы красивой она ни была.

Если она откажется…

Часть его — не только та, что между ног, но где-то глубоко внутри — хотела привязать ее к себе. Но девушка была слишком независима, чтобы смириться с его превосходством, и слишком привыкла сама выбирать свой путь, чтобы встать на его сторону. Возможно, ее уход будет к лучшему.

Его улыбка стала оскалом. Он даст ей попробовать свою истинную природу. И если девчонка сбежит в свою Англию от одного взгляда на настоящего лэрда, он лишь взмахнет рукой на прощание — пусть даже она не покинет его мысли с той скоростью, с которой покинет замок. Он это знает.

Но если она не сбежит, он женится на ней, спасая обе их репутации. И будет соблазнять ее так вдумчиво, так умело, что она никогда и не подумает о предательстве.

Глава девятая

— С вашим платьем уже ничего не поделать, — сказала Уоткинс, разглядывая складки на шелке.

— Возьми его себе. — Эмили наливала шоколад из чайничка, который Уоткинс принесла с собой.

— Могли бы позвонить, миледи. Вам наверняка было неудобно всю ночь спать одетой.

— Я слишком засиделась с письмами, — солгала она. Уоткинс ответила скептическим взглядом, и Эмили задумалась о том, какие слухи ходят о ней среди слуг. Но не спросила. Проще было притвориться, что ничего не случилось, пусть даже сам факт, что она спала одетой, скорее всего вызовет сплетни и пересуды среди слуг.

Теперь она понимала, что стоило вызвать Уоткинс, несмотря на позднее время. Даже без слухов спать в платье было очень неудобно. Вскоре после рассвета она уже думала разрезать платье, чтобы снять корсет, но не рискнула взяться за перочинный нож.

Вместо этого Эмили встала с кровати и раздвинула тяжелые шторы, впуская солнечный свет, чтобы разогнать паутину путаного полусна.

Как и следовало ожидать, она плохо спала, но проснулась с готовым планом. Недостаточно продуманным для того, чтобы восстановить их дружбу с Пруденс. Но для этого хватит времени, когда она вернется в Лондон, не выйдя замуж. Первым делом нужно разорвать помолвку. И лучше всего сделать это тихо, до того как об этом узнают матери. Если не получится, то она не против создания небольшого скандала ради того, чтобы спасти себя и Малкольма от перспективы стать вечными врагами.

Вечными врагами. Ей понравилось определение настолько, что она, уклонившись от попыток Уоткинс сделать что-нибудь с безнадежно спутанными волосами, потянулась за пером и чернилами. Уоткинс давно привыкла к эксцентричности своей мистрис — Эмили возвращалась к ней сразу же, как только записывала слова.

Но была во всем этом и светлая сторона: замок и ее почти неизбежный брак наверняка вдохновят ее на следующую книгу.

Уоткинс почти уложила кудряшки Эмили, когда кто-то постучал в дверь. Дверь распахнулась прежде, чем Эмили успела ответить. В душе она надеялась, что это Пруденс, но была разочарована.

— Матушка, — произнесла Эмили, пересохшими губами целуя ее в щеку. Она слепо потянулась за второй чашкой шоколада, ее любимый напиток сейчас был оправданием бегства, а не источником храбрости. — Вы сегодня рано встали.

Тонкая сеть морщинок вокруг голубых глаз Августы стала глубже, выдавая ее озабоченность.

— У тебя есть минутка, дорогая?

Слова предназначались для ушей Уоткинс, Эмили знала, что выбора у нее нет. Она велела Уоткинс ждать, когда ее вызовут, и наблюдала, как матушка закрывает за ней дверь.

— Я предложила бы вам шоколад, но чайничек уже пуст. Можем позвонить и подождать чай, если пожелаете.

Августа покачала головой и указала на кресло у камина.

— Могу я присесть? Я подождала бы, пока ты оденешься, и мы могли бы спокойно поговорить, поскольку тема не терпит отлагательств.

Эмили прикрыла глаза. Если мать уже знает, бесполезно надеяться тихо и втайне разубедить Алекса и Малкольма.

Ее разум лихорадочно перебирал альтернативные планы, но Эмили заставила себя отвлечься и сосредоточиться на матери. Она не обладала актерским даром кузины Мадлен, но могла за пару минут придумать правдоподобную историю, которой может оказаться достаточно.

— Садитесь, матушка, — пригласила она и оперлась на резной стул, радуясь тому, что окно оказалось сзади и солнечный свет не выдаст ее лицо. — Что вы хотели обсудить с такой срочностью?

— Ты знаешь, почему я здесь, — ответила Августа, глядя на нее ровным уверенным взглядом.

Эмили знала лишь общую тему — но что конкретно узнала мать?

— Вы говорили с Алексом?

— Нет. Он все утро провел в кабинете Малкольма. А вот леди Харкасл крайне расстроена. Она сказала, что ты и Карнэч решили обвенчаться. И что она больше со мной не разговаривает.

Эмили замерла, подыскивая нужные слова.

— Мне жаль, что леди Харкасл расстроена.

— Мэри уже не та девушка, которую я знала тридцать лет назад. Возможно, мы не стали бы подругами, узнай мы друг друга теперь. — Тут Августа опомнилась: — Но не думай о леди Харкасл. Что произошло прошлой ночью?

— Карнэч сделал мне предложение, — сказала Эмили тем же небрежным тоном, каким сообщала о прошлых попытках, когда она отказывала. — Но я не уверена, что мы подойдем друг другу.

— Я бы советовала решить наконец, кто же тебе подходит, — в мягком голосе Августы прорезалась сталь. — Поскольку предложение было сделано ночью и Алекс уже занялся им, я могу лишь подозревать самое худшее.

Эмили покраснела. И убрала распущенные волосы с шеи, внезапно ощутив жар.

— Нет, худшее тут ни при чем, матушка. Алекс и Пруденс застали нас в библиотеке, и…

Августа прервала ее:

— Ты не хуже меня знаешь, что впечатление порой важнее фактов.

— Но никому не нужно об этом знать! — воскликнула Эмили. Затем взглянула на дверь и понизила голос: — Это был поцелуй и только. Если Алекс и Пруденс не станут об этом упоминать, обществу ни к чему сообщать о нас.

— Ты поцеловала его? Она наверняка почувствовала себя преданной, дорогая… и я не могу ее в этом винить. На самом деле, мне ее жаль. И ты доверишь ей подобный секрет? Если она злится так же, как леди Харкасл, любая из них может быть крайне опасна. И если ты не выйдешь за Карнэча, леди Харкасл наверняка разрушит твою репутацию, даже если Пруденс будет молчать.

Августа была прямолинейнее самой Эмили, когда ситуация того требовала, и девушка вздрогнула.

— Я не хотела ее предавать. Я пыталась помочь ей.

Ее мать вздохнула.

— Веришь или нет, но я на тебя не злюсь.

— Не злитесь?

— Нет. — Августа помолчала, сухо улыбнулась и продолжила: — Зная тебя, могу заметить, что учить тебя не вмешиваться в чужие дела уже поздно.

— Но это жестоко, — пробормотала Эмили.

— И я уверена, что Пруденс тоже не будет с тобой милосердна. Но ты можешь извлечь из этого и пользу. Карнэч для тебя вполне подходящая партия. Если ты до сих пор этого не осмыслила, советую задуматься о своем будущем.

— Я думала о нем, матушка. И я не раз говорила вам, что не хочу замуж.

— Я знаю. Я позволяла тебе настаивать на своем, пока Мадлен оставалась в девичестве. Забавно, что… я отчаялась выдать вас замуж, и обе вы сумели самостоятельно оказаться у алтаря без посторонней помощи.

Эмили нахмурилась, а ее мать рассмеялась. Но Августа тут же взяла себя в руки и продолжила:

— Возможно, мне стоило проявить настойчивость и выдать вас замуж раньше. Но мне слишком нравилось, что вы обе дома, со мной…

— Тогда к чему же вы настаиваете на моей свадьбе с шотландцем? Вы ведь можете никогда больше меня не увидеть.

— Карнэч жаждет политической карьеры — вы довольно часто будете в Англии, — сказала Августа, отмахиваясь от уточнения. — И я не буду жить вечно. А ты, возможно, предпочтешь свадьбу с Карнэчем постоянной зависимости от Алекса.

Эмили запнулась. Поцелуи с Малкольмом обладали неоспоримым преимуществом перед ее нынешним статусом.

Однако Алекс следил за ней не настолько внимательно, чтобы догадаться о ее писательстве. Малкольм был вдвое наблюдательнее. И он не позволит ей хранить секреты. Жизнь старой девы казалась ей скучной, но при этом давала свободу в важных для Эмили областях.

Она не могла признаться в этом Августе. Мать ничего не знала о ее романах. Она думала, что Эмили всего лишь ведет дневники и посвящает себя переписке.

— Мы с Карнэчем не подходим друг другу, — твердым голосом повторила Эмили. — Вы скажете Алексу, чтобы он прекратил это?

Августа склонила голову. В начале пятого десятка она все еще была красива, и до смерти, которой она пугала Эмили, ей было еще далеко, но в этот миг мать показалась ей настолько усталой, что сердце сжалось.

— Забудьте, — сказала Эмили прежде, чем ее мать смогла заговорить. — Мне стоит самой отыскать Алекса. Не беспокойтесь об этом. Мы все уладим, и все снова будет нормально.

— Все уже нормально, — ответила Августа. — Все дети должны покидать гнездо. Судьба улыбнулась мне, позволив провести с вами столько лет, но, возможно, это знак, что тебе пора идти дальше в своем путешествии. То, что ты все еще живешь с Алексом, вместо того чтобы найти собственный дом и семью, неправильно.

Эмили стояла спиной к окну, и солнечный свет выдавал все эмоции на лице Августы — даже слезы, которые начали собираться в уголках ее глаз.

— Матушка, с вами все хорошо? — спросила Эмили.

Августа поспешно смахнула слезы.

— Всего лишь меланхолия при мысли о том, что я потеряю тебя, как и боялась. Но Карнэч будет добр с тобой, если ты дашь ему шанс. Он немного напоминает мне твоего отца — так отчаянно стремится быть ответственным, хотя видно, что он уже на грани амока.

Эмили рассмеялась.

— Матушка, вы не убедите меня полюбить его, намекая на сходство с отцом.

Голос Августы стал резче.

— Пообещай, что попытаешься, Эмили. Пообещай, что не станешь планировать бегство, не дав ему даже поговорить с тобой.

Мать слишком хорошо ее знала. Эмили собиралась сбежать прежде, чем Малкольм сможет ее переубедить. Она уже все обдумала и решила, но искреннее беспокойство в голосе матери не позволяло ей дать подобное обещание и не приложить всех сил к его выполнению.

— Обещаю, — сказала она.

Плечи Августы расслабились.

— Хорошо. Хорошо, — повторила она, словно ее уверенности должно было хватить им обеим.

— Но я не могу обещать, что полюблю его. Так, как вы любили отца.

Августа почти улыбнулась:

— Твое сердце может приятно тебя удивить.

Эмили ничего не сказала, когда мать подошла и погладила ее по волосам. Она вдруг снова почувствовала себя маленькой девочкой — и пожелала остаться такой, не думать о тех изменениях в жизни, которые сейчас обсуждаются в кабинете Малкольма.

Августа улыбнулась, касаясь ладонями ее щек.

— Начинай так, как хочешь продолжить, милая. У тебя доброе сердце, позволь ему это увидеть.

И она вышла. Эмили медленно отпустила спинку стула и осела на пол, не беспокоясь больше об испорченном шелке. Она закрыла голову руками и сосредоточилась на дыхании. Отстранилась от всего — от тепла солнечных лучей на спине, корсета, который сжимал ребра, от выбившейся прядки, которая щекотала шею, от влаги, которая медленно смывала ощущение материнских ладоней с ее щек.

Эмили выдохнула, позволив дыханию остудить свою горячую грудь. В этот миг, свернувшись клубочком на полу замка, что стоял в тысяче миль от дома, она внезапно поняла, что осталась одна. Нет, не в тихом уединении, которого ей иногда так хотелось — в изоляции изгнанницы, которая бредет по диким землям. Мадлен вышла замуж, дружба с Пруденс рухнула по ее вине, она не готова простить Алекса, а мать…

Возможно, матушка не права. Но простит ли ей Августа побег из-под венца?

Вздох превратился во всхлип. Она не хотела оставаться одна, но полностью испортила отношения с очень многими. Матушка говорила, что у Эмили доброе сердце, возможно, это и так. Но доброе сердце в сочетании с плохим характером слишком многое портило. Неважно, какую вину она ощущала после, ни один урок так ничему и не научил ее. И лучше уж не позволять Малкольму на ней жениться. Похоже, он хочет этого, но когда он узнает, что она не станет нужной ему покорной и милой леди, он пожалеет о своем влечении к ней.

Она поднялась, заставила себя вытереть слезы и сесть с прямой спиной на резной стульчик. У нее уже был план. Денег за ее книги будет достаточно для пусть не роскошной, но комфортной жизни, даже если Алекс не даст ей ни пенни из ее приданого. Мадлен уже замужем, Пруденс ее ненавидит, но она наверняка сможет позволить себе уединенную жизнь в собственном коттедже.

Да, будь с ней друзья, будущее не казалось бы таким мрачным. Но лучше уж так, чем сдаться Малкольму и ждать того дня, когда она оступится, будет слишком прямолинейной, слишком умной, слишком саркастичной, слишком независимой, слишком любой для того, чтобы удержать его внимание.

Она пообещала матери, что позволит Малкольму поговорить с ней до побега. Этот козырь бил все аргументы. Честь Эмили не позволяла ей прямо нарушать обещания, как бы ей этого ни хотелось.

Но она не обещала не защищаться — или оставаться с ним после того, как Малкольм придет в себя и отшвырнет ее прочь.

Она оденется, спустится вниз и будет писать, словно ничего не случилось. А когда придет время, поговорит с Малкольмом. Но не станет открывать свое сердце и не позволит ему себя завоевать.

Глава десятая

Он нашел Эмили в небольшом салоне главного крыла, между музыкальным кабинетом и библиотекой. В свободные часы между завтраком и ленчем большинство домашних собраний было скучным, и его замок не был исключением. Солфорд отправился в деревню, чтобы отослать письма. Его мать и Августа удалились в гостиную с вышиванием и шепотками, леди Харкасл заперлась в своей комнате горевать. Грейвз с разочарованным хмыканьем доложил, что мисс Этчингем потребовала после завтрака оседлать ей лошадь и отправилась на прогулку. Это означало, что Эмили где-то в замке, одна, и отыскать ее удалось очень скоро.

Она сидела спиной к открытой двери. Солнечные лучи, падавшие из высокого окна, превращали ее светлые кудряшки, выбившиеся из прически, в подобие нимба. Перчатки она сняла, пальцы были запятнаны чернилами. Итак, вопреки ее внешнему лоску на публике, писала она неаккуратно. Эмили склонила голову, занеся руку с пером над бумагой. Ее медлительность показалась ему меланхоличной, что, как он подозревал, обычно не было ей свойственно.

Малкольм постучал по двери.

— Леди Эмили, могу ли я поговорить с вами?

Она вскинула голову. И долгим взглядом уставилась за окно, на горы вдалеке, словно собираясь с силами. Она промедлила всего минуту, но Малкольму хватило и этого, чтобы подтвердить свои подозрения.

Эмили явно не собиралась легко сдаться будущему, на которое их обрек поцелуй.

Девушка повернулась к нему.

— Какая неожиданная встреча.

Это не было приглашением. Он вошел и закрыл за собой дверь.

— Со мной нет нужды притворяться. И мое появление не было неожиданным.

Она вскинула брови, когда он запер за собой дверь.

— Разве нам стоит оставаться вместе без присмотра, милорд?

— А что они сделают? Заставят нас жениться?

Она улыбнулась, на миг ослабив защиту.

— Мы все окончательно испортили, так ведь?

Малкольм не был уверен. Глядя на ее улыбку и искры в ее голубых глазах, он никак не мог поверить, что случившееся что-то «испортило».

— Это не входило в наши планы.

— Вы можете прекратить это. С Алексом. Просто скажите ему, что не станете на мне жениться. — Она снова повернулась к бумаге, игнорируя его.

Малкольм обошел стол и встал перед ней, закрывая свет так, чтобы тень его легла на бумагу. Эмили демонстративно собрала листки, постучала ими по столу, чтобы выровнять стопку, все так же не глядя на него, словно он был крестьянином, ожидающим милости.

Раздражение усилилось на порядок, и в этот раз он позволил себе отпустить поводья. Когда Эмили подняла взгляд, Малкольм надменно и оценивающе всмотрелся в ее лицо, затем демонстративно уставился на ее пышную грудь.

— Что ж, моим рукам вы подходите. Губам тоже, если быть до конца честным.

Глаза Эмили расширились от шока. Она смотрела на него, задохнувшись на миг, и Малкольм позволил себе улыбнуться.

— Так с чего бы мне говорить Солфорду, что я не хочу жениться на такой красивой девице?

Он редко использовал шотландские обороты в речи, его мать была англичанкой, как и бабушка и все предки по женской линии, и язык не вызывал в нем той же преданности, что и земли. Но Эмили этого не знала, и на шотландский оборот о «девице» широко распахнула глаза.

— Вашей жене требуется быть не просто «красивой девицей», — с сарказмом ответила она.

— Только не говорите, что предпочитаете быть любовницей. Вы будете искусны, я уверен.

Ее голос превратился в лед.

— Я не из того типа женщин. И вы не делаете себе чести, говоря подобное.

Она была права. Но внутренний голос говорил ему, что он должен дать ей шанс вырваться из ситуации, даже если он сам не собирается ее отпускать.

Малкольм пожал плечами.

— У нас впереди десятки лет, чтобы ближе друг друга узнать. Я собираюсь начать так, как намерен продолжить.

Что-то блеснуло в ее глазах.

— Я получила тот же совет.

— Однако, если вы считаете, что мы не подойдем друг другу…

Он ждал, чтобы она закончила фразу. Эмили отвела взгляд от его лица, но прежде, чем Малкольм решил, что это проявление скромности, он понял, что она рассматривает его с той же пристальностью, что и он ее. Ее взгляд прошелся по линии его подбородка, по горлу, огладил плечи, затем оценивающе опустился к паху. Он напрягся и сместил вес на одну ногу. Эмили улыбнулась — так же надменно, как он до нее.

Она поистине была дьяволом. И никогда раньше он не возбуждался от одного лишь взгляда.

— Нет, мы не сойдемся, милорд, — сказала она спокойно и возвышенно, словно зачитывая Библию. — Мне недостаточно «красивого парня», как вы могли бы выразиться.

— Я едва ли «парень». — Она захихикала, и он понял, что проигрывает, отвечая на ее слова как на оскорбление, а не комплимент.

— К тому же, — продолжил он, — если вы уверены, что мы не сойдемся, вам стоит сказать об этом Солфорду. Если вы готовы уничтожить свою репутацию ради того, чтобы избавиться от меня, ухаживания закончены.

— Если это ухаживания, то мне страшно представить свадьбу, — пробормотала Эмили. Он изогнул бровь, и Эмили залилась румянцем, прежде чем вернулась к теме. — Так что, вы хотите, чтобы я сбежала и позволила вам остаться с репутацией человека, который сделал со своей стороны все возможное для исполнения долга?

— Не я хочу избежать алтаря.

Она опустила перо в чернильницу и поставила на листе ленивый росчерк.

— А если я не попрошу у Алекса разрешения вас оставить?

Ее рука продолжала чертить завитушки, и Малкольм подумал о том, какая часть ее приданого уйдет на бумагу.

— Вы знаете, что сам я просить не буду. Солфорд меня уничтожит. Без усилий с его стороны мужчина, опорочивший девушку, получает черную метку. Мне от нее не отмыться.

— Так вы решили обвенчаться ради моей репутации? Или потому, что не хотите скандала?

Эмили подняла взгляд, и почва чуть не ушла у него из-под ног.

— Я женюсь на вас ради сохранения обеих наших репутаций.

Она поджала губы.

— Не ошибитесь, — быстро добавил он. — Меня устраивает положение дел. Но я готов был жениться хоть на вас, хоть на другой.

— Как романтично.

— А что мне остается делать? Так или иначе, мы с Солфордом подписали все бумаги этим утром.

Это ее действительно разозлило.

— Алекс все решил без меня? Вы даже не спросили меня, согласна ли я стать вашей женой.

— Вы хотите услышать формальное предложение?

Она яростно зачеркнула свои завитушки.

— Не глупите, лорд Карнэч.

Он наклонился над столом, оперся на руки и посмотрел ей в глаза.

— Только вы можете положить этому конец. Если вы этого не сделаете, свадьба состоится вне зависимости от ваших желаний.

Она не отвела взгляд.

— Вы не можете силой вызвать во мне симпатию.

— А разве я что-то говорил о взаимной симпатии?

Эмили выпрямилась на стуле и скрестила руки на груди.

— Если мы вынуждены жить вместе, было бы неплохо хоть немного радоваться обществу друг друга.

Что-то в ее защите подтолкнуло его к искреннему предупреждению, несмотря на безвыходность ситуации.

— Я не ищу женщину, обществом которой могу наслаждаться, — сказал он. — Мне нужна жена, которая будет мне подчиняться, устраивать правильные приемы и сможет родить наследника. Если вы предпочитаете удовольствие, то предложения стать моей любовницей я не отменял.

Ее рука дрогнула, словно Эмили с трудом удержалась от пощечины. Вместо этого она резко встала, накрыла ладонями его руки и наклонилась вперед, копируя его позу.

— Если я и стану любовницей, то не вашей. Но я не могу отказаться от сделки, поскольку хочу остаться в обществе.

Бесконечно долгую минуту они смотрели друг другу в глаза. Ее губы были так близко, что мужское достоинство Малкольма стало болезненно твердым и он почти подался вперед, чтобы поцеловать ее.

И, помоги ему Боже, она выглядела готовой к поцелую.

Но стук в дверь заставил их отшатнуться друг от друга, хотя его руки едва не потянулись за теплом ее ладоней, когда Эмили отпрянула.

— Я не готова к покорности, и вам лучше лично поговорить с Алексом, — прошипела она очень четко и яростно в наступившей тишине.

А затем пригласила стучавшего войти, оставив за собой последнее слово. Он отвернулся к окну. Слуги были лояльны, потому что почти все они приходились Малкольму дальними родственниками, но все же не стоило попадаться им на глаза с явной эрекцией в компании незамужней девушки, неважно, обручена она с ним или нет.

Однако это оказались не слуги. Вошла Пруденс.

— Леди Эмили, мы с матерью уезжаем сегодня, — сообщила она, не тратя времени на приветствия.

— Ты уверена, что безопасно путешествовать в одиночестве?

— У меня нет ничего, что могло бы заинтересовать грабителей.

— Не стоит так дешево ценить свою безопасность, Прю.

Малкольм услышал нотку расстройства в голосе Эмили.

И когда Пруденс ответила, он вздрогнул.

— Можете называть меня мисс Этчингем, — сказала она. — Я и моя матушка будем в безопасности. В деревне я встретила вашего брата, и он любезно согласился сопроводить нас до Эдинбурга. Оттуда мы отправимся в почтовой карете.

Малкольм наконец смог повернуться к женщинам. Они глядели друг на друга, как генералы перед решающей битвой. Лед в их голосах заморозил его желание.

— Леди Эмили не сможет вернуться в Лондон так скоро, как ей бы того хотелось, но вы могли бы остаться здесь, сколько пожелаете.

— Остаться здесь? И наблюдать ваше супружеское счастье? — Пруденс засмеялась, но смех был неприятным. — Я предпочту возможную компанию разбойников. Я возвращаюсь в Лондон, где мне и место. Желаю вам долгих счастливых лет жизни.

Пруденс развернулась к двери. Эмили протянула руку, чтобы остановить ее, и Малкольм увидел, как ее рука замирает на половине движения. Эмили уронила руку, и он услышал ее вздох.

Он окликнул Пруденс у самой двери:

— Мисс Этчингем, уделите мне еще минутку?

Она не остановилась.

— Останьтесь здесь, — велел он Эмили и проигнорировал шумный выдох протеста. Он последовал за Пруденс и догнал ее за несколько шагов.

— Что вам нужно теперь, милорд? Наверняка ведь не вторая жена.

Горький изгиб ее губ отозвался в нем уколом сожаления.

— Простите за все, мисс Этчингем. Несмотря на мои действия, вы чудесная женщина. И заслуживаете лучшего обращения, чем получили здесь.

Она обернулась в гостиную через плечо.

— Благодарю, лорд Карнэч, но я отлично знаю, где чья вина в сложившихся печальных обстоятельствах. Вы с леди Эмили заслуживаете друг друга.

Он вспомнил о предыдущем разговоре и понял, что до сих пор не знает, чего ему больше хочется: задушить Эмили или зацеловать ее до потери дыхания.

— Возможно, это так. И все же приношу свои извинения. Позвольте мне нанять дилижанс, который отвезет вас с матерью от Эдинбурга до Лондона? Вы не должны расплачиваться за эту поездку.

Пруденс вскинула голову, гордая, как королева.

— Я не приемлю милостыни, милорд.

Он вздохнул.

— Считайте это извинением.

На ее лице ясно читалась война между гордостью и практичностью. В конце концов, привлекательность частной кареты оказалась сильнее перспектив загруженного почтового дилижанса.

— Что ж, хорошо. Мы будем готовы выехать после ленча.

Он поклонился ей. Пруденс присела в реверансе и быстрым шагом отправилась прочь. Он нахмурился, глядя ей вслед. Покажи она столько внутреннего огня при знакомстве, нашел бы он Эмили искушающей?

Глупый вопрос. Даже сейчас, когда Пруденс была уязвлена ими обоими, его мысли занимало то, как Эмили переживет потерю подруги, а не то, в каком положении окажется Пруденс после расстройства назначенного брака.

Он услышал шаги Эмили за спиной.

— Было очень благородно предложить ей карету.

В ее тоне впервые звучало уважение. И благодарность… Ее смягчившийся голос согрел его. Если бы она всегда говорила так, он был бы готов утонуть в ее голосе.

Но в его планы не входила потеря себя в блаженстве, которое могла бы подарить Эмили.

— Кажется, я велел вам оставаться в гостиной.

Тепло ее голоса сменилось жаром раскаленной печи.

— А я предупреждала вас, что покорность не входит в число моих добродетелей.

— Тогда, похоже, мы в тупике.

— Согласна, — ответила она.

Малкольм хотел поцеловать ее, сломать ее защиту. Но он не мог себе этого позволить и сопротивлялся каждому порыву, если намеревался остаться верен долгу, вынудившему его искать жену.

Поэтому он зашагал прочь. Но последнее слово все-таки оставил за собой:

— Выбор прост, дорогая. Разорви нашу помолвку, или я увижу тебя у алтаря.

Глава одиннадцатая

Спустя несколько часов после ужина Эмили мерила шагами гостиную. Чай подали пять минут назад, но наслаждаться им ей пришлось в одиночестве. Августа и Луиза покинули ее.

Она практически умоляла их остаться. Весь день она провела, размышляя, как отделаться от Малкольма, но знала, что для разрыва помолвки потребуется поистине отвратительный и скандальный поступок. Совершить нечто шокирующее было бы проще, если бы их матери не присматривали за ними.

Но встреча с Малкольмом наедине рождала иные риски. Если его чары не развеются, сложно будет следовать своему плану и не поддаться желаниям, которые появились при первой ссоре.

Поэтому, когда Августа поцеловала ее в щеку, Эмили схватилась за ее руку, словно ребенок.

— Матушка, вы ведь не оставите меня без присмотра?

— Если он поведет себя неподобающе, бей его кочергой, — сказала Августа. Луиза подавила смешок. — Хотя до этого, думаю, не дойдет.

— Он развратник, — запротестовала Эмили. И покраснела, но не смягчилась, когда Луиза приподняла бровь.

— Ты уже помолвлена и выйдешь замуж, как только Алекс вернется из Эдинбурга. И я не вижу ничего плохого в том, что ты останешься с ним одна. К тому же, чем больше времени вы проведете вместе, тем меньше шансов, что кто-то из вас сбежит.

Свои аргументы против Эмили оставила при себе. Ее мать ясно дала понять, что она на стороне поборников брака, и не отступит, пока они не соберутся друг друга убивать. И даже тогда она предпочтет, чтобы убийство произошло после свадьбы.

Эмили знала, что не права, но ей было все равно. Еще она знала, что безопаснее уйти, пока из обеденного зала не вышли Малкольм и его братья, но не хотела сбегать в свою комнату, словно наказанный ребенок. «Начинай так, как хочешь продолжить» стало рефреном дня. Эмили не могла позволить ему привыкнуть к тому, что она отступает после каждой битвы.

Если бы Малкольм прислушался к голосу рассудка и согласился разорвать их помолвку… Она не могла быть инициатором разрыва — при том, что леди Харкасл воспользуется любым поводом, чтобы уничтожить ее за то, что та отняла у Пруденс возможного мужа, Эмили оставалось надеяться лишь на то, что виноватым окажется Малкольм.

Она вздохнула. Слишком наивно было ожидать, что он это сделает, отчасти потому, что и ее есть в чем упрекнуть. Он не позволит себе запятнать репутацию, если только брак с ней не окажется хуже последствий возможного разрыва. И даже в этом случае репутация Эмили не останется чистой — леди Харкасл наверняка расскажет всем знакомым, как Эмили и Малкольма застали в библиотеке.

Эмили остановилась у сервировочного столика и налила себе еще чаю. Если она расскажет Малкольму о своих сочинениях, достаточно ли это ужаснет его, чтобы отказаться от предложения?

Весь день она обдумывала эту мысль. С точки зрения логики политик не мог позволить себе жену, которая пишет любовные романы, особенно сатирические, как тот, что она издала прошлой весной. Малкольм был логиком. Если она расскажет ему, он тут же поймет, что они несовместимы.

Но что, если он не откажется? После свадьбы она сама и все, что она делает, станет его собственностью. По закону она перестанет существовать по собственной воле — и он может запретить ей писать или законно уничтожить все, что она написала. Или конфискует все средства, которые дают ей книги, поскольку иное не оговорено в брачном контракте. Она будет зависеть от него куда сильнее, чем от Алекса.

И если он узнает о ее писательстве, он будет наблюдать за ней внимательнее, чем Алекс. Все мечты о том, что когда-нибудь ее писательский талант признают, погибнут в миг, когда на ее пальце окажется его кольцо.

После этого надежды на свободу у нее уже не будет.

Эмили отпила чай, который больше напоминал сироп, после того как в задумчивости она добавила в чашку пять кусочков сахара. Как жаль, что всего этого нельзя обсудить с матушкой. Августа, когда дело касалось мужчин, проявляла немыслимую проницательность и могла бы помочь Эмили заполучить любого жениха из общества, выкажи Эмили интерес. И наверняка могла бы дать тысячу советов в сложившейся ситуации, но советов скорее о том, как спасти помолвку, а не расторгнуть ее. К тому же Августа тоже не знала о том, что Эмили занимается сочинительством. Если брака удастся избежать, Эмили потребуется место, где можно укрыться. И откровенность с матерью может стоить ей последнего убежища.

Открылась дверь, пропуская Малкольма. Несколько секунд он смотрел на нее с порога, затем шагнул ближе, запирая за собой дверь.

— Где ваши братья? — осведомилась она. Ее брат уехал в Эдинбург вместе с Пруденс и леди Харкасл на четыре дня, но Дункан и Дуглас жили в замке, а Аластер часто обедал вместе с семьей.

Он пожал плечами.

— Дункан и Дуглас, вне всякого сомнения, заняты очередной глупостью, а Аластер, вероятно, молится за них. Где наши матери? Отправились спать. Сомневаюсь, что в ближайшие дни они снова возьмутся за наливку.

Эмили предложила ему чаю, но он отказался. Затем она неуверенно присела, надеясь справиться с нервозностью, а он рухнул на противоположное кресло и вынул из камзола флягу.

— Вам действительно не хочется чаю?

Малкольм сделал большой глоток из фляги.

— Готовлюсь к выходу в свет. Я много лет не был в Лондоне и не собираюсь напиваться в «Уайтсе».

Он был прав, большинство английских джентльменов пили без меры, в особенности на вечеринках, которые Эмили ни разу не отважилась посетить. Но на подготовку к выходу в общество это не походило.

— Если не желаете чаю, я допью свой и оставлю вас готовиться дальше.

— Вам тоже стоило бы попрактиковаться, — сказал он. — Если ваша стойкость к наливке не лучше, чем у вашей матери, вам не пережить приемов, которые я от вас потребую.

При этих словах ее ужасный характер закусил удила.

— Я ничего не знаю о политике и знать не хочу. И вся наливка мира не сделает меня более подходящей для ваших целей.

— Вы достаточно красивы для того, чтобы мужчины смирились с вашей надменностью, — пробормотал он себе под нос. — Будучи моей женой, вы можете привлечь их, а я смогу с ними поговорить.

Характер, который она пыталась не проявлять, оборвал привязь.

— У меня и без того есть чем заняться.

— Менее чем через неделю я сам буду решать, чем вам заняться. И если вы так уж расстроены этим браком, еще не поздно его избежать.

— Вы просите меня уйти?

Он рассмеялся.

— Нэй. Как бы тебе это ни нравилось, я уже подготовил постель и жду момента, когда мы окажемся в ней вместе.

Эмили покраснела.

— Но это не причина для брака.

При этих словах он словно опомнился. И голос его стал трезвым.

— Нет, не причина. Мне нужно, чтобы ты была достойной женой. Если не сможешь и решишь разорвать нашу помолвку, я не буду за тобой гнаться.

Эмили откинулась на спинку стула. Даже если Малкольм за ней не погонится, матушка наверняка будет слишком уж разочарована ее побегом. Эмили нужно было что-то посерьезнее аргумента «не буду гнаться» для леди Августы — при том, что репутация ее уже запятнана. Как только леди Харкасл вернется в Лондон и распустит слухи о ее поведении, пятно на репутации превратится в полный кошмар. И если Малкольм бросит ее, у Эмили будет шанс сохранить лицо. Однако если она сама после слухов решит уйти, никто в обществе никогда больше ее не примет.

Малкольм рассмеялся, но смех его был теплым, почти нежным.

— Дорогая, ты выглядишь почти разочарованной. Ты хочешь, чтобы я за тобой гнался?

— Едва ли, — фыркнула Эмили. — Но даже такой деревенщине, как ты, должно быть ясно, что мы неподходящая пара.

— Да, неподходящая, — согласился Малкольм. — Меня обманом затянули в брак с ведьмой, которая желала остаться старой девой, а теперь хочет, чтобы мужчина плясал у нее на поводке.

Ее глаза заволокло красным.

— Ты деспотичный варвар с устаревшими понятиями о браке и месте женщины в нем, а меня пытаются лишить свободы, которую я так тщательно отстаивала.

Малкольм вскинул руки в шутовском принятии поражения.

— Ты слишком хорошо меня знаешь. Мы совершенно не подходим друг другу. Но при том, насколько ты меня ненавидишь, зачем ты решилась дождаться меня сегодня на чай?

— Если бы я не пила чай после обеда, я была бы такой же деревенщиной, как и ты.

— Дрожу от мысли о том, что твое поведение может быть еще хуже. Если, конечно, поцелуи в библиотеке не входят нынче в обязательное воспитание юных девушек.

— А вот это, милорд, уже слегка чересчур, потому что в этом есть и ваша вина, — ответила Эмили.

Малкольм улыбнулся.

— Айе, моя. — Его акцент, ранее почти незаметный, становился все гуще по мере того, как он отпивал виски из фляги. — Ия думаю, что ты все еще здесь, потому что хочешь продолжения.

— Ну уж нет, — выплюнула она.

— Совершенно ясно, что да, дорогая.

Эмили сжала кулаки и досчитала до десяти.

— Я не ждала встречи с вами. И я вам не «дорогая», — с ледяным спокойствием ответила она наконец.

— По-моему, леди протестует слишком бурно.

— Шекспир? Я ожидала цитаты из песни про эль, но не Барда.

— Видите ли, я люблю читать. Даже деспотичным варварам нужны развлечения.

— Как по мне, вам больше подошли бы развлечения в пабе.

Он пожал плечами.

— Когда благополучие каждого человека в пабе зависит от тебя, тратить вечера на развлечения у них на глазах не хочется.

— Вскоре я сама буду зависеть от вас, — возразила она. — Прекратите тогда передо мной напиваться?

Он посмотрел на флягу.

— За прошедшие три ночи я выпил больше, чем за три недели до того.

— Не думаю, что это разумно. Посмотрите, к чему это привело в библиотеке.

Он демонстративно сделал еще один глоток.

— Уже пилишь меня, дорогая?

Она резко встала. Часть ее души, оттаявшая ранее, когда она услышала одиночество в его голосе, вновь застыла от напоминания о том, кем она станет.

— Это был чудесный вечер, но у меня внезапно разболелась голова. Прошу прощения за мой уход, милорд.

Малкольм схватил ее за запястье, когда она проходила мимо, и притянул к себе на колени. Она ахнула от неожиданности и столкновения и попыталась встать, но он быстро ее обнял.

— Отпустите, Малкольм, — приказала она.

— Всегда такая требовательная, — ответил Малкольм, откладывая флягу. — Тем приятнее будет слышать, что ты говоришь только «да, Малкольм», как хорошая девочка.

— Зачем я пыталась все исправить? Чем раньше ты отступишься от нашего обручения, тем быстрее я вернусь домой и начну жить своей настоящей жизнью.

Малкольм расслабил пальцы, но Эмили настолько заворожила внезапная тьма в его глазах, что она не торопилась вырваться.

— Так вот каков твой план? Хочешь, чтобы я от тебя устал?

Она напряглась в его руках.

— Ты устанешь от меня в любом случае, когда я не смогу вести твои драгоценные приемы. Лучше уж избавиться от меня раньше, чем ты затащишь меня в политическую игру, в которой я все равно не хочу участвовать.

— Возможно, я пожалею, что решил сделать тебя хозяйкой, но я никогда не устану от твоего острого язычка, — слова были резкими, но он лишь копировал ее манеру. Однако от следующего замечания у Эмили захватило дух. — И еще мне уже знаком вкус твоих губ. Я не могу обещать, что когда-нибудь устану от него и других удовольствий, которые предлагает твое тело.

Его голос упал до соблазнительного рычания, от которого Эмили потеряла способность к сопротивлению.

— И я поцеловал тебя в библиотеке не под влиянием виски. Я поцеловал тебя потому, что хотел тебя так, что готов был рискнуть чем угодно. Я был дураком, но когда ты была в моих объятиях, я был счастливым дураком.

Эмили внезапно очень четко осознала, что под ее ладонью, которой она пыталась оттолкнуть Малкольма, находится его горячая кожа. И тугие мускулы его рук взяли ее в кольцо, как до того рыцари его рода обнимали леди и хозяек этого замка.

И ничто из этого ее не пугало. Она не ощущала страха, пока не увидела в его глазах серебряного отблеска желания. Но и тогда боялась она не за свою безопасность.

Она боялась забыть о том, что хотела уйти.

— Мне пора спать, милорд, — дрожащим голосом сказала она.

— Я отпущу тебя, если в следующие пять минут ты будешь говорить только «да, Малкольм», — сказал он низким, тщательно контролируемым голосом.

— Мал… — начала она.

— Либо ты говоришь «да, Малкольм», и я тебя отпускаю, либо ты говоришь что-то другое, и я запираю нас обоих в башне на ночь. Ты поняла?

Эмили замолчала. Долгий миг, показавшийся ей вечностью, они смотрели в глаза друг другу. Если она проведет с ним целую ночь, выхода не останется, но, как она и боялась, она уже с трудом помнила, почему ей так важен уход.

— Да, Малкольм, — сказала она наконец.

Малкольм улыбнулся и нагнулся вперед, целуя ее. Его губы оказались горячими и жесткими, и улыбнулись, когда он чуть сменил позу, усаживая ее поудобнее на своих коленях, разворачивая к себе лицом. От яркости прикосновений ее прошило жаром, таким, как в ту ночь, в библиотеке, но сегодня этот жар был темнее, опаснее — и возбуждал еще больше.

На этот раз Эмили, не думая, раздвинула губы, теряя разум в его объятиях. Она ахнула от прикосновения его рта, радость первого касания их языков и жар его губ пронизал Эмили до самого сердца.

Он запустил руку в волосы на затылке девушки, рассыпая шпильки по полу гостиной. Волосы Эмили волной упали ей на плечи. Малкольм перебирал пальцами ее кудряшки, нежно притягивая ее ближе и все больше углубляя поцелуй.

Она обняла его за шею и потянула к себе. Не осталось места для стратегии действий, для размышления о том, кто победит, кто сдастся, — только жар его рта и желание продолжать удивительные ощущения нарастали внутри.

А он, словно прочитав ее мысли, отстранился, и Эмили не смогла сдержать недовольного стона. Малкольм улыбнулся и провел дорожку поцелуев от ее скулы вниз, по шее. Она выгнулась, откликаясь на ласку, и мгновенное недовольство было тут же забыто. А Малкольм опускался все ниже. Но, поцеловав ее в ямку между ключицами, он отстранился снова.

— Хочешь, я расшнурую твое декольте? — спросил он.

Гордость боролась с желанием. Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Малкольм в тот миг выглядел как Люцифер, предлагающий ей весь мир, подталкивающий к падению.

— Да, Малкольм, — прошептала она.

Его губы снова завладели ее ртом, награждая за послушание, а пальцы нашли шелковую ленту декольте. Он быстро справился с бантом, и платье раскрылось, обнажая тонкую нижнюю сорочку… еще рывок, и она оказалась обнаженной.

Он оторвался от ее губ и залюбовался ее грудью, словно пытаясь запомнить вид. Эмили жарко покраснела, когда он опустил голову. Малкольм начал там же, где остановился, целуя ямку между ключицами, опускаясь ниже, оставляя дорожку жарких влажных поцелуев на кремовой коже. Он сделал круг из поцелуев вокруг ее левой груди, по спирали двинулся ближе к цели, и Эмили выгнулась ему навстречу. Она не просила о том, чего хотела, — умоляло ее тело.

Но как только вся ее суть сосредоточилась в точке их единения, как только она забыла себя в прикосновении его рта, он отстранился и неровно выдохнул.

— Хочешь еще? — хрипло спросил он.

Она не медлила.

— Да, Малкольм, — почти что всхлипнула она.

Он уделил внимание и второй ее груди, целуя, покусывая, посасывая, пока ощущения не подвели ее к самому краю. Эмили запустила пальцы ему в волосы и заставила его поднять голову к новому поцелую.

На этот раз она была агрессором, она жаждала чего-то, что не могла назвать, но что заставляло ее впиваться в его рот, требовать прикосновений его языка. Все ее тело пульсировало, когда она прижималась к Малкольму, не зная, чего хочет, но зная, что он поможет ей это понять.

Не отрываясь от поцелуя, Малкольм помог ей раздвинуть колени так, чтобы ее ноги оказались по обе стороны кресла. Сквозь жар поцелуя, заставлявший ее задыхаться, Эмили ощутила, как его пальцы поднимают подол ее платья, скользят по чулкам и подвязкам. Он поднимался все выше, лаская чувствительную кожу на внутренней стороне ее бедра.

Она судорожно вздохнула. Малкольм остановил руку, от пальцев его расходился пожар.

— Хочешь, чтобы я продолжал? — спросил он.

Она знала, что должна его остановить. Она могла притвориться мученицей первых христиан и сделать вид, что скорее умрет, чем расстанется с добродетелью под напором этого варвара. Но желание, которое он в ней породил, требовало удовлетворения, и когда она ответила «да, Малкольм», в ее голосе звенела страсть, а не покорность.

И он, похоже, услышал ее отчаяние. Исследование ее тела стало более откровенным. Он поцеловал ее снова, со страстью, которая заставила ее забыться, и в то же время пальцы его двинулись выше, к нежным складкам в месте соединения ее бедер.

Ощущения его прикосновений там, в самом потайном ее местечке, должны были напугать Эмили. Но она не могла вспомнить, почему стоит отступить. И когда его палец коснулся нежного бугорка, скрытого кудряшками, чувственная дрожь стала ответом, который стер все мысли об отступлении.

Он погрузил палец дальше, к ее входу, и засмеялся ей в губы, когда обнаружил там влагу.

— Ты уже готова принять меня, дорогая? — спросил он.

Эмили не могла ответить. Да он и не ждал от нее слов, сосредоточившись на пытке, которую для нее подготовил. Палец Малкольма двинулся выше, к пульсирующему клитору, и намерения его стали явными. Влага смягчила его прикосновения, удовольствие нарастало, порождая желание такой силы, которой Эмили никогда раньше не испытывала.

Ее тело двигалось и дрожало в такт уверенным движениям его пальцев. Груди ее отяжелели, напряглись, кожа горела, словно в огне, а он не прекращал своей пытки. И все это время давление нарастало, подводя ее к краю, с которого она так хотела сорваться, слететь в неизведанную пропасть.

Но он держал ее на краю целую бесконечную минуту. Она стонала и извивалась, терлась о его руку, пока не подумала, что он будет держать ее вот так вечно. Тогда он прошептал ей на ухо:

— Ты будешь умолять меня позволить тебе кончить?

Эмили зашла слишком далеко, чтобы вспоминать теперь о гордости.

— Да, Малкольм… да, пожалуйста, что угодно, — бессознательно всхлипнула она, уткнувшись лицом в его грудь.

Его ласки стали сильнее, пальцы скользнули внутрь нее. И этого вторжения хватило, чтобы толкнуть ее через край. Она закричала, а он привлек ее в поцелуй, проглатывая ее крики. Эмили содрогнулась так, что едва не разорвала поцелуй, и ослабла в его руках, наслаждение прорвало плотину, и горячий поток смыл ее сознание прочь.

Когда остатки сладкой дрожи утихли и она снова смогла думать, Эмили открыла глаза. Малкольм так и не убрал руку, поглаживая пальцами ее кудряшки, словно лаская породистую кошку. Вид его сильных уверенных пальцев, контраст его кожи с бледностью ее бедер заставил ее содрогнуться снова.

Эмили отвернулась от руки, которая ею овладела, и соскользнула с его коленей, прежде чем он смог бы вновь вызвать ее желание. Она ощущала его желание, твердость, прижатую к подвязке ее чулок — и скорее ощутила, чем услышала, стон Малкольма, когда он резко привлек ее обратно. Его глаза все еще были серебряными, но потемнели, как штормовое море, и все его тело будто окостенело от сдерживаемого желания.

— Подчиняться оказалось не так уж сложно, верно? — спросил он хрипло.

Эмили напряглась, его тон и внезапный стыд окатили ее словно холодной водой, которая смыла остатки страсти. И хотя она должна была радоваться, что он остановился до того, как оба рискнули зачатием, девушка вдруг поняла, что готова расплакаться.

Она оттолкнула его руку и скатилась с его коленей. В первое жуткое мгновение Эмили показалось, что она вот-вот упадет, но она смогла устоять на дрожащих ногах и разгладить юбки, прежде чем браться за декольте. Она не могла заставить себя взглянуть ему в глаза, опасаясь увидеть насмешку, но по тому, как сжались его руки, когда она оправляла платье, Малкольм был далеко не так спокоен, как старался казаться.

Прическу было уже не спасти, но она скорее покажется в таком виде одной-единственной служанке, чем проведет еще хоть миг под его серебряным взглядом.

— Кажется, мои пять минут закончены, — сказала она и направилась к двери, не дожидаясь ответа.

Ей удалось дойти почти до самой комнаты, прежде чем слезы полились из ее глаз.

Глава двенадцатая

На следующее утро Эмили перечеркнула еще один абзац чепухи. История, которая казалась такой многообещающей в Лондоне, в Шотландии превратилась в нечто совершенно нечитаемое.

Похоже, это было неминуемым следствием того, что она жила в готическом романе, вместо того чтобы писать его. Как она могла писать о затруднениях Вероники, когда сама попала в дальний замок и обречена на свадьбу, которой не хотела?

Она снова была излишне нервной. На рассвете Эмили устроилась со своим столиком в кабинете на первом этаже, и ее не беспокоил никто, кроме служанки, которая приносила ей шоколад и гренки. Обычно самые удачные пассажи удавались ей по утрам, но после почти бессонной ночи — и стыда за то, что произошло вечером с Малкольмом, — неудивительно, что муза не пришла к ней с рассветом.

Если ей придется стать хозяйкой, которая требуется Малкольму, она едва ли сможет встречать рассветы, разве что возвращаясь к себе с первыми лучами солнца. Что тогда случится с ее музой?

Чей-то смех в коридоре вернул ее к реальности. Эмили отложила перо и натянула перчатки, скрывая пятна чернил на пальцах от возможных гостей. Не исключено, что пятнадцать минут в компании неизвестного пока гостя освежат ее. От большинства визитов вежливости в Лондоне ей хотелось проткнуть уши ножом для масла, но теперь она радовалась всему, что могло бы помочь отвлечься, ведь из колодца, из которого раньше рождались слова, воображение лишь раз за разом поднимало ведерки пыли.

Она привычно улыбнулась лучшей своей улыбкой и открыла дверь. И увидела лицо, которое принадлежало отнюдь не незнакомцу — Эмили знала это лицо, как свое собственное.

— Мадлен! — воскликнула она и едва не сбила кузину с ног, бросившись ее обнимать. — Что ты здесь делаешь?

Мадлен, теперь герцогиня Ротвел, рассмеялась и обняла ее в ответ.

— Никогда раньше не видела, как ты радуешься незваным гостям.

Эмили отстранилась на расстояние вытянутых рук и, не отпуская кузину, продолжила рассматривать ее.

— Наш визит оказался совсем не тем отдыхом, которого я ожидала.

