Луи Буссенар

ИСТОРИЯ ПОРОСЕНКА, УМЕРШЕГО НЕ ОТ ОСПЫ

Эпизод войны 1870 года

После смелой атаки на Шийер-о-Буа, занятого французской армией, трое улан верхом на огромных мекленбургских лошадях возвращались в городок Питивье, находившийся тогда в руках немцев.

Грузно сидя в седлах, высвободив ноги из стремян, они ехали в полудреме, как люди, которым некуда спешить и которым абсолютно ничего не угрожает. В зубах у каждого торчала фарфоровая трубка, а лица выражали полное удовлетворение.

Рядом с уланами трусил, похрюкивая и потряхивая ушками, великолепный поросенок с закрученным штопором хвостиком, привязанный за ногу веревкой к седлу ехавшего слева всадника и украденный, видимо, у одного из крестьян Санто.

Когда пленник, словно понимая свое положение и догадываясь о своей печальной участи, пытался сопротивляться, один из «победителей» покалывал его в задок острием пики. Этот безжалостный прием достигал своей цели: поросенок громко визжал, бежал быстрее, и у него пропадала, пусть на короткое время, всякая охота оказывать противодействие.

При каждой жестоко подавленной таким образом попытке трое немцев хохотали, как гогочет людоед, почуявший свежее мясо; всадник, ехавший посередине, вытаскивал из седельной сумки огромную бутыль, с вожделением подносил ее ко рту, потом передавал спутникам. Те, в свою очередь, с удовольствием промочив горло, возвращали бутыль владельцу.

Затем уланы вновь впадали в сладкую дремоту, подолгу и с удовольствием затягивались табачным дымом из трубок вплоть до того момента, когда вслед за новой попыткой сопротивления со стороны пленника следовало наказание, неизменно сопровождавшееся повторными возлияниями.

Трое улан были счастливы как полубоги: у них было главное, что нужно для счастья по представлениям людей, живших по ту сторону Рейна: трубка, шнапс и в перспективе вволю мяса.

Во время оккупации немцы на практике показали нам, что они питаются не только идеалами.

Миновав ферму Бюисон, небольшая группа разведчиков приблизилась к Атуасскому мосту, по которому национальная дорога № 51 пересекает реку Эф.

Трое улан пребывали в состоянии блаженства, и поскольку, пока ехали, не встретили ничего подозрительного, то и на обратном пути не заметили трех винтовок, коварно укрывшихся в высокой траве на берегу реки.

Когда уланы уже собирались въехать на мост, прогремели три выстрела. Две лошади, пораженные с десяти шагов прямо в грудь, взвились на дыбы и подмяли под себя растерявшихся всадников.

Третий улан, тот, что тянул на веревке поросенка, с громким криком покачнулся в седле. Он едва удержался верхом, обеими руками вцепился в конскую гриву и яростно вонзил шпоры в бока лошади.

В ту же минуту трое франтирёров[1] выскочили на берег — они сидели по пояс в воде — и бросились на дорогу, где лошадиное ржанье смешивалось со звоном сабель и пик.

Уланы — хотя и полуоглушенные падением и к тому же запутавшиеся в снаряжении — все же постарались защищаться, отстреливаясь из револьверов.

Нападавшие, которых едва не задели пули, выпущенные с близкого расстояния, пригвоздили пруссаков штыками к земле, и вот уланы уже неподвижны, убиты наповал.

К сожалению, лошадь, в гриву которой вцепился раненый немец, вырвалась из рук франтирёра, пытавшегося схватить ее под уздцы, и ускакала во весь опор, увлекая за собой несчастного поросенка.

Бедолагу, перевернувшегося во время этой безумной скачки на спину всеми четырьмя ногами вверх, подбрасывало при каждом прыжке несущейся галопом лошади; беспорядочно кувыркаясь, как кастрюля, привязанная к хвосту бегущей собаки, он визжал во всю глотку от ударов о камни, обдиравших ему спину и бока.

Франтирёры быстро перезарядили винтовки, прицелились и выстрелили с расстояния двухсот метров, однако не попали в удиравшего пруссака.

Но лошадь, задетая пулей, высоко подпрыгнула, и веревка, на конце которой должен был бы вскоре испустить дух поросенок, оборвалась.