Она не упомянула Пруденс, но этого и не требовалось. Мадлен покачала головой, и под притворным упреком в ее взгляде читалось нечто настоящее.

— Мы все это услышали вчера от Пруденс. Они с Алексом остановились у нас на ночь по дороге в Эдинбург. Фергюсон говорит о нашем доме, как о простом деревенском коттедже, но на самом деле у нас почти что дворцовый особняк, которому лишь слегка не хватает отделки. Вам с Карнэчем стоит приехать к нам в гости после свадьбы.

Щебет Мадлен об особняке ее мужа не скрывал ее подспудной уверенности в том, что свадьба Эмили уже была свершившимся фактом.

— Ты так уверена в том, что мы поженимся? — спросила Эмили.

Мадлен закатила глаза, а затем повернула голову, обращаясь к кому-то за плечом:

— Элли, я же говорила тебе, что она не будет радостно планировать свадьбу.

В гостиную шагнула Элли Клейборн, вдовая маркиза Фолкстон. Это ее смех Эмили слышала раньше, но поняла это, лишь когда Элли снова захихикала над замечанием Мадлен.

— А я согласилась с тобой, насколько я помню, — ответила Элли. — Я бы не встала так рано с постели, если бы наш визит и рассказ о внезапном обручении не были такими интригующими.

Элли притворно подавила зевок, но ее голубые глаза искрились от смеха. Эмили обняла и ее. Элли недавно стала свояченицей Мадлен, а ее огненно-рыжие волосы выдавали ее родство с Фергюсоном и шотландским кланом, из которого происходила их мать. Эмили познакомилась с ней всего несколько месяцев назад, во время романа Мадлен и Фергюсона, но Элли быстро завоевала ее сердце.

— Ты сказала, что Пруденс остановилась у вас? Они все еще в вашем доме? — спросила Эмили.

Она выдержала ровный тон, но обмануть подруг не удалось.

— Мы просили их остаться, но Пруденс настояла на отъезде этим утром, — ответила Мадлен. — Мы не рассчитывали воспользоваться гостеприимством леди Карнэч, по крайней мере, до конца недели, особенно учитывая то, что с тобой мы расстались всего четыре дня назад. Но когда Пруденс оказалась у нас на пороге, а затем так поспешно уехала…

Мадлен замолчала. Элли потянула Эмили в гостиную. Там была леди Карнэч, помешивающая чай в чайничке у огня, в то время как Августа продолжала явно страстную речь о превосходстве брюссельских кружев над домашним плетением. Сводные сестры Элли, леди Мэри и леди Кэтрин, стояли у противоположной стены, у окна, и тихо обсуждали открывающийся вид.

Эмили плохо знала близняшек и неуютно чувствовала себя в компании леди Карнэч, несмотря на энтузиазм, с которым она приняла Эмили в свою семью. Но она любила Мадлен и Элли и твердо знала, что не хочет слышать их соображения по поводу свадьбы.

А соображения у них определенно имелись. Мадлен дружила с Пруденс так же долго, как и сама Эмили, их троих много лет назад окрестили Музами Мейфэра. То было признанием их пристрастий к творчеству — Эмили писала романы.

Пруденс изучала историю и искусства, а Мадлен мечтала стать актрисой. Элли была художницей и присоединилась к ним не так уж давно, но ее характер идеально вписался в компанию подруг.

Музы во всем поддерживали друг друга. На чьей же стороне окажутся Элли и Мадлен после того, что по вине Эмили произошло с Пруденс?

Леди Карнэч разнесла чашки с чаем и пироги, поддерживая легкую беседу. Все это было похоже на любой другой неофициальный прием в Лондоне, обычный и ни к чему не обязывающий, где слова исчезали с той же легкостью, что и воздушные печенья, поданные к чаю. Эмили поглядывала на часы, но по истечении положенных пятнадцати минут ни Мадлен, ни Элли, ни близняшки явно не собирались уходить.

И глупо было бы надеяться на то, что они уйдут. До дома, в котором Мадлен теперь стала хозяйкой, было более двух часов езды в карете, слишком долго для короткого визита. И раз уж они до сих пор не закончили разговор с леди Карнэч, становилось ясно, что беседу с Эмили они откладывают на потом.

Эмили попыталась этого избежать. Допив свой чай, она оставила чашку и поднялась со своего места между Мадлен и Элли.

— Я вынуждена вернуться к своей переписке. И если вы останетесь на обед, я с радостью увижусь с вами за столом.

Но оставаться на обед они не хотели. Возвращаться по холмам в темноте было опасно. Однако Мадлен поймала ее за руку раньше, чем Эмили отошла.

— И кто же твой столь срочный адресат? Все дорогие тебе люди собрались здесь.

Эмили прожгла ее взглядом. Мадлен знала, что Эмили пишет вовсе не письма. И только что лишила ее возможности уйти, ведь Эмили не могла объясниться в присутствии матери.

Она села, досадуя на свой отвлекающий маневр, и отвечала только односложно, когда беседа доходила до нее. Эмили была недовольна своим поведением. Если бы она могла выбирать, она предпочла бы неизбежный разговор о свадьбе и о том, что она сотворила с Пруденс, такому вот пустому подчинению правилам.

Но ключевым было все же слово «неизбежный». Когда Августа и Луиза встали, Мадлен и Элли остались сидеть.

— Уверена, вам, птичкам, есть о чем вспомнить и поговорить, — весело сказала леди Карнэч, — и без присутствия старших птиц. Мы с леди Солфорд прогуляемся в моем саду, погода прекрасная, но я действительно надеюсь на то, что вы погостите у нас подольше. Возможно, разделите с нами ленч? Мадлен кивнула.

— С удовольствием, если только Фергюсон не пожелает уехать, как только закончит свои разговоры с Карнэчем.

— Которые, без сомнения, затянутся надолго, — сказала Луиза. — Карнэч скучал по Фергюсону — или, скорее, Ротвелу. Желаю вам обоим счастья, ваша светлость.

Мадлен стала герцогиней совсем недавно, но, хотя Эмили ошеломил ее титул, с ролью сестра справлялась. Она ответила леди Карнэч с любезностью урожденной герцогини.

— Благодарю, леди Карнэч. И приглашаю нанести нам ответный визит, когда свадебные приготовления позволят вам уделить этому время.

Луиза просияла, принимая приглашение.

— Конечно, герцогиня. Если вам что-то понадобится, прошу, звоните, слуги в полном вашем распоряжении.

— У вас есть музыкальная студия? — вмешалась Элли. Леди Кэтрин и леди Мэри с радостью поиграли бы, ведь инструменты в доме Фергюсона прискорбно расстроены.

— Но будет грубо оставлять вас ради музыки, — быстро сказала Кейт.

— Чепуха, — улыбнулась Элли, показав зубы. — Мы без вас не заскучаем, обещаю.

Это был почти приказ, но Луиза была слишком вежлива, чтобы отметить это вслух, а близняшки слишком воспитаны, чтобы устраивать сцену.

— Конечно, леди Фолкстон, — сказала Луиза. — Смею заметить, я очень рада снова увидеть вас в Шотландии спустя все эти годы. Я помню вашу матушку и очень скорблю по ней.

Глаза Элли блеснули.

— Благодарю, леди Карнэч. Возможно, в будущем мне стоит чаще посещать эти места.

Луиза улыбнулась и пригласила близняшек следовать за ней в музыкальный салон. Августа, замыкавшая шествие, закрыла за ними дверь.

— А теперь, Эмили, — сказала Мадлен, передвигая свой пуфик ближе к камину, — рассказывай, какого черта ты натворила.

— Я в шоке от ваших выражений, ваша светлость, — рассмеялась Элли, усаживаясь у столика и наливая себе еще одну чашку чаю.

— Это твой брат повлиял на мою манеру выражаться, — возразила Мадлен. Взгляд ее не отрывался от лица Эмили. — С чего ты вдруг решила охмурить Карнэча? Ты же знала, что эта партия предназначена для Пруденс.

Эмили мельком порадовалась, что отставила чашку, иначе фарфор рисковал бы разбиться о каменный пол.

— Я вовсе не собиралась охмурять Карнэча. Когда это я таким занималась?

Мадлен постучала пальцами по каминной полке.

— Тот же вопрос я задала Пруденс, когда она рассказала мне свою историю. И все же вы обручены, а она вернулась в Лондон ни с чем.

— Я пыталась ей помочь, — сквозь стиснутые зубы процедила Эмили.

— Так же, как пыталась помочь мне? — спросила Мадлен.

Прошлой весной, когда Мадлен и Фергюсон только познакомились, попытки Эмили помочь закончились ужасным разговором с Алексом и той же угрозой женитьбы, с которой она теперь столкнулась сама.

— Мне до сих пор жаль, что я тогда тебя выдала.

Зеленые глаза Мадлен смотрели пронзительно.

— И все же ты вмешалась в дела Пруденс, словно до сих пор уверена, будто лучше нас самих знаешь, как уладить наши свадебные дела.

Эмили развела руками.

— Как думаешь, она меня простит?

Молчание было ужасным.

Наконец Мадлен вздохнула.

— Пруденс сказала, что Карнэч ей совершенно безразличен. И, похоже, она была рада, что не обязана выходить за него.

— Что совершенно естественно, — пробормотала Эмили. Мадлен нахмурилась, но продолжала, больше не возвращаясь к осуждению «помощи».

— Однако леди Харкасл отреагировала иначе, — предупредила она. — Она истекает ядом, когда говорит о тебе, таким ядом, что я попросила бы ее уехать, будь в часе езды от нас хоть какой-нибудь постоялый двор. Возможно, Пруденс тебя простит, но пока она живет со своей матерью, ей едва ли позволят с тобой увидеться.

Эмили подошла к столику освежить свой чай и позволила длиться тишине, пока его наливала. Закончив, она попробовала разрядить мрачную обстановку.

— Я пытаюсь не драматизировать, но разве все это не похоже на одну из моих историй? Героиня в далеком замке, одна, без подруг, и ее силой заставляют выходить замуж?

Мадлен рассмеялась.

— Надо бы добавить призрака. И, возможно, руины аббатства.

— Жаль, что все это не история, — сказала Эмили, возвращаясь с чашкой чая на свое место. — Если бы я это писала, я смогла бы вывести для себя счастливый конец.

Элли прочистила горло, почти неслышно, но так требовательно, что Мадлен и Эмили разом обернулись к ней.

— Мысль о том, чтобы сделать из всего этого роман, довольно интересна, но вы пропускаете самые важные вопросы, — сказала она.

— Какие же?

Элли отпила чаю, словно все еще пыталась смягчить горло. Ее харизма была так велика, что никто не заговорил, пока она не вернула чашку на блюдце.

— Вопрос первый: что потянуло тебя к Карнэчу в то время, как все остальные женихи потерпели полный крах? Вопрос второй: когда ты выйдешь за него, что случится с твоим писательством?

Эмили фыркнула:

— Могу я добавить вопрос?

Элли грациозно кивнула.

— Второго вопроса нет, потому что я не выйду за Малкольма. Вместо него я задаю вопрос: как мне наладить отношения с Пруденс?

— Вопрос о Пруденс может стать номером три, — сказала Элли. — Но, насколько я вижу, ты выйдешь за Карнэча. Ты уже называешь его по имени, а это четкий индикатор страсти.

Эмили покраснела. Элли сидела в том самом кресле, где совсем недавно она сидела с Малкольмом — с тем, кто поселил свое имя на ее губах, с тем, от чьих прикосновений горела кожа.

— Страсть и брак — это очень разные вещи, — слабым голосом ответила она.

— Милли, ты краснеешь? — воскликнула Мадлен.

— Конечно, она краснеет, — подтвердила Элли. — Она знает, что я права.

Эмили резко встала, оставив чай на столике у кресла, и, стиснув руки в кулаки, прижала их к бокам.

Хватит вопросов. Если вы не собираетесь помочь мне, я лучше проведу это время в одиночестве.

— Ты и вправду не хочешь за него выйти? — куда более мягко спросила Мадлен.

— С чего мне этого хотеть? — Эмили начала привычно мерить шагами комнату. — Если мы поженимся, я не смогу писать.

— Возвращаю тебя к вопросам номер один и два, — сказала Элли.

Это звучало как шутка, но Элли говорила вполне серьезно.

— Я не понимаю, — ответила Эмили, не прекращая шагать.

— Почему тебя к нему потянуло? И как ты сможешь продолжать писать после свадьбы? Ответь на эти вопросы, и я клянусь: остальное само расставится по местам.

— Легко тебе говорить, — фыркнула Эмили, останавливаясь у кресла Элли. — Тебя-то никто силой не выталкивает замуж.

Голос Элли заледенел:

— Больше нет, но я была на твоем месте, и между нами тогда было куда меньше симпатии. Лучше заключить брак на своих условиях, чем сбегать от мужчины, которого ты вполне откровенно желаешь. Не позволяй страху сбить тебя с пути.

— Прости, Элли, — сказала Эмили, падая обратно на свой пуфик. Свадьба Элли состоялась десять лет назад, и если бы маркиз не погиб, она до сих пор была бы в западне. — Я говорила не подумав.

Мадлен шагнула вперед и села рядом с Эмили.

— Милли, все уже произошло. И может выйти так, что тебе понравится замужем, если ты позволишь себе получать от этого удовольствие.

Мадлен еще не растеряла сияния новобрачной — ведь она любила своего жениха еще до брака. Эмили не нравился Фергюсон, но они с Мадлен идеально подходили друг другу.

— Я не получу того, что вышло у вас с Фергюсоном, — сказала она.

Мадлен погладила ее по колену.

— Попытайся. Если ты целовала его, несмотря на ситуацию с Пруденс, между вами наверняка что-то есть.

Элли снова тихонько кашлянула.

— Налить тебе еще чаю? — спросила Эмили с едкостью.

Элли улыбнулась.

— Слишком нарочито, да?

И все трое рассмеялись. На миг Эмили ощутила, что с их поддержкой она может справиться с чем угодно — хоть со свадьбой с Малкольмом, хоть с побегом.

Но наваждение пропало, как только Элли отсмеялась.

— Эмили, даже если ты его не любишь, тебе стоит кое о чем узнать. В Лондоне уже ходят слухи.

— Слухи о чем? Леди Харкасл не могла успеть рассказать о моей неосторожности, а вы вместе с нами путешествовали на север. Так что же вы слышали такого, о чем не знаем мы?

— Дело не в Малкольме. Дело в твоих романах.

Оптимизм Эмили пропал.

— Что же о них говорят?

Элли говорила успокаивающим тоном, но с серьезностью, которая не позволяла Эмили расслабиться.

— О тебе никто ничего не говорил. Но твоя последняя книга была настолько откровенной в своей сатире, что написать ее мог лишь человек, вхожий в высшее общество.

— Это обсуждают уже несколько месяцев, — сказала Эмили. — Никто меня не заподозрил.

— Но в этот раз — ты помнишь, как расписала лорда Кэсселя?

— Мне нужен был злодей, а он отлично подходил. И заслужил подобное своими жуткими попытками жениться на мне в прошлом году.

— Так знай, что, когда Кэссель пил на вечеринке, которую я посетила за день до отъезда из Лондона, кто-то назвал его лордом Грандисоном — по фамилии, которой ты наградила его в романе.

Эмили рассмеялась.

— Никогда не думала, что мои книги будут читать мужчины.

Мадлен фыркнула.

— Ты хотела, чтобы их прочитал весь свет и чтобы все прекратили сомневаться в рассудке Фергюсона. Не стоило так рисковать.

— Но мне пришлось, я хотела компенсировать тебе нанесенный вред, — сказала Эмили. Это была ее попытка извиниться, и, несмотря на риск, в то время Мадлен оценила ее.

— И ты преуспела, но теперь книга живет своей жизнью, — вмешалась Элли. — Кэссель поклялся найти автора и высечь его плетьми, а затем засудить за оскорбления и клевету. Похоже, он не слишком знаком с истинным значением этих слов, — сухо отметила она. — Но угроза все же остается. Он предложил три сотни фунтов за любую информацию, которая выведет его на автора.

Сумма была невелика. Элли, например, подобной не заинтересуешь. Но если ее секрет известен кому-то стесненному в средствах, Эмили придется его подкупить — и, возможно, платить до конца жизни, — или смириться с тем, что Кэссель узнает о ней, и надеяться, что не поверит.

— Кто-то в ту ночь говорил с ним?

— И до чего он договорился в ту ночь? — спросила Эмили.

— Выслушал сбор обычных слухов, но никто не упоминал тебя. Если тебе повезет, он найдет, кого обвинить, до того как заподозрит тебя.

— Почему вы не сказали мне раньше?

— Я не видела в этом серьезной угрозы. Знали только мы четверо и кучер Мадлен, и никто из нас тебя бы не выдал, не было смысла тебя волновать. Но теперь у Пруденс есть то, что, прости меня за откровенность, весьма похоже на оправданные претензии к тебе…

— И ты думаешь, что она выдаст мой секрет? — Эмили не могла в это поверить.

— Она этого не сделает, — твердо сказала Мадлен.

Элли отпила чаю.

— Я видела больше предательств, чем любая из вас. Меня это не удивит.

Эмили покачала головой.

— Я согласна с Мадлен. Пруденс ненавидит Кэсселя почти так же сильно, как я. Я думаю, что я в безопасности. Мадлен, ты же не рассказала Фергюсону?

Кузина напрягла плечи.

— Ты можешь доверять Фергюсону, даже если я рассказала.

— Так ты рассказала?

Мадлен поморщилась.

— Да. Он называл тебя гарпией, и я подумала, что он отнесется к тебе с большей теплотой, если узнает, что только благодаря тебе слухи и сплетни переключились с нас на другую тему.

— Ты не могла… — сказала Эмили.

— Прости, но я не могу хранить от него секреты. Но он не расскажет Карнэчу, в этом ты можешь быть уверена.

Эмили вздохнула.

— У нас это семейное — выдавать секреты друг друга, пытаясь друг друга спасти, да?

Мадлен разглядывала свою чашку.

— Будем надеяться, что Пруденс не проговорится о твоей книге.

Несколько мгновений они молчали. Эмили никак не могла повлиять на Пруденс. Подруга к этому времени уже подъезжала к Эдинбургу, и никакие письменные извинения не могли бы догнать ее до приезда в Лондон — к тому же, она все равно не пожелала бы их читать.

Эмили заставила себя перестать хмуриться.

— Надеюсь, Фергюсон сдержит слово. Малкольм не должен узнать о моем писательстве. Если я выйду за него, я не позволю ему положить конец всем моим устремлениям.

— Ты не сможешь писать, если потеряешь свою связь с издателем, — предупредила Элли. — Сейчас, когда Кэссель так рьяно пытается узнать об авторе книги, тебе нельзя использовать кучера Мадлен для отправки рукописей и приема денег.

Если сохранится установившийся здесь медленный темп, ей еще несколько месяцев будет просто нечего отсылать.

— К тому времени, как я снова решу издаться, фурор наверняка поутихнет.

Никого, похоже, это не убедило, но Эмили была благодарна подругам за то, что они сменили тему. Мадлен заговорила о шотландском поместье Фергюсона. Эмили издавала нужные звуки в нужных местах, но мысли ее все время возвращались к ее писательству — и Малкольму. Если она выйдет за него раньше, чем раскроется ее секрет, он станет посмешищем.

Она хотела признания и одобрения, но Кэссель надеется ее уничтожить, узнав ее имя, что перечеркивало мечту о признании. Она всегда надеялась, пусть напрасно, что когда-нибудь все изменится, и девушки из высшего общества смогут наслаждаться плодами славы без страха перед скандалом.

Однако теперь, если она не сможет избежать свадьбы, не только ей придется пожинать плоды скандала. Если Малкольм не разорвет помолвки, она будет вынуждена так тщательно прятать свое незаконное авторство, чтобы никто никогда не смог разгадать ее псевдоним.

И лишь надеяться на то, что, несмотря на все случившееся, Пруденс тоже позволит тайне остаться тайной.

Глава тринадцатая

Тем утром Малкольм завтракал в своем кабинете, чтобы не сталкиваться с множественными попытками Эмили избежать неизбежного. Он плохо спал, хотя и помог себе рукой избавиться от вызванного ею напряжения. И то, что она не оставила его мыслей и после, злило его не меньше, чем возбуждало.

Нет, он не собирался отступать. И если она останется, он хотел куда большего, чем краткая вынужденная покорность между периодами открытой войны.

Но как бы он ни хотел положить конец ее попыткам его избегать, смысла в преследовании не было — рано или поздно их свяжут узы брака, а долг налагал на него и другие обязанности. Так что все утро он провел за столом, перечитывая номера «Газет» и «Таймс» за прошлые недели, отмечая, какие лорды придерживаются определенных позиций и какие темы называют темами дня. В сентябре новостей было мало, потому что парламент еще не заседал. Но долг перед кланом требовал заранее оценить поле боя.

Битва будет нелегкой. В палате лордов было лишь шестнадцать шотландских пэров, представляющих во время сессий куда большее количество своих сородичей. Ограниченность их влияния была обусловлена Договором об Унии, в котором Англия диктовала условия, чтобы навсегда удержать Шотландию под своей пятой.

Малкольм мог заседать в палате лордов, не подпадая под это ограничение благодаря своему второстепенному английскому титулу — виконт Лэйборн. Но большинство аристократов, даже те, чьи земли находились в Шотландии, не любили Гор. И несмотря на войну с Америкой, мало кого беспокоило, что почти все население Шотландии может двинуться к ее берегам. Важна была лишь прибыль, а большинство землевладельцев получали больше денег от овцеводства, чем от ренты со своих арендаторов.

Когда Грейвз постучал в дверь, Малкольм приказал ему войти, даже не поднимая взгляда. Грейвз послушался.

— Его светлость герцог Ротвел, — провозгласил дворецкий с несвойственной ему чопорностью.

— И не смей говорить, что не примешь меня, МакКейб, — сказал Фергюсон, шагая к столу и пожимая руку Малкольма раньше, чем Малкольм успел полностью встать с кресла. — Чтобы добраться до тебя, я два часа провел со своими сестрами. Посему меньшее, что ты можешь предложить, это виски.

Малкольм жестом пригласил его садиться и пошел к шкафу за графином и двумя бокалами.

— Из твоих писем я понял, что ты рад воссоединению семьи. Что-то изменилось?

Фергюсон закатил глаза.

— У тебя только братья, тебе этого не понять. А девчонки способны полчаса болтать только о ленточках.

Малкольм смерил взглядом вычурный галстук и безупречно сшитый по фигуре камзол, больше подходящий в клубе для избранных в Лондоне, чем в отдаленном замке в горах.

— Ты и сам не чураешься моды.

— Я давно уже смирился с жуткой модой шотландцев, но не собираюсь до нее опускаться.

— Не лучше ли заняться делами вместо двух часов, которые у тебя уходят на завязывание галстука? — спросил Малкольм, подавая ему бокал.

— А я гений, мне на галстук требуется всего лишь час, — фыркнул Фергюсон.

Малкольм рассмеялся шуточному чванству.

— Я польщен тем, что ваша светлость почтила меня вниманием, отвлекшись от ежедневной рутины.

— Слушай, я все еще Фергюсон для всех, кто мне дорог. И я не мог отказать тебе в дружеской поддержке, когда ты так вляпался. — Фергюсон отхлебнул виски и довольно улыбнулся, смакуя. — Надеюсь, твои планы избавиться от невесты помогут мне справиться с жуткой скукой.

— А кто сказал, что я собираюсь разорвать помолвку? — спросил Малкольм, присаживаясь на край стола.

— Я знаю тебя почти тридцать лет и не припоминаю, чтобы ты хоть раз позволил к чему-то себя принудить. У тебя наверняка есть план.

Малкольм поболтал бренди в стакане. Ореховый аромат помог собраться с мыслями. Фергюсон был прав. Малкольм плохо реагировал на принуждение.

— Возможно, я не так уж не хочу этого брака.

Фергюсон фыркнул.

— С мисс Этчингем тебе было бы лучше.

— Нет. Она довольно мила, но не показала ни грана характера, пока не дошло до конца.

— Вчера в моем доме она устроила то еще шоу. Оскорбленная женщина — завораживающее зрелище.

Малкольм вздохнул.

— Я знаю, что она чувствует себя преданной, пусть даже разговоры о помолвке ни разу не дошли до формальностей. Но в Эмили есть нечто, отчего, мне кажется, будь она на моей стороне, я смог бы перевернуть весь мир.

Фергюсон изогнул бровь.

— Никогда не думал, что ты станешь соблазнять невинную девушку ради политической выгоды. Похоже, ты превзошел все мои интриги, МакКейб.

— Нет, лучшим интриганом гор остаешься ты, — не согласился Малкольм. — А время, что я провел с Эмили, довольно сложная материя.

Он рассказал Фергюсону все, что произошло в библиотеке, включая угрозы Алекса и желание Эмили избежать помолвки, но остаток ночи с интерлюдией в гостиной оставил при себе. Фергюсон, вместо высказанной симпатии или даже разочарования, расхохотался.

И никак не мог успокоиться.

— Фергюсон, я не вижу в этом ничего смешного, — стиснул зубы Малкольм.

Фергюсон вытер глаза, все еще хихикая.

— С тех пор как ты вступил в права наследования, ты все пытался исполнять свой долг, не отступая от него ни на шаг. Свадьба с нужной женщиной была так важна для тебя — и в итоге ты преподносишь себя на тарелочке женщине, которую я велел тебе избегать.

Малкольм запустил пальцы в волосы.

— Я пытался сдержаться, но она чертовски привлекательна. И куда сложнее простушки мисс Этчингем. Что такого в Эмили, о чем ты пытался меня предупредить?

Фергюсон посерьезнел. И явно тщательно взвесил свои слова, прежде чем отвечать. Малкольм редко видел его настолько сдержанным.

— В Эмили есть все, что нужно для идеального брака, но она яростно охраняет свое приданое. Ты слышал о «Непокоренной наследнице»? Книга вышла весной и произвела сенсацию в обществе.

Малкольм кивнул.

— Я ее читал.

— Не думал, что тебя интересуют любовные романы.

— Не интересуют, — согласился Малкольм, — но ты был в Англии, а мне, когда я не работал, оставалось либо слушать чепуху от близнецов, либо морализаторство Аластера. И мой знакомый поставщик книг из Эдинбурга сказал, что мне стоит ознакомиться с ней, если уж я собираюсь в Лондон.

— Помнишь сюжет?

— Конечно. Он хорош, только слегка драматичен.

Фергюсон фыркнул.

— Естественно, драматичен. Книга основана на истории твоей невесты.

Малкольм нахмурился.

— Только не говори мне, что ее тоже украл мерзкий итальянец.

— Нет. Ее репутация в порядке, хоть я и считаю ее гарпией. Но тебе стоит спросить ее об этой книге.

— Эта «гарпия» вскоре станет моей женой. Я был бы благодарен, если бы ты следил за своим языком.

Фергюсон поднял бокал, извиняясь.

— Прости. Она чертовски хорошо старалась разлучить нас с Мадлен, так что я, признаю, предвзят. Но факт остается фактом, до сих пор Эмили удавалось удачно избегать брака. Она не станет легкой добычей. И она настолько известна этим, что весь свет будет сплетничать о том, как ты ее завоевал, и тщательно следить за любыми признаками разлада.

Малкольм устроился в кресле напротив Фергюсона, предложил другу графин, затем наполнил свой бокал.

— Если я завоюю ее, будет ли победа стоить битвы?

Фергюсон уставился в свой бокал, словно надеясь прочитать ответ в его глубинах.

— Судя по тому, что рассказала мне Мадлен, она не светская девушка, МакКейб. Я знаком с Эмили всего несколько месяцев, но уверен, что она не та, кого ты собирался сделать своей женой. Она не из фарфоровых куколок, которые висят у тебя на руке во время вечеринок, а затем убираются в шкаф до следующего случая.

Он помолчал. И когда Малкольм почти решил, что это был конец разгромного вердикта, Фергюсон продолжил, очень тихо, словно говорил сам с собой:

— Но если брак меня чему и научил, так это тому, что несветская женщина на твоей стороне куда лучше фарфоровой куклы у ног.

Теперь замолчали оба, согревая бренди в бокалах. Малкольм смотрел на хитроватую улыбку Фергюсона и гадал, какие грани личности новой герцогини Ротвел могли шокировать общество.

У Эмили тоже были секреты, которых он еще не знал. Но стоили ли эти секреты риска, на который он шел, стремясь жениться на ней?

Когда они наконец встряхнулись, Фергюсон осушил свой бокал.

— Я поддержу тебя в любом решении, МакКейб. Но все же спроси ее о книге. Не стоит жениться, оставив между собой такие секреты.

— Спрошу, — пообещал Малкольм.

— Хорошо. Если все же попытаешься заставить Эмили отвязаться от себя, я на твоей стороне.

— Интриган, как всегда, — отметил Малкольм.

— Мое благословение и проклятие.

— Неудивительно, что ты ненавидишь Эмили, вы с ней похожи.

Фергюсон скорчил гримасу.

— Я бы вызвал тебя на дуэль, если бы эта свадьба не была наказанием почище моего меча.

Малкольм рассмеялся и залпом проглотил остаток выпивки. Если ответы Эмили на его вопросы о «Непокоренной наследнице» окажутся приемлемыми, он не сдастся.

К тому же он все равно не мог от нее отказаться. Но не только потому, что заботился о репутации. Он хотел, чтобы она снова пришла в его объятия и потеряла себя в них, как в прошлую ночь. Он хотел ощутить ее под собой, над собой, вокруг своего естества — и не только на те несколько мгновений, когда она забывала, что не хочет за него замуж.

Он пытался предупредить ее и отпугнуть. Он показал ей, каким он может быть диктатором, и она отвечала ему на равных. Он вызвал в ней покорность, пусть всего на несколько минут, и она не бросила его.

Она пока еще не признала этого, но она выйдет за него замуж, ведь ни у кого из них не было выбора. Но если он будет соблазнять ее, распалит ее страсть настолько, что она ощутит ту же жажду, что снедает его самого, возможно, она добровольно пойдет к алтарю.

Он не собирался жениться по любви и не мог позволять себе отвлекаться на страсть. Но раз уж он вынужден взять в жены Эмили, они вполне могут наслаждаться друг другом.

И начнет он прямо сегодня. Если залитая лунным светом библиотека смогла поколебать ее решимость, то он знал, какие действия заставят ее сердце биться чаще, а саму девушку броситься в его объятия.

— Выглядишь зловеще, МакКейб, — заметил Фергюсон.

Малкольм улыбнулся.

— Из твоих уст это высокая похвала. — Он помолчал секунду, размышляя о планах соблазнения Эмили.

А затем, послав осторожность к дьяволу, попросил Фергюсона о помощи:

— Ты не против, если я займу у тебя несколько овец?

Глава четырнадцатая

— Что-то не так с вашим десертом, леди Эмили? — спросил Малкольм за ужином, во время которого она сидела напротив него. — Впрочем, я знаю, что он не так хорош, как был ваш прошлый вечер.

На миг она не поняла, о чем он, поскольку вчерашний ужин ей просто не запомнился, но медленная улыбка Малкольма напомнила о том, что произошло в гостиной после. Она вскинула подбородок.

— Мне совершенно безразлично, какие десерты вы можете предложить.

Он подцепил ложечкой немного сладкого крема.

— Звучит как вызов. Я с радостью продолжу искать возможность удовлетворить ваш аппетит.

— И обнаружите, что мне сложно угодить, милорд.

Он улыбнулся.

— Не сомневаюсь. Но я не из тех, кто сдается.

Эмили услышала вздох матери, сидящей чуть дальше. Впрочем, вздох не казался укором, в нем звучала скорее ностальгия.

Эмили наблюдала, как Малкольм доедает свой крем. Он наслаждался кремом не торопясь, смакуя каждый глоток. Она подозревала, что, сложись его жизнь иначе, Малкольм мог стать гедонистом — жить ради удовольствия, а не исполнения долга.

Возможно, он был бы больше похож на братьев. Дуглас и Дункан весь вечер смеялись и делились историями, которые прошлым вечером услышали в пабе. Разговор протекал совершенно в ином русле, чем было принято в кругах лондонских аристократов, где правилами запрещалось обращение к сидящему напротив и где диктовались уровни хорошего вкуса, которые сводили все беседы к безопасным и скучным темам.

Но МакКейбы радостно приняли в свой круг и Эмили, и ее мать. Перспектива свадьбы все еще давила на девушку, но в те минуты, когда она забывала об этом, Эмили понимала, что хочет остаться в Шотландии, в этом замке.

Она не решалась додумывать мысль до конца, до того, что хочет остаться с этим мужчиной.

Малкольм откинулся на спинку стула, налив себе бокал вина. Он наблюдал за ней поверх стекла, отпивая вино и поглаживая ножку бокала.

И в его глазах светилось удовольствие. Будь между ними страсть, а не холодная вежливость и политические требования, неужели брак был бы такой обузой?

Леди Карнэч поднялась со своего места за столом. Малкольм и его братья тоже встали. Эмили отложила салфетку. Что будет дальше? Малкольм присоединится к ней позже в гостиной, как сделал вчера? И станет ли она ждать его или сбежит, попытается придумать способ спастись от свадьбы, которую она все больше признает неотвратимой?

— Дорогие мои, вам-то не нужно уходить из-за стола, — сказала леди Карнэч. — Это мне уже пора в мои покои на отдых.

— Проводить вас, матушка? — спросил Малкольм.

Она почти фыркнула.

— Я прожила здесь почти тридцать пять лет. И уж, наверное, могу найти свою комнату еще один раз.

Затем он предложил руку матери Эмили, однако и та отказалась.

— Вам, молодые люди, нужно продолжить знакомиться, — сказала Августа, натягивая перчатки после того, как ополоснула пальцы в мисочке с водой, поставленной у ее тарелки. — Это не вполне прилично, но вы ведь практически женаты. Наслаждайтесь этими тихими часами общения, прежде чем вас поглотят лондонские собрания.

Братья Малкольма тут же отговорились другими делами — Аластер должен был готовиться к завтрашней проповеди, близнецы собирались встретиться с кузенами в пабе. В итоге Малкольм и Эмили остались одни в огромном и пустом средневековом зале МакКейбов.

В любых других обстоятельствах Эмили была бы зачарована. В отличие от семейного крыла, гостиная относилась к остаткам изначального древнего замка, ее происхождение выдавали каменные стены. Поблекшие гобелены в промежутках между узкими окнами заглушали эхо и вносили проблески цвета в бесконечную каменную серость. Огромный камин согревал зал, а древний железный канделябр над столом отбрасывал странные тени на тех, кто за ним сидел.

Однако Эмили сопротивлялась древним чарам комнаты, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях, понять, чего же действительно жаждет ее сердце. Время, проведенное с Малкольмом, как минимум позволит понять его стратегию. Несмотря на все его слова о покорности и долге, за ужином Малкольм был вполне внимателен к ней.

Словно действительно ухаживал.

— Предпочитаешь чай, дорогая? Или что-то покрепче? — спросил он, опускаясь в кресло, когда все ушли.

Нет, он определенно пытался ухаживать. Куда же подевался диктатор, которым он был всего день назад?

— Я буду пить то же, что и вы, — ответила она.

— Грейвз, два бокала виски и чай.

Грейвз наверняка заметил ее неподобающее поведение, на которое его хозяин не обращал внимания. Дворецкий поклонился с неуклюжестью, которая объяснялась либо артритом, либо апоплексией.

— Можем разделиться, если желаете, милорд. Возможно, остальные не зря предпочли ранний уход.

— Нет, у меня есть идея получше. Пойдем в мой кабинет, и я тебе покажу.

Она покачала головой.

— Мне действительно стоит заняться письмами, вместо того чтобы оставаться с вами наедине без присмотра.

— Для писем отводятся дни. А вечера посвящают беседам. Вы разочаруете Грейвза, если не выкажете должного интереса к предписанным правилам.

— Слишком поздно, милорд, — сказал Грейвз, принесший от буфета два бокала виски. — Я отправлюсь на вечный покой, сожалея, что не смог помешать этому союзу.

Эмили немедленно прогнала бы слугу, который осмелился так говорить, но Малкольм лишь рассмеялся, встал и предложил ей руку.

— Не обращай на него внимания. Он просто гений в том, что касается управления слугами и поставок вина, но при нашем отсутствии развлечений его воспитанность немного поблекла.

Скорей уж совсем пропала, но Эмили решила придержать язык. Она приняла руку Малкольма. Другой ладонью он накрыл стаканы с виски.

— Грейвз, чай на сервировочном столике в мой кабинет. Без яда, будь любезен.

— У тебя совершенно неприемлемые слуги, — заметила Эмили, когда они вышли из столовой.

— Ты еще не видела остальных членов клана. По слухам, Грейвз был образцом пристойности, когда матушка наняла его в Англии тридцать лет назад. Но, похоже, служба в нашем замке сделала его неприемлемым для других нанимателей.

— Твой клан всегда так плохо влияет на тех, кто к нему присоединился?

Они дошли до кабинета, и Малкольм открыл перед ней дверь.

— Можешь спросить мою матушку. Похоже, ей это нравится. К тому же она может не согласиться с тобой — после свободы, которую она обрела здесь, Лондон стал ей глубоко безразличен.

Он проигнорировал кресло за столом и поставил бокалы на маленький столик между двумя креслами у камина. Кресла были обиты тонкой кожей орехового цвета и так и звали опуститься в свои мягкие глубины. Комната оказалась именно такой, какой представляется убежище джентльмена, с охотничьими трофеями на стенах, висящими между картинами и полками с книгами. Здесь не было личных вещей и антикварных мелочей, которые заполняли кабинет ее брата, но Малкольм был графом всего лишь год, в то время как Алекс унаследовал свой кабинет десятью годами ранее.

Малкольм указал на кресла.

— Присядем?

Она осталась стоять.

— Чего вы хотите, лорд Карнэч?

Он склонил голову, играя в невинность.

— А как вы думаете, чего я могу хотеть?

— Не надо притворяться непонятливым. Мы враждовали как политические противники с того самого момента, как Алекс застал нас в библиотеке, а теперь вы внезапно прекратили войну. Почему?

Малкольм скрестил руки на груди.

— А мне нужна причина?

— К этому моменту вы уже могли все закончить. Почему же вы этого не сделали?

Вопрос повис в воздухе, как грозовая туча над Грампианскими горами. Молния не ударила, потому что в кабинет постучался Грейвз, который вкатил сервировочный столик и оставил его у кресел, бормоча что-то о наглых девицах, пока не удалился, закрыв за собой дверь.

Эмили все это время смотрела Малкольму прямо в глаза. Ответ на ее вопрос таился в его серых глазах, прятался под показной беззаботностью. Она подозревала, что уже знает ответ — от этого ее собственные глаза искрились бы, если бы Малкольм мог заглянуть так глубоко, как она.

Но Эмили не собиралась говорить этого первой. Не хотела давать этому ответу ни шанса превратиться из искры в опаляющее пламя. И голос ее был холоден, когда она напомнила:

— Так почему вы это не прекратили?

Он, не сводя с нее глаз, поднял свой бокал. И что-то в его взгляде поверх стекла пробудило в ней желание — желание, которое подчинялось простой ласке его взгляда.

Дыхание Эмили сбилось. Внезапно ей стало все равно — почему, она хотела лишь знать, станет ли он касаться ее снова, сможет ли в этот раз она ответить на его ласки.

Стук бокала о столешницу вернул ее к реальности.

— Я не закончил этого ровно по той же причине, что и ты, — ответил он.

Эмили вскинула голову и посмотрела на него свысока.

— Никто из нас не хочет рисковать и разрывать эту помолвку, но, будь вы джентльменом, вы приняли бы удар на себя.

Малкольм рассмеялся.

— Аргументы о «джентльменах» не сработают, дорогая. К тому же, мы все еще здесь не поэтому.

— Тогда почему же мы здесь?

Ее голос упал до шепота, почти неслышного за треском камина. Эмили совсем забыла о сильных и требовательных нотках, которые помогали ей избежать других ухажеров.

А в голосе Малкольма была уверенность, которой ей так не хватало.

— Мы хотим друг друга. На определенном уровне мы даже нужны друг другу. И ни один из нас не может попрощаться, пока эта нужда нас не отпустит.

Она покачала головой. Будь она ребенком, она бы закрыла уши руками. Она даже бессознательно попыталась сделать это сейчас, но он шагнул вперед и взял ее ладони в свои.

— Не борись с этим, Эмили. Ты знаешь, что это правда.

Тепло его рук ощущалось даже сквозь перчатки. И жесткость тоже, но это была жесткость надежных перил, а не тюремных стен.

— Так что же нам делать? — спросила она.

Он поднес ее руки к губам и запечатлел на них поцелуй.

— У меня есть один вариант, но тебе он может не понравиться.

— Если вы скажете, что это вариант женитьбы, я сама отравлю ваш чай.

— Кровожадная девица — ты могла бы быть Борджией, а я Цезарем, и вместе мы бы правили миром, — сказал он улыбаясь, и Эмили не смогла не рассмеяться его странному предложению.

— Я предпочла бы быть Шахерезадой.

— Силой, стоящей за троном? Или ты собираешься рассказывать мне истории, пока я тебя не освобожу?

— И то, и другое, — ответила она, переплетая свои пальцы с его.

— Тысяча и одна ночь, — мечтательно проговорил Малкольм. — А я-то думал, что могу просить лишь об одной.

— Одной ночи для чего?

Он вновь поцеловал ее пальцы.

— Одной ночи для того, чтобы изгнать страсть между нами. Если к утру ты все еще будешь хотеть уйти, я разорву нашу помолвку. Но сомневаюсь, что одной ночи для этого хватит.

Она отстранилась.

— Ты безумец.

— Не безумец. Гений.

— Безумец, — повторила она. — Потому что хочешь меня, потому что предлагаешь вот это. Ты уже видел мою страстность. И сам говорил, что тебе нужна пристойная жена.

— Пристойность может идти к черту. И ты куда более пристойна, чем заявляешь.

Его прикосновения к ее испачканным чернилами пальцам жгли, словно свежее клеймо. Если бы он знал о ее писательстве, он никогда не назвал бы ее пристойной.

— Я не из пристойных девушек, Малкольм. Действительно не из них.

— Это имеет какое-то отношение к «Непокоренной наследнице»? — спросил он.

И пол ушел у нее из-под ног. В его вопросе звучало любопытство, не ярость, но как он мог не злиться, если знал, что она натворила? Это Фергюсон выдал ее секрет?

— Тебе об этом рассказал Фергюсон? — спросила она.

— Он лишь сказал, что мне стоит спросить тебя о книге. Героиня действительно напоминает тебя.

Она попыталась совладать с голосом.

— Это только сатира для общества. И я не знаю, почему кто-то выбрал меня в качестве героини.

Его лицо все еще было открытым, верящим.

— Я знаю почему. Ты — личность куда более сильная, чем все знакомые мне женщины. И на страницах этой книги ты как живая.

Эта похвала отозвалась волной удовольствия, но Эмили не собиралась в этом признаваться.

— Ты читал книгу?

— А разве не все ее читали? — спросил он. — Так что, если ты не хочешь выходить за меня по причине чего-то, что произошло между тобой и лордом Кэсселем, знай, что мне все равно.

В книге лорд Грандисон, персонаж, которого она создала после Кэсселя, убил свою первую жену, а затем похитил героиню и попытался силой принудить ее к свадьбе. Это была более темная версия реальной истории — жена Кэсселя умерла при родах, но в своих попытках добиться руки Эмили Кэссель не стеснялся в средствах. «Ухаживание» прекратилось лишь после того, как Алекс не позволил Кэсселю затащить Эмили на балкон во время одного из приемов.

— С лордом Кэсселем не произошло ничего. Он хотел жениться на мне. Я отказалась. А Алекс не пытался заставить меня, не проявил того энтузиазма и настойчивости, с которой решил отшвырнуть меня при первом намеке на проблемы с тобой.

Малкольм сузил глаза.

— И как далеко зашел Кэссель в преследовании своей цели?

— Не так далеко, чтобы тебе стоило волноваться, — ответила она. — Я не люблю его, если именно это тебя беспокоит.

Он фыркнул.

— Я догадался, что ты его не любишь, автор не настолько переврал твой персонаж.

— В этой части он написал правду. И все же, Малкольм, весь высший свет об этом знает. И знает также, что я строптивая, импульсивная, упрямая и скрытная вдобавок ко всевозможным иным особенностям плохого характера. Не стоит жениться на мне, если не хочешь столкнуться с последствиями.

Во время разговора они стояли лицом к лицу, как противники, оценивающие друг друга, прежде чем сделать первый шаг, — и Эмили видела, как отразился на лице Малкольма миг, когда он решил открыться для удара.

— Ты спала с мужчиной на протяжении последних трех месяцев? — спросил он.

У нее буквально отвисла челюсть.

— Конечно же, нет!

— Хорошо, значит, кукушат в моем гнезде не будет. Тайные дети? Двоебрачие? Радикальные политические взгляды?

— Нет.

— Огромные долги? Алкоголизм?

— Я не беру в долг, а ты сам пьешь куда больше меня.

Он улыбнулся, поднял свой бокал и отсалютовал ей.

— Тогда для меня ты вполне пристойна. Итак, ты подаришь мне эту ночь?

Это был вызов, поданный в виде просьбы. Если она откажется, ситуация так и останется тупиковой. До назначенной свадьбы оставалось всего четыре дня. И он, похоже, искренне желал этой свадьбы дождаться — что оставляло ей лишь два варианта: самой разорвать договор или использовать эту ночь для того, чтобы доказать их полную несовместимость друг с другом.

— И что мы будем делать в эту одну ночь? — спросила она.

— Тебе нужно переодеться. И довериться мне.

Глава пятнадцатая

Эмили попалась на приманку. Он знал, что так и выйдет. Ее жажда свободы была еще сильнее страсти к нему — и стоило дать ей шанс использовать второе, чтобы выиграть первое, как она оказалась перед выбором, от которого просто не могла отказаться.

В то время как Эмили ушла наверх переодеваться, Малкольм остался ждать ее в главном зале. Он устроился на одном из стульев у длинного, на века установленного стола, уже много столетий стоявшего там на возвышении. Главный зал был пуст, но через несколько дней именно здесь будет проведена его свадьба.

Он откинулся на спинку стула и стал разглядывать доспехи и оружие, висящие на стене над ним. Свадебный пир будет следующим шагом по пути, который прошли все его предки. С женщиной вроде Пруденс пришлось бы разыгрывать цивилизованного хлыща. Но с Эмили…

С Эмили все будет совершенно иначе. С ней он не сможет хранить спокойную маску. Каждый раз, когда она смеялась, в нем просыпался тот, кем Малкольм был раньше, до того, как ярмо графского долга опустилось ему на плечи.

Малкольм забросил ноги на стол. Нужно сосредоточиться. Она предназначена ему в жены самой судьбой. И останется его женой, даже когда страсть неминуемо утихнет и на смену ей придет долг.

И пусть даже просить о любви слишком опрометчиво, но неплохо было бы ощутить счастье в день своей свадьбы. Глубокая, всепоглощающая любовь, о которой писали поэты, — этого он не мог ей дать. Ему нужно было спасать свои земли и помнить, что в его жизни самое главное.

Он поморщился, глядя на меч на стене. Он предпочел бы честный поединок на поле боя. Решающий бой, способный положить конец долгой войне, был бы куда проще борьбы с теми силами, которые сейчас меняли его страну. Эта теневая война, которую разыгрывали в парламенте на бумагах, займет всю его жизнь — и он не мог позволить себе отвлекаться от этого.

Но при этом он не мог жить как монах. Время от времени он будет отвлекаться, и Эмили была именно той женщиной, которую он хотел видеть в своей постели. И доказать ей, что она тоже его хочет. Ей нужны были смех и приключения, а не серые, скучные дни старой девы.

Лунный свет и запланированное воровство, которое он чуть раньше обговорил с Фергюсоном, наверняка пощекочет ее желания, которые Эмили так пыталась взять под контроль. Сегодня он покажет ей все, что может ей дать.

И если она это примет, он убедится, что свадьба с ней окажется той битвой, в которой он может победить.

* * *

Уоткинс была в комнате Эмили, вязала, как обычно, ожидая ее возвращения. Но постель была не расстелена, а у ночного столика висело темно-синее платье для верховой езды.

— Будете кататься с его светлостью? — спросила Уоткинс, вскакивая, чтобы принять у Эмили шаль.

— Я не знаю, что собираюсь делать. Он сказал, что знаешь ты, что он обсудил это с тобой перед ужином.

— Да, миледи, — раскраснелась Уоткинс. — Надеюсь, вам не будет слишком жарко в бархате, он попросил самое темное из ваших платьев.

Что было совершенно непристойно. Эмили потеребила камею на шее.

— Нет, Уоткинс. Мне стоит отказаться.

Горничная поджала губы, она никогда не была настолько открыта со своей госпожой, как привыкли с Малкольмом шотландские слуги. Эмили никогда не приходило в голову спросить мнение Уоткинс о чем бы то ни было, помимо прически или ридикюля, но замок, вино после ужина и граф, ожидающий ее благосклонности, придали Эмили безрассудства.

— Уоткинс, а как думаешь ты сама?

Уоткинс уронила сапожок для верховой езды, который собиралась убрать.

— Простите, миледи?

— Как мне поступить?

Уоткинс помолчала, подбирая слова.

— Я думаю, что это романтично, миледи. Его светлость кажется хорошим человеком, намного лучше всех других, и вы с ним обручены. Разве не мило сбежать вместе с ним покататься?

В голосе горничной зазвучали мечтательные нотки. Эмили внезапно почувствовала себя жутко неблагодарной. Она не хотела выходить замуж, но у нее все равно оставалось больше свобод, чем большинство других женщин могли бы себе позволить.

Она не могла отдать часть своей свободы другим, реальная жизнь устроена иначе. Однако она могла постараться сделать для других как можно больше.

— Что ж, хорошо. Я поеду.

Уоткинс просияла.

— Вы будете готовы через несколько минут, миледи.

Вышло чуть дольше, но ненамного. Пуговицы на розовом шелке вечернего платья были сложной задачей, но Уоткинс быстро с ними управилась. Она помогла Эмили надеть плотную нижнюю юбку, а затем верхнюю юбку для верховой езды. Эмили наблюдала в зеркале, как Уоткинс застегивает золотые зажимы на камзоле военного покроя, и думала о том, почему одевается для поездки, когда твердо решила не выходить из замка.

Она молчала, когда горничная вынимала жемчужные шпильки из ее прически и быстро заплетала ее волосы в косы. Уоткинс обернула косы вокруг головы Эмили и закрепила их простыми шпильками, затем накрыла темно-синим беретом. Это казалось абсурдом — и все же ей было так любопытно, что там задумал Малкольм, что Эмили не могла отступить, хотя и знала, что разумнее избегать его.

После того как Уоткинс зашнуровала сапожки и подала ей черные кожаные перчатки, Эмили приняла из рук горничной стек.

— Граф оставлял тебе какие-нибудь инструкции, Уоткинс?

Горничная улыбнулась.

— Лорд лишь сказал не медлить, миледи.

Возмутительно. Но их предполагаемая свадьба настроила Уоткинс на то, что все происходящее лишь проявление любви, а не причина для скандала. Возможно, в замке МакКейбов испортились и ее слуги. Эмили оставила служанку прибирать комнату и зашагала по коридору, похлопывая стеком по ноге, к лестнице главного зала. В голове было подозрительно пусто, по крайней мере, ни одна мысль не давала себя поймать и как следует продумать.

Возможно, она знала, что стоит ей только задуматься дольше, чем на секунду, о том, что ее ждало, и она просто побежит. Но побежит ли она прочь от Малкольма? Или к нему, чтобы потребовать то, что он ей предлагал?

Когда она вошла в главный зал, Малкольм поднялся со своего стула на возвышении. Он пошел ей навстречу, и его темный длинный плащ вился за его спиной. Он не переоделся, но темный плащ скрыл камзол, брюки были темными, а черные ботфорты были им под стать.

— Я уж начал думать, что ты не придешь, — сказал он, беря ее под руку.

Она слегка сжала пальцы на его плаще.

— Я сама начала думать, что стоило бы не прийти. Должна признаться, верховая прогулка казалась мне не тем, что ты действительно мне предлагаешь.

Он искренне улыбнулся и повел ее во двор, где их ждали оседланные лошади и зевающий грум.

— Прости за то, что не оправдал твоих порочных желаний, дорогая.

Эмили фыркнула в ответ на наглый комментарий, но тут же выдала себя улыбкой.

— Могу ли я спросить, что ты сегодня для нас приготовил?

Малкольм подсадил ее в седло, вспрыгнул на своего коня и подобрал поводья. Затем отпустил грума, подождал, пока тот завернет за угол замка, отправляясь обратно в конюшни, и только тогда ответил на ее вопрос:

— Я решил показать тебе ту часть поместья, которую ты еще не видела. И познакомить тебя поближе с одной из древнейших традиций Шотландии.

— С какой же?

— С угоном скота, — сказал он со зловещей улыбкой, пришпоривая своего коня.

Когда Эмили удалось наконец выехать вперед, Малкольм уже достиг вершины пологого холма и направил коня в сторону деревни. Эмили помнила из того, что учила о Шотландии, что угон чужого скота десятки лет назад был запрещен англичанами. Малкольм так строго придерживался долга — почему же он до сих пор занимается подобными вещами?

Впрочем, она решила не спрашивать. Вместо этого Эмили сосредоточилась на запретном удовольствии от ночной скачки. Луна была почти полной, Малкольм придержал коня, чтобы скорость позволила им поравняться и вовремя замечать возможные препятствия в бледном свете луны. На небе сияло невероятное множество ярких звезд. Эмили любила Лондон, но сейчас радовалась возможности сбежать от мрачного смога и бесконечного шума.

Она посмотрела на Малкольма. Как вышло, что вчера МакКейб казался ей таким требовательным? Лунный свет серебрился в его глазах, и сейчас он выглядел так, словно мог штурмом взять ворота ада, улыбкой посрамив самого дьявола.

Эмили помотала головой, пытаясь избавиться от наваждения. Мысли, которые к ней пришли, были совершенно непристойны. А ей нужно было сосредоточиться, если она хотела узнать, почему Малкольм собирается сделать нечто настолько несвойственное ему, как ночной грабеж.

— Куда мы направляемся? — спросила она, когда они миновали деревню.

Малкольм поднес палец к губам.

— Тише, — прошептал он. — Вскоре мы будем на вражеской территории. Не рискуй нашими шеями, говори тише.

— Если я пообещаю шептать, ты скажешь мне, куда мы едем?

— Красть овец.

— Зачем нам красть овец? — подозрительно спросила она. — Ты ведь не нуждаешься в деньгах.

Малкольм тихо засмеялся.

— Дело не в деньгах. Лэрды скотов крадут друг у друга из мести, или в качестве предупреждения, или даже просто ради забавы.

— И какую же из этих благородных целей мы преследуем сегодня?

— Месть, конечно же. И, отчасти, забаву.

— Месть за что?

— Кое-кто плохо о тебе отзывался. И я хочу поставить его в известность, что не позволю так говорить о моей жене.

Она нахмурилась.

— Кто мог плохо обо мне отозваться? Я еще не знакома ни с одним из твоих соседей.

Он свернул с дороги на узкую тропинку с кривыми колеями.

— Знакома. Наш добрый друг Фергюсон настаивает на том, что ты гарпия. Не будь он герцогом, я бы убил его за это. Но придется ограничиться кражей овец.

Эмили подавила смешок и понизила голос:

— Если бы я знала, что мы будем грабить Фергюсона, я бы не стала ждать ужина. Могли бы поехать сразу.

— А ты действительно кровожадна, как я погляжу. Хотя и не Борджия. Тебе не хватит тонкости для использования ядов.

— Ну а ты мне кажешься скорее генералом, чем политиком, — заявила она. — Тонкости не хватает не только мне.

Они ехали еще полчаса, время от времени встречая случайных путников, возвращающихся в деревню. Все здоровались с Малкольмом, и все называли его «лэрдом», а не «милордом», — в этом уголке Шотландии старые традиции до сих пор задавали тон. И Малкольм, похоже, знал что-то о каждом из них, словно все они были частью большой семьи, а не просто безликими крестьянами.

Наконец они преодолели низкий холм, и Малкольм остановил коня. За дорогой, по которой они ехали, начиналось пастбище, в центре обглоданное овцами почти до голой земли. Сами овцы сгрудились в центре, низкая каменная ограда не позволяла им разбрестись.

— Будем перепрыгивать? — спросила она.

Малкольм покачал головой.

— Нет, только не на лошади, которой ты не знаешь, и без достаточного света, чтобы видеть, куда ты едешь. Подожди минутку, я сделаю нам проход.

Будь она сильнее, будь она женщиной, которая всеми силами стремится избежать брака, она могла бы оскорбиться на внезапные покровительственные нотки в его голосе. Но азарт от этой эскапады ослабил ее. И тут она поняла его истинные намерения — дело было не в мести, и не в развлечении, и вовсе не в овцах. Он хотел, чтобы она ослабела.

Но сопротивляться приключению, которое словно сошло со страниц ее историй, Эмили не могла.

Малкольм спешился, чтобы сделать проем в ограде. Он работал легко и уверенно, разбирая каменную кладку так, словно каждый день только этим и занимался. Эмили больше нравился спящий в нем гедонист, но она не могла не признать, что и у его обязательности есть привлекательные стороны — смотреть, как движутся его сильные плечи, как напрягаются мускулы под плащом, когда он убирает тяжелые камни, было куда приятнее, чем слышать вздохи какого-нибудь лощеного денди, нюхающего табак.

Закончив с забором, он снова вскочил на коня, жестом пригласив Эмили первой проехать в образовавшийся проход. Она всмотрелась в темное поле. Эмили видела овец в своем семейном имении в Ланкашире, но до сих пор ей ни разу не приходилось как-то управляться со стадом. Кража овец у Фергюсона развлекала ее, но, несмотря на свой энтузиазм, она понимала, что полезной напарницы из нее не выйдет.

— Их никто не охраняет? — спросила она.

— Нет. Овец выпускают на лето, кто-то перегоняет их, когда стаду требуется новое пастбище. Но серьезной опасности для овец у нас тут нет. Волки исчезли с этих земель много веков назад.

— И как далеко нужно их угнать? — Эмили уже представляла себе, как случайно спугнет овец и те посыплются с края ущелья. Она не хотела нечаянно их убивать, даже для того, чтобы отомстить Фергюсону.

Малкольм указал на ограду в дальнем конце пастбища.

— Это граница владений Фергюсона, за ней начинаются наши земли. Если мы перегоним стадо на наше пастбище через тот забор, я с утра отправлю пастуха, который соберет их и уведет к дальней границе нашей земли.

— А Фергюсон не сможет украсть их обратно с такой же легкостью? — спросила она, следуя за ним через пастбище к противоположной ограде.

Малкольм опять спешился и начал разбирать новую секцию забора.

— Ты же видела Фергюсона? В делах он дока, но совершенно не разбирается в овцах. Он не заметит, что они пропали, и потом — он забыл поставить на них клеймо, так что не сможет предъявить свои права на них. Проводи он с овцами хоть половину того времени, что он проводит в гардеробе, Фергюсон был бы богачом.

Она рассмеялась. Фергюсон был сказочно богат, но это богатство пришло к нему после внезапного получения английского наследства, а не от материнских земель в Шотландии.

— Я удивляюсь тому, что ты дружишь с этим франтом.

— Осторожнее, дорогая. Если ты оскорбишь его, я могу украсть что-то и у тебя в качестве мести. — Он отбросил очередной камень в общую кучу и сверкнул злодейской улыбкой. — И начну я, пожалуй, с твоего гардероба. Я сожгу все твои нарядные платья, чтобы чаще видеть тебя одетой так, как сейчас.

Эмили покраснела. Он действительно пытался очаровать ее. И, помоги ей небо, ей это нравилось.

Когда с проходом было покончено, он сел на коня и начал показывать ей, как загонять овец.

— Все будет довольно просто. Новый управляющий Фергюсона должен был перегнать их еще несколько дней назад, травы почти не осталось. Как только первые овцы пройдут за ограду и увидят свежую траву, остальные последуют за ними.

Несмотря на отсутствие опыта, Эмили с жаром взялась за дело. Делать Фергюсону гадость оказалось весьма приятно, хотя Малкольм затеял это лишь для того, чтобы ее соблазнить. Если бы она думала, что потеря овец расстроит Фергюсона — или, что куда важнее, Мадлен, — она испытала бы чувство вины. Но владения Ротвелов богатством на юге могли соперничать со всем мятежным Девонширом — и потеря трех десятков овец их точно не разорит.

С немногочисленными подсказками Малкольма они быстро погнали отару к проему в стене. Это оказалось сложнее, чем он говорил, отчасти потому, что Эмили сидела в седле по-дамски, боком и ярды юбок для верховой езды были довольно тяжелыми. Но было что-то пьянящее в том, чтобы на свободе, под ночным небом заниматься делами, которых не предполагало ее идеальное воспитание.

Когда последняя овца пробралась за ограду, Малкольм начал возвращать камни забора на место. Эмили не требовались часы, чтобы понять, что на перегон отары ушло не более тридцати минут. В замок они вернутся еще до полуночи. И что, он просто пожелает ей спокойной ночи? Или продолжит свою кампанию по взлому ее защиты?

Закончив со второй секцией ограды, он посмотрел на нее с земли.

— Ну что, я оскорбил твои тонкие чувства? Или тебе понравилось?

— Ты прекрасно знаешь, что мне понравилось, — отозвалась она. — Спасибо, Малкольм. Наша единственная ночь оказалась чудесной.

Если она и была разочарована, что они крали овец, вместо того чтобы целоваться, то спрятала это разочарование так хорошо, что сама почти поверила своим словам.

Но Малкольм не закончил.

— У нас еще несколько часов темноты, дорогая. И я собираюсь использовать каждый миг, который ты согласилась со мной провести.

Глава шестнадцатая

Поведение Малкольма сбивало ее с толку. Когда он вежливо повел себя в столовой, она решила, что это еще одна уловка, что истинная его личность ближе к тому диктатору, которым он проявил себя вчера.

Она сознательно не позволяла себе видеть доказательств обратного. Но здесь, в лунном свете, доказательства тянулись вокруг нее на многие лиги. Каждый ухоженный домик арендатора, каждая ограда, за которой явно следили, демонстрировали то, как он заботится о людях, которыми правил и которым служил. Даже Грейвз, при всей его ужасности, был верен, и именно Малкольм сделал его таковым.

В ту ночь Малкольм вел себя с ней как с партнером. Она никогда раньше не была в этой роли. Были дружба и товарищество, а с Музами Мейфэра ее объединяли одни и те же творческие идеалы. Но она никогда не работала с кем-то, кто разделял ее целеустремленность.

Эмили впервые задумалась о том, не упускает ли она в жизни чего-то важного. И о том, было ли одиночество честной ценой за независимость.

Когда они достигли замка, Малкольм спешился первый и подошел, чтобы помочь ей слезть с седла. Он легко снял ее с лошади и опустил на ноги, продолжая крепко обнимать за талию.

— Скажи, чего ты хочешь, Эмили.

Вопрос удивил ее настолько, что она всерьез задумалась над ответом. Она хотела теплоты, и приключений, и смеха, а не безликой безопасности гостиной.

— Я думала, у тебя уже готов план на сегодня?

Это было лучшее, что она могла ответить, намекая на приглашение. Но он оказался либо глуп, либо упрям, потому что не принял ее слов.

— Мои планы — это то, чего хочу я. А чего хочешь ты?

Его руки на ее талии жгли Эмили даже сквозь бархат. Она никогда не думала, что ладони могут быть тяжелыми, но его прикосновение буквально приковало ее к земле. Глаза Малкольма снова приобрели цвет расплавленного серебра, теплого и требовательного в неверном лунном свете. Он выглядел так, словно хотел поцеловать ее.

— Зачем тебе знать, чего я хочу?

Он встряхнул ее, лишь слегка, но достаточно, чтобы Эмили задумалась, почему ее тело так жаждет его прикосновений, ведь он с легкостью может ее сломать.

— Прекрати обращать мои слова против меня. Я хочу тебя. Ты это знаешь. Но еще я хочу узнать, чего хочешь ты сама. Я не согласен на страсть по ночам, которая утром обернется твоей ненавистью.

— Я тебя не ненавижу, — сказала она.

Малкольм слегка улыбнулся.

— Я тоже тебя не ненавижу. Браки переживали и меньшее.

И он поцеловал ее, легчайшим прикосновением губ, так быстро, что Эмили не успела понять, что происходит, а он уже отстранился.

— Итак, если ты меня не ненавидишь, значит ли это, что ты испытываешь ко мне страсть? — спросил он.

Он явно собирался заставить ее признаться в этом вслух. Но Эмили скорее позволила бы ему быть агрессором в соблазнении, лишь бы не чувствовать себя проигравшей. Это было нечестно по отношению к Малкольму, но что в этой жизни честно?

— Твои прикосновения мне не неприятны, — сказала она.

Неуверенный в себе мужчина был бы задет. Но Малкольм лишь нахально ущипнул ее за нос.

— Тебе придется быть более откровенной, дорогая.

Ее лошадь зашагала прочь от дорожки, и Малкольм отпустил Эмили, чтобы поймать поводья. И обернулся, зажав в руке поводья обеих лошадей. Приподняв бровь в молчаливом вопросе, он напомнил ей короля, который прикидывается грумом, — сильного, уверенного, привыкшего повелевать.

Но он не собирался приказывать ей прийти в его объятия — по крайней мере, сегодня. Она должна была сама сделать первый шаг, если хотела этого, если решила довериться ему.

— Ты собрался всю ночь продержать меня здесь, ожидая ответа? — огрызнулась она, не готовая к признанию.

Он дернул головой в сторону замка и конюшен за ним.

— Я должен отвести коней, поскольку грумов я отправил спать. Если ты хочешь меня, подожди в моей комнате. Если нет, спрячься у себя. Мне нужно не более получаса.

— И что, если я не стану тебя ждать? Ты отменишь свадьбу?

Он помрачнел, и под мягкостью слов, которыми он предлагал ей выбор, проступило его истинное лицо, лицо воина.

— Нет.

Это было резко, хрипло и окончательно.

— Я думала, ты ждешь от меня доброй воли.

— В постели — да. Но ты скомпрометирована, и в этом моя вина. К тому времени, как леди Харкасл достигнет Лондона, вся Британия будет знать о твоей испорченной репутации. Общество не примет меня, если я тебя брошу, а если и примет, я сам не смогу с этим жить. Так что пришло время признать, дорогая: ты выйдешь за меня.

Она глубоко вдохнула, ощутив запах вереска и остывающей кожи седел. Ей хотелось сбежать, отказать ему, сохранить все то, за что она так отчаянно боролась.

Но она хотела его. И выдох получился вздохом, когда он закончил свою речь.

— Ты станешь моей женой, — повторил он снова, словно не был уверен, что она поняла. — Выбор лишь в том, каким будет наш брак.

— Ты согласишься жить в разных домах?

Она не думала, что захочет этого, но должна была уточнить. Лошади фыркнули, протестуя, когда его рука сжалась на поводьях.

— В разных странах, если захочешь. Брак может быть комфортным, хотя тебе придется выполнять некоторые функции. И родить мне одного или двоих наследников, конечно. Я заберу их и выращу сам, они не помешают твоей драгоценной переписке.

Удар был сильнее, чем он предполагал. Она слишком осторожно упоминала письма, но его слова о детях удивили ее.

— Ты отнимешь у меня моих детей?

— Наших детей, — поправил он. — И суд передаст мне опеку. Но все не обязательно должно сложиться так. Мы можем жить в одном доме. И я уверен, что удовольствие от этого окажется слаще спокойного сна.

Она рассмеялась в ответ на его игривую улыбку.

— Какое великодушное предложение, милорд.

Малкольм ответил чопорным поклоном.

— Я даю лишь те обещания, которые в силах сдержать.

Эмили помедлила. Дальний уголок ее сердца уже знал, что она пропала. Она не видела ни одного способа вырваться из западни, в которую была поймана, и предпочитала соблазнения грабителя диктатуре тирана.

Он заметил ее промедление и решил воспользоваться преимуществом.

— Ты можешь получить все удовольствия, в которых отказывала себе, Эмили. Тебе не придется запираться с письмами до конца своих дней. Если ты придешь ко мне сегодня, я покажу тебе это. Если не придешь…

Он замолчал. Их взгляды встретились. В его глазах она видела голод и могла лишь гадать, что выдали ему ее глаза.

Он поцеловал ее, внезапно, быстро, не дожидаясь ответа. И она приникла к нему, надеясь, что он примет поцелуй вместо слов, которых она не могла произнести вслух.

Но Малкольм не позволил ей избежать объяснений. Он отстранился, тяжело дыша от усилия.

И когда она попыталась поцеловать его снова, он отступил на шаг.

— Если ты не придешь ко мне сегодня, я попытаюсь снова. Но только если ты меня попросишь. Не испытывай мое терпение, дорогая.

И он повел лошадей прочь, оставив ее стоять на дорожке. Эмили медленно побрела к лестнице. Гравий хрустел под ее ногами, откликаясь эхом его шагам, удалившимся в ночь.

Она знала, что нужно делать. Но как среагирует Малкольм?

* * *

Она шагала по комнате, делая крошечные круги между кроватью и камином. Она привыкла так делать, когда сюжет ее романа упирался в глухую стену. И сейчас чувствовала себя героиней своего же романа, попавшей в одну из ловушек, которые она как автор расставляла персонажам.

Но, если быть честной, Малкольм не был ловушкой. Он был неожиданной развилкой на дороге, которую, как ей казалось, она распланировала до конца своих дней. Неделю назад дорога вела в коттедж в Сассексе, к жизни среди чернильниц и присыпанных песком листов. Сегодня же дорога предложила ей партнера и жизнь, полную поцелуев Малкольма.

Если только ей хватит мужества свернуть.

Но для чего нужно больше мужества? Остаться на пути, который она спланировала для себя вопреки всем законам высшего общества, или отказаться от всего ради новой дороги, той, которой от нее ожидали с самого начала? Она полностью посвятила себя писательству, пожертвовала дружбой ради искусства, комфортом ради угроз испорченной репутации. Был ли Малкольм еще большим риском или трусливым побегом от жизни, которую она строила для себя сама?

Эмили заставила себя снять берет и перчатки и сесть у огня, но не смогла перестать нервно сплетать и переплетать пальцы. Эти вопросы были полезны при сочинении сюжета, но если она начнет размышлять о жизни, основываясь только на логике и структуре идеального романа, она сойдет с ума. Логика советовала бросить его, пока он не причинил ей боль, или, скорее, пока она не навредила ему.

Услышав шаги в коридоре, она забыла, как дышать. Логика буквально кричала ей, что пора бежать, когда повернулась дверная ручка, пыталась заставить ее остановиться, пока не поздно…

Но когда Малкольм вошел в комнату и огляделся, прикипев к ней взглядом, логика замолчала. Эмили смогла лишь сказать:

— Малкольм, я хочу тебя.

И он оказался рядом в мгновение ока. Она не успела даже подняться, он сам подхватил ее с кресла, заключил в объятия и нашел ее губы прежде, чем она сумела вздохнуть. Поцелуй не был вежливым — он был требовательным, голодным, в нем были все те неделикатные ощущения, о которых не пристало думать девицам.

Но она поняла, что не хочет вежливости. Она застонала в его губы и уже ждала, когда он углубит поцелуй, заявляя права на нее. Она обняла его за шею и привлекла ближе. Ладони Малкольма подхватили ее под ягодицы и подняли, наклоняя к себе, лишь носки ее сапог доставали теперь до ковра. Эмили чувствовала его эрекцию, зажатую между их телами, и это должно было ее напугать, но она ощутила лишь дикую гордость. Она была причиной его желания — и с этим мужчиной хотела получить все, что он мог ей дать.

Ее жизнь всегда состояла из слов, но теперь она не успевала облекать ощущения в слова — слова рассыпались и не давались ей. В жарком хаосе их поцелуя Эмили могла лишь отмечать ощущения — такие как легкое покалывание его щетины, когда она погладила его по лицу. И дикий вкус его рта, виски, смешанный с тонким привкусом соли. Низкое рычание, когда она прикусила его губу, и ответные движения его языка, когда поцелуй стал глубоким.

Он вздернул ее юбки для верховой езды, и холодный воздух мазнул по голой коже. Остаток воздуха покинул легкие Эмили, и Малкольм прервал поцелуй, подхватывая ее на руки. Эмили инстинктивно обвила ногами его талию. Бугор на его брюках оказался в опасной близости к ее потайному местечку, и все внимание Эмили сосредоточилось на пульсации между ног.

— Пожалуйста, Малкольм, — прошептала она ему в шею.

Он поднял ее еще выше, привлек ближе и снова поцеловал.

На этот раз поцелуй был медленным, почти нежным — почти приличным.

Но не совсем.

Одной рукой он поддерживал ее снизу, прижимая к себе, и медленный поцелуй позволял ей чувствовать все остальное. Она наслаждалась его запахом, росинкой пота и сложным сочетанием кожи и желания. Она должна была чувствовать себя грязной, желать бледной, пахнущей парфюмом кожи лондонского джентльмена, а не мозолистых рук Малкольма, ласкающих ее талию.

Но она не хотела джентльмена. Она хотела его.

И хотела его немедленно.

— Прошу тебя, — повторила она, на этот раз требовательнее.

Он отстранился ровно настолько, чтобы хорошо ее рассмотреть. Лицо Малкольма было почти бесстрастным, как у гранитной статуи, и она могла бы подумать, что он никак не заинтересован в ней. Но Эмили видела правду в глубине его глаз. В мерцающем свете камина она отлично видела, насколько он хочет ее.

— Я не думал, что ты придешь, — сказал он.

Она выдохнула.

— Я тоже не думала, что приду.

Он замер. И она заметила короткую битву смешанных чувств на его лице, такую быструю, что Эмили умирала от желания прочесть его мысли. И тут произошло то, чего она никак не ожидала.

Он поставил ее на ноги.

Юбки упали до пола. Бархат тяжелыми складками скрыл ее ноги и внезапно показался ей склепом, в котором было заживо похоронено ее желание. Наверное, у нее отвисла челюсть, потому что Малкольм подцепил ее ладонью под подбородок и заставил закрыть рот. Большим пальцем он погладил уголок ее губ и почти наклонился, чтобы поцеловать снова.

Эмили была готова принять поцелуй. Но Малкольм отстранился в последний миг.

— Ты уверена, что хочешь меня? — спросил он.

У нее слишком кружилась голова, все мысли разлетелись от поцелуев, и Эмили не сразу поняла, к чему он клонит.

— Я же здесь, разве нет?

— Я знаю, что ты хочешь меня прямо сейчас. Но я не хочу, чтобы миг желания сменялся холодностью. Я предпочту формальный брак тому, чтобы приходить к тебе каждую ночь, гадая, кого застану, шлюху или монашку.

— Это грубо.

Малкольм пожал плечами.

— Это может быть очередной твоей стратегией. Если это не обман, тогда скажи, чего ты хочешь, покажи мне, чего ты хочешь. И если ты не способна смириться с мыслью о том, что будешь в моей постели каждую ночь, тогда уходи.

У нее закончились идеи. Обычно она сама видела все на пять шагов вперед. Но пока она занималась планом побега от алтаря, Малкольм спланировал их неизбежное общее будущее. И когда он потребовал ее соображений на эту тему, Эмили нечего было ответить.

Остался только инстинкт.

И инстинкт повелел решиться.

Она шагнула к нему вплотную и переплела с ним пальцы.

— Это не обман. Я хочу удовольствия, которое ты обещал мне, Малкольм. И хочу испытать его сегодня.

Глава семнадцатая

Эмили затаила дыхание в ожидании ответа Малкольма. Она никогда не делала ничего столь бесстыдного. Но знание, что он хочет ее — не ее приданого, не ее титула, ее саму, — завораживало. И она хотела узнать, куда приведет это желание.

Если он причинит ей боль или предаст ее доверие, она все еще сможет вернуться к своему изначальному плану.

Он был напряжен, как мрачный воин, рассматривающий свою добычу. Или, возможно, это он был добычей, а она королевой воинов, способной помиловать его, если он доставит ей удовольствие. Эмили в тот миг видела все возможные сценарии, читала паутину запутанных ролей, чувствовала, как колеблется баланс между ними, пока Малкольм продолжал на нее смотреть. Он шагнул вперед, снова поднял ее, и она вздохнула у его уха, расслабляясь в надежности его рук.

Но, усадив ее на кровать, Малкольм не присоединился.

— Если ты хочешь удовольствия, я жду от тебя приказов, — сказал он.

Его глаза скрывались в тени, и прочитать его мысли не представлялось возможным. Эмили отвела взгляд от его глаз, рассматривая крючковатый нос, стиснутые губы, волевой подбородок, широкие плечи и мощную грудь.

И решила, что к дьяволу они отправятся оба.

— Сними камзол, — приказала она.

Он приподнял бровь, но подчинился, стряхнув облегающий камзол с плеч и бросив его на стул. Его плечи, прикрытые теперь только тонкой рубашкой, оказались такими же широкими, как в камзоле, — портной не прикладывал руку к тому виду, которым она наслаждалась.

Малкольм ждал.

— Мне действительно придется все у тебя просить? — сказала она, заливаясь румянцем от одной только мысли о том, что пытается высказать свои желания.

Малкольм улыбнулся, и, хотя улыбка исчезла так же быстро, как появилась, Эмили ощутила прилив силы.

— Это твое приключение, дорогая, не мое.

— Что ж, хорошо. — Она лишь надеялась, что румянец исчезнет. — Сними галстук и жилет.

Малкольм подчинился, медленно, лениво, не скрывая ни единого движения. Его длинные пальцы медленно развязали вышитый галстук, стянули его с шеи и уронили на пол.

Встретившись с ней взглядом, он начал расстегивать жилет, и у нее перехватило дыхание. Казалось, он специально подзадоривает ее продолжить, но сможет ли она справиться с тем, чего просит?

Эмили отвела взгляд от его глаз и наблюдала, как он расстегивает пуговицу за пуговицей. Жилет отправился на кресло к камзолу.

— Теперь рубашку, — сказала она, прислушиваясь к пожару, который нарастал внутри.

Он не стал возиться с завязками у ворота. Резко рванул шнуровку, разрывая ткань, и стянул рубашку через голову. Эмили пришлось сжать ладони, чтобы не потянуться к нему и не начать гладить его плоский живот.

Малкольм уронил рубашку на пол и пригладил пальцами волосы. И взгляд его снова стал взглядом воина.

— Мне догадаться, чего ты потребуешь дальше?

Штаны не скрывали его вздымающейся мужественности.

И Малкольм не был таким бесстрастным, как притворялся. Она слышала это и в его голосе — он был опасно близок к тому, чтобы овладеть ею, забыв о том, что потребовал от нее озвучивать свои желания.

И дьявол, сидящий внутри, подтолкнул Эмили сменить тактику.

Она хотела увидеть, как он раздевается полностью, но желание к нему прикоснуться было слишком сильно.

— Поцелуй меня, — потребовала она, хватая его за руку и притягивая к себе. Она закрыла глаза и подняла лицо ему навстречу.

Он поцеловал ее в кончик носа.

— Поцелуй меня в губы, — уточнила она, скрипнув зубами.

Малкольм хохотнул, а затем обнял ее лицо ладонями. И завладел ее губами, отчего Эмили испытала шок, впервые узнав, как ощущается прикосновение к припухшим от прошлого поцелуя губам. Она обняла его за шею, притягивая ближе. Но хотя в этом поцелуе было не меньше жара и обещания, чем в прошлом, Малкольм не попытался его углубить. Он тщательно контролировал себя, даже когда она пробежала язычком по его сжатым губам, молчаливо приглашая продолжить.

Наконец она отстранилась.

— Ты не собираешься облегчать мне задачу, верно?

Он почти идеально разыграл возмущение, но глаза оставались довольными.

— Я лишь даю тебе то, чего ты хочешь.

В том, что он так строго подчиняется ее приказам, было нечто захватывающее. Но если он будет каждый миг останавливаться для получения новых инструкций, это испортит все удовольствие.

Она сменила тактику.

— А что бы ты сделал, если бы куртизанка попросила тебя доставить ей удовольствие? Ты знал бы, что делать?

— Конечно, — фыркнул он. — Но…

Эмили перебила его.

— Тогда именно этого я и хочу. Я хочу, чтобы ты доставил мне удовольствие этим способом.

— Я думал, мое упоминание о шлюхах тебя оскорбит, — отметил он хрипло, словно предупреждая, что стоит остановиться.

Эмили не собиралась отступать.

— Ты разбудил мой интерес. Начинай, когда будешь готов.

Его глаза потемнели. И выражение лица, строго контролируемое еще несколько секунд назад, внезапно стало диким. Эмили вздрогнула, когда он поднял ее и прижал к груди. Она почти не касалась кровати. Похоже, Малкольму нравилось, когда она льнула к нему для опоры.

Но она уже дошла до точки, после которой мыслить не получалось, а мотивация и интриги не имели значения. Последний поцелуй был мягким и сдержанным, а этот оказался жарким, влажным, сводящим с ума. Он провел руками по ее волосам, все еще сколотым шпильками. И грубо убрал сначала шпильки, затем распустил косы, что только разожгло ее желание. Пальцы Эмили сжались на его обнаженных плечах, волна золотистых кудряшек расплескалась по его коже, когда она притянула Малкольма к себе.

Он отстранился. Эмили приоткрыла губы в молчаливом вопросе. Он покачал головой.

— Я дам тебе все, о чем ты просила, — сказал он. Слова прозвучали как предупреждение, а его пальцы уже уверенно расстегивали ее жакет. — И тебе лучше не менять своего решения, потому что я уже не смогу остановиться.

Он распахнул ее жакет, а затем стянул вниз и жакет, и тонкие бретельки ее нижней сорочки. Ее руки запутались в сбитой ткани, но он не стал ждать, когда Эмили высвободится из рукавов. Он развязал завязку сорочки и стянул ее вниз, обнажая ее груди, затем полюбовался ими и снова перешел к поцелуям.

Эмили отвечала ему, подстегиваемая жаром нарастающего желания. Она хотела касаться его и отчаянно сражалась с упрямым жакетом. Малкольм встряхнул ее за плечи, легонько, ровно настолько, чтобы она оставила руки в бархатном плену.

Когда она замерла, он медленно провел ладонями по ее напрягшимся соскам. На этот раз она не стала протестовать, когда он оставил ее губы, не стала освобождать руки. Она догадалась о его намерениях и наблюдала, как он, прикрыв глаза, проводит дорожку поцелуев к ее груди.

Малкольм провел рукой до ее лодыжки, запустил ладонь под подол юбок, пощекотал чувствительное местечко под коленом и наконец довел поглаживания до места соединения ее бедер. Не прекращая целовать ее декольте, он приподнял ее, поднимая юбки выше бедер. Эмили шокированно ахнула, ощутив под ягодицами холодный шелк покрывала, а затем застонала, когда его губы покинули ее кожу.

Он натянул юбки выше ее талии, и ярды бархата упали складками ей на живот, открывая сокровенные места его голодному взгляду. Игнорируя ее протестующий стоп, он толкнул Эмили назад, чтобы она оперлась на локти, опустился перед ней на колени и закинул ее ноги на свои обнаженные плечи.

— Малкольм, я не… — начала было она, но слова исчезли, когда его губы нашли бутон удовольствия в ее светлых кудряшках.

Возбуждение, которое она испытала, глядя, как он раздевается, было бледной тенью внезапного всепоглощающего пожара, вспыхнувшего от новой ласки. Эмили закричала, и поцелуи Малкольма стали грубее, каждое движение его языка превращалось в сладкую пытку, удерживающую ее в волоске от пика.

Она звала его ближе, выгибала спину, все ее мышцы дрожали и напрягались от желания. Но вместо того, чтобы довести ее до края, он замедлил движения, томно посасывая и поглаживая языком сокровенное место между мягкими складками.

И продолжал в том же темпе бесконечные несколько минут. Пара движений языка в центре ее удовольствия почти доводили ее до края — и он отстранялся, целовал внутреннюю сторону ее бедра или кружил языком у внешнего края ее отверстия, заставляя ее недовольно вздыхать. И начинал снова, разжигал в ней пламя, пока все мысли Эмили не растворились в бесконечном желании высшего удовольствия.

Она не могла больше это терпеть.

— Малкольм, сейчас, — потребовала она, обнимая его ногами и полностью отдаваясь желанию.

Он словно ждал от нее этих слов и удвоил усилия, так быстро двигая языком, что она закричала, содрогаясь в оргазме.

Прилив блаженства унес ее туда, где не было мыслей, в пространство идеальной, бесконечной тишины.

Она упала на кровать, задыхаясь, растаяв, ноги соскользнули с плеч Малкольма, который отстранился от нее. Эмили медленно приходила в себя, содрогаясь от испытанного блаженства, и, открыв глаза, увидела Малкольма, который возвышался над ней. И улыбался самодовольной улыбкой. Она позволила себе раствориться в моменте, но он вернул ее обратно, и блеск его глаз казался Эмили почти коварным.

Несколько минут они просто смотрели друг на друга. Малкольм изучал ее с внимательностью хищника, готового убивать. Эмили не смогла бы сопротивляться, даже если бы захотела — и сейчас, когда ее плоть помнила прикосновения его рта, она подумала, что никогда уже не сможет противиться ему.

— Ты удовлетворен? — спросила она.

Его смех был почти болезненным.

— Едва ли. Но теперь я верю, что ты действительно хочешь меня.

Эмили взглянула на его пах, на каменную твердость под плотной тканью.

— А вот я не уверена, что ты хочешь меня, МакКейб.

Она никогда его так не называла. Он выгнул бровь:

— Каких же леди требует доказательств?

Эмили стряхнула жакет, оставшись обнаженной до пояса, поскольку сорочка сбилась до самой талии. Малкольм наблюдал за ней, прищурившись, и явно пытался сдержать себя, когда Эмили притянула его в новый поцелуй. Короткий, но ей хватило, чтобы ощутить его голод и шокирующий привкус самой себя на его губах.

Эмили отстранилась и повторила его слова:

— Если ты хочешь удовольствия, я жду от тебя приказов.

* * *

Он хотел ее. Господь свидетель, он хотел ее. Хотел войти в нее, погрузиться в тепло ее тела, ощутить, как она сжимается вокруг его плоти в одновременном оргазме. Хотел ощутить ее губы на своем члене, жаждал нежной пытки ее языка. Она была в его постели, полураздетая, и предлагала ему все до конца.

И он хотел это получить.

Его рука уже двинулась к пуговицам ширинки, но он заставил себя остановиться. Сунул большие пальцы за пояс штанов.

— Я хочу тебя. Но я не могу тебя получить.

Эмили заморгала.

— Я думала…

Она запнулась. С усилием сглотнула и медленно потянула сорочку вверх, прикрывая грудь.

— Я поняла вас неправильно, милорд.

В ее голосе снова звучал лед. Он порывисто обнял ее, прижал к груди.

Эмили попыталась вырваться, но не смогла совладать с его хваткой. Он провел рукой по ее щеке, заправил за ухо выбившуюся прядку. Удержал на месте, склонился к ее уху и зарычал:

— Я хочу тебя, Эмили. Я хочу тебя всегда, везде, всеми способами.

Она задрожала в его руках и уткнулась лбом в его плечо. Но ничего не ответила.

Малкольм скользнул поцелуем по ее шее и ощутил ответную дрожь.

— Эмили, пойми. Будь мы женаты, ничто не заставило бы меня отказаться от всего, что ты мне предлагаешь. Но ты все еще леди. И я не рискну оставлять тебя с моим ребенком до тех пор, пока ты не защищена браком.

Она погладила его по груди, остановила ладонь над его колотящимся сердцем.

— Я в шаге от того, чтобы пристрелить тебя.

Он улыбнулся и опустил голову, спуская ее сорочку и целуя в плечо.

— Прибереги свои пули до времен после свадьбы — тогда понадобится целая армия, чтобы выгнать меня из твоей постели.

Она рассмеялась, и лед растаял.

— Попрошу Алекса добавить к расчетам затраты на ополчение.

— Да будет так, миледи, — ответил он, слегка прикусывая ее ухо. Она выгнула спину, задохнувшись от смеха.

Он не хотел останавливаться. И даже позволил себе несколько минут. Позволил себе целовать ее, творить языком то, чего не мог пока сделать членом, сгорая от удовольствия и пытки. Неважно, что произойдет с ними позже, но это — это наслаждение, это желание, это единение — было настоящим.

Малкольм наконец заставил себя отстраниться. Она застонала, протестуя, но он не мог продолжать. Иначе напряжение в паху просто не даст ему прекратить.

— Хватит, Эмили. Я умираю.

— И поделом тебе, если бросаешь меня вот так, — задыхаясь, ответила она.

Сколько еще женщин из общества могли бы чувствовать так? Эмили была полной противоположностью всему, что он хотел бы видеть в своей будущей жене, но он был рад, что не получил желаемого. Малкольму вспомнились слова Аластера о том, что в долге можно находить удовольствие.

С Эмили невозможно было сказать, где заканчивается долг и начинается наслаждение.

— Четыре дня, дорогая. До нашей свадьбы осталось четыре дня. Мы сможем дотерпеть до нее.

Насчет себя он не был уверен, и лицо Эмили говорило о том же. Но в ее глазах снова появилась тень, которая, отступая во время его ласк, всегда возвращалась.

— Как я могу быть уверена, что между нами всегда все будет как сегодня?

— Никак не можешь, — ответил он, с трудом себя сдерживая. — Никто не в силах предвидеть будущее. Но если ты оставишь меня, ты никогда не ощутишь ничего подобного. Лучше уж знакомый дьявол, дорогая.

Она закрыла глаза.

Он ждал. Не осталось больше ни аргументов, ни сил, которыми он мог бы убедить ее забыть о фантазиях по поводу побега от свадьбы. Он не был настолько благороден, чтобы не использовать все возможности. Алекс ни за что не позволит ей оставить Шотландию девой, если узнает, что с ней сегодня произошло. Но он оставил ей время подумать, самой принять окончательное решение. Малкольм предпочитал дать ей свободу выбора, не выбирать за нее, что вызвало бы только ненависть.

Наконец она открыла глаза, ответив ему прямым взглядом. Малкольм вздрогнул от новой вспышки желания. Ее взгляд был открытым, вызывающим — взгляд равной соперницы, а не подчиненной хрупкости большинства дебютанток. Он был не против ее покорности, но вызов, который она бросала, буквально сводил его с ума.

— Ты уже обсудил все условия с Алексом, — твердым и чистым голосом сказала она. — Но я хочу добавить собственные пункты.

— Не думаю, что ты сможешь предложить нечто лучшее. Рента на случай твоего вдовства невероятно велика. Я покажу тебе договор, если Алекс до сих пор этого не сделал.

Она отмахнулась.

— Что касается финансов, я полностью доверяю тебе и Алексу. Деньги мне безразличны.

— Тогда что же тебя интересует? — спросил он.

Эмили помолчала, и он увидел, что она борется с собой, пытаясь принять решение. У его невесты были свои тайны. Станет ли она стыдиться их после того, что они разделили?

— Я знаю, что тебе нужна образцовая жена политика, — сказала она наконец. — Я не против приемов и управления ими, я сделаю все, что в моих силах, чтобы они были безукоризненны. Но я не хочу посвящать жизнь высшему свету. Если ты пообещаешь мне, что я буду свободна в выбранные мной дни, я выйду за тебя без недовольства.

— И чему же ты хочешь посвятить свое время?

— Тому, чем занималась всегда, — читать, писать письма, встречаться с друзьями, — ответила Эмили.

Ее тон был легким. Впрочем, как и условия. Большинство жен аристократов проводили свои дни именно так, даже не заключая дополнительного соглашения со своими мужьями.

Малкольм ничем не выдал, что она лишь разбудила его подозрения.

— Я не тиран, дорогая. Если ты захочешь посетить своих друзей, я не стану тебе мешать.

Эмили всматривалась в него, словно пытаясь прочитать что-то по его лицу, разгадать его намерения. Малкольм надеялся, что его лицо выражает поддержку, а не любопытство. Что бы она ни увидела, ее, кажется, это удовлетворило. Эмили слегка расслабилась в его объятиях.

Но лишь слегка, что вновь заставило его задуматься.

— О чем еще ты хочешь поговорить до свадьбы? Возможно, ты хочешь в чем-то признаться?

Эмили отвела взгляд.

— Как мы уже обсудили, у меня нет ни тайных детей, ни скандальных бывших любовников. Я крайне скучная особа, вот увидишь.

Это был достойный ответ, хотя она и не уточнила, что ей не в чем признаться. Малкольм решил не напирать. Он редко оставлял такие вопросы без ответа, однако какую бы тайну она ни скрывала, эта тайна не оправдает его в глазах общества — и его собственных, — если он решит бросить ее у алтаря.

И, вместо того чтобы продолжать расспросы, он засмеялся.

— Ты не бываешь скучной, Эмили. И что бы нас ни ждало впереди, это точно не скука.

Она улыбнулась ему, и его подозрения временно отступили. Достаточно будет того, что она придет в его постель. Пусть они женятся не по любви, и любовь между ними может не вспыхнуть в дальнейшем, но обязательства перед кланом он выполнит. И их наслаждение будет взаимным.

Даже если любовь не родится — он уверял себя, что и похоти будет достаточно.

Глава восемнадцатая

Эмили дождалась четвертого дня, но с трудом. В те редкие минуты, когда матушка, Мадлен и Элли оставляли ее в покое, уединение, которое раньше помогало ей справиться с эмоциями, лишь добавляло слишком много времени для мыслей. И мысли бесконечно метались между восхищением и желанием убежать, между жаждой прикосновения Малкольма и страхом, что эта страсть приведет ее к гибели.

И когда карета, везущая ее к церкви, выехала на неровную дорогу, Эмили задумалась о том, что едва ли Малкольм собрался погубить ее. Она вела себя как последняя распутница, когда он того требовал, ей хватало малейшего одобрения, чтобы просить о наслаждении, в котором она всегда себе отказывала. Проснувшись на следующее утро, в безопасности своей девичьей постели, к которой пришлось пробираться по темным ночным коридорам, она стыдилась того, что Малкольм сумел остановиться, когда она не смогла. Если бы он ее не оттолкнул, ту ночь она провела бы в его постели, забыв обо всем, и отдала бы ему свою девственность.

Сегодня, в первую ночь после того как она станет графиней, она наверняка потеряет невинность. Малкольм больше не будет сдерживаться, только не после того, как три дня наблюдал за ней взглядом разбойника, готовящего засаду. Эмили лишь надеялась сохранить разум. Она не могла позволить ему лишить ее рассудительности, она должна была помнить, кем была и чего действительно хотела от жизни.

Мадлен прервала ее размышления.

— Ты хмуришься, Милли. Что случилось?

Эмили вцепилась в ремень на стене кареты, когда та подпрыгнула на очередном ухабе.

— Нужно было поехать верхом. Дорога здесь отвратительная.

— Это единственное, что тебя беспокоит? — уточнила Мадлен.

— Конечно нет, — огрызнулась Эмили. — Насколько я помню, ты сама нервничала в день своей свадьбы, но я тебя за это не укоряла.

— Потому что надеялась, что, разнервничавшись, я решусь отказать Фергюсону, — со смехом возразила она.

— Я признаю, что была не слишком благожелательна к герцогу Ротвелу и тому, как он тебя преследовал, — сказала Эмили и продолжила, игнорируя фырканье Мадлен: — Но я действительно вижу, насколько глубоки твои чувства к нему. И для тебя день свадьбы был счастьем, а не обузой.

Они с Мадлен находились одни в карете, и это были их последние минуты наедине перед свадьбой Эмили. Мать Эмили и леди Карнэч уехали первыми, с ними Элли, Фергюсон и его сестры, а за ними и братья Малкольма. Все они будут ждать в церкви, или кирке, как называли ее МакКейбы. И Малкольм тоже будет там, готовый заявить права на остаток ее жизни.

Эмили вздрогнула, лишь слегка, но от Мадлен это не укрылось. Она наклонилась к сестре и взяла ее за руку.

— Ты считаешь Малкольма обузой?

Эмили не знала и не позволяла себе думать о нем, чтобы не сбежать по пути к алтарю.

— Что будет, то будет, Мадлен. Моя судьба связана с ним, нравится мне это или нет.

Мадлен не ответила. Эмили уставилась за окно. Горы казались сказкой — холмы и утесы были покрыты влажной от тумана растительностью. В день ее свадьбы шел дождь. Она пыталась не думать об этом, как о знамении.

— Ты его любишь? — спросила Мадлен, сжимая ее ладонь.

Эмили резко втянула воздух.

— Я едва его знаю.

— Я тоже не знала Фергюсона до того, как он сделал мне предложение, но я уже тогда знала, что полюблю его.

Эмили отняла руку.

— Не всем так везет, Мадди.

Она кривила душой. Да, она действительно едва знала Малкольма. Все мелочи вроде того, какой пудинг ему нравится, любит ли он охоту, где покупает себе сапоги, были для нее полнейшей загадкой.

Но она знала, что он хороший человек. И знала, что он может завоевать ее сердце хитрой улыбкой и приключениями в лунном свете. Она никогда не думала, что кто-то с такой легкостью может преодолеть все ее баррикады. И мысль о том, что она может его полюбить, что потеряет свое сердце и отдаст ему всю себя, пугала Эмили больше всего остального.

Она не стремилась скорее попасть в церковь, но с их приездом Мадлен пришлось прекратить вопросы. Церковь оказалась древней и очень красивой. Гирлянды цветов обрамляли дверь и спускались на каменные ступени. Алекс ждал ее возле арки, уже готовый вести к алтарю.

Эмили заставила себя улыбнуться. Она нервничала почти до обморока, но никто в этой церкви, особенно Малкольм, не должен был увидеть ее страха.

* * *

Малкольм стоял у алтаря, надежно расставив ноги и сцепив руки за спиной. Шумный смех братьев и разговоры, ведущиеся на церковных скамьях за его спиной, заполняли уши, и он жалел, что уж эти-то точно не сбегут.

Удрать от них было бы легко. Любой другой приход в этой области согласился бы их обвенчать. Шотландские браки заключались проще английских, без чепухи вроде оглашения имен собирающихся стать супругами и без всяческих там удостоверений.

И ему не нравилось стоять перед всем кланом, слышать их пьяные веселые голоса и знать, что он не сделал всего возможного, чтобы выполнить свой долг перед ними. Эмили должна была стать его графиней — сейчас она была единственной женщиной, которую он мог представить в этой роли, но она не была холодной невестой, выбранной из политических соображений на благо его клана.

Он лишь надеялся, что они оба не пожалеют о том безрассудном поцелуе, который сковал их вместе.

Малкольм покосился на Дугласа и Дункана, прислонившихся к стене справа от алтаря. Близнецы обменивались своими потайными сигналами. По хитрым улыбкам и направлению их взглядов Малкольм понял, что братья строят совершенно скандальные предположения о доступности сестер-близняшек Фергюсона.