Тот, почувствовав свободу, несколько раз прерывисто вздохнул, с трудом встал на ноги и, поводя глазками, окаймленными белесой щетиной, быстро огляделся по сторонам.

Слева, в нескольких шагах от дороги, он увидел низенький домик, а на пороге, у распахнутой двери, — старую женщину в синем переднике, с испугом и сочувствием смотревшую на бедное животное.

При виде крытого соломой домишки, убожество которого, очевидно, напомнило ему его собственный родной кров, откуда его бесцеремонно забрал пруссак-победитель, поросенок умиленно захрюкал. Затем, без дальнейших размышлений, не сомневаясь в том, что ему не откажут в гостеприимстве как «жертве войны», он, прихрамывая, пробежал по куче навоза и решительно вошел в дверь.

Как свидетельствовала ветка можжевельника на крыше дома, это был покосившийся на одну, а вернее, на обе стороны кабачок, где дорожные рабочие, возчики и охотники могли пропустить по стаканчику белого вина, от которого немилосердно дерет горло и на глазах выступают слезы.

Огорченная видом кровоточащих ран на спине и боках беглеца, добрая женщина воскликнула:

— Боже мой! И за что же они так тебя изуродовали, бедняга? Мишель! Подойди-ка сюда, муженек, ведь он потянет на добрых восемьдесят кило!

В этот момент франтирёры, разгоряченные боем, вбежали в низкое помещение кабачка.

— Эй, хозяйка! — обращается к женщине один из них, совсем еще юный, безусый восемнадцатилетний паренек. — Подай нам белого вина и три стакана!

— И еще нож, чтоб зарезать поросенка! — добавляет второй франтирёр.

— И сковороду, чтоб собрать кровь! — произносит третий.

— Что же! Раз так надо, я согласна, — говорит старуха. — Но что мы за это получим?

— Три кровяных колбасы и окорок… Сойдет?

— Ладно.

Поросенок сменил хозяина, но его постигла все та же печальная участь. Один из франтирёров, имевший кой-какие навыки в ремесле мясника, грубо валит поросенка на пол и по рукоятку вонзает ему в горло нож, в то время как его однополчане и папаша Мишель крепко держат животное.

Мамаша Мишель, бесстрастная как индианка, подставляет к горлу свиньи сковороду, быстро наполняющуюся пенистой кровью.

Пронзительный визг жертвы постепенно переходит в хрип агонии…

Судорожные подергивания прекращаются, драма закончена, судьба поросенка свершилась.

— Вот и прекрасно! — Произносит новоявленный колбасник. — Мы начистим сколько надо лука, поставим варить колбасы, а ночью придем за всем этим.

— Ну и повезло же нашей роте!

— Пруссаки! Папа, пруссаки совсем близко! — кричит маленький сын папаши Мишеля, роняя вязанку хвороста, которую принес со двора.

— Тысяча чертей! — восклицает «колбасник». — Вот что значит стрелять в людей, а не в лошадей. Раненый пруссак поднял тревогу, и теперь на нас насядет целый эскадрон.

— Где пруссаки?

— В Сен-Огюстене.

— В трех километрах!.. Через десять минут они будут здесь — и тогда пропал наш поросенок!

— Это мы еще посмотрим! — бросает безусый паренек.

— И так все ясно! Я не хочу, чтоб меня расстреляли… Пора уходить!

— Ты глуп, хоть на войне и не новичок! Я все устрою… Увидите. Мы обведем пруссаков вокруг пальца! Папаша Мишель! Дайте нам две рубахи, две пары штанов, две блузы… и две пары сабо[2] или что попадется из обуви. А вы мигом переодевайтесь в эти шмотки.

Третий франтирёр и «колбасник» быстро раздеваются, в то время как папаша Мишель приносит затребованные вещи.

Паренек снимает с кровати перину, кладет на матрац форменную одежду, винтовки, снаряжение и прикрывает все одеялами.

Его товарищи надевают обноски папаши Мишеля.

Все происходит с исключительной быстротой.