Он вздохнул. Его братья могли жениться на ком пожелают. Он же должен был следовать требованиям долга, а не того, что у него в штанах.

— Сомневаешься? — тихо спросил стоящий рядом с ним Фергюсон.

— Это так заметно?

Аластер, стоящий перед ними, поднял взгляд от проповеди, которую читал про себя.

— Ты выглядишь так, словно готовишься к казни, а не женитьбе.

Малкольм дернул головой, указывая на собравшуюся толпу.

— Наши отношения сами на пороге казни. Ты мог бы сделать состояние на этой церемонии, если бы принес пирожки с мясом и продавал их, пока меня обезглавливают.

— Что вполне компенсировало бы ту отару овец, которой я недосчитался, — пробормотал Фергюсон.

Малкольм рассмеялся.

— Нужно лучше следить за своими отарами. Герцогиня тебе в этом поможет.

— Да, овцы заботят меня куда меньше, чем тебя, это правда, — согласился Фергюсон.

Аластер фыркнул от смеха, но тут же попытался принять благочестивый вид.

— Если не хочешь заботиться о владениях, приглядывай хотя бы за сестрами, — Малкольм указал подбородком на Дункана и Дугласа.

Фергюсон проследил за ними взглядом, и его усмешка сменилась гримасой. Малкольм снова рассмеялся. Если с Эмили он сохранит те же отношения — разговоры, комфорт и юмор, — он будет счастлив. И если вспомнить о ее чудесном теле, он может и умереть от наслаждения задолго до того, как его клан заметит, что он не слишком рьяно исполняет свой долг.

И если свадьба с ней была ошибкой…

Она не могла быть ошибкой.

Но если все же была… он будет наслаждаться ею, пока сможет. Зная Эмили, он понимал, что, если брак окажется негодным, она найдет способ сбежать до того, как он вынужден будет отослать ее прочь.

Малкольм услышал, как стукнула по стене открытая кем-то дверь церкви. Обернувшись, он увидел молодого Ангуса МакКейба, сына одного из четырех своих кузенов. Ангус почти вбежал в открытую дверь.

— Леди прибыли! — крикнул он.

Аластер вцепился в молитвенник, пытаясь взять себя в руки.

Дункан что-то показал Дугласу, и оба расхохотались, а затем резко стихли под яростным взглядом Фергюсона.

И Малкольм почувствовал, как кровь заледенела в жилах. Еще несколько минут, и Эмили станет его женой. И принесет с собой море возможностей.

Он молча помолился о том, чтобы она оказалась способна эти возможности распознать.

* * *

Эмили ждала в карете, пока брат помогал Мадлен выйти и провожал ее к церкви. Мадлен рассмеялась над чем-то, что он сказал, открывая дверь, и ответная улыбка Алекса оказалась первым проявлением счастья, которое Эмили увидела на его лице с тех пор, как он застал их с Малкольмом в библиотеке.

Алекс вернулся из Эдинбурга вчера и ничего не сказал о Пруденс, кроме того, что нашел ей почтовую карету, безопасно доставившую ее в Лондон. Эмили знала, что не заслуживает записки, но отсутствие даже слов лишь распалило ее вину.

Она глубоко вздохнула и вытерла ладони о юбки. Неуместность жеста слегка спасало то, что руки ее были в перчатках. Взяла букет, пышную связку белейших гортензий, которые подчеркивали льдисто-голубой шелк ее нового платья. Покупая это платье в Лондоне перед самой поездкой, она и не думала, что оно станет ее свадебным нарядом, но цвет оказался вежливым поклоном в сторону родовых цветов МакКейбов.

Алекс вышел из церкви и вновь распахнул дверь кареты.

— Готова, Эмили?

Он подхватил ее и помог выбраться, осторожно поставил на землю, избегая собравшихся луж, которые могли бы испортить ей туфельки. Эмили мельком порадовалась, что дождь превратился в морось — когда она сняла мантилью и отдала стоящей у двери служанке, платье выглядело сухим.

Она подала Алексу руку, но вместо того чтобы взять ее под локоть, Алекс порывисто обнял ее.

— Я искренне желаю тебе счастья, Эмили. Надеюсь, ты это знаешь.

Все утро ее глаза оставались сухими, но от охрипшего голоса Алекса Эмили чуть не расплакалась.

— Я знаю, Алекс. И очень надеюсь, что ты тоже найдешь свое счастье.

Он пожал плечами, обнял ее снова и отступил.

— Возможно, найду, ведь ты и Мадлен теперь хорошо устроены.

— Как будто бы мы тебя сдерживали. Своей холостяцкой жизнью ты больше обязан книгам, а не Мадлен и мне.

Алекс попытался погладить ее по голове, Эмили ойкнула, и он припомнил, что не стоит портить прическу невесты.

— У всех свои пристрастия, не так ли? — сказал он.

Алекс не знал о ее книгах. И она впервые пожалела, что так и не сказала ему. Долг сделал ее брата строгим, но он никогда не подрезал ей крылья. И пока не появился Малкольм, брат был самым лучшим защитником, которого она знала.

Эмили вновь задумалась, почему Алекс так быстро решил выдать ее за Малкольма, ведь он отлично знал, что Пруденс эта партия куда нужнее. Но спорить и требовать от него признаний на пути к собственному венчанию было совсем не ко времени.

Она попыталась улучшить его настроение.

— Возможно, нам с Мадлен стоит заставить тебя жениться, раз уж ты так хорошо позаботился о нас.

Алексу хватило выдержки, чтобы рассмеяться.

— Если найдешь женщину, которая будет вам равна, отправь ее ко мне.

Она взялась за руку Алекса и позволила провести себя по вестибюлю к двери во внутреннее святилище. Эмили не собиралась выходить замуж. Но ей пришлось делать вид, что она рада тут находиться, словно не сомневается в счастье будущего единения. У нее был долг перед семьей. И перед Пруденс.

И перед Малкольмом.

Они остановились, ожидая, когда перед ними откроют последнюю дверь. Эмили вцепилась в локоть Алекса, другой рукой судорожно сжимая букет.

Когда Алекс ввел ее в церковь и вдруг пошел быстрее, чем она ожидала, чем была готова, Эмили почувствовала себя так, словно попала в другое время. Собравшаяся в церкви толпа словно явилась из средневековья, шумная, радостная, как на ярмарке, вместо сдержанной и чопорной пресвитерианской аудитории, которой она ожидала. Она знала, что МакКейбы принадлежат к англиканской церкви, но даже на юге никогда не встречала в храмах такого простора и радостного ощущения праздника.

Это было празднество, на котором она стала главным событием дня. Алекс почти что тащил ее к постаменту. Эмили смотрела прямо перед собой, пока не увидела мужчину, который ее ожидал. И чувствовала себя при этом выбитым из седла рыцарем, которого правила турнира толкают навстречу безжалостному врагу.

Нет, не к врагу. К мужу.

Его взгляд был тяжелым и жарким. Если раньше он смотрел как разбойник, планирующий засаду, то теперь его усилия принесли свои плоды. Малкольм принял ее руку из рук Алекса, и Эмили ощутила непоколебимую силу его хватки — и то, как он сдержал себя, легонько поцеловав костяшки ее пальцев, заверило, что Малкольм не предпримет пока ничего иного.

Она улыбнулась ему. И вдруг поняла, что улыбка была искренней, отчего улыбнулась снова.

Эмили боялась — она была в ужасе — от того, что значит для нее этот брак.

Но если уж ей суждено оказаться у алтаря, Малкольм был единственным, с кем она хотела быть рядом.

— Ты прекраснейшая из женщин, которые мне встречались, — сказал он.

Эмили подумала об Элли и Мадлен, которые стояли позади и были куда красивее ее, но взгляд Малкольма подтвердил искренность его слов. На миг ей показалось, что они одни в этом храме. Если бы это ощущение осталось с ней навсегда, Эмили не боялась бы. Жизнь только с ним, безо всяких общественных связей, казалась ей почти идеалом.

— Вы тоже весьма красивы, милорд, — ответила она.

— Но не самый красивый мужчина на свете?

Она рассмеялась.

— Вы самый, но я бы не хотела, чтобы эта мысль добавляла вам самоуверенности.

Он улыбнулся в ответ. И Эмили поняла, что успокоилась. Когда Аластер прокашлялся, она встала рядом с Малкольмом, одновременно расслабившись и нервничая.

Церемония прошла быстро. Позже она почти ничего не вспомнит об этом. Но Эмили навсегда запомнила клятвы. И то, как смотрела Малкольму в глаза, когда он держал ее за руку, и в его взгляде читалось, что для него существует только она.

В церкви он стал чуть более полированной версией человека, которого она поцеловала в библиотеке. Его волосы все еще были длиннее предписываемого модой, но Малкольм тщательно их расчесал, и с его лица исчез даже намек на щетину. Гладкость щек только подчеркивала острые, резкие очертания скул, и даже сломанный в далекой юности нос не портил его красоты и величественности. Эмили затрепетала, когда он поклялся любить и оберегать ее вечно.

Он был первым мужчиной, который показался ей способным сдержать эту клятву.

Малкольм закончил говорить сильным, уверенным голосом, без намека на сожаление. Она попыталась разделить его уверенность. И если даже запнулась слегка, обещая повиноваться ему, Малкольм, похоже, не рассердился на нее за это. Только слегка улыбнулся, когда половина клана захихикала, и уверенно сжал ее ладонь, ободряя.

Эмили закончила говорить, и ей почудился вздох облегчения с той стороны, где стояла ее мать, но ей нельзя было отворачиваться от Малкольма, чтобы это проверить. Он принял кольцо у Аластера и надел ей на палец.

— Телом своим поклоняюсь тебе, — сказал он, и в тоне его звучало веселье и что-то еще.

Церковь взорвалась радостными криками, словно эта свадьба была по любви, а не по принуждению. Крики стали еще громче, когда Аластер сказал:

— Малкольм, можешь поцеловать невесту.

Эмили развернулась к мужу и увидела в его глазах проблеск странного сильного чувства, прежде чем он подался вперед, наклонился к ней и поцеловал. Поцелуй был жарким и требовательным, словно первый, но что-то теперь изменилось. У губ Малкольма был привкус мяты вместо знакомого вкуса виски. И теперь он не соблазнял, он владел. Поцелуй завершился быстро, но Эмили никак не могла избавиться от ощущения жара его губ на своих.

Ей хотелось поцеловать его снова. И в его серебристых глазах светилось то же желание. Но у них еще будет время — время не только на поцелуи, теперь, когда их жизни связаны.

Когда они шли по проходу под дождем поздравлений и смеха, Эмили впервые ощутила, как ее сердце дает трещину.

В тот миг она поняла, что обречена.

Глава девятнадцатая

Свадебный завтрак не был маленьким семейным собранием — это был пир, достойный средневекового лэрда. Главный зал заполонили все мужчины, женщины и дети, чей дом находился в радиусе двух часов ходьбы от замка. Празднование распространилось и на газоны у замка, и, судя по расставленным столам, гости собирались продолжать пир не менее недели.

Эмили не была уверена, что продержится хотя бы час.

Она постукивала пальцами по древнему дубовому столу, так и не прикоснувшись к своей тарелке. Завтрак — если можно назвать завтраком такое обилие яств — длился уже три часа, а из кухни все выносили новые и новые перемены блюд. Возможно, ей стоило больше времени уделить планированию свадьбы, чтобы сократить этот праздник.

Слева от нее Малкольм наклонил бутылку шампанского над ее бокалом. За столом они почти не разговаривали — впрочем, сидя бок о бок во главе огромного стола на помосте, с которого открывался вид на главный зал, и окруженные членами семьи, они не могли найти тему для разговора.

И в карете после церемонии они тоже почти не говорили. Хотя тогда им мешали сплетенные в поцелуе языки.

Она перестала постукивать пальцами и подняла бокал с шампанским. Ей не хотелось становиться его женой, и она не собиралась ему подчиняться, но, когда они с Малкольмом целовались, Эмили забывала обо всем.

Однако теперь она обязана разделить с ним постель, и это давало свободу раскрыть перед ним все ее тайные желания и капризы — так зачем же сейчас она просто сидит и ждет?

— Ты покраснела, дорогая, — прошептал он ей на ухо.

Эмили глотнула шампанского и бросила на него взгляд из-под ресниц.

— Ты бы тоже покраснел, если бы знал мои мысли.

Она чувствовала себя распутной, но Малкольм улыбнулся так, словно отлично ее понимал.

— Если бы ты знала мои, твой прелестный румянец остался бы с тобой навсегда.

Странно было настолько желать его. Жар страсти пугал Эмили. И заставлял испытывать стыд. Но стыдилась она не желания, а того, что безумная страсть совершенно лишала ее рассудительности.

Однако рассудительной она может быть завтра. Эмили отпила еще шампанского.

— Вы обнаружите, милорд, что шокировать меня не так уж легко.

Его рука скользнула по ее бедру, вес и жар прикосновения пронзили ее сквозь шелк.

— А вы обнаружите, что меня не так уж легко насытить.

Эмили развернулась к нему. Время сжалось в единый миг, застыло вокруг них на бесконечные несколько секунд. И до конца своих дней, до самой последней секунды она будет помнить голод в его серых глазах, чувственный изгиб его губ и то, как он хотел ее — ее, не титул, не приданое, не политические выгоды от брака. Это было началом сотворения их мира — желание и притяжение между ними затмили все остальное.

В то утро она не знала, перерастет ли это притяжение в любовь или завянет до апатии. Она лишь знала, что хочет выяснить, к чему оно может привести.

Малкольм поднялся раньше, чем она успела сообразить, что он делает, затем нагнулся и помог ей встать со стула. Эмили потянулась к его руке. Он поднырнул и завел ее руку себе за шею, а саму Эмили поднял над полом и прижал к груди.

— Малкольм, — воскликнула она, — ты с ума сошел!

Он поцеловал ее в лоб под одобрительные вопли клана.

— Здесь это нечто вроде традиции. Или ты еще не наелась?

— Более чем, — ответила она, внезапно ощутив, что в ее лондонском словаре приличий не хватает слов для того, чтобы описать свои чувства или спросить, чего она хочет.

Впрочем, Малкольм угадал ее желания. И его спина была прямой, когда он нес ее по залу. Эмили сжималась от непристойных комментариев членов его клана. Но расслабилась и прижалась к его груди, когда Малкольм пошел по лестнице к семейному крылу.

— Странная традиция, тебе не кажется? — спросила она.

Он погладил ее по бедру.

— Я тоже так думаю, но мне она кажется привлекательной. Первый граф украл свою жену, и все закончилось браком по любви. То, что я тебя унес, знаменует добрую удачу.

— Ты меня не покорил, знаешь ли, — уточнила Эмили.

Малкольм остановился ровно настолько, чтобы поцеловать ее.

— Но я смогу.

Она должна была оскорбиться, но самодовольная уверенная улыбка, с которой он нес ее по коридору, лишь побуждала Эмили снова его поцеловать.

— Возможно, это я тебя покорю.

Он плечом открыл дверь в свою спальню и пинком закрыл ее за собой.

— Можешь попытаться в любое время, дорогая. Но сегодня — сегодня у меня на тебя свои планы.

Он уронил ее на кровать, и Эмили пискнула, утопая в матрасе. Постель была подготовлена догадливыми слугами, они и занавеси на окнах задернули. Малкольм оставил ее лежать, неэлегантно распластавшись на кровати, и отошел к окну, чтобы раздвинуть шторы.

— Что ты делаешь? — спросила она, приподнимаясь на локтях.

Он завязал шнурки, удерживавшие шторы открытыми. Дождь прекратился, и солнечные лучи струились в комнату сквозь стекло.

— Я должен увидеть тебя, Эмили.

Она немного напряглась. А что, если ему не понравится увиденное?

— Не думаю, что это так уж необходимо.

Он раздвинул шторы на следующем окне.

— Ты знаешь, как твои волосы сияют на солнце, Эмили? — спросил он. — При свете свечей они кажутся золотой канителью. Но при свете дня они словно ангельский нимб. И если все твое тело настолько божественно…

Он осекся. Эмили тяжело сглотнула, когда он обернулся и медленным тяжелым взглядом обвел ее тело. Распластанное на кровати, с раздвинутыми ногами и прерывистым дыханием, она уже чувствовала себя покоренной, а ведь он еще даже не коснулся ее.

Она потянулась к нему рукой, приглашая его всем телом, поскольку не могла подобрать слова. Он в два шага преодолел комнату, сел на край кровати и поднес ее пальцы к своим губам.

— Я научу тебя чувствовать, Эмили. Я заставлю тебя кричать мое имя. Хотела ты выйти за меня или нет, но к тому времени, как ты покинешь эту постель, ты навсегда прекратишь сомневаться в том, что мы созданы друг для друга.

Она содрогнулась. Она уже чувствовала. Все те эмоции, которые она привыкла тщательно сдерживать, оказались в нескольких дюймах от того, чтобы пробить остатки ее защиты. Она не была готова дать им волю. Паника нарастала в ней, говорила, что нельзя позволять ему увидеть все, что нельзя подпускать его настолько близко.

И тогда он поцеловал ее.

Паника не исчезла, но отступила ровно настолько, чтобы она могла ответить на поцелуй.

Он ощутил ее напряжение. И отстранился.

— Ты готова?

От этих слов она почти пропала. Нить чувственного обещания все еще звенела в его голосе. Но когда в последний раз кто-то так беспокоился за нее? Не о ней, а за нее!

— Я… — Она перевела дыхание. — Хотела бы быть… но я… это…

Она растеряла все слова. Эмили Стонтон никогда раньше не запиналась. Возможно, став леди Карнэч, она больше никогда не сможет найти нужных слов. От мысли об этом паника закипела снова.

Он нежным движением убрал прядку волос с ее лица.

— Все будет хорошо, дорогая. Я всегда позабочусь о тебе.

Она слегка кивнула, коснувшись щекой его ладони.

— Я готова, — сказала она.

И это было ложью лишь отчасти.

Улыбка, которую она увидела, прежде чем он поцеловал ее вновь, была полна радости и с трудом сдерживаемого желания. Она заставила себя справиться со страхом, позволить телу получить контроль над разумом и поддаться порыву обнять Малкольма за шею. Она привлекла его ближе, углубила поцелуй, другой рукой поглаживая его по щеке.

Его руки уже приподнимали ее, чтобы добраться до пуговиц ее платья. Он не мог расстегнуть их все, мешала поза, в которой она сидела. Эмили проглотила его вздох, с которым Малкольм оторвался от ее губ.

— Может, позвать горничную?

— Сомневаюсь, что мой уважаемый предок звал слуг, — с разбойничьей улыбкой ответил он. — Повернись.

Она медлила.

— Доверься мне, — сказал он.

Эмили доверяла ему, по крайней мере в этом. Она повернулась к нему спиной и легла на живот. Платье запуталось у нее в ногах, а голову Эмили положила на скрещенные руки. То, что она не могла его видеть и не знала его намерений, должно было ее напугать.

Но вместо этого лишь создало простор для ее желаний.

Она ощутила, как он придвигается, прежде чем мускулы его бедер оказались прижаты к ее боку. Волосы Эмили были все еще собраны в высокую прическу, но он быстро с этим расправился, вытащив шпильки, чтобы запустить пальцы в волны ее волос.

— Ангел ты или дьявол? — спросил он, прошептав эти слова в россыпь золотистых кудрей.

Она вздрогнула. Малкольм убрал волосы с ее шеи, открывая пуговицы, которые уже расстегнул.

И перешел к следующим. Под ними на ней была сорочка, но он все равно целовал каждый открывшийся дюйм. Одна пуговица — один поцелуй.

На ее платье было сорок пуговиц.

Она считала по мере того, как он спускался все ниже. Эмили никогда не обращала внимания на застежки своих платьев, но, когда он припал в поцелуе к изгибу ее спины над ягодицами, она поняла, что больше никогда не оставит вопрос о застежках без внимания.

И вот ее платье было полностью расстегнуто. Она ощутила, как раздвигается ткань, открывая ему ее тело, но на ней еще оставались сорочка и корсет. Со шнуровкой Малкольм расправился быстро.

Затем прошептал ей на ухо:

— Твоя сорочка тебе дорога?

Она покачала головой. Но ему хватило и начала ее жеста. Он нетерпеливо отвел прочь кудри, упавшие ей на шею, когда Эмили дрожала под его поцелуями. И разорвал ее сорочку надвое.

Звук был варварским и эхом разнесся по комнате. Желания Эмили были ему под стать.

— Боже, Эмили, — выдохнул он, проводя ладонью по ее спине. И снова поцеловал впадинку над ее ягодицами, властно поглаживая их. Странная смесь властности и чувственности заставила Эмили извиваться на простынях.

— Прошу, — ахнула она, вцепившись в простыни, когда он прикусил зубами ее кожу, нежно посасывая место укуса.

И чувственное исследование сменилось всепоглощающим голодом. Она хотела коснуться его, отчаянно жаждала поцелуя и повернулась без приглашения, села, высвобождая руки из рукавов платья. Корсет упал, и Эмили отбросила его.

Разорванная сорочка все еще прикрывала тело. Эмили замерла, прижимая руку к груди.

— А ты не собираешься раздеться? — спросила она.

Он наклонился к ней, но, вместо того чтобы встать и начать раздеваться, подцепил пальцем манжету ее рукава.

— Ты уже однажды заставила меня раздеваться перед собой. Пришло время вернуть услугу.

Ее сводило с ума количество слоев одежды между ними: сорочка, платье, чулки, туфли, не говоря уже обо всем на нем — от галстука до застегнутых ботинок. Она жаждала увидеть его, ощутить все то, что он ей обещал.

Теоретически они могли не спешить. Они уже были женаты. И могли оставаться в постели так долго, как пожелают.

Эмили не хотела думать об этом времени как о десятках лет. Она хотела его как можно скорее, пока логика не вернулась на место. И она отлично знала, как его соблазнить.

Она откатилась от него и встала с кровати, прежде чем он успел ее поймать. А когда встала, позволила платью стечь на пол вокруг ее ног. Пинком отбросила обувь, затем запустила руки под сорочку, чтобы снять пояс чулок. Она наклонилась, снимая их с ног и открывая Малкольму чудесный вид на свое декольте.

Затем сделала шаг в сторону, оставив одежду лежать на полу. Малкольм вытянулся на постели, опираясь на локоть. Его взгляд не отрывался от ее пальцев, когда Эмили нагнулась, чтобы поднять подол своей сорочки. Сорочку она тоже могла бы спустить с плеч, но таившаяся в ней распутница советовала обратное.

Она поднимала сорочку, закрыв глаза и только чувствуя, как ткань открывает ее ноги, затем живот, затем ее груди. Его дыхание участилось, Эмили слышала, как он ерзает на постели, и улыбнулась, когда поднятая сорочка скрыла от него ее лицо.

Улыбка сменилась смехом, когда его рука внезапно обняла ее за талию.

Он поцеловал ее, и Эмили стало не до смеха. Она вцепилась в его галстук, он расстегнул жакет, затем жилетку, отрываясь от Эмили лишь для того, чтобы швырнуть очередную вещь в растущую на полу гору одежды. Туда же отправилась его рубашка, выдернутая из-за пояса штанов и сорванная через голову, оставив его обнаженным выше пояса, как и она.

Эмили царапнула ногтями его торс, проводя пальцами по напряженным мускулам его живота, удивляясь тому, насколько он отличался от ее мягкой плоти. Он застонал, но не остановил ее, когда Эмили, вдруг став неуклюжей, принялась за завязки его штанов. Малкольм прижал руки к бокам, приглашая ее продолжить самостоятельно.

С телосложением античной статуи он не был холодным — он был горячим, бархатным, с удивительным количеством темных жестких волос, сбегавших дорожкой по животу к ширинке, которую она пыталась расстегнуть. А когда ей удалось справиться с его штанами, и напряженная плоть, которую Эмили чувствовала под тканью, но никогда не видела, вырвалась на свободу, она поняла, насколько заблуждалась, глядя на античные статуи.

Он оказался огромным, куда больше, чем все, что она видела возбужденным в мраморе. Он тянулся к ней с вполне очевидным намерением, но Эмили не представляла, как она может принять подобный размер.

— У нас не получится, — сказала она, пятясь, пока не уперлась коленями в край кровати.

Малкольм рассмеялся, стряхивая обувь, брюки и остатки белья.

— Моя гордость тебя благодарит. Но все получится.

Он опрокинул ее на кровать. Эмили попыталась укрыться за подушками, но Малкольм поймал ее за лодыжку.

— Все получится, — сказал он снова, — но только, когда ты будешь готова.

— Я думала, что готова, но теперь…

Он поцеловал ее бедро, а затем спустился ниже, целуя колено прежде, чем перейти к стопе.

— Ты все еще слишком напряжена, дорогая. Я хочу, чтобы ты желала меня так сильно, чтобы все остальные мысли вылетели из головы. Вот тогда ты будешь готова.

Много времени не понадобилось. Ее мысли уже разлетались от его напора, ее защита рушилась с каждым прикосновением его умелого языка. Он бормотал комплименты ее коже. И каждое слово казалось заклятием, которое приковывало ее к постели, привязывало к нему.

С ним она верила всем словам. Его низкий голос, в котором сплетались желание и восхищение, говорил ей о том, насколько она желанна. Когда ее ноги раздвинулись перед ним и он улыбнулся ей из-под волны упавших на глаза темных волос, ее последней мыслью была мысль о том, что здесь, сейчас она наконец не одна.

Целую вечность спустя он вновь поцеловал ее в губы. Она задрожала под ним и дрожала, как ей показалось, несколько часов. Эмили застонала, когда его рука погладила ее грудь.

— О чем ты думаешь? — прошептал он.

— О тебе, — ответила она, привлекая его в новый поцелуй.

Его рука скользнула между ее бедер, и пальцы нашли там липкую влагу.

— Теперь ты готова, — сказал он.

— А ты? — спросила она.

Он ответил смешком, коротким, почти болезненным, что само по себе было весьма убедительно. Его пальцы гладили, дразнили, пока ее дыхание не стало прерывистым, а спина не выгнулась от желания принять его в себя.

— Малкольм Пожалуйста, Малкольм… — простонала она, когда он отстранился.

Малкольм лег на нее сверху, расположившись так, чтобы его мужское достоинство касалось ее входа. Он двигался медленно и осторожно, она ощущала, как он контролирует себя, продвигаясь вперед дюйм за дюймом. Вначале боль была острой, но стихла, когда ее тело привыкло к его объему. Она чувствовала себя удивительно наполненной, дискомфорт был совсем легким, словно Малкольм был пиршеством и она увлеклась трапезой.

Он двинулся в ней, и движение задело скрытую часть ее тела, о существовании которой она раньше не знала. Она ахнула, когда он подался назад, и ахнула снова, когда он вогнал себя в нее. Он заполнил ее полностью, и с каждым новым движением она лишь хотела еще, отчаянно жаждала того, что швырнет ее через край.

И когда это движение пришло, ее рот открылся в беззвучном крике, а тело перестало существовать. Осталось лишь место соединения их тел и чувство огня, который поглотил ее. Не было даже воздуха, чтобы выдохнуть его имя.

Она содрогнулась. И почувствовала, как напрягается Малкольм, услышала его резкий выдох, когда он излил в нее свое семя. Он рухнул на нее, жаркое хриплое дыхание обожгло ей ухо.

Когда ее тело вновь собралось воедино, она поняла, что держит его за руку. Его пальцы вжимали ее обручальное кольцо ей в кожу так же надежно, как его тело прижимало ее к кровати.

А когда он скатился с нее, она свернулась клубочком в его руках, погладила ладонью его грудь и провалилась в сон. Последним, что она видела, был блеск обручального кольца на фоне его смуглой кожи.

И в дымке полуденного сна она видела замки и венцы вместо коттеджей и стеганых покрывал.

Когда она проснулась и обнаружила, что Малкольм готов продолжать, она подчинилась — лишь бы только не думать о том, что означал ее сон, до тех пор, пока логика не вернется и не спасет ее от знамений.

Глава двадцатая

14 октября 1812 года

Со дня свадьбы прошло две недели, но Эмили все еще ощущала себя нелогичной. Она знала, каково это — жить во сне, именно так она чувствовала себя всякий раз, когда очередная история стекала, словно кровь, с ее пальцев на бумагу, рвалась наружу с каждым вздохом.

Но в ее прошлой жизни сны и мечты обычно блекли, как только она переставала писать и проводила немного времени с семьей. С Малкольмом она все время находилась на грани странного волшебного мира и падала в эту сказку от каждого жаркого взгляда его серых глаз, забывала обо всем, кроме желания упасть в его объятия.

Это смущало ее. Эмили Стонтон никогда не вела себя подобным образом. По-видимому, когда она стала леди Карнэч, ее поведение изменилось так же безвозвратно, как и имя.

Малкольм теперь сидел рядом с ней, управляя парным двухколесным экипажем, который нес их к особняку Фергюсона и Мадлен. Сидя рядом, она хотя бы не могла смотреть ему в глаза. Можно было притвориться, что она еще способна на какие-то чувства, кроме возбуждения, и может задуматься о будущем более отдаленном, чем следующий день.

Когда она думала о будущем, путь представлялся сам — хозяйка дома, мать, вдова, одинокая пожилая дама, и это пугало ее. Эмили не хотела думать об этом сегодня, особенно в такую прекрасную погоду. Для визита они выбрали солнечный день, было теплее, чем обычно, с легким намеком на тучи на горизонте. В такой день можно было безопасно наслаждаться моментом и игнорировать все остальное. Пока они с Малкольмом оставались в Шотландии, можно было притвориться, что она наслаждается блаженным отдыхом, а не делает первые шаги по пути жизни, которой не выбирала.

— Вон особняк Фергюсона, — сказал Малкольм, ослабляя поводья.

Она прикрыла глаза от солнца.

— Но он такой…

— Маленький? — продолжил Малкольм. — Не у всех кланов есть собственный замок, дорогая.

— Нет, размер вполне приличный, но он куда проще, чем я ожидала, — сказала Эмили. Дом, стоявший в полумиле от них, был лишен каких бы то ни было украшений, в нем не было шпилей и башен, которыми выделялся особняк Фергюсона в Лондоне.

— Только не позволяй Фергюсону услышать, что называешь его дом простым, — посоветовал Малкольм. — Пусть этот дом меньше его английских владений, Фергюсон им восхищается.

— Я уверена, что не оскорблю дома герцога.

Малкольм взглянул на нее.

— До сих пор не понимаю, почему вы друг друга так презираете.

— Я не презираю его, — возразила Эмили.

— Правда?

На свадьбе Фергюсон был идеально вежлив. И Эмили не могла не признать, что они с Мадлен счастливы вместе.

Это она и ответила Малкольму.

— Фергюсон — мой кузен по этому браку и твой близкий друг. Я с удовольствием украду его овец, но не буду оскорблять его в его же собственном доме.

Даже несмотря на ветер, от его смеха у Эмили зазвенело в ушах.

— Скажи лишь слово, дорогая, и мы бросим все и станем разбойниками. Через год нашу банду будут бояться во всех Шотландских нагорьях.

Она рассмеялась вместе с ним. Но от слов сжалось сердце.

— И ты действительно останешься здесь? Покинешь Лондон?

Эмили посмотрела на него. Лицо Малкольма стало строгим, он нахмурился:

— Если бы только я мог. Но…

Он замолчал. А если и закончил фразу, слова унесло ветром.

* * *

Мадлен позвонила к ленчу, как только они приехали. Она уже пять месяцев была герцогиней, но Эмили до сих пор странно было видеть, как сестра распоряжается обществом, а не стоит поодаль от собравшихся. Вышедшая из моды столовая в Нагорьях, продуваемая множеством сквозняков, была совершенно не похожа на театры Ковент-Гарден и те места, где Эмили привыкла ее видеть, и все же каким-то образом Мадлен идеально в нее вписалась.

— Как тебе наш десерт, Милли? — спросила Мадлен.

Это был какой-то пудинг, довольно вкусный, но Эмили больше смотрела по сторонам, чем пробовала его.

— Я слегка отвлеклась, прости. Все было чудесно.

Малкольм стащил ложку угощения с ее тарелки под хихиканье сестры Фергюсона, Мэри.

— Не стоит оставлять его на тарелке, — сказал он. — Фергюсон известен своей бережливостью.

Комната, казалось, подтверждала его слова — древними вылинявшими гобеленами и потертым ковром. Но сшитый идеально по мерке костюм Фергюсона и его сияющие ботфорты говорили совсем противоположное.

— Бережлив я только в горах, и то лишь для того, чтобы не вдохновлять соседей на новые кражи, — прорычал он.

Малкольм отсалютовал бокалом в сторону Мадлен.

— Герцогиня, если в Лондоне объедки вкуснее, я действительно надеюсь на то, что вы пригласите нас в дом Ротвела сразу по приезде.

Мадлен рассмеялась.

— Только знай, что в Лондоне, в доме Ротвела, слуг хватит на батальон. А наш дворецкий считает ложки куда лучше, чем пастухи Фергюсона считают овец.

Эмили почти не запомнила вкуса еды, которую съела, но сам ленч оказался лучшим из развлечений за долгие годы. Мадлен уже привыкла к своей роли, умело управляла слугами и поддерживала живой разговор. Это было довольно легкой задачей в знакомой компании — собрались лишь их две семейные пары, а также Элли, Мэри и Кейт. Но Эмили уже видела ту хозяйку, которой со временем станет Мадлен. Она всегда обладала нужными чертами характера, а ее любовь к Фергюсону позволила ей расцвести.

Когда Фергюсон встал, Малкольм отложил свою ложку.

— Леди, не оставить ли вас посплетничать? — спросил он.

— Уверена, мы найдем темы куда серьезнее простых сплетен, — сказала Мадлен.

— Что ж, тогда вы лучше меня, потому что я собираюсь вытащить из МакКейба все последние слухи.

Мадлен улыбнулась мужу. И Эмили увидела проблеск чувства на ее лице, очень быстрый, почти сразу же скрытый улыбкой. Так могла бы смотреть Персефона на Гадеса над тарелкой гранатовых зерен — словно она безразлична ко всем другим мужчинам и никогда не выберет иной судьбы.

Эмили задумалась о том, что говорит ее лицо, когда она смотрит на Малкольма. В его глазах она видела темного любовника, готового ее поглотить. Его улыбка говорила, что он хочет ощутить ее вкус, а его голос, когда он сказал ей не скучать, звучал довольно противоречиво. Малкольм хотел, чтобы она думала о нем, когда будет встречаться с друзьями, хотел, чтобы она не думала ни о чем, кроме возвращения к нему.

Эмили покачала головой, глядя, как он следует за Фергюсоном и обещанным виски. Обычно она лишь думала о похожих персонажах. И теперь каким-то образом Малкольм стал частью ее истории — истории ее жизни, которую она до сих пор не продумала до конца. Три недели назад она бы назвала его злодеем, но Малкольм сам выбрал для себя роль героя.

Однако, так или иначе, сейчас ей необходимо собраться с мыслями. Ей нужны были рассудительность и прагматизм вместо эмоций и фантазий.

— Похоже, пудинг ей не понравился, но брак наверняка очень, — сказала Элли, обращаясь к Мадлен.

— Странно, не так ли? — ответила Мадлен. — Я думала, она будет есть его поедом, а вместо этого она готова есть с его ладони.

— Знаете, а я ведь вас слышу, — огрызнулась Эмили. Ей не нравилось быть темой для разговора, но эта шутка, по крайней мере, вернула ей часть прошлого присутствия духа. — И вовсе я не ем с его ладони.

— Осторожно с клятвами, леди Карнэч. Вы уже клялись никогда не выходить замуж.

Французский акцент Мадлен усиливался, когда она веселилась, а свадьба Эмили смешила ее так, что речь герцогини напоминала лепет только что прибывшей эмигрантки.

— Вы клялись в том же, герцогиня.

Элли поднялась и отбросила салфетку.

— Может быть, пройдем в гостиную? Если уж молчать о браке Эмили, то лучше с чашкой чая и в удобном кресле.

— Насчет удобного кресла я ничего не обещаю, — предупредила Мадлен, проводя всех леди через дверь столовой к ближайшей двери в гостиную. — Подозреваю, Фергюсон потратил все свободные средства на пару кресел для своего кабинета. Это было несколько лет назад, но с тех пор, как он унаследовал герцогство, денег на обновление этого дома не хватало.

Насчет стульев и кресел она оказалась права. Пыль из них не вылетала, но сиденья износились настолько, что, похоже, полностью состояли из слежавшейся пыли на месте того, что когда-то было набивкой. Эмили опасливо опустилась на древний стул, который, казалось, был родом из тех времен, когда Джеймс Первый объединил английскую и шотландскую короны.

— Вы долго намерены оставаться в Шотландии? — спросила она.

Мадлен поправила юбки, усаживаясь в древнее кресло и игнорируя громкий стон древнего дерева.

— Еще на неделю, наверное. Мы с Элли составляем список всего, что нужно здесь заменить, заново обить, перекрасить, восстановить… Только на пергамент уже ушло целое состояние.

— И мне действительно нравится тратить деньги брата, — сказала Элли, усаживаясь рядом с Эмили на кушетку.

— Не настолько, как нам с Мэри нравится тратить их на новые платья, — вмешалась Кейт. Близняшки сидели на паре табуретов и выглядели идеальными придворными дамами. Элегантные белые платья странно подходили поблекшей парче на стенах гостиной.

— Ваши платья в здешних горах лишь пропадают попусту, — заметила Эмили.

— О, это нам безразлично, — сказала Мэри. — Что угодно лучше жизни с нашим отцом.

Она обронила это как бы между делом, но репутация предыдущего герцога была так широко известно, что Эмили могла лишь рассмеяться.

— Кстати, о том, что попусту пропадает в горах. Когда вы с Малкольмом решили возвратиться в Лондон? — спросила Мадлен.

— Я предпочла бы откладывать отъезд как можно дольше, — сказала Эмили.

Элли приподняла бровь, но в эту минуту вошел слуга, и свой комментарий она придержала, пока он располагал сервировочный столик с чаем возле кресла Мадлен. Мадлен поблагодарила его с безупречной вежливостью и помешала листья в заварочном чайничке так привычно, словно всю жизнь только этим и занималась.

Эмили редко подавала чай. Она умела, конечно же, но в доме Солфорда чаепитием заведовала только матушка. Даже теперь, когда Эмили стала леди Карнэч, слугами распоряжалась не она, а свекровь. И ситуация, с ее точки зрения, не требовала изменений — днем легче было писать, и Эмили не хотела жертвовать книгой ради составления обеденных карточек и разговоров с домоправительницей.

Но, глядя на Мадлен, она размышляла о том, каково это.

Как только слуга ушел, Элли подпрыгнула.

— Твое желание остаться в горах означает, что ты нашла ответы на мои предыдущие вопросы? Или, наоборот, решила сбежать от них?

Эмили на миг растерялась. Мадлен улыбнулась Элли.

— Ставлю на то, что решила сбежать. Если ты думаешь, что Эмили поняла, почему ее тянет к Карнэчу, ты, наверное, добралась до запасов шерри без моего ведома.

— Эмили не глупа, — протянула Элли. — Она наверняка уже разобралась в природе притяжения.

Мадлен и Элли сблизились во время совместного путешествия, и теперь они были близки настолько, что у них появились личные, лишь им двоим понятные шутки, как раньше было у Эмили и Мадлен. И ревность придала голосу Эмили резкости.

— Вы не могли бы перестать говорить обо мне так, словно меня здесь нет?

— Только тогда, когда ты ответишь на вопросы, которые я задала тебе незадолго до твоей свадьбы, — ответила Элли, принимая из рук Мадлен чашку чая. — Чего ты хочешь от Карнэча? И что случится с твоим писательством?

— Ты спрашивала, что меня к нему привлекло, а не чего я хочу, — упрямо поправила Эмили.

Элли отмахнулась от этого уточнения.

— Тема остается той же. Зачем оставаться в горах, с ним наедине, если ты ничего от него не хочешь? Если ты готова пожертвовать всем ради компании одного-единственного мужчины, он наверняка тебе небезразличен.

Эмили потянулась к чашке с чаем, чтобы сгладить паузу и подобрать слова. И сама почувствовала вкус лжи на губах, когда ответила:

— Дело не в том, что я хочу проводить с ним время. Я просто не хочу возвращаться в Лондон.

— Будь я Фергюсоном, я бы сказала «дерьмо», — отозвалась Мадлен.

— Театр никак не исправил твоего лексикона, верно? — спросила Эмили. Прошлой весной Мадлен несколько недель тайно играла на сцене, там они и познакомились с Фергюсоном. Атмосфера, которой Мадлен наслаждалась, расширила ее познания в областях, которые были неприемлемы для приличного общества.

Мадлен улыбнулась.

— Фергюсон выражается куда хуже. Но ты же любишь Лондон — неужели у тебя появилась причина его бояться? Ты узнала нечто новое о лорде Кэсселе?

Эмили посмотрела на близняшек. Она не знала, можно ли им доверять. Элли заметила ее взгляд и жестом привлекла внимание сестер.

— Брысь, девочки. Взрослым нужно кое-что обсудить.

— Нам уже двадцать один год, — гордо вскинулась Мэри.

— А мне почти тридцать, я древняя карга, на что вы так мило вчера указали, — ответила Элли. — Так что оставьте старух наслаждаться чаем и идите поиграйте в бирюльки или во что там вы, детки, играете.

Кэйт показала сестре язык, но, судя по улыбкам девушек, они не обиделись. Сестры вышли, закрыв за собой дверь.

Эмили вернулась к разговору:

— Я ничего не слышала о Кэсселе. И все же, пока я здесь, то могу притвориться, что из его расследования ничего не вышло.

И притвориться, что Пруденс ее простит, а Малкольм никогда ничего не узнает о ее писательстве. Элли не упустила этих недоговорок.

— Ты уже сказала Карнэчу?

Эмили покачала головой.

Мадлен вздохнула:

— Ты должна ему сказать, Милли. Мне кажется, ему хватит и чувства юмора, и чести, чтобы избить тебя не более одного раза.

Она шутила, но Эмили вздрогнула.

— Предпочитаю обойтись и без этого раза, благодарю покорно.

— Карнэч, похоже, не из тех, кто бьет жен, — сказала Элли, и, судя по ее тону, она знала, о чем говорит. — Я согласна с Мадлен. Признайся Карнэчу до того, как он узнает об этом от кого-то другого. Так будет лучше.

Элли порой говорила как провидица с дальних гор, ведь перед ней прошло больше жизненных драм, чем Эмили и Мадлен могли осознать. Но Эмили это было давно не нужно.

— Он не узнает. Нет никого, кто мог бы ему рассказать.

Мадлен резко встала.

— Подождите минутку, мне нужно кое-что принести из моей комнаты.

За время ее отсутствия Эмили успела взять себя в руки. Но самообладание покинуло ее вновь, когда Мадлен вернулась с письмом в руке.

— Я раскрыта? — спросила Эмили, не желая читать письмо.

Но Мадлен сунула лист ей в руку.

— Я его не читала. Его доставили вчера от Пруденс, но внутри записка, адресованная тебе.

Почему Пруденс писала Мадлен, вместо того чтобы отправить письмо самой Эмили? Мадлен ответила на этот вопрос раньше, чем Эмили его задала.

— В письме сказано, что она посылает записку мне, поскольку верит, что я сумею ее передать без ведома графа Карнэча.

Эмили подцепила ногтем воск печати, открыла письмо. Раньше все присылаемые Пруденс письма были написаны убористым почерком и строки в них заходили даже на поля — ради экономии бумаги. Но эта записка оказалась пустой, а единственная строчка — размашистой и отлично читаемой.

«Прости меня. П.».

Сердце Эмили подпрыгнуло к горлу на волне внезапной тошноты. Это ведь ей стоило умолять о прощении.

Что же сделала Пруденс?

Элли заглянула ей через плечо, бесстыдно любопытствуя. И тон ее стал мягким.

— Тебе стоит сказать Карнэчу, милая. Я не знаю, за что Пруденс просит прощения, но твое писательство — самая очевидная причина.

Награда, которую Кэссель обещал за информацию, составляла всего триста фунтов, но этой суммы Пруденс и ее матери хватило бы на год жизни в провинции. И не было сомнений в том, что Пруденс и леди Харкасл оставили Шотландию, будучи глубоко уязвленными и жаждущими мести.

Сердце Эмили упало, но тошнота не прошла. Она заслуживала того, что, возможно, сделала Пруденс.

Но от этого мысль о признании Малкольму не становилась легче. В миг, когда пожар желания в его взгляде отгорит и осыплется пеплом, ей придется столкнуться с реальностью супружеской жизни — и знание о том, что она натворила, наверняка уничтожит в этой жизни комфорт.

Сможет ли она использовать его влечение, чтобы снова завоевать Малкольма? Или это будет лучшим способом разрушить остатки того, что родилось между ними?

— Ты можешь написать Пруденс и спросить, за что она извиняется? — спросила Эмили у Мадлен.

Мадлен вздохнула.

— Это твоя битва, не моя. Разве тебе не стоит спросить ее лично?

Эмили чувствовала себя маленькой девочкой. В этот миг, впервые за десять минувших лет, она жалела, что взрослые не придут и не исправят все за нее.

— Я справлюсь, — сказала Эмили. — Но хватит пока разговоров об этом.

Они, конечно же, не оставили тему немедленно, но никакие аргументы не смогли переубедить ее. И когда Малкольм вошел в гостиную, чтобы забрать ее, Эмили надеялась, что улыбка ее была искренней.

Глава двадцать первая

Гроза спустилась с Грампианских гор, когда они были в двух милях от дома, и была такой внезапной, что у них не осталось времени безопасно достичь замка. Двуколка была глупым решением, Малкольм знал это, еще когда выбирал, погода была непредсказуема, и ему стоило бы везти жену в закрытой карете, предоставив на откуп стихиям кучера, а не ее.

Он хотел, чтобы Эмили увидела Шотландию его глазами, чтобы ничто не стояло между ней и дикой природой. Он хотел, чтобы она ощутила нечто глубокое и настоящее, нечто куда более сильное, чем мечтательность, которую он то и дело видел в ее глазах.

Но теперь они оба промокнут до нитки — не тот финал, на который он рассчитывал.

— Доберемся до дома? — спросила она, пытаясь перекричать ветер.

Он покачал головой, сворачивая с главной дороги на боковую, практически заросшую травой.

— Если дождь даст нам еще пять минут, сможем укрыться в старом доме вдовы.

Но дождь догнал их уже через три минуты. И к тому времени, как они достигли дома вдовы, под небом, резко почерневшим от злобных туч, дождь окутал их пеленой, жаля каплями, которые были не намного теплее града. Он сдернул плащ и бросил его Эмили, она завернулась в теплую шерстяную ткань, но это не спасало от ливня.

Малкольм завел лошадей за дом, где стояли заброшенные конюшни, соскочил с двуколки и обежал ее, чтобы помочь Эмили спуститься. Он подхватил ее на руки и, не опуская на мгновенно раскисшую землю, побежал к кухонной двери пустовавшего дома.

Как только он распахнул дверь, Эмили спрыгнула на холодный каменный пол.

— Я и сама могу справиться, — сказала она, слегка задыхаясь.

— Я знаю, — ответил он, гладя ее по волосам и бросая на пол ее промокшую шляпку. — Но если ты замерзнешь до смерти…

Эмили рассмеялась:

— Иди к лошадям, ты же не хочешь, чтобы они утащили нашу повозку. За пять минут в одиночестве я не умру.

Она была права. Он снова выбежал в грозу. Ветер мешал дышать. Шагать по двору было все равно что вброд пересекать пруд. Одежда прилипла к телу, с нее текло. Лошади еще не погнали, но далекая молния подсказала ему, что нужно завести их в укрытие, прежде чем гром доберется сюда.

Конюшни были той еще задачей. В старом доме вдовы никто не жил уже тридцать лет, дом и конюшня сохранились лишь настолько, чтобы приютить случайно забредших пастухов. Малкольм распряг лошадей и повел их в конюшню, на каждом шагу сражаясь с ветром и страхом животных. Он быстро снял с них сбрую, вытер бока соломой и набросил на каждого коня покрывало, а затем насыпал им в мешки старого овса.

В оставленном здесь овсе попискивали мышиные гнезда, Малкольм не обратил на них внимания. Он думал только об Эмили. Не стоило брать ее с собой в открытой повозке, особенно на длинное расстояние, ведь он знал, что в горах такое бывает часто. Это безрассудно, глупо, безответственно, а ведь он пытался избавиться от подобных черт, когда наследовал имение. Он заслужил ее гнев.

Но, пробежав обратно по двору и влетев в кухонную дверь, он увидел, что Эмили не злится. Она выглядела странно восхищенной, щеки покрылись румянцем, и Малкольм даже подумал, что успел ее простудить.

— Ты уже заболела? — спросил он, останавливаясь в шаге от нее.

Эмили снова рассмеялась.

— Малкольм, ну это же только дождь. И если здесь у вас не бушует какая-нибудь зараза, я наверняка в безопасности.

Она нашла трутницу на древнем деревянном столе, зажгла свечу. Запах дешевого жира не мог справиться с сырым гнилостным сквозняком из заброшенных комнат, но Эмили, похоже, это не волновало.

Малкольм снял перчатки и пригладил пальцами мокрые волосы. Шляпу он где-то потерял, вода стекала с волос и щекотала шею.

Эмили наблюдала за ним со странной симпатией, а Малкольм все еще ждал обвинений.

— Малкольм, ты вымок насквозь, тебе не во что здесь переодеться?

Он взял у Эмили свечу и поймал ее за руку.

— Я больше беспокоюсь за тебя. Мы должны снять твое платье, прежде чем ты окончательно в нем замерзнешь.

— Обычно тебе не нужен повод для того, чтобы раздеть меня.

После общения с подругами она была странно напряжена, но ее голос все еще дрожал от страсти к нему. Последние две недели были настоящим медовым месяцем, хотя они так и не покинули замок — благословенные недели перед тем, как для них снова начнется реальная жизнь.

Сохранится ли тот уют, который она с ним чувствовала? Или же их брак станет бескровным политическим альянсом, на который он раньше надеялся?

Малкольм гнал от себя эти мысли. И вместо размышлений повел ее по пустым комнатам в поисках чего-то, чем можно было ее согреть. В конце концов, если она не переживет его глупости, любые вопросы о будущем будут бессмысленны.

Вдовий дом считался старым еще до рождения Малкольма, он был построен в старом стиле, и все комнаты соединялись друг с другом. Мебель давно уже вынесли, осталась лишь та, что была слишком громоздкой или слишком устаревшей и никого уже не интересовала.

Он не любил дома на такой стадии разрушения. Эмили, однако, не разделяла его антипатии.

Она остановилась, чтобы провести пальцем по резному дверному косяку, который соединял старую столовую с гостиной. Малкольм протянул ей свечу, чтобы она полюбовалась работой резчика. В гостиной остались два сундука со сменной одеждой и простынями, а в дальнем углу пастухи сложили сушиться дрова. Малкольм порылся в одном из сундуков и нашел пару стеганых покрывал. Они, как и дом, оказались затхлыми и холодными, но хотя бы сухими.

Прихватив покрывала, он вернулся к двери, у которой застыла Эмили. Ее зачаровал старый гэльский мотив из узлов и змей, переживший уже не один век.

Эмили посмотрела на мужа. Ее глаза сияли в тусклом свете свечи.

— Малкольм, здесь так красиво. Я думаю о том, каково жить в таком доме.

— Холодно, сыро и мрачно, — отозвался он, разворачивая покрывало. — По крайней мере, так считала моя бабушка. Дом должен был перейти ей после смерти моего деда, но она отказалась сюда переезжать. Отец построил для нее современный коттедж, а этот дом оставили гнить.

— Ему далеко до гнили, — сказала Эмили, отступая от предложенного ей покрывала и проходя в гостиную. — А этот камень… Этот дом словно замок в миниатюре. Если повесить здесь гобелены и постелить ковры, здесь будет просто чудесно.

Он наконец поймал ее и начал расстегивать пуговицы на ее спине.

— Можешь рассказывать себе сказки о его очаровании. Но когда ты однажды овдовеешь, надеюсь, тебе хватит здравого смысла поселиться где-нибудь, где теплее.

Ее плечи напряглись под его руками. Малкольм смягчил тон:

— Не волнуйся, дорогая. Я собираюсь прожить с тобой как минимум несколько десятков лет.

Эмили склонила голову. Ее волосы не сияли в свете свечи — для этого они были слишком влажными, но кудряшки, выбившиеся из шиньона, казались глянцевыми. Нужно было разжечь камин, чтобы просушить ее волосы, но вначале следовало разобраться с одеждой.

— Похоже, ты уверен, что я тебя переживу, — сказала она.

Эмили была мрачной — несвойственное ей настроение.

Когда последняя пуговица выскользнула на свободу, Малкольм попытался ее подбодрить.

— Это кажется мне вероятным. Мужчины из моего рода живут долго, но я все же старше тебя.

Эмили не ответила. Она перешагнула через упавшее платье и подняла его, чтобы набросить на один из сундуков. Платье, бывшее когда-то белым, теперь почернело от грязи и пыли, которую собрало в доме вдовы.

— Ты расстроена из-за платья? — спросил он, пытаясь прочитать ее печальный вид.

Она фыркнула.

— Я променяла бы тысячу платьев на мой письменный несессер.

— И кому же ты так отчаянно торопишься написать?

— О, всего лишь моим знакомым из Лондона.

Эмили позволила Малкольму расшнуровать ей корсет, но этой минутной покорности не хватило для того, чтобы усмирить его подозрения. Эмили была не из тех, кто довольствуется отговорками, а значит, ее письма были главным способом узнать, что же она скрывает.

— Ты еще ни разу не попросила меня отправить письма, — сказал он.

Корсет поддался. Эмили обернулась и взглянула ему в лицо.

— Мои письма отправил Алекс. Со старыми привычками не так просто расстаться.

Что-то в ее тоне казалось неправильным, хотя ответ был оправдан — когда в замке гостила ее родня, ей не нужно было обращаться к Малкольму, чтобы тот отправлял письма. Но он забыл о вопросе, когда Эмили наклонилась и взялась за подол сорочки. Когда она потянула ткань через голову, Малкольм резко втянул в себя воздух. Даже после двух недель, проведенных большей частью в постели, ему достаточно было увидеть ее тело, чтобы снова ее захотеть.

Малкольм укутал ее одеялом, подоткнул края, закрывая ее так, как закрыли бы платья и плащ. Эмили приподняла бровь.

— Ты правда решил сыграть в сиделку, Малкольм? Я не больна. И я ни разу не видела, чтобы ты спешил закрыть мое тело.

Ее голос окутывал его и согревал лучше любого покрывала. Жар в крови пульсировал, побуждая поддаться на ее намек.

Но вместо этого Малкольм повернулся к ней спиной и начал набирать дрова для камина.

— Ты не больна, но я и не позволю тебе заболеть, пока я за тебя в ответе, — сказал он, сгружая свою ношу у очага.

Он нашел еще одну трутницу и немного щепок для растопки, сложенных в бочку для защиты от сырости. И начал разжигать огонь, когда Эмили подошла и опустилась на колени рядом с ним.

— Ты же знаешь, что не сможешь защитить меня от болезни.

Он яростно чиркнул трутницей, искры дождем полетели в камин.

— Я поклялся защищать тебя, Эмили.

— Я знаю, — сказала она, погладив его по бедру. — Но не каждую клятву можно сдержать.

Свои клятвы я намерен сдержать вне зависимости от того, сдержишь ли ты свои.

Щепки занялись пламенем. Рука Эмили замерла.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, дорогая. — Он отодвинулся от нее, взял полено и положил поверх стопки щепок.

Эмили села на пятки.

— Ты хочешь сказать, что я не намерена сдержать свои клятвы?

— Ты едва сумела выговорить слово «подчиняться», не говоря уж о намерении так сделать.

Он не знал, откуда взялись эти слова, — он не хотел поднимать эту тему, особенно сейчас. Но, хотя он и смотрел на пламя, не встречаясь с ней глазами, чувствовал, что вся его жизнь зависит теперь от ее ответа.

К тому времени, как она вновь заговорила, поленья уже вовсю полыхали.

— Я никогда не думала, что мне придется давать эту клятву. Особенно незнакомцу, который меня к этому принудил.

Малкольм вскинулся от этих слов.

— Я до сих пор для тебя незнакомец?

— Нет, конечно же, нет. И я хочу, чтобы ты знал, Малкольм, я собираюсь любить и оберегать тебя. И я рада, что раз уж мне пришлось выйти замуж и принести эти клятвы, что поклялась я в верности именно тебе.

Чудовище в нем слегка утихло, ровно настолько, чтобы он смог стянуть рубашку и бриджи и обернуться вторым покрывалом. А когда он вновь повернулся к ней, Эмили смотрела не на него — она смотрела в огонь камина, словно читая в нем будущее.

— Я тоже собираюсь оберегать тебя, если тебе это важно, — сказал он.

Эмили подняла взгляд. Завернутая в плед, с печальной улыбкой на губах, она выглядела как шотландская невеста из прошлых веков — размышляющая о дне, когда потеряет мужа.

— Когда мы прибудем в Лондон, ты можешь изменить свое мнение. Влиятельным мужчинам положено иметь любовниц.

Он сел рядом с ней и прижал ее к своей груди. От каменного пола тянуло холодом, но она была теплой и живой — куда более живой, чем он смел надеяться, когда искал себе идеальную хозяйку-распорядительницу.

Малкольм поцеловал ее в макушку.

— Этому мужчине не придется, дорогая.

— А нам обязательно возвращаться в Лондон? — спросила она слегка сдавленно, словно хотела обсуждать эту тему не больше, чем он собирался ей изменять.

— Я думал, ты хочешь вернуться к своим друзьям, — Малкольм попытался сохранить нейтральный тон.

— Я скучаю по ним, но мало тех, с кем мне действительно больно разлучаться. К тому же, Пруденс…

Она осеклась. Малкольм сжал ее плечо.

— Ты не помиришься с ней, если вам не удастся встретиться лично.

— Этого я и боюсь, — призналась она. Однако оставила тему, пытаясь разрядить атмосферу и придать веселости голосу, что вышло не вполне искренне и не вполне успешно. — Но горы — отличная компенсация. Здесь все удивительно мило.

Я могла бы десятки лет писать об этих местах и ни капли от этого не устала.

— Твои корреспонденты устанут гораздо раньше, — отметил Малкольм.

Она вздохнула.

— Но как ты можешь отсюда уезжать? Теперь я понимаю, почему ты никогда не ездил в Лондон. Да ты ведь и теперь не хочешь?

— Не хочу, — согласился он. — Но должен. Я принял решение.

Она играла с краем своего покрывала, совмещая полосы с узором на покрывале Малкольма.

— Политика не самая приятная игра. И в парламенте слишком мало тех, кто беспокоится о проблемах Шотландии хоть на фартинг. Они не обращают внимания и на рабочий класс, который прямо у них под носом, не говоря уж о проблемах далеких арендаторов.

— Я знаю об этом. Но если я не попытаюсь…

Он замолчал. Дрова потрескивали, рассыпая искры огня до самого дымохода. Дождь колотил по ставням, защищавшим старое хрупкое стекло.

Эмили ждала, когда он продолжит. И Малкольм наконец нашел слова, которые были не вполне правильными, но все же отображали то, что он чувствовал.

— Я хочу, чтобы это место существовало для наших детей, и для детей наших детей, для всех поколений за ними. И если мне придется все время проводить в Лондоне, создавая нашему клану возможность жить на этой земле, пусть будет так.

— Все рано или поздно заканчивается, — сказала Эмили. — Даже Рим пал.

— Это не Рим, — ответил он с внезапной резкостью. Голос зазвенел, отражаясь от голых каменных стен. — Это мой дом. Наш дом. И я спасу его.

Какая-то часть его хотела, чтобы Эмили извинилась, попыталась успокоить его, сказала, что он сумеет его спасти.

Но она лишь уронила край его покрывала.

— Надеюсь, конец этой истории окажется таким, как ты хочешь, Малкольм. Но ты не сможешь спасти всех. Никто и никогда не мог спасти всех до единого.

Он поцеловал ее, чтобы заставить замолчать. Поцелуй перешел в нечто большее, как и все их поцелуи, а затем их любовь согрела даже холодные камни дома.

Но ее было недостаточно, чтобы разжать ледяной кулак на его сердце. Он спасет всех или погибнет, пытаясь это сделать.

Глава двадцать вторая

Несколько часов спустя Эмили удерживала факел над головой, чтобы Малкольм мог вернуть лошадей к двуколке. Гроза давно уже прошла, но он настоял на том, чтобы подождать, пока просохнет платье, не желая рисковать ее здоровьем в сыром платье или пристойностью в покрывале. Записка от Пруденс лежала в ее сумочке и все время пробиралась в мысли, а нервный узел в животе не отпускал. И хотя общество Малкольма позволило ей отвлечься, даже его не было достаточно для того, чтобы снова все исправить.

Малкольм запрягал лошадей, а Эмили обдумывала свою последнюю рукопись. Ее героиня, Вероника, оказалась поймана и заперта в древнем каменном особняке своего злобного дядюшки и вскоре потеряла все надежды на то, что ее бывший жених, Гастон д’Амберджис, спасет ее. История выходила довольно хорошей. Но теперь, когда она сама узнала, как выглядят в реальности каменные дома, она могла добавить к описаниям еще и холод. Веронике нужно было прочувствовать холод, пробирающий до костей, и сырость воздуха, застывающего в легких. И почувствовать обжигающий жар на коже, когда жених прибудет спасать ее, и знать, что он сделал все возможное, чтобы найти ее.

Эмили не могла записать все, что почувствовала в доме вдовы, и уж точно не могла позволить жениху раздеть Веронику — даже учитывая анонимность, она не позволяла себе подобных сантиментов. Но чувство того, что кто-то готов на все ради ее спасения, что кто-то пожертвует собственной жизнью ради ее комфорта, было из тех, в которые Эмили раньше просто не верила.

Малкольм вернулся в дом и вышел из него с двумя покрывалами. Одним он вытер сиденья, а второе постелил Эмили в качестве подушки.

— Ты готова, дорогая? — спросил он, протянув ей руку.

Она кивнула. Он поднял ее, усадил на сиденье и укутал покрывалом и плащом.

— До замка нам ехать меньше двух миль. Если дорогу не размыло, доберемся домой за полчаса. Надеюсь, Грейвз догадался оставить нам ужин.

— Мне действительно понравилось, — сказала она, когда Малкольм присоединился к ней на сиденье. — Несмотря на голод и дождь, я правда считаю вдовий дом очень милым.

— Разве ты не предпочла бы городской особняк с деревянным полом? С обоями на стенах? И с газовыми рожками, которые, как я слышал, сейчас устанавливают в Лондоне?

Она рассмеялась.

— Я без колебаний предпочту им замок, милорд. Городские дома удобны, но им не хватает волшебства твоей библиотеки.

Он двинул коней в направлении главной дороги.

— Возможно, стоило предпочесть мисс Этчингем. Понятия не имею, с чего тебя так интересует история.

Напоминание о Пруденс и о записке, которую она прислала, лишило Эмили настроения.

— Я увлечена историей гораздо меньше, чем Пруденс. К слову об историях — я предпочла бы большую часть жизни прожить в сказке, чем в жутких лондонских реалиях.

— Что ж, в горах достаточно историй, но они мало похожи на сказки. — Малкольм повернул экипаж на дорогу. Лошади оскальзывались на размокших колеях и разбрызгивали ручьи, которые стекали по ним в долину. Деревня между ними и замком светилась оранжевым.

Но отблеск был странным — солнце село еще три часа назад, а луна едва серебрила небо.

— Что это? — спросила она.

Малкольм уже посылал коней в галоп, насколько это было возможно на скользкой грязи.

— Пожар, — ответил он.

И голос его был мрачным, он сосредоточился на деревне, забыв о прошлом их разговоре. Пожары всегда были риском, Эмили видела много сгоревших домов и хижин, когда путешествовала с семьей по Нагорьям до дома Малкольма — такого количества пожарищ не было ни в Лондоне, ни в ее родном поместье в Ланкастере.

— С молниями здесь всегда все так плохо? — спросила она.

— Не хуже, чем везде, полагаю. А что?

— По дороге сюда мы проехали много обгоревших руин. Наверное, дело в соломенных крышах?

Он натянул поводья, направляя коней в обход упавшей на дорогу ветки. И щелкнул хлыстом над их головами, чтобы погнать их быстрей, а затем ответил ей тоном, которого Эмили никогда от него не слышала:

— Это были не молнии. А улучшение.

— Улучшение? Но я не видела современных домов на месте сгоревших.

Слова потрескивали от напряжения, как туча перед ударом молнии.

— Я бы тоже не назвал это улучшением. Но большинство арендаторов так избавляются от крестьян, чтобы заполучить место для овец. Легче согнать их с земли, когда на ней нет дома, в который можно вернуться.

— Ты не всерьез, — сказала она, изучая его профиль. В темноте почти ничего не было видно, но спина Малкольма закаменела от ярости.

— Я думала, что местные кланы в родстве друг с другом?

— Так было десятки лет назад. И мало кто придерживается сейчас старых идей. Но если ты дальний землевладелец, живущий в Лондоне, и тебе нужны средства на игры и выпивку…

Он снова щелкнул кнутом. И в сердитом звуке Эмили слышалось его осуждение.

Оставшуюся до деревни милю они преодолели быстрее, чем ожидалось, учитывая размытую дорогу. Эмили завернулась в покрывало, но ветер пробирался сквозь толстую шерстяную ткань. Если бы не угроза чьей-то жизни и благосостоянию, ей было бы почти забавно. Малкольм так искренне пытался согреть ее, обеспечить ее безопасность, и все это лишь для того, чтобы она не замерзла и рискнула вылететь из двуколки по дороге домой.

Впрочем, она не шутила. Стоило посмотреть на Малкольма, и становилось понятно; что он сосредоточился только на том, что ждало впереди, а не на новой обузе, закутавшейся в покрывало рядом. Он заботился о своем клане задолго до появления жены — и она понимала, что сила старых желаний перевесила неожиданно возникшую между ними связь.

Ее мысли улетели от Малкольма к историям, шепчущим сквозь траву. Здесь между деревьями скрывались трагедии, преследующие ее в тумане. Современные МакКейбы, которые так радовались на ее свадьбе, казались Эмили счастливыми. Но на протяжении минувших столетий Нагорьям пришлось осушить до дна кубок холода и тоски. Сегодняшний пожар стал лишь очередным пятнышком на ткани.

Она не солгала, сказав Малкольму, что могла бы десятки лет писать о горах. Она не знала людей, которых коснулся сегодняшний пожар, но уже сплетала вокруг них историю — возможно, это был кузнец с прелестной дочерью, чью кузницу поджег бесчестный незнакомец, чтобы вынудить отца продать ему девушку?

Когда они добрались до деревни, Эмили уже сочинила сюжет от начала и до конца. Двуколка остановилась у горящего коттеджа, по другую сторону которого бригада мужчин работала лопатами и носила ведра воды.

Большая часть жителей деревни собралась понаблюдать, но бесчестного незнакомца среди них не было видно. Реальность, как обычно, оказалась такой прозаичной по сравнению с историей, сложившейся в ее голове.

Один из близнецов вышел из толпы навстречу Малкольму, и тот спрыгнул с козел.

— Спасать нечего, — сказал Дункан, отряхивая ладони, прежде чем хлопнуть брата по спине.

— Как Шон и его семья? — спросил Малкольм, жестом вызывая одного из мальчишек, сгрудившихся в толпе зевак.

— Все целы. Спасли даже корову, хотя именно она виновата в поджоге. Ее испугал удар молнии, и она перевернула лампу. Жир растекся и добрался до яслей прежде, чем Шон успел погасить огонь.

Малкольм протянул мальчишке поводья и монетку за то, что тот подержит коней. Эмили сбросила покрывало и соскользнула на землю с повозки.

— Но как огонь переметнулся с хлева на коттедж?

Дункан уставился на нее, а Малкольм ответил:

— У большинства крестьян скот живет прямо с ними, в коттеджах. Корова слишком ценна, чтобы оставлять ее на улице, а те, кому хватило денег на единственное животное, редко могут позволить себе постройку хлева.

Жар и свет горящей хижины скрыл ее заалевшие щеки.

— Наверное, в имении Алекса все по-другому.

Малкольм открыл было рот, чтобы ответить, но крик кого-то у коттеджа прервал его.

— Останься здесь, — приказал он, направляясь сквозь толпу к тушившим пожар.

Ей не хотелось оставаться позади, но Эмили знала, что ничем не поможет пожарным, разве что будет путаться у них под ногами. Так что она осталась стоять среди других зевак, слишком завороженная огнем, чтобы думать о своем испорченном платье и растрепавшихся волосах.

Малкольм же не остался в стороне. Он бросился в самую гущу битвы с огнем, подхватил шест и начал помогать растаскивать пламенеющую соломенную крышу, сбрасывая опасные куски в выгоревший дом. Сама хижина была каменной, и как только крыша рухнет в комнаты, бродячие искры не смогут перекинуться на дома соседей. Им повезло, что ранее этим днем прошел дождь — поначалу пожар удерживался в доме и для стоящих рядом коттеджей почти не было риска.

Малкольм работал с энергией, которой Эмили не заметила у других тушивших, — с яростным желанием защищать от беды тех, кто оказался рядом. До сих пор эта энергия проявлялась им лишь в постели, со множеством приятных итогов. Но сейчас ей стало понятно, насколько он хочет спасти горы. Это была битва, к которой призывала его честь.

Эмили хотела свободы, хотела, чтобы муж не заметил часов, которые она проводит за письменным столом. Но, несмотря на это желание, она надеялась, что, когда Малкольм займется политикой, он все же найдет время на то, чтобы побыть вместе.

* * *

Когда крыша упала, Малкольм отбросил шест. Коттедж выгорел полностью, как и сказал Дункан, но, по крайней мере, деревня была в безопасности.

Он обошел коттедж по кругу и увидел Шона МакРи, который сидел на стуле, отдыхая от долгого сражения с огнем. Он поднялся, когда Малкольм хлопнул его по спине.

— Не стоило вам возиться, лэрд, — сказал Шон. — Ничего тут уже не поделаешь.

— Твоя жена и дети в безопасности? — спросил Малкольм.

Шон кивнул.

— Хоть Энни не рада, что я сохранил корову. Она считает, что тварь эта проклята и пожар тому доказательство.

— Можешь обменять ее на другую корову из моего стада, пусть успокоится.

— А могу я ее вам продать? Пара шиллингов нам полезнее молока.

Малкольм нахмурился.

— Ты же не хочешь расставаться с коровой, Шон. Я найду вам новый дом, без оплаты, пока ты не встанешь на ноги.

Шон потер лоб, размазывая сажу по потной коже.

— У меня кузен есть — помните Билли МакРи? Он отправился в Новую Шотландию год назад и зовет меня к себе, чтобы мы вместе построили мельницу.

— В Канаду? Да ты, наверное, шутишь, — ответил Малкольм.

— Я не то чтобы хотел ехать, — быстро поправился Шон. — Но мальчишкам моим разве не лучше владеть своей мельницей, чем однажды здесь стать пастухами?

Малкольм приложил все усилия, чтобы отговорить его. Он даже сказал, что такие решения стоит отложить до утра, а утром он снова приедет, сразу же на рассвете, и Шон успокоился. Но Малкольм знал, хотя и не был готов признаться, что никакие слова не изменят решения Шона.

И проклинал себя за это, шагая туда, где у двуколки его ждала Эмили. Не то чтобы он желал, чтобы отец умер раньше, ему хотелось, чтобы отец прожил долгую жизнь. Но, возможно, вступи сам Малкольм в право наследования раньше, начни он битву за своих людей раньше, и люди вроде Шона увидели бы возможности здесь, а не за океаном, где их ждало новое начало.

Эмили сидела на пеньке в десятке шагов от ближайшего крестьянина, и взгляд ее был направлен отчасти в себя, отчасти на дымящиеся руины коттеджа. Даже с грязью на платье и печальной задумчивостью на лице она была радостью для его глаз. Возможно, она сможет отговорить его от злой хандры. Возможно, в постели с ней он забудет о сегодняшнем поражении.

Он замер. Она не видела его пока что и не заметила промедления. Но почему он задумался о том, что стоит все забыть? Ему нужно работать, не развлекаться. Чудесные дни после свадьбы были медовыми.

Но они были лишь мечтой о том, как все могло сложиться, если бы не ответственность перед другими людьми. А ведь Малкольм отвечал за своих людей — и пренебрег исполнением своих обязанностей ради времени между ее ног.

Эмили очнулась от своих грез и оглянулась. И когда встретилась с ним глазами, Малкольм понял, что она его искала. Она улыбнулась — медленно, счастливо, удивительно, и хотя в деревне было темно, для Малкольма она сияла ярко, как факел.

Он резко помотал головой. Улыбка Эмили чуть поблекла. Но она поднялась и подошла к нему, протянув ему руку.

— Я слышала, что семья не пострадала, — сказала она.

Он кивнул.

Эмили погладила его по руке, инстинктивно надеясь успокоить.

— Ты же должен радоваться.

Однако радости он не испытывал. Их жизни были спасены, пусть даже без усилий с его стороны, но они покинут Шотландию. От этого он не мог их спасти. И не мог больше откладывать свои планы, если хотел сохранить остальных арендаторов.

— Они выживут, — коротко сказал он. — Давай возвратимся в замок. Мне нужно сегодня работать.

Эмили нахмурилась.

— Ты же никогда не работал по вечерам.

Он проигнорировал упрек и подвел Эмили к двуколке. Он всегда работал по вечерам до того, как появилась она. Целый год после смерти отца работал. И не мог — и не должен был — сожалеть о последних двух неделях. Но не мог больше игнорировать свой долг ради наслаждения с нею.

И если их медовый месяц был сном, сегодня настала пора просыпаться. Он немедленно начнет жить так, как должен был изначально, и неважно, готовы они к этому или нет.

Глава двадцать третья

Остаток вечера прошел в молчании. Гроза закончилась много часов назад, но Эмили чувствовала, что продолжение разразится вскоре.

И дело было не только в ее волнении о Пруденс. Малкольм почти ничего не сказал после пожара — ни когда довез ее до дома, ни потом, когда проводил в замок, ни после того, как они вместе ужинали подогретой едой на углу обеденного стола. Его ответы были отрывистыми, без уже привычного наигранного акцента. И рука, которой он обнял ее в конце ужина, не скользнула, как прежде, чуть ниже с ее талии.

— Я думаю, ты сама доберешься до комнаты, — сказал он.

— Я знаю, где она, но я там еще не спала, — ответила Эмили. Ее комната совмещалась с покоями Малкольма, но Эмили пользовалась ею, только чтобы переодеться — все ночи со дня их свадьбы они проводили на сбившихся простынях.

Он кивнул, совершенно не реагируя на подводные течения разговора.

— Мне нужно сегодня просмотреть бумаги, и я не хочу беспокоить тебя, когда закончу.

Она обернулась через плечо на слугу, который ждал, когда можно будет убрать со стола.

— Я была бы благодарна, если бы ты проводил меня до покоев, прежде чем отправишься к себе в кабинет.

Он проследил за ее взглядом и тоже обернулся. А затем предложил ей руку, но как только они достигли начала лестницы, отступил.

— Я не нужен тебе, Эмили. Отправляйся спать.

Она нахмурилась.

— Что случилось? Ты никогда раньше не вел себя подобным образом.

— Никогда? — Он хохотнул. — Мы знакомы с тобой меньше месяца. Возможно, это и есть истинный я.

Голос его был мрачен. И линии рта напряглись, словно она уже получила все возможные поцелуи, и больше такого не будет. И глаза его не были чарующим серебром из библиотеки — они стали серыми, как сумрачный дождь на камнях. Эмили стояла так близко, что чувствовала запахи сажи и торфа, и влажной шерсти, запахи древние и примитивные.

Она вздрогнула.

— Сегодня был трудный день, и я сожалею об этом. Но, возможно, тебе просто нужны ванна и отдых.

Малкольм уставился на нее.

— Ты думаешь, ванна решит все проблемы?

— Она может помочь. Ведь вреда от нее точно не будет, не так ли? Можешь присоединиться ко мне, если хочешь.

В начале недели он показал ей удовольствие совместного купания. И она могла поклясться, что ему тоже это нравилось, а сейчас им обоим не помешало бы отвлечься. Но Малкольм никак не отреагировал на ее приглашение.

— Мне нужно работать. Если ты не сможешь заснуть, я уверен, что у тебя есть незаконченная корреспонденция.

Эти слова ударили ее, как пощечина. Отчасти они были вопросом, отчасти намеком.

— Мои письма могут подождать до утра.

— Как щедро с твоей стороны отказаться ради меня от писем, — сказал он.

— Так вот что тебя беспокоит? То, что я пишу?

Он не ответил. Лишь встретился с ней глазами. И его взгляд был тараном, который старался пробить ее спокойный фасад.

Эмили отказывалась моргнуть первой. Пусть она больше не Эмили Стонтон, но, даже став леди Карнэч, она не изменилась настолько, чтобы выдать себя и уступить. Она выдержала взгляд Малкольма не моргнув, даже когда его глаза сузились.

Он резко отстранился, взъерошив рукой волосы.

— А ты холодна, не так ли?

Он наконец нашел слова, которые заставили ее вздрогнуть.

— Что тебя так изменило, Малкольм? Проблема в том, что я пишу? В пожаре? В чем-то еще?

— Ни в чем, дорогая. — Ласковое слово прозвучало проклятием. — Отправляйся в постель. Мне многое нужно обдумать после сегодняшнего пожара.

Ей захотелось потянуться к нему. Даже рука начала подниматься, желая прикосновения.

Но Эмили уронила руку. Она не могла выдержать вопросов в его глазах, поскольку не знала, какими окажутся последствия — и сможет ли она признаться в своих грехах, не потеряв его навсегда. Записка Пруденс все еще лежала в ее сумочке, и, не зная, за что подруга просила прощения, Эмили чувствовала в записке угрозу, которая могла разрушить всю ее жизнь.

Эмили притворно зевнула.

— Что ж, хорошо, Малкольм. Уверена, я смогу насладиться ночью и без тебя.

Он поморщился. Эмили хотела, чтобы он спорил. Хотела, чтобы он потребовал взять эти слова назад. Желание драться было безумным, все ее тело дрожало от внезапной злости.

Но Малкольм не позволил ей выпустить злость. Он просто зашагал прочь. Будь это поле боя, она считала бы себя победительницей, но победа казалась ей пирровой.

* * *

Несколько часов спустя Эмили нахмурилась и ударила кулаком незнакомую подушку. Она пыталась ее взбить, переворачивала прохладной стороной, но никак не могла успокоиться. Матрац был новым, она должна была бы крепко спать, ведь тяжелое мужское тело не прогибало кровати, не заставляло скатываться к нему.

Неужели она больше не сможет заснуть в одиночестве?

Эмили перекатилась на кровати. Она убеждала себя, что не может заснуть, потому что разнервничалась из-за грозы и пожара, а не потому, что рядом с ней на кровати была пустота.

Она распахнула занавеси на одном из окон, схватила свой письменный столик и устроилась на сиденье под окном. Раз уж она не может спать, пусть ей помогут страницы.

Но писать она тоже не смогла, муза желала раздумывать об извинении Пруденс, не возвращаясь к сюжету. Эмили испробовала все уловки — изменила освещение, расставив по комнате дополнительные свечи, наточила перо так, что им можно было пустить кровь, чертила каракули на краю листа, ожидая, когда они станут буквами. Но привычные геометрические узоры превращались в замки вместо рыцарей и бриллиантов. И ее героиня, Вероника, могла бы желать спасения, но Эмили, выглядывая из окна, могла думать лишь о том, что не хочет покидать Шотландию.

— К черту все, — выругалась она себе под нос.

Установив столик перед собой, она прислонилась спиной к оконному переплету, обняла подтянутые к груди колени. Она не хотела выходить замуж, но солгала бы, сказав, что ее прошлая жизнь — скучная, предсказуемая жизнь, освещенная лишь страстью, которой она не могла разгласить, была лучше этой. Малкольм оказался совершенно не похож на все ее представления о возможном муже.

Что-то в душе шептало Эмили, что с ним она могла бы жить счастливо до конца своих дней.

Но ей хотелось жизни последних двух недель, а не роли, которую он ожидал от своей графини в Лондоне. Возможно, ей и удастся убедить его оставаться в Шотландии. Тогда она сможет писать каждый день и каждую ночь засыпать в его объятиях, что сделает жизнь идеальной. И если они останутся в Шотландии навечно, неважно, что обнаружит Кэссель и что там сделала Пруденс.

Эмили замечталась, когда Малкольм распахнул дверь, соединяющую их комнаты. В комнате было светло, как днем, из-за зажженных ею свечей, и в этом свете ясно виделся голодный блеск его глаз. Он был уже обнажен до талии. И если бы глаза не выдавали его желаний, бугор на бриджах сделал его более чем явным.

Эмили улыбнулась ему.

— Я думала, ты предпочел спать один.

Он захлопнул дверь.

— Я переоценил свою способность держаться от тебя подальше.

— И почему же ты решил сдерживаться? — спросила она, закрывая чернильницу и убирая ее в шкатулку.

Он прислонился к двери, сжав руки за спиной, словно ребенок, отказывающийся от угощения, или узник, ожидающий виселицы.

— Я говорил тебе, что должен работать.

— Ты говорил. — Эмили отставила столик и собрала листы в стопку. Но не шагнула к нему. — Значит ли твое присутствие, что эта работа окончена?

— Моя работа никогда не будет закончена. И твоя переписка, похоже, тоже.

Он дернул головой в направлении ее столика. Но не спросил ее напрямую — как не ответил на вопрос о своей работе и на вопрос, почему он решил избегать ее постели.

Возможно, это было трусливо, но Эмили не хотела признаваться ему сегодня. И предпочла отвлечение бесчестью. Она зевнула, вытягивая руки над головой и чувствуя, как натягивается на груди ночная сорочка.

— Скажите, что вы желаете меня, милорд.

Он рванулся к ней и прижал к груди. Эмили рассмеялась, когда он подхватил ее под ягодицы. Она чувствовала его возбуждение. Пускай он не обо всем ей говорил. Пускай она не могла признаться ему в своем писательстве. Но сейчас между ними было неопровержимое доказательство того, что он ее хочет.

Эмили потерлась об него.

— Вы уверены, что не хотите спать, милорд? После такого долгого дня…

Он почти зарычал, целуя ее, покусывая улыбку, в которую сложились ее губы. Эмили обняла его рукой за спину, другой рукой обхватила за шею, наслаждаясь тем, как его влажные волосы скользят сквозь ее запачканные чернилами пальцы. Она не смогла излить свою тревогу на страницы, но могла попробовать раствориться в его поцелуе.

И поцелуй был — долгим, глубоким, медленным — скорее благоговейным, чем требовательным. Она позволила Малкольму проникнуть в ее рот и отвечала ему со всем жаром, что распалили в ней его руки. Она чувствовала себя алтарем и жертвой на алтаре и не могла сказать, кто из них молящийся, а кто подношение.

Когда-то этот вопрос был для нее важен. Она не поклонялась ни одному из мужчин и никогда не согласилась бы стать жертвой. Но к тому времени, как он отстранился от нее и начал задувать свечи, Эмили страстно желала любой роли, о которой он мог ее попросить.

Погасив свечи, Малкольм расстегнул бриджи. Его пальцы были уверенными и надежными, как и шаги по комнате, он полностью контролировал себя вопреки очевидному желанию. Эмили повернулась, чтобы закрыть занавеси, она трепетала от одной мысли о его целеустремленности.

— Оставь их открытыми, — приказал он.

Она отступила, растерявшись и все еще глядя в окно на долину под замком. За ее спиной раздалось его свистящее дыхание. Погасла последняя свеча, дым умирающих фитилей вился по комнате.

Эмили собралась повернуться, но он схватил ее за плечи и остановил. Она ощутила поцелуй в основание шеи, под тяжелой короной собранных шпильками кос. Поцелуй сорвал стон с ее губ.

— Эмили, — выдохнул Малкольм ей в волосы.

Голос его был грубым, и грубой была рука, упавшая ей на грудь, — настолько грубой, что ее сердце заколотилось о ребра, когда его пальцы сомкнулись на нежной плоти. Она запрокинула голову и повернулась, чтобы Малкольм поцеловал ее снова. Положение было неловким, и если бы он только позволил ей обернуться…

Но он не позволил. В нем была резкость, которой Эмили не ощущала ранее. И когда он склонился, целуя ее шею, острые зубы царапнули ее вену. Она содрогнулась от того, что ласки становились все более требовательными, а каждое новое движение его пальца по соску вызывало мучительную симфонию ощущений. Вторая рука Малкольма двинулась ниже, обвела округлость ее бедра и медленно начала собирать подол ее сорочки в кулак.

Краем сознания она все еще замечала стекло перед ними и бесконечные холмы далеко внизу. Она начала отталкивать его руку, но кулак второй удерживал ее сорочку — и ее саму — на месте.

— Окно, — прошептала она, все еще увлеченная так, что остатки благоразумия не могли побороть желания.

— Никто нас не увидит. Без света за спинами точно.

А затем его рука скользнула ей под сорочку и погладила между ног. Эмили уже была влажной. Она прикусила губу и очередной стон, когда Малкольм начал поглаживать ее.

— Все еще хочешь, чтобы я прекратил? — спросил он несколько минут спустя, когда она задрожала на грани блаженства от его ласк.

— Ни за что.

Он поцеловал ее в ухо и прикусил его зубами. Рука осталась ласкать ее влагу, ровно настолько, чтобы держать ее на самом краю, не доводя до оргазма. Вторая рука рванула сорочку на ее груди, и Эмили прогнулась к нему, протестуя.

— Жадная девка, — прошептал он.

— Только с тобой.

Его пальцы остановились на миг. И мир замер тоже. Во тьме, где их видели только звезды, Эмили чувствовала себя так, словно может застыть навсегда, превратившись в созвездие желания.

И тогда он погладил ее снова. Освободил себя из бриджей и настойчиво прижался к ней сзади. И притянул ее к себе, затем наклонил вперед, заставив нагибаться до тех пор, пока она не перегнулась до самого сиденья под окном.

— Обопрись руками, — приказал он.

Голос Малкольма звенел, показывая, что он на грани и борется за остатки контроля. Будь она пристойной леди, она сбежала бы от подобных животных действий. Но она не была пристойной — и пустота между ее ног не позволяла ей уйти, пока он ее не заполнит.

Эмили вытянула вперед дрожащую руку, затем вторую и оперлась на сиденье. Прохладная парча не скользила под пальцами и была надежной опорой. Малкольм раздвигал ее ноги, ступней ударяя по ее лодыжкам, пока она не приняла нужную ему позу.

Сапог он так и не снял. Она почти испытала оргазм от одной только мысли об этом, от прикосновения гладкой кожи сапог, от того, что она почти обнажена перед ним. Малкольм устроился позади и поднял ее сорочку, холодный воздух коснулся ее горячей плоти. А затем воздух сменился им самим, мужское достоинство Малкольма коснулось ее щели и двинулось внутрь.

— Эмили, — прошептал он снова.

И резко вошел в нее, повторяя ее имя. Она закричала, когда он вошел в нее глубже, чем было раньше, глубже, чем ей казалось возможным. Она попыталась отстраниться, но его пальцы вцепились ей в бедра и удержали на месте. Обычно Малкольм позволял ей самой задать ритм, но сегодня все было не так, как в минувшие две недели. Сегодня он диктовал правила. Он подался назад и снова ворвался в нее, и снова, и снова, и снова. Она содрогалась, ее ноги дрожали, руки грозили вот-вот подломиться, Эмили хотелось прогнуться — под ним она превратилась в нерассуждающее животное.

Оргазм, который наконец ударил в нее изнутри, был настолько силен, что она сломалась. И всхлипнула его имя. Малкольм обхватил ее за талию, удерживая на месте и вторгаясь в нее снова и снова. И вскоре напрягся, железной хваткой сжимая ее тело и изливаясь в ее нутро.

Несколько минут Эмили просто парила между ним и небом. На пол она упала, лишь когда Малкольм вышел из ее тела.

И одернул на ней сорочку. Эмили почувствовала себя трапезой, брошенной на середине, со слезами на глазах и его семенем, стекающим по бедрам.

Когда она обернулась к нему, Малкольм застегивал бриджи.

— Разве ты не пойдешь в постель? — спросила она.

Она ненавидела дрожь в своем голосе. Но если дрожь и могла вызвать его симпатию, то не сейчас.

— Я должен буду подняться на рассвете. И тебе лучше выспаться без тревог.

Тревога уже была в ней. Но пусть даже она позволила Малкольму овладеть ею как животное — и позволит ему овладеть собой снова, после того как он обращался с нею как со служанкой, вызванной на одну ночь, — у нее еще остались крупицы гордости. Эмили собирала эти крупицы, складывая их в доспех, и наконец смогла посмотреть на него, как Королева-девственница, отвергающая кавалера.

— Что ж, уходите, милорд. Надеюсь, в следующий раз вы выберете более ранний час, чтобы воспользоваться мною.

Она готова была поклясться, что он почти улыбнулся, но почему? И почему прикусил губу, чтобы не выдать улыбку? Почему он лишь чопорно кивнул, словно принимая деловое предложение?

Она забралась на постель, зная, что не сможет заснуть и не сможет сидеть у окна после того, что он сделал с ней. И лежала там, напряженная, непреклонная, глядя в потолок и надеясь, что тьма смягчит вопрос, которого она не желала слышать и на который не смела ответить…

Почему она начала влюбляться в него?

Глава двадцать четвертая

Малкольм проснулся на рассвете и через час уже был в деревне. Руины коттеджа все еще тлели в ярких лучах рассвета. Соседи по очереди приглядывали за случайными искрами, но опасность для деревни миновала.

Опасность для него самого в это время наверняка все еще дремала в замке. И, в отличие от огня, ее нельзя было погасить ни водой, ни даже грубостью, которую он проявил прошлой ночью. Снился ли он ей так же, как она преследовала его во сне?

Или она проклинала его за то, что он овладел ею как животное?

Обитатели деревни зашевелились после его прихода. Он медленно продвигался, расспрашивая о захворавших родственниках, о скотине, об урожае — обо всем, что требовало его внимания. После свадьбы он редко проводил в деревне больше часа. Но его клан, похоже, не возражал, скорее уж подстрекал это.

— Лучше вам с нею говорить, а не с нами, вот что скажу, — заявил пекарь, когда Малкольм спросил его о новой печи.

— Для всех нас то был постоянный праздник, — сказал кузнец, опуская расклеенную подкову в бочку с водой.

— А не нужно ли вам быть в замке, будить свою красотку жену? — спросил владелец паба с усмешкой, на которую Малкольм ответил бы кулаком, если бы не знал, что она идет от чистого сердца.

А Шон МакРи не стал даже слушать предложений о помощи. Он и его жена уже решили — они отправятся в Новую Шотландию, как только смогут собраться в путь.

Малкольм хмурился, сопровождая Аластера к дому священника после обхода деревни.

— Наш клан определенно не завоюет награду за благодарность.

— А ты не получишь ее за свое унижение, — ответил Аластер, открывая калитку во двор.

— О чем ты?

Аластер пожал плечами.

— Возможно, это религиозное убеждение, но, в отличие от тебя, я не считаю тебя единственным, кто способен помочь этим людям.

— Я не считаю себя единственным.

Аластер засмеялся.

— Не считаю, — повторил Малкольм. — Но это мой долг — сделать для них все возможное.

— Истинно, — ответил ему брат. И остановился у дома, оглядываясь на деревню. — Отец бы гордился тобой, знаешь ли. Вне зависимости от того, удержишь ты весь народ в Шотландии или нет.

Малкольм проигнорировал комплимент.

— Но как Шон может хотеть отправиться в Канаду? Это жуткое место, полное дикарей, без дорог и школ. Кто захочет там жить?

— Примерно то же говорят о нас в Лондоне, — заметил Аластер. — Присоединишься ко мне за завтраком?

— Нет. К слову о Лондоне, я отбываю в столицу на этой неделе. Слишком много дел до отъезда, чтобы тратить время на рассуждения о Канаде над тарелкой с лососем.

Аластер присел на ступени и выдернул сорняк из трещины в камне.

— Твоя графиня так жаждет вернуться в привычный круг?

Малкольм хлопнул стеком по ботфорту, внезапно ощутив, что не может смотреть брату в глаза.

— Мы это не обсуждали.

— Ты этого не обсуждал. — Аластер прикрыл глаза от солнца и посмотрел на Малкольма. — Собрался оставить ее здесь?

Он должен был оставить ее здесь. Она отвлекала его от деда — и это было восхитительное отвлечение, но все же… прошлая ночь была тому доказательством. В своем кабинете он невидящими глазами просматривал учетные книги и ни на минуту не мог прекратить думать о ней. Попытки сосредоточиться лишь подстегивали желание, и вскоре он достиг точки, когда он мог думать лишь о том, как овладеть ею.

Она была болезнью в его крови.

И он подозревал, что исцеления не будет.

Но мысль о том, чтобы оставить ее здесь, была куда хуже всех отвлечений в ее компании.

— Она поедет со мной. Она жила в Лондоне многие годы. Уверен, что возвращение будет ей в радость.

— Удачи в этом, брат мой, — сказал Аластер таким тоном, словно считал, что Малкольма уже не спасти.

Малкольм рассмеялся:

— Она уже наполовину влюбилась в меня. С чего бы ей не хотеть со мной ехать?

— Это значит, что наполовину ее любовь не твоя, — отметил Аластер. — Ты не думал, что лучше было бы обсудить поездку с ней?

Малкольм не стал его слушать. Он зашагал прочь, игнорируя последние слова Аластера о долге и семейном блаженстве. Что Аластер мог знать о браке? Легко было верить в Бога и быть хорошим, когда на тебе не лежит ответственность за половину округа.

Религиозности Малкольма хватило, чтобы вздрогнуть от этой мысли, но не более. Он пришпорил коня. Прошлой ночью, когда он овладел Эмили у окна, он думал вначале, что так напомнит себе, что брак заключен лишь для спасения земли вокруг замка и что ему нужна от нее покорность, не удовольствие.

Но затем он растворился в ней, как всегда бывало. Она уже стала для него необоримым отвлечением…

Он должен был положить этому конец. Напомнить им обоим, для чего был заключен брак. Ему нужен был деловой, пристойный, бесстрастный союз, который не станет отвлекать его от выполнения долга.

И если для этого придется отказаться от страсти, он должен сделать это сейчас — до того, как зависимость от нее перерастет в неспособность ее бросить.

* * *

Когда вошла горничная с чашкой горячего шоколада, Эмили оттолкнула свой столик для письма. Она проснулась почти три часа назад, когда услышала шаги Малкольма, без запинки следующие мимо ее комнаты.

Впервые со дня свадьбы она просыпалась одна. Наверное, она должна была испытать благодарность за то, что ей не пришлось говорить с Малкольмом прежде, чем она успела почистить зубы и расчесать волосы. Но она никогда не испытывала того, что должна была бы.

Прошлая ночь не была исключением. Из разговоров, которые шепотом вели матроны, когда думали, что их никто не слышит, Эмили знала, что леди из общества почти не испытывают удовольствия на брачном ложе. Как бы чувствовала себя женщина вроде леди Харкасл, если бы кто-то нагнул ее над сиденьем у окна?

— Как вы себя чувствуете, миледи? Похоже, у вас жар, — заметила Уоткинс, подавая Эмили горячую чашку с подноса.

Чувствовала она себя плохо — ее затошнило при мысли о леди Харкасл и от воспоминания о записке от Пруденс. Однако горничной она ответила:

— Чудесно. Хотя, возможно, ванна мне не помешает.

— Я так рада, что мы возвращаемся в Лондон, миледи, если позволите мне сказать. — Уоткинс позвонила в колокольчик, вызывая служанку для подготовки ванны. — Кухня так далеко от спальни, что горячей воду почти что не донесешь.

— Что? — вскинулась Эмили.

Уоткинс взглянула на нее непонимающе.

— Замок больше, чем дом Солфордов, миледи, и кухни…

— Да не нужны мне кухни, — зарычала Эмили. — Что ты сказала о Лондоне?

Уоткинс удивилась еще больше.

— Я слышала это от камердинера его светлости, он сказал, что этим утром укладывал вещи. И я начну, как только вы оденетесь. Или вы не поедете с лордом Карнэчем?

Эмили глотнула шоколад, чтобы скрыть свою реакцию, но лишь обожгла небо.

— Чтоб его, — пробормотала она, отчаянно пытаясь отдышаться.

— Я что-то не то сказала, миледи? Я сожалею…

Эмили отмахнулась.

— Нет, это не ты что-то не то сказала, Уоткинс. Не знаешь, граф возвратился в замок?

— Когда я несла вам с кухни шоколад, милорд завтракал в утренней столовой.

Эмили скатилась с кровати, отставив недопитую чашку.

— Никакой ванны. Мне нужно одеться. Во что-то черное.

Горничная не спорила, хотя ей явно хотелось высказаться.

Эмили подошла к умывальной раковине, налила воды из графина, который Уоткинс принесла с шоколадом. Разделась и начала яростно отмываться, безжалостно оттирая мочалкой кожу, которой ночью касался Малкольм. На бедрах, там, где он сомкнул пальцы, уже расцвели синяки.

Если бы она могла убить его дважды — в первый раз за то, что стал ей небезразличен, а затем снова, за то, что показал ей ее ошибку, — она бы сделала это.

Уоткинс помогла ей сменить сорочку, надеть корсет, нижнюю юбку, а затем креповое черное платье, которое подходило для траура, но никак не для медового месяца. Эмили сидела неподвижно, пока Уоткинс расплетала ее косы и потом укладывала простым узлом. Когда они закончили, Эмили разгладила юбки. Она не надела украшений, лишь обручальное кольцо. Ей не хотелось его носить — напоминание о том, что по закону, если не по праву, она принадлежит Малкольму. Он мог заставить ее отправиться в Лондон, не спрашивая ее мнения. Но оставался еще и шанс, что все это лишь недоразумение.

Это, должно быть, недоразумение.

Служанка, которую Уоткинс позвала готовить ванну, постучала в дверь.

— Миледи что-нибудь нужно? — спросила она.

— Больше нет, — ответила Уоткинс, выходя из гардеробной с парой туфель. — Но понадобится лакей, чтобы вынести ее багаж.

— Ничего пока не укладывай, — сказала Эмили. — Я не стану куда-то ехать лишь потому, что какой-то лакей так сказал.

Она заметила взгляд, которым Уоткинс обменялась с прибывшей девушкой, но проигнорировала его, обувшись и выходя из комнаты. Как он смеет унижать ее перед слугами?

Она шагала по лестнице, пытаясь выровнять дыхание и успокоиться. Напоминала себе, что с самого начала хотела жить отдельно от него, поближе к издателю, и что Лондон в этом смысле предпочтительнее Нагорий.

Эмили старалась напомнить себе время, когда ее кровь горячило написание новых историй, а не ласка деспотичного невежды. Было так жестоко назначать отъезд в Лондон, не обсудив его с ней, и это же означало, что он, без сомнения, запретит ей писать, как только узнает об этом.