Паренек обвязывает тряпкой перерезанное горло поросенка, обхватывает тушу руками и говорит:

— Ну-ка, братцы! Помогите уложить его в кровать… Прекрасно… Теперь тяните его за ноги, выпрямите их… Натяните на голову по самую шею домашний колпак… Накройте его чистой белой простыней… А теперь дайте мне свечу, тарелку, ветку самшита, ивы или акации… что хотите.

С самым невозмутимым видом, абсолютно хладнокровно паренек зажигает свечу, наливает в тарелку воду, кладет в нее зеленую ветку и расставляет все на столике у изголовья кровати, где смутно и зловеще вырисовывается накрытая простыней туша свиньи.

— Возьмите теперь какие-нибудь кувалды, отправляйтесь с папашей Мишелем в карьер и начинайте дробить камни.

— А ты?

— Не беспокойтесь, я знаю, что делать. Да заберите с собой сковороду с поросячьей кровью.

Издали уже доносится конский топот. Через пять минут эскадрон пруссаков доскачет до кабачка.

— Теперь, мамаша Мишель, дело за нами! — говорит юный франтирёр с прежним поразительным хладнокровием. — Быстро дайте мне юбку, передник, кофту и ваш праздничный чепец… Я — Виктория… ваша дочь… Мы будем горько оплакивать смерть нашего дяди, бедного папаши Этьена… Слышишь, малыш?..

Юный франтирёр надевает поверх своих штанов юбку, подвязывает передник, застегивает кофту, натягивает чепец и сокрушенно опускает глаза, сильно натерев их оборотной стороной ладони.

— Теперь давайте плакать, голосить изо всех сил…

Плач и вопли безутешной троицы наполняют комнату как раз в ту минуту, когда у двери домика, на дороге, запруженной всадниками, раздается бешеный топот лошадей, сопровождаемый бряцанием сабель.

Спесивый унтер-офицер соскакивает с коня и, сжимая в руке револьвер, резко распахивает дверь.

При виде широкой прямоугольной кровати, мерцающего огонька свечи и тарелки с зеленой веткой он смущенно останавливается, отдает по-военному честь и говорит тоном ворчливого соболезнования:

— Капут! О, большой несчастье!..

Мамаша Мишель и мальчуган безутешно рыдают, а мнимая Виктория даже выдавливает из себя настоящие слезы:

— Бедный дя… дя! Он умер от ос… оспы!..

— Оспа! — восклицает напуганный унтер-офицер. — Оспа!..

— Да-да, оспа… оспа… — повторяют, рыдая на разные голоса, трое притворщиков.

Квартирмейстер резко поворачивается к двери, словно ему явился сам сатана, и спешит доложить об увиденном командиру.

Пруссаки страшно боялись заразных болезней, в частности оспы. Поэтому им категорически запрещалось контактировать с жителями мест, пораженных инфекцией. Таким образом, выдумка мнимой Виктории лучше любого гарнизона оградила от обысков кабачок у Атуасского моста.

По распоряжению командира части унтер-офицер, достав из сумки большой красный карандаш, написал по-немецки на стене кабачка фразу, означавшую, что под угрозой военно-полевого трибунала прусским солдатам запрещается входить в зараженный дом.

Оригинальная хитрость франтирёра увенчалась полным успехом: спасла жизнь трем отважным солдатам и обеспечила их роте весьма существенную прибавку к съестным припасам.

Вечером «дядюшку Этьена» разделали и зажарили, а затем поросенок был съеден сотней проголодавшихся молодцов, чьи желудки были не слишком привычны к столь обильному угощению.

Семья Мишеля наелась кровяной колбасы, насолила ветчины и, кроме того, благодаря красной надписи на стене кабачка, была избавлена от визитов пруссаков на протяжении всей кампании.

Зато тюркосы, пехотинцы и франтирёры, размещенные в Маро-о-Буа, собирались там время от времени на веселые пирушки.

Конец

Примечания

На русском языке публикуется впервые.

1

Франтирёр — вольный стрелок, партизан.

2

Сабо — башмаки на деревянной подошве или выдолбленные из дерева.

Content

Луи Буссенар
ИСТОРИЯ ПОРОСЕНКА, УМЕРШЕГО НЕ ОТ ОСПЫ
Эпизод войны 1870 года

Примечания