— Оставайся верна себе, — приказала себе Эмили, приближаясь к столовой.

Но стоило ей войти в залитую солнцем комнату, как ее решимость дала трещину. Малкольм сидел за столом перед остатками богатого завтрака. Он читал газету, словно любой другой сквайр — тот, кто отлично спит в одиночестве и полностью удовлетворен жизнью.

Когда она вошла, он поднялся. По крайней мере, на это ему хватило вежливости.

— Вы хорошо спали, дорогая? — спросил он.

Эмили ощутила, как кровь приливает к лицу. Глупо было злиться, не дожидаясь его объяснения, но даже если отъезд был недоразумением, ее все равно больно ударило то, что прошлая ночь никак не отразилась на Малкольме.

Поэтому, когда он выдвинул для нее стул, Эмили не стала садиться.

— Отлично, милорд. Моя кровать оказалась лучше вашей.

Он стиснул пальцы на спинке стула.

— Тогда о чем вы горюете?

— Я не горюю… пока.

— Какого дьявола это значит?

Она взглянула на Грейвза, который стоял у стены с лакеем. И послала приличия к тому самому дьяволу, которого помянул Малкольм.

— Черный цвет показался мне целесообразным. На нем не будет видна кровь, когда я убью вас, и не придется тратить время на переодевание в траур.

Малкольм скрестил руки на груди.

— Прошлой ночью ты не хотела меня убивать.

Если раньше она не была готова к убийству, его самодовольство исправило это упущение.

— Это было до того, как я узнала, что ты за человек, — прошипела она. — Как ты смеешь решать нашу судьбу, даже не поговорив со мной? Я твоя жена, Карнэч, как бы мы оба об этом ни сожалели. Не проститутка, которая делает все, что ей велят.

— Неверно, — сухо ответил он. — Шлюха может уйти, если у нее есть средства. Ты же прикована ко мне навечно.

— О да, об этом я помню, — огрызнулась она. От ярости у Эмили запылали уши. — А ты еще удивлялся, что я хочу покончить с тобой.

— Грейвз, пересчитай сегодня вечером все ножи, — сказал он дворецкому.

— Всегда пересчитываю, милорд.

Она уставилась на слуг.

— Вон. Немедленно.

Лакей подскочил от ее тона. Но Грейвз, что странно, осмелился улыбнуться перед отказом.

— Не посчитайте за наглость, миледи, но не могли бы вы убить его светлость в другой комнате? Его матушка еще не спускалась к завтраку, а вам ни к чему, чтобы она спотыкалась о вашу жертву.

Эмили хотелось закричать. Но она решила приберечь крик для Малкольма.

— Тогда ты. Выходи. Ты же не хочешь выслушивать все при свидетелях?

— Не ты решаешь, когда нам говорить, — сказал он.

— А я и не хочу, чтобы ты говорил. Мне нужно, чтобы ты слушал. Но я позволю тебе высказаться, когда закончу, проявив больше вежливости, чем ты выказал мне.

Он вдруг смутился, переступив с ноги на ногу.

— Я думал, тебе… понравилось мое решение.

Она фыркнула:

— Если не хочешь, чтобы Грейвз выслушивал, что я о тебе думаю, нам стоит выйти в другую комнату.

Он всмотрелся в ее лицо, и увиденное убедило его, что Эмили не замедлит воплотить свои угрозы в действие. И он взял ее за руку, но не как вежливый спутник — он схватил ее, как преступницу, вознамерившуюся сбежать.

Эмили сбросила его руку.

— Не советую хватать меня так грубо, учитывая мое нынешнее настроение.

Малкольм низко ей поклонился, умудрившись превратить жест покорности в оскорбление.

— Тогда, если миледи окажет мне милость и последует за мной, я найду подходящее место для нашей беседы.

И он зашагал прочь. Ей не хватало ощущения его ладони, и как только Эмили это поняла, она сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Где рассудительность, которую она себе обещала?

Без логики ей не справиться. Эмили шла за ним в молчании, а Малкольм вывел ее из главного крыла, провел через зал, затем по короткой лестнице на помост и сквозь картинную галерею, которая соединяла зал с древней башней. Эмили видела портреты, когда леди Карнэч показывала замок ей и Пруденс, но это казалось событием прошлой жизни, а до башни они в тот раз не дошли.

Эмили вздрогнула. Ее богатое воображение уже рисовало темницу в башне. МакКейбы минувших столетий следили за их продвижением, а Эмили размышляла о том, сколько графов Карнэч волокли своих жен по этой картинной галерее, чтобы запереть в башне.

Малкольм шагал быстро, его подгоняла злость. Эмили хотела оскорбить его, пустить ему кровь, расстроить его чувства так же, как он взбудоражил ее. Но теперь, когда она видела ничем не прикрытую ярость, Эмили испугалась, что толкнула его слишком далеко.

Они достигли конца галереи. Малкольм потянул на себя тяжелую дубовую дверь. Та застонала петлями, открывая взгляду круглую комнату, достаточно большую, чтобы разместить остатки старой оружейной МакКейбов и несколько десятков лет собирать испорченную мебель. Каменные ступени начинались справа от двери и вились спиралью у стены, исчезая в занавешенной гобеленом двери второго этажа, футах в пятнадцати над их головами.

Эмили вошла, и Малкольм захлопнул за ними дверь, жестом указывая ей на единственное целое кресло. Эмили села с утрированной грацией, но тут же испортила весь эффект, чихнув от поднявшейся пыли. Малкольм не обращал внимания на грязь. Он смотрел на Эмили своими непроницаемыми серыми глазами, как хищный ястреб, ждущий, когда мышка выйдет из норы.

Под этим взглядом Эмили поерзала. Кресло жутко скрипело. Малкольм нависал над ней, как мрачный инквизитор, готовый вырвать признание. Когда она попыталась встать, он толкнул ее обратно и склонился над ней, положив руки на древние подлокотники.

— Ты получила что хотела — здесь слуги нас не услышат. Теперь будь добра объяснить, почему мы здесь?

Его голос был тихим и беспощадным, предупреждая Эмили об опасности. Но она слишком злилась, чтобы отступать. И подалась к нему так, чтобы между их лицами осталось несколько дюймов.

— Тебе действительно нравится давить на меня своей властью, не так ли?

— Если не хочешь меня, скажи это вслух.

— Вот так просто? — спросила она, изгибая бровь.

— Вот так просто, — согласился он. И тут же поцеловал ее. Ярость сплавляла их вместе, пока Эмили не вздохнула ему в губы. Когда Малкольм отстранился, на его губах снова цвела самодовольная улыбка.

— Сегодня утром ты можешь отрицать что угодно. Но я готов поклясться, тебе понравилось то, что я дал тебе прошлой ночью.

Эмили рухнула обратно в кресло.

— А это тут при чем?

Он выпрямился.

— Возможно, мне стоило быть осторожнее. Но если ты спустилась вниз в ожидании извинений, знай, я принесу их, только если тебе искренне не понравился наш способ заняться любовью.

Эмили фыркнула.

— С чего ты взял, что я хочу обсудить нашу прошлую ночь?

— Слишком мало женщин твоего класса позволят так использовать себя, и еще меньше — без символического протеста. Так что если это твой протест, я готов слушать.

Она покраснела. Вчера ночью ей не понравилось только то, что он ушел, а до того все было крайне приятно.

— Ты думаешь, я слишком… страстная, чтобы быть пристойной женой?

Его усмешка стала волчьей.

— Ты подходишь мне, дорогая. И раз уж ты должна родить мне наследника, мы вполне можем наслаждаться исполнением долга.

Его голос дразнил, но слова обжигали клеймом.

— Так вот кем ты меня видишь? Сосудом для своего наследника? И предметом развлечений в процессе?

Она вскочила на ноги и ударила его кулаком в грудь, не успев осознать, что делает. Малкольм резко выдохнул и обнял ее руками, привлекая к себе, чтобы не дать размахнуться снова. Эмили пнула его, и он вздрогнул, когда она попала в точности по лодыжке. Но хватки не ослабил.

— Какого дьявола с тобой происходит? — заорал он, потеряв наконец самообладание. — Ты что, уже понесла?

За это Эмили снова его пнула.

— Почему ты не спросил меня, хочу ли я ехать в Лондон? Почему мне нужно узнавать это от чертового лакея, а не от тебя?

Он резко отпустил ее и шагнул назад, за пределы возможного пинка.

— Так ты поэтому творишь такую нелепицу? Не из-за прошлой ночи?

— Едва ли можно назвать законные сожаления «нелепицей», — пробормотала она. — Но да, я расстроена из-за этого, а не из-за твоей… прямолинейности вчера в спальне.

— Я собирался сказать тебе о Лондоне, когда ты проснешься. Слух разошелся быстрее, чем я предполагал.

— Ия должна принять это в качестве извинения?

— Ты забываешь, жена, — сказал он, прищурившись. — Я не обязан советоваться с тобой. Мы наслаждались друг другом со свадьбы, это было приятно, но у меня есть мой долг, которым я слишком долго пренебрегал. С извинениями или нет, но к концу недели мы с тобой отправляемся в Лондон.

— Ты так трясешься над своим долгом, что не видишь ничего остального, — выплюнула Эмили. — Как насчет обязанностей передо мной?

Похоже, эти слова удивили его.

— Я ведь хорошо обращался с тобой, не так ли? И в Лондоне у тебя будет все самое лучшее, как только мы там осядем.

Фергюсон сказал вчера, что у него есть городской дом, который он нам продаст, и ты сможешь обставить его как пожелаешь.

Герцог Ротвел узнал, что они отправляются в Лондон, раньше Эмили?

— Вот пусть твой драгоценный Фергюсон и выбирает цвета. Уверена, он справится с этим гораздо лучше меня.

Губы Малкольма дернулись.

— Если будем осторожны, можно будет украсть у него мебель.

Она улыбнулась, но тут же прикусила губу. Юмор Малкольма был слишком привлекателен и слишком ее отвлекал. Эмили постаралась удержать свою ярость.

— Ты не можешь обращаться со мной, как со своим багажом, Малкольм. До тебя у меня была своя жизнь, и я не хочу расставаться с ней по первому твоему слову.

— И что же это была за жизнь, скажи, молю, — спросил он, скрестив руки. — Твоя переписка?

Она вскинула подбородок.

— В числе всего прочего.

— Я не спрашивал, кому ты пишешь. Но знай, что я могу сжечь все твои бумаги и открывать все письма, которые тебе присылают, стоит мне этого пожелать.

— Я знаю, — ответила она. И под яростью шевельнулась паника, а где-то под ней непроизвольные слезы. Эмили чувствовала себя животным в капкане, взбешенным и жестоким. — Ну что ж, теперь я поняла, что тебя волнует только долг. И когда я рожу тебе сына, ты наверняка позволишь мне искать собственное удовольствие, как и положено всякой ответственной жене.

Она не хотела спать ни с кем, кроме него, лишь хотела отвлечь его внимание от того, что она пишет. Но ей было приятно увидеть, как он помрачнел.

— Ты пишешь не другому мужчине, — сказал он. Слова звучали скорее попыткой убедить самого себя, нежели вопросом. — Ты была невинна, когда мы поженились. И не могла еще от меня устать.

— Я уже устала от нашего разговора.

Он коротко хохотнул.

— Это твой разговор, а не мой.

— И ты действительно настроен уехать в Лондон? Посвятить себя долгу, не позволив себе еще нескольких месяцев? Я думала, что мы не станем уезжать до начала следующего сезона весной.

Он вздохнул.

— Я обязан так поступить, дорогая. И если ты так настроена избавиться от меня, я лучше возьму тебя с собой, чтобы приглядывать за твоим предательским телом.

Тон был шутливым, но желание в его взгляде, которым Малкольм ласкал ее грудь, было неподдельным. Она покраснела. Вслух он заявлял, что считает ее тело предательским — и жар, который Эмили ощущала, зная, что он смотрит на ее грудь, подтверждал, что тело в опасной близости к тому, чтобы предать ее саму.

Она подняла руку и ткнула пальцем в его грудь. Малкольм снова взглянул ей в лицо.

— И это все, чего ты хочешь? — спросила она. — Долга и верности? Более ничего?

Он не ответил. Она непроизвольно затаила дыхание, когда он погладил ее по щеке.

Подушечкой большого пальца провел по скуле так нежно, что она подалась навстречу его руке. Она думала, что он поцелует ее, что извинится, смягчится…

Но он отстранился.

— Долга и верности, — повторил он. — Все остальное будет помехой.

Помехой. Ни один из описанных ею злодеев не был настолько жесток. Она ахнула, вдруг осознав, как не хватает ей воздуха. Ярость взметнулась лесным пожаром, а пожар сменился безбрежным холодом.

— Помехой, — прошептала она. Слово проступило на ее заледеневшем сердце, как морозный узор на стекле, тот, что затягивал окна снова и снова, как ни пытайся их отогреть.

— Приятной помехой, — уточнил он, странно на нее глядя. — Чудесной помехой. Лучшей помехой, которую я и не мечтал найти.

В его словах таились комплименты, но Эмили ощущала лишь шипы его слов.

— Мне кажется, мы поняли друг друга, милорд.

Он настороженно сузил глаза.

— Поняли?

— Да, — кивнула она, пытаясь быть такой же холодно-жестокой, как он. — Я вас отвлекаю. И позволила вам отвлечь меня на непозволительно долгое время.

Он все еще не реагировал. Она мило улыбнулась и нанесла последний удар:

— Но не бойтесь. По возвращении в Лондон мы будем жить в отдельных домах. У вас будет нужная вам жена, моя репутация не будет испорчена, и я не вижу других причин оставаться вместе.

Глава двадцать пятая

Малкольм должен был испытать облегчение. Должен был проводить ее обратно в утреннюю столовую, чтобы она позавтракала, а затем в течение часа отдать распоряжения об отдельном проживании.

А не страстно желать ее придушить.

И уж точно не разворачиваться на каблуках, не выходить из башни и не запирать за собой дверь, оставив ее внутри.

Он не хотел запирать Эмили надолго — лишь получить несколько минут для размышлений. А думать было проще, когда он не видел ее выразительных голубых глаз и не представлял, что ее груди будут выглядеть куда лучше под его руками, чем под черным крепом.

Однако грохот по двери со стороны Эмили и вибрации дерева, к которому он прислонился спиной, не располагали к рациональному мышлению. Однако теперь ей придется признать то, что он сам уже понял и принял: им нельзя позволять страсти управлять их поступками. Но почему же это решение ощущалось худшей ошибкой в его жизни?

Малкольм стукнул затылком по двери.

— Выпусти меня отсюда, пока я не заставила тебя пожалеть об этом! — крикнула Эмили. Толстое дерево приглушило слова, но не раздражение ее тона.

Он улыбнулся. Он уже жалел, но какую бы месть ни придумала Эмили, он, скорее всего, сможет насладиться ею.

Однако от брака он ожидал не развлечений. Он всегда считал, что его жена будет образцом нравственности, будет распоряжаться зваными обедами и пристойно вести себя в обществе.

Эмили проще было представить на поле боя, чем с чайничком.

Малкольм знал, какую жену ему следовало искать. Но при выборе между Эмили во всем ее блеске и чопорной, скучной мисс Этчингем он обнаружил, что тело выбрало за него. Хотя хотел он ее не только телом. Он мог часами с ней разговаривать и целыми днями не желать себе другого собеседника.

И ему придется контролировать себя, если он хочет прожить достаточно долго для того, чтобы добиться чего-то для клана. Но пока он пытался заставить себя отстраниться, он чувствовал, что выдержки хватит лишь только при свете дня. Он не выдержит без нее ни одной ночи. Наверняка ведь можно найти другой путь, без расставания навсегда?

Его жена ругалась по ту сторону двери. Что-то металлическое скрипело по камням. Он повернул ключ и распахнул дверь. Эмили стояла в паре дюймов от порога, пытаясь поднять древний палаш.

— Будет не слишком забавно, если ты попытаешься меня убить, — сказал он.

Эмили с натугой подняла меч.

— Я спускалась вниз с намерением убить тебя — не пропадать же платью.

Но в ее глазах мерцал смех, и она не сопротивлялась, когда Малкольм отнял у нее меч. Старый палаш был двуручным, и Малкольм, не удержавшись, описал им размашистый круг, прежде чем повесить на стену.

— Дорогая, насилие не решит наших проблем.

— Попытки меня запереть под влиянием настроения тоже их не решат, — сказала она. — Если мы не можем завершить разговор, не пожелав друг друга убить, как же мы будем жить вместе?

— Не все наши беседы заканчиваются вот так. И мы не дрались с самого дня нашей свадьбы.

— Потому что все это время мы не разговаривали, болван. — Он хмыкнул, но она не попалась на наживку. — Если бы мы привыкли разговаривать, ты бы сказал мне о Лондоне.

Он поднял руки, сдаваясь:

— Я сожалею.

Она прожгла его взглядом.

— Искренне, — сказал он.

— Ты хоть знаешь, за что извиняешься?

Он не знал — просто хотел, чтобы она успокоилась. Но Эмили слишком хорошо это понимала.

— Я извиняюсь за то, что не спросил твоего мнения.

Она скрестила руки на груди.

— А если бы я сказала, что не хочу уезжать? Что бы ты сделал?

— Ты хочешь остаться здесь?

— Я влюбилась в Шотландию сильнее, чем ожидала.

Это была не его заслуга, но Малкольм не мог не испытать удовольствия от того, что она так прикипела к их дому.

— Мы вернемся на Рождество. Но я должен отправиться в Лондон до заседания парламента в ноябре, чтобы узнать потенциальных союзников.

— Так ты уже и о Рождестве все решил? — спросила она. — Ты настолько диктатор в душе, что не испытал ни малейшего интереса к моему мнению?

Он моргнул.

— Брак требует согласований. Но я признаю, что не привык спрашивать о чужих предпочтениях.

Похоже, ее это не смягчило, и он перешел в наступление.

— Знаешь, дорогая, — сказал он, наблюдая за ее лицом. — Ты тоже не слишком хороша в делах брака. Ты хоть раз говорила с Грейвзом или экономкой с тех пор, как стала моей графиней?

Она смутилась. Он видел, как опадают ее плечи, и почти ощутил укол вины — почти.

— Твоя мать слишком хорошо занимается этим, — сказала она.

— Но это больше не ее дом. Он наш. И она отправится в дом вдовы, когда закончит его обустраивать, а затем замок, наш дом в Эдинбурге и дом, который мы купим в Лондоне, перейдут тебе.

Эмили нахмурилась:

— Звучит так, словно это награда.

Он раскинул руки, обводя интерьер комнаты.

— Ты сказала, что полюбила горы. Если хочешь, чтобы они стали твоим домом, бери этот замок в свои руки.

Ее глаза застыли. Он знал, что у Эмили есть секреты — отнюдь не один, как он понял, проведя с ней эти недели. Женщина с ее страстностью и прямотой не могла бы десятилетиями отпугивать от себя мужчин, если бы не скрывала чего-то важного.

Малкольм сомневался в том, что хочет узнать ее секрет, хотя вопрос и съедал его заживо. Он хотел, чтобы она рассказала ему сама, не под давлением и не пойманная за руку. И все же не удержался, чтобы не подтолкнуть ее к компромиссу, к тому, что ей стоит смириться и не уходить от него.

Малкольм начал обходить ее по кругу, как волки кружат вокруг оленя, затем опустился в кресло, в которое раньше усаживал ее. Эмили поворачивалась, не сводя с него взгляда и явно почувствовав его изменившееся настроение.

Он откинулся на спинку кресла.

— Если не хочешь делить со мной дом, у нас есть иные альтернативы.

— Какие же? — спросила она, подозрительно щурясь.

— У меня есть дом на западных островах, удаленный от всех, и там ты получишь столько уединения, сколько пожелаешь. Но, должен предупредить, в той постели будет слегка прохладно без моего присутствия.

Она улыбнулась, не успев одернуть себя.

— Ты невероятно самоуверен.

— С тобой это слишком легко, — ответил он.

— Хотела бы я быть настолько уверенной.

Голос Эмили внезапно стал тише, в нем зазвучали сомнения. Сомнения, которым не должно было быть места в ее сердце — она была слишком сильна для этого.

Он протянул ей руку. И когда Эмили взяла его ладонь, усадил ее себе на колени.

— Поезжай со мной в Лондон, Эмили. Я хочу, чтобы ты поехала, несмотря на то как ты меня отвлекаешь.

Она потеребила пуговицу на его жилете.

— А что, если я не смогу быть такой, как ты хочешь? Я не хочу быть только помехой, но я никогда не хотела становиться хозяйкой дома, матерью, женой.

— А кем ты хотела быть?

Она не ответила. В этом и крылся ее секрет? В тайном желании? В тайной страсти, которой она не могла назвать?

Он попробовал угадать.

— Ты не… Я хотел сказать…

Он осекся. Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Вы же с мисс Этчингем не из тех… э… тех, кто увлекается Сапфо?

Она молчала целую секунду, и этого хватило, чтобы его сердце оборвалось. А затем расхохоталась, и жемчужины смеха запрыгали, отражаясь от каменных стен.

— Ты думал, что мы с Прю любовницы? — спросила она, едва отдышавшись. — Что, правда?

— Не совсем правда — особенно после того, что было между нами. Но в мире мало женщин, которые мечтают о чем-то, кроме детей. О чем же мечтала ты?

Она закрыла глаза. И когда открыла их снова, на ресницах блестели слезы. Малкольм лишь не мог определить, от смеха они или от печали.

— Это была только мечта, милорд.

— Скажи мне, — настаивал он, бесстыдно отбрасывая изначальные планы дать ей время.

Она всматривалась в его лицо, словно пытаясь что-то увидеть. А затем сказала:

— А если я скажу, что мечтала стать писательницей?

— И все? — спросил он.

— Все? — эхом отозвалась Эмили. — Ты вправду считаешь это безделицей?

Похоже, она оскорбилась. А он ведь только что нащупал слабину — и не мог позволить ей снова закрыться.

— Я не хотел оскорбить тебя, — заверил он. — Но по сравнению с любовью к другому или планированию измены в письмах я предпочту писательство.

— Никаких измен, — пообещала она. И помрачнела. — Просто это то, что я не хотела оставлять, а наша свадьба…

Он поцеловал ее в шею, радуясь тому, насколько Эмили открылась ему.

— Пока с этим не связан скандал и пока ты не пренебрегаешь своими обязанностями графини, какой в том вред? Я уверен, что в некоторых кругах приемлемо писать поэзию, так почему бы нет.

— То есть, пока со мной не связан скандал, я могу писать? — спросила она.

Эмили слегка задыхалась от поцелуя, но взгляд ее говорил, что от его ответа зависит будущее их брака.

— Да, — сказал он. — Скажу даже больше, пока твои ночи принадлежат мне, ты можешь распоряжаться днями по своему разумению.

Ее глаза просияли. Он почти ощутил вину — не так уж велика была его уступка, ведь он знал, что будет оставлять ее одну на долгие дни, пытаясь добиться в парламенте хоть каких-то подвижек.

Но вина исчезла, когда Эмили поцеловала его, жарко и голодно. На этот раз он позволил ей вести — и Эмили чуть не уронила его на каменный пол. Но когда они закончили, ее черные юбки измарались в пыли, а его брюки безнадежно измялись.

Однако она должна отправиться в Лондон с ним. И ее секрет, в котором она наконец призналась, оказался неопасен.

Это была победа. Он выиграл эту битву. Но вполне мог проиграть войну.

Потому что, глядя на нее, задыхаясь от поцелуя, глядя на то, как солнечный свет сияет в ее волосах, как светится радость в ее глазах, он понял, что влюбился в свою жену.

Проклятье.

Глава двадцать шестая

Лондон. 26 ноября 1812 года

Эмили гоняла по тарелке отвратительную яичницу. Следовало нанять другого повара, но она не хотела признавать, что они останутся здесь надолго и повар им просто необходим. Малкольм сидел во главе стола, листал утренние газеты и делал пометки в журнале, с которым не расставался с тех пор, как месяц назад перебрался в Лондон. Его пальцы, которыми он касался Эмили по ночам, были почти так же измазаны чернилами, как и ее.

Каждую ночь он был ненасытен. Ее поражала скорость, с которой он мог превратиться из чопорного ответственного графа Карнэча в страстного игривого мужчину, за которого она вышла замуж. Когда они оказывались в спальне, он снимал с себя собранность, как одежду, и овладевал Эмили так, словно стремился испытать все возможное до восхода солнца.

Будь это сказка, он был бы жертвой ужасного заклятия — волшебный ночной любовник, обреченный поутру превращаться в камень.

С рассветом он тут же вставал с постели. В Шотландии они часами не вылезали из постели, занимались любовью, смеялись, рассыпали на простыни крошки завтрака. В Лондоне он успевал заковать себя в доспехи безразличия прежде, чем ее сонный мозг — заметить перемену. Он ел свой завтрак, погрузившись в бумаги, и вскоре после этого покидал дом, одержимый будущими встречами с пэрами и гонкой за главными темами дня. И не возвращался, пока не приходило время переодеться к вечерним приемам — приемам, которые состояли из необходимости издать нужный звук, сказать нужное слово в нужное время и нужным людям.

Он никогда не смеялся на этих приемах.

Это сводило с ума. Эмили думала, что хотела проводить свои дни в одиночестве.

Но когда перед ней тянулась бесконечная череда пустых дней, разбавленная лишь скучными обязанностями домашней распорядительницы вместо страстных требований молодого мужа, она желала вернуть себе прежнего Малкольма. Она хотела соблазнительного колдуна из библиотеки, а не мрачного политика за утренним столом. Хотела, чтобы он видел, какую жизнь выбрал и чего она стоит, и понял, что есть другие возможности, без превращений своей души в кладбище до того, как его тело умрет.

Эмили отпила чаю. Он успел остыть, пока она размышляла. И теперь был еще отвратительнее яичницы. Поэтому, возвращая чашку на блюдце, она позволила ей выскользнуть из руки. Чай полился через край, потек на скатерть и добрался до непрочитанного номера «Газет».

Малкольм подпрыгнул, отдергивая свой журнал, а затем поднял промокшую газету двумя пальцами. Эмили ощутила короткое удовольствие, глядя, как чернила стекают с газеты, превратившейся в мокрую тряпочку.

Малкольм посмотрел на нее, но в его глазах не было жара — лишь беспокойство.

— Как ты себя чувствуешь, милая?

Милая. Не дорогая. Это должно было ее задеть. Но ее голос не мог скрыть холода.

— Прекрасно. Мне жаль, что моя неуклюжесть испортила вам утро.

Он уронил газету обратно в лужу.

— Уорвик, отправь лакея за новой газетой.

Дворецкий поклонился. Он не должен был дожидаться указаний, но Эмили подозревала, что в конторе по найму просто не успели найти лучшего за такое короткое время, а ей самой не хватало усердия вымуштровать Уорвика.

— Не желаете ли подняться наверх в ожидании новой газеты? — спросила она у мужа. — Уверена, мы найдем, чем смягчить вашу потерю.

Она не хотела этого — просто злилась, что так легко поддавалась его чарам. И приглашение было проверкой.

На миг ей показалось, что он готов согласиться. Его глаза засияли, превращаясь в теплое серебро, которое она видела теперь только по ночам, а рука потянулась погладить ее по щеке. Прикосновение растопило лед, сковавший ей сердце в тот миг, когда он назвал ее просто помехой…

Но пока она таяла, он собрался. И опустил руку.

— Если бы я мог. Но парламент открыл сессию два дня назад. Я не могу пропускать заседаний.

— А это важно? — спросила она, прежде чем сумела одернуть себя. — Кто беспокоится там о твоем присутствии?

Серебряные глаза стали стальными.

— Я должен начинать так, как намерен продолжить. Однажды им будет небезразлично. Но этого не добиться, пока я не заявил о себе.

— Как мило, что ты даешь им шанс узнать о себе, — пробормотала она.

Малкольм взъерошил волосы. Он выглядел так, словно готов был спорить. И Эмили надеялась, что он начнет. Их ссора в башне перед отъездом в Лондон вмиг разрядила атмосферу, но теперь она задыхалась в обществе, а он стремился это общество покорить, и Эмили знала, что их брак далеко не в начале списка его дел.

А брак мог быть испорчен ее тайной карьерой писательницы — Пруденс все еще не соглашалась увидеться с ней, но ни один слух о «Непокоренной наследнице» не связывал пока книгу с именем Эмили. Однако после четырех недель в Лондоне Эмили знала, что главной угрозой их браку была не ее книга, а те слова, которые они друг другу не говорили, несказанные слова, кипящие между ними. Вскоре эти слова станут океаном, через который не перебросить мост, с опасными водоворотами, готовыми разлучить их навсегда.

Она хотела, чтобы Малкольм говорил о своих чувствах. Но голос его стал холодным.

— Ты забываешься. Надеюсь, на сегодняшнем приеме ты будешь помнить о приличиях и придержишь свой язычок.

Она судорожно вздохнула. Когда Малкольм взял ее за руку, чтобы запечатлеть поцелуй, Эмили сжала пальцы в кулак. Он все же поцеловал ее костяшки.

— Если ты хочешь одной лишь пристойности, стоило выбрать другую жену, — сквозь сжатые зубы сказала она.

— Мы можем не начинать разговоров о нашем браке? — спросил он, вцепившись в подлокотники кресла. — Что сделано, то сделано. И как только я обустроюсь в парламенте, у нас будет все время мир. А до тех пор, я уверен, ты сможешь развлечь себя и сама.

Вот и весь разговор о браке — и его хватило, чтобы Эмили ощутила тошноту и угнетенность, едва ли не готовность к самоубийству.

Она вскинула подбородок и поднялась со стула, бросая салфетку в лужицу пролитого чая.

— Что ж, хорошо, милорд. Я найду себе развлечение. И сегодня буду именно той женой, которая вам нужна.

Он тоже поднялся, все еще притворяясь джентльменом, несмотря на пламя в его глазах.

— А если не будете, вы получите тот разговор, которого так желали, но обещаю, вам он отнюдь не понравится.

Она вылетела из комнаты, игнорируя его угрозу и глазеющих на представление слуг. Казалось, что Малкольм забыл о том, что они наняты лишь недавно и не испытывают той верности, к которой его семья привыкла в Шотландии.

Но ей было наплевать на свою репутацию. Она хотела убраться от него подальше, подумать, кто из них виноват в том, что их брак так быстро превращается в полный кошмар. Эмили знала, что и она не идеальна, и у нее есть секреты, однако она слишком боялась признаться ему в своих чувствах и поступках, не имея представления о том, какой может быть реакция.

Ей требовалось время, чтобы решить — стоит ли за него сражаться или же книг, которые она пишет, ей хватит, как уже долгое время хватало раньше.

* * *

Той ночью Малкольм откинулся на подушки недавно купленного дивана. Эмили встретила его очень тихо, когда он постучал в ее дверь, приглашая сопроводить его вниз — не было раздражения, которого он ожидал, не было удовольствия, которого он жаждал, была лишь спокойная уступчивость. Эмили смотрела на свои руки, которые сложила на коленях, как подобало приличной девушке.

— Что тебя гложет, милая? — спросил он. — Сегодня ты сама не своя.

Ее терпение вспыхнуло. Но если и растопило лед, то лишь настолько, чтобы погасить остатки эмоций. И когда она вновь заговорила, в ее голосе звучал лед.

— Разве не этого ты желал, милый? — возразила она. — Пристойности?

Этим утром она обещала ему, что станет женой, которую он хотел. Но теперь он знал, что она собирается его провоцировать и преуспела в этом. Но их экипаж уже останавливался перед первым домом, в котором их ждал прием. Он не мог позволить себе обсуждать сейчас их семью, поскольку хотел сохранить лицо перед обществом.

Поэтому он позволил Эмили продолжать. Она прожгла его взглядом, но тут же вспомнила, что обязана продолжать представление, и вновь примерно уставилась на свои перчатки.

Первый прием показался ему мешаниной лиц и бесконечной чередой пустых разговоров. Малкольму никогда не нравились светские рауты с обязательной прогулкой по дому — они с Эмили переходили из гостиной в гостиную, приветствовали хозяек домов, соприкасались пальцами и обменивались вежливыми приветствиями с другими гостями, а через четверть часа уже были у входной двери.

Когда их экипаж наконец пробрался сквозь толкотню других перед домом, Малкольм помог Эмили подняться на сиденье. Она расправила юбки и села, вновь превратившись в статую. Он видел теперь, почему ее называли Непокоренной. Все в ней казалось ледяным совершенством, сдержанным, недостижимым, далеким.

Он хотел пробиться сквозь этот неприступный фасад. Хотел запустить пальцы ей в волосы, высвободить ее кудряшки и позволить им течь сквозь пальцы. Хотел услышать ее смех, низкий, гортанный, предназначенный только ему одному.

Острая вспышка желания поразила его. Он сжал кулаки, отчаянно пытаясь восстановить контроль над собой.

— Разве не мило? — спросила она после нескольких минут тишины. — Я так люблю пристойные рауты.

Фразы Эмили так и сочились сарказмом. Он рассмеялся бы, если бы не был так мрачен.

— Тогда я уверен, что следующий прием будет вам по вкусу, дорогая.

Эмили отвернулась к окну кареты, наблюдая за медленным продвижением по Мейфэру. И не заговорила снова, ни на втором рауте, ни после возвращения в карету, ни когда он провел ее по лестнице на бал у леди Деламар.

Бал завершал этот вечер. Малкольм не собирался на него идти. Он хотел отвезти Эмили домой, лечь с ней в постель, соблазнять, пока она не забудет своего уязвленного самолюбия, пока не начнет умолять, кричать для него — не почувствует все, что заставила пережить его. Не примет их жизнь вместе.

Не вернет ему счастья вместо страдания.

Но он передал горничной их плащи и сопроводил Эмили в бальный зал, чтобы приветствовать хозяйку бала. Две недели назад ему исполнилось тридцать пять — половина того возраста, в котором умер его отец. Малкольму не хватало времени на спасение гор, и он не хотел терять тех возможностей, которые предоставляли подобные вечера.

— Надолго ли вы планируете остаться, милорд? — спросила Эмили, когда они вышли из очереди прибывших гостей.

Он пожал плечами.

— Зависит от общества. Если здесь будут те, с кем стоит поговорить, останемся дольше.

Что-то промелькнуло на ее лице — печаль? Точно не сожаление, но на миг он увидел ее такой, какой Эмили была в доме вдовы, оплакивая его, хотя он был еще жив.

— Может быть, потанцуем вначале? — спросила она. — Я знаю, что неприлично просить о таком, но начинается вальс.

Он отказал ей утром, когда Эмили пыталась заманить его в постель. Но ему не хватило твердости отказать ей сейчас.

— Один танец, — сказал он.

— Конечно. А затем снова можете быть лордом Карнэчем.

В ее голосе не было обвинения, лишь обреченность.

Он повел ее к танцующим. Эмили учила его вальсу в Шотландии — в некоторых кругах он до сих пор считался неприемлемым, а во время своего последнего приезда в Лондон Малкольм вообще не танцевал. Но в замке он мог прижиматься к ней, как желал, их тела сплавлялись воедино, и он дразнил ее, большую часть уроков завершая любовной игрой.

Здесь же он удерживал себя на пристойном расстоянии. Но когда они вместе двинулись по гладкому полу, музыка выманила Эмили из-за стены, которую она создала между ними. Возможно, выманила и его. Потому что на каком-то незаметном этапе их брак превратился во взаимную осаду.

Но когда они очутились в объятиях друг друга, все остальное померкло. И пока звучала музыка, он мог верить, что последние несколько недель были лишь ухабом на долгой дороге и брак их снова вернется в норму, как только они привыкнут к своим новым ролям.

— Я спросила бы о твоих мыслях, но, похоже, я думаю о том же, — сказала она.

— Сомневаюсь.

Эмили выгнула бровь.

— То есть ты не испытываешь той же смеси из жажды убийства и желания убежать в ближайшую спальню?

Он рассмеялся:

— Ты выиграла, дорогая. Именно об этом я и думал.

— Ты только что засмеялся? — спросила она, подозрительно хмурясь.

— А с этим что-то не так?

Она замолчала, когда они обошли в вальсе более медленную пару. И вновь посмотрела ему в лицо, пытаясь прочитать, что же кроется за его взглядом.

— Ты никогда раньше не смеялся на этих приемах. Мне этого не хватало.

— Не думал, что ты заметила, — отозвался Малкольм.

Настал ее черед рассмеяться, но смех получился грустным.

— Ромео и Джульетте повезло, не так ли?

Его рука напряглась у нее на талии.

— Что ты пытаешься этим сказать?

— Свадьба была самым легким этапом. Но все, что случилось потом… как думаешь, они действительно были бы счастливы вместе? Или их страсти суждено было вскоре угаснуть?

— Если ты надумаешь выпить яд, я убью тебя своими руками, — предупредил он, внезапно забеспокоившись.

— Ты же знаешь, я слишком жестока для ядов, — ответила она, рассмеявшись уже искренне. В ее глазах снова сиял свет, тот самый, что Малкольм привык видеть только в постели.

Он погладил ее по руке. Эмили сжала пальцы на его плече.

— Я вижу, что наша страсть не стремится угаснуть, — сказал он.

Эмили не ответила. Они завершили танец. Всякий раз, соприкасаясь с ней телами, он чувствовал, как теряет свою решимость. Они оба не были счастливы — он видел это на ее лице так же явно, как ощущал своим телом.

Но что потребуется для счастья? И как он может ставить свое счастье выше благосостояния целого клана?

Эмили вздохнула, когда отзвучала музыка.

— Благодарю за танец, милорд.

Она была печальна. И Малкольм понял, что она ждет от него ухода. Последний оплот сдержанности затрещал. Он мог бы поддаться сегодня, но не мог обещать ей того же завтра.

— Не стоит ли нам отправиться домой? — спросил он. — Конечно, если ты того пожелаешь.

Она улыбнулась, медленно и непристойно.

— Вы обещаете мне засмеяться хотя бы дважды?

— Вы заключаете плохую сделку, жена моя.

— Меня устраивают условия.

— А не должны бы. — Он поднес ее руку к губам и начал целовать ее пальцы, один за другим, куда более откровенно, чем собирался. — Есть множество вещей, которые я хотел бы повторить сегодня дважды, вещей, которые доставят вам куда больше удовольствия.

Эмили рассмеялась. На миг он снова ощутил себя в Шотландии — когда существовали лишь они, и им ничто не могло помешать. Он хотел закупорить это ощущение в бутылку и спрятать в надежном месте, чтобы вернуться и насладиться им во время очередной молчаливой ссоры.

Но в следующий миг она застыла.

— Что? — спросил он, оборачиваясь через плечо, чтобы проследить за направлением ее взгляда. Пруденс Этчингем стояла в десяти футах от них, одна, в окружении старых дев и матрон. Это была их первая встреча в обществе — возможно, леди Харкасл экономила средства, а может быть, их просто не приглашали на приемы того ранга, который открылся для Малкольма и Эмили.

Он развернулся и встал рядом с женой. Эмили шагнула было вперед, но остановилась. Это движение привлекло внимание Пруденс.

Ее лицо медленно залилось цветом. Но это не был милый румянец. Красные пятна усеяли шею и грудь Пруденс. Она бессознательно поправила шляпку и пригладила волосы, словно не знала, что делать с руками.

— Мне проводить тебя к ней? — тихо спросил Малкольм Эмили.

— Нет, — отозвалась она. — Я должна поговорить с ней наедине.

Но как бы уверенно ни звучал ее голос, пальцы Эмили судорожно сжимались на его руке. И когда Пруденс зашагала в их сторону походкой, более уместной на кладбище, а не в бальном зале, Малкольм не отступил от Эмили.

Пруденс наконец дошагала до них. Малкольм поклонился, прижав руку к груди.

— Мисс Этчингем, рад видеть вас снова.

— Лорд Карнэч, — пробормотала она. Но взгляд ее не отрывался от Эмили. — Леди Карнэч, надеюсь, у вас все благополучно?

Пальцы Эмили сжались на его руке.

— Вполне, мисс Этчингем. А у вас?

Полные титулы после долгих лет дружбы звучали как оскорбление. Пруденс на секунду прикрыла глаза.

— Вполне сносно, я полагаю.

Тишина становилась неловкой. Малкольм попытался ее разрядить.

— Если леди хотят побеседовать наедине, я удалюсь к гостям.

— Было бы очень кстати, — сказала Эмили, впервые улыбнувшись ему с благодарностью. — Вы не могли бы принести нам лимонад, пока мы обсудим свои девичьи темы?

Пруденс помедлила.

— Я не уверена, что нам стоит беседовать здесь, леди Карнэч.

— А я уверена, что нам многое следует обсудить, — сказала Эмили. Он услышал вопрос в ее голосе — почти обвинение, что было странно, ведь до сих пор Эмили испытывала по отношению к Пруденс только вину.

— Да, следует. Но не здесь.

— Когда же? — спросила Эмили. — Я отправила тебе свою карточку вечность тому назад, как только мы прибыли в Лондон. Но ты избегала меня на собраниях в доме Элли.

— Завтра? — спросила Пруденс. — Я приду к Элли на обычное наше собрание.

Судя по тону, приходить ей совсем не хотелось.

— Пожалуйста, приходи, — тихо, но настойчиво попросила Эмили. — Я должна знать…

Ей пришлось оборвать фразу, поскольку к ним торопливо шагала леди Харкасл.

— Пруденс, нам пора возвращаться домой, — рявкнула женщина.

Пруденс поежилась, но не взглянула на мать.

— Матушка, еще рано. Вы ведь наверняка не хотите уйти?

— Я нахожу местное общество отвратительным, — сказала леди Харкасл.

На Малкольма и Эмили она не смотрела. И оскорбление было явным. Малкольма не волновало, что о нем думает леди Харкасл, но ради Эмили он должен был поставить ее на место.

— Компания в почтовом дилижансе, который я для вас нанял, была вам под стать, леди Харкасл?

Ее лицо скривилось еще больше.

— Было грубо приглашать нас под выдуманным предлогом и еще грубее попрекать своим гостеприимством. Пруденс, мы уходим немедля.

— Матушка, он не…

— Не смей его защищать! — воскликнула леди Харкасл. — После того что он сделал!

На них уже с любопытством оглядывались. Румянец Пруденс распространялся выше и ниже до тех пор, пока вся открытая кожа не залилась алым.

— Леди Харкасл, — взвешенно сказал Малкольм, — советую вам осторожнее выбирать слова, если вы не хотите стать главной темой слухов.

Она наконец оглянулась по сторонам. И, возможно, поняла, что ее опрометчивые слова вполне могут быть использованы против Пруденс. Она понизила голос, но яда в нем не убавила:

— Вы пожалеете о своем поступке.

Пруденс схватила ее за руку.

— Матушка, вы правы, нам стоит уйти.

Леди Харкасл впилась в Малкольма долгим взглядом. Он не отвел глаз.

— Будь вы мужчиной, я вызвал бы вас на дуэль, — предупредил он, сдерживая резкость. — Но, поскольку вы дама, я лишь предлагаю вам держаться подальше от леди Карнэч. Ей не стоит слышать вашего злословия.

Эмили положила руку ему на плечо, успокаивая. Леди Харкасл закрыла глаза, чтобы не видеть этого жеста. А когда открыла их снова, яда уже не было — в ее взгляде светилась решимость, которой Малкольм не понимал.

— Желаю вам обоим счастья, — сказала она таким мрачным тоном, что слова прозвучали проклятием. — Ранее не замечала, но теперь я ясно вижу, насколько вы друг друга заслуживаете.

Малкольм приподнял бровь, но она уже отвернулась, не попрощавшись. Пруденс беззвучно прошептала Эмили извинение и заторопилась следом, но когда попыталась коснуться плеча матери, та стряхнула ее руку. Пруденс замедлила шаг, но не остановилась — ей больше некуда было идти.

Рука Эмили соскользнула с его руки. Малкольм поймал ее ладонь и накрыл своей.

— Мне жаль, что мы с ними столкнулись, — сказал он.

— Я так надеялась, что Пруденс однажды меня простит.

— Я думаю, что простит, — заметил Малкольм. — Но вот ее матушка совсем иное дело.

Эмили сжала его пальцы.

— Мы можем отправиться домой? Или ты хочешь поговорить с кем-то из нашей аудитории?

Другие девушки и матроны следили за их беседой с леди Харкасл расширенными глазами. Разумнее было бы остаться еще на час и показать им, что обвинения были напрасны, но Малкольм вновь обнаружил, что не способен сопротивляться желанию в голосе Эмили.

Они вернулись домой. И когда добрались до спальни, не думали больше ни о чем, кроме друг друга. И он, как и обещал, повторил все дважды. Вначале жестко и быстро, запустив пальцы ей в волосы и заставляя ее повторять его имя.

Эмили обнимала его руками и ногами, прижималась, гладила, она была женщиной, которую он желал, а не статуей, которой притворялась.

Второй раз был медленным и глубоким. Ужасающе медленным. Он не позволял им достичь оргазма, пока Эмили не охрипла, умоляя его, — и сердце его разрывалось от чувств, для которых он не находил слов.

А позже он баюкал ее в объятиях. Эмили рисовала пальцем круги на его груди, дразнила, пока он переводил дыхание.

— Не думаю, что наша страсть стремится к завершению, — сказал он, когда снова обрел голос.

Ее рука замерла. Эмили убрала волосы с лица. На глазах ее выступили слезы, но она не пыталась смахнуть их.

— Не искушай судьбу, Малкольм, — прошептала она. — Наши жизни далеки от финала.

Он поцеловал ее в макушку.

— С тобой я хотел бы жить вечно.

Она не ответила. Но палец продолжил движения. Быть может, она была ведьмой, сковавшей его прикосновениями, ведь он не лгал, хотя его слова казались ей пустым комплиментом.

Он хотел провести с ней вечность.

И единственным способом обрести эту вечность было признание того, что он чувствует, обнимая свою жену, — и того, что ее любовь для него важнее любых долгов и обязанностей.

Глава двадцать седьмая

Следующим вечером Эмили принимала чашку чая, протянутую ей Элли. Разговор, который вели Элли, Мадлен и Эмили, был лишь попыткой убить время в ожидании Пруденс, но Эмили хотела спросить их совета. И наконец решилась, за миг до того, как ей изменила выдержка.

— Вы не хотели бы обсудить Карнэча до того, как мы перейдем к искусству? — спросила она.

— Я верно тебя расслышала? Ты сама хочешь поговорить о Карнэче? — Мадлен удивленно приподняла бровь.

— Да, — поморщилась Эмили. — И могу никогда больше не решиться, так что пользуйтесь возможностью удовлетворить свое любопытство. — Она сомневалась в том, что хочет услышать их мнения, — подруги никогда не ограничивались только тем, что она была бы рада услышать. Но никто, кроме Муз Мейфэра, не сумел бы помочь ей разобраться с запутанными чувствами.

Элли уронила кусочек сахара в свою чашку.

— Ты знаешь, я целую вечность не рисовала. И сейчас предпочла бы мольберт выслушиванию твоих новостей.

Мадлен устроилась на стуле, расставив ноги так, как позволяла себе лишь на сцене, когда надевала бриджи.

— Я в последнее время почти не учу новых ролей, так что мне нечего обсуждать. Фергюсон слишком изобретателен, чтобы дважды повторять с ним одну и ту же роль.

Она чуть покраснела при этих словах, но улыбнулась крайне самодовольно. Эмили рассмеялась.

— При всей моей неприязни к нему, тебе он подходит, не так ли?

— У него есть свои достоинства, — загадочно улыбнулась Мадлен, отпивая чая.

— Если я еще раз услышу о том, как прекрасен мой братец, я могу закричать, — сказала Элли, закатывая глаза. — Не стоит ли нам подождать Пруденс? Или ты хочешь начать, Эмили?

Эмили взглянула на часы на каминной полке. С назначенного времени прошло уже десять минут. Они устроились в личной гостиной маркизы в доме Фолкстонов, в богато обставленной уютной комнате, которую Элли превратила в восточную сказку. Элли величественно возлежала на шезлонге, рыжие волосы и бледная кожа отсвечивали золотом на бархате подушек. Эмили и Мадлен устроились на парчовых стульях возле китайской ширмы, но кушетка пустовала в ожидании Пруденс.

— Вчера Прю сказала мне, что придет, но, судя по ее тону, ей не хотелось этого, — сказала Эмили.

— Где ты ее встретила? — спросила Мадлен. — Я думала, вы с ней еще не говорили.

— На балу леди Деламар. И мы действительно почти не говорили. Мы обменялись всего парой фраз. А затем ее мать утащила ее, и я не успела спросить о записке. Но Пруденс, похоже, и без нее не желала со мной говорить.

Элли подхватила еще один кусочек сахара.

— Она придет, когда будет готова. Но если вчера она на тебя не злилась, значит, у вас еще есть шанс.

Эмили вздохнула.

— Будет ужасно навек потерять нашу связь с ней и вместо этого навсегда осесть с Малкольмом.

— Он и вправду так плох? — спросила Мадлен. — Нет, ему не сравниться с Фергюсоном, но он показался мне вполне дружелюбным.

— Вы женаты уже пять месяцев. И медовый месяц наверняка уже закончен?

— Пока нет, — ответила Мадлен. — Или, если и так, он все равно очень мне нравится.

— А твой, Эмили? — спросила Элли. — В Шотландии, когда мы видели вас вместе, вы казались вполне счастливыми, хотя ты так и не смогла ответить на мои вопросы.

Эмили замерла, сражаясь с желанием подняться и начать расхаживать по комнате.

— В определенном смысле он с каждым днем становится лучше. Я бы даже сказала, что он так же… изобретателен… как твой ненаглядный герцог, Мадлен.

Элли фыркнула, а Мадлен поперхнулась чаем.

— Итак, граф Карнэч хорош в постели, — сказала Элли. — Вполне естественно, стоит признать. У него отличное чувство юмора и сильное тело. И нужно быть полным болваном, чтобы не справиться с делом.

Элли была самой прямолинейной и грубой из всех знакомых Эмили — неудивительно, что она не общалась с Эмили и Мадлен, когда те еще были в девичестве, а сама Элли блистала, устраивая скандалы среди богачей. Эмили улыбнулась ей.

— Карнэч хорош. И даже больше, чем просто хорош.

— Ну и кто теперь слишком часто говорит о муже? — поддразнила ее Мадлен.

— Хорошо, — согласилась Эмили, поднимая руки в жесте полного поражения. — Я не буду больше славить его мастерство.

— Жаль, — пробормотала Элли. И промокнула губы салфеткой, стряхнув бисквитные крошки. — Полагаю, ты не позволишь мне нарисовать его?

— Его портрет? — спросила Эмили.

— Я могу написать с него Цезаря Августа. С его руками и лодыжками он будет потрясающе смотреться в римской тоге.

Вспышка ревности была такой внезапной, что Эмили ахнула, и такой яркой, что Элли и Мадлен не могли ее не заметить.

— Никаких картин, — отрезала она.

Элли приподняла бровь.

— Похоже, ты только что ответила на вопрос, почему ты его целовала. А ты уже призналась себе, что любишь его?

Эмили разломила бисквит пополам и медленно растерла его пальцами. Когда она наконец подняла взгляд, бровь Элли все еще не опустилась. Мадлен подалась вперед, опираясь локтями в колени, явно желая услышать ответ.

Эмили отставила блюдце с горой крошек.

— Да, возможно, я люблю его, — медленно сказала она.

И тут же уничтожила остатки своей сдержанности, как неповинный бисквит.

— Будь он проклят, я действительно люблю его. Я никогда не увиливаю — вы знаете, как я ненавижу уклончивость.

— О да, — захихикала Мадлен.

— Да. Я его люблю. Но говорю об этом вам, а не ему, потому что этот проклятый мужлан не задерживается в доме даже настолько, чтобы я успела сказать ему эти три слова. А постель не считается настоящим разговором.

Каждую ночь она писала свое признание пальцем на его груди, но не могла произнести это вслух — не могла, потому что не знала, примет ли он ее признание или швырнет ей обратно в лицо. Эмили поддалась отчаянному желанию зашагать и вскочила на ноги от ярости своей речи. Личная гостиная Элли была слишком маленькой, чтобы мерить ее шагами, и Эмили закружила между креслами, как хищник по клетке.

— А она в плохом состоянии, — заметила Элли.

Мадлен отпила чаю.

— Она справится, я уверена. У нее для всего есть план. Что ты на этот раз планируешь, Милли?

Эмили замерла между стулом Мадлен и шезлонгом Элли. Ей пришлось схватиться за спинку стула, чтобы удержать себя от метаний.

Мадлен знала ее лучше всех на свете — лучше, чем когда-либо узнает ее муж, если продолжит избегать ее при свете дня. И Мадлен была свидетельницей всех ее интриг. Неудивительно, что она фыркнула, когда Эмили прошептала:

— Плана нет. У меня нет плана.

— Но у тебя должен быть план, — настаивала Мадлен. — Какой? Собираешься флиртовать с другими на званом обеде? Или откажешься от секса, как гречанка Лисистрата?

— Или используешь медленный яд, как флорентийские жены? — предположила Элли.

Эмили и Мадлен уставились на нее с изумлением.

— Что, вы никогда не думали о яде? — спросила Элли. — Ответственно заявляю, что если Ник вдруг решит вернуться, ему понадобится нанимать дегустатора.

Эмили рассмеялась.

— Я бы его пожалела, если бы не знала, что он заслужил свою участь.

— Хотя, если я доберусь до Ника, мне не хватит терпения для отравы, — зарычала Элли, но, несмотря на шутку, в ее голубых глазах была боль. Эмили наклонилась к ней и сжала плечо подруги в молчаливом выражении симпатии. Бывший любовник Элли был кузеном и наследником ее погибшего мужа, и — как подозревала Эмили, — если он когда-нибудь решит вернуться и заявить о своих правах, их битва с Элли прославится на века.

Элли отодвинулась от ее руки.

— Значит, и Карнэч обойдется без яда. Так что же ты сделаешь?

Эмили без сил опустилась на стул.

— Не знаю. Ненавижу такое свое состояние, но все же Великая Эмили Стонтон, выдающаяся интриганка, пала к ногам обычного мужчины.

— Что ж, по крайней мере, гордыня осталась при ней, — заметила Мадлен.

— Осторожнее, Эмили, — сказала Элли, забирая у Эмили чашку, чтобы долить горячего чаю. — Подобные настроения способны привести к тому, что все лондонские борцы за права женщин начнут обивать твой порог.

— Малкольму это не понравится. Он разрешил мне писать лишь при условии, что я не стану причиной скандала — представьте, что с ним случится, когда я соберу полную гостиную радикалов.

Она захихикала от такой мысли, но подруги заметили в ее словах напряжение.

— Ты сказала ему о своем писательстве? — требовательно спросила Мадлен.

Эмили приняла свою чашку от Элли.

— Да. Еще до отъезда из Шотландии.

— И он одобрил?

— Он сказал, что упражнения в поэзии кажутся ему вполне пристойным занятием, — Эмили нарочито скопировала его презрительный тон.

Элли подавила смешок.

— Тебе, наверное, хотелось его заколоть.

— И я даже попыталась, — продолжила Эмили, думая о том двуручном мече, который стянула тогда со стены в башне. Но мысли переметнулись к любовной игре на том каменном полу…

Ей удалось справиться с румянцем до того, как подруги его заметили.

— Он сказал, что я могу писать, пока мое писательство не приводит к скандалу. И я собираюсь поймать его на слове.

Мадлен прищурилась.

— Ты сказала ему, что хочешь писать? Или сказала о том, что ты уже написала? И что твоя книга стала сенсацией этой весны?

Эмили отмахнулась и слегка подула на слишком горячий чай.

— Он не спросил. И если ему удобнее считать, что я сочиняю поэмы в то время, как он бросает меня в одиночестве, пусть радуется своим размышлениям.

— Он может со временем выяснить это, — предупредила Мадлен.

— Нет. Не сможет. Нет ни намека даже на слухи обо мне.

— Так ты собираешься держать его в неведении о том, что написала самый популярный готический роман нашего времени, и игнорировать то, что ты в него влюблена? — спросила Элли.

Эмили поморщилась.

Элли захлопала в ладоши.

— О, это будет забавно. Если он не раскроет тебя к Рождеству, пообещай, что пригласишь меня к вам в Шотландию. Не хочу пропускать это зрелище.

Эмили бросила в нее подушку.

— Помощи от тебя никакой. И зачем только мы пригласили тебя в свой клуб.

— Если попытаешься исключить Элли, тебе попросту не хватит голосов, — сказала Мадлен. — Мы с Фергюсоном тоже приедем в Шотландию. Звучит как лучшая вечеринка, на которую меня приглашали!

— Это так нечестно… ты так уверена в том, что Фергюсон отправится туда, куда хочешь ты, — сказала Эмили, отбирая у Элли подушку и подкладывая ее себе под спину. — В этом и проблема с Малкольмом. С тех пор как он решил, что пришла пора занять свое место в палате лордов, он в основном избегает меня. И даже сказал, что я для него лишь помеха.

— Хотя он и хорош в постели, он все же болван, не так ли? — спросила Мадлен. — Я уверена, Фергюсон в основном думает об этом так же, но он слишком умен, чтобы сказать мне.

— Но Фергюсон не настолько одержим своим долгом и не игнорирует все остальное, — сказала Эмили. — Я всего лишь хочу быть уверена, что, если появится выбор между мной и его владениями, Малкольм не пожертвует мной ради своего проклятого замка.

— Я могу написать с него Агамемнона, — мечтательно протянула Элли, глядя куда-то в неведомую даль. — А тебя Ифигенией, ожидающей принесения в жертву.

Эмили снова швырнула в нее подушкой.

— Никаких картин. И никаких смертей, особенно с Малкольмом в роли отца, готового принести в жертву собственную дочь. Я слишком нервничаю, я знаю. И должна бы радоваться, что он оставляет мне целые дни одиночества. Но все же…

Она осеклась. Элли убрала от нее подушку, очевидно, волнуясь за свой фарфор. Подруги молчали, Эмили изучала содержимое своей чашки.

Но все же ей хотелось почувствовать, что она важна для него.

И ей хотелось, чтобы это чувство было искренним, а не вынужденным, не результатом ее очередной интриги.

Из коридора донесся звук шагов. Дворецкий Элли, поразительно красивый молодой человек, которого никогда не наняли бы в приличном доме, постучал в дверь.

— Миледи, прибыла мисс Этчингем.

Он поклонился и шагнул в сторону, пропуская Пруденс в гостиную.

— Благодарю, Эшби, — сказала Элли.

Он поклонился снова, сверкнув улыбкой, которая была куда ярче, чем положено простому дворецкому, и удалился, закрыв за собой дверь.

— Ты нанимаешь таких красавцев, — со вздохом сказала Мадлен. — Фергюсон наверняка заставил бы меня уволить найденного тобой дворецкого, не будь он так хорош в своем деле.

Элли рассмеялась и поднялась, чтобы обнять Пруденс.

— Добро пожаловать, дорогая. Не хочешь ли чаю?

Пруденс кивнула. Щеки ее раскраснелись, словно она только что прибыла с охоты.

— Простите за опоздание. Матушка крайне яростно не желала меня отпускать.

Эмили поднялась и застыла, когда Пруденс обернулась, чтобы обнять Мадлен. Они обменялись краткими комплиментами платьям, хотя Эмили знала, что Мадлен наверняка уже видела Пруденс в этом наряде, но заставила себя скрыть нетерпение.

На миг они неловко застыли. Элли занялась чайничком. Запах свежих лимонов заставил Эмили вздрогнуть от воспоминаний. Пруденс была единственной в их компании, кто предпочитал чай с лимоном. Сколько сотен вечеров они проводили вот так?

И смогут ли когда-нибудь помириться снова? Или ей всегда придется искать неподходящие слова, лишь бы разбить гнетущее молчание?

Пруденс приняла чашку из рук Элли и села на кушетку. Остальные подруги тоже сели, легко и комфортно, как в былые дни. Впрочем, Элли попыталась помочь.

— Вы с матушкой останетесь в Лондоне на праздники?

Пруденс сняла перчатки и потянулась к бисквиту.

— Мы уплатили за дом до конца года, так что да. А после этого…

Она замолчала. И избегала смотреть на Эмили. Вместо этого она рассматривала бисквит, словно лучшее угощение в своей жизни.

Эмили не смогла больше сдерживаться.

— Пруденс… Мисс Этчингем… Я сожалею. Я искренне сожалею о том, что случилось в Шотландии. Я всего лишь пыталась помочь.

Пруденс вздохнула. И отщипнула кусочек бисквита, посмаковала его, прежде чем наконец подняла глаза на Эмили.

— Я знаю, Милли.

Она откусила еще кусочек. Эмили ждала. Вся комната ждала. Весь мир словно замер в ожидании — по крайней мере, так казалось Эмили, балансирующей между проклятием и прощением, между желанием извиниться и желанием выяснить, что же такого сделала Пруденс.

— Я не испытываю к тебе ненависти за это, — сказала Пруденс после долгой паузы. — У меня не было чувств к Карнэчу. У нас с ним нет ничего общего, помимо обязанности вступить в брак. И в том, что касается твоей свадьбы, тебе не за что извиняться.

Эмили выдохнула. Пруденс мрачно на нее посмотрела, так мрачно, что могла бы ее напугать, если бы не последние слова о прощении.

Но Пруденс еще не закончила.

— Я знаю, чего ты пыталась добиться. И могла бы даже поблагодарить тебя со временем, если бы все получилось. Но ты должна прекратить свои вмешательства, Милли. Они уже стоили тебе куда большего, чем ты думаешь.

Эмили почувствовала, как сводит лицо. Слезы жгли уголки ее глаз. Но она так привыкла держать себя в руках, что сдержала порыв разрыдаться. Она выровняла дыхание и голос, чтобы не выдать себя.

— Я не простила бы себя, если бы предала нашу дружбу. Клянусь, я никогда больше не буду вмешиваться в твои дела.

— Что сделано, то сделано, — ответила Пруденс. И поерзала на сиденье. Лучи вечернего солнца, косо падающие в окно, высветили отблеск вины в ее глазах.

— Откровенно говоря, я хочу ответить тебе такой же клятвой.

Эмили вспомнила о записке, полученной в Шотландии, в которой Пруденс загадочно попросила прощения.

— Что случилось? За что ты просила прощения?

Пруденс взяла новый бисквит. Прошлый она проглотила почти целиком, словно пытаясь найти в нем силы.

Элли пододвинула ей тарелку.

— Не спеши, дорогая, — мягко сказала она. — И не бойся, Эмили не кусается.

— Ты знаешь, о чем она говорит? — спросила Мадлен у Элли.

— Подозреваю, — подруга пожала плечами. — И даже если мои подозрения верны, мы разберемся с последствиями.

Пруденс с благодарностью посмотрела на Элли и потянулась за новым бисквитом.

— Мне нельзя столько есть — я не могу позволить себе новые платья. Но матушка и ее планы выдать меня замуж могут идти к черту.

Эмили рассмеялась, несмотря на мрачные предчувствия.

— Что она снова задумала?

Пруденс помрачнела.

— На этот раз дело не в свадьбе. Знаешь, я почти жалею, что она перестала возиться с ярмаркой невест. После моей последней ошибки матушка ищет другие источники дохода.

— Ей нужно вести колонку сплетен, — предложила Мадлен. — С ее языком поклонники ей обеспечены.

— Он стал причиной многих наших проблем, — сказала Пруденс.

И посмотрела на Эмили.

— Мне жаль. Я очень-очень сожалею. И хочу извиниться сейчас, потому что потом, после моего признания, ты можешь отказаться меня слушать.

Эмили резко вздохнула и задержала дыхание, пытаясь справиться с подступающей тошнотой.

— Что случилось?

Пруденс отчаянно зажмурилась и выпалила наконец:

— Пойми, тогда я была очень зла на тебя. И от раздражения проговорилась при матушке. Теперь она знает, что ты написала «Непокоренную наследницу».

Глава двадцать восьмая

Грудь Эмили одной из своих героинь, в этот миг туманное ощущение беды соткалось бы в живую, дышащую угрозу. Она любила описывать такие моменты, но при встрече с угрозой, которую сотворила своими руками и которая могла уничтожить прекрасный дворец из лжи, созданный ею и Малкольмом, сердце Эмили замерло.

— И как она собирается поступить с этим знанием? — спросила она.

Пруденс поболтала чай в чашке, словно пытаясь прочитать в чаинках свою судьбу.

— Она пообещала ничего не предпринимать. Я не хочу портить твою репутацию, в отличие от нее, и я заставила ее дать слово молчать об этом. И она все еще дружит с твоей матерью, хотя сейчас они не разговаривают.

Пруденс допила чай и продолжила:

— Но когда она увидела вас обоих вчера вечером, вы танцевали, как любовная пара, ее ярость вернулась. Она была не в себе — я не видела ее такой с тех пор, как она узнала, что братья отправляются воевать на Полуостров. Она бушевала всю ночь, называя Карнэча лжецом и соблазнителем женщин. Похоже, она ненавидит его еще больше, чем тебя, Эмили. И считает, точнее, убеждена, что ты специально его переманила.

— Я могу купить ее молчание, — сказала Эмили, пытаясь придумать альтернативы. Только планирование интриги спасало ее от паники. — Сложно будет добыть триста фунтов без ведома Малкольма, но я уверена, что справлюсь.

— Мне кажется, что дело не в деньгах, как бы мы ни нуждались, — ответила Пруденс.

Ее пустая чашка звякнула о блюдце. Элли осторожно забрала фарфор из ее задрожавших пальцев. Пруденс подняла взгляд, и Эмили увидела в глазах подруги свой приговор.

— Я говорила с кучером по пути сюда — нам пришлось отпустить нашего лакея. Он сказал, что матушка сегодня отправляла его в джентльменский клуб «Уайтс» с запиской для Кэсселя.

Паника охватила Эмили, не оставив лазейки для планов. У нее закружилась голова, и она откинулась на спинку стула, ударившись затылком о незащищенное подушкой дерево. Взрыв боли не шел ни в какое сравнение с внезапным узлом в животе, сжавшимся в ожидании возмездия.

Эмили уронила голову на руки.

— Малкольм убьет меня. И поделом мне. Я лишь надеюсь, что все будет быстро и я не успею понять, что происходит.

— Карнэч не из тех, кто убивает жен. Я видела убийц, и он точно не из них, — сказала Элли.

Мадлен опустилась на колени у ног Эмили и начала массировать ее руки.

— Он не убьет тебя, Милли. А если попробует, я сама его убью.

Они помолчали, Мадлен продолжала массировать руки Эмили. Она пыталась дышать, пыталась вдохнуть полной грудью, а не метаться от паники, задыхаясь без воздуха. И когда к ней вернулась способность думать, Мадлен посмотрела ей прямо в глаза.

— Он не убьет тебя, — повторила она, четко и твердо. — Но ты должна немедленно ему все рассказать.

Эмили поднялась, покачнулась, но вновь обрела равновесие.

— Ты права. Если я успею признаться прежде, чем кто-то другой меня выдаст… — Она замолчала. Подруги кивнули.

На этот раз они дружно позволили ей верить в то, во что ей очень хотелось верить.

— Все будет хорошо, Эмили, — сказала Элли. — Бывают скандалы и хуже внезапно открытого авторства.

Эмили больше не интересовали скандалы. Ее беспокоило то, как Малкольм будет теперь на нее смотреть и обретут ли его глаза серебристый свет — или отныне в их жизни останется лишь дневное одиночество, без ночей страсти.

Но она улыбнулась Элли, словно соглашаясь с ее словами.

— Я уверена, что будет. Благодарю за чай и за совет.

Она обернулась к Пруденс, которая искоса за ней наблюдала.

— Прю… я могу называть тебя Прю, или ты предпочитаешь мисс Этчингем?

Пруденс слабо улыбнулась.

— Ты можешь называть меня Пруденс, если мне все еще можно называть тебя Эмили.

Эмили тоже улыбнулась. Все остальное рушилось на глазах, но первый признак спасения старой дружбы придал ей сил.

— Пруденс, благодарю тебя за предупреждение. Если твоя мать не выдала ничего непоправимого, скажи, что я готова ей заплатить. Что угодно, все, что потребуется, лишь бы она молчала.

— Я передам ей, — сказала Пруденс. Но в ее голосе прозвучало столько сомнений, что Эмили снова упала духом. — Она так зла… с тех пор, как Карнэч отверг меня ради тебя, что я не уверена в ее согласии.

Эмили натянула перчатки.

— Неважно. Я сама заварила эту кашу. И не буду кормить ею других.

Мадлен порывисто обняла ее, Эмили не успела увернуться.

— Тебе станет легче, когда ты признаешься Малкольму, — сказала она. — Неважно, что будет дальше, мы никогда тебя не оставим.

Только потом ей позволили уйти. Они ничем больше не могли ей помочь, когда ее брак оказался внезапно на тонкой полоске льда.

И хотя она сама зажгла костер на краю, наблюдая, как тонет их брак, Эмили знала, что их отношения с Малкольмом достойны спасения.

Она лишь молилась о том, чтобы не было слишком поздно спасать их из бездны.

* * *

Малкольм взболтал виски в бокале, позволив жидкости взметнуться до самого края. Руки перестали дрожать часом раньше — добрый знак, учитывая, что он хотел разобраться с будущим столкновением, не доходя до рукоприкладства.

Но разум успокоиться не желал. На часах было только четыре. До времени, в которое он обещал Эмили вернуться, оставался еще час. Малкольм пришел в три и сразу направился в свой кабинет. Комната ощущалась чужой — с пустым столом и книгами, которые были куплены ради заполнения полок, а не подобраны в соответствии с его вкусом. Но ждать Эмили в спальне он просто не мог.

Кровать позволит с легкостью притвориться в последний раз, что между ними все хорошо.

Он чувствовал, что задыхается. Рванул узел галстука, сбросил его на стол, когда ткань наконец поддалась. Галстук упал на книгу, которую он швырнул туда часом раньше. Фергюсон давным-давно советовал ему спросить Эмили об этой книге. И он спросил, но не настаивал, хотя ее преданность писательству должна была его насторожить. В то время он убеждал себя в том, что сам виновен в ее испорченной репутации, и ничто не могло его переубедить.

Но теперь он знал — он не спрашивал потому, что Эмили была единственным светлым пятном в его жизни, отданной на откуп семейному долгу. Он не хотел ее терять. Однако эгоистичное желание сохранить для себя удовольствие, верить в честность Эмили теперь могло привести к полному краху.

Малкольм постукивал пальцами по столу, пытаясь справиться с яростью и не осушить весь графин до прихода Эмили. Ритмичный стук отдавался в комнате. В кабинете еще не было ковров, а деревянный пол не мог заглушить агрессивного звука. Стук пальцев вторил грохоту сердца в ушах, который чуть раньше пытался заглушить голос Кэсселя.

Малкольм и Фергюсон отправились на обед в джентльменский клуб «Уайтс». Фергюсон не любил парламент, хотя и мог бы однажды им управлять, если бы пожелал. С его страстью к интригам и десятком мест, которые контролировало в палате его герцогство, новый герцог Ротвел был неоспоримой силой.

Но Фергюсон не интересовался подобной властью.

— Теперь ты веришь моим словам о том, что правление — это бесконечно скучное занятие? — спросил Фергюсон, расправляясь с ягнячьими ребрышками в главном зале клуба «Уайтс».

Малкольм осмотрелся вокруг. Похоже, политикой больше всего интересовались те люди, которые меньше всего ему нравились.

— Истину не оспоришь. Но если ты оставишь управление на волю этого сброда… неудивительно, что многое требует изменений.

— И именно ты собираешься ими заняться? — спросил Фергюсон. — Ты будешь похож на Сизифа, толкающего в гору свой камень.

— Кто-то же должен быть Сизифом, — ответил Малкольм. — И если мое проклятие в этом камне, да будет так.

— А ты не хотел бы стать Зевсом? Королем в своем горном замке, с красавицей женой, делать детей и управлять своим миром? Пусть Сизифом станет кто-то другой.

Малкольм рассмеялся.

— Жена Зевса была ревнивой стервой, а дети его ненавидели.

Фергюсон улыбнулся.

— Я знаю. Но я надеялся, что ты примешь метафору, не вдаваясь в детали истории.

— Я здесь всего лишь месяц. Как только я заручусь нужными связями, дело пойдет быстрее.

— Уверен, ты отправишься к дьяволу собственным трудным путем, МакКейб, ты всегда так делал, — пожал плечами Фергюсон.

И они привычно дружески замолчали, пережевывая ягненка и лишь изредка обмениваясь шутками. Будь в Лондоне больше женщин, похожих на Эмили, и мужчин типа Фергюсона, Малкольм мог бы примириться со столицей.

Но мужчины здесь были похожи на Кэсселя, который остановился у их стола и хлопнул Малкольма по спине. Жест был дружеским, но в темных глазах затаилась злоба.

— Карнэч! — воскликнул он. — Сто лет тебя не видел.

Кэссель был на несколько лет старше Малкольма и Фергюсона, и Малкольм едва помнил его по Итону и по коротким поездкам в Лондон во времена своего юношества. Но он вполне вежливо пригласил Кэсселя присоединиться.

— Довольно давно. Ротвел, ты ведь помнишь лорда Кэсселя?

Фергюсон кратко кивнул, когда Кэссель уселся.

— Кэссель.

— Я все еще сожалею о вашем брате, ваша светлость, — масляный тон Кэсселя явно нашел брешь в доспехах Фергюсона. — Инциденты на дороге порой так трагичны.

Фергюсон оскалил зубы в улыбке.

— Уверен, он был бы счастлив, зная, что кто-то о нем горюет.

Смерть брата Фергюсона была плохо замаскированным самоубийством, а не инцидентом на дороге — и этот факт был отлично известен Кэсселю, как и остальным членам общества. Малкольм напрягся. Кэссель явно преследовал какую-то цель. Но Малкольм и без того недолюбливал Кэсселя за то, что произошло с Эмили в прошлом году. Однако Кэссель являлся значимой фигурой в палате лордов, он часто говорил о превосходстве Англии над остальными Британскими островами. Союзником он бы не стал, но Малкольм не хотел превращать его в заклятого врага.

Конечно, пару часов спустя, сидя в своем кабинете, Малкольм уже знал, что Кэссель и был врагом — возможно, всегда им являлся, определенный самой судьбой, вне зависимости от слов самого Малкольма. И все же, припоминая разговор, Малкольм морщился. Не стоило предлагать ему стул. Не стоило позволять говорить. Не стоило слушать.

Но слишком поздно об этом жалеть. Разговор состоялся, и никто не мог отменить сказанного.

Малкольм попытался завладеть вниманием Кэсселя, отвлечь того от странных нападок на брата Фергюсона, не зная, что Кэссель лишь бросил пробный шар, готовясь к атаке на Малкольма.

— В чем мы можем тебе посодействовать, Кэссель? Уверен, ты предпочел бы завтрак пустым разговорам о давно минувших днях.

— О, но воспоминания так забавны, не правда ли? Я не могу упустить возможность и не поздравить тебя с твоим браком.

Настала очередь Малкольма скалить зубы.

— Как мило, что ты это помнишь.

— Как я могу забыть? Леди Эмили — о, прости, леди Карнэч — незабываема. Надеюсь, ты не жалеешь об обстоятельствах, которые привели тебя к браку.

Кэссель говорил тихо, но резко. На них начинали оглядываться. Малкольм наклонился вперед, пытаясь сохранить остатки вежливости.

— Я попросил ее руки, и леди милостиво ответила согласием. Если ты слышал иное, знай, что услышал ложь.

— Я не сомневаюсь в ее чести, — сказал Кэссель, вскинув руки в жесте притворного поражения. — Конечно же, если женщину называют «непокоренной», она выскочит замуж в мгновение ока. И уверен, что вы довольны ее частью обязательств, граф.

Фергюсон внимательно изучал свои ногти, но при последних словах Кэсселя не мог не вмешаться.

— Кэссель, сегодня я нахожу твое общество утомительным. Если ты хочешь о чем-то сказать, говори.

Щеки Кэсселя залила болезненная краснота, под стать носу, уже выказывавшему излишнюю страсть к алкоголю. Его взгляд метался между Фергюсоном и Малкольмом, но ни один из них не извинился. Малкольм не одобрял прямолинейности Фергюсона, но был благодарен тому за неловкость Кэсселя. Фергюсон был герцогом, а графский титул Малкольма превосходил простое баронство — Кэссель мало что мог ответить на их слова.

Нужно было закончить на этом. Малкольм и Фергюсон вернулись к своим тарелкам, ожидая, что Кэссель уйдет. Но его голос подлил масла в огонь, воспламеняя сам воздух между ними.

— Надеюсь, перо своей жены ты контролируешь лучше воспитанности своих друзей, — сказал он Малкольму.

Малкольм продолжил разрезать ягненка. Он знал, как играют в такие игры.

— Перо моей жены вас не касается.

— Да неужели? При том, что она может выставить дураком любого мужчину из общества?

Малкольм поднял глаза, и это была ошибка. Кэссель улыбнулся, увидев выражение его лица. Он продолжил без приглашения:

— Только не говори, что она тебе не рассказала. Какой позор, я вызнал ее секрет раньше ее же мужа.

— Осторожнее, Кэссель, — сквозь сжатые зубы процедил Малкольм. — Ты пожалеешь, что оскорбил ее.

— А она не жалеет о том, как оскорбила меня? Будь она мужчиной, я вызвал бы ее на дуэль за такой поступок.

Все вокруг резко замолчали. Тишина расползлась по столовой, и ничто не могло отвлечь Малкольма от грохота пульса в ушах.

— Что именно она сделала?

Кэссель достал из пальто тонкую книгу в переплете из телячьей кожи. И бросил ее на стол, как перчатку.

— Она написала эту мерзкую клевету. Не сомневаюсь, она сидит сейчас дома и сочиняет очередной пасквиль под самым твоим носом. Возможно, на этот раз она спишет злодея с тебя, а не с меня.

Кэссель поднялся.

— И вновь желаю вам семейного счастья, мистер Роузфилд.

На обложке стояло имя А. С. Роузфилд — псевдоним, как догадывались все, но до этого момента никто не предполагал, чье имя он защищает. В столовой начался ропот, похожий на жужжание сотни жуков, готовых обглодать его кости. Малкольм игнорировал толпу. Игнорировал книгу. Даже голос, который советовал ему сохранять спокойствие и сгладить бурю.

Вместо этого он поднялся и ударил Кэсселя в голову.

Глава двадцать девятая

Эмили вошла в дом в четверть пятого. Экипаж довольно быстро доставил ее от дома Элли на Портман-сквер к ее новому дому на Карзон-стрит, но от страха Эмили показалось, что минула целая вечность. Она размышляла, не так ли себя чувствовала мать Маделины, маркиза де Лубрессак, по дороге на гильотину.

А затем моргнула и велела себе не драматизировать. Тетушка лишилась головы во время Французской революции, поэтому Мадлен и росла вместе с Эмили. И что бы ни случилось, сама Эмили отправляется не на казнь. Возможность потерять Малкольма не может быть хуже смерти, не так ли?

Она не знала ответа на этот вопрос.

Она предложила Пруденс довезти ее до дома в Блумсбури, хоть это и означало объезд хорошо вымощенных улиц через Гайд-парк, но Пруденс отказалась. Будь у нее возможность отговорить леди Харкасл от скандала, Эмили не упустила бы шанса, но Пруденс считала, что все мольбы Эмили матушка пропустит мимо ушей.

Так что когда экипаж остановился у парадного крыльца, Эмили оставалось лишь ждать возвращения Малкольма и надеяться, что успеет признаться ему до того, как другие сообщат ему новость.

Когда же она поднялась на крыльцо особняка, так и не ставшего ей домом, дворецкий приветствовал ее:

— Его светлость уже возвратился, миледи. И ждет вашего присутствия в своем кабинете.

Эмили отдала дворецкому плащ, сумочку и перчатки — все, что могла отдать, чтобы выиграть хоть секунду у неизбежной встречи. И в одиночестве зашагала по коридору. Шаги ее полусапожек гулко отражались от голого деревянного пола. Она слышала, как ее шаги замедляются до темпа похоронной процессии.

Дверь в кабинет Малкольма оказалась закрыта. Эмили остановилась перед ней. Рука, которой она собиралась стучать, дрожала, как лист на ветру.

— Ты сама это устроила, — прошептала она. — Сама и справляйся.

Она стукнула по дереву кулаком.

— Войди, — загремел голос.

Эмили толкнула дверь. Малкольм сидел в конце комнаты, между столом и французской дверью за ним. В сумерках приближающейся зимы его лицо было неразличимо. Он не зажег ни свечей, ни ламп, ни даже камина. В комнате было холодно, но сам он пылал от жара. Раскинувшись в кресле, сбросив камзол, жилет и галстук, которые грудой лежали теперь на столе, он выглядел королем ада, ждущим свою фаворитку.

Эмили задрожала и прикрыла за собой дверь. Ее воображение было неудержимо и в хорошие моменты, но сейчас, пожалуй, даже более, чем в день смерти своего отца, Эмили боялась ему поддаваться.

Когда она повернулась к Малкольму, он все еще сидел, наблюдая за ней исподлобья, и мрачно потягивал что-то из бокала в руке.

— Подойди сюда, — приказал он.

Он редко оставался сидеть в ее присутствии. Эмили сглотнула комок в горле. И ей внезапно захотелось сбежать, спрятаться, забраться в самый глубокий подвал и надеяться, что гроза отгремит без нее.

Но она подошла к нему. Это был ее долг. Что бы ни случилось, он не заслуживал трусливой жены.

И она не была готова признать поражение.

Это была самая долгая прогулка в ее жизни. Он не улыбнулся. Не поднялся ей навстречу. Не выказал ни намека на поддержку. Его глаза над кромкой бокала оценили сначала ее грудь, затем бедра. Он наблюдал за ней так, словно Эмили была темной богиней. А он — языческим охотником, разрывающимся между страстью и обязанностью ее уничтожить.

Она дошла до кресла, стоящего у стола. Вцепилась в спинку, ожидая, когда он заговорит, и зная, что, если она заговорит первой, ее слова превратятся в бессвязные просьбы. Малкольм мрачным голосом разрядил тишину:

— Зажги свечу.

Она посмотрела на стол перед собой. Дрожащими руками подняла трутницу. Раньше она отлично с ней управлялась, но сейчас все усилия были напрасны. Она не высекла ни единой искры.

Малкольм выругался. Отставил бокал с такой яростью, что чуть не разбил его, обошел стол и вырвал огниво из ее дрожащих рук. Свечу он зажег с первой попытки. Пламя окутало его лицо демоническими тенями. В его глазах были вопросы, на которые Эмили не смела ответить, а в напряжении скул виделось осуждение, на которое она не хотела смотреть.

Он вернулся в кресло и развалился в нем. Эмили хотела присесть, но он жестом остановил ее.

— Я не разрешал тебе садиться, жена.

При последнем слове губы его дернулись. Эмили со всхлипом вздохнула.

— Ты позволишь мне говорить? Или уже решил со всем этим покончить?

— С чего ты взяла, что я собираюсь с чем-то покончить?

Она выдохнула, избавившись от крупицы страха. Пока он не готов ее бросить, у них остается шанс…

Но он не закончил.

— Ты знаешь, что развод неприемлем. И я все еще хочу от тебя наследников, пусть даже придется для этого привязать тебя к кровати.

Эмили села, не дожидаясь его разрешения. Она просто не могла устоять на подгибающихся коленях, а в его голосе звучал такой холод, что большей ярости вызвать она не могла.

— Не нужно быть таким жестоким, Малкольм. Я пришла сюда, чтобы умолять тебя о прощении.

— Умолять о прощении? — спросил он. И рассмеялся — мрачным, режущим смехом, который смел остатки ее защиты. — Тогда тебе лучше начать на коленях. И использовать свой прелестный ротик далеко не для лжи.

От его грубости что-то сломалось внутри.

— Как ты смеешь? Можешь прогнать меня, если хочешь, но я не позволю так со мной разговаривать.

Его глаза не могли потеплеть, это всего лишь обманчивый свет свечи. Голос Малкольма был все еще грубым и непоколебимым.

— Я могу говорить все, что пожелаю сказать. Вчера ты хотела разговора о нашем браке. Вот разговор.

— Что изменилось? — спросила она.

Было вполне очевидно, что Малкольм узнал о ее секрете, но она пыталась получить отсрочку, дать шанс любовнику, которого она знала, проявиться сквозь воина, который с ней говорил.

Но ярость, которая им управляла, была слишком сильной для этого. Малкольм подался вперед, выискивая книгу под испорченным галстуком. Эмили узнала ее мгновенно, а он удерживал книгу за корешок двумя пальцами, как ядовитую тварь.

— А теперь, женушка, — сказал он смертельно спокойным тоном, — скажи мне правду единственный раз в своей жизни. Ты написала это?

Она встретилась с ним глазами. Он уже принял решение. Но оставлял себе тень надежды — на то, что, вопреки всему, она сможет себя оправдать, сказать, что не скрывала этого от него.

Эмили не хотела, чтобы его надежда угасла.

Но этого было не избежать. Она призналась — так добрый охотник убивает добычу, с милосердной быстротой, но наверняка.

— Да. Я написала это.

Он уронил книгу на стол. Она открылась от удара, страницы смялись. Малкольм снова поднял свой бокал, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Я не хотела стать причиной скандала.

— В этом я уверен.

Эмили перевела дыхание.

— Никто бы не выдал мой секрет. Если бы ты женился на Пруденс…

Его глаза распахнулись.

— Не смей говорить, что это моя вина.

— Я знаю, чья в этом вина. Но я написала книгу задолго до нашей встречи. Если бы я знала…

Она замолчала.

— Почему ты не сказала мне? — спросил Малкольм. Слова с трудом пробивались сквозь гравий его голоса и окровавленными опускались к ее ногам.

Эмили развела руками:

— Когда? Когда я могла об этом сказать? Как только мы поженились? Зачем было портить лучшие дни моей жизни? Или в Лондоне, когда вне постели ты не сказал мне и пары слов?

Ее ярость вспыхнула в опасной близости от чувства вины.

— Я была не права, не признавшись тебе, — продолжила Эмили. — Но не притворяйся, что лишь мой секрет разбивает наш брак.

— Меня беспокоит не твой секрет, — ответил Малкольм. — А то, что ты не сумела довериться мне. И я узнал обо всем от Кэсселя, в полном народу «Уайтсе».

— О Господи, — прошептала она. — Правда?

— Не я в этой комнате лжец, — отрезал он. — Все, чего я от тебя требовал, все, чего просил, это не начинать скандала. Неужто это так много?

Неудивительно, что он так холоден. Узнать о ее авторстве на публике, таким унизительным образом…

— Мне жаль, Малкольм. Мне очень и очень жаль. Если бы я знала, когда писала ее, что все закончится этим, что обойдется тебе так дорого…

— Поздно теперь извиняться, — отрезал он. — Если бы ты призналась, если бы доверяла мне, возможно, итог получился бы иным. Но ты не смогла.

— Хорошо. Я многого не смогла. Но я, по крайней мере, признаю, в чем мои ошибки.

Он не принял удар.

— И что мне теперь с тобой делать?

Это был почти шепот, скорее вопрос самому себе, чем то, на что Эмили могла бы ответить.

— Могу ли я высказаться? — спросила она.

— Нет.

Она поднялась. Неважно, насколько он зол, неважно, как жутко она оступилась, ей не хотелось быть мученицей.

— Что ж. Хорошо. Отправьте мне записку, когда решите, что делать. Я буду в доме моей матушки.

Этой угрозы хватило, чтобы наконец вытащить Малкольма из его кресла.

— Ты никуда не уйдешь, — сказал он, огибая стол и хватая ее за руки. — Ты лгунья, но ты не перестала быть моей женой.

Она осталась стоять, сделав вид, что его прикосновение никак в ней не отозвалось. Маленькая ложь, которая, как ей казалось, будет лучше полного поражения. Он принял бы ее поражение, как принял все остальное, и продолжит отнимать у нее жизнь, пока она не превратится в фарфоровую куклу, послушную его желаниям.

— Да, вы все еще мой муж, но это не означает, что мы обязаны жить вместе. Если я не нужна вам, отпустите.

Малкольм уставился на нее тяжелым стальным взглядом.

— Ты останешься здесь, пока не родишь мне наследника. Ты будешь выполнять обязанности графини — все до единой, начиная с этого дома, которым ты пренебрегала с момента приезда сюда. Но если я поймаю тебя на попытке новой публикации, я от тебя избавлюсь.

Он говорил о ней, как о гнусности. Эмили сузила глаза.

— Вы не можете получить развод, не доказав моей измены, — отрезала она. — А эта задача будет вам не по силам.

— Развод — лишь один из доступных мне вариантов. Я могу объявить тебя безумной и отправить в бедлам. Или сослать в тот дом на западных островах — твоя писанина никогда не достигнет материка, если я запрещу тебе письма.

— Ты не посмеешь, — сказала она.

Его глаза были холодными, как море, и такими же неспокойными.

— Поверь, тебе лучше не знать, как далеко я могу зайти, если меня заставить.

Она хотела извиниться. Хотела, чтобы он увидел ее чувства, хотела сказать, что любит его, что они справятся с этим. Но какая разница, если он не любит ее? Она всегда будет на втором месте после дома.

Как бы она его ни любила, она понимала, что возненавидит себя, если позволит ему себя покорить.

Эмили выпрямила спину, расправила плечи и упрямо выдержала его взгляд.

— Если вы не верите другим моим словам, поверьте в эти. Я скорее отправлюсь на ваш остров, чем останусь здесь потакать вашим капризам. Если вы собираетесь обращаться со мной, как с узницей, делайте это официально.

Малкольм удерживал ее, внимательно вглядываясь в лицо, выискивая в нем истину в слабом свете свечи. И вздрогнул от увиденного. Эмили горела от прикосновения его рук, но она готова была сгореть, только бы не поддаться этому жару, не рвануться ему навстречу. Если бы он мог увидеть свое сердце, признать, сколько она для него значит…

Но он не мог. И она поняла это в миг, когда он снова взял себя в руки.

— Пока что ты останешься здесь. Но я не больше тебя желаю с тобой встречаться. У меня есть дела, которые требуют моего внимания без помехи в твоем лице.

От этого слова Эмили вновь опалила волна ярости.

— Хорошо. Оставьте меня. Мне есть чем заняться и без вас.

— Ты никогда больше не издашь книги, — напомнил он. — Я сожгу все бумаги в доме, если понадобится.

— Будет непросто остановить меня, не появляясь рядом, — сказала она.

Она дразнила его, хотела вырвать его изо льда его осуждения. Но Малкольм лишь слабо улыбнулся.

— Слуги не будут отправлять твоих писем. Им плачу я, а не ты. И если захочешь покинуть дом во время моего отсутствия, прошу. Но согласится ли кто-то тебя принять?

— Ты думаешь, мне это важно? — спросила она. — Мне было дорого только писательство. И ты. А теперь ты лишаешь меня всего за то, что я сделала задолго до нашей встречи.

Он никак не отреагировал. Погладил ее по щеке и отступил.

— Прощай, Эмили. Я попрошу Фергюсона проведать тебя. Отправь с ним записку, если ты не понесла ребенка, чтобы я знал, потребуется ли мое присутствие через месяц.

Эмили задохнулась. Она бы ударила его за эти слова, но его уже не было рядом. Она услышала его удаляющиеся шаги, услышала, как он открывает дверь и закрывает ее за собой. И застыла неподвижно, как он до того, пока не услышал грохот входной двери.

Подняв книгу, которую он бросил на стол, Эмили разгладила страницы пальцами. Но сгибы не поддались. И она не успела спасти чернила, когда слезы полились из ее глаз.

Эмили опустилась на пол и спрятала лицо в ткани юбки. Как она могла влюбиться в него? И как ей теперь жить, зная, что все закончилось?

Глава тридцатая

Неделю спустя Эмили молча сидела в одной из гостиных дома, который она ненавидела, и наблюдала за тем, как вечерний дождь заливает окна. Наблюдать за дождем было просто — она до сих пор не заказывала занавесок. Комната напоминала могилу. Эмили считала это приемлемым.

Она никогда не думала, что может опуститься до слабости и обмороков, как глупые девушки из высшего общества. Но с тех пор, как Малкольм ушел из их дома и от семьи, ей едва хватало энергии на то, чтобы встать с кровати, не говоря уже о том, чем она привыкла наполнять свои дни. К чему ей было стремиться? Как она могла биться с врагом, который не показывался на поле боя?

Фергюсон, будь он проклят, сидел в кресле напротив, читая копию ее книги. Он приходил каждый день. Она просила его оставить ее в одиночестве, но он серьезно отнесся к своей верности Малкольму. К счастью, он не задавал тех вопросов, которых она ожидала, — за это Эмили могла бы его убить, как бы ни любила его Мадлен.

Герцог то и дело пытался завязать разговор, но сегодня изменил этой привычке. Он просто сел, вытащил из кармана флягу, зная, что она не предложит ему выпить, и начал читать книгу, которую принес с собой. Когда Эмили поняла, что это «Непокоренная наследница», книга, которая уничтожила все, она поняла, что Фергюсон ее дразнит.

Он фыркнул над чем-то прочитанным. И его глаза заблестели от смеха, когда он взглянул на нее. Затем посмотрел в книгу и снова хихикнул.

Эмили поняла, что впервые с того дня, как ушел Малкольм, ее любопытство вернулось.

— Что? — спросила она.

Он поднял палец.

— Ты много дней ждала возможности заговорить. Дай мне хотя бы дочитать главу.

Она вздохнула, но удивилась, вдруг осознав, что не злится, а развлекается.

— Тебе не нужно меня охранять.

Он демонстративно пометил страницу, прежде чем отложить книгу.

— А книга ведь хороша, знаешь ли.

Эмили это польстило — довольно сильно. Впервые кто-то, кроме Муз, признал ее как писателя, и это все еще было важно, вопреки сложившимся обстоятельствам. Но она не позволила себе отвлечься на комплимент.

— Правда же, ваша светлость. Вы не обязаны здесь находиться. Я не предательница, за которой стоит следить.

— Я знаю, что ты не сбежишь. Но ты выглядишь настолько мрачной, что вполне можешь броситься с ближайшего утеса, если найдешь в себе силы к нему добраться.

Он явно симпатизировал ей, несмотря на их прошлое. Неужели она действительно так отчаянно плохо выглядела? И в худшие дни после смерти отца она находила в себе силы писать и общаться с Мадлен, даже пыталась утешить свою матушку. Что же с ней произошло?

— Я никогда не считала самоубийство выходом.

Он пожал плечами.

— Мой брат, без сомнений, тоже так не считал. Меня не было рядом, и я не смог остановить его, но не позволю МакКейбу испытывать ту же вину. Хотя он того и заслуживает.

Она явно недооценивала Фергюсона. Он оказался намного лучше, чем ей представлялось.

Затем он улыбнулся.

— Однако мне нравится наблюдать, как МакКейб свалился от этого брака. И я искренне желаю вам счастья.

Крошечный огонек признательности погас.

— На что у нас не осталось шансов, не так ли? — огрызнулась она.

— Ну, ты не Мад, а он определенно не я, — развлекался Фергюсон.

Она закатила глаза.

— Как проницательно.

Он кивнул. И поднялся, забирая ее книгу.

— Я должен идти. Завтра вернусь в это же время. Возможно, мне удастся тебя рассмешить.

— Почему не приходит Мадлен? — внезапно спросила она. — Слухи настолько ужасны, что она не решилась прийти?

В своем заточении она не могла узнать реакцию общества на ее секрет. Дворецкий не приносил ни газет, ни писем, пригласительных карт тоже не оставляли у двери. Только Фергюсон мог пробиться к ней — и сейчас его взгляд был подозрительным.

— Ей сказали, что ты отказываешься ее принять.

— Что? — воскликнула Эмили. — Кто сказал ей такое?

— Твой дворецкий. По приказу МакКейба, наверное.

— А тебе он велел приходить каждый день?

— Он просил меня прийти лишь однажды. Но, увидев твое состояние, я взял на себя смелость вернуться. Хотя не принимай меня за союзника, Эмили, — сказал он, внезапно явив проблеск герцогской жесткости сквозь привычный беспутный фасад. — Если бы ты видела, что Кэссель устроил тогда в клубе, ты бы тоже не торопилась себя простить.

Она поерзала в кресле, залившись румянцем смущения. Но его голос потеплел до обычного мягкого тона.

— Однако, как я уже сказал, я не хотел бы, чтобы ты причинила себе вред, пока МакКейб собирается с мыслями.

Эмили омертвела в душе, решив, что скандал отразился на ее подругах настолько, что они не могут даже ее проведать. Но узнав, что ее оставили в одиночестве лишь по приказу Малкольма, в компании его лучшего друга и соглядатая, Эмили просто вскипела.

— Я вначале убью его, а потом уж подумаю наложить на себя руки, — заявила она.

Фергюсон отсалютовал ей флягой.

— Не говори Мад, что я тебе проболтался, но сегодня я рад, что к тебе вернулся характер.

Эмили вскочила на ноги.

— А мой проклятый супруг не запретил мне покидать дом?

— А что? Ты собралась убить его на глазах у почтенной публики?

— Нет. Но если уж мне приходится прозябать, я собираюсь делать это в чуть более комфортном месте, чем этот пустой особняк.

— Он просил меня не позволять тебе возвратиться к матери, — вновь посерьезнел Фергюсон. Герцог явно хотел бы вернуть ей присутствие духа, но при этом придерживался буквы просьб Малкольма.

Однако чертовщинка в его глазах подсказала Эмили, что он может обойтись лишь буквальным исполнением этих требований.

— Что ж, тогда я поеду не к матушке, — сказала она. — Если подумать, у меня есть идея получше.

Она оставила Фергюсона дожидаться ее в гостиной и быстро упаковала в саквояж несколько платьев и деньги на шпильки. Если Малкольм не желал возвращаться домой, она выманит его из укрытия.

И либо они разберутся в случившемся и сумеют простить друг друга, либо она заставит его отпустить ее.

Она любила его. Даже сейчас, даже после всего, что он сказал ей. Но если после ее признаний к нему не вернется способность думать, она уйдет от него, не оборачиваясь. Эмили больше не верила, что может быть счастлива только в книгах. Мысль о том, чтобы стареть в окружении своих книг, потеряла свою привлекательность на фоне воспоминаний о ласках Малкольма.

Но она предпочтет отсутствие счастья жалкому существованию с мужем. Если ей придется до конца своих дней видеть в его глазах холодное отвращение, она просто не выдержит.

Эмили МакКейб спланировала последнюю свою интригу. Если она преуспеет, она завоюет его. Если же нет…

Она отказывалась думать о том, что произойдет в случае неудачи. Эмили вышла из комнаты, вышла из дома и ни разу не обернулась. Либо она вернется сюда его женой во всех смыслах этого слова, либо же никогда не вернется.

* * *

Следующим утром, на рассвете, Малкольм стоял в дальнем конце гостиницы Грэя в Лондон-филдс. Он вынул пистолет из дуэльного ящика, принесенного Фергюсоном, и взвесил его в руке. Затем вытянул руку перед собой и прищурился, проверяя дуло. Он никогда не желал кого-то убить, но не мог не признать, что Кэссель поколебал его в этой уверенности.

— Только не говори, что собрался его пристрелить, — сказал Фергюсон, кутаясь в плащ от пронзительного ветра. — Половина света считает меня сумасшедшим. И я не хотел бы доказывать их правоту, не позавтракав.

Малкольм опустил руку, стараясь не разрядить пистолет между ними.

— Должен признаться, мне хочется его ранить.

— Ты стреляешь вполовину хуже меня. Если пробьешь его сердце, придется бежать на Континент.

— Ставлю пятьдесят фунтов на то, что я как стрелок дам тебе фору.

Фергюсон фыркнул.

— По рукам. Но проверим это на мишенях в Шотландии, не на паршивце Кэсселе. Его секундант сказал, что он не будет в тебя целиться: если он случайно тебя убьет, его тут же повесят за это.

— Хорошо, — мрачно сказал Малкольм. — Я его не убью. Твои деньги сгладят разочарование.

В это утро он должен был готовиться к заседанию парламента. Но, по жестокой иронии судьбы, обнаружил, что поставленная задача — вхождение в политику и спасение Нагорий — оказалась последней в списке того, чем он действительно хотел заниматься.

Он хотел быть в постели Эмили. Хотел видеть, как солнце золотит ее волосы. Хотел, чтобы его руки сказали за него то, в чем он не смел признаться.

Но он был не там, где хотел, и занимался не тем. Он стоял на одном из самых известных полей Англии, на пожухлой осенней траве, портил вторую пару лучших своих сапог в грязи после вчерашнего дождя и ждал незаконной дуэли, которая может стоить ему всего, не совладай он с пистолетом. Он собирался стать спокойным, собранным, ответственным. Таким, как брат Эмили, но не Фергюсон.

Который, конечно же, согласился быть его секундантом. Граф Солфорд в это время наверняка еще спал или, возможно, закрылся в своем кабинете с книгой о древних камнях. Возможно, в тех книгах и говорилось о том, что такое испорченная репутация.

Малкольм выдохнул, наблюдая за облачком пара в холодном воздухе.

— Ну и где этот ублюдок? Я хочу со всем этим покончить.

Кэссель вызвал Малкольма на дуэль после удара в «Уайтсе». Но, откровенно говоря, причиной был не удар, хотя Малкольм вполне понимал раздражение человека, которому второй раз за год ломают нос из-за Эмили. Вызов прозвучал, когда Малкольм назвал его лордом Грандисоном — выдуманным именем, которым Эмили назвала его в книге.

Фергюсон вытащил часы.

— У них еще пять минут. Его секундант, лорд Бил, согласился привезти доктора, так что они могут и припоздниться.

Малкольм уложил пистолет обратно в ящик.

— Мы слишком стары для этого, Фергюсон.

— Для чего? Для медлительности?

— Ты знаешь, о чем я, — Малкольм указал на поле. — Незаконная дуэль, с нашими-то титулами?

Фергюсон раскрыл рот. И снова закрыл его.

— Что? — спросил Малкольм.

Его друг покачал головой.

— После дуэли. Не хочу, чтобы у тебя закипела кровь до того, как окажешься вне опасности.

Малкольм вздохнул, но спорить не стал. Звук приближающегося экипажа возвестил о прибытии Кэсселя. Фергюсон был прав — ярость на дуэли повышала шансы случайно убить своего противника.

Все оказалось куда проще, чем ожидал Малкольм. Кэссель сошел на землю в сопровождении лорда Била. Сонный мужчина, сидевший рядом с кучером на козлах, с полным отсутствием интереса следил за их приготовлениями. Если дуэлянтам понадобится доктор, Малкольм надеялся, что он хотя бы проснется, прежде чем разбираться с раной.

Фергюсон и Бил уже обсудили условия дуэли. Малкольм и Кэссель должны были лишь закончить начатое.

— Лорд Кэссель, — сказал Малкольм с положенным поклоном.

— Лорд Карнэч, — ответил тот. — Готовы ли вы извиниться за поведение своей жены?

— Нет. Готовы ли вы извиниться за грубые высказывания о ней?

Кэссель оскалился:

— Никогда.

Малкольм вздохнул.

— Что ж, к делу. Ротвел, будь добр, отсчитай шаги.

Фергюсон кивнул. Кэссель выбрал себе оружие из дуэльного ящика. Малкольм взял свой пистолет. Оба отступили на положенное количество шагов.

Малкольм глубоко вздохнул. Холодный воздух обжигал легкие. Если план сработает, все закончится через минуту. Но сердце не желало успокоиться. Если пойдет не по плану, последним воспоминанием об Эмили будет их ссора.

И его последним действием на земле будет смерть за женщину, которая даже не знала, что он за нее дрался.

Он заставил себя успокоиться. Ни один лэрд Карнэч не умирал от руки англичанина, и он не станет первым. Услышав крик Фергюсона, он обернулся, прицелился и выстрелил.

Глава тридцать первая

— Я не могу поверить, что ты попал в мою шляпу, — в пятый раз повторил Фергюсон по дороге в «Уайтс». Малкольм расположился напротив него.

— Ты же не разрешил мне стрелять в Кэсселя. А я не хотел, чтобы утро прошло впустую.

Кэссель разрядил пистолет в землю, не рискнув целиться в Малкольма. Дуэли хватило, чтобы спасти его гордость — он не рискнул случайным выстрелом, который мог убить графа. Малкольм должен был поступить так же, но поддался секундному импульсу. Фергюсон завизжал, как девчонка, и это того стоило — хотя придется, конечно же, отплатить другу оказанной однажды услугой.

— Я, наверное, должен быть благодарен, — пробормотал Фергюсон. — Я больше не буду считаться самым безумным лордом скоттов во всем Лондоне.

Слухи наверняка пойдут. Когда с Фергюсона слетела шляпа, Кэссель сумел вытаращить глаза, несмотря на синяки вокруг сломанного носа.

Выстрелы разбудили доктора — и тот мгновенно потерял сознание, решив, что потерял герцога Ротвела навсегда. Доктор едва не упал с козел, но кучер лорда Била успел подхватить его и удержать.

— Что ж, Кэсселю теперь будет о чем поговорить в «Уайтсе», не вспоминая о безрассудстве моей жены.

— Что ты там говорил до дуэли? Утверждал, что мы слишком стары для этого?

Малкольм пожал плечами.

— Мы с тобой пэры, давно переставшие быть школярами. Нам стоило бы работать, а не размениваться на дуэли.

Фергюсон фыркнул.

— Я и забыл, что ты никогда не жил в Лондоне. Оглянись, когда снова зайдешь в «Уайтс». Те, кто не пристрастился к игре, либо пьют, либо распутничают, либо так одержимы Красавчиком Браммелом[2], что беспокоятся только о способах повязать галстук.

— То, что другие пренебрегают своими обязанностями, не дает мне права поступать так же.

— Правда. — Фергюсон ковырнул пальцем дыру на шляпе и повертел кистью. — Но зачем заставлять себя выбирать лишь одну из крайностей?

Малкольм задумался о моменте, когда обернулся во время дуэли. Он думал, что перед ним есть лишь два пути — либо отказаться от Эмили и стать пристойным лэрдом, либо сохранить ее и отказаться от амбиций. Каждый путь предлагал какие-то выгоды, но и требовал от него жертвы.

На пути, который он выбрал, были определенные вехи: женитьба на ком-то, место в парламенте, заключение пактов, рождение наследников, продуманные речи, политическое влияние, использование его, победа и смерть. Это был путь, в котором не оставалось места для радости.

Но что, если жизнь не была дорогой? Что, если она была океаном с бесконечными течениями и приливами — бесконечной возможностью менять курс?

— Довези меня до дома, не до «Уайтса», — внезапно попросил он. В клубе он оставался с того момента, как вышел из дома, хотя большую часть вечеров проводил в своей комнате, чтобы не видеть косых взглядов и не слышать шепотков о писательстве Эмили.

— Конечно. — Фергюсон постучал по крыше и выкрикнул новое направление, а затем откинулся в угол, продолжая играть со шляпой.

В тишине, когда на смену ярости последних дней пришла ясность, Малкольм заставил себя признать то, о нем его сердце знало уже не первую неделю.

Он любил Эмили. Он любил ее, когда она противостояла ему в худших его проявлениях. Он любил в ней то, что она обладала собственным мнением. Он любил то, как она восхищалась Шотландией, которую презирали другие леди.

И ее тайную жажду приключений. Любил смотреть, как она краснеет, особенно когда просит о самых непристойных вещах, что идут вразрез с ее врожденной стыдливостью. Он любил даже то, как она писала, но не готов был в этом признаться.

Та самая женщина, которую он так пытался отпугнуть, завоевала его сердце. И как бы отвратительно он себя ни вел, она, похоже, желала ответить ему взаимностью.

Он застонал. Ему так хотелось прийти домой и сказать ей об этом, но он не знал, какой его ждет прием. Она либо разозлится и будет швырять в него вещи, либо холодно и чопорно откажет ему, как он угрожал поступить с ней. И чтобы удержать ее, следовало извиниться. Хуже того, придется признаться в своих чувствах и надеяться на то, что он в ней не ошибся и что ее привязанность к нему выдержит их ссору.

Малкольм никогда не думал, что окажется в таком положении, но в тот миг он не мог не признаться себе, что трусит.

— Возможно, стоит вначале заехать в клуб, — сказал он. — Освежиться, позавтракать.

— Возможно, и стоит, — согласился Фергюсон, хотя карета уже останавливалась у дома Малкольма. — Эмили дома нет, поэтому твой повар наверняка устроил себе выходной.

Малкольм подался вперед, мгновенно лишившись ясности рассудка от невежливого замечания Фергюсона.

— А где она, черт бы ее побрал? Я думал, что ты вчера приезжал ко мне домой с визитом.

Фергюсон надел шляпу, в центре которой зияла дыра.

— Вчера она была там. И не сказала мне ни слова, кроме попытки выставить меня прочь, как было и во все минувшие дни. Просто вчера она прекратила тебя ждать.

— И когда ты собирался сказать мне об этом? — спросил Малкольм, тщательно контролируя голос, хотя глаза выдавали его состояние.

— Когда довезу тебя до двери — и вот мы здесь. Я думал сказать тебе до дуэли, но рад, что я этого не сделал. Ты мог бы целиться мне в лицо.

— Я говорил тебе не возвращать ее к матери.

— Я этого и не сделал. Она с моей сестрой. И как только ты решишь поблагодарить меня за заботу о твоей жене, я буду готов выслушать твои благодарности.

Голос Фергюсона внезапно заледенел. Малкольм увидел в нем сталь, которая была скрыта под внешней развязностью и безалаберностью.

— Ты знаешь, что я благодарен тебе, — сказал Малкольм.

Он хотел сорваться к городскому дому Элли, постучать в дверь и потребовать встречи с Эмили. Но его гордость и без того пострадала. Не время проявлять характер, когда он с такой легкостью может поддаться чувствам. Слабого сожаления было достаточно, чтобы удержаться и подумать о новостях, которые сообщил Фергюсон.

А Фергюсон наблюдал за несвойственной его другу выдержкой.

— МакКейб, ты не заболел? Я уж готовился защищаться, если ты вдруг решишь отправиться в «Джентльмен Джексон» и побоксировать, чтобы снять агрессию.

— Бокс не поможет, — ответил Малкольм, притворяясь расслабленным и игнорируя панику, подступающую к горлу. — Что ж, если она ушла, это может быть к лучшему. Когда мы расстались, она была не слишком со мной счастлива.

— Она казалась вполне довольной до вашего переезда в Лондон.

Малкольм больше не мог его слушать. Ему нужно было пройтись, подумать, решить, какой путь он выберет — или послать все пути к черту и биться с течением, чтобы вернуться в ее объятия. Он схватил свою шляпу и распахнул дверь.

— Отсюда я сам доберусь.

Фергюсон кивнул:

— Желаю удачи, МакКейб. Во всех твоих начинаниях.

Малкольм соскочил на брусчатку перед домом. Экипаж Фергюсона двинулся прочь и растворился в шумах пробуждающегося Лондона. Окна дома, без огней и занавесок, казались призраками прошлого — кто-то жил здесь, любил, считал особняк своим домом. Но для Малкольма особняк не был домом, и с этим ничего нельзя было поделать.

Он зашагал по брусчатке.

* * *

День Эмили начался не по плану. Впрочем, Элли была не из тех женщин, с которыми легко совладать.

Маркиза всегда была готова помочь попавшим в беду, пусть даже ее понимание «помощи» не совпадало с мнением облагодетельствованных. Когда Фергюсон привез Эмили к ее порогу, Элли развила бурную деятельность. Сутки спустя Эмили потрясенно подозревала, что, если бы Элли командовала войной на Полуострове, Британия давным-давно расправилась бы со всеми войсками Франции.

— Я действительно не считаю званый обед подходящей идеей, — протестовала Эмили, когда Элли почти затащила ее в гостиную.

— Чепуха, — отмахнулась Элли. — Как по мне, тебе стоило бы это сделать в ту ночь, когда Кэссель сообщил всем о твоем авторстве. У тебя есть поклонники, и разумнее привлечь их на свою сторону, чем прятаться, будто ты сделала нечто плохое.

Возможно, Элли была права. И все же Эмили попыталась отстоять свое мнение.

— Я всего лишь хочу поговорить с Малкольмом. Я переехала к тебе, чтобы встряхнуть его, чтобы заставить действовать, а не для того, чтобы принимать у тебя половину Лондона.

— Это не половина Лондона. На обед приглашены только тридцать человек. По сравнению с приемом на прошлой неделе это самая маленькая и уютная вечеринка на свете.

Эмили вздохнула. Элли, единожды вцепившись в идею, отказывалась идти на любые компромиссы. Но Эмили больше не хотела интриговать. Она хотела тихого разговора с Малкольмом и шанса поведать ему о том, что творится в ее сердце.

Но на записку, которую она послала в клуб, Малкольм не ответил. И Элли сказала, что не пригласила его на обед. Будет ли у них шанс поговорить? Или он действительно покончил с ней, как дал понять в тот день, уйдя из дома?

Сэр Персиваль Пикет был первым прибывшим.

— Прекрасная леди Карнэч! — воскликнул он, театрально сгибаясь к ее руке. — Если бы вы признались мне в своем авторстве, я бы удвоил свои попытки покорить вашу золотую цитадель!

Эмили поперхнулась смешком и услышала хихиканье Элли.

— Я надеюсь, вас не слишком задела скандальность моей книги, сэр Персиваль.

— Задела? Я очарован! Я знал, что в вас кроется искра Божия! И должен посвятить вам поэму, поскольку вы больше не Непокоренная.

— Уверена, что в этом нет необходимости, — сказала она. Во время ее второго Сезона в Лондоне сэр Персиваль посвятил ей ужаснейшие стихи «О васильковые глаза Непокоренной», после чего к ней прикипела эта кличка, а Алекс и Себастьян безжалостно дразнили ее несколько месяцев. Недоставало только еще одной сомнительной оды.

Сэр Персиваль никак не мог успокоиться.

— В своей книге вы назвали меня сэром Галахадом. О, я польщен. Нэй, я просто принижен. Нет, я лишился голоса. Могу лишь надеяться, что верну вам услугу. Я немедленно должен подумать над названием.

И он отправился на поиски бренди, служившего топливом для искусства. Элли опять захихикала.

— Похоже, сэр Персиваль готов вызвать на дуэль твоего мужа из книги.

Эмили поморщилась. Чуть раньше один из гостей Элли сообщил им новости о дуэли Малкольма и Кэсселя.

— Из всех дурацких мужских занятий это самое худшее, — сказала Эмили.

Лакей пригласил в гостиную Фергюсона и Мадлен.

— Надеюсь, вы не клевещете на весь род мужской из-за поэзии старого Перси, — протянул Фергюсон, целуя ее руку.

— Сэр Перси безобиден. Но я терпеть не могу дуэлянтов, — сказала Эмили.

Мадлен поцеловала ее в щеку.

— Не стоит отчитывать Фергюсона за случившееся. Знай я, зачем он сегодня на рассвете покидает дом, я бы сама его пристрелила. Но я с ним согласна — приятно знать, что некий шотландский пэр смог перещеголять его по скандальности.

— Прими мои поздравления, — сухо сказала Эмили. — И как же мой дорогой муж поживает?

— Вполне сносно, но задолжал мне новую шляпу, — ответил Фергюсон. — Ваша честь вне опасности на сегодня, миледи.

Следующими ее приветствовали младшие сестры, Кейт и Мэри.

— Как ты могла не сказать нам, что ты написала «Непокоренную наследницу»? — пропищала Кейт.

— Это ужасно нечестно с твоей стороны, — пожаловалась Мэри. — Сначала Мадлен, теперь ты!

Элли прожгла их взглядом.

— При вашей несдержанности неудивительно, что взрослые не посвящают вас в свои тайны.

Мэри вспыхнула. Об актерской игре Мадлен знали сестры, но не ведало общество — и Эмили считала, что такой скандал им не скрыть.

— Прости, Элли, — сказала Мэри. — Этого больше не повторится.

Сестры взялись за руки и отправились в глубь комнаты, обойдя бормочущего сэра Персиваля, который, похоже, впал в транс перед картиной с почти обнаженной женщиной у камина. Гостиная Элли была обустроена для больших вечеринок и тайных свиданий. Ее репутация хозяйки скандальных приемов появилась благодаря шикарным картинам, маленьким альковам с бархатными драпировками, которые скрадывали звук, а также тяжелым ароматам тепличных цветов, благоухавших в огромных напольных вазах, расставленных по всей комнате. Гостиная напоминала богатый будуар и никак не походила на обиталище скромной вдовы.

Эмили продолжала улыбаться, принимая все новых гостей. У Элли собрались истинные сливки аристократии. Ее влияния в определенных кругах хватило, чтобы заполнить бальную карту на десять дней вперед.

К тому же в ноябре было мало приемов и крайне мало развлечений, если сравнить его с Сезоном весной. Вскрывшееся писательство Эмили, а также то, что Малкольм устроил из-за нее дуэль, при их молчаливой вражде, сделало Эмили главной темой недели. Никто из гостей не стал бы отказываться от приглашения, и все они не собирались ее осуждать.

Тетушка Элли, Софрония, вдовая герцогиня Харвич, величественно вплыла в комнату.

— Герцогиня Бодлингтон была написана с меня? — осведомилась она, игнорируя вежливое приветствие.

Эмили моргнула.

— Да, ваша светлость.

— Чудесно. Герцогиня Девонширская пыталась ее присвоить, но я ей сказала, что автору хватит ума не чествовать такую скандальную особу.

Герцогиня обладала немалым влиянием в свете и всегда прямо выражала свое мнение. Выдуманная герцогиня Бодлингтон была одной из самых комичных особ в сатире Эмили. Она попыталась разгадать выражение лица герцогини, но увидела лишь обычный непроницаемый и слегка недовольный взгляд.

— Прошу прощения за возможное оскорбление, ваша светлость.

Софрония рассмеялась:

— Чепуха. Мне много лет так не льстили. Возможно, вы не получите после этого приглашения в Олмарк, но вам будут рады на любой вечеринке, где я обладаю влиянием.

Она отвернулась. Эмили выдохнула, решив, что она вне опасности.

Но Софрония вновь повернулась к ней.

— Однако меня оскорбила трость. Как вы смели вручить ее мне, словно старухе, которую измучила подагра?

— Только вы могли сделать трость привлекательной частью образа, — отозвалась Эмили.

— Истинно так, — кивнула Софрония. — Я прощаю вас, леди Карнэч.

Герцогиня ушла в глубину комнаты. Элли самодовольно улыбнулась:

— Я же говорила тебе, что этот вечер — прекрасная идея.

— Клянусь, — вздохнула Эмили, — если я снова возьмусь за сатиру, ты не дождешься пощады.

Следующими пришли братья Эмили. Она не говорила с ними с тех пор, как Малкольм оставил ее в изоляции, но их приветствия были теплыми.

Однако взгляд Алекса обещал немедленное осуждение всего, что случилось. Себастьян же, пару недель назад прибывший с плантации на Бермудах, стремился в компанию очаровательных Кейт и Мэри, чтобы поделиться с ними историей своих достижений, и ничуть не интересовался скандалом вокруг Эмили.

За ними вошла Августа в сопровождении лорда Тэррьера, обычного своего компаньона на подобных собраниях. Она была чуть холоднее сыновей, но тоже обняла Эмили.

— Я удивлена тем, что ты не впустила меня в дом на прошлой неделе, — сказала она.

— За это вини Малкольма. Я не знала, что он велел дворецкому отвечать, будто я никого не принимаю.

Раздражение Августы мгновенно сменилось злостью на Малкольма.

— Он просто чудовище. Надеюсь, у тебя есть план, как преподать ему пару уроков.

— С чего все считают, что у меня есть план? — спросила Эмили.

— С того, что у тебя всегда для всего есть планы, — ответила Августа. — Пусть даже ты ими не делишься, как не хотела делиться со мной тем, что в последние годы ты пишешь романы.

Эмили вздрогнула, хотя в голосе матери не было злости.

— Я обещаю, что больше не буду интриговать. Мне очень жаль…

Августа прервала ее:

— Я лишь жалею, что ты не созналась мне. Я ощутила себя полной дурой, когда поняла, что обсуждала с тобой «Наследницу», не зная, что именно ты ее автор. Ты наверняка смеялась над моими предположениями, кто именно отвечает какому персонажу.

— Очень сложно было сдержаться и не рассказать, — созналась Эмили.

— Что было, то прошло, — нахмурилась Августа. — Но я должна признаться, что не подозревала в тебе подобного таланта к скандальности действий. Надеюсь, твоя подруга Пруденс не обладает подобной склонностью.

— К чему это вы? — спросила Эмили, отступая вместе с матерью от двери, чтобы Элли могла поприветствовать новых прибывших.

— Я не могу простить поступка леди Харкасл. Как бы ни злила ее твоя свадьба, ради дружбы со мной она могла бы и придержать язык. Однако мне нравится Пруденс, и дочь не должна отвечать за грехи своей матери. И мне одиноко без вас с Мадлен. Я попросила ее переехать ко мне и быть моей компаньонкой, если она не против.

Эмили усмехнулась.

— Матушка, меньше всего на свете вам требуется компаньонка.

— Неужто я так очевидна?

— Это было мило с вашей стороны, — сказала Эмили. — Правда. И будет приятно осознавать, что Пруденс может остаться в Лондоне, особенно без влияния матери. Но вам не нужна компаньонка.

— Да, это так. Но вы с Мадлен уехали от меня, и я скучаю без юной леди в доме. К тому же ты не единственная интриганка в доме Стонтон.

Она указала глазами на Алекса. Эмили рассмеялась.

— Удачи! Но Алекс не оторвется от книги на время, достаточное для того, чтобы увидеть Пруденс.

Ее мать загадочно улыбнулась:

— Увидим, моя дорогая.

Лорд Тэррьер вернулся с бокалом шампанского для Августы, и они отправились изучать картины.

Спустя еще четверть часа все гости были в сборе. Элли вполголоса обсуждала с Эшби, своим дворецким, как разместить их в столовой, но вдруг раздались чьи-то громкие голоса.

— Кто бы это мог быть? — спросила Элли.

Ее голосу не доставало уверенности, и Эшби поклонился:

— Я выясню, в чем дело, миледи.

Но дело явилось само. По коридору загремели тяжелые сапоги. Эмили отступила от двери. Эшби тут же занял ее место, готовясь защищать свою хозяйку.

— Отойди, Эшби, — пробормотала Элли.

Дворецкий не двинулся с места. Элли вздохнула.

— Ну пожалей хотя бы свое лицо — ты же не сможешь быть моим дворецким, если он сломает тебе нос.

Эшби отступил в тот миг, когда Малкольм вышел из-за угла. И остановился в дверном проеме, один, правда, от него веяло такой опасностью, словно за ним стояла целая армия.

Эмили услышала женский вскрик за спиной. Но не могла отвести от него взгляда. Он не был одет к обеду — нетрудно было догадаться, что он до сих пор не сменил одежду, в которой утром был на дуэли. Короткие бриджи подходили для верховой езды, но никак не для приема, а ботфорты были измазаны грязью, которая осыпалась на восточные ковры Элли.

Он выглядел Вильгельмом Завоевателем, пришедшим потребовать женщину, посмевшую ему отказать. Но Вильгельм и Матильда в конечном итоге любили друг друга, хотя легенды и утверждают, что он выпорол ее за отказ.

Эмили вздохнула и велела себе сосредоточиться на нем — на том, что она видела на лице Малкольма, а не на историях, которые приходили ей в голову. Его лицо было убедительнее любой истории — яростное, хмурое, слегка дикое, с покрасневшими от бессонной ночи глазами и темной щетиной на подбородке. Его взгляд был прикован к ней с того момента, как он переступил порог, словно он безошибочно знал, где она стоит, и мог отыскать ее, невзирая на все преграды.

Ее сердце оборвалось. Вся гостиная перестала существовать. Даже воздух исчез — она не могла дышать под ее взглядом, в котором светилось желание поглотить ее.

— Эмили, — прорычал он. — Пойдем домой.

Глава тридцать вторая

Домой. Это слово значило для него куда больше, чем Эмили думала раньше. Она привыкла к мысли о том, что может быть счастлива в любом месте, достаточно только столика для письма. Однако рядом с ним ей хотелось своих корней. Ей хотелось найти место, которое будет принадлежать только им. Но куда больше она хотела его самого.

Она едва не побежала к нему. Инстинкт говорил ей отправиться с ним домой, затащить в свою комнату и позволить любовной игре заменить все взаимные извинения.

Но ей требовалась уверенность в том, что в его глазах скрыта не только похоть.

Она резко вздохнула. И жестом подозвала дворецкого.

— Эшби, проводи лорда Карнэча в салон леди Фолкстон. Мы побеседуем после обеда, если вы намерены меня подождать.

Малкольм нахмурился. Она услышала смех Себастьяна и хихиканье Софронии, даже сэр Персиваль пробормотал нечто лестное. Но она не сводила глаз с лица Малкольма.

Он злился, да.

Но не считал себя побежденным.

— Я не намерен ждать, — ответил он.

Эмили вздернула подбородок.

— Вы ждали целую неделю — наверняка три часа не покажутся вам слишком долгими.

— Мне нужно лишь три минуты.

Фергюсон, наблюдавший за ними вблизи, захихикал.

— А я бы поставил на меньшее.

Какая-то женщина прыснула от смеха. Малкольм нахмурился сильнее.

— Три минуты без поддержки вашей прелестной аудитории.

— Наслаждайтесь, леди Карнэч, — сказала Элли, указывая на дверь. — Можете воспользоваться салоном напротив. Обед подождет три минуты.

Эмили чувствовала атмосферу гостиной и подозревала, что зрители готовы ждать куда дольше, поскольку обед обещал им внезапное развлечение. Она поморщилась:

— Что ж, хорошо. Три минуты. И если я не вернусь, посылайте отряд спасателей.

Она зашагала вперед. Пять футов, разделявшие их, казались ей непреодолимыми, но внезапно его рука обняла ее плечи и Малкольм пошел рядом с ней. Рука не была тяжелой, не чувствовалось злости и требовательности.

Для толпы он был лордом, который воспользовался своим правом. Но Эмили ощущала, что это прикосновение почти трепетное, словно он боится сломать ее плечи.

Ее решимость дала первые трещины. Начни он с напора Эмили хватило бы жесткости. Но мягкое поглаживание его пальцев угрожало ей сильнее любых нападок.

Салон оказался куда меньше гостиной, но не настолько уютным, как личная гостиная Элли, в которой встречались Музы Мейфэра. Комната была пуста, но в камине тепло перемигивались зажженные свечи. Элли не считалась с расходами на празднества и готовила все комнаты, даже когда не собиралась их использовать.

Эмили хотелось шагать, но она заставила себя замереть. Ей нужно было хранить рассудительность — и не позволить себе мольбы, — чтобы услышать от Малкольма нужные ей слова.

— Присядешь? — спросил он.

— Нет. Так что ты хотел сказать?

Он пробежался пальцами по волосам. Если на нем и была шляпа, Малкольм давно ее потерял, и темные пряди намокли во время дневного дождя. Он сцепил руки за головой, словно пытался ее не касаться. Эта поза, напряженные линии его рук и груди, его взгляд, который не отрывался от нее, лишь подчеркивали варварские страдания.

— Я сожалею, Эмили. Обо всем.

Эти слова ему пришлось протискивать сквозь сжатые зубы.

Она ждала.

И он ждал.

Она вздохнула.

— Это твое извинение?

Он уронил руки и скрестил их на груди.

— А разве не этого ты хотела? Не извинений?

— Так вот почему ты это сказал? Ты решил, что этого я и хочу?

— Я понятия не имею, чего ты хочешь, — ответил он. — Я думал, что знаю, когда мы были в Шотландии. Но ты изменилась.

Она рассмеялась, почти так же резко, как прозвучали его слова.

— Я не изменилась. Ты просто увидел во мне только то, что хотел увидеть.

— А ты разве не сделала то же? Увидела во мне забавную ручную собачонку, которая тебе приглянулась?

Смех Эмили был фальшивым, а вот фырканье вполне искренним.

— Ты не похож на собачку. С чего ты подобное взял?

— С того, что ты предпочла бы во мне увидеть. Я ждал у твоих ног, радуясь любому объедку, когда ты решала отвлечься от своей «переписки».

Он намеренно подчеркнул это слово. Эмили разозлилась.

— Это твои фантазии, не мои. Ты хотел, чтобы я была у твоих ног, ожидала свободной от парламента минутки, чтобы быстро потрахаться и снова ждать твоего возвращения.

Малкольма шокировала ее вульгарность, но мрачное выражение его лица сменилось чем-то похожим на боль.

— Господи, Эмили, — вздохнул он. — Когда же мы оступились?

Она внезапно ощутила усталость — жуткую усталость, от которой хотелось забиться в его объятиях и позволить ему держать ее, пока она плачет.

— Я не знаю, Малкольм. Но я хотела бы все вернуть.

Она помолчала. В мерцающем свете свечей она видела на его лице то же отчаяние, которое овладело ее душой.

— Но я не могу все вернуть, — прошептала она. — Возможно, нам стоит признаться, что счастье нам просто не суждено.

— Я в это не верю.

Его голос был твердым. Что бы он о ней ни думал, как бы ни злился, он не мог допустить поражения.

— Почему ты так уверен? — спросила она.

— Назови это интуицией.

Та же интуиция много месяцев назад сломала в библиотеке ее жизнь — и ту же судьбу, похоже, он жаждал увидеть в их будущем.

Но она не видела нужного пути. Возможно, счастье, как блуждающий огонек, всегда ускользает у самых пальцев, ведя к разрушению.

— Нет такой вещи, как интуиция.

— Я читал твои книги, Эмили. Ты веришь в судьбу. Ты веришь в предназначение. И твоя судьба здесь, со мной.

Он шагнул вперед, привлекая ее в объятия.

— Скажи мне, чего ты хочешь. Скажи, что мне сделать, чтобы быть с тобой.

Его голос гремел в груди, к которой Эмили прижималась щекой. Его губы касались ее волос. Вернулась та самая нежность, от которой она теряла контроль.

«Никаких интриг», — напомнила она себе.

Но хотя она собиралась сказать ему правду, слишком сложно было смотреть ему прямо в глаза. Она спрятала лицо у него на груди.

— Я хочу верить, что ты видишь меня, истинную меня. Ты видишь меня, не свою графиню, не хозяйку дома и не племенную кобылу. Что ты будешь любить меня, даже если я подведу тебя.

Она хотела остановиться. Но должна была признаться ему до конца, хотя голос упал до шепота.

— Я хочу верить, что однажды ты полюбишь меня так же сильно, как я тебя.

* * *

Малкольм напряг руки. Обнимать Эмили было так приятно. Даже если она врала. Даже если хотела сделать его посмешищем.

Даже если он ее не заслуживал.

Он не знал, как признаться в своих чувствах, но он знал, как ее соблазнить. Одна его рука скользнула по ее спине, прелюдией к сладкой битве, в которой он победит. Он мог показать ей свои чувства, но не мог найти слов, чтобы высказать их вслух.

Она отстранилась. И в ее глазах он увидел, как ее сердце из кровавой жертвы превращается в неприступную стену.

— Ты не зацелуешь меня до покорности, Малкольм.

— Я не собирался, — возразил он.

Ложь была слишком очевидна. Она отступила еще на шаг.

Либо скажи мне, что ты чувствуешь — что действительно чувствуешь, а не то, что, как ты думаешь, я хочу услышать. Либо отпусти меня.

Он запаниковал. Он никогда не испытывал паники. Но сейчас его жизнь висела на волоске. И Эмили сжимала ножницы, безжалостная и решительная, как судьба, которая привела его к ней. Он не мог все испортить. И не мог потерять ее ради верно звучащей фразы.

— Ты принадлежишь мне, Эмили. Навсегда. Я не врал, когда произносил свои клятвы. Позволь мне отвести тебя домой и доказать это.

Он знал, что это не те слова, но она должна была почувствовать скрытое за ними чувство. Ее глаза заблестели. Он подумал, что еще миг, и он сможет ее убедить…

Но кто-то постучал в дверь.

— Эмили, ты жива? — позвал Алекс.

— Мне жаль, — прошептала она.

Он потянулся к ней, но Эмили ускользнула.

— Когда ты искал себе жену, ты требовал чего-то бескровного. Ты хотел нечто, что позволит тебе спасти клан, ты не искал счастья для себя. Я бы вышла за тебя, несмотря ни на что, но слишком поздно для всего остального.

Она смерила его убийственным взглядом.

— Но ты должен решить, чего хочешь, Малкольм. Я могу быть холодной женой ради высшего общества. Или твоей любимой. Но не требуй от меня менять эти роли — ни один из нас не выдержит такой жизни.

Она подошла к двери и открыла ее. Алекс ждал, сверля его взглядом, и подал руку Эмили.

Ее слова были воинственными, но глаза говорили, что она все еще хочет его.

Что было хорошо, поскольку в своем желании Малкольм был более чем уверен.

Глава тридцать третья

Когда Эмили распахнула дверь, Алекс подал ей руку.

— Мне проводить тебя на обед?

Другие гости сгрудились как можно ближе к двери гостиной и откровенно глазели на их появление. Эмили высоко несла голову, словно привыкла на каждом приеме запираться в отдельной комнате и обсуждать свой брак со своим глупым мужем.

— Как мило с твоей стороны, — сказала она.

И ощутила присутствие Малкольма за спиной раньше, чем заметила враждебный блеск в глазах брата. Она не станет оборачиваться. И не позволит ему повлиять на нее так сильно, что она забудет о том, что хотела от него услышать.

Да, было трусостью с ее стороны уйти, не закончив с ним разговора, но ее радовало, что Алекс постучал в дверь. Не будь его стука, она могла бы принять извинения Малкольма — и лишь позже понять, что его слова вовсе не были извинением.

Однако Малкольм не позволил ей так просто уйти. Его руки опустились на ее плечи.

— Еще три минуты, Эмили, — потребовал он, понизив голос до тихого рычания ей в ухо.

Она начала качать головой.

Он наклонился к ней.

— Пожалуйста.

Забавно, но одно слово лишило ее всех сил.

Она уронила руку с локтя Алекса.

— Отправляйся на обед без меня, — сказала она.

Брат скрестил руки на груди. За ним Себастьян подошел ближе, предлагая свою поддержку.

— Хочешь, чтобы я показал этому деревенщине выход?

Себастьяну хватило бы дикости для такого поступка. Эмили нахмурилась, советуя ему отступить.

И повернулась к Малкольму. Он снова повел ее в салон и захлопнул дверь перед носом аудитории, а затем повернул ключ в замке.

— Итак? — спросила она, скрещивая руки.

Он смотрел на нее так, словно хотел соблазнить. И она могла бы ему это позволить, но знала, что это не поможет. Пока они верили, будто любовная игра заменяет разговоры, все вышло так, что их ссоры вообще не нашли разрешения.

Возможно, он наконец признал этот факт. И отошел от нее, медленно, намеренно, ровно настолько, чтобы их разделило расстояние протянутых друг к другу рук.

Эмили боролась с искушением, не разжимая скрещенных рук. Он провел ладонью по волосам и снова сцепил пальцы за головой. Эмили чувствовала, как волнами расходится от него напряжение.

— Послушай меня, Эмили. Ты хочешь верить, что я вижу тебя такой, как ты есть. И я хочу сказать, что это действительно так. Я вижу чудесную женщину в расцвете ее красоты, которая может заполучить любого мужчину Британии одним лишь движением руки. Я вижу упрямую и строптивую интриганку, которая сделает что угодно ради желанной цели. Я вижу ту, чей интеллект и чувство юмора заставляют ее скучать в обществе — здесь нет для тебя достойного вызова.

Его слова были странной смесью комплиментов и почти оскорблений. Она открыла рот, не зная, принять ли его восхищение или начать возражать.

Но он поднял руку.

— Я вижу женщину, которая всегда помогает своим друзьям, пусть даже ее планы не всегда удаются полностью. Я вижу женщину, чьи страсти так велики, что она выпускает их на бумагу, чтобы сдержать себя. Я вижу автора, чей талант растет с каждой книгой, чье искусство завоевало ей место в одних кругах, закрыв дверь других, и которую любят за этот талант.

Она прислонилась спиной к стене, чтобы удержать равновесие. Но ее муж все еще не закончил.

— Я вижу единственную женщину, которую мог бы взять в жены, единственную, кого я смог полюбить. Ту женщину, ради которой я буду счастлив потерять все. Ту женщину, что способна уничтожить меня, если решит от меня уйти.

Он наконец шагнул вперед, проситель и завоеватель, король, в незнакомом ему покаянии. Растрепанный, в грязной одежде, он выглядел так, словно прошел через ад, чтобы вернуться в ее объятия.

Остановившись в нескольких дюймах от нее, он нежно взял ее ладони в свои. Эмили затаила дыхание.

И тогда он опустился на колени.

— Я не просил тебя выйти за меня, Эмили. Но я умоляю тебя остаться со мной. И я готов поклясться, что бы ни случилось, сколько бы книг ты ни написала, сколько бы дуэлей мне ни пришлось пройти из-за них, моя любовь к тебе лишь окрепнет.

Последние слова стали ее гибелью. Это были не просто нежные слова, которые он подобрал, — он действительно говорил то, что чувствовал, так искренне и пламенно, что чувства отражались на его лице, словно божественные письмена. В его глазах не было ничего, кроме любви, истекающей кровью в надежде, что Эмили ее примет.

Она подняла его на ноги.

— Ты самый безумный, самый требовательный мужчина из всех, с кем я когда-то была знакома. Но я никогда не смеялась столько, сколько смеялась с тобой, никогда не чувствовал и не понимала, чего мне так не хватает, пока я не встретилась с тобой. И я никогда не была так несчастна, как в дни, когда мне казалось, что мое прошлое заставило тебя уйти навсегда.

Она переплела с ним пальцы.

— Я люблю тебя, Малкольм МакКейб. Неважно, кто ты, неважно, чем ты хочешь заняться.

Его глаза засияли от чистого счастья. И он поцеловал ее, покорив ее губы с нежным голодом. Тот миг, когда они узнали сердца друг друга, стоил любого возможного скандала. И ее воспоминания об этом будут гореть в сердце, как маленький очаг, согревая ее в те дни, когда ей потребуется тепло. Это пламя переживет все, что может впоследствии с ними случиться.

Когда Алекс опять постучал в дверь, она застонала.

— Давай притворимся мертвыми, пусть нас оставят в покое, — пробормотала она в губы Малкольма.

Он погладил ее по щеке и снова поцеловал.

Алекс застучал настойчивее.

— Вот ведь чертовски настойчивый тип, — сказал Малкольм.

Эмили рассмеялась.

— Семейная черта Стонтонов, полагаю.

— Если именно она подарила мне второй шанс с тобой, я, похоже, должен быть ей благодарен.

Она погладила его по плечам, по мускулистой груди, сомкнула руки на его талии.

— Кажется, мы должны выйти.

— Нет. — Он погладил округлости ее бедер. — Ты права. Давай притворимся мертвыми. И сможем вернуться в Шотландию, избавиться от этого общества.

Алекс подергал ручку.

— Уходи, Алекс! — крикнула она через дверь.

И услышала смех Элли, но Алекс стучать перестал.

Эмили прижалась лбом к груди Малкольма. Она была там, где и хотела быть. Шотландия, Лондон, крошечная вечеринка или великолепный бал — в его объятиях все это не имело значения.

Он скользнул поцелуем по ее волосам.

— Я всерьез, дорогая. Давай вернемся в Шотландию.

Она запрокинула голову, чтобы увидеть его глаза.

— Но разве тебе не нужно быть здесь, в парламенте? Я не против остаться.

— Мы вернемся. В парламенте есть чем заняться, хотя бы голосуя против каждого предложения Кэсселя.

Она рассмеялась, увидев его улыбку.

— Лучше снова сломать ему нос.

— Только скажи, я готов ломать ему нос хоть каждую неделю.

Это был человек, за которого она вышла замуж, — колдун из библиотеки вернулся.

И свет в его глазах обещал, что он никогда больше не станет от нее прятаться.

— Не стоит возвращаться в Шотландию только ради меня, — сказала она.

Он поцеловал ее, медленно и глубоко. А когда отстранился, ему не хватало дыхания.

— Я предпочту прожить свою жизнь, спасая тебя, а не горы.

— Но тебе не нужно меня спасать, — возразила она.

— Я знаю, — ответил Малкольм. — В конце концов, это ведь ты меня спасла.

К тому времени, как они закончили следующий поцелуй, дыхания не хватало обоим — и Эмили могла думать лишь о ближайшей кровати.

Малкольм чувствовал ровно то же.

— Не стоит ли нам отправиться домой, леди Карнэч?

Она улыбнулась, когда он потянулся ей за спину, чтобы отпереть дверь. Когда они вышли, собравшейся толпе хватило лишь одного вида ее улыбки, чтобы зааплодировать.

Но она не покраснела, даже когда Малкольм заявил, что они немедленно уходят. Пускай по обществу разойдутся слухи. Пусть говорят, что безумный шотландский лэрд покорил Непокоренную. Или гадают, как ей удалось покорить его.

Все истории, рассказанные о них, не имели значения. Важно было лишь то, что они с Малкольмом будут писать свою историю вместе.

И что у этой истории будет самый счастливый финал.

Эпилог

Замок МакКейб, Северо-Шотландское нагорье,

23 декабря 1812 года

Эмили рассмеялась, когда Малкольм вошел в ее спальню за час до обеда — с темным шелковым шарфом и злодейской улыбкой в глазах.

— А это обязательно? Твои жуткие братья до сих пор дразнят меня за последний пропущенный обед.

— Я думаю, тебе понравится диверсия, — ответил он.

Она снова рассмеялась, когда он зашел ей за спину и поцеловал в шею. Шелковым шарфом он завязал ей глаза. Ни его изобретательность, ни нежность не удивляли ее.

Но она удивилась, когда он подхватил ее на руки и зашагал вперед. И удивилась еще больше, когда он открыл дверь в коридор.

— Малкольм, ты дьявол, — сказала она. — Ты собираешься показать меня семье в таком виде?

Мать и братья Эмили присоединились к ним на Рождество, с ними приехала Пруденс. Фергюсон и Мадлен обещали приехать на следующий день, если снег позволит визит. Но с семьей Малкольма в замке рождественские праздники были чудом несмотря на погоду.

— Мне кажется, большинство из них уже знает, что я для тебя приготовил.

— Мне кажется, большая часть Лондона знает об этом после последнего выхода, — пробормотала она.

Он рассмеялся.

— Да пусть хоть весь мир об этом узнает. Но я несу тебя прочь не ради наслаждения, хотя оно могло бы быть приятным дополнением к главному блюду.

Эмили расслабилась, прижавшись к его груди. Он не отпускал ее, пока они не достигли цели. Но ей и не хотелось быть нигде, кроме его объятий. Последнюю рукопись она закончила перед отъездом из Лондона, а значит, им не придется возвращаться до весны. И она может посвятить целую зиму куда более приятным проектам.

Малкольм наконец опустил ее на пол и снял с ее головы шарф. Когда глаза привыкли к тусклому свету, она поняла, что он принес ее в картинную галерею и поставил на пол в паре дюймов от двери, ведущей в башню.

Малкольм кивнул на дверь.

— Открой ее, дорогая. Внутри тебя ждет сюрприз.

— Ты же не собираешься снова меня запереть? — спросила она через плечо.

— Не узнаешь, пока не откроешь.

Она рассмеялась и потянула за ручку. Железо холодило ладонь, но жар Малкольма сзади подталкивал Эмили вперед. Она открыла дверь. Комната внутри оказалась сказкой — счастливой сказкой, а не одной из ее готических трагедий. Солнце зашло пару часов назад, но комната купалась в свете десятков белых свечей, расставленных на спиральной лестнице. В огромном камине ревел огонь, прогнавший из камня остатки холода. Древний арсенал сменился гобеленами и толстыми коврами, и только палаш, которым она когда-то грозила Малкольму, висел теперь на почетном месте. Одинокий ветхий стул сменился элегантной софой и креслами, расставленными у камина.

Башня превратилась в убежище средневековой принцессы. Эмили оглянулась на Малкольма, собираясь задать вопрос. Он положил ладони ей на плечи и нежно толкнул ее в комнату, разворачивая к той части, которую она не видела от двери.

Эмили вскрикнула. Целую сторону комнаты занимал письменный стол из красного дерева, такой же большой и величественный, как тот, в кабинете Малкольма. Она почти подбежала к столу, рассматривая его под едва слышный смех Малкольма. На столе были расставлены чернильницы и перья, пресс-папье и шкатулки с песком. Она начала открывать ящики и обнаружила целые стопки кремово-белой бумаги, жаждущей новых историй.

Эмили подняла взгляд. Малкольм прислонился к двери, и его глаза серебрились от любви, а не обмана.

— Как ты понял, что я мечтаю о кабинете? — спросила она.

— Учитывая, сколько ты пишешь, глупо проводить так много времени, согнувшись в общей комнате над переносным столом. Башня достаточно далека от семейного крыла, здесь тебя не побеспокоят.

Она опустилась в кресло и погладила полировку стола.

— И ты принес меня сюда не для того, чтобы тут закрыть?

Малкольм рассмеялся и прикрыл за собой дверь.

— Разве что я запрусь вместе с тобой. Дверь теперь запирается изнутри, — сказал он, задвигая засов.

И подошел к ее столу. При свете свечей, с улыбкой на губах, он снова выглядел волшебником, как во время их первой встречи.

— Это будет отличным местом для тайных встреч, — поддразнила она.

Он потянулся вперед и ущипнул ее за нос.

— Ты же не собираешься использовать эту бумагу для писем любовникам?

— Разве что вы решите со мной переписываться, милорд.

Малкольм подхватил ее на руки.

— Как тебе нравится мой подарок?

— Потрясающе, — призналась она. — Это лучший подарок в моей жизни.

Он снова ее поцеловал. И она ответила, отвечая на его голод. В нем больше не было запретного вкуса их первого поцелуя, того, что навеки сковал их в библиотеке несколько месяцев назад.

Но дрожь была той же, и наслаждение, и любовь, все это было более чем достойной заменой.

Наконец она отстранилась.

— А ведь я еще не подарила тебе свой подарок, — сказала она.

— Ты лучший подарок, о котором я мог бы мечтать, — ответил он, снова целуя ее.

Она рассмеялась.

— Нет, думаю, это тебе понравится. Я хочу, чтобы ты выбрал название для моей следующей книги.

Малкольм приподнял бровь.

— Она ведь не может называться «Эмили проводит весь год в постели с Малкольмом»?

Она шлепнула его ладонью.

— Чудовище. Я придумала три названия, чтобы тебе было из чего выбирать.

Он скрестил руки на груди и ждал.

— Первое, — сказала она, — «Злобный граф».

— Ни в коем случае. Звучит так, словно ты хочешь сделать из меня злодея.

— Тогда как насчет «Безумный горский лэрд и невинная английская леди»?

Он уверенно покачал головой.

— Судя по тому, что я знаю о лэрдах с гор и об английских леди, название будет неточным.

Она притворилась, что размышляет, предвкушая его реакцию на следующие слова.

— Тогда что ты скажешь насчет «Долгожданный наследник Карнэч»?

Он широко улыбнулся.

— Звучит, как доброе обещание. И сколько же времени понадобится на этот шедевр?

Эмили погладила себя по животу, все еще плоскому под ее платьем.

— Месяцев семь, я думаю.

Глаза Малкольма засияли. Он снова обнял ее.

— Это будет лучшей твоей историей.

— Так ты счастлив? — спросила она. — Несмотря на то что я не смогу отправиться с тобой в Лондон к началу весеннего Сезона?

Она поцеловал ее в макушку.

— Только если ты будешь счастлива и позволишь мне остаться с тобой.

Она отстранилась и притворно нахмурилась.

— Нечестно, милорд. К концу моей беременности вы станете совершенным тираном.

— Ты так хорошо меня знаешь.

— У нас лишь одна проблема, Малкольм.

— Какая же? — спросил он, ловя ее за запястье, чтобы снова привлечь к себе.

Эмили запрокинула голову, глядя ему в глаза. Интуиция или нет, но в его взгляде она читала свое будущее — куда более яркое и счастливое, чем она бы могла написать.

И она улыбнулась, соглашаясь принять судьбу.

— Что мы скажем нашим родным, когда снова пропустим обед?

1

Огры — в кельтской мифологии — безобразные и злобные великаны-людоеды.

2

Джордж Брайан Браммел (1778–1840) — английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства.

Content

Сара Рэмзи
Мед его поцелуев

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Эпилог

